Подлинные имена бесконечно малых величин

Роман

Сергей Дигол

© Сергей Дигол, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

1. Нику

Он выдумал себе правило и в одиночку чтил его незыблемость. Днем не закрывал внутреннюю входную дверь и не зажигал свет в прихожей. Правило казалось надежным и должно было внушать визитерам, рассматривающим наружную дверь, грязно-рыжего окраса поверх холодного металла, мысль о том, что кроме возможных домашних питомцев других обитателей в квартире в данный момент нет. Нику и сам понимал, что правило годилось лишь для светлого времени суток. Ночные нежелательные визиты грозили не столько продолжительным звонком, поначалу переворачивающим сюжет сновидения, а потом не оставляющим от него и следа, сколько выломанными дверями или влетающими в комнату вместе с осколками стекол темными фигурами на фоне лунного света, прыгающих со своих страховочных канатов прямо на ковер, не оставляющих шансы на спасение и возможности толком проснуться. Лежать! Руки за спину, лицом в пол!

Ночь пахла предательством и вероломством, но днем оставалась возможность остаться незамеченным, пусть ненадолго, но выиграть время. Или, если дела совсем плохи, продумать варианты более-менее почетной капитуляции, если дверь все же взломают крепкие ребята в камуфляже, с одинаковыми черными головами, отличающимися лишь цветом глаз, проглядывающих сквозь прорези на масках.

Профессия вора шлифовала работу органы чувств, и Нику не без основания считал свой слух и зрение если не совершенными, то гораздо более развитыми, чем у большинства людей. Вот и теперь, переждав, пока взбудораженное прерывистым звонком в дверь сердце перестанет отдавать в барабанные перепонки изнутри, он сполз с дивана и в восемь шагов – четыре ногами и четыре уподобившимися передним лапам руками, – выбрался из комнаты в прихожую. Через новые десять шагов, снова став прямоходячим, Нику застыл в промежутке между двумя входными дверьми, прижимаясь плечом к косяку. От дверного глазка его отделяли менее полуметра – достаточная дистанция, чтобы поддерживать у внешнего наблюдателя иллюзию пустой квартиры. Двадцать лет он обчищал чужие квартиры, но в своей всегда чувствовал себя гостем, временным поселенцем, которому в любой момент могут заломить руки за спину и переселить в новое жилище, более темное и сырое и где, как не крути, любой мало-мальски уважающий себя вор чувствует себя на своем месте, пронося через всю жизнь внутреннее согласие с теми, кто спит и видит его за решеткой.

– Показания газового счетчика, пожалуйста!

Услышав за дверью женский голос, Нику отвел себе мгновение, чтобы, мельком взглянув в глазок, безошибочно оценить ситуацию. Подробно девушку за дверью он не разглядел, а впрочем и увиденного было достаточно, чтобы дать ей короткую и точную характеристику. Она была неудачницей, и нахальная уверенность ее голоса не могла обмануть.

Даже не решаясь снова глянуть в глазок, Нику представлял все, что происходило на лестничной площадке. Открыв дверь квартиры напротив, близорукая тетя Нина из тридцать пятой поковыляла на кухню. Там она, взглянув на счетчик, поворчала и теперь тащится через всю квартиру в зал, за очками, без которых ей не разглядеть цифр на все еще пугающем ее устройстве, соединенным с газовыми трубами. Затем она отправляется в повторную атаку, снова через всю квартиру, на этот раз вооруженная очками, и снова терпит поражение, понимая, что восьмизначное число ей не донести до девушки в дверях, и что в ее старческом крике девушка скорее всего не разберет нужных цифр. Заканчивается все тем, что у тети Нины снова дрожат руки, и она шарит ими по столешнице, заколдовывая воздух, из которого перед ее носом должны брякнуться блокнот и ручка.

– Только первые пять цифр! – раздался голос девушки, и Нику только сейчас понял, что и сам никогда не задумывался, как высчитывается кубатура израсходованного природного газа.

С тетей Ниной у Нику были связаны два страха. Первый – что ее обворуют и значит, будут допрашивать соседей, а его и Чеботарей из тридцать шестой – в первую очередь. Второй страх был отблеском апокалиптической картины, на сюжетной периферии которой старушка-соседка, утирая слезы, с нескрываемым любопытством провожает глазами закованного в наручники Нику, спускающегося по лестнице в сопровождении мрачных людей в штатском.

Сегодня можно было не опасаться ни того, ни другого. К тете Нине заглянула хроническая неудачница, а в дверь Нику трезвонила не полиция. И все же в его голове завертелась карусель из мыслей. Так, должно быть, бывает с потерпевшими кораблекрушение – конечно, не со всеми, а лишь с теми, кому подвернулся под руку один из обломков корабля. Например, фрагмент мачты, держась за которую, хочешь не хочешь, приходиться молиться о том, чтобы появившийся на горизонте платок оказался не прощальной зрительной иллюзией, а парусом спешащего на помощь судна.

Нику слышал, как за тетей Ниной захлопнулась дверь и как девушка из, как уже стало понятно, компании «Молдова-газ», не дождавшись ответа от Чеботарей, засеменила по лестнице вниз. По другому и быть не могло: вначале она прокатилась на лифте до девятого этажа, там же и был дан старт ее инспекции. Теперь, увлеченный захватывающей, хотя и не вполне ясной идеей, Нику понял, что нужно торопиться. В запасе у него оставалось два нижних этажа.

Он осторожно потянул на себя дверь и бесшумно отодвинул защелку. В коридоре вынул ключ из кармана – воспользоваться одному ему известным секретом. Плавно затолкнув язычок замка сбоку, он вставил длиннющий ключ в узкую замочную скважину и, притворив дверь, начал медленно вытягивать ключ обратно. Защелка все равно звякнула, но Нику не стал паниковать. Внизу слышались мерные голоса: кажется, девушка из газовой конторы уже общалась с соседями с первого этажа.

Оставшись неуслышанным, Нику также бесшумно переместился на пролет ниже и присел перед лестничным окном. Голоса внизу стихли и через несколько мгновений он увидел причину наступившей тишины. Проверяющая – с высоты второго с половиной этажа она выглядела ниже и плотнее, чем через щель глазка, – вышла из подъезда во двор. Больше медлить было нельзя.

Во дворе Нику первым делом потерял девушку из виду и присел на первую же подвернувшуюся скамейку. Он совсем не расстроился. Выход из огромного двора, шириной в полторы проезжих полосы и два узких тротуара, очерченный торцами двух девятиэтажок напротив, лучше всего просматривался как раз у входа в подъезд, где жил Нику. Покинуть двор, даже бегом, девушка за четверть минуты, которые у Нику занял спуск с площадки между вторым и третьим этажом, все равно не успевала. Значит, рассудил он, она все еще здесь, во втором или четвертом подъезде.

На скамейке он распрямил спину и с удовольствием вдохнул в себя пропитанный липовым цветом воздух. Лето, напуганное июнем с его порывистыми ветрами и холодными ливнями, теперь наверстывало упущенное и уже вовсю дарило тепло резвившимися на площадке детям. Время отпусков, вспомнил Нику и погрустнел. Когда-то лето было для него горячим сезоном, что для квартирного вора равносильно отсутствию какой-либо перспективы поваляться на пляже. За три летних месяца он обеспечивал себе благополучие до конца года, а еще – целый сентябрь на побережье в Одессе, где на собственной шкуре применял метод постепенного закаливания: от бархатных двадцати двух градусов морской воды в первых числах осени до стоических плюс шестнадцати к концу месяца. Теперь даже летом не приходилось перетруждаться, а отдых на море ему не светил даже в прохладном сентябре.

Он не считал себя старым – через год разменяет пятый десяток, – но чувствовал, что все безнадежней отстает, и кроме постоянного угнетения это приносило куда более заметную финансовую неудовлетворенность. Нику понятия не имел, куда податься, при том что он, воспитанник кишиневского детского дома, стал взрослым, так и не перестав быть ребенком. Да и в тюрьму он попал совсем мальчишкой, в двадцать один год, имея за спиной три года стажа домушником и около тридцати обчищенных квартир, при том, что следствию удалось доказать его причастность лишь к двум кражам. Он вспоминал себя того, наглого и побитого жизнью ребенка и видел себя сегодняшнего, зацикленного как маленькая девочка на детской горке. Вот она карабкается по лестнице на горку, запинается о последнюю ступеньку и растягивается на верхней площадке. С ревом тянется к издерганной матери, вздрагивает в ее объятиях, успокаивается и с веселым визгом съезжает вниз, чтобы оказаться у подножия горки, на верхней площадке которой она вновь устроит плач и вой.

Нику тоже бегал по кругу, много лет подряд, и спотыкался в одних и тех же местах. Он сидел на скамейке, рассеянно смотрел на детей и пытался понять, кто она, эта девушка из глазка – спасение или очередная уловка водящей его за нос и по замкнутому кругу судьбы?

Вот, кстати и она – выходит и действительно из четвертого подъезда. Поднявшись, Нику отпустил девушку от себя шагов на двадцать и вышел за ней на улицу Доги. Дошел до перекрестка с улицей Владимиреску, трусцой пересек пешеходный переход и когда понял, что девушка вот-вот запрыгнет в троллейбус, побежал по-настоящему.

Вместе они доехали до конечной седьмого маршрута, где троллейбус, устав от бесконечного подъема в гору, с трудом поворачивает на улицу Докучаева и еле проползает последние метры до остановки. Вот и предлог поменять район работы, если, конечно, девушка действительно здесь живет. Обчищать квартиры в собственном районе было невозможно, и Нику подумал о Ботанике, идеальном спальном районе с множеством многоэтажек, куда, к тому же, девушке быстрее добираться.

Только бы все сошлось, повторял он про себя, признавая, что в слишком многое в его жизни не сходится. Мир, будь он неладен, стремительно меняется, вот только сильно ли успокаивает эта без конца повторяемая по телевизору фраза? Как бы то ни было, это было правдой: мир, к которому он привык, изменился до уродливой неузнаваемости. Его не пугала даже сигнализация почти в каждой квартире, хотя может ли не пугать квартирного вора сигнализация? Изменилось, причем не в лучшую сторону, наполнение квартир.

Во-первых, в них появились люди. Мокрушником Нику никогда не был и перед тем, как достать отмычку, молился, чтобы в доме не оказалось живой души. Теперь найти пустую квартиру – даже днем, даже летом, – было занятием не из простых. Домохозяйки, эти женщины от двадцати пяти до пенсии, домработницы любых возрастов, всегда наглые и крикливые, появлявшиеся именно тогда, когда поселяется уверенность в стерильной чистоте квартиры от живых существ. Женщины, сплошные женщины. Женщины с детьми, женщины с любовниками – они ломали намеченные планы, сокращали доходы, рушили дело всей его жизни.

Во-вторых, даже в отсутствии людей, квартиры не радовали щедростью трофеев. Прошли времена легенд и воровских мифов, в том числе об украденном еще при Брежневе телевизоре, который якобы спустили с девятого этажа при помощи пристроенного к многоэтажке строительного подъемника – обычно их устанавливают для сезонного латания крыши. Теперь телевизор мог украсть лишь сумасшедший, и лишь сумасшедший мог позариться на стационарный компьютер. Из техники крали, в основном, ноутбуки, но и здесь улов был невелик: хозяева переносных компьютеров привыкли таскать их целыми днями на себе, в сумке через плечо. Мало-мальски сохраняли позиции ювелирные украшения. Они, пусть и не так как в прежние времена, всегда были в избытке – на то они и вечные ценности. И уж совсем плохо обстояло дело с наличными деньгами.

Между прочим, Нику с самого начала не переносил новое племя, этих взломщиков банкоматов, причем еще тогда, когда первые из них стали попадаться на попытке выковырять банкноты с помощью отвертки. Он ненавидел эти серые лица с камер слежения, эти натянутые на глаза спортивные шапочки. Глядя на них в разделах полицейской хроники, Нику понимал свою безнадежную отсталость и вынужден был признать, что извлечь деньги из банкомата ему не удалось бы даже при помощи килограмма тротила. Деньги из квартир, деньги, зажатые между страницами в книжном шкафу, купюры из бабушкиных ридикюлей, обернутые в три шелковых платка – все это добро теперь превратились в маленькую прямоугольную пластинку из пластика. У него не было причин любить взломщиков банкоматов, этих шустрых парней, перехватывавших его заработки прямо из банкоматной щели.

А еще Нику видел, как погибает общак. По привычке, а скорее из чувства долга, все более похожего на гаснущую надежду, он еще ездил на Малую Малину, с деньгами для общака, который держал Влад Цыган. Дом Цыгана, еще лет десять назад напоминавший перевалочный пункт беженцев, теперь был огорожен трехметровым забором, из-за которого виднелись второй и третий этажи, а также мансарда особняка, построенного на месте когда-то одноэтажного дома. Теперь Нику не пускали даже за порог, а деньги принимал охранник: отрывал щель в калитке, снаружи не отличавшуюся от щели почтового ящика, и ждал, пока Нику протянет конверт. Когда с обратной стороны за конверт никто не тянул, он проваливался куда-то в пустоту, и Нику казалось, что его деньги каждый раз подбирают с земли.

Хозяина особняка он теперь видел лишь по телевизору. Нику помнил Влада Цыгана еще молодым, без седины, залысин и заметного живота, вечного хохмача, заливавшегося над собственными анекдотами и все никак не мог привыкнуть к тому, что депутат Парламента в зеленом галстуке, легко переходящий от борьбы с коррупцией на подробности реформы медицины и есть тот самый авторитет, с которым в годы их общей молодости было так легко и надежно. Влад, с которым Нику чувствовал себя наравне.

В последний раз с Владом он столкнулся у этого самого забора года три назад. Нику, как обычно, принес деньги, но на протянутый конверт охранник Цыгана, детина в темных очках, отреагировал с невероятной для его комплекции прыткостью. В мгновение ока выбил у Нику конверт, а во второе – скрутил ему руки за спиной и оцарапал грудь, колени и правую щеку об асфальт.

– Полегче, Рику! – отплевываясь кровью от пыли, услышал Нику голос Цыгана. – Это же друг семьи, будь с ним повежливей. И, кстати, посмотри, что там у него в конверте.

В конверте было сто евро одной купюрой. Взяв ее двумя пальцами как пинцетом, Цыган посмотрел через купюру на свет, словно проверяя ее на подлинность.

– Тяжелые времена, братишка? – спросил он лежащего с заломанными руками Нику.

– Но ты все равно заходи, – добавил авторитет. – Кто знает, где все мы будем лет через пять?

Нику так и сделал. Приходил каждый месяц с конвертом, в котором лежало когда сто, когда сто пятьдесят, но чаще всего восемьдесят евро. Эту сумму Нику считал компромиссом между позорными пятидесятью и разорительной для него сотней, причем думал, что еще уступает, округляя средние семьдесят пять в большую сторону. Как бы то ни было, но принимая деньги, ему делали одолжение. Правда, за трехметровый забор Нику больше не пускали, не было и никаких обнадеживающих вестей с той стороны. Ему ничего не обещали, но и не прогоняли и, кажется, это было вполне адекватным ответом на его больше похожий на подачку вклад в тот старый добрый общак, в существование которого верил, похоже, лишь он один.

Погибал не просто общак, само ремесло квартирного вора переживало нелегкие времена. Будущее виделось Нику сплошным черным коридором, и кто скажет, не была ли это стена в темноте на расстоянии вытянутой руки? Тот же Цыган, прежде кормившийся с квартирных денег, теперь крутился в высших кругах со своей депутатской неприкосновенностью, транзитом наркотиков и контрабандой продуктов питания. Поговаривали, впрочем, что он крышует и попрошаек, от фальшивых инвалидов до липовых мамаш с вечно спящими от уколов детьми – покровительство, которое особенно больно било по самолюбию Нику. Думал ли он, что доживет до того дня, когда квартирные кражи будут котироваться ниже, чем уличное попрошайничество?

На остановке Нику вновь чуть не потерял девушку, и на этот раз дело обстояло куда серьезней. Он даже решил, что девушка его расколола и нарочно нырнула в самую гущу непонятно откуда взявшейся толпы. Взмокнув от жары и волнения, Нику все же выцепил в море голов уже знакомый хвост и почувствовал инстинктивное движение рукой, словно пытался схватиться за него на расстоянии десяти-пятнадцати метров.

Идея, выстроившаяся в его голове за время, пока троллейбус полз из одного конца Кишинева в другой, теперь не оставляла Нику другого выхода. Он шел за девушкой как за поводырем, чувствуя, что многие годы жил слепцом и прозрел лишь сегодня, глянув в дверной глазок.

Не упуская из виду голову с хвостом и сообразив, что скоплению людей в четыре часа дня улица Докучаева обязана посетителям рынка через дорогу, Нику держался, как за невидимую нить, за мысль о том, что девушка, снимающая показания с газовых счетчиков – вариант, лучше которого и быть не может. Она точно знала, в какое время можно застать хозяев квартиры, а главное – когда приходить, чтобы, открыв дверь отмычкой, не оказаться застигнутым врасплох и с поличным. А еще у Нику заныло в животе, от волнения и от аппетита, разыгрывающего от одной мысли об открывающихся перспективах. Чего стоила только возможность газовой проверяющей безнаказанно и, главное, законно заглядывая в чужие квартиры, оценить шансы щедрого воровского улова. Нику не переживал: воровской наблюдательности он ее научит и сам. Так ведь и не придется ей воровать, ее задача – стать идеальным наводчиком. Сейчас же главное – первый шаг, на который он решился, даже не пытаясь рассмотреть ее пальцы. Впрочем, он и так, даже не увидев обручального кольца, понимал, что девушка не замужем.

– Вот черт! – пробормотал он и побежал за ускорившейся девушкой.

Он совсем забыл, как нужно знакомиться с девушками. Впрочем, волнение всегда сковывало его даже в те минуты, за которые он платил и платил немало. Минуты, которые было нелепо тратить впустую, робея перед проституткой. Пару раз в троллейбусе он ловил взгляд девушки и мог поручиться, что она голодна – до любви и просто до еды. Прекрасный повод для знакомства с последующим посещением ресторана.

– Какая хрень, – пробормотал он под нос, когда вся затея, от звонка в его дверь, до остановки на улице Докучаева, уже казалась ему одним из самых нелепых безумий в жизни.

Ему хотелось на Ботанику, туда, где можно, снисходительно усмехнувшись соблазнительно поблескивающим окнам многоэтажек, неспешно прогуляться по казавшемуся в детстве бесконечному бульвару, вдыхать липовый аромат и испытывать необъяснимую радость от вида кустов роз, этих причудливых крон без стволов, растущих прямо из земли. Он шел за девушкой и мечтал, чтобы она снова исчезла, на этот раз бесследно и не дав ему ни малейшего шанса.

Но она поступила иначе. Не дав Нику приблизиться, взяла и свернула в продовольственный магазин.

***

Нику решил: пусть это будет бутылка вина. Нужно только дождаться, когда девушка из газовой конторы пройдет мимо полок с алкоголем, где он с видом знатока, озадаченного скорее скудостью выбора, чем обилием сортов и разбросом цен, застынет в ожидании решения серьезной проблемы. Бутылкой какого из немногочисленных вин не испортить сегодняшний вечер? Ее совет как повод для знакомства – почему бы и нет?

Вариант пришлось отбросить почти сразу. Захватив булку хлеба и банку сметаны, проверяющая из «Молдова-газа» направилась прямиком к кассе. Решение Нику принимал на ходу, прямо у холодильника с прохладительными напитками. За правдоподобную легенду он готов был поблагодарить погоду: без четверти пять за окном жарили полуденные тридцать два градуса.

Нику достал из холодильника банку Кока-колы, жестяную, на тридцать три миллилитра и, подойдя к кассе и энергично встряхнув ее, вонзил алюминиевое кольцо в жестяную крышку, одновременно чуть наклонив банку вперед. Вышло не так, как он задумывал. Струя не вздыбилась гейзером, а залила ему пальцы, но цель все равно была достигнута. На футболке и джинсах девушки появились темные влажные пятна.

– Я сейчас! Сейчас, сейчас!

Уронив банку под ноги, прямо на плиточный пол, не давая развиться возмущению девушки, бросив продавщице сто леев за сметану и хлеб, за шум и за погашенный на корню скандал, за лужи кока-колы на полу магазина, Нику вытолкал девушку на улицу.

– Да отстань!

– Я все исправлю! Я сейчас!

– Сумасшедший!

– Я постираю!

– Что ты постираешь? Отстань, говорю!

– На вот.

Нику протягивал купюру в двести леев, думая о том, что дома осталось еще шестьсот, не больше.

– Что это? – отпрянула девушка, как от шатающихся по улицам миссионеров с их брошюрками о грядущем Спасении.

– Возмещение ущерба, – сказал Нику. – Не знаю, чем еще могу помочь.

– Да не надо мне, – она повернула голову и стала напоминать собаку, пытающуюся ухватить себя за хвост. – Может, и не испортится, надо быстро застирать.

– Говорю же, я постираю.

– Да мне тут, – она махнула рукой, – за этим домом.

– Мне все равно туда же. Давайте быстрее.

Он взял ее за локоть, решительно и по-деловому, и сам удивился, как неожиданно приходят убедительные жесты и почему-то всегда в безнадежных ситуациях. Нику чувствовал, что убедил ее: ничего, кроме тревоги за пятна на ее одежде, его не беспокоит, ничего, кроме вины в ее отношении, он не чувствует.

– Общежитие Академии наук? – спросил Нику, глядя на выцветшую вывеску под треснувшим стеклом.

Они стояли перед входом в пятиэтажный дом, котельцовый и без единого балкона – верный признак, отличающий общежитие от точно такого же котельцового жилого дома, которыми в Кишиневе застроены целые кварталы.

– Твои соседи академики? – и вправду случайно перешел на «ты» Нику, но девушку это не смутило.

– Академики? – удивилась она. – Кажется, тут и этих, аспирантов, человек пять. Почти все комнаты приватизированы, одну из них я снимаю.

– А-а.

Задрав голову, Нику вдруг спохватился и быстро сунул ей в ладонь двухсотлеевую купюру – у магазина она так и не позволила себе ее всучить.

– Да не надо, правда, – отпихивала она, но не купюру, оставшуюся в ладони, а руку Нику.

– Бери, бери, – сурово кивнул он. – Тебя как зовут?

Он видел, что контролирует ситуацию, и маленькая пауза, отделявшая его вопрос от ее ответа, если и участило его сердцебиение, то не без приятного чувства. Совсем как подзабытое им женское кокетство.

– Анжела.

– Меня Нику, – он пожал свою же купюру в ее протянутой ладони. – Ладно. Мне, наверное, идти надо.

– Спасибо, – она опустила глаза. – Мне сейчас очень деньги нужны.

Нику усмехнулся.

– Брось, просто я виноват, ну и все такое.

Они помолчали.

– С деньгами совсем беда, – вздохнула она. – Может надо что?

– Что? – не понял Нику.

Анжела пожала плечами.

– Я хорошая хозяйка. Готовлю – пальчики оближешь. Убрать, постирать – не проблема. С ребенком посидеть. Можем договориться, если что. Вообще, любой вариант, у меня с деньгами сейчас такая жопа.

– Анжела…

– Может, зайдешь? – кивнула она на общагу. – У нас чисто, с соседкой два раза в неделю унитаз чистим. Она, кстати, тоже симпатичная и тоже не замужем.

Нику вдруг понял, что пятится назад, при том что девушка даже не пыталась наступать.

– На полчасика, а?

Она сделала шаг вперед, и это стало сигналом. Не стесняясь позора бегства, Нику развернулся и отбежал метров на десять. Остановившись, он увидел, что Анжела и не думает его преследовать.

– Извини! – крикнул он. – Я правда тороплюсь. Номер скажи.

– Двести шестой! – закричала она на весь двор.

– Я про телефон!

Ему пришлось вернуться к исходному пункту. Они стояли на относительно безопасном расстоянии, метрах в трех друг от друга, уставившись в мобильные телефоны. Мужчина и женщина, обменивающиеся надеждами на новую встречу.

– У меня и денег-то с собой больше нет, – виновато пожал он плечами, пряча телефон.

Она вытянула руку, показывая смятую двухсотлеевую купюру. Бывшую его купюру.

Возьми и приходи, когда будут.

Но Нику уже отступал, пятился назад, мотая головой и покачивая выставленными ладонями.

– Я позвоню, – бормотал он. – Я обязательно позвоню.

2. Анна

Права на законную любовь у Виктора больше не было. Само понятие права звучало теперь робко и выглядело неуместно, совсем как растерянный взгляд адвоката. В одежде Сергей Флейман был по-прежнему не к месту элегантен – на кой черт, в самом деле, заявляться в тюрьму в черных бархатных туфлях, в пятнистом шарфике поверх рыжего вельветового пиджака? Он думал, что излучает так необходимую подзащитному уверенность, Виктор же чувствовал, что начинает его ненавидеть.

– Возникли трудности, – сказал адвокат Флейман, доставая из вельветового кармана платок с вензельной буквой «Ф».

Внезапно он нервно расхохотался.

– Блядь, ну что за страна! – он промокнул платком лоб. – Выбить для подзащитного свидание с супругой – и то проблема!

Виктор Дьякону молчал. С того дня, как он был осужден, проблемы у адвоката Флеймана лишь множились. Жаль только, что все они были проблемами самого Виктора.

Мне же положено по закону, – сказал Виктор. – Вы же обещали.

Флейман покачал головой.

– По закону, – повторил он. – По закону вы не должны были очутиться здесь. Это-то надеюсь, понятно.

– Непонятно только, куда ушли все деньги, которые вы из меня вытянули.

Адвокат Флейман вздохнул. Тяжело и, пожалуй, оскорбленно.

– Я много раз говорил вам, – устало начал он, – что юридическая теория и, что особенно печально, практика в нашей стране крайне редко корелируется с действительностью. Тем более, с такой виртуальной категорией как справедливость. По данному конкретному случаю спешу сообщить, что, – он раскрыл лежащую перед собой папку и поднял верхний лист, – одиннадцатого мая две тысячи тринадцатого года мной был составлен и направлен запрос на имя директора Пенитенциарного учреждения номер тринадцать муниципия Кишинева с просьбой назначить моему клиенту, Дьякону Виктору, одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, отбывающему семилетний срок, бла-бла-бла, свидание длительностью до трех часов с законной супругой, Дьякону Анной, одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения на позднее одиннадцатого июня две тысячи тринадцатого года. Затребованное свидание является первым краткосрочным свиданием из предусмотренных законом Республики Молдова четырех свиданий в течение календарного года, истребованных осужденным Дьякону Виктором, срок наказания которого, включая срок предваритерительного заключения, ведет отсчет от одиннадцатого марта сего года. Ответ был получен, – он вынул следующий лист, – шестого июня сего года. Цитата. В ответ на ваш запрос, бла-бла-бла. Вот. Признавая законное право осужденного на свидание с членами семьи, администрация Пенитенциарного учреждения номер тринадцать сообщает о невозможности, в силу непреодолимых причин, организации свидания с супругой осужденного, Дьякону А., в отдельной, специально отведенной для подобных свиданий комнате и извещает, что комната для свиданий пришла в полную негодность в результате ее затопления, произошедшего седьмого декабря две тысячи двенадцатого года в результате аварийной ситуации в канализационной системе учреждения. Также администрация Пенитенциарного учреждения номер тринадцать информирует о невозможности, в связи с сокращением на сорок процентов на текущий год предусмотренных государственным бюджетом расходов на содержание пенитенциарных учреждений Республики Молдова, проведения ремонтно-восстановительных работ на всей территории учреждения, включая комнату для личных свиданий.

Он перевел дух и отложил в сторону еще один лист.

– Администрация Пенитенциарного учреждения номер тринадцать выражает свое сожаление в связи с невозможностью по непреодолимым причинам реализации права осужденного Дьякону В. на личное свидание с законной супругой Дьякону А., признавая такое требование полностью соответствующим законным правам осужденного. В случае изыскания дополнительных источников финансирования на проведение ремонтных работ в Пенитенциарном учреждении номер тринадцать, администрация берет на себя ответственность определить в качестве приоритетного участка таких работ комнату для личных свиданий и гарантирует осужденному Дьякону В. реализацию его законного права на личное свидание, в соответствии с действующим законодательством.

Замолчав, адвокат бросил взгляд на потолок, словно лишь теперь осознав, что вынужден распинаться в гнетущей обстановке Кишиневской тюрьмы. C осужденным Дьякону они сидели в полутемной комнате, предназначенной, как гласит закон, для общения с адвокатом. Без права использования администрацией тюрьмы фото– и видеосъемки, без применения звукозаписывающей аппаратуры.

– И что теперь? – спросил Виктор. – Я не смогу встречаться с женой?

Указательный палец Флеймана закачался как стрелка метронома.

– И нет и… нет. Администрация не говорит всей правды.

– Что, канализацию не прорывало?

– Канализация тут не при чем, – поморщился адвокат. – Если надо, они докажут, что сгорела тюремная столовая и отнесут это к непреодолимым обстоятельствам, препятствующим организованному питанию осужденных. Предоставят все необходимые справки, свидетельства и протоколы – пожалуйста, оспаривайте в суде. Я даже не хочу в это вникать, затопило помещение для свиданий или нет. Ваша проблема в том, что личные свидания в тюрьме проводятся и очень активно. Некоторые осужденные буквально неделями не вылезают со свиданий и не обязательно с собственными женами.

Поморщившись, Виктор потер виски.

– Я не понимаю, – сказал он.

– Да что ж непонятного? – расслабленно улыбался Флейман. – Некоторые камеры давно переделаны под люксовые апартаменты. Там все: евроремонт, отопление, душевые кабины, удобная мебель. Домашние кинотеатры и вай-фай. Двуспальные кровати и кожаные кресла. В общем, комфортные условия для тех, кто не мыслит себя без милых сердцу домашних удобств. Есть в тюрьме и зал с кетлеровскими тренажерами и ионизированным воздухом. Просто большинству заключенных – и, кстати, адвокатов, – не положено не просто бывать там, но и знать о существовании особых условий содержания.

Осужденный Дьякону поднял недоверчивый взгляд.

– Здесь? – указал он пальцем в стол, упираясь в него локтями. – Пентхаузы в этом гадюшнике?

– Такая страна, – сказал адвокат. – Все за деньги.

Виктор замолчал, задумчиво уставившись на папку адвоката.

– Сколько? – спросил он. – Сколько стоит свидание с женой?

Флейман подергал себя за шарфик.

– Деньги ни при чем, – сказал он. – Эти комнаты заняты на годы вперед. На долгие годы. Слишком серьезные статьи у людей, да и авторитет, скажем прямо, гм. Видимо, и камеры переделаны за их собственный счет. Бюджет на ремонт тюрьмы не предусмотрен – в этом администрация точно не соврала.

– Адвокат, – сказал Виктор, – вы же мой адвокат, не так ли?

– Что вы хотите этим сказать? – перестал поправлять шарф адвокат.

– Вы же, черт возьми, мой адвокат! Одно свидание, адвокат! Любые деньги!

– Да нереально, поймите же! – вскипел Флейман. – Блядь, вы даже не представляете, какие все бляди! Куда ни кинь! Одного моего клиента, блядь, закрывают просто так, на ровном месте! Вызывают в прокуратуру и арест на двадцать суток! И обвинение, блядь! Сокрытие налогов, отмывание денег! А сами! Он сидит, а его фирму банкротят! Вводят внешнее управление и деребанят, сука, активы! Выводят, блядь, в свои же офшоры! И ничего не сделаешь! И не доказать! Суд переносят! Раз за разом! То судья заболел, то, секретарша, блядь, в аварию попала! Ублюдки, а еще на реформу юстиции им девяносто миллионов выделили! Девяносто миллионов евро! И ведь опять все спиздят!

Раскрасневшийся и выведенный из себя, Флейман сидел перед Виктором в состоянии, в котором ни один адвокат не имеет права предстать перед клиентом.

– Чертова страна, – проскулил он, уже угасая.

– Адвокат, – сказал Дьякону. – Сколько вы из меня выжали денег?

– Выжал?

– Семь тысяч евро, – напомнил Виктор. – Вы уверяли, что этого будет достаточно, чтобы замять дело.

– Виктор, – он подвигал папку. Дрожащими, как показалось Виктору, руками, – ваши деньги – это мои риски. Которые, кстати, могут обойтись мне еще дороже.

– Семь тысяч, – решил не отступать Дьякону. – Это все, что нам с женой удалось получить с продажи автомобиля. Вообще-то продали за пять, еще две добавили. Только вот дело не удалось замять. Почему, адвокат?

– Не удалось, – успокоившись, обретал уверенность Флейман. – Обстоятельства оказались сильнее.

– Три тысячи евро, – поднял палец Виктор. – И это всего лишь за перевод под домашний арест. Состоялся ли этот хренов перевод?

– Нет, – сказал адвокат. – Вы сами знаете, как тогда…

– Вы уверяли, что мы все равно выиграем, что дело развалится в суде. У вас были все шансы, чтобы вытащить меня. Парень был в состоянии алкогольного опъянения, это было понятно даже слепому, по одному запаху. На месте была куча свидетелей, адвокат! К тому же он выскочил на проезжую часть там, где не должен был появиться. До ближайшего перехода тридцать один метр, разве нет? Что там еще? – Дьякону нахмурил лоб. – Да! Скорости я не превышал, с места происшествия не скрылся. Сам вызвал скорую и полицию и попытался оказать пострадавшему первую помощь. И что? И вот что, адвокат. Я здесь на семь ближайших лет. Из которых четыре – за неоказание помощи. Которая, адвокат, мною была оказана!

– За вас заступались большие люди.

– Какие, адвокат? Назовите хоть одно имя!

– Поверьте, – умиротворяюще поднял ладони Флейман, – я привлек весь свой ресурс, подключил всех знакомых профессионалов. Это, кстати, огромные расходы. Просто свести двух нужных людей для десяти минут разговора – знаете, сколько это стоит? Кто же знал, что усилий начальника отдела дорожной полиции города будет недостаточно? Мог ли я предположить, что владелец сахарного завода, сети пекарен и трех ресторанов упрется в это дело всеми своими рогами? Чтоб они у него на жопе выросли, – буркнул он. – Я, кстати, недавно узнал: у этого Кондри еще интересы и в нефтяном бизнесе. Пакет акций в…

– Вы не верите в мою апелляцию? – перебил Виктор. – Вы же сами настояли на ней!

– И правильно сделал! И буду верить до конца! Но я адвокат, и я реалист. И то, что ваша жизнь в заключении может быть не безопасной, для меня так же очевидно, как и то, что скорбящий папаша-миллионер сделает все, чтобы отомстить за сбитого вами сына. Думаю, он даже постарается, чтобы вы не вышли из тюрьмы живым.

Он вздрогнул и моргнул – от кулака Виктора, внезапно и резко опустившегося на стол.

– Вы ничем мне не помогли. Ничем, адвокат. Только обобрали до нитки и оставили без денег и со всем этим дерьмом мою супругу. Вы… вы просто прохвост, Флейман.

– Успокойтесь, Виктор, – великодушно сказал адвокат. – Ничего еще не потеряно. Дойдем и до Верховного суда. Надо будет – и до Европейского суда по правам человека. Да, процесс может затянуться на годы, но если не отступать, все равно победим. Слышали, наверное, что Молдавия – абсолютный рекордсмен по проигранным в Европейском суде процессам своим же собственным гражданам? Еще получите в качестве компенсации пятизначную сумму в евро, вот увидите. Как раз к выходу. И с женой вашей что-то придумаем. Знаете что? – он огляделся. – А давай-те как я попробую договориться с дежурным. К начальнику тюрьмы идти – верный отлуп, а с этими, с их-то зарплатами, а? Ну, чтобы вместо свиданий со мной – они все равно обязаны их предоставлять вам по первому требованию, – вместо меня приходила ваша супруга. А? Кровать, конечно, не разрешат поставить, но на столе даже романтичней.

– Что? – вскочил Виктор.

Одной левой он смахнул со стола адвокаткую папку. Пару листков еще пикировали в воздухе, когда в двери нервно загромыхал замок. Крик осужденного был услышан и не должен был остаться без внимания.

– Ну-ну, – улыбался Флейман, подбирая с пола бумаги.

– Пошел вон, – выдавил из себя Виктор, сжимая кулаки перед вбежавшим в камеру охранником. – Вы уволены!

3. Адриан

– Вам понравилось? – спросил Адриан. Разумеется, на итальянском.

– Magnificamente[1]! – только и выдохнул Дино Лаццари.

В Молдавии он находился уже третьи сутки, и третий день его восторгу не было предела. А ведь правда – сомневался, когда Фабио Квести, такой же, как Дино туринский таксист, посоветовал ему отправиться в Кишинев, где, по заверениям Фабио, живут вполне приличные и главное, самые недорогие дантисты во всей Европе.

– Отдашь тысячу евро, это в худшем случае, – говорил Фабио Квести. – Зато приведешь в порядок весь рот. Не то что наши, охреневшие рвачи – за штуку и на клык не дадут.

Они посмеялись, но тот разговор Дино не воспринял всерьез. Лететь в Молдавию, где умеют лишь говно подтирать и проститутничать – а за другим молдаване, попадавшиеся на глаза ежедневно в любом уголке Турина, в Италию и не ехали, – идея, казавшаяся ему по крайней мере сомнительной.

Решился Дино через неделю, когда от боли в зубе он не то что не спал – на ногах держался из последних сил. Он взял билет на ближайший рейс в Кишинев и в самолете думал о том, как, должно быть часто приходится молдавским стюардессам, больше почему-то похожим на русских моделей, видеть на борту мрачных итальянцев, постанывающих от невыносимой боли в зубах. Улетая, Дино выпросил у Фабио визитку клиники, специализировавшейся, по словам последнего, исключительно на итальянских туристах.

– Даже медсестра шпарит на нашем, представляешь? – делился впечатлениями Фабио, не забывший добавить, чтобы Дино обязательно смотался в Старый Оргеев.

– Молдавское Мачу Пикчу, – подмигнул Фабио, от которого Дино узнал, что рестораны и гостиницы в Кишиневе не менее качественные и доступные, чем стоматологические услуги.

Но первым делом Дино отправился в пункт аренды автомобилей. Его встретил приветливый парень, высокий и, несмотря на молодость, уже лысоватый, и Дино даже не удивился, когда парень заговорил с ним на итальянском, без ошибок и с едва уловимым акцентом.

– Адриано? – переспросил Дино.

– А-дри-ан, – повторно представился парень, – хотя можно Адриано. Мы же братские народы. Когда-то ваши предки активно завоевывали наших.

Машину Дино выбрал непретензиозную. «Хюндай Акцент» цвета металлик, на которую к тому же был наименьший тариф – тридцать два евро в сутки. Были и премиум варианты, от семидесяти евро в сутки, но, черт возьми, для чего еще стоило соваться в такую дыру, как не с целью сэкономить?

Быстро перечислив условия аренды – Дино усмехнулся, услышав, что не может использовать автотранспорт в качестве такси, – Адриан вернул итальянцу его экземпляр подписанного договора и попросил еще минуту внимания.

– Старайтесь не парковаться в неположенных местах, – советовал Адриан. – Машину, скорее всего, никто не эвакуирует и вряд ли даже снимут номера. Но! – он поднял указательный палец. – У ресторанов и гостиниц всегда есть собственные стоянки, а на стоянках обычно присматривает за машинами охранник. Не хотелось бы, чтобы автомобиль повредили злоумышленники или случайный проезжающий автомобиль с неосторожным водителем.

Улыбаясь, Дино Лаццари послушно кивнул, и Адриан наградил его еще несколькими полезными советами.

– Старайтесь не гулять по городу пешком в ночное время, даже в центре, – сказал он и добавил, – особенно в центре. И, кстати, в ночное время суток лучше не передвигаться между населенными пунктами даже на автомобиле. Особенно на автомобиле. В пригородах Кишинева орудует маньяк, но это, как говорится, полбеды. Плохие дороги и отсутствие не то что освещения, даже разметки – вот что пострашнее маньяка. В общем, внимательность приветствуется. Постарайтесь вернуть машину в целости и сохранности – в конце концов, у нас с вами контракт.

В одной руке парень поднял лист с подписью Дино, другой же протянул тому буклет с молдавским трехцветным флагом на обложке.

– Маленький презент, – сказал Адриан, – путеводитель по Молдавии. Самые живописные места, наиболее значимые памятники истории и архитектуры. Наслаждайтесь! И помните – в вашей машине установлен навигатор с обновленными электронными картами.

– Прекрасно! Неподражаемо! Невероятно!

Дино Лаццари складывал ладони, щелкал пальцами, потрясал руками – делал все, что должен делать уважающий себя итальянец в состоянии близкого к экстатическому восхищения.

– Рад, что вам понравилась Молдавия, – кивнул Адриан спустя трое суток. Он сидел перед автомобилем на корточках и рассматривал бампер.

Предстояла еще одна процедура, последняя формальность перед расставанием с клиентом. Внешний осмотр автомобиля с целью выявления возможных повреждений.

– Страна нетронутой природы! – сыпал комплиментами Лаццари. – А какие врачи! Мама мия, какие прекрасные дантисты!

– Самые лучшие, – прокряхтел Адриан, на корточках проползая вдоль кормы «Акцента».

– А кухня! – не унимался итальянец. – Ма-ма ли-га! Пля-чин-тя кю брин-за! – выдал он названия местных блюд.

– Очень вкусно! – подтвердил по-итальянски Адриан и вдруг присвистнул. – Cavoli[2], блядь!

– Что? – застыл с открытым ртом Дино.

Голова Адриана плавно поднялась над автомобилем.

– Проблема, сеньор, – пробормотал он. – У вас царапина. У нас с вами царапина.

Спустя пять минут они сидели на заднем сиденье машины, с которой Дино Лаццари уже было попрощался. По крайней мере, до будущего приезда в так полюбившуюся ему Молдавию.

– Большая проблема, сеньор, – говорил Адриан. – Царапина, к сожалению, глубокая и длинная, больше метра. Простой полировкой не обойтись, сеньор.

– Не понимаю, как это получилось, – бормотал Дино. – Я делал все, как вы сказали. Оставлял машину только на стоянках, ночью спал, во всем слушался навигатора.

– Скорее всего, это бордюр, – сказал Адриан.

– Borduro? – поднял брови Лаццари.

– Граница, – провел в воздухе пальцем черту Адриан. – Граница между тротуаром и проезжей частью.

– А, cordolo! – обрадовался Лаццари, словно найденное слово решало все его проблемы.

– Si, seniore! – подтвердил Адриан. – Недостатки городского строительства. Ужасные дороги, несоблюдение нужной высоты бордюра, то есть, cordolo. Вот вам и царапина под дверью. К сожалению, в нашем с вами контракте не прописана ответственность городской администрации.

– Я понимаю, – пролепетал Дино. – Что я должен делать?

– Вам не о чем беспокоиться. Мы сами отвезем машину в специализированный автосервис. Кстати, на нее еще два года действует заводская гарантия. На сервисе проведут экспертизу повреждения, это займет максимум день. Определят сумму ущерба, выпишут счет на оплату. Наша компания заключит с вами дополнительное соглашение, предусмотренное базовым контрактом в случае, если единица автотранспорта возвращается клиентом в ненадлежащем виде. В соответствии с этим соглашением, наша компания должна будет оплатить ремонт автомобиля, вы же должны будете рассчитаться не с автосервисом, а с нашей компанией. Вы сможете это сделать и из дома, вернувшись в Италию, воспользовавшись вашей банковской карточкой. Но есть проблема: если вы затянете с платежом, нам придется прибегнуть к юридическим мерам, а это, как сами понимаете, совсем другой уровень ответственности. Так что я бы вам рекомендовал, исходя из опыта подобных случаев, задержаться еще на двое суток в Кишиневе, чтобы решить все вопросы легально и на месте.

– Но это невозможно, – заерзал в кресле Дино Лаццари. – У меня самолет в Турин через пять часов.

Адриан хлопнул себя по бедрам.

– Тогда я не знаю, – сказал он.

– Скажите, – робко начал Лаццари, поняв, что молчание не решает проблемы, – а сколько такой ремонт может стоить?

– Я не специалист по царапинам, – пожал плечами Адриан. – Но по опыту и учитывая то, что ремонт производится силами авторизованного центра и в сжатые сроки, думаю, вся эта история обойдется вам, – он прищурился, будто вспоминая масштаб повреждений, – в пятьсот-семьсот евро. Не больше, это точно, – спешно добавил в ответ на отчаяние во взгляде итальянца.

– Как дорого, – сказал Дино скрипучим голосом и с ужасом понял, что у него снова заныл зуб.

– Так что? Сможете поменять билет?

– Может, есть возможность решить вопрос более оперативно и не так затратно?

Адриан тяжело вздохнул.

– Вы разбиваете мне сердце, – сказал он, грустно глядя в окно.

– Я вас очень прошу, – прошептал гражданин Италии и его глаза повлажнели. – Никто ничего не узнает, клянусь здоровьем мамы и трех дочерей.

Адриан снова вздохнул.

– Это незаконно, вы понимаете? – спросил он, глядя в глаза Лаццари.

– Очень прошу, – молитвенно сложил руки Дино.

– Мне придется пойти на нарушение. Скрыть повреждение, договариваться с автоцентром.

– Я вас никогда не забуду.

– Вот возьмут и уволят из-за вас.

– Буду молиться за ваше здоровье, клянусь.

– А, ладно, – махнул рукой, будто плюнув на все, Адриан. – Давайте деньги.

– Да благословит вас Господь! – суетливо полез в карман Дино Лаццари.

– Сто евро. И уходите поскорее, мне машину отогнать надо.

– Все понял. Спасибо, добрый человек! Да благосло…

– Быстрее, быстрее! – торопил Адриан, пересаживаясь за руль.

Он еще видел итальянца, ссутулившегося, благодарно кивающего и озирающегося по сторонам, пока сдавал задним ходом. Переключившись в первую передачу, Адриан понял, что никого, кроме обычных прохожих, проходящих мимо напоминающего большой киоск его рабочего офиса, не улице нет.

Итальянец исчез навсегда.

4. Анна

Она обещала себе не плакать, ей хватило слез за этот месяц. Месяц без его глаз напротив и каких-то три телефонных разговора, и все ради чего? Чтобы смотреть ему в глаза через мелкую решетку?

Анна уже свыклась с тем, что вынуждена жить страхом, надеждой, отчаянием и снова страхом. Никак не могла привыкнуть лишь к этому – к его глазам за мелкой решеткой. Может, она сама накликала беду, с самого начала решив, что ничем хорошим это не может закончиться?

Она держалась и срывалась в слезы – последнее исключительно в одиночку. Забивала себя работой, только бы не прочесть в глазах сослуживцев сочувствие, лишь бы не расчесывать зуд воспоминаний о том самом дне, когда ее муж сбил насмерть человека. Держалась Анна даже при адвокате, в последнее время – особенно при адвокате.

Сергея Флеймана она нашла по Интернету, адрес его адвокатского бюро высветился первым в поисковике. Анна не искала рекомендаций, ее тревожили разговоры, перешептывания за спиной, сочувствия и, кто знает, не злорадство ли? В конце концов, это ведь был несчастный случай, ведь правда?

– Уверен, все разрешится, – сказал ей адвокат Флейман при знакомстве. Лучшего она и не ожидала услышать.

Теперь он приходил, пожалуй, слишком часто, по два раза в неделю, и недавно Анна даже поймала себя на том, что думает о нем, как о члене семьи. Он все чаще уходил от нее с деньгами, и обдавая ее ветерком от хлопнувшей за собой двери, адвокат Флейман все сильнее раздувал в ее душе уголек надежды. Оставшись одна, Анна сворачивалась в клубок на диване, куталась в плед, плакала и улыбалась сквозь слезы, вспоминая, что адвокат ушел не с пустыми руками, ручаясь, что никому не позволит загасить тлеющей внутри нее огонек.

Срок предварительного заключения Виктору продлевали трижды, а единственное, что помнила Анна после суда и семи лет приговора, были руки Флеймана, которыми он взмахивал как крыльями.

– Беспрецедентный беспредел! – чуть ли не прокричал он ей в лицо. – Четыре из семи – за неоказание помощи?

– Но Витя пытался помочь, – борясь с комком в горле, сказала Анна, но адвокат лишь снова всплеснул руками.

В последний раз Флейман попросил денег, которых у нее не оказалось. Он, правда и не предоставил обычного объяснения, а на ее вопрос, что за проблему на этот раз попытается решить за ее деньги, непривычно замялся. Сознался он лишь после того, как она проявила настойчивость – видимо, также из-за ее необычности.

– Что? – возмутилась Анна, услышав правду. – Послушайте, но это личное. Кто вам дал право лезть в мои отношения с мужем?

– Меня попросил ваш муж. И, кстати, полезли совсем другие люди и с совсем другой целью – прервать ваши отношения.

Взгляд Анны излучал тревогу и недоверие.

– Но они не имеют права, – сказала она. – Нам же положено по закону. Вы сами говорили. Садитесь, что же вы.

Присесть Анна предложила Флейману уже в третий раз. Адвокат лишь помотал головой – он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку.

– Я сделал все, что мог, – сказал он. – Может, у другого специалиста что-нибудь получится?

– У какого еще специалиста? – с замиранием сердца спросила Анна.

– Ах, да, – наморщил лоб Флейман. – Вам, видимо, придется искать другого адвоката. Если хотите, могу порекомендовать пару коллег. Крепкие профессионалы, ничего не могу ска…

– Какие коллеги, Сергей? Вы что, нас бросаете?

Он сделал шаг навстречу ей.

– Это не я вас бросаю. Ваш муж, – веско сказал он, – это он дал отвод моей кандидатуре.

– Дал отвод?

– Попросту говоря, уволил. Что поделать, имеет полное право. Клиент всегда прав.

– Погодите, постойте! – засуетилась Анна. – Здесь какая-то ошибка. Мне надо поговорить с ним.

– Поговорить, конечно, сможете. На следующем свидании. Правда, не знаю, что это изменит. Начиная с завтрашнего дня я официально не являюсь его защитником. И не уверен, что возьмусь за этого клиента снова, даже если вы в чем-то сможете его убедить. Даже другие условия вряд ли привлекут меня.

– Мы же вам столько заплатили! – Анна была в отчаянии, Флейман же выглядел внезапно заскучавшим.

– Сегодня до вечера я предоставлю вам подробный отчет за весь период работы, – сухо заметил он. – В том числе о расходах.

С уходом адвоката в ее квартире поселилась ночь. По утрам Анна не распахивала штор, не включала телевизор, ужинала в полумраке и сразу ложилась спать. Сон не приходил, и тогда она плакала, промокала глаза подушкой, переворачивала ее, снова пыталась заснуть, плакала и снова переворачивала подушку уже подсохшей стороной вверх. Она стала бояться смерти. Его смерти и, пожалуй, впервые за девять лет брака. Даже когда стало ясно, что без помощи медицины детей им не завести и врачи сказали, что проверяться нужно им обоим – даже тогда возможный недуг Виктора не пугал ее. Хотя нет, бояться за жизнь мужа она стала раньше. В тот самый день, когда они приобрели эту чертову «Тойоту».

Автомобиль был неотразим. Серебристая «Тойота Авенсис» с ничтожным для пятилетнего автомобиля пробегом в сорок две тысячи. Пятиместный седан с огромным багажником – так, решила Анна, и должен выглядеть настоящий семейный автомобиль. Смущала лишь царапина на дверце, правда внизу, почти у днища, и то, смущала она одного лишь Виктора. Анна была счастлива. Настолько, что когда муж завел мотор, она не удержалась от восторженного вопля. Было ясно: в их доме поселилась Фортуна. Отдать девять тысяч евро за находящуюся в идеальном состоянии машину – не просто разумный выбор, но и счастливый случай.

Вопли радости Анна издавала все время, пока они совершали круг почета. Из двора спустились по улице Сахарова на Рышкану, потом, вдоль сквера Бориса Главана поднимались до верхней границы Рышкановского пруда, выехали на улицу Димо, чтобы влиться в одностороннее движение, которое их снова привело на улицеу Сахарова. Когда же Виктор высадил ее и уехал один – в супермаркет, за продуктами, – она едва не сошла с ума. С того дня она всегда засекала время, которое он был в пути. Уезжал ли из дома, или звонил, предупреждая, что выезжает с работу, и стоило ему выйти за рамки привычного расписания хотя бы на минуту, она впадала в панику и начинала ему названивать, пока он не отвечал.

Узнав, что муж сбил человека, Анна решила, что это нелепость и неуместная телефонная шутка. Звонил сам Виктор, жену назвал по имени, но на внезапные звонки в наше время не склонны полагаться даже самые доверчивые из женщин. Он решил над ней подшутить, грубо, несмешно, голосом, в котором звучала скорее усталость, чем паническая озабоченность. Положив трубку, Анна просидела еще минут пять, словно ожидая звонка с опровержением. Потом вскочила и в одном халате выбежала на улицу, где едва не попала под колеса такси, того самого, в котором добралась до места происшествия. В халате и, как оказалось, без денег.

Она плакала, она была счастлива. Она гладила бледные щеки Виктора, склонившись над ним, бессильно опустившимся на водительское кресло. Завороженно, как на чудо, смотрела на его левую ступню – он выставил ее на асфальт, – и до конца не могла поверить, что на нем не было ни одной царапины. Виктор был жив – желала ли Анна большего чуда?

Все вокруг мужа казалось картонным, даже вид крови на бордюре не испугал ее. Тела жертвы Анна не успела застать, его отвезли еще до ее приезда. Все выглядело слишком нелепым, чтобы быть правдой. И то, что парень выскочил на проезжую часть прямо из преисподней ночного клуба, и то, что попал именно под их «Тойоту». И, само собой, то, что он, видимо, был дьявольски пьян и может быть даже обкурен.

Многие были пьяны: свидетели происшествия, они толпились на тротуаре. Их опрашивали полицейские, что-то записывали, узнавали имена и телефоны. Анна видела все это и не могла понять, снимают ли полицейские показания или собираются привлечь выпившую молодежь за разгуливание в нетрезвом виде.

Она даже пару раз улыбнулась, словно говоря мужу: не переживай, все не так плохо, главное, что ты жив. Мир вокруг был картонным, все было слишком надуманным и плоским в сравнении с главным. С тем, что Виктор был рядом с ней, он дышал и даже пытался что-то объяснить.

– Тсс, – приложила она палец к его бледным губам, – Не напрягайся. Тебе надо отдохнуть.

В покое их, однако, не оставили. Настойчиво попросили не уезжать из города, не отключать телефоны и при первой необходимости явиться в полицию.

Необходимость возникла уже на следующий день, с самого утра. Виктор принимал душ, когда Анна увидела в глазке трех мужчин и корочку сотрудника полиции, которой один из них загородил головы остальных двух.

Муж был жив, и даже после ареста она не сомневалась: все это лишь иллюзия, картонные фигуры, загораживающие им горизонт настоящей жизни. Даже отец жертвы, крупный бизнесмен Кондря – финансист, как поговаривали, одной из парламентских партий, был для нее каким-то небожителем с Олимпа: могущественным, но невидимым и абсолютно нестрашным. Еще немного и туман рассеится, и все будет как прежде, уверяла она себя. Пусть и с его странными планами, которые Виктор ведь все равно строил ради нее – так имела ли она право рассуждать по поводу их сомнительности?

Она даже обрадовалась, когда поняла, что машину придется продать – так посоветовал адвокат, да и никакого другого источника денег, затребованных им за оправдательный приговор, у Анна не было. На ее счастье, покупатель на «Тойоту» нашелся уже через неделю, и снова не без помощи адвоката. Она искренне радовалась – как деньгам, которые она держала в руках не более часа, перед тем как отдать их адвокату, так и тому, что с ее сердца свалился камень, давивший каждый раз, как только Виктор поворачивал ключ в замке зажигания. Даже когда мужа посадили – с правом обжалования, но на семь лет, – у Анны все равно начинало колотиться надеждой сердце, стоило ей увидеть на экране телефона номер адвоката Флеймана. Ей и в голову не приходило винить его, она стала задумываться о своей вине.

Угасание его желания – не было ли этой расплатой за ее прежний огонь? Да и потух ли он насовсем, тот огонь, о котором Анна только и могла думать, еще до свадьбы представляя себе будущее их семейной жизни? Теперь она и не вспоминала о чувствах. Ее лоб покрывался испариной, а внутри пробегал холодок, стоило ей представить себя в его шкуре, попытаться испытать, что думает он о ней там, в камере на восьмерых, видя ее в знакомой квартире – одинокую, кипящую внутри женщину.

Даже в отсутствии детей Анна теперь была склонна винить своего дьявола, впервые заговорившего с ней в двенадцать лет. Она хорошо помнила тот день и те пахнущие нарциссами клумбы центрального парка, где ее впервые посадили не лошадь, сильного каурого жеребца с так поразившей ее своей пышностью гривой. Падать с лошади она начала в самый неподходящий момент, когда пыталась выковырять из глаза залетевшую мошку и, кто знает, не влетела ли другая мошка в глаз лошади, из-за чего та и встала на дыбы, сбрасывая с себя отпустившую вожжи двенадцатилетнюю Анечку. Ее успели подхватить – чьи-то крепкие мужские руки, чьи-то, но не отцовские, держали ее, выпавшую из седла, прижимали ее попкой к телу лошади, к ее горячему, пульсирующему боку и первое, что Аня увидела, оказавшись босоножками на земле, был он. Ярко-красный бутон между задних ног лошади, он проклевывался из мохнатого отростка, похожего на одетые в мех ручки на велосипеде дяди Коли, вечно одетого в майку соседа. Велосипед он часто оставлял у подъезда, приковывал его цепью к чистилке для обуви, и это охранительное священнодействие магически действовало на Аню: ей страшно хотелось потрогать эти мохнатые наконечники на руле, но она позволяла себе лишь садить на лавочку и не сводить с них глаз – до самого вечера, когда дядя Коля, пошатываясь и воняя прокисшим виноградом, не выходил из подъезда, чтобы загнать велосипед в сарай.

Ее рано стали притягивать бутоны, у нее кружилась голова при виде мохнатости, наползающей на шею из-под воротника. Такие мужчины могли с ней даже не заговаривать, Анна и так бы пошла за ними на край света. Виктору Дьякону было суждено стать для нее идеальным мужчиной: при их знакомстве он был в футболке с вырезом на груди, а на первом же свидании подарил розу, ярко-алую, в плотном продолговатом бутоне.

Их первые месяцы вместе были временем безумия, от которого Анна очнулась, как от паров нашатыря, выслушав приговор доктора: только новое обследование и только в хорошей клинике. Клинику доктор выбрал сам и даже поехал вместе с Анной и Виктором в Киев, куда им пришлось ездить еще дважды и где, кроме уймы дорогих анализов и не менее дорогостоящих консультаций, их ждал еще один вердикт: только искуственное оплодотворение. В противном случае им грозила бездетная старость.

На процедуру денег уже не осталось, и Виктор попросил паузу. Года в два, не больше, уточнил он, будто с годами Анна будет лишь расцветать, наливаясь природным нектаром. Тогда же она узнала подробности о планах супруга.

– Это будет собственный бизнес, – сказал он. – Шелкография. Элитный бизнес будущего.

Анна мало что понимала в полиграфии, а от работы мужа на Кишиневском полиграфкомбинате ей доставались пахнущией краской вещи и головная боль из-за его скромной зарплаты. Про шелкографию Виктор говорил и раньше: кажется, это такой ручной метод печати, который теперь легко заменяли высокие печатные технологии.

– Понимаешь, – решил он объяснить жене изменения собственного мнения, – шелкография – это как виниловые пластинки. Помнишь, как все радовались, когда вместо них стали клепать компакт-диски? – Анна пожала плечами. – Нет, правда же. Виниловый диск легко повредить. Одна царапина – и все, иголка скачет по пластинке. Виниловый диск огромен, неудобен. Я знал человека, который в магазин «Мелодия» ходил с дипломатом – идеальным, кстати, футляром для безопасной траспортировки винила. А сейчас что? Уже и компакт-диски не нужны, все есть в интернете. И что же? Винил опять в моде, да еще в какой! Фанаты чистого звука в восторге: оказывается, ни на одном носителе нет такого естественного и органичного звучания. Попробуй купить виниловый диск – знаешь, каких денег он стоят? Знаешь, зачем «звезды» снова стали выпускать альбомы на виниле? – Анна снова пожала плечами, теперь с улыбкой. – Не потому, что хотят потрафить особо фанатичным ценителям, точнее – не только потому. От пятидесяти евро – вот сколько сегодня стоит виниловая пластинка. При Союзе стоила два рубля пятьдесят копеек в обычном конверте и три рубля – в ламинированном. Ну да, и до пяти рублей – это если исполнитель – иностранец, вроде Бони Эм или Джанни Моранди. С шелкографией происходит та же история.

Обычно муж был молчалив и хотя бы поэтому сейчас его стоило слушать с интересом. И, надеялась Анна, с доверием.

– Конечно, шелкография – исчезающий жанр, – продолжал Виктор. – Но такой же исчезающий, как пластинки на виниле. Кто их покупает? Те, кто разбираются в настоящем звучании. Кому нужны будут полиграфические изделия, изготовленные методом шелкографии? Совсем скоро – никому. За редком исключением. Но это исключение готово платить за шелкографические работы столько, сколько они никогда не стоили. Десять леев за визитку вместо одного лея, триста леев за буклет вместо тридцати. Продавать надо дорого, а не много – так считают все прогрессивные бизнесмены. А шелкография после исчезновения массовой шелкографии – это уже хэнд-мейд. Ручная работа, престижные полиграфические материалы, изготовляемые вручную. Сделанное как бы специально для тебя, как костюм у первоклассного римского портного, который все равно выйдет дороже, чем даже костюм от Хьюго Босса. Просто потому, что в Хьюго Боссе ходят еще тысячи людей по всему миру, а в пошитом лично для тебя костюме – лишь ты один. Индивидуальность, за которую не жалко переплатить, понимаешь?

И Анна старалась все понимать. И когда он купил шелкографское оборудование, ручной трафаретный стол, который пришлось собирать заново – он был такой старый, что не выдержал перевозки и развалился. Понимала она и трудности, разумеется временные и то, что поиск элитных клиентов – дело небыстрое и тут нужен ручной подход. Совсем как в мастерстве шелкографии.

Даже когда Виктор объявил о том, что платить за арендованный под занятие шелкографией подвал он больше не в состоянии, что станок окончательно рассыпался, а элитные клиенты, ценящие преимущества ручной печати, для Кишинева – несбыточная мечта, Анне все еще хватало понимания. В конце концов, без работы Виктор не остался – устроился шелкографом в издательство «Маклер» и те пятьсот евро, которые ему пообещали там, даже позволили ей облегченно вздохнуть: бизнес супруга все больше напоминал черную дыру, такую же бездонную, как расходы на бензин и медицинские обследования.

Внешне Виктор не менялся. Тот же бегающий неуловимый взгляд, та же немногословность и точно такая же, несмотря годы брака, дьявольская, может, из-за вздернутых бровей, привлекательность. И все же он угасал, плавился как свеча, и по ночам Анна все чаще убеждалась в верности своих догадок.

Страстный мужчина, покоривший ее напором и нежностью, – она не решалась делиться такими признаниями даже с самыми молчаливыми женщинами, – Виктор все реже проявлял к ней интерес и ее пугало то, что она чувствовала. То, что кроме нее у него больше никого нет. Иногда она еле сдерживалась, чтобы не признаться мужу в том, как она обожает его член – его запах, его напряженную дугу, его послушание и неповиновение. Член всегда казался ей слишком нежным, она боялась, что может повредить его одним неверным движением, и все равно безнадежно теряла голову и ускорялась, и прижимала мужа к себе, чувствуя внутри себя боль и сладость, выше которых в эти минуты не было самых больших загадок Вселенной.

Теперь по ночам она все чаще дышала ему в спину, пытаясь разглядеть в темноте затылок, и за все корила себя. За бездетность, за свой страх за него и даже за их общее безденежье. Жизнь все больше походила на сон, чужой и повторяющийся из ночи в ночь. Разбудить ее теперь был способен лишь страх, ее боязнь за человека за рулем, но Виктора, похоже, не заботило даже это ее переживание. Он был слишком спокоен в зале суда, и у Анны даже мелькнула мысль, что семь лет в тюрьме для мужа – еще одна желанная пауза, во время которой он рассчитывал разложить жизнь по нужным полочкам.

Что это скорее конец надежд, чем начало новой жизни, до нее дошло не сразу. Хватило недели без адвоката Флеймана, которого и не думал возвращать Виктор, хотя и попросить об этому мужа у Анны за эту неделю не было возможности. Дела вообще обстояли хуже некуда. Им не давали свидания, и Анна чувствовала, что сдается: незаменимость Флеймана теперь была очевидна хотя бы в том, что он мог добиться для нее общения с мужем, пусть и через зарешеченное окно, больше похожее на особо охраняемую сберкассу.

Анна даже позволила себе непозволительное. Подала шефу кофе вместо чая и начисто забыла о назначенной в офисе встрече с важным клиентом.

Неудивительно, что шеф обратил на нее внимание.

***

Виталий Боршевич был мало известен в Молдавии и неплохо ценим в Европе и даже за океаном. Нет, всемирная популярность ему не грозила, но частные лица и коммерческие компании из более чем тридцати стран мира, как утверждалось в презентации компании «Унидата», предпочитали фирму Боршевича благодаря нескольким выгодным предложениям. Разумной цене, качественному программному обеспечению и способности сотрудников работать по двадцать часов в сутки, за что в странах западнее Молдавии бизнесмен Боршевич давно бы разорился в связи с гигантскими штрафами за грубейшие нарушения трудового законодательства. На родине Виталию такие неприятности не грозили, но работать он все равно предпочитал с иностранными заказчиками: местные не считали правильным платить за программы и того, что для иностранцев было почти подарком.

Так уж случилось: Виталий Боршевич стал первым человеком, который увидел, как Анна плачет из-за мужа. Он был в курсе всей истории, и если не с самого начала, то по меньшей мере не первый день, но такую секретаршу, рассеянную до странности, ему еще не приходилось видеть. Может, поэтому он и не привык обращать на нее внимания?

Он сразу же вызвался помочь и, не откладывая, достал из кошелька три тысячи леев.

– Безвозмездно и на первое время, – сказал Боршевич, протягивая Анне купюры.

Она отнекивалась, но потом, вспомнив о том, что это две трети ее зарплаты, деньги все же взяла. Сжала их в кулаке и расплакалась – впервые на людях, вызвав у шефа новый прилив сочувствия. Он повез ее на обед, в дорогой и претензиозный ресторан «Кактус», и пока в голове Анны бурлило варево из неясных, но все равно тревожных мыслей, она лишь в ресторане сообразила, что со стороны его приглашение может выглядеть жестом, далеким от сочувствия.

Так уж вышло – они впервые обедали вдвоем, за все пять лет, которые Анна выполняла поручения Боршевича, связанные с обычной секретарской долей. Все, кроме одного, служащего извечным поводом для анекдотичных историй и завистливо-презрительных взглядов. Иногда она удивлялась: неужели она настолько антипатична директору, что он обходит ее стороной, предпочитая ей женщин, которых он без раздумий назначал во главе целых департаментов?

Не будь «Унидата» столь закрытой для местного мира сплетен и пересудов компанией, ее кадровая политика наверняка вошла бы анналы молдавского корпоративного менеджмента. Делавшие для фирмы деньги программисты были сплошь мужчинами, над которыми, однако шефствовали одни лишь женщины. Директор по маркетингу, директор по клиентам, заместитель директора по клиентам, три старших менеджера, а также главный бухгалтер – все они были особами прекрасного, во всех отношениях пола. Анна, скорее, могла себя отнести к мужской части коллектива, хотя и с полным правом могла поспорить в категории привлекательности. Не было в ее арсенале других преимуществ – высокой должности, большой зарплаты и, главное, внимания шефа. С ними Боршевич часто обедал и как раз в «Кактусе» – обычно с одной, но бывало, что и сразу с двумя и всегда это означало одно. То, что окончание дня и, возможно, ночь шеф и его ресторанная собеседница (одна или больше) проведут уж точно не на рабочем месте.

– Семь лет? – переспросил Боршевич. – Многовато, конечно. Похоже, по полной дали.

Остаток обеда он косился на Анну, словно сообразил, что кормит за свой счет сообщницу особо опасного преступника. Анна и сама чувствовала себя хуже не придумаешь, спина ломилась от напряжения, а луковый суп и панакота вместо предполагаемого наслаждения отзывались лишь нервным бурчанием в животе. Она так и поняла: Боршевич всего лишь решил ее накормить – тоже из жалости и также, по-видимому, безвозмедно. Разовая благотворительность, не стоившая ее слез. Еще один урок из курса интенсивного индивидуального обучения, на которую Анну, похоже, всерьез вознамерилась перевести жизнь.

После ресторана Боршевич провел остаток дня на работе, был мрачен и избегал посетителей. Анне же пришлось избегать взглядов женского директората, члены которого сразу встретили ее поджатыми губами и сдержанными просьбами, которые как никогда походили на приказы. «Боршевич? Забудь, детка, он сделает все, чего захочем мы», читала она на этих стервозных лицах и лишь сильнее склонялась к монитору компьютера. Впрочем, она готова была потерпеть и это и вообще все за хорошую новость.

Ей наконец-то разрешили встретиться с мужем.

***

– О чем мы будем говорить? О чем говорить целые семь лет?

Это был неожиданный поворот. Анна молчала, не веря своим ушам. Хотя чего еще можно было ожидать, если за десять минут разговора с супругом она пять раз поинтересовалась, не голодает ли он. Виктор был спокоен, это было заметно даже через разделявшую их решетку, и он был прав: Анна никак не могла придумать, о чем бы еще поговорить с мужем. Все кости адвоката Флеймана были перемыты, выдуманные заверения о поддержке коллег с работы приведены, при этом она благоразумно умолчала о благотворительной акции Боршевича. Да, еще перечислила полный перечень продуктов, которые принявший пакеты надзиратель равнодушно обещал передать супругу.

– Расскажи, как ты тут, – сказала Анна и сама осеклась.

Виктор хранил молчание. Ледяное – Анна аж поежилась от такого взгляда мужа.

– Я тут хреново, – сказал он. – Разве в тюрьме может быть по-другому? Это все из-за твоей скрытности.

– Что? – не поняла она.

– Отсутствие тем для разговора, вот что. Я так о тебе ничего и не узнал.

– Витя, о чем ты?

У нее колотилось сердце, ей казалось, что она чувствует, как внутри натягиваются в напряжении нервные нити.

– Я ничего о тебе не знаю, – повторил он. – Ты никогда не рассказывала, кто у тебя есть кроме меня. Почему, Аня?

– Боже мой, дорогой!

– Вот только не надо! Жалости не надо! Я, – он ткнул себя пальцем в грудь, – имею право хоть на какое-то желание?

– Господи, ты еще спрашиваешь!

– Мне нужно одно: знать, что ты счастлива.

– Но я счастлива! То есть, с тобой я счастлива. А сейчас… конечно… то есть я…

– Аня, – веско сказал Виктор, – ни я, ни тем более ты не станем отрицать, что в последние годы у нас не очень. В смысле секса – да ты и сама поняла, о чем я. Это, конечно, катастрофа. Прежде всего – для тебя.

– Витя…

– Не перебивай! Пожалуйста, – спокойнее продолжил он, – мы же договорились. Я имею право, так что дай мне сказать. Я знаю, я виноват. Наверное, не надо было откладывать тогда, в Киеве. Может, у нас уже был бы ребенок. Может, все уже было бы по-другому. Было бы как раньше, только уже с детьми. И жили бы лучше – говорят, деньги появляются вместе с детьми. Может, и этого всего не было бы.

Он потупил взгляд, но – нет, не заплакал. Поднял голову – спокойствие никуда не исчезло, вот только в холод Анну теперь не бросало. Ее сердце разрывалось от его слов.

– Господи, солнце мое! – слезы душили ее. – Я обязательно добьюсь, чтобы нам разрешили встретиться. Я в министерство напишу, в парламент, куда угодно, черт с ними со всеми!

– Аня! Перестань, пожалуйста! Со мной все кончено, это вопрос решенный. Не перебивай, – поднял он ладонь. – Идеальный вариант для меня – это выйти через семь лет живым и не калекой. И чтобы не припаяли еще срок. Захотят – найдут за что.

– Господи, Витя!

– Не обо мне сейчас. Я виноват, и я хочу искупить свою вину. Лично.

– Витя, – она уже плакала, не стесняясь, – ты хочешь меня обидеть?

– Я хочу, – не отступал он, – чтобы ты начала новую жизнь. Как бы со мной, но на самом деле без меня. Тем более, что так оно теперь и будет.

– Витя, я напишу…

– Послушай, мы – никто, неужели ты этого не понимаешь? Я никто, а вместе со мной и ты никто. Я не прошу верности до гроба, но и на разводе не настаиваю. Но ты не должна страдать. Не должна губить себя только из-за того, что закапывают меня. Стань кем-то, я тебя очень прошу.

Анна смотрела на него сквозь слезы, закрыв нос и рот скрещенными ладонями.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы ты жила так, как у нас было раньше. Чтобы ни в чем себе не отказывала и, главное, ни в ком. Я не буду возражать, – повысил он голос, заметив, что Анна пытается что-то сказать. – Более того, я настаиваю. Слышишь, настаиваю. Я хочу знать все. Кто твои мужчины. Нежны ли они с тобой или грубы, и что тебе больше нравиться. Какие позы и с кем ты предпочитаешь. Хороши ли они в оральных ласках и как тебе их члены на вкус. Каждый раз – новый отчет. Я настаиваю, слышишь?

Его голос звучал откуда-то со стороны. Или это она, Анна, была не здесь, не упиралась локтями в этот липнущий потертый стол, не царапала взгляд о решетку, за которой сидел он.

Безумный человек с чужим и тяжелым взглядом.

5. Нику

На проститутку Анжела не тянула. Нику вспоминал общаковых шлюх, неторопливых и надменных – последнее особенно ощущалось, когда дела Нику покатились под гору. Что бы ни происходило, им не изменяло одно – внутреннее ощущение, что продавая свое тело, они делают большое одолжение. Нику чувствовал их превосходство и иногда пользовался им для оправдания того, почему к сорока годам у него так и не вышло ничего путного с женщинами.

Шлюхи привыкли, что с ними все проходило быстро и не считали, что обязаны ему чем-то большим, чем удовлетворением нехитрых капризов в отношении его видов на семяизвержение. С этим проблем никогда не возникало: девушки охотно закрывали глаза, приподнимали груди, вытягивали языки и, кажется, даже находили удовольствие в том, что с Нику можно заработать быстрее, чем с остальными парнями. Выбирать ему не приходилось: выбор шлюх в общаке был далек от султанского гарема, но шлюхи были своими, проверенными – временем и докторами. К тому же в общаке действовало неписанное правило, которого воры старались придерживаться хотя бы из инстинкта самосохранения. Не рекомендовалось гулять на стороне, вне семьи и общаковых девушек. Последствия принесенных в общак инфекций могли быть самыми жесткими, вплоть до запрета на профессию, как однажды случилось с домушником Козырем, полгода сводившего концы с концами. Парню просто отпилили бы голову, вздумай он обчистить квартиру в период действия санкций.

В последние годы общие шлюхи оставались одной из немногих привилегий общака и одним из немногих свидетельств того, что общак еще жив. Впрочем, такая привилегия не особо радовала Нику. Часто денег ему не хватало даже на выпивку, что уж говорить о более серьезных развлечениях. Исключением была лишь рыжая Маша, проститутка, выделявшаяся не только цветом волос, но и возрастом. Думая о ней, Нику вспоминал, что ему самому почти сорок и содроганием понимал, что ей-то теперь где-то под пятьдесят.

Машу он потерял из виду лет пять назад, как раз тогда, когда понял, что с девушками у него теперь будет не только быстро, но и все реже и реже: слишком уж безграничным виделся океан, в котором утопали перспективы воровского ремесла. Он не мог точно сказать, чего было больше в Машином отношении к нему, и возможно ли такое, чтобы проститутка влюбилась в клиента. Сомнениями он обычно мучался после неудачных свиданий – а такие случались все чаще, и после них Маша была особо радостна и нежна, по крайней мере, на словах. Успокаивая Нику обещаниями следующего раза – «у тебя все еще получится», – она быстро одевалась и оставляла его одного, голого, пахнущего потом и спермой. Проблема была в том, что другие шлюхи не говорили ему и такого. И все же кризис профессии умерил даже эти его скромные аппетиты, и Машу он перестал заказывать даже раньше, чем остальных шлюх: не хватало еще ее сочувственных пожеланий скорейшего денежного достатка. Теперь Нику все чаще оставался наедине с собой, в собственном туалете, где, испытав мимолетное удовольствие, он до конца дня гарантированно портил себе настроение.

Маша исчезла из его жизни, но ее рыжие волосы все так же развивались в уголках его памяти. Нику даже стал представлять несбывшееся, как она избавляет его от проклятия, за которое его так любили охочие до быстрых денег молоденькие проститутки. В прежние годы он тешил себя надеждой, считал, что с возрастом все образуется и что его странная слабость, которой принято считать преждевременное семяизвержение, останется в прошлом и в этом находил оправдание все более заметной седине на висках. Увы, сорокалетний рубеж принес ему две паршивые новости: он все меньше зарабатывал и все быстрее кончал в своем проклятом туалете. Кто знает, а вдруг и вправду Маше не хватило какого-то года, чтобы сделать его мужчиной? И разве не делают женщины себе мужчин только из тех самцов, которые заставляют их часами корчиться в нескончаемом огне страсти? Где же ты, Маша? Пусть подурневшая, с морщинами и затухающим вкусом к и без того дряной жизни, но еще более опытная и, кто знает, не остывшая ли к нему? Он знал, он чувствовал, и переубедить его не могли бы даже еще с десяток новых постельных неудач – сделать Анжелу его союзницей ему могла помочь одна лишь Маша.

С Анжелой все было ясно: ну какая из нее шлюха? Ей не хватило бы смелости даже на какую-нибудь отчаянную глупость, даже на шантаж руководства «Молдова-газа». Сообразила бы она хотя бы такое: собрать данные с нескольких кварталов, чтобы, донимая начальство телефонными звонками, потребовать повышения нищенской зарплаты? Решилась бы Анжела на такое, ставя собеседника на другом конце провода перед выбором – согласиться для вида и изувечить гадину в условленном месте встречи, или не ввязываться, а отправить в те же кварталы еще парочку низкооплачиваемых дур, не беспокоя сигналом о шантаже полицию, от которой, кто знает, не больше ли проблем, чем их решения.

Нику с его двухсоткой не стал для нее спасением, но она и не привыкла к тому, что деньги ей дают просто так – а пятна колы на одежде не воспринимаются как ущерб, если не уверен, что завтра останутся деньги на обед. Вариант подаяния Нику не подходил, это само собой. Не годился и вариант сексуальных услуг, несмотря на намеки Анжелы. Секс – не лучший союзник в деле создания банды, особенно если секс – слабое место Нику. И все же секс – его единственный шанс, секс взрослого мужчины с молодой, но уже познавшей главный вкус жизни женщиной. Он должен был стать для нее богатым меню, из которого она будет баловать себя разносолами, выбирая, в зависимости от часа и настрояния, яростные проникновения или нежные прикосновения, от которых ее било бы током не меньше, чем от самых диких толчков.

Маша, Маша, рыжеволосая бестия! Может, она уже давно умерла?

– Наша Машка, что ли? Бля, ты бы еще Крокодилиху вспомнил.

Длинная Сима смотрела на Нику с недоумением и раздражением. Она уже разделась до одних чулок и пыталась понять, нужно ли ей ломать себе голову по причине первого за год с лишним визита Нику, или плюнуть на все и отработать свое. Как это всегда бывало с ним – быстро и безо всякого удовольствия.

Нику тоже вспомнил Крокодилиху, еще одну шлюху с огромным подбородком, которой больше подошло бы какое-нибудь лошадиное прозвище. Переспать с ней он не успел, и это был на его памяти единственный случай, когда исчезновение проститутки из общака было связано со счастливым для нее концом. Крокодилиха своего не упустила. Природное несовершенство заместила природным же инстинктом хищника, и может, ее товарки даже жалели, что дали ей прозвище, которое не стеснялись говорить ей в глаза. Она его с лихвой окупила, захомутав владельца коньячного завода и с первой ночи взяв у него обещание жениться.

– Так ты ради Машки, что ли?

Уже не стесняясь клиента, Сима прикрывала наготу, и Нику даже похолодел. Сейчас поднимет скандал, решил он. Вызовет сутенера и представит дело так, что Нику не рассчитался. А ведь он заплатил, чтобы даже не притронуться к ней.

– Очень надо, – положив руку себе на грудь, признался Нику.

– Да ты романтик! – хохотнула Сима. – Страдаешь по Машке, что ли? Сколько же лет вы не виделись?

Нику отвел глаза и с удивлением понял, что сам начинает верить в версию проститутки.

– Охренеть! – уставившись на него, Сима забылась и ее руки, в которых она сжимала футболку поползли вниз, вновь оголив слегка обвисшую грудь.

– Послушай, – сказала она, – мне не хочется тебя разочаровывать, но… Черт, надо же, как неловко.

Ее нет? – спросил Нику. – Маша умерла?

– Да жива она, – сказала Сима и быстро натянула футболку на голое тело. – Вот только дела у нее не очень, насколько я знаю.

Присев на край кровати, она продела ноги в трусики и, вскочив, прикрыла ими то, что еще полчаса назад не собиралась скрывать от Нику.

– На Скоростной она, – со значением сказала Сима. – Давно и, боюсь, до конца.

Когда-то улица Каля Басарабией, бывшая Скоростная, была начальной точкой карьеры всех кишиневских шлюх. Теперь же работа на Скоростной – улице, задуманной для разгрузки от транспорта центра города, была равносильна изгнанию из рая. Местом, где старели и откуда навсегда исчезали жрицы любви. Здесь были все – алкоголички и брошенные одиночки с тремя детьми, бывшие валютные и молодые дуры, перебравшиеся в столицу после исхода населения из родных сел.

Найти Машу оказалось делом нелегким, а главное накладным. Три дня подряд Нику высматривал в выплывающих из сумерек бледных фигурах знакомый силуэт, притормаживая водителей такси, колесивших по улице, проложенной еще при «совке», вдоль которой с обеих сторон высились столбы без единого фонаря. Красные Скоростной подошли бы в самый раз.

Машу он обнаружил вечером четвертого дня, у заправки «Лукойл». Заплатив таксисту сто леев сверх положенной за проезд тридцатки, Нику получил карт-бланш: полчаса c Машей в припаркованной к обочине машине, в то время как сам таксист получил еще десять леев на кофе, который он обязался не торопясь пить в магазине при заправочной станции.

– Триста леев в час, – объявила Маша, бухнувшись на заднее сидение рядом с Нику и обдав его в полутьме салона несвежими алкогольными парами. – Это с заглотом. Если везде – то еще пятьсот.

Нику кашлянул.

– Мне нужно кое-что другое, – сказал он.

– А, извращенец, – рассмеялась Маша. – Тогда тариф рыночный, в зависимости от половых отклонений, – она рассмеялась, и заерзала, расстегивая джинсы. – Давно у меня не было креативных клиентов.

– Маша, – решился Нику. – Это я, Маша.

Она застыла, напряглась и, решил Нику, должна была даже протрезветь.

– Кто я, блядь? Мы что, трахались?

– Нику. У Влада Цыгана. Малая Малина. Девяносто седьмой год. Помнишь?

Он чувствовал ее напряжение, но не мог разглядеть лица. Может, поэтому и решил, что она окрысилась. Вдруг его осенило: у нее может быть нож! Вполне разумное решение, если судьба занесла тебя на Скоростную.

– Ну и что тебе надо, Нику? – произнося имя, Маша явно делала одолжение.

Отступать со Скоростной – это было слишком, и Нику пришлось все рассказать. Соврал он в одном: сказал, что хочет жениться, но девушка попалась с принципами, для которой секс до свадьбы – все равно, что измена любимому супругу. При этом сама мечтает лишь об одном, чтобы ее как следует отодрал горячий, неторопливый самец, с которым секс станет для нее смыслом жизни. Не больше и не меньше.

– Я что-то тебя совсем не помню, – щурилась на него Маша, хотя Нику уже включил свет в салоне.

– Может, мне трусы снять? – усмехнулся он и, кажется, правильно сделал. Пора поставить на место шлюху, с которой он разоткровенничался за свои же деньги.

Маша, однако, не смутилась: во всем виноват был, конечно, алкоголь.

– Что? – возмутилась она. – Да я хуев перевидала раз в десять больше чем лиц. Только знаешь что? Я их ни хрена не запоминаю. Какие вы, мужики, придурки: думаете, что у каждого бриллиант в штанах. А они – просто одинаковые отростки из мяса. Хотя дело не в члене. У тебя что, с мозгами лажа?

Она считала, что Нику сбрендил.

– У меня хер знает сколько инфекций, – призналась Маша. – Какие-то, блядь, выделения вонючие. Жру таблетки пачками – не помогает. Хотя таблетки уже наверное и не помогут. И ты собираешься все это принести в семью? Свадебный подарок молодой жене? Да и тебе – зачем оно все? Пойми, – продолжала Маша, – семья – это, блядь, ячейка общества. Школа жизни, понял?

В душном салоне она все сильнее пьянела, а Нику все больше терялся.

– Школа всего. Терпения там, понимания. Кстати и секса тоже. Тебя она любит? – Нику кивнул. – Значит, сделает все, чтобы у вас в постели было как у людей. Поверь мне: бабы хотят мужиков сильнее, чем мужики баб. Даже, блядь, проститутки, хотя в нас вы просто сливаете. Знаешь что? Ты деньги возьми, ничего мне не надо.

Нику лишь отмахнулся.

– В знак старой дружбы, – сказал он. – Только чтобы без обид.

– Ладно, – легко согласилась Маша. – Кстати! – Она села так, словно лишь сейчас увидела Нику перед собой. – У меня же есть Вика!

– Какая Вика?

– Одноклассница. Встретились на встрече выпускников, хахх! – она разразилась хриплым старческим смехом. – Не, ну прикинь: я на встрече выпускников. Хахх! Все разбегались в стороны, как от горящего поезда. Я еще мини натянула поверх шерстяных колготок – февраль ведь, холодно. И бант этот блядский вот тут, сбоку, – она потеребила себя за волосы, словно бант ей до сих пор надоедал. – Никто даже не подошел. Витя Спэтару, Аня Чемыртан, Лиза, как ее, ээ…. Забыла фамилию. Только директрисса, Анна Павловна, не побоялась. Подошла, поговорили. Вспомнила, как в девятом классе я спрыгнула со второго этажа. До сих пор считает, что я с географии сбежала. На самом-то деле я уже тогда… В общем, к клиенту опаздывала.

Задержавшись в прическе, ее пальцы накручивали все еще рыжий, несмотря на годы, локон.

– Вика меня поймала уже на выходе. Сказала, что есть разговор. Пошли в бар, выпили. Я – пиво, она – кофе. Она все поняла, но гнобить там, или учить жизни не стала, хотя я все ей рассказала. А чего мне скрывать, когда впереди – еще более глубокая жопа? Рассмешила меня. Сказала, что мы коллеги. – Маша усмехнулась. – Хер там, какая я ей коллега? Да, она помогает мужикам, но это же медицина. По этому делу. Понял?

– Нет.

– Делает из мужиков секс-гигантов за бабки. Потенция там, эрекция. Там много всего: терапия, какие-то снадобья, даже что-то типа гипноза. У нее клиника, все официально. Сертификаты, разрешения. Есть ее телефон – хочешь?

– Зачем? – отшатнулся Нику, чуть не ударившись затылком о стекло дверцы.

– Пусть будет. Вдруг надумаешь.

Маша настаивала и номер пришлось зафиксировать.

– Ну бывай, женишок, – весело напутствовала она, открывая дверцу. – Совет да любовь!

Криво улыбнувшись, Нику проводил ее легким кивком.

– Хотя, – ее лицо снова появилось в проеме, – надумаешь – заезжай. Если жениться расхочешь.

6. Адриан

От одного вида напарника Адриан не на шутку растерялся. И они хотят сказать, что фирма процветает с таким диспетчером? Лохматый увалень с короткими, почти гитлеровскими усами, он напоминал большого старого ежа из какого-то мультфильма. Позже Адриан убедился – сам он еж, которому повыдергивали иголки и бросили в лисью стаю. Алекс – так звали патлатого толстячка – был настоящим спрутом и будь у него чуть больше власти, Кишинев задохнулся бы в объятии его щупалец. Адриан же поначалу путался даже в сторонах света на карте. Ему всегда казалось, что ехать в сторону Телецентра – это наверх, на экране же диспетчерского навигатора этот район располагался в самом низу, там, где и полагается быть югу.

Для Алекса загадок не существовало, он без труда следил на электронной карте за датчиками передвижения машин. Случались смены, когда все тринадцать автомобилей были одновременно сданы в прокат. Алекс легко просчитывал риски и лишь глядя на карту, понимал намерения клиента: интересуется ли тот достопримечательностями или собирается снять шлюху. Иногда он звонил ментам, и те, направляясь по наводке Алекса, подстраховывали расслабившегося иностранца, рванувшего в район, где в машине могли выбить стекло, а его самого – отправить на больничную койку с проломанным черепом. Пункт проката автомобилей, куда устроился Адриан, был непростой конторой – это он понял довольно быстро.

Всего машин было тринадцать – счастливое число, если помнить, какие деньги приносили они владельцам. С хозяевами Адриана не удосужились познакомить, всем в компании управлял директор Игорь. Он и объявил, что работать придется через смену: двенадцать часов длится смена Алекса, после чего на вахту заступает Адриан.

– Работаем круглосуточно и без выходных, – добавил Игорь.

Чтобы один из диспетчеров, для которого его двенадцать часов регулярно выпадали бы на ночное время, не сошел с ума, Игорь ввел оригинальную систему ротации смен. После того, как Алекс и Адриан двое суток проводили в двенадцатичасовом режиме работы, последний отправлялся домой отдыхать. На целые тридцать шесть часов – столько предстояло без перерывов отработать Алексу, прежде чем на свою смену, тоже полуторасуточную, не заступит Адриан. Под конец большой смены у Адриана обычно открывалось второе дыхание и наступала такая ясность мыслей и быстрота действий, что он готов был согласиться с теми, кто считает человека неизведанным миром, которому не хватает жизни, чтобы постичь хотя бы треть своих возможностей. Жаловаться в любом случае не было повода: на работе была собственная душевая комната, а еще диспетчеров обеспечивали горячим питанием и бутербродами, правда в счет зарплаты.

Зарплата и была причиной, по которой Адриан, едва устроившись на работу, не перестал просматривать в интернете объявления о трудовых вакансиях. Двести пятьдесят евро в месяц – для начала, но без особых надежд на скорое обогащение, предупредил его Игорь.

– Хотя нет, – подумав, уточнил директор. – Обогатит, да еще как. С такими знаниями, а главное навыками, ты отсюда выйдешь суперменеджером. Какая компания откажется от сотрудника, способного работать тридцать шесть часов подряд на одинаково высоком уровне? Да с руками оторвут!

– А не проще ли было взять еще диспетчеров? – наивно спросил Адриан. – Хотя бы одного.

Игорь ответил взглядом, в котором читалась брезгливость к лентяям, мнящим из себя черт знает что.

– Проще, – сказал он, – взять на работу диспетчера, который не будет задавать лишних вопросов. Но тебе, так и быть, предоставим шанс.

Шанс представлял собой совместные дежурства Адриана и Алекса. По крайней мере, в первые две недели, которых, по мнению Игоря, Адриану при серьезном подходе должно было хватить, чтобы перенять все секреты мастерства диспетчера пункта проката автомобилей. Или хотя бы убедиться в том, что единственное, что отличает Адриана от Алекса – это шесть лет, проведенных последним в нынешней должности.

Наставник из Алекса был никакой. Адриан особо не спрашивал, а Алекс и не пояснял, даже того, на что Адриану не хватало опыта в плане постановки вопроса. Если Адриан ошибался – а такое в первые дни происходило постоянно, – Алекс сам садился за пульт, исправляя огрехи спокойно и даже лениво, но при этом, был уверен Адриан, так, что клиенты не замечали проколов.

– Как провели ночь, мальчики? – издевалась Виолетта, застав Адриана и Алекса, прикорнувших под утро на одном диване.

Виолетта была лицом компании. Точнее, одним из семи лиц, молоденьких, ухоженных, большеглазых и пышногубых. Дежурили девушки только в дневное время, шесть свободных дней тратя на то, чтобы держать себя в форме, позволяющей в течение единственного рабочего дня не ослаблять улыбку на лице. Девушки работали рецепнионистками, и они были первыми, кого видели клиенты, переступающие порог пункта проката автомобилей, разместившегося в весьма удачном месте. На оживленном проспекте Молодежи, прямо на троллейбусной остановке, в непосредственной близости от пиццерии, известной тем, что сюда принято было водить иностранцев. Екатерина, Лучия, Анна, Виолетта, Наталья, Луминица и Феличия были гордостью фирмы, по крайней мере, Игорь был уверен в том, что лишь безграничное обаяние девушек помогает растопить сердца самых скупых клиентов. Адриан готов был поручиться, что Алекс, державший свое мнение на этот счет при себе, считает иначе.

Красотки на ресепшене предлагали иностранцам кофе, демонстрировали каталог с машинами, рассказывали о ценах и преимуществах, подписывали договора, брали аванс и не без торжественности, словно речь шла об акте дарения, вручали ключи от автомобиля. С диспетчером клиент встречался дважды – когда впервые садился в машину и когда в последний раз вылезал из нее. В первый раз диспетчер обводил клиента вокруг автомобиля, демонстрируя полное отсутствие повреждений и настаивал на подписании бумаги, в которой клиент подтверждал идеальное состояния арендованного транспорта. Принимая машину, диспетчер осматривал ее сам, подзывая клиента лишь в том случае, если обнаруживал хотя бы царапину.

– Согласно контракту, клиент обязан оплатить любое повреждение, если конечно, речь не идет о страховом аварийном случае – напоминал Игорь. – В конце концов, мы им предоставляем уникальные услуги.

Агентство и в самом деле славилось нетривиальной политикой, прежде всего, ценовой. Были здесь и машины, которые сдавали за тридцать-сорок евро в сутки, по цене, средней для прокатных фирм, но больше всего денег делалось на премиальном пакете. Два «Мерседеса», два «БМВ», три «Тойоты Солара» и один «Лексус ИС» сдавались по цене от ста евро, и отбоя на них не было.

– Милые мои, что бы мы без вас делали, – говорил Игорь и хлопал по заднице Феличию или Катю, или Лучию, или любую другую подвернувшуюся под руку рецепционистку.

Девушки смеялись и млели, Адриан молчал, закипая внутри, Алекс же не подавал и вида. Хотя, наверное, и ему было очень обидно.

– Но это же несправедливо! – полушепотом возмущался Адриан.

Говорить в полный голос он не решался: урок, преподанный Игорем, пошел впрок. И это при том, что кроме Алекса, в ночном офисе не было никого, кто мог бы оценить его красноречие. Ни одной живой души.

– Ни одной душе не интересно! – шипел Адриан. – Кто состыковывает расписание? Мы, диспетчеры, разве не так? Кто следит, чтобы мерсы в случае предварительного заказа были – заметь, минута в минуту – вымыты, отполированы, вычищены, проверены, чтобы у клиента даже сомнения не возникло в том, что сто пятьдесят евро в сутки – это пиздец как дорого? Или что, наши модели, что ли, отвечают на звонок вип-клиента, которому в два часа ночи, видите ли, захотелось в Кишиневе буйабеса как в Марселе? И что, интересно, ему в это время порекомендовать? Ресторан «Пегас», где буйабес не делают, зато работают круглосуточно, или посоветовать дождаться следующего дня и заглянуть, но не раньше полудня в «Мариус»? Уж там-то, сеньор, месье, мистер, вас ожидает буйабес совсем как во Франции, пальчики оближешь, слово даю. В три часа ночи, Алекс! Феличия будет расшаркиваться по телефону в три час ночи? Знать бы, кто им вставляет в это самое время – уж не тот ли, кто устроил их сюда? А что, продуманный график: день в неделю работаешь, ночь в неделю трахаешься. А получают, небось, больше, чем мы на двоих. Причем каждая, разве не так?

Алекс лениво пожимал плечами, а Адриан с трудом сдерживался, чтобы не послать его куда подальше. Меланхоличный идиот, так и сдохнет здесь однажды ночью. Хватяться лишь потому, что пойдут жалобы от клиентов, безрезультатно названивающих в поисках совета, какое заведение более аутентичное – театр имени Ионеско или ночной клуб «Барбарелла»?

– И это ко всему тому, что мы обязаны не отрывать глаз от навигатора, следить за показаниями датчиков движения и держать в голове тринадцать экстренных вариантов, которые, между прочим, могут произойти и одновременно? Где же справедливость? – вопрошал Адриан. – Где достойное вознаграждение? Ты сам-то доволен зарплатой?

От ответа Алекс уходил, причем в прямом смысле. Делал вид, что вопрос относится не к нему и выходил. В соседнюю комнату рецепционисток или, что чаще всего, в туалет или душ, где можно было переждать минут десять, пока Адриан не вспомнит о том, что не все вопросы имеют положительный ответ и, прежде всего, для него самого.

– Зарплаты – коммерческая тайна, – отрезала Лучия, когда Адриан, чтобы узнать зарплату напарника, уже открыл рот, чтобы сообщить ей размер собственного заработка. – Сведения, не подлежащие разглашению, разве ты не в курсе?

Она красила глаза, когда вошел Адриан и теперь смотрела на него взглядом, казавшимся еще более возмущенным из-за разницы в степени окраски ресниц.

– И потом, все зависит от того, что человек дал фирме, – резонно добавила она. – Вот Алекс – он седьмой год здесь, дольше чем все мы. Работает с самого открытия – так что удивительного в том, что ему платят шестьсот евро? По-моему, это справедливо. Или ты против?

Нет, Адриан, конечно не был против и даже начинал жалеть о том, что спровоцировал девушку на откровение, которого она и сама не заметила. И все же теперь офис казался ему теснее, стены ниже, а собственные перспективы – еще туманнее. С каждым днем он набирался опыта, узнавая о фирме много нового, особенно прояснялось финансовое могущество владельцев. Он четко уяснил, какое медицинское учреждение должен рекомендовать клиентам при необходимости – частную больницу «Фон Клиник» и понимал, что владельцы его собственной фирмы, о которых он не знал ровным счетом ничего, имели интересы и в медицинском бизнесе. Равно как и в ресторанном – иначе зачем ему в первый же день подсунули список кафе и ресторанов, которые нужно рекомендовать в первую очередь? На фоне таких завязок даже ежемесячные шестьсот евро Алекса выглядели форменным издевательством.

И все-таки работа Адриана затягивала, да и могло ли быть иначе при полуторасуточных сменах? Ему даже стало казаться, что он вжился в шкуру Алекса, променявшего собственную никчемность на выматывающую до смерти стабильность. Да чего там, Адриан и сам становился таким. Пока не настал день большого откровения.

– Мы можем поговорить? – спросил его Алекс, а Адриан от удивления поступил так, как обычно поступал сам Алекс. Замолчал как рыба.

Конечно, на такое – а вынудить Алекса разоткровенничаться было сравни подвигу, – была способна лишь женщина. Хорошая знакомая, пояснил Алекс, и этой характеристики в его случае было достаточно, чтобы уяснить, насколько далеко продвинулись их отношения. Он заезжал за ней на машине, каждый раз на новой, если, конечно, не считать повторы, при которых «Мерседес Е 200» вновь появлялся под ее окнами три свидания спустя, после того, как ее поочередно катали в «БМВ», «Лексусе» и «Тойоте Солара». На моделях за сорок евро в сутки Алекс не решался заезжать за предметом своего обожания.

– Ты не думай, топливо я оплачиваю сам, – поспешно заверил Алекс. – В жизни копейки чужой не взял, так ведь это и не воровство, правда? Тем более что мою машину я тоже за свой счет.

Адриану не составило труда его успокоить. Он вообще не выразил особого интереса к особенностям истории любви Алекса, хотя сразу понял: на проверку это не тянет. Алекс был скрытен, но чист как невинный младенец. И все-таки, при здравом размышлении Адриан решил, что все это вполне сойдет за компромат, если, конечно, представится удобный случай.

Случай представился уже на следующей его смене. В тот день турист из Бельгии вернул машину с поцарапанным о фонарный столб бампером.

7. Анна

Больше всего это напоминало сеансы психотерапии. Они словно поменялись ролями, хотя и продолжали сидеть каждый со своей стороны решетки. Анну можно было принять за нерешительную пациентку, Виктор же воплощал в себе лучшие качества опытного психолога: открытость, терпение, умение расположить к себе.

– Не нужно стесняться, – уговаривал он. – Представь, что откровенничаешь с подружкой. Между подругами принято делиться самым сокровенным.

– Господи, Витя, какие подружки? – терла разболевшиеся виски Анна. – Их у меня никогда не было.

– Ну, хорошо. Пусть не подружка. Пусть будет коллега с работы. Как будто вы выпили в пятницу вечером, ну и слово за слово, дошли до личного. Со всеми подробностями: в рассказах женщин они звучат не как грязные сплетни, а как предмет для гордости.

– Но я никуда не хожу.

– Аня, мы же договорились, – лопалось терпение и у новоявленного психолога. – Мы исполняем мои желания.

Анна вздыхала и подчинялась. В конце концов, муж был прав. Ради одного-двух свиданий в месяц можно было и потерпеть, помня о том, что остальные двадцать восемь дней он вынужден проводить в одиночестве, которое не исправить пребыванием в тесной и сырой камере на восьмерых. Само собой, рассказывать ей было нечего. Конечно, обманывать его ожидания было бы преступлением. Разумеется, она начала фантазировать.

– Это все новый сосед, – начала Анна.

– О! – поднял указательный палец супруг. – Отличный поворот, просто отличный. Так-так, дальше.

Оказалось, сосед переехал в их дом недавно, два месяца назад. Молодой, лет до сорока и не женатый, скорее все разведен. Развод – великий стимул для покупки новой квартиры. С деньгами. Чуть ли не с первого дня начал капитальный ремонт квартиры.

– Симпатичный хоть? – уточнил на всякий случай Виктор, и Анна сама не поняла, как вместо ответа кокетливо опустила глаза.

Дмитрия – так звали нового соседа – Анна избегала как могла, что оказалось не самой простой задачей. Дмитрию удалось почти невозможное: с его деньгами и пыльным ремонтом завоевать симпатии женской половины дома. Особенно умилялись женщины за пятьдесят. Умилялись его общительности и искренней вежливости, ничуть не комплексуя по поводу того, что более серьезные виды на Дмитрия уж точно не про них. Они, конечно, все ему уже разболтали и в первую очередь про эту надменную блондинку с третьего этажа, муж которой сбил насмерть подростка. Надежды на что-то большее, чем ее едва слышное приветствие на бегу, Анна ему не давала, пока он, наконец, не понял, что в ее случае нужен напор, а не учтивость.

– Поинтересовался, хорошо ли смотрятся его жалюзи, – сообщила Анна мужу.

– Стоп, – не поверил Виктор. – Вы же еще толком не разговаривали. Ты не могла так быстро оказаться у него в квартире.

– Он меня на улице остановил, – сказала Анна. – Просто встал на пути и спросил, как мне его жалюзи.

Виктор недоумевал.

– Они все разве не одинаковые?

– Они у него какие-то особые, треугольные, – торжествовала Анна, мысленно воспевая себя за то, что заранее продумала легенду и порылась на сайте производителей жалюзей. – Это если сбоку посмотреть. Треугольники вращаются, изображения меняются. Да, кстати. На каждой из трех плоскостей – фрагмент изображения. Получается что-то вроде пазлов. На одну такую планку посмотришь вблизи – ничего не понятно. А вместе и издали – получается рисунок. Вот с улицы и видно, как у него меняются изображения. В принципе, изображение там одно – цветок подсолнуха. Только он меняет положение. Утром смотрит на горизонт, днем цветок задирает голову, а вечером сникает. Как будто следует за движением солнца. Ну и с вечера до утра жалюзи пропускают больше света, там еще угол автоматически регулируется.

Механизм работы жалюзей Дмитрий объяснил коротко и без напрягающей женский мозг детализации.

– Жалюзи подключены к источнику энергии, конкретно – к розетке, – сказал он. – Поворот треугольников происходит автоматически, соответствующий интервал закладывается в программу. Можно даже с мобильного телефона управлять, находясь в километрах от дома. Я еще стереообои на стены делаю – простите, что пока не могу показать. Обещают к следующей неделе доделать, но строители – это, знаете, особо низкая во всех отношениях каста.

Виктор удивленно хмыкнул.

– Ловко он тебя подцепил, – сказал он. – Ну и как он в постели?

Анна молчала. Если играть, то уж до конца и на кураже, какой бы идиотской не была игра. В конце концов, это ей навязали игру, но никто не запрещал ей менять по ходу правила.

– Виктор, – сказала она с легким укором. – У нас ничего не было. Дмитрий – приличный и воспитанный человек, и я совсем не уверена, что когда-нибудь переступлю порог его квартиры. С приличными людьми труднее всего перейти границы просто дружеских отношений.

Ей показалось, что муж напрягся.

– Ты что, влюбилась в него?

Анна почувствовала веселость, небывалую для нее в этих мрачных стенах.

– Ничего не понимаю, – улыбнулась она. – Ты хочешь, чтобы я спала с ним без любви?

На лбу Виктора образовались глубокие складки.

– Все равно как-то неожиданно, – сказал он.

– У него знаешь что?

У нее было странное чувство. Словно они в постели и будто она не устает его удивлять. Так, как было у них в первые годы брака.

– У него кадык, – она пощупала себя за шею. – Но совсем не такой как у тебя.

– Красивее, – сказал Виктор.

– Он сильно выпячивает. Так, что даже страшно, вдруг он зацепится за что-то острое? За ветку или сетку, выпирающую из забора?

– Пусть не зевает.

– Я хочу поцеловать его. Прямо в кадык. Обхватить его губами и водить языком по самой верхушке. Или по кончику? В общем, по этой выпирающей части. Там еще точки волосиков выглядывают, хотя он всегда чисто выбрит.

– Ну, хватит!

Муж вскочил и тут же за спиной Анны появился охранник.

– Свидание окончено, – сказал он.

– Да-да, конечно, – поспешно вставала Анна. – Мы как раз собирались.

Она, кажется, переиграла. Виктор был похож на старого тигра, которому тычут в морду факелами, издавая радостные крики оттого, что через узкие решетки не пролезет даже лапа хищника, устало отбивающаяся от огня на длинных палках.

– Уведите меня, – хрипло сказал он.

Анне стало стыдно. Свидание не вызвало в ней никакого беспокойства за мужа. Мысли о его возможном суициде казались ей чужими, надуманными, также как и возможный интерес к Виктору со стороны тюремных извращенцев. Она видела то, чего муж сам не понимал. Ей удалось завести его внутренний механизм, впервые за несколько лет, но теперь они разошлись по разные стороны от решетки, каждый в свой мир.

В ее мире Анну ждал новый сосед по имени Раду. Его появление невозможно было не заметить, как и его машину. Огромный синий внедорожник, который он парковал прямо под окнами своей квартиры, перегородив узкий двор и единственную дорожку, подходящую для колясок и детских велосипедов.

Впрочем, это было лишь начало интервенции. В ходе затеянного новым соседом ремонта двор лишился еще части территории, которую, в отличие от джипа, передвинуть не было никакой возможности. Купив жилье на втором этаже, прямо под квартирой Анны, Раду быстро провернул еще одну сделку. Приобрел пустовавшую после смерти пенсионера Платоныча двушку на первом этаже, в которой он, недолго думая, затеял грандиозную реконструкцию. К балкону на месте теперь уже бывшего палисадника был пристроен еще один балкон, размером с большую комнату, который, если судить снаружи – а внутрь Раду никого из соседей не приглашал, – поглотил старый балкон. Пристройка, вызвавшая недоумение и возмущение соседей, высказываемое, однако, вполголоса, не только не развалилась от насылаемых на нее проклятий, но и стала расти в высоту и вскоре достигла уровня второго этажа, тем самым образовав еще одну комнату. Четвертую вдобавок к трем уже имевшемся на втором этаже.

Сомнений не было: последуй Анна в тюрьму вслед за супругом, на ее квартиру быстро найдется новый владелец – сосед со второго, а теперь и с первого этажа. Способов Раду изобрел бы массу. От банальной покупки до сфальсифицированной дарственной или, того лучше, включенного в приговор пункта о полной конфискации имущества.

И все же обвинить соседа в безудержном эгоизме было бы не совсем справедливо. Весь творимый им беспредел и хамство были не только его прихотью. Раду был женат, и его супруга, крупная женщина с большим, но мало привлекательным бюстом, дважды в день удостаивала двор своим посещением, выгуливая лабрадора и сея тихую панику среди детей и старушек. Остальные ненавидели ее за кучи собачих фекалий, которые огромная псина оставляла в любом месте, свободном от джипа и стихийной застройки ее хозяев. Ни с кем из соседей Раду и его жена не общались и даже смотрели будто сквозь них. Иногда Анне казалось, что даже в постели Раду и его жена продолжают молчать, глядя друг на друга исподлобья.

Потом Анна поняла: ее Дмитрий был не просто противоположностью Раду. Он был ее заговором, ее бессознательной порчей, насылаемой на наглого соседа. Даже внешне они были полными антиподами: высокий и широкоплечий красавец Дмитрий и толстощекий Раду, с его звериным взглядом и складками на бритом затылке. От Дмитрия шел свет, теплый и яркий, такой, что Анне никак не удавалось, даже закрыв глаза, увидеть четкие линии его лица. В глаза ей бросался лишь его кадык – он выпирал так сильно, что на нем могло удержаться обручальное кольцо.

Кадык она рассмотрела хорошо и видела его каждый день. На шее Виталия Боршевича.

8. Нику

Вика, Викуля, Виктория. Кого же из них звали Викой? Была ли среди них хоть одна Вика?

У ворот частной клиники Нику не на шутку разволновался, спасаясь нелепым занятием. Вспоминал, как часто ему в жизни встречались все эти Вики, Викули, Виктории – женщины, которых принято считать счастливыми обладательницами имен, символизирующих победу. Его собственное имя почему-то никто никогда не связывал с Никой, тоже богиней победы, то ли римской, то ли греческой.

Реклама «Фон Клиник», частной больницы, открытой в Кишиневе лет десять назад какими-то немцами – то ли медиками, то ли просто бизнесменами, – поначалу не сходила с телеэкранов. Подозрения Нику о том, что дела в клинике далеки от первоначальных фантазий, рассеялись на первых же шагах по ее территории. Это был какой-то другой Кишинев, о существовании которого он и не подозревал. Какой-то другой город в какой-нибудь Австрии или Швейцарии, где Нику тоже вряд ли когда-нибудь побывает. Зеркально-белый – неужто из слоновьей кости? – ангелок у подножья фонтана, прохладный даже на вид портик, похожий на гигантский гриб посреди сочно-зеленого травяного ковра с вкраплениями желтых, фиолетовых и красных цветов – среди всего этого великолепия сразу забывалось о том, что в калитку Нику шагнул прямо с разбитого асфальта.

На прием он записался заранее, позвонив в регистратуру по номеру, который узнал от Машиной одноклассницы. Долго общаться с Нику она не стала, даже не поинтересовалась его проблемой.

– Запись на консультацию в регистратуре, – сказала Виктория, дав понять, что каждое слово из ее уст имеет цену, и цену немалую.

Консультация стоила семьдесят евро, включая, заметил голос регистраторши, предварительное обследование. Что включало предварительно обследования, ему обещали объяснить уже в клинике, а для этого нужно было явиться лично и оплатить консультацию. Порочный круг и заоблачные цены не испугали Нику: буквально накануне у него выдался щедрый рабочий день – недвусмысленый намек на то, что в клинике все будет не менее удачно, чем в чужих квартирах.

А он взял их целых три – и это в один день. Из первых двух он ушел с двенадцатью тысячью леев наличными, спортивными часами «Сейко», совсем новой переносной установкой вай-фай и шкатулкой, которую ему не удалось вскрыть, но которую он, не раздумывая, захватил с собой. Крышка шкатулки была сделана из толстого рефленого стекла, что, впрочем, не могло скрыть от него ее содержимого: два десятка колец, три пары сережек и две цепочки. Последние, судя по видимой тяжести и массивным крестам, принадлежали мужчине.

Зато в третьей квартире его ждал сюрприз. Фотография, которую он сразу узнал – и рамку, и изображение под стеклом. Он ее хорошо помнил, и это обрамление, и этих людей – лысоватого мужчину и улыбающуюся блондинку, прижавшихся друг к другу щеками. Он видел их и даже мог точно сказать где – в квартире на улице Матея Басараба, в пятиэтажке за сороковой школой. В квартире, которую он взял лет восемь назад.

Они совсем не изменились – на фотографии уж точно, и он подумал, что их переезд мог стать последствием его первого визита к ним. Нику воспринял это как знак. Фотография подфартила ему в первый раз, не должна была она изменить ему и сейчас. Это был явно его день: три конверта, наивно рассованные в карманы мужского пиджака, висящего прямо в прихожей, Нику счел расплатой за мучительное безденежье. Должно же было наконец повезти, думал он и уже дома сообразил, что семь тысяч евро и четыре тысячи долларов оказались в пиджаке не случайно, и непростительная безалаберность хозяев тут, скорее всего, ни при чем. Нику взволнованно гулял по квартире, бормотал и ухмылялся себе под нос, подолгу задумывался и никак не мог припомнить, чтобы кому-нибудь когда-нибудь удалось унести уже заготовленные для дачи взятки конверты. Подарок ли небес, шанс ли на миллион – одно из двух уж точно выпало на его долю.

О связанном с ним проклятии людей с фотографии он не думал. Во дворе «Фон Клиник» вообще не думалось о плохом, даже о том, что через считанные шаги окажешься в полном распоряжении людей в халатах.

Нику задрал голову. Здание клиники, высотой в семь этажей, походило скорее на центральный музей в европейской столице. Высоченные колонны, утопленные между рядами окон, мускулистые атланты во врачебных халатах и колпаках, придерживающих козырек над главным входом, причудливые перила на площадке на крыше, где так к месту пришелся бы бассейн под небом, где врачи, сбросив с себя намокшие на операции костюмы, устало рассекают лазурную гладь, не спеша потягивают радужные коктейли и нежатся под солнцем на полосатых лежаках.

Доктора Вику звали Викторией Скрипченко, и когда Нику оказался перед триста седьмым кабинетом с табличкой «Репродуктивная психология и психоаналитическая сексология», он на мгновение задумался. Вспомнив, что бумажка с номером кабинета и фамилией врача является, помимо прочего, свидетельством оплаты за консультацию, он решил, что семьдесят евро – сумма достаточная, чтобы покорно сносить все, что ожидает его за этой дверью.

А пока его ожидало сомнение в правдивости Машиных слов. Вика, Викуля, Виктория, она же доктор Скрипченко оказалась довольно крупной женщиной под шестьдесят, носила очки и выглядела скорее не одноклассницей, а старшей сестрой Маши. Конечно той, прежней Маши, о схожести с которой пьяной женщины в слабо освещенном такси свидетельствовал лишь огненно-рыжий оттенок волос.

Приказав ему раздеться и заметив, как Нику вертится в поисках ширмы, Виктория Скрипченко указала ему на кровать в углу с толстым, накрытым кремовой простыней матрасом.

– Догола и ложитесь на кровать. Крючки и вешалки для одежды на стене.

Виктория на что-то нажала, и Нику увидел шторку, которую до этого и не приметил. Она чуть слышно заскрипела, проползая почти от изголовья кровати по едва заметной тонкой нити, почти сливающейся с потолком, пока не распрямилась, оказавшись вертикальными жалюзами, загораживающими кровать от остального кабинета. За исключением другой кровати, прямо напротив кушетки с Нику. Над этой второй кроватью, показавшейся голому Нику не вполне уместной в его положении, вдруг зажегся свет. Вернее, целая иллюминация, мягкая и не ослепляющая. Свет шел из небольшой люстры в потолке с похожими на бутоны тюльпана плафонами, а еще из-под синего абажура, пристроенного на тумбочке у самого изголовья. В целом, нельзя было не признать, что кровать напротив выглядела намного более уютной.

Внезапно Нику почувствовал, как его голова поднимается, плавно и вместе с верхней частью всего его организма, а все вместе – из-за поднимавшейся верхней части кровати. Привыкнуть к новому полусидячему положению ему не дали: докторша еще на что-то нажала и у Нику стали сгибаться ноги в коленях.

– Сидите спокойно, – предупредила она. – Уже скоро.

Ноги согнулись, но не провисли – уперлись в подставку, образовавшуюся после очередного сложения кровати, на этот раз в виде узкой планки шириной с размер стопы.

– Расслабьтесь и постарайтесь не двигаться, – сказала доктор Скрипченко. – Я буду с другой стороны ширмы.

Она вышла, отодвинув край жалюзей, и теперь Нику понял, почему не мог видеть причудливую кровать напротив, едва оказавшись в кабинете. Ширма с еще раскачивающимися от прикосновений Скрипченко жалюзами, теперь соприкасалась с довольно толстой, в ширину двух ладоней, стенкой, скрывавшей уютный уголок от посторонних глаз. Теперь все было понятно, и странная то ли кушетка, то ли кресло, где он уже то ли не лежал, то ли еще не сидел, и уютная инсталляция напротив – все было создано исключительно для пациентов. Спустя несколько мгновений Нику ощутил еще одно усовершенствование. Его тело стало мягко проваливаться, он чувствовал, как проседает под ним начинка кресла, а руки оставались на поверхности и теперь возлегали на невысоких подлокотниках, но главное – его мужское достоинство тоже покоилось на высоте. Хотя Нику был как никогда далек от эрекции, его член уже целился в верхнюю треть зеркала, невесть откуда взявшееся над кроватью напротив. Зеркало, в котором он отражался целиком, за исключением ног ниже коленей. Он чуть поднял и сблизил бедра, тут же нарвавшись на окрик докторши:

– Я же просила не шевелиться! Расслабьте ягодицы, разведите ноги в прежнее положение! Не сжимайте яички! Руки и спину не напрягать!

Он вспомнил данное себе обещание перед кабинетом. Быть молчаливым мужчиной. Что бы, мать вашу, не стряслось. В конце концов, он не у глазника на приеме, да и кто сказал, что не нужно беспрекословно выполнять требования окулиста? Нику расслабился, попутно почувствовав, что кресло стало гораздо удобнее и, чтобы переключиться, стал подробнее рассматривать обстановку напротив себя.

Кровать напротив и в самом деле смотрелась не по-медицински. Она была двуспальной, накрыта бирюзовой накидкой с бежевой бахромой по краям. Зеркала касались две красные подушки. Кованные железные ножки на ближней к Нику стенке кровати соединялись причудливыми узорами, образуя что-то напоминающее лилию, верхушка которой походила на корону.

Внезапно из-за ширмы раздался тихий треск и в образовавшуюся в жалюзях брешь просунулась голова Виктории Скрипченко.

– Все в порядке? – спросила она и, не дожидаясь ответа, начала раздавать новые указания. – Просто сидите и смотрите вперед. Руки остаются на месте. Ничего не трогайте и старайтесь не двигаться, даже не вертеть головой. Считайте, что вы смотрите фильм.

– А что, будет фильм?

– Разговаривать тоже не надо. Договорились? – и она исчезла за раскачаивающимися полосками.

Удивительное дело: в зеркальном отражении Нику теперь не видел себя. Что зеркало действительно наклонилось – вперед и под приличным углом, – он понял, когда от него отделился прямоугольник. Незаметная дверца, слева от синего абажура, из которой вышел мужчина в темно-красном, в тон подушек, халате и тут же закрыл за собой невидимую дверь, восстановил целостность зазеркалья. Не обращая внимания на Нику, словно того и не было перед ним в дурацком положении, голого, полусидящего-полулежащего на кресле-кушетке, мужчина развязал пояс халата и, скинув его, предстал перед Нику равным ему. По крайней мере, в плане абсолютной наготы. Забравшись в кровать и укрывшись накидкой с бахромой, мужчина легонько побарабанил по зеркалу над собой ногтями, обнажив безволосые подмышки.

В зеркале вновь возникла дверь, и теперь из нее вышла женщина. Невысокая, с темными волосами средней длины, прихваченными выше лба невидимым обручем, она не стала сбрасывать с себя халат, нежно-розоватый, отливающий сдержанным блеском, а прямо в нем полезла на кровать и стала целоваться с мужчиной, демонстрируя Нику светлую полоску нижнего белья из-под коротких пол халата.

– Не нужно отворачиваться, – голос Виктории прозвучал тихо и с явным расчетом не потревожить целующуюся пару.

Камеры, что ли за ним следят? Иначе откуда ей знать, что он опустил глаза, почувствовав шевеление между разведенными бедрами. Член почти не изменился в размерах, но эрекция была не за горами: перед Нику разыгрывался настоящий порнографический спектакль.

Мужчина стоял на кровати, в полный рост и спиной к зрителю. Его зад, однако, не был виден: мужчина накинул на себя покрывало и стал похож на бэтмена, готовящегося к полету с крыши небоскреба. Зато Нику видел накренившееся зеркало и в нем – кое-что поинтереснее. Во-первых, спину и ягодицы женщины, скинувшей с себя не только халат, но и трусики. Во-вторых, грудь мужчины и его ноги, которые он расставил так, что между ними умещалась вставшая на колени женщина. Наконец, его член, соединенный с ее губами, то утопавший в них, то выныривавший почти целиком. Зрелище, от которого хотелось зажмуриться. Сцена, от которой невозможно оторваться. Нику резко опустил и тут же поднял глаза, оценив метаморфозу своего второго «я», чувствуя, как оно становится первым. Член уже вытянулся, будто выполз из норы и все уверенней выбирался на свет.

Остатки таинственности слетели вместе с упавшим с плеч мужчины покрывалом: символический жест, означавший, что остановки не будет, что все будет идти только по нарастающей. Они демонстрировали ему свои профили, излучали агрессивность, а от звука их частых соприкосновений, этих ритмичных влажных шлепков, Нику и сам вспотел.

Потом была передышка, во время которой Нику почувствовал, как под мышками у него остывает сползающий ручеек пота. Потом – новый виток безумия, когда женщина, оскалившись, смотрела партнеру в глаза, словно выжигая в них слово «похоть», когда она подпрыгивала на его бедрах, пытаясь соскочить с его упругого шеста, но каждый раз передумывала в последнее мгновение. Ее писк переходил в стон. Вначале сдержанный, затем неуверенный и, наконец, в бесстыдный. Когда же она, выкатив глаза, стала исступленно бить себя ладонью по лобку, Нику зажмурился. Стиснул зубы и почувствовал, как первая струя нерешительно выскользнула из члена. Вскочив, Нику схватился за член, подставляя ладонь – в основном, безуспешно, – под ритмично извергающиеся потоки. Из-за распахнувшейся шторки в него полетело бумажное полотенце.

***

Через десять минут Нику сидел в удобном кресле у стеклянного столика, в соседнем кабинете, куда вела дверь из помещения, где ему только что довелось пережить одно из самых странных происшествий за всю свою жизнь. Отмывшись, одевшись и почти остыв от стыда, Нику ел грецкие орехи, изюм и курагу с небольшой тарелки, которую перед ним поставила девушка в костюме медсестры. Доктор Скрипченко сидела напротив него, за большим столом с монитором и забитыми бумагами настольными лотками в несколько ярусов.

– Знаю, что некоторые мои коллеги в подобных ситуациях начинают с извинений, – улыбнулась она. – Впрочем, у каждого врача – своя тактика.

Откинувшись в кресле, она сняла очки и положила их на стол.

– Надеюсь, вы понимаете, что то, чему мы вас только что подвергли – не унижение. Хотя, возможно, вы себя и почувствовали униженным. Согласна, подобного рода медицинское обследование удивляет и даже шокирует. Увы, без этого не обойтись: бывают же и у самых безопасных медикаментов побочные эффекты. Это устройство, – она вытянула указательный палец в сторону двери в соседний кабинет, – не просто трансформирующаяся кушетка. Это – диагностический аппарат высочайшей степени точности. Стоимостью восемьдесят тысяч евро – но это так, к слову. Главное же – начинка этого устройства, скрытая в том, что с виду кажется обычным матрацем. В этом матраце спрятаны почти четыреста электродов, более двухсот чувствительнейших датчиков, фиксирующих моментальные изменения состояния вашего организма. Малейшие возбуждения, связанные с работой половых гормонов и их влиянием на остальной организм не остаются без внимания нашего аппарата. Даже конструктивно он устроен так, чтобы максимально свести на нет влияние особенностей дизайна аппарата на конечные результаты обследования. К примеру, проще и дешевле было бы надеть на запястья и щиколотки специальные браслеты, снимающие показания. Знаете, бывают такие прищепки, которые используют для снятия кардиограммы? Учитывая особенности диагностики, разработчики устройства отказались от подобных решений, справедливо решив, что подобные дополнительные опции могут на подсознательном уровне как тормозить реакции, так и напротив, ускорять их. Могли же вы, к примеру, принять датчики в виде колец за наручники, которыми партнерша приковывает к кровати? Подобные вмешательства недопустимы, нам необходимо было подвести вас к началу собственно диагностического эксперимента в, так сказать, предельно нейтральном состоянии полового возбуждения.

– Вообще-то это было похоже на стресс.

– Поначалу – да, согласна. Но обстановка, которую вы могли наблюдать – уютное ложе напротив, мягкий свет, зеркало в конце концов, – все это располагало к умиротворению. Аппарат не врет: ваша нервная система быстро вернулось в нейтральное состояние.

– И что, это все было видно?

– Разумеется. Аппарат с экраном, перед которым я сидела, получает информацию прямо из вашего организма. Это информационный центр, собственно говоря – компьютер большой мощности. В него стекаются показания из спрятанных в кресло-кровать датчиков. Они позволяет получать результаты и корректировать процедуру обследования как путем изменения тех или иных установок, так и посредством контакта с обследуемым на предмет корректив в его поведение. Пока вы находились на кушетке, с вашего организма снимались показания, фиксировавшие процесс во всей его полноте. От первых сигналов возбуждения до эякуляции.

– Ну и зачем весь этот цирк? Нельзя было просто журналы дать, видео показать?

– Странный вопрос, – подняла брови докторша. – Вы же не спермограмму пришли делать и не жену на искусственное оплодотворение привели. Есть определенная диагностика, и напичканное датчиками кресло – лишь техническая сторона вопроса. Куда более важно было проследить эволюцию процесса. Проще говоря, понять, на что вы способны сейчас и что мешает вам добиваться большего.

– Я чем-то болен?

Доктор Скрипченко вздохнула.

– В вашем возрасте быстрое семяизвержение, безусловно, является отклонением от нормы. Причин может быть с десяток, но мы для того и провели диагностику, чтобы найти единственно верный ответ. Правильней было бы сказать – начать поиск этого ответа.

Нацепив очки, она подняла со стола несколько одиночных листов и сложила их стопкой, как будто нацелилась на длиннющий доклад.

– Ничего катастрофического я у вас не увидела. Потребуется, конечно, комплексное медикаментозное решение, но это скорее тонизирующее мероприятие. Витаминные комплексы в специальных пропорциях, ряд иммуностимулирующих препаратов. Ваша проблема не носит острого патологического характера, а главное, не обусловлена генетическими факторами. В последнем случае лечение наиболее затрудненное и дорогостоящее, да и, по правде говоря, без особых шансов на успех. Но не это главное, – она отложила листки и сняла очки. – Вы любили когда-нибудь?

Нику поднял брови, изображая недоумение от бестактности вопроса.

– Ваша искренность так же важна, как своевременность жалоб на боли в животе у пациента с острым аппендицитом. Я просто не смогу назначить вам полноценное лечение. Да и о каком верном диагнозе можно говорить, не имея всей полноты картины? Так что – любили или нет? Учтите, вопрос требует вашей открытости, а не моих извинений.

– Ну да, – буркнул Нику, – люблю. Одну женщину.

– Вы из-за нее здесь?

Он кивнул.

– Уже хорошо, – двумя пальцами Виктория потерла боковинки переносицы. – Понимаете, либиграф…. Либиграф – это прибор, на котором вы проходили обследование, – пояснила она. – Его изобретение произвело или, точнее говоря, производит революцию в диагностике мужской сексопатологии. Теперь мы имеем возможность наблюдать процесс полового влечения во всех его подробностях и, при наличии проблемы, находить слабые точки. Но более интересно другое, и исследования на эту тему – не у нас, конечно, а в ведущих научных институтах Штатов и Европы, – уже появляются. И, что совершенно невероятно, благодаря особенностям либиграфа, фиксирующим минимально возможные реакции организма, складывается поразительная и невероятная картина. Да что там, даже я ее наблюдаю каждый раз, проводя обследование. Даже сегодня, даже с вами. Это, – она взволнованно взмахнула руками, – это почти как Вселенная. Каждый раз – совершенно неповторимая комбинация элементов. Каждый раз – будто новое рождения мира. И это при том, что механизм, вроде бы, всем понятен и прост до невозможности.

Сейчас доктор Скрипчено была похоже на людей из телевизора, рассказывающих о контактах с пришельцами.

– Профессор Стюарт Конигсберг, – сказала она. – Вам это имя знать не обязательно, хоть он и является одним из разработчиков либиграфа. Профессор Конигсберг – один из ведущих в мире специалистов в области сексопатологии и психологии сексуальности. Он не просто предложил идею либиграфа. Не просто активно участвовал в его разработке. Он продолжает удивлять научный мир, открывая все новые возможности диагностики посредством своего великого аппарата. Точнее сказать, открывает целые миры мужской сексуальности. Например, он исследовал женатого мужчину, наблюдающего за видеозаписью измены собственной жены. Для подопытного это было полной неожиданностью, а вот женщину пришлось долго заманивать ради участия в эксперименте, но чего не сделаешь ради науки? Наблюдаемые при этом психосоматические реакции мужского организма представляли собой настолько целостный, настолько непредсказуемый, настолько уникальный процесс, что профессор Конигсберг – и к его мнению присоединяются все больше его коллег по всему миру, – высказал предположение, что зафиксированная реакция позволяет проследить механизм возникновения импотенции. Более того, определить комбинацию генов, отвечающую за возникновение мужского бессилия, тем самым вмешиваться в процесс на генном уровне.

– Не совсем понял, но у меня, кажется, немного другой случай.

– Конечно, другой. И даже могу достаточно подробно описать диагноз. Хотите?

– Ну а для чего же я столько денег заплатил?

– Ну уж точно не за постановку, которую наблюдали. Надеюсь, вы уже усвоили, что это – лишь часть исследования.

– Очень необычная, – усмехнулся Нику.

– Но очень эффективная, – заметила Скрипченко. – Итак, вы.

Она покрутилась в винтовом кресле.

– Вынуждена констатировать, что женщина, которую вы заявляете в качестве объекта собственного обожания, еще не является вашей сексуальной партнершей. То есть, вы наверняка обмениваетесь объятиями и поцелуями, но почти наверняка – и тут уж, так и быть, заранее извинюсь, – вы даже не видели ее обнаженной груди.

Она сделала паузу, добившись того, чего и добивалась. Молчания и отсутствия возражений.

– Более того, у вас не было, по крайней мере, в последние три-пять лет секса с любимым человеком. Точные сроки невозможно установить, описательная часть результатов, полученных с либиграфа еще не достигла таких высот. Но и этот результат, на мой взгляд, достаточно достоверен и в вашем случае уж точно немаловажен для дальнейших шагов.

– Все не совсем так, – сказал Нику.

– В смысле? Вы что, спите с девушкой, которую любите?

Он замялся.

– В этом кабинете нет ничего личного, – сказала Виктория Скрипченко. – Даже молодые люди, продемонстрировашие перед вами половой акт, являются сотрудниками клиники, хотя и внештатными. Они не обязаны испытывать друг к другу чувств, при том что, согласитесь, профессионально их изображают. Так что давайте условимся: с девушкой вы не спите, а если с кем-то и спите, то точно не любите. Об этом, кстати, профессор Конигсберг тоже пишет.

– И обо мне, что ли? – Нику издал растерянный смешок.

– О любви, представьте себе. Раз уж мы прибегли к аналогии со Вселенной, будет понятно и другое сравнение. Либиграф – это как новый сверхмощный телескоп. Казалось бы – вот они, сотни тысяч, миллионы новых планет и созвездий, вот только Вселенная от новых телескопов не становится меньше. Наоборот, появляется новые миллионы неразрешимых загадок. Новые телескопы – новые неизвестные горизонты, разве не так? Вот и с либиграфом так же. Он делает человека подобным бесконечности. Или, если хотите, богу. Да-да, не смейтесь, это на самом деле так.

– Значит, все-таки обо мне, – уже открыто улыбался Нику.

– Конечно, и о вас тоже. Вы, кстати, кто по профессии?

Нику содрогнулся.

– Это важно для обследования? – насупился он.

– Конечно, – серьезно ответила Скрипченко. – Я же сказала: мелочей нет, все взаимосвязано.

– Ну, шофер.

Ответом были недоуменно вскинутые брови доктора Скрипченко.

– Шофер серьезного человека, – на ходу додумал Нику. – Вы о нем даже слышали.

– Понимаю, – кивнула она. – Ну так вот. Ваш организм – это целая Вселенная, и чем больше уникальных диагностических приспособлений возникает для исследования организма, тем больше загадок встает перед исследователями. В этом смысле репродуктивная функция человека и вовсе необъяснимый феномен. Чем больше мы узнаем о ней, тем более невероятной представляются принципы ее функционирования. Неслучайно тот же профессор Конигсберг с определенного момента, под впечатлением от применения им же изобретенного либиграфа, ввел в научную терминологию понятие любви. Говорю же, ничего смешного. Любовь в данном случае настолько же равноценная величина, как категория бесконечности при определении Вселенной. Вселенная бесконечна – это основа миропонимания, но способен ли хоть один человек осознать бесконечность Вселенной, представить себе ее? Вот и любовь – она определяет репродуктивную функцию человека, направляет ее, но можем ли мы себе осознать ее в качестве четко очерченной и конечной категории? При том, что любовь – это совсем не результат химических реакций в организме и не результат взаимодействия нейронов. Подобный взгляд устарел, он примитивен и ни на йоту не приближает нас к сути явления. Вот вы, например. Как же мы поняли, что вы либо не влюблены, либо не имеете интимных отношений с объектом любви? Да все из показаний либиграфа и их расшифровки по профессору Конигсбергу. Понимаете, секс с любимым человеком меняет нейронные, психосоматические процессы, вообще – целый мир реакций до неузнавемости. Как будто появляются новые звездные системы за пределами галактики, вне которой, как считалось ранее, черная пустота. Одна за другой, еще и еще, они поражают своим количеством, разнообразием, слепят светом ярких звезд. Да, это целая поэзия. Выше поэзии – словами этого не выразить.

Одним пальцем Нику поворачивал тарелку, словно искал острый угол.

– Ваша вселенная показалась мне конечной. Небезынтересной, уникальной – как, впрочем у всех, – но я не увидела за ее пределами что-то, кроме той самой черной пустоты. Собственно, я увидела пределы вселенной, это и есть главный и неутешительный показатель. У вас нет отношений с любимым человеком, а скорее всего, никакого любимого человека и нет. Это и есть первопричина вашей проблемы. Вам необходимо влюбиться, и ваша Вселенная начнет рождать новые галактики, которые спрятаны в ее бесконечной темноте. Вы даже не подозреваете об их существовании. Или я не права?

Нику переусердствовал: сильно надавил пальцем на край тарелки и несколько орешков с сухофруктами высыпались на пол. Он с облегчением нагнулся, чтобы поднять их.

– Ничего страшного, не беспокойтесь, – склонилась вбок докторша и дождавшись, пока их взгляды снова встретятся, выпрямилась. – Любовь поможет вам обрести силу, которой вам недостает. С другой стороны, вы же пришли не просто за констатацией того, о чем могли догадаться безо всякого либиграфа, правильно? Думаю, я возьмусь за ваше лечение.

Она взяла бланк с верхнего лотка и стала быстро его заполнять.

– Подойдете с этим в регистратуру. Вам назначат время следующего приема и сообщат стоимость. О соблюдении личной гигиены говорить, наверное, не следует, но я всем все равно напоминаю. И обязательно поешьте хотя бы за час-полтора до приема. Что-нибудь калорийное, но не жирное. Подойдут паста, салат и мясо птицы. Сойдет обычная курятина. Алкоголя не употребляйте, желательно даже накануне. Тогда же выпишу вам курс медикаментозной укрепляющей терапии. Кстати, – они уже стоял друг напротив друга, и Нику принимал листок двумя пальцами, – вам меня кто-то рекомендовал?

– Вообще-то мне обещали здесь полную конфиденциальность, – нашелся он, хотя и почувствовал в затылке легкий холодок, вспомнив, как Маша со Скоростной на прощание внезапно послала ему воздушный поцелуй.

– Конечно, вы правы. Простите. Я почему-то решила, что вы знакомы с Яковом Владимировичем.

Нику смотрел на нее не мигая. Старый воровской прием, спасающий жизнь, когда жертва грабежа застает тебя в собственной квартире. Нужно смотреть прямо в глаза, медленно подойти к жертве, говорить тихо, но внятно. Уверять, что если жертва не натворит глупостей, все обойдется. Главное ведь жизнь, разве не так детка? Увы, прием срабатывал лишь с женщинами и с детьми; встреча с хозяином квартиры мужского пола оставляла небогатый выбор – стать мокрушником или, в лучшем случае, покалечиться самому до полусмерти.

Впрочем, он зря, кажется, завелся. По взгляду докторши можно было понять, что она готова забыть о своем любопытстве.

– Как угодно, – сказала она и, отпустив бланк, тут же снова протянула ему ладонь. – Так мы еще увидимся?

9. Адриан

К двадцати трем годам Адриан убедился: память редко заслуживает доверия. Но в том, что с Сашей они не виделись после окончания школы, он был уверен. Его собственный путь пролегал в институт, Сашин – в неизвестность. Разумеется, с его, Адриана, точки зрения, хотя, встретив Сашу, он подумал, что был не далек от истины.

Саша работал в магазине «Карлос», чуть ли не единственном в Кишиневе рассаднике оккультных вещиц и мистической литературы. В магазин Адриан мог забрести лишь из безнадежной попытки убить время. Так оно и случилось в тот день. Адриан убивал «окно» до своей смены, Саша же выглядел так, словно смотрел на Адриана через другое окно, из параллельного мира, откуда эта реальность воспринимается с недоумением и недоверием. Выглядел он пугающе – разумеется, с этой стороны окна. Адриан только сейчас понял, какие у Саши безумные глаза. Раньше это невозможно было оценить из-за наивности детского восприятия и того факта, что в школе Саша не носил бороды, остроконечной и нерасчесанной, прикрывавшей шею чуть ниже кадыка. Он заметно полысел впереди, хотя, возможно, и не так сильно, как сам Адриан. Сашины волосы касались плеч, и Адриан даже слегка разочаровался – уж слишком явно Саша соответствовал представлению о продавце оккультного магазина.

Было, правда, одно обнадеживающее обстоятельство. Саша не был продавцом. Он служил ночным сторожем, и в этом, если поднапрячься, можно было обнаружить сильное творческое начало. Не каждый ночной сторож формирует собственный облик в соответствии с концепцией охраняемого объекта, и Адриан быстро понял, что дело совсем не в концептуальном мышлении образованного сторожа. Саша и впрямь был безумен, настолько, насколько может свести с ума постоянная нужда. Его не смутило то, что Адриан застал его в магазине перед самым закрытием – обстоятельство, вынуждавшее Сашу признаться в том, что работать он вынужден в темное время суток. Напротив, он пошел в наступление – так казалось Адриану, хотя может, для оккультистов Сашино предложение было лишь обычным в своей ненормальности гостеприимством.

– Заходи после одиннадцати вечера, – предложил Саша, и по его взгляду Адриан не мог с уверенностью сказать, верит ли Саша до конца, что видит перед собой бывшего одноклассника. – Попьем чайку. У нас – единственное место в городе, где продается настоящий буддистский чай.

– И тебя здесь все устраивает? – поинтересовался Адриан, поднимая дымящуюся чашку.

Часы показывали четверть первого. Уже больше часа Адриан слушал Сашу, оказавшегося невероятно словоохотливым. Еще одно открытие, отличавшее детские воспоминания от взрослой реальности. Саша все устроил как положено: отыскал, как он уверял, лучшую заварку, не ленился вставать, чтобы возвращаться с наполненным чайником, вода в котором вскипала уже трижды, зажег свечи в центральном торговом зале, где они и разместились с Адрианом прямо на полу, на пестрых подушках, напоминающих расцветкой балахоны хиппи. Чай готовился в золотистом чайничке на высоких ножках, в который Саша заливал кипяток прямо из электрического пластикового «Филипса».

– Вообще-то настоящий китайский чай принято заваривать в гайванях, – сказал он. – Но я подумал, а вдруг разобьем? Придется ведь из зарплаты отдавать.

Он вздохнул, тоскуя от того, что не способен поразить гостя подлинной аутентичностью.

– Ну, как устраивает? Мне, скажем так, спокойно, по крайней мере за настоящее. А за будущее никто не поручится, даже главари мировой закулисы. К тому же, если серьезно, нет никакого будущего. Как и прошлого. Как и настоящего.

Сделав глоток, Адриан зажмурился. Он пил уже вторую чашку и, несмотря на Сашины заверения в том, что при потреблении буддистского чая ротовая полость адаптируется к температуре кипятка, не утрачивая чувствительности вкусовых рецепторов, каждый раз будто глотал струю бензина, заливавшего никак не гаснущие угли. К тому же, он не ощущал никакого эффекта, хотя Саша и обещал просветление уже после первого глотка.

– Я не про будущее, – уточнил Адриан. – С деньгами у тебя как?

– А-а, – махнул рукой Саша. – Какие тут деньги? Восемьдесят евро в месяц – вот цена моим дежурствам. Кстати, каждую ночь и без сменщика. Правда я имею право на три упаковки чая в месяц, плюс – бесплатно пользоваться водой и электричеством столько, сколько нужно. Был бы в магазине душ, мылся бы каждую ночь.

– Другую работу не пробовал искать?

– А зачем? Мне здесь нравится. Здесь идеальное место, чтобы думать о важных вещах.

– Например?

– О буддизме, конечно.

Невесело усмехнувшись, он покачал головой.

– Ты только никому не говори, – сказал Саша, – но «Карлос» – худшее место во всем городе для буддистов.

– Все у вас, у буддистов, с ног на голову, – весело отозвался Адриан, чувствуя легкое головокружение. Вряд ли от чая, просто, вспомнил Адриан, он только что отбарабанил свои тридцать шесть часов, а после больших смен он видит не первый сон уже к одиннадцати вечера.

– Ничего подобного, все до банальности логично, – возразил Саша. – В магазине все как на ладони, в смысле катастрофического положения буддизма в стране. Девяносто девять процентов покупателей в магазине – обычные обыватели. Они пришли сюда за необычным подарком или оригинальным сувениром. По крайней мере, они в этом уверены, и я ни разу не видел, чтобы продавцы пытались их разубедить.

Адриан удивился – неужели чай все-таки подействовал? Теперь он четко – насколько можно говорить о четкости при неуверенном приеме сигналов из окружающего мира – видел, как от Саши отделился его синхронный двойник, который накладывался на первого Сашу, загораживая половину его лица.

– И самое интересное, все всё понимают, – продолжали полтора Саши, хотя в ушах Адриана по-прежнему звучал один голос. – Сотрудники магазина – ну этой само собой. Но ведь и покупатели лишь притворяются, принимают правила игры. При этом наблюдается загадочный феномен. Если эти же люди едут куда-нибудь в Европу, то к выбору оригинальных китайских чайников или феншуй-талисманов относятся предельно придирчиво. Даже когда покупают их у потомственных даоссов, что в наших условиях и представить невозможно. А у нас что? Покупают всякую хрень, не задумываясь, платят за фальшивки китайские – в худшем, конечно, смысле слова «китайский». Переплачивают за одну вещь столько, за сколько в каком-нибудь антикварном магазине в Берлине можно было приобрести три оригинальных товара начала прошлого века.

– У вас что, – голова Адриана пошла кругом, так сильно, что он едва не свалился с подушки, – один конфра… котрапаф? – но слово «контрафакт» упрямо вязло во рту.

– Ууу, братишка! – три глаза внимательно и, как показалось Адриану, осуждающе смотрели на него. – Пора давать противоядие.

Он поднялся и вышел – Адриан понял это по тому, что Саша закрыл ему свет и вернулся через неопределенное время. Скорее всего, через минуту-другую, за которую Адриану успел уснуть.

– Адриан! – Саша тряс его за плечо и протягивал чашку.

– Ммм…. нннн…, – Адриан тряс головой, пытался выставить руку, но Саша был непреклонен.

– Пей, говорю, – и буквально влил что-то в рот Адриана.

Ощущения были странные. Пахло свежезеленым абрикосом, вот только уже привычного ожога не случилось. Язык онемел, а за ним и небо, и внутренние поверхности щек. Казалось, Адриану дали выпить стакан новокаина.

Что это? – спросил он, едва не давясь словами.

– Чай. Заварка, настоенная на холодной водке. Безотказное противоядие. Сейчас лучше?

Пожалуй, Саша был прав. Во рту понемногу отпускало, и речь Адриана, мелькая в каких-то внутренних лабиринтах, причем не обязательно в голове, теперь не спотыкалась на выходе, не застревала в вязкой жиже из ароматного чая, головокружения и путающихся мыслей. Кстати, сам Саша снова был один, его половинчатый двойник исчез будто сам собой еще до того, как во рту Адриана воцарился полярный холод.

– Кон-тра-факт!

– Я же говорил, подействует, – сказал Саша. – Да нет, конечно, не то чтобы контрафакт. Просто все это – ненастоящее. И дело не только в том, что амулеты, чайники, мечи и чаи сделаны не там, где должны быть сделаны и не теми, кому полагается их делать. В них главного нет. Энергетики. Ну и что, что эта хрень из слоновой кости? – он поднял на ладони подвернувшийся под руку массивный перстень, напоминающий свернувшегося в кольцо осьминога. – В ней нет никакого заряда, ни позитивного, ни отрицательного. Это просто херня из слоновой кости, и это вполне устраивает наших покупателей. Им нравится бывать в якобы оккультном месте, откуда они уносят не обремененные энергией безделушки. Такая безопасная экзотика, секс с воображаемым потусторонним, причем по телефону и в презервативе. И, кстати, поэтому магазин – худшее место для буддизма.

– А у нас вообще есть буддисты? – потерев глаза, спросил Адриан.

– Это самый больной вопрос, – серьезно вздохнул Саша. – Конечно, есть. И конечно, они приходят в магазин.

– Реально буддисты?

– Ну, было бы неправильно утверждать, что человек не является буддистом, если сам он уверен в обратном. Беда в том, что и они покупают всю эту хренотень. Все эти чайнички и фигурки липовых будд и, наверное, устраивают у себя дома иконостасы на холодильниках и подоконниках. Так что, отвечая на твой вопрос, есть ли буддисты? Разумеется, есть. А вот реальные ли – одному Будде ведомо.

– Но ты-то буддист, верно?

– Ты меня провоцируешь, – умудрился одновременно улыбаться и хмуриться Саша.

– Окей. Личное так личное.

– Да при чем тут… Все намного сложнее. Ты это, выпей еще чая.

– Ты хотел сказать – водки? Больше не осталось, – Адриан протянул пустой стакан.

– Нет, именно чая.

Он взял чайник и налил заметно потемневшей жидкости Адриану и себе.

– Чай больше пить не буду, – категорически выставил ладонь Адриан, но Саша продолжал невозмутимо тянуть струю от носика чайника к чашке Адриана.

– Полагаю, тебе будет полезным снова вернуться в просветленное состояние. Не волнуйся, это ненадолго. Только пока я буду говорить важные вещи. Да и противоядие всегда под рукой.

Он похлопал по боку другой чайник, и Адриан только сейчас понял, что чайников два. Сделав глоток, Саша потер руки.

– Представляешь ли ты вообще, где мы живем? – спросил он.

– Для начала – какие такие мы?

– Не нужно усложнять, – поморщился Саша. – Мы – это жители Молдавии, кто же еще?

– С этим разобрались, – усмехнулся Адриан. – Но насчет того, где мы живем, у меня в любом случае две версии. Если в плане духовного развития, здесь ты у нас, оказывается, спец. А в бытовом плане – двух мнений быть не может. Где же еще, как не в полной жо…

– Погоди, погоди, – перебил Саша. – Ты допускаешь главную ошибку. Делишь мир на какие-то умозрительные составляющие, которых на самом деле не существует. Как не существует самого мира, если делить его на части.

– Ну я же сказал, что в вопросах духа полагаюсь на твое мнение.

– Лучше еще выпей чаю. Мир, – Саша выставил пальца так, словно держал в руках баскетбольный мяч, – един и неделим. Все что происходит с каждым из нас, отзывается в другом конце Вселенной. Ты чихнул, а в созвездии Эридана метеорит врезался в планету. Неразумно думать, что эти события вообще никак не связаны между собой, пусть и на уровне бесконечно малой, стремящейся к нулю, но все же величины.

– Все, сдаюсь, – притворно поднял руки Адриан, чувствуя, что снова размякает. – Чая больше не наливать.

– Я главного еще не сказал. Место, где мы живем, уникально. Кто-то считает это дырой, кто-то раем земным, но ошибаются и те, и другие. Место настолько необычное, что становится обидно за тех, кто приходит к нам за всеми этими бездушными безделушками. Особенно это касается тех, кто мнит себя буддистом. Дело в том, – Саша подался вперед, глядя на Адриана скошенными вбок глазами, – что наша Молдавия – территория, идеальная для исповедания учения Будды Шакьямуни. Исторический псевдоморфоз – слыхал о таком понятии?

– Нет, – осовело помотал головой Адриан. Давно ему так не хотелось водки.

– Определение придумал Освальд Шпенглер, великий историк и предсказатель. Кстати, как в его случае разделить мир науки и гадание, если они полностью совпадают? Если коротко и доступно, исторический псевдоморфоз – это такая ситуация, при которой определенный народ или даже целая цивилизация забивает на миссию, которая ей отведена историей. На предназначение, для которой эти люди и родились на свет на этой земле и в это время. Молдавия как территория, а мы как проживающий на ее территории народ созданы для буддизма – для меня это очевидно.

– Нормально, – выговорил Адриан, хотя все было не так уж нормально.

В ушах гудело, а от Саши вновь отделился двойник, теперь уже полноценный, перекрывавший Сашу лишь по касательной – в месте, где накладывались их плечи.

– И для этого есть все естественные условия: природные, бытовые, ментальные – ну-ка, попробуй разделить их на миры, не пересекающиеся друг с другом. Суть буддизма, она в чем? В отрешении от страданий. Страдания же – в человеческих действиях. Получается, чем меньше действий, тем меньше вероятность страданий. В Молдавии все к этому располагает. Во-первых, у нас прекрасный климат. Ну, может, – кивнул он в сторону окна, и Адриан вспомнил вчерашний ливень, в очередной раз затопивший площадь перед железнодорожным вокзалом, – и не идеальный, но по крайней мере людей у нас не эвакуируют ежегодно, как в Штатах из-за этих ужасных ураганов. Во-вторых, мы живем как бы отдельно от всего человечества. Маленькая страна, которая никому особо не нужна, да которую никто и не замечает, а вспоминают лишь тогда, когда мы на свою беду сами начинаем о себе напоминать. Внутреннее одиночество, возможность остаться наедине с собой – важнейшее условия успеха буддистских практик. Наконец, мы страшно недеятельны – лучшей предпосылки для успешного созерцания и достижения нирваны и представить себе нельзя. Любая рутинная деятельность порождает греховные чувства: гнев, нетерпимость, зависть. Мы же словно созданы для того, чтобы ничего не делать и созерцать в условиях максимально щадяшего климата и незаметной как на карте, так и в умах мировых воротил стране. Теперь-то понятно, какой псевдоморфоз мы собой представляем?

– То есть все мы – буддисты?

– Мы должны были ими стать. Это – внутренняя сущность нас, молдаван, более того, это – предопределенность, которой мы не то что даже не противимся. Мы даже не подозреваем об этой своей предопределенности, вот в чем беда. И, я думаю – заговор.

– Против Молдавии?

– Против буддизма. Это же был бы беспрецедентный пример. Пример того, как целая страна наиболее полно и органично реализует буддистские практики. Очевидно, что другие мировые религии не позволяют этому осуществиться, просто из географического принципа: Молдавия входит в сферу интересов христианства. В Дармсале, я думаю, все прекрасно понимают, но сделать ничего не могут: Далай-лама и сам, бедняга, всю жизнь в положении бедного родственника. Делается все, чтобы максимально свести на нет позиции буддизма в Молдавии. Именно буддизма, для которого, будь здесь хоть мало-мальски реальная община, процесс пошел бы сам собой. Это заложено в нас, в этой земле, эта предопределенность – вот что хочу я сказать. Собственно, поэтому все и идет у нас наперекосяк. От нас постоянно скрывают кто мы такие. Целый народ с удаленной памятью, как Шварценеггер в фильме про Марс, помнишь? Подсовывают эти безделушки, а наши местные буддисты – просто ряженые и, получается, агенты, работающие против буддизма. А вот если нашу память вернуть, процесс запустится сам, как ядерная реакция. После этого его не остановить никакими репрессиями. По большому счету, в этом и есть смысл моей жизни. Вернуть нам буддистскую память, выпрыгнуть из псевдоморфозы.

– Черт, – Адриан пытался поймать в объектив зрения основного Сашу, но с ужасом обнаружил, что появился еще один, третий, то ли второй двойник оригинала, то ли первая проекция первого двойника. – Это все чай. Твои мысли – от чая.

– С чаем действительно на сегодня достаточно, – сказал Саша и взялся за чайник с водкой. Вернее сказать, три Саши одновременно подняли три чайника. – Поскольку речь пойдет о деньгах, надо выпить водки.

Чашку с водкой Адриан опрокинул как газировку в июльский полдень. Он уже не удивлялся тому, что напротив него Саша снова сидел в единственном экземпляре. Удивляло другое – что тот продолжал нести несусвестную чушь.

– Загвоздка, как всегда, в деньгах и в организации, – сказал Саша. – Но главное – в деньгах. Никто не примет меня всерьез, если я просто так приду и скажу, что собираюсь создать в Молдавии буддисткую общину.

– Куда придешь? К Далай-ламе? Пешком?

– Я же говорю – в деньгах загвоздка. Будут деньги – не проблема слетать, заранее выразив намерения. К Далай-ламе меня, понятно, не пустят, но есть же у них бюрократический аппарат, как у любой успешной организации. Ты не переживай, я не собираюсь нести ахинею и про исторический псевдоморфоз не буду втирать – сумасшедших в ведущих религиях стараются избегать. Чистый бизнес-проект: есть желание, есть типа потенциальные буддисты, есть желающие организовать общину. Главное – у нас есть деньги.

– Ты же говоришь, нету денег.

– Видишь, – кивнул Саша. – Теперь и ты понимаешь, что загвоздка только в одном.

Адриан испытывал странное ощущение. Словно горячая вода и холодная водка, обе настоянные на загадочном чае, поменяли его состав крови, и теперь он находил в бредовых Сашиных разговорах что-то, что могло принести бы ему пользу. Выраженную в самых что ни на есть деньгах.

– А что ты скажешь на то, чтобы заработать? – сказал Адриан.

Сашин взгляд потяжелел. Так, наверное, выглядит человек, исповедовавшийся священнику в самых смертных грехах и в ответ услышавший приговор: такие грехи, сын мой, не отпускаются.

– Я не шучу, – поспешно добавил Адриан. – Ты не думай, у меня есть работа. Уже два месяца как.

– Два месяца, – усмехнулся Саша. – Что за работа хоть?

Адриан искренне развел руками – словно ответ был очевиден и странно, что Саша сам не догадался.

– Пункт аренды автомобилей, – сказал Адриан. – Я там диспетчер.

10. Анна

Ресторан «Эль Пасо», куда привез ее Боршевич, смутил Анну не только скромной площадью. Они сидели вдвоем в отдельной комнате, которую и залом-то не назовешь; рядом пустовал один вместившейся в помещение столик. Не сказать, чтобы Анну смущала гастрономическая измена шефа: что «Кактус», что «Эль Пасо» – все для нее было в новинку. Нервничала она по другому поводу, из-за этого его «есть разговор», которым Боршевич предварил поездку в ресторан. Да еще и это расположение – почти под стенами тюрьмы, где она будет вкушать мексиканскую кухню в то время, как Виктор придерживает окаменевшие пряники до того дня, когда Анна придет на новое свидание. С провиантом и выдуманными историями из своей личной жизни, в которой ему уже нет места.

Анна даже решила, что ничего не будет есть, но Боршевич предложил ей салат с креветками и авокадо, что-то, как он сам сказал, легкое и, взглянув в меню, она не стала отказываться: салат был легким прежде всего для кошелька шефа.

Зато Боршевич не стал скрывать, как дорого ему его время. О деле он заговорил сразу, как только их оставил наедине друг с другом записавший заказ официант. И сразу огорошил Анну словами о своих проблемах.

– Ну, как моих, – сказал он. – у компании проблемы. Большие проблемы. Антикоррупционный комитет. Там не люди, там удавы в гражданском. Вцепятся в шею и не отпустят, пока трупом не станешь. Теперь вот наша очередь задыхаться.

Ладони Анны сползли на колени. Защищенней она себя от этого не почувствовала, но так хотя бы Боршевич не заметит, что у нее дрожат руки.

– Вы и не могли этого заметить, – продолжил шеф. – К сожалению, долго этот офисный рай не протянет. Есть люди, разумеется, из тех, кто не в доле, которые уже неделю приносят мне малоприятные весточки. Короче. Со дня на день нас ждут тотальные разрушительные проверки с непредсказуемым результатом. Будущее покрыто туманом, причем не только будущее компании или мое личное будущее. Все вы, – он обвел тесное помещение пальцем, словно сидел на корпоративном застолье в окружении подчиненных, – весь персонал нашей фирмы будет под подозрением.

– В чем же нас подозревают? – решилась спросить Анна, и Боршевич натянул на лицо страдальческую улыбку.

– По сравнению с последствиями проверок, подозрения антикоррупционного комитета – просто детские шалости. Да и какая разница, в чем подозревают, если есть решение замочить? Тут другое еще печальнее, – он взял вилку и покрутил ею в руке. – Чем этаким мы заслужили наезд.

Вернулся официант, водрузил в центр стола бутылку воды и хлебницу с тонкими ломтиками, четырьмя белыми и четырьмя отрубными с семенами подсолнечника. Дождавшись его ухода, Боршевич взглянул на Анну.

– Твой супруг. Наши проблемы, увы, из-за вашей проблемы. Извини.

Анне захотелось воды. Аппетитно прозрачной, как воздух, без дурацких, щипающих за нос пузырьков. Увы, не то что бокала от стола – ладоней от коленей она не смогла бы сейчас оторвать.

– Это все Кондря, – тяжело сказал Боршевич. – Кадр, из-за которого сидит твой Виктор. Такой гад, никак не угомониться. Похоже, он вас приговорил. Ну и всех, кто хоть как-то пытается помочь вам, записывает в свои личные враги.

Он залпом осушил бокал с водой.

– Я не говорил, хотел преподнести сюрприз, – пояснил Боршевич. – Дернул людей, довольно серьезных кстати, – он растерянно усмехнулся. – Толком-то ничего сделать не успели. И что? Все – теперь и я в черном списке. Вся компания в черном списке мудака.

Больше терпеть не было сил. Подхватив бокал, Анна сделала два жадных глотка.

– Не надо было, – сказала она, переводя дух. – Не надо было вам… впутываться.

– Анна, – зашевелился в кресле Боршевич, но она уже решилась.

– Виталий Николаевич! Увольте меня. По собственному желанию. Заявление завтра будет у вас на столе. Прямо с утра.

Вернулся официант, и по его короткому недоумению – взметнувшиеся брови, вытянувшееся лицо, – было понятно: он ее услышал. Через мгновение он уже был привычно невозмутим, хладнокровно-услужлив и безупречно вышколен. С блеском расставил на узком столике огромные тарелки – так, чтобы клиенты не поджимали плечи, и Анна только теперь поняла, что Боршевич будет обедать по полной программе. Салат с белым мясом, то ли курицей, то ли индюшкой, с кусочками банана и ананаса, и огромное блюдо с запеченными на гриле кусками красной и белой рыбы – все это предвещало долгий разговор. Прощальный обед в честь увольнения – разве не она должна его оплатить?

– Уволить проще всего, – впился вилкой в ананасовый кубик Боршевич. – Только кому от этого станет легче? Тебе? Мне? – он захрустел фруктом. – Твоим коллегам? Они-то не собираются увольняться, но работу все равно потеряют. Нет, твое увольнение не спасет фирму от атаки. Твой случай – лишь предлог, наживка. У антикоррупционного комитета свои интересы: гигантские взятки, доля в бизнесе. Наконец, просто рейдерский захват. Нет, уволиться – это не решение.

Потирая бедра, Анна улавливала поднимающиеся со стола запахи. У нее забурчало в животе – не иначе как от аромата запеченной рыбы.

– Не допустить атаки – вот о чем надо думать, – на этот раз шеф указал вилкой на Анну.

– А это возможно?

Боршевич пожал плечами.

– Хотя бы попытаться. Есть один человек.

Он замолчал под более чем оправданным в этих стенах предлогом – отправляя в рот дымящийся кусок рыбы.

– Прокурор сектора Рышкановка, – добавил шеф вполголоса. – Господин Сырбу – слышала о таком?

Анна, конечно, не слышала, но Боршевич, похоже, настаивал: ей стоило запомнить это имя. Он даже показал фотографию прокурора, протянув ей телефон. С экрана на нее смотрело упитанное лицо с зачесанным назад пробором и полускрытой, совсем как у Джоконды, улыбкой. На вид прокурору было около пятидесяти.

– Тот еще затейник, – усмехнулся Боршевич, пряча телефон. – На сегодняшний день он наш единственный шанс.

– Ваш знакомый?

Показав фотографию, шеф словно доверил ей что-то личное, и это подействовало на Анну раскрепощающе. Она подняла руки на стол и подвинула ближе тарелку с салатом.

– Пока нет, – сказал шеф. – Но у нас есть общий знакомый, с которым тебе не мешало бы познакомиться.

– Мне? – вилка застыла в ее руке.

Боршевич протер губы салфеткой.

– Был у меня друг, – сказал он, откинувшись на спинку стула. – Старше меня, года на четыре, но эта разница в возрасте тогда, в девяносто первом-девяносто втором означала пропасть в материальном положении. Я понятия не имел, куда устроиться без рухнувшей распределительной системы труда, а он уже неплохо крутился. Завозил из Турции шмотки, технику из Китая и даже лекарства из Вьетнама. Два-три раза в год ездил отдыхать за границу. По тем временам это было – как сейчас ПМЖ в Монако. В общем, рос человек. Пока не утратил бдительности – такое случается даже с самыми ушлыми. Его застали прямо на даче. К несчастью, там еще был его родной брат, его жена и их сынишка. Мальчик восьми лет. Девяностые, – он развел руками, – тогда и дворцов-то таких никто не строил. Дача у него была под Кишиневом, с видом на Гидигич. Просторный, хотя и одноэтажный дом. А вот удобства во дворе. Так вот, приятель сидел в дворовом туалете, когда все началось. Автоматные очереди, крики. Крики быстро стихли. Потом тишина и незнакомые голоса.

Боршевич уставился в одну точку. Мыслями он был не здесь и даже не в две тысячи тринадцатом году.

– Сидит он и понимает: мертвых не вернуть, самому бы не зажмуриться. А у него туалет, – Боршевич посмотрел себе под ноги, словно сам сидел на толчке, – оригинальной конструкции. Сиденье откидывается в сторону вместе с частью пола. Чтобы ассенизаторы могли подъехать, дерьмо откачать. Сорри, – спохватился он, – что за столом, но…. В общем, даже дорожку, чтобы машина проехала, проложил, как раз от ворот до сортира. А что убийцы, так они всегда спешат. А эти еще и растерялись, когда поняли, что не тех пришили. Да еще и ребенка… Будь у них больше времени, может и смутило то, что широкая дорожка сужается сразу за деревянным сортиром. А так… В общем, заглянули они в сортир. Никого. И в доме тоже. И в сарае, и в птичнике, где мой приятель разводил фазанов – опять же, элемент сладкой жизни девяностых. Уехали они минут через пятнадцать, и то, что их не заметили, говорит лишь о желании соседей пожить как можно дольше. Пятнадцать минут. Это, Анна, чертовски нелегко – стоять пятнадцать минут по уши в дерьме, не за столо будет сказано. В выгребной яме, вытягиваясь на носках, чтобы жижа не заливалась в уши и в рот. Слава богу, звать никого не пришлось – мой друг никого бы и не дозвался. Потерял бы сознания от газов. Там в стене выгребной ямы были металлические лесенки, как в канализационных люках. Он и делал-то туалет по подобию городской канализации. Стены по кругу обложил кирпичом, присобачил лесенки. Планировал присоединить сток к общей канализации. Одна беда – канализацию обещали провести, но так и не провели. Пришлось вот искусственно расширять дорожку для ассенизаторов.

Боршевич никого не звал, но официант появился сразу, как только шеф покончил с рыбным ассорти.

– Можно подавать десерт? – спросил он и получил в ответ короткий кивок.

– Его все-таки грохнули, – сказал Боршевич после ухода официанта. – Лет через семь, что ли. Но это уже другая история и другие деньги. Товарищ не рассчитал и решил заработать на бензине. А за такое не то, что убивают, за это войны ведут. Но не в этом суть. Я о том, что в ситуации, когда нет другого выхода, радуешься любому спасению. Даже сидя по уши в говне. Надо – отхлебнешь сколько влезет, только бы не спалиться. Лишь бы выжить, понимаешь? Это не страшно – окунуться в дерьмо, страшно не выбраться из дерьмовой ситуации. Тогда, на даче, мой друг выбрался. А ты готова, если понадобиться, окунуться?

В ушах Анны забился, как птица в силках, взбесившийся пульс.

– Это как-то связано с прокурором? – осенило ее.

Боршевич хмыкнул.

– Сама решай, к сожалению или к счастью, но мой ответ – да, – сказал он, видя как Анна бледнеет на глазах.

– Зачем вы так со мной?

У нее и правда потемнело в глазах, а голос предательски задрожал.

– Я? Я всего лишь предоставляю выбор, который, если честно, дается не каждому. Я же не разыгрываю из себя благотворителя, говорю прямо, как и положено в разговоре двух взрослых людей. Да, прокурор – негодяй, мерзавец и бабник, ну так кто из прокуроров ангел? Большой, кстати, любитель унизить чужих мужей. Соблазняет их жен и вынуждает тех мириться с щедрыми подарками, с которыми их жены возвращаются домой. Вынуждает, потому что четко понимает свое и их место. На то он и прокурор. С женами тех, кто может ответить, не связывается. Не в смысле по морде – этих-то чего бояться с персональной охраной? А вот тех, кто сидит повыше или хотя бы вровень, не трогает. Бьет только по слабым – у таких почти всегда жены на загляденье.

Боршевич остановил взгляд на уровне декольте Анны, но той было не до смущения: только бы в обморок не грохнуться.

– Он, конечно, страшный человек, – сказал Боршевич. – Встать у него на пути не пожелаю и врагу. Еще меньше хотелось бы стать его врагом. Сейчас у нас уникальный случай. Записаться в его друзья. Ну, или хотя бы уберечь себя от его вражды. Ну и, – он покрутил опустевшим бокалом, заглядывая в него как искушенный дегустатор, – спасти твоего мужа.

Он словно все рассчитал: заранее договорился с официантом, который появился с десертом в тот момент, когда на столе было бы уместнее самое перченое блюдо из меню этого, надо признать, вполне успешно косящего под мексиканский ресторан заведения. Анну не удивило, что тарелок было две. Удивило то, что одну из них официант поставил перед ее носом.

– Жареное мороженое, – кивнул на ее тарелку Боршевич, заказавший себе идентичное по виду блюдо: два чуть приплюснутых, похожих на обжаренные в панировке котлеты, шарика, политых тонкой струей лоснящегося шоколада.

– Вариант, конечно, ужасный, – сказал шеф, десертной вилкой разламывая шарик на две неравные части. Под золотистой поджаренной корочкой и в самом деле оказалась густая белая масса, напоминающая сливочный пломбир. – И, конечно, единственное, что ты сможешь оценить, хотя я и не имею никакого права требовать оценки своих усилий. И все-таки единственное, что ты можешь отметить в этих обстоятельствах, так это мою искренность.

Он сморщился, видимо, от пронзившего зубы холода от мороженного.

– Мы взрослые люди, – сказал Боршевич с отходящей от болью гримасой, – и оба понимаем, что избегаем прямо говорить об интимных отношениях. Заметь, речь не идет о классической ситуации: начальник склоняет к сексу секретаршу, хотя мне всегда казалось, что это больше надо секретарше. Секс со мной не принесет тебе ничего – я, конечно, не имею в виду плотские удовольствия. Вытащить твоего мужа из тюрьмы не в моих силах, вот о чем я. Самому бы теперь, как видишь, не загреметь. Прокурор Сырбу – единственный шанс, может, даже последний. Все организуем как надо, от тебя требуется лишь одно. Согласие. Конечно, – выслушав в паузу ее молчание, продолжил он, – есть и другие варианты. Например, высыпать мне на голову салат, к которому ты не притронулась, или раскроить мне череп тарелкой с мороженым. Кстати, никогда не догонял, почему два крохотных шарика кладут на такое огромное блюдо. В любом случае я все пойму. Никто не вправе осуждать женщину, если кроме себя самой за ее честь некому постоять. А что для тебя важнее – честь или любимый человек, это и есть выбор. Я хочу, чтобы ты это четко поняла. Выбор, а не ультиматум.

Времени на молчание у нее больше не было, и это уж точно попахивало ультиматумом.

– Выбор, – сказала она. – Значит выбор, это лечь под мерзкого даже на фотографии подонка?

– Редкостная сволочь, – поспешил согласиться Боршевич. – Взяточник, ублюдок, быдло, неуч, блядун, хам, выпивоха. Наверняка убийца – а что, обычное дело для отечественных прокуроров. Но при этом – хитер, коварен, осторожен, подозрителен и, по своему умен. С мужьями любовниц он действительно безжалостен, если за жестокость принять унижения в обмен на материальные блага. Я думаю, ты для него можешь стать первым исключением из правил. Твой муж, уж прости, что бью по больному, и так унижен до крайности. А вместе с ним и ты сама. Так что, как по мне, с его стороны все может ограничиться щедростью. В том числе, в виде помощи твоему супругу. В конце концов, – добавил он, не замечая признаков доверия во взгляде Анны, – это единственный человек, с которым я в состоянии тебя свести, и который реально находиться где-то на одной чаше весов с Кондрей. Который, заметь, не меньший подонок, при том что на его благотворительность мы не можем рассчитывать. А большего сделать для тебя я не в состоянии.

– Мне кажется, вы для себя стараетесь.

Боршевич не растерялся. Напротив, немедленно и даже с жаром закивал.

– Я и не спорю. Хотя, справедливости ради, ты могла бы вспомнить, что для себя, как ты выразилась, я стараюсь из-за проблемы, возникшей на фоне вашей семейно-криминальной драмы. Да, мне нужно выйти на прокурора Сырбу, мне остро необходимо его заступничество. Но я пока, если честно, понятия не имею, как нам это сделать. Можешь не верить, но твое положение кажется мне более выгодным. Понравишься прокурору – получишь реальный шанс спасти мужа. Главное – понравиться ему. Постараться понравиться.

– Да вы что? Он же все поймет, стоит мне только заговорить о ваших проблемах.

– Боже тебя упаси! – всплеснул свободной от поедания мороженого рукой Боршевич. – И не вздумай заикаться. Тогда точно все. Нет, конечно же нет! Я еще подумаю, как это сделать получше, и очень рассчитываю на твою поддержку.

Анна взглянула в свою тарелку. Жареное мороженое пускало из-под себя медленные молочные лужицы. Обволакивающая корочка сохраняла первоначальную форму – вот бы ей самой не растерять свои сомнения и свою решимость. Главное – понимать, на что решаешься.

– Я ведь уже двадцать лет в бизнесе, – напомнил Боршевич. – В принципе, столько бизнес здесь и существует. И почему-то мне кажется, что я не совсем уж безнадежный идиот. Понимаю, что наезда уже не избежать. Даже если бы ты уже лет пять была замужем за прокурором и с гордостью носила фамилию Сырбу, норковую шубу и бриллиантовое колье. Заказ оплачен, наезд состоиться, а завтра или через неделю – вопрос первостепенный лишь в одном смысле. Чтобы успеть припрятать как можно больше документов, которые нам же потом будут ставить в вину. Возможно, на первом этапе, пока вы будете притираться друг к другу, ты будешь просто делиться со мной какой-то информацией. С кем встречается Сырбу, куда ездит, кому звонит. Может, даже удастся увидеть какие-то документы – это тоже может оказаться очень полезным. Не надо бояться, я сориентирую и конкретизирую свои пожелания. Сейчас главное – постараться ему понравиться. Ну так что, заговорщица? По рукам?

Он не протягивал ладони, сидел все так же, откинувшись на спинку и улыбаясь. Как ей казалось, не без смущения. Вариантов ответа было не так уж и много. Можно было обдать Боршевича трехэтажным матом, что привело бы его, хотя бы на время, в шоковое состояние. Анна была единственной из его сотрудниц, кто не считал, что ненормативная лексика придает женщине привлекательности в глазах шефа. Был и более радикальный вариант. Завопить что есть силы, а когда в комнатушку, считающуюся одним из залов ресторана, ворвется испуганный официант, а за ним и побледневший охранник, можно будет разыграть стандартную, но все еще эффективную постановку из репертуара опытных стерв. Прижавшись к стене и заливаясь слезами, обвинить растерянного мужчину за столом в попытке изнасилования. На робкие успокоения – голосить как можно громче, требовать полиции и журналистов криминальной хроники.

В конце концов, можно было воспользоваться и подсказкой самого Боршевича. Как он сказал про массивные тарелки? Как это для чего? Да вот для таких наглых самодовольных морд.

Но Анна поступила иначе. Опустив глаза, она вонзила ложку в шарик мороженого.

11. Нику

Подготовка к очередному медицинскому контролю проходила под знаком здоровой пищи. Никогда Нику не ел так часто и много, и рекомендованный ему рацион даже как-то нелепо было называть диетой. Он пил таблетки, дорогие препараты на основе женьшеня и гинкобилобы, ел шампиньоны, совсем сырые, порезанные в салат наряду с руколой, петрушкой, помидорами и заправленные оливковым маслом. Делал еще салат: грецкий орех, миндаль, фисташки, арахис, фундук и немного меда – это был его десерт. Варил креветки, не думая о том, сочетаются ли они с базиликом и тмином, добавлял и то и другое, потому что знал: все это повышает его шансы.

– Но диета и биологически активные добавки – это даже не полдела, – внушала ему доктор Скрипченко. – Необходимо перестроить мышление. Перезагрузить, так сказать, программу. Стремление к быстрой эякуляции – это не физиология, это прежде всего психология. Вы ведь наверняка торопливый человек? Все делаете быстро? Второпях? Во всяком случае, стараетесь торопиться? Не всегда хорошо, я почти уверена, что всегда нехорошо. Вы же водитель. Скорость – ваша стихия. Наверняка ведь без нарушений не обходиться?

– Вы же знаете, кого я вожу.

– Не знаю, – с улыбкой помотала головой доктор.

– Ну да, – согласился Нику. – Шеф такой человек, что приходится нарушать. И скорость превышать, и на встречку выходить. Удовольствие, думаете, я получаю? – спросил он, заметив как Виктория неодобрительно закачала головой. – Ему-то что? Развалится на заднем сиденье, команды по внутренней связи начальнику охраны отдает. Этот рядом со мной сидит и приказы передает. Ускоряйся, подрезай, обгоняй.

– Ну а если что-то…

– Да, – кивнул Нику. – Не дай бог что – виноват водитель. Шеф, он не при чем, он даже в машине работает, в окошко некогда взглянуть.

– Ну, допустим. Но вы же не всегда босса возите. Вот и соблюдайте правила, когда едете один.

– Да вы что? – криво улыбнулся Нику. – Как можно ехать пятьдесят по виадуку? Там трасса минимум для девяноста.

– Вот и отлично! Езжайте на виадук при первой возможности. А еще лучше – на Мунчештскую. Кстати, одна из длиннейших улиц в Европе, целых двенадцать километров. Ее как раз отремонтировали, гладкая как зеркало. Ехать одно удовольствие, а для любителей скоростей – сплошное мучение. Если, конечно, не превышать. Вот и давайте. Строго пятьдесят, на встречную полосу не выходить, соберете за собой километровый хвост – не обращайте внимания, пусть гудят. В общем, не мне вам объяснять. Добейтесь, чтобы вас ненавидели другие водители. Ловите в этом кайф, наслаждайтесь издевательски медленной ездой. Помните, это вы контролируете остальных, это они зависят от вас. Будьте хозяином положения, слышите? Пусть проносятся мимо остальные – это им надо поспеть к финишу. Нас их проблемы не заботят, не так ли? Наша цель – получить максимум удовольствия от процесса. И так во всем.

Нику ухмылялся, но вскоре вынужден был признать: доктор Скрипченко оказалась первоклассным психологом. Ее напутствие не выходило из головы, его будто и в самом деле перепрограммировали. Нику не отступал от рекомендованной диеты, спал не меньше восьми часов в сутки и разговаривал сам с собой, когда понимал, что начинает нервничать. Даже нашел удовольствие в ранних подъемах для пробежек по парку. Во время одной из них в его голове и сработал заложенный доктором заряд. Он заприметил пустующую мансадру в доме у паркового пруда, попутно открыв новый способ вычисления подходящих для работы квартир. Кто, в самом деле, станет подозревать бегуна в спортивном костюме?

Квартира в мансарде была то, что надо. Практически двухэтажная, скроенная из двух уровней, соединенных крутой лестницей. Верхний этаж, прямо под крышей, был разбит на три небольшие комнаты. Нижний ярус квартиры занимали кухня и огромная, без перегородок, комната. Нику не спеша обходил свои временные владения, ликуя от того, что лучшей тренировки для обуздания поспешности не найти. Особенно обрадовался, обнаружив запертыми две из трех верхних комнат. Без проблем он проник лишь в детскую. Возился с запертыми дверями, неспешно подбирая отмычки и дав себе зарок не ломать замки. Разобравшись, наконец, с замками, долго рассматривал секретер, словно раздумая, с какого ящика начать. Даже обнаружив среди документов огромную коробку из-под монпасье, не бросил перебирать бумаги, хотя с рентгенной точностью был уверен: конфетная коробка набита золотом и драгоценными камнями.

Не спешил он и с выносом трофеев, даже подпер стулом входную дверь, когда понял, что та захлопывается сама собой. Вернулся в детскую комнату. Вспомнил, что видел там коробку из-под старого монитора, наполненную игрушками. Игрушки вывалил прямо на ковер, а в коробку, чувствуя сквозняк от раскрытой входной двери, сложил микроволновку, два ноутбка и фотоаппарат, большой и, кажется, профессиональный. Шумно спускался по этажам, выглядывая под ноги из-под огромной коробки, не опасаясь встреч на лестнице, ничуть не волнуясь оттого, что коробку узнают внезапно вернувшиеся хозяева.

Скрипченко была права: он ловил кайф от своей педантичной неторопливости, чувствовал себя невидимкой, божеством, прибывшим на землю с инспекцией. Он все еще держал в уме девушку из «Молдова-газа», но скорее как охотник, ружье которого еще целится в зайца, а глаза уже подметили кабана. Как добыча Анжела его не интересовала – разве что на черный день, а Нику наслаждался белой полосой. Только бы не спугнуть удачу, не торопиться и верить, что уверенная неспешность, уже обеспечившая его деньгами на пару лет вперед, не изменит ему и в будущем. Даже в кабинете Виктории Скрипченко – она пригласила его на очередной контроль, – он знал, что все под контролем. Под его контролем.

– Вы будто даже помолодели, – позволила себе комплимент доктор.

– И потолстел? – усмехнулся Нику.

Молчанием вместо ответа Скрипченко дала знать, что за такие деньги – а курс лечения уже обошелся ему в четыреста тридцать евро, – не намерена тратить время впустую.

– Сейчас поедем на тестирование, – заявила она. – Подождите меня в холле.

Эта новость удивила его.

– У вас что, еще один центр есть? – спросил он.

– Не совсем. Скоро сами увидите.

Место, куда они приехали – на личном «Лексусе» Виктории Скрипченко, лихачевшей так, что у Нику заложило в ушах, – и в самом деле оказалось центром. Новым офисным центром «Афина», вокруг которого совсем недавно возвышался строительный забор.

Они поднялись на лифте внутри стеклянного с виду здания, где каждый из семи этажей был метров пять в высоту. Никто, кроме встретивших их в дверях двух охранников, расступившихся при виде доктора Скрипченко, до третьего этажа им не встретился.

– Центр только открылся, – пояснила Скрипченко. – Да и аренда здесь недешевая.

Он подошла к стеклянной двери, соединенной с точно такими же стеклянными стенами и вынула из кармана пластиковую карточку для магнитного замка. За дверью оказался огромный зал, в котором уместилась бы солидная фирма на пятьдесят сотрудников, с рабочим столом для каждого и общим просторным уголком для распития кофе и обычной офисной болтовни. Столы тоже имелись, штук тридцать, расставленные в два параллельных ряда и на почтительной друг от друга дистанции. Примерно посередине этого образованного столами коридора возвышалась фигура манекена без одежды.

– Что это? – спросил Нику и тут же вздрогнул от сильного треска. Куда-то нажав, доктор Скрипченко вызвала цепную реакцию: поочередно прямоугольники стеклянных стен скрывались за рулонными шторами, раскатывавшимися из длинных и тонких цилиндров, прикрепленных прямо к потолку.

– Это? – Скрипченко кивнула в сторону манекена. – Это и есть устройство для тестирования. Подойдем поближе.

Манекен стоял на толстой подставке, больше похожей на компактный постамент. Совершив какие-то манипуляции пальцами в районе поясницы гигантской куклы, Виктория Скрипченко добилась неожиданного для Нику эффекта. Фигура манекена вдруг дала трещину с левого бока, вначале проявившуюся в виде ровной линии от головы до ступней. Медленно задняя часть фигуры отделялась от передней, обнажая полость, вдоль внутренней границы которой имелись поролоновые валики и макаронины разноцветных проводов.

– Знакомьтесь, – сказала доктор Скрипченко. – Это Джонни. Вообще-то официальное название устройства – Джей-Оу-Эн один, но он не против фамильярностей.

– Он тоже стоит восемьдесят тысяч?

– Тридцать семь, – серьезно ответила Виктория Скрипченко. – На время тестирования вам придется стать его начинкой.

Нику поморщился.

– Это еще как?

– Следующим образом. Сейчас вы разденетесь, разумеется, полностью, и влезете внутрь Джей-Оу-Эн один. После чего я вас закрою и мы начнем.

– Начнем? Но я не хочу туда лезть!

– Вы не волнуйтесь, – она тронула Нику за руку. – Нельзя бросать дело на полпути. Отказ от тестирования на Джей-Оу-Эн равносилен тому, что завтрашнее утро вы начнете с пачки сигарет, а день проведете в алкогольных возлияниях и в поедании насыщенной животными жирами пищи. Нужно понимать, какого результата вы уже достигли, чтобы продолжить наш курс или скорректировать его. А может, даже снять медикаменты. Разумеется, взамен на ваше обещание не отказываться от здорового образа жизни.

Нику шумно вздохнул.

– Зачем все это? – кисло спросил он.

– Мы вроде уже однажды договорились: необходимо максимально исключить факторы, препятствующие чистоте эксперимента. Ваш вопрос – из числа этих факторов. Прошу вас, раздевайтесь.

Нику покрутился на месте.

– Отвернитесь хотя бы.

– Не тяните время, – впервые на лице Скрипченко он увидел что-то похожее на раздражение. – За последние два месяца я видела вас обнаженным чаще, чем собственного супруга.

Она все же отвернулась, и Нику с трудом удержался, чтобы не спросить – не от стыда ли за только что сделанное признание? Потом его собственный стыд взял верх, и он стал торопливо раздеваться, презирая упрямые пуговицы и застревая в штанинах.

– Прохладно, – поежился он, одной ногой оказавшись внутри манекена.

– От волнения, – отрезала доктор Скрипченко. – В помещении градуса двадцать три, не меньше. Залезайте целиком и кладите подбородок на поролоновый валик.

– Где?

– Естественно там, где выпирает подбородок внутри устройства. Не волнуйтесь, Джонни подогнан под ваш рост. Регулируется длина каждого из сегментов тела. Вот так.

Задев рукой его левую ягодицу, она снова включила манекен. На этот раз – в режиме закрытия, и через полминуты Нику оказался в полной темноте, прижатый со всех сторон поролоновыми прокладками. Он хотел сказать, что ничего не видит, но тут что-то щелкнуло, и он увидел зал, куда привела его Виктория Скрипченко, и саму доктора Скрипченко. Она смотрела ему прямо в глаза.

– Видно нормально?

Нику хотел кивнуть, но не смог: его голова была в мягком, но совершенно неподвижном плену.

– Видно-то нормально, – услышал он свой глухой голос. – Но я, кажется, не могу пошевелиться.

– Потерпите. Вы, кстати, можете совершенно расслабиться и даже прилечь. Сейчас скорректируем положение.

Она скрылась из вида, и Нику почувствовал шевеление за спиной, словно его потеребили сзади за рубашку. Вид перед глазами начал плавно уходить вниз, сам же он понял, что наклоняется назад – внутри Джонни и одновременно с ним.

– Так, пожалуй, достаточно, – послышался в левом ухе голос Виктории, и Нику понял, что и впрямь как будто полулежит.

– Ну что? – спросила доктор Скрипченко, снова появишись в поле зрения. – Успешного вам теста. И не переживайте, у вас все получится.

– А вы что, уходите?

– Я вернусь.

– То есть как? А когда вернетесь?

По ее губам промелькнула улыбка.

– Как только закончится тест.

12. Адриан

Гибкие зеленые коврики для йоги на осеннем красно-желтом ковре навевали свежие воспоминания. Какие-то месяц-полтора назад здесь, в парке вокруг Комсомольского озера правило лето, пусть бабье, но мало чем отличающееся в Молдавии от лучших августовских дней. Теперь же неподвижное сидение почти на голой земле, прекрасно ощутимой через модные тонкие подстилки, было связано с вполне ощутимыми неудобствами, первые из которых – ветер, пробиравший насквозь, а также липкие холодные капли с трещавших над головой веток. Капли норовили упасть непременно на открытые части тела: на макушку, на ладони и, главное, за шиворот.

Сидя на собственных ступнях, Адриан наблюдал за Сашей сквозь узкую невидимую щель между веками. Они, похоже, умудрялись синхронно заниматься двумя вещами: обманом друг друга и самообманом. Саша делал вид, что достиг нирваны, Адриан – что старался за ним поспеть, закрыв глаза и стараясь отрешиться от мерзких капель, падающих за воротник. Получалось у него плохо, впрочем, почему-то он был уверен, что и Саша лишь демонстрировал просветление, в то время как сам также подглядывал за Адрианом. Что ж, винить было некого: легенда с буддистскими практиками в парке как предлог для встреч была придумана Адрианом. Сиди теперь, мерзни и не ропщи.

– Что-то не наступает никакого провидения, – признался Адриан и открыл глаза. – Как ты сказал, это состояние называется?

Саша тоже разомкнул веки. Не сразу и плавно, словно слова Адриана, прежде чем проникнуть ему в мозг, проплыли по лабиринтам сознания, постепенно оживляя его.

– Дхьяна, – сказал Саша сонным голосом. – Только это не провидение, а созерцание, – добавил он.

– Когда же она наступит? Уже хотелось бы.

– Ни в коем случае не надо хотеть. Желание – одно из основных препятствий для достижения дхьяны, и желание самой дхяны не исключение.

– А как же тогда? – удивился Адриан.

Вытянув вперед ноги, он потер задубевшие и онемевшие ступни.

– Во-первых, уверенность, – не меняя позы, невозмутимо продолжал Саша. – Неуверенность в себе – еще одна большая проблема. Потом, ты должен излучать доброжелательность. Понятие, согласен, подзабытое – настолько, что многие даже не понимают, как себя настроить соответствующим образом. Все, что происходит с тобой и в тебе, должно впитываться тобой как нектар. Стремиться к доброжелательности не надо, состояние должно наступить как бы само собой. Надо просто не раздражаться – вот и весь секрет. Еще нельзя лениться и если уж на то пошло, спину необходимо держать ровно, но при этом не чувствовать неудобства.

– Это как? – усмехнулся Адриан. – Держать спину ровно, не лениться и одновременно не о чем не беспокоиться? Да еще и сохранять доброжелательность?

– Никто не обещал, что дхьяна – это как субботний пикник. Но и в тягость она не должна быть. Собственно говоря, это такое состояние, где понятие легкости обременяет настолько же, как и понятие тяжести. Поэтому и лень, и стремление одинаково неуместны.

– Даже на словах звучит нереально.

– Для современного закомплексованного европейца – да. Но мы же обитатели исконной буддистской территории, разве забыл? Механизм буддизма заложен в наших генах, нужно лишь запустить его, при этом не особо стараясь. Проще говоря, необходимо полное бездействие, но для начала это бездействие нужно перестать осознавать. Только в таком случае оно наступит естественно.

– Проще говоря? – иронично переспросил Адриан.

– Ну смотри. Мы же не осознаем большинства действий, которые совершаем. Чешем бровь, хватаемся за ногу в месте ушиба или, что сложнее, разгибаем колени, когда встаем. Надо научиться любые действия в период погружения в дхьяну контролировать как осознанные.

– Что, прости, контролировать?

– Хотя бы свое желание продумать вот эту только что произнесенную тобой фразу. Разомкнуть губы, напрячь голосовые связки и лишь потом произнести. И каждое из этих поддействий осознавать.

Адриан молчал.

– Фиксируешь обдумывание ответа? – поинтересовался Саша без улыбки.

– А если я пальцем захочу пошевелить?

– Давай начнем с главного, – предложил Саша. – Чтобы контролировать собственные намерения, нужно начать с действия, наименее подверженного контролю. Догадался с какого?

Адриан отрицательно помотал головой.

– С дыхания, конечно. Во-первых, надо четко усвоить, что кислорода тебе хватит, поэтому не нужно делать более глубокие вдохи. Во-вторых, не думай о своих легких, не пытайся проследить, как воздух пробирается в них и достигает их дна. В-третьих, и это главный момент, при котором возможна реализация первых двух пунктов, просто следи за тем, как воздух входит в твои ноздри. Готов?

Несколько секунд длилась подготовительная пауза.

– Вначале ты пребываешь в пустоте, – сказал Саша. – Затем воздух касается твоих ноздрей. Какой он, кстати?

– Что какой?

– Подумал, прежде чем спросить?

– Нет.

– Тогда начнем сначала. Прикрой глаза. Выпрями спину. Мир вокруг тебя прекрасен и неповторим. Ты прекрасен и неповторим. Ты контролируешь все. Ты слышишь каждый звук вокруг себя. Чувствуешь любое движение вокруг и за сотни метров. Чувствуешь каждый доносящийся до тебя запах. Ничто не мешает тебе, не касается тебя, все пролетает мимо и сквозь тебя, несмотря на обостренную восприимчивость. Ты умеешь видеть и чувствовать мир с закрытыми глазами, при этом его рельефность влияет на тебя так же, как трехмерное кино. В твоей голове – три-дэ очки и ты вкушаешь мир, но ты вне этого мира. До чего же хорошо! – радостно вздохнул Саша. – Нет ничего: ни желания, ни тревоги, ни боли. Все это, конечно, есть на твоем трехмерном экране, но тебе-то что? Ты просто смотришь на все это, прекрасно понимая, что могущественнее тебя нет никого во Вселенной. Ты не только умещаешь мир в трехмерную картинку, но и проделываешь фокус покруче. Ты можешь делать то, что за тебя делал только Создатель. Ты можешь контролировать свое дыхание. Только прислушайся к нему. Чувствуешь? Вот он, воздух, обжигает холодом ноздри, на крыльях носа словно оседает иней. И как только раньше мы не замечали, что воздух такой холодный? Он согреется где-то внутри нас, но это не наше дело, мы будем лишь фиксировать его выход. Вот он, теплый, похожий на мягкое облачко, даже жалко согревать им атмосферу. И снова втягиваем колючий воздух, словно ледяные кристаллы попадают… Адриан, не дыши так часто! Эй!

– Я не могу!

– Стой, дурак! Гипервентиляцию лег…

– Не могу! Дышать не могу!

Вскочив, Адриан выпучил глаза и схватился за горло. Казалось, он собирался бежать, но сделав пару нерешительных шагов, захрипел, прежде чем упасть в Сашины объятия.

– Все-все-все, – гладил его по спине Саша. – Тебе хватит воздуха. Здесь, черт возьми, целая планета воздуха.

– Блядь, мне плохо! – проныл Адриан.

– Это с непривычки.

Саша отпрянул от Адриана, держа его за предплечия.

– Ну и фантазия у тебя, – покачал он головой. – Напугал.

– Херня, а не дхьяна!

– Любой человек может достичь ее.

– Да пошел ты! – Адриан отмахнулся от Сашиных рук.

– Успокойся и давай продолжим. Нам ведь есть о чем поговорить?

***

Саша говорил дело. Поостыв, Адриан разогнул задравшийся угол сдвинутого собственным пируэтом коврика и снова уселся на свои пятки. Отбросить гнев, забыть о страхе, ничего не желать, ни на что не раздражаться. Просидеть здесь еще полчаса – получишь воспаление легких. Надо торопиться: пусть Саша бормочет насчет дхьяны, а у Адриана есть слова поважнее. Пусть и произносить он их будет с полуприкрытымии глазами.

– Итак, воздух, – напомнил Саша. – Воздух, от которого мерзнут крылья носа.

– Портативный паяльник, – сказал Адриан. – Включаешь его, когда он еще в кармане. Ждешь минуту, подходишь к машине. Достаешь, снимаешь колпачок.

Паяльник Адриан заказал по интернету, заплатив за него сорок евро. Прибор был небольшим, размером с фломастер, работал на двух пальчиковых батарейках и удивительно быстро нагревался до трехсот градусов. Не нужно было напрягать руку, выводя на кузове автомобиля непредусмотренные конструкцией линии. Паяльник оставлял бесшумные, но заметные следы, а главное, чтобы их нанести, не обязательно было попадаться.

– Приседаешь сбоку машины, – инструктировал Адриан вполголоса, с полузакрытыми глазами, среди пахнущих сыростью осенних листьев, – как будто шнурки поправить. Быстро достаешь паяльник, снимаешь колпачок, три-четыре раза проводишь по двери. Главное, в самом низу, чтобы клиент не заметил.

Адриан и сам не сразу замечал царапины. Тонкие и неглубокие, что свидетельствовало об ограниченных возможностях крохотного паяльника, они иногда тянулись через обе двери, захватывая оба крыла – в старании Саше нельзя было отказать. Парни не рисковали: Саша вступал в дело почти в последний момент, на флажке, когда до возврата автомобиля оставались считанные часы, и клиент, совершенно размякнув от молдавского солнца, вина и безмятежности, сменившего первоначальные опасения, уверовал в то, что эта удивительная страна – рай на Земле, который от него скрывали всю предыдущую жизнь.

Принимая ключи у иностранца, Адриан широко улыбался клиенту, демонстрируя весь спектр корпоративной услужливости. Как вам Молдавия? Понравилась ли местная кухня? Где лучшая мамалыга? В Сахарну удалось съездить? О да, криковские подвалы! О, да и еще раз да! Надеюсь, автомобиль от нашего агентства лишь добавил приятных впечатлений? Сервис не был навязчивым? Ну что вы, не стоит благодарности! Мы всего лишь делаем свою работу.

Последний пункт работы диспетчера с клиентом заключался в осмотре машины. Конечно, чистая формальность, не стоит беспокоиться! Уверен, с машиной все в порядке. Разве что… Только если… Постойте-ка, а это что такое?

Эту сцену Адриан отрепетировал до блеска. Он застывал как вкопанный, приседал к машине, приближал лицо к двери, словно не верил своим глазам, будто принюхивался – не несет ли серой, не дьявольская ли это обманка? Но нет, царапина не растворялась и он, понурившись, сокрушенно качал головой, и слышал за спиной тяжелое дыхание клиента.

Конечно, он все понимает. Само собой, интересы клиента прежде всего. Разумеется, это случайность. Увы, ответственность за случайную невнимательность предусмотрены условиями соглашения. К сожалению, нет, быстро не получится. Да, машину отправят на экспертизу. Куда? Разумеется, в автоцентр официального дилера. Осмотрят, оценят, составят заключение о характере повреждений и ориентировочной стоимости ремонта. Нет, клиенту не обязательно ехать на экспертизу – это сделают наши сотрудники. Они же доставят клиенту копию заключения. Для оперативности можем отправить отсканированную копию прямо из автоцентра. Ваш электронный адрес у нас есть, как и факс гостиницы – можем, если удобно, отправить и по факсу. Через три часа самолет? Сожалеем, но это нереально.

Пару раз клиенты собирались обратиться за помощью в посольство. Адриан пожимал плечами и замечал, что посольство не в силах перенести рейс самолета. Аргумент действовал гипнотически: клиент бледнел, застывал с телефоном в руке и смотрел на Адриана растерянно и умоляюще. Он не мог их подвести и моментально приходил на помощь.

– Вам повезло, что вы выбрали именно наше агентство, – говорил Адриан и напоминал, – единственное в Молдавии агентство по прокату автомобилей в сегменте «премиум». Мы работаем для того, чтобы вам было комфортно даже в затруднительных ситуациях.

И он предлагал наиболее разумный и удобный вариант. Не нужно посольств. Не надо экспертов. И опаздывать на рейс совершенно не обязательно. Мы – премиальное агентство, так позвольте нам решить вашу проблему. Просто оставьте наличными небольшую сумму, в сто-сто пятьдесят евро – не сравнить с пятистами, которые предстояло бы выплатить официально, – и возвращайтесь домой со спокойной совестью. И, разумеется, с самыми лучшими воспоминаниями о Молдавии.

Портативный паяльник окупился после первой же операции. Клиент из Чехии оставил машину у парка перед Центральным собором и в наступивших сумерках у Саши было достаточно времени поупражняться в каллиграфии вандализма. Он прилично перестарался, задев даже дверную ручку, и Адриану пришлось повозиться, затирая чуть ли не половину поверхности автомобиля специальным реставрационным карандашом.

Деньги делили пополам. Адриан готов был довольствоваться ролью формального лидера, лишь бы Саша не подвел. Не переусердствовал с глубиной царапин и не попался бы. Саша и не подводил. Сказывалось ли буддистское спокойствие или врожденные склонности к порче чужого имущества – в это Адриан старался не вникать. В лучшие месяцы у них выходило по пятьсот евро на каждого – неплохо, чтобы не тянуть одеяло на себя и не искать добра от добра.

Рабочие летучки, как мысленно окрестил Адриан посиделки в парке на ковриках для йоги, проходили раз в неделю и были разумно залегендированы. Бывшие одноклассники, встретившиеся спустя много лет и вновь сошедшиеся на пристрастии к восточной мудрости и к буддистским практикам – что в этом может быть подозрительного в пронизанный оккультизмом и мракобесием век? Адриан передавал Саше деньги, а тот, в свою очередь, делился своими мыслями и опасениями и все для того, чтобы предоставить Адриану почву для размышления над возможными опасностями проекта и его перспективами.

Оперативную связь установили посредством обычных мобильных телефонов. Разумеется, со специально приобретенными для этого номерами. В нужное время – а такое Адриан определял сам, выбирая жертву на диспетчерской электронной карте, ориентируясь на положение автомобиля и близость того часа, когда машину вернут в агентство, – Адриан сообщением отправлял Саше нужные координаты. С автопарком агентства Саша был знаком не хуже, чем миллионер с личным гаражем. Номер, который приходил ему смс-кой, никому ни о чем не говорил – разумеется, кроме этих двоих. Адриан сам разбил карту Кишинева на сто сорок четыре участка – оптимальное, как они подсчитали количество, чтобы, прибыв на место и не зная улицы и названия дома, Саша мог бы за пять-десять минут обнаружить нужную машину. Сигнал Адриан посылал лишь в том случае, если был уверен: клиент задержиться тут по крайней мере на час.

Адриан не интересовался, где прятал свою карту Саша. Портативный паяльник в руках ночного сторожа магазина «Карлос» превратился в такой виртуозный инструмент, что интересоваться подробностями элементарной конспирации было даже неприлично. Собственный экземпляр карты и мобильный телефон Адриан прятал в почтовом ящике, куда не додумался бы заглянуть ни один следователь. Времена писем и газет навсегда прошли, и повод заглядывать в почтовый ящик возникал у людей раз в месяц и в связи с одним неприятным событием: убедиться, что церковная десятина и барщина – детский лепет в сравнении с современными счетами на коммунальные услуги. Карту они оба заучили наизусть, а мобильник Адриан хотя и брал с собой на работу, из сумки вынимал лишь для того, чтобы за минуту отправить сообщение с номером участка. После чего сразу прятал телефон.

А еще ему казалось, что мир вокруг него сильно изменился. Странно, непредсказуемо, но и непреодолимо, так, что вскоре Адриан уже не мог понять, как всю предыдущую жизнь жил без денег и без этого странного чувства. Чувства полного контроля над каждым своим вдохом. Он не спешил откровенничать с Сашей, он видел – изменился и Саша, и то, что казалось его нутром, теперь неотвратимо проникало в кровь Адриана. Он отгонял от себя эти мысли, но все чаще, вспоминая себя в парке, Адриан как бы видел их обоих со стороны, двух молодых людей на ковриках для йоги. Одного, бородатого имитатора, любящего лишь деньги и второго, лысоватого худощавого парня, одолеваемого сильным и нарастающим предчувствием.

Предчувствием того, что новый Будда обязательно родится в Молдавии.

13. Анна

Вопрос связи обговорили особо.

– Это же прокурор, – со значением напомнил Боршевич. – Попробуй, подберись к нему. Даже его секретарша, говорят, взятки берет, чтобы соединить с шефом.

– Да, но как я тогда…

– Ну, я бы не стал предлагать. Само собой, прокурор Сырбу не занимается поиском приятных знакомств лично. Для этого есть особый человек. Его, скажем так, доверенное лицо по внешним сношениям. Вот он-то тебе и позвонит.

Человек позвонил на следующее утро, представился Михаилом и сказал, что он от Виталия. Едва разогнавшая душем последствия бессоницы, Анна не сразу поняла, что Виталий – это и есть Боршевич. Договариваться с Михаилом не пришлось, он с ходу стал диктовать свои условия. Потребовал, чтобы к пятнице Анна привела себя в полный порядок. Косметолог, парикмахер, маникюр, массаж. Легкие кисломолочные продукты, нежирные белки, витамины. Говорил Михаил кратко, словно рассылал телеграммы.

– Деньги куда? – поинтересовался он.

Она не решилась проявить излишнее, как сразу поняла, любопытство, но для себя усвоила: без участия Боршевича финансирование подготовительных мероприятий не обошлось. Михаил и так напугал ее, предложив подъехать прямо к дому. Сошлись на овощной сетке на углу сквера, в нелюдимом месте, где когда-то зарезали пьяного мужика.

В конверте было пятьсот евро, самого же Михаила Анна застала в подсвеченными тускло-желтыми фарами «Опеле» и подумала, что именно в таком невзрачном автомобиле и следует доставлять любовниц к высокоставленным прокурорам. Михаил был похож на свою машину: худощавое незапоминающееся лицо с прилично отросшей небритостью. Говорил он так же отрывисто и решительно, как и по телефону.

– В пятницу вечером. В полседьмого. Здесь же? Хорошо, на этом месте. Значит так. Никаких вульгарностей. Предпочтительна юбка. Чуть выше колен. Если декольте, то средней глубины. Каблук средней длины. Вот еще деньги, – он вынул из кармана две купюры по сто евро, – на случай пополнения гардероба. И еще. Никаких ярких ароматов. Идеальный вариант – что-то из Шанель. По крайней мере, никого не раздражает. Вот еще сотка, – добавил он новую купюру. – И да, только не пудра. Ну и трусы, – сказал он без паузы и без изменения тона, – не бабские, но и не нитки. Элегантность, она где-то посередине.

В ночь на пятницу она не спала. Ходила по квартире, глушила кофе, разговаривала сама с собой и не могла взять в толк, как Боршевич объяснит подчиненным и, прежде всего, своей стервозной свите ее, Анино отсутствие. Вызовет ли новость тихий восторг или Анну окончательно возненавидят? Она так и уснула с этой мыслью уже под утро, спасаясь озабоченностью от безумия. Сомнения пришли позже, когда она при дневном свете рассмотрела то, чего не разглядела вечером у бывшей овощной сетки. «Опель» загадочного Михаила мало напоминал автомобиль доверенного лица прокурора. Правое зеркало отсутствовало, а левая задняя дверь была изуродована рассекавшей ее наполовину глубокой царапиной, по всей видимости, давней.

– Куда это мы? – спросила Анна с заднего сиденья, когда Михаил, вырулив из ползущей пробки на Измаильском мосту, миновал строительный рынок, вышел на встречную полосу и резво рванул дальше по Скоростной.

Они проехали мимо оптового продуктового рынка и пронеслись мимо патрульной полицейской машины (Анне показалось, что полицейский козырнул водителю). Остановив машину, Михаил обернулся к Анне. Прижав ладони к бедрам, она инстинктивно повела по ним, словно одергивая юбку, при том, что не нарушила ни одно из его условий. Юбка была бледно-серой, скорее офисной, чем выходной и уж точно не выше колен. На нежно-розовой блузке она оставила незастегнутой лишь верхнюю пуговицу, чего обычно не делала – так не был виден крестик, который Анна несколько раз день ощупывала пальцами, вспоминая о невзгодах, наполняясь надеждой. Даже укладка делала ее похожей на учительницу, которой обилие денег не испортило вкус. В машине Михаила она почувствовала себя беззащитной. Не тогда, в потемках у проклятой овощной сетки, а здесь, среди бела дня, чуть покачиваясь вместе с машиной от пролетающих мимо самосвалов и фур.

– Известно куда, – сказал Михаил. – К прокурору Сырбу. На дачу. Схема такая. – Он развернулся и ткнула пальцем в лобовое стекло. – Заправка перед мостом. «Лукойл». Выходишь там. Выезд с заправки, где светится стрелка. Там всегда кто-то. Одна-две точно. Бывет и три. Если нет работы. Обычно до обеда. Вечером всегда заняты.

– Кто занят? – не поняла Анна.

– Шлюхи. Нет-нет, – он снова повернулся к ней. – Ничего не сделают. Можно не говорить с ними. Они в курсе. Теперь главное. Подъедет машина. Запоминай. Ярко синяя. Бриллианс. Китайское говно. Неважно. Номер запомни. Кэ. А. Эс. Семь семь два. Ждать недолго. Минут пятнадцать. Если что – тебя уже купили. На всю ночь. Будет пьяный – не стесняйся. Скажешь: отъебись. Сейчас подъедут, яйца оторвут. Если что – девчонки знают. Заступятся.

Михаил ее не спрашивал, он информировал. Машина снова тронулась, и Анна почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Остановите! Слышите, остановите!

Проехав еще метров сто, машина плавно остановилась.

– Само собой, – отозвался Михаил. – Приехали.

Заправка «Лукойла», белая стрелка на красном подсвечивающемся указателе и два женские фигуры, выжидательно поглядывающие на машину – все это было уже здесь, прямо за окном машины.

– Выходи, – сказал Михаил. – Скоро заберут. Ну?

Анна поежилась и вжалась в кресло.

– Повторить? – и Михаил повернулся к ней одним профилем.

Вылезая, Анна хлопнула за собой дверцей и испуганно обернулась от скрипа спускаемого стекла. Ругани она не услышала, Михаил лишь пригнул голову, крикнул «Приятно провести!» и уехал, обдав ее удушливым темным облаком из трубы глушителя.

Откашлявшись, Анна подняла голову. Женщины курили и косились на нее скорее устало, чем с любопытством. Первая – толстуха с юным лицом, колтуном на голове, в короткой синей юбке на массивных бедрах, в серебристых туфлях, хорошо хоть, что на низком каблуке. Вторая выглядела старше и запущенней. Сильно потертые серые джинсы, криво сидящая черная кофта и при этом улыбка, которой она, в отличие от демонстративно отвернувшейся молодухи, поприветствовала робко приблизившуюся Анну.

– На банкет собралась? – кивнула та, что постарше. – Меня Машей зовут.

– Аня, – сказала Анна, разглядывая спину той что потолще, которая размеренно удалялась в сторону бензоколонок. Ее толстый зад покачивался как лодка во время шторма.

– Это Сильвия, – сказала Маша. – Не обращай внимания, она со всеми так. С такими как ты.

С какими такими, чуть не спросила Анна, но лишь сжалась, не зная, куда деть руки.

– Не бойся, не обидим, – от избытка великодушия Маша села прямо на бордюр и жестом пригласила Анну последовать своему примеру.

– Я вообще-то ненадолго, – начала Анна, но Маша нетерпеливо махнула рукой.

– Да знаю я. Не ссы, скоро твои приедут.

– Мне обещали, что долго ждать не придется, – сказала Анна, видя как за толстой Сильвией автоматически закрываются прозрачные двери магазина при заправке.

– Миша, что ли, обещал? – спросила Маша. – Ох, Мишаня! Хорошо устроился, стервец. По хорошему, он такой же сутенер, а бабки гребет как за элитных моделей. Кстати, она, – Маша глазами указала в сторону заправки, – как раз за это таких как ты и не переносит.

– Каких? – не поняла Анна.

– Да таких вот. У вас тут перевалочная база, а потом – целая карьера, если конечно, повезет. Но вам хотя бы дают шанс. Нам вот не дают и мы здесь будем куковать, пока какая-нибудь проезжая пьянь не прирежет. При том, что по-королевски хуй сосете совсем не такие как ты. За что ж вас любить? – подытожив, Маша пожала плечами.

– Я скоро уеду, – сказал Анна и сделала шаг назад. – Я могу там, на обочине постоять.

– Стой уже, – приказала Маша. – Еще нарвешься на ханыг, потом отвечай за тебя.

Анна прижала ладони к бедрам.

– Да вот, наверное, – сказала Маша и тяжело поднялась с бордюра. – Черный вольво с дипломатическими номерами?

Анна обернулась. Из дверей черного автомобиля, резко затормозившего у обочины, вышли двое мужчин. Затем появился третий, и когда он подбежал к женщинам, один из первых двух уже успел схватить Анну за шею, закрыв ей рот ладонью. Второй без размаха ударил Машу ногой в живот, отчего та охнула и рухнула на траву сразу за бордюром. Анна еще видела ее – из-за затемненного стекла, сидя на заднем сиденье черного вольво, куда ее запихнули головой вперед, сильно надавив на шею. Видела она и толстую Сильвию. Та бежала, тряся грудью и задом, по направлению к ногам Маши – Анна отлично видела торчащие прямо из бордюра кроссовки.

Ей даже не оставили времени на крик: вместо ладони рот Анне теперь закрывала широкая полоса плотного скотча. Осмотреться в машине тоже толком не удалось. Глаза закрыли чем-то темным, а грудь пересек щелкнувший под левым боком ремень безопасности.

***

Сколько они ехали? Минут двадцать, полчаса?

Вначале она считала ямы, но быстро сбилась и стала считать повороты. Два налево, один направо. Три налево, пять направо. Потом перестала считать и повороты.

Свет возник внезапно и, разумеется, ослепил. Анна успела увидеть изнанку тьмы – это была черная повязка для глаз с надписью «Fly Emirates». Она сразу вспомнила Боршевича и его неподдельный восторг от этой авиакомпании, словно перелет и был самым запоминающимся моментом путешествия, ради которого он раскошелился на двухнедельный отдых с семьей в дорогущем отеле на океаническом побережье Дубаи. Вот скотина, разве не из-за него она здесь?

Да и где это здесь – этого Анна не понимала даже после того, как снова стала видеть. Ее вели по лестнице, гулкой, деревянной, дорогого темно-янтарного оттенка, а до этого, пока свет не разлепил ей глаза, она чувствовала под ногами неровности тротуарной плитки. Потом был аромат цветов, какой-то душноватый и знакомый, но она никогда не разбиралась в цветах. Затем – лестница, первая, каменная, на которой Анна оступилась и почувствовала боль от сдавивших запястье сильных пальцев.

На втором этаже она оказалась после длинного коридора с десятком картин на стенах, на которых – она это поняла не сразу, – был изображен один и тот же человек. Разные костюмы, прически и позы – все это сбивало, но она все равно поняла, что это острый взгляд уже где-то видела.

Коридор оканчивался тяжелой дверью, за которой на Анну сразу навалились жара и сырость. В дальнем углу примостился круглый столик с тремя фигурными ножками, на котором каким-то чудом умещались несколько больших стеклянных бутылок с водой, два кувшина с молоком, тяжелые пивные бокалы с оседающией на желтой жидкости пеной, тарелки с арахисом, чипсами и кусочками вяленой рыбой и, наконец, трехэтажная фруктовница с апельсинами, неестественно красивыми яблоками и ярко-желтыми бананами. Ей предложили сесть, молча, но категорично, кивнув на один из четырех приставленных к столу стульев.

Она присела на краешек, отводила глаза от ломящегося столика, но волнения не чувствовала. Была усталость, отзывающаяся тяжестью в ногах, словно это она в одиночку поочередно дегустировала из этих огромных пивных бокалов.

Кажется, она даже вскрикнула, когда серебристая вертикальная полоса у стены – Анна приняла ее за строгую лепнину – вдруг отъехала в сторону, а вместе с ней и часть стены. Повалил пар, лицо вспотело как в детстве, когда ее, простывшую, заставляли дышать травяными парами над кипящей кастрюлей. Прямо из пара на нее вышел человек. Он был огромен, плечист, и его облегающий темно-синий комбинезон натягивался от рельефа каждого мускула его прекрасного тела.

Человек кивнул провожатым Анны, в лица которых она так и не решалась заглянуть. Зато подняла взгляд на него, заметив длинный шрам на правой щеке, особенно светлый на фоне раскрасневшегося лица.

– Так вот она какая!

Голос раздался из-за спины мужчины в комбинезоне. Второй человек был гол наполовину, а на поясе у него было затянуто свисающее до колен полотенце. На голове красовалась островерхая банная шапка, с красной пятиугольной звездной посередине – вылитая буденовка. Человек был загорел, невысок, супермену в комбинезоне не доходил и до плеча, но по тому, как тот вжал в себя живот и отплыл в сторону, Анна поняла, что этот второй и есть главный.

Сев на стул напротив нее, главный снял с головы буденовку.

– Представляться не надо? – спросил он.

Анна растерялась. Это был человек с картин в соседнем зале – теперь, когда он ладонями пригладил волосы, сомнений в этом не оставалось. Впрочем, это было полбеды, потому что Анна вспомнила. Вспомнила, где его видела, да и можно ли было не узнать его сразу, рассмотрев это лицо в разных ракурсах на десятке полотен. В полутора метрах от нее сидел Бархатнюк. Депутат, бизнесмен, меценат и просто самый загадочный, самый могущественный и, как известно всем в этой маленькой стране, самый коварный человек Молдавии. Несмотря на дикую влажность, Анна чувствовала себя так, словно у нее полный рот песка.

– Как зовут? – спросил ее Бархатнюк.

От того самого Бархотнюка, невозмутимого и респектабельного, которым постоянно пугали с экрана, его отличали лишь выпученные на красном лице глаза и струйки стекающего по щекам пота.

– Ан…, – шевельнула губами Анн. В горло ей словно вбили кол.

– Это настоящее имя? Или погоняло? Творческий псевдоним? – Бархатнюк радостно оглянулся. – Почем час работы?

Ей тоже хотелось оглянуться и получить во взглядах стоявших мужчин ответ на мучивший ее вопрос. Как бы ответить так, чтобы за это ей не прострелили голову?

– Так сколько? – настаивал Бархатнюк. – Сто евро? Нет-нет-нет, – нахмурился он. – У вас на Скоростной все, наверное, в родной валюте. Не переться же водителям в город. До ближайшей обменки, наверное, пару километров, да?

Послышались короткие носовые выдохи: охранники оценили юмор босса максимально сдержанным смехом.

– Тысячу леев?

Анну будто затащили на какой-то аукцион.

– Нет? Семьсот? Пятьсот? Неужели меньше? Ребята, почем шлюхи на Скоростной?

Он обернулся, забросив руку на спинку стула. Комбинезон пожал плечами, остальные не решились даже на это.

– Видишь, ребята тоже не курсе, – с укором сказал он Анне. – Молодцы, не изменяют женам. Ну а тебя как угораздило? А как же муж, он-то, если не ошибаюсь, не на свободе?

Ее нервы оказались не железными. Рыдания прорвались сквозь песок, ладонями она закрыла мокрые глаза.

– Успокойте ее, – услышала она голос Бархатнюка, спокойный, словно ее реакция была частью его плана.

Ей не позволили долго прятаться. Она снова почувствовала сильные пальцы на запястьях и еще пальцы, отрывающие руки от лица и вливающие в нее минералку прямо из бутылки.

– Идиоты, она же захлебнется!

Окрик Бархатнюка отогнал мужчин от Анны, и она, выплюнув еще немного воды прямо на себя, с минуту откашливалась, прежде чем восстановить дыхание.

– Нет, ну что за люди! Извините, ради бога, парни погорячились. Привыкли к горячей работе, а помочь женщине – это намного сложнее.

Он снова усадил ее и сел сам.

– Глоток виски?

Закрыв рот ладонью, Анна помотала головой. Внезапно всхлипнула: перебитые струей воды рыдания вновь напомнили о себе.

– Ну хорошо, – сказал Бархатнюк, вытянув к Анне обутые в шлепки голые ноги. – Так как прошел первый рабочий день?

Прямо на пальцы ей текли слезы.

– Тут ка.., – она всхлипнула, -…кая-то ошибка.

– Да знаю я, – сказал Бархатнюк и прицелился ей в глаза своим знаменитым взглядом. – Боршевич?

Она сдала шефа рыдая, одним кивком головы.

– А что обещал? Что прокурор вытащит мужа из тюрьмы?

Его рука потянулась к бутылке виски. Вот она плеснула в стакан с толстым дном жидкость чайного цвета, вот поднесла стакан ко рту.

– Эх, Виталик, – вздохнул Бархатнюк. – А ведь хорошо начинал, заправщиком на одной из наших станций. Потом повысили до старшего менеджера. А потом решил, что сам может стать Бархатнюком. Дурачок, в Молдавии может быть только один Бархатнюк. Пока Бархатнюк не передумает. Чего он хотел от Сырбу?

Он не переменил позы и даже интонации, но вопрос изменил течение разговора слишком круто: лодка, в которой Анна, казалось, уже выжила после бури, в одно мгновение исчезла в грохоте водопада.

– Он хотел…, – всхлип, еще всхлип, – хотел, чтобы я спала с ним.

– Это понятно, – небрежно бросил Бархатнюк. – Боршевичу-то что понадобилось от прокурора? Какая информация? Бумаги? Файлы? Может, компрометирующие снимки из постели?

– Он не сказал. Ей-богу! Он сказал, потом скажет, когда я, – она съежилась, – ну, когда у нас все наладится.

Бархатнюк покачал головой так, словно впервые в жизни сталкивался с подобным идиотизмом.

– Вот кретин. Все-таки выше заправщика он не тянул. Еще сутенера прокурорского, как его там, подставил. Ну тот тоже хорош. Знаешь, сколько за тебя заплатили?

О чем это он, не поняла Анна.

– Десятку евро. Десять штук, нормально, да? – он так сиял, будто только что выиграл эти деньги в лотерею. – Как легко человек продает свое безбедное существование. Сраные десять тысяч евро! Да он… как его, ребята?

– Михай, – отозвался комбинезон.

– Михай. Ему платили трешку в месяц. Свою десятку он получал, считай, почти раз в три месяца. Нет, блядь! – стол зазвенел от ладони Бархатнюка. – Всем подавай все и сразу! Страна придурков! И это при том, что Боршевич еще уламывал его на эту подлянку! Ну и что теперь? Что этот самый Михай поимел? Объявление о розыске без вести пропавшего с собственной рожей на фотографии?

Руки Анны покрылись мурашками. Наступившая пауза не сулила ничего обнадеживающего.

– А Боршевич красавец, конечно. Неплохо прощупал Сырбу, видишь, – он кивнул Анне, – даже в постель к тому залез. Бизнес хотел отжать. Вот за этим ты ему и понадобилась. Следить за объектом, передавать информацию.

– Он сказал, что у фирмы проблемы, – не выдержала Анна. – Что будут проверки, что все из-за меня… из-за нас с мужем.

– Обманул, – равнодушно пожал плечами Бархатнюк. – Сам решил фирму схавать. Ну как сам – в компании таких же уродов. Прокат автомобилей, вот так-то. Твоему Боршевичу захотелось сдавать в прокат автомобили.

Он постучал пальцами по столу в ритме какого-то бодрого марша.

– Я же говорю, деградировал человек. Там не такой оборот, чтобы…, – Бархатнюк вскинул растопыренную пятерню. – Может быть, так он решил подобраться к другим бизнесам прокурора. Он главного не учел: все это не совсем собственность прокурора. Это, уважаемая Анна, мои бизнесы. Просто так удобнее. Чтобы думали на прокурора.

– Я не знала, – прошептала она. – Я ничего этого не знала. Он сказал… мужу…

– Бееедная женщина! – Анне показалось, что Бархатнюк запел. – Несчастная женщина.

Поднявшись, он одернул полотенце. Налил себе еще виски, залпом выпил.

– И мужа не спасла, и себя погубила. Конечно, погубила. Знаешь, что за такое полагается?

Она дергала плечами, всхлипывала и не пыталась утереть слезы.

– Даже Боршевича твоего не найдут. Разве что лет через тридцать.

– Н-не надо…

Ей показалось, или она прошептала это на самом деле?

– Эдуард, – Бархатнюк обратился к комбинезону, – будьте добры, принесите грушу.

Комбинезон ответил кривой улыбкой, которая могла означать как реакцию на необычайную любезность шефа, так и забавные воспоминания о предмете, который для Анны не означал ничего, кроме летних лучей сквозь накренившиеся ветви и спелые, утолщающиеся к низу плоды с жесткой кожей, от прокусывания которых по подбородку струится медовый сок.

– Вот она, – сказал Бархатнюк, когда комбинезон по имени Эдуард, вернувшись буквально через минуту (и как он успел дважды миновать зал с картинами, а потом, наверное, пересечь еще пару таких же огромных комнат?), положил на стол перед боссом прямоугольный, обитый красным бархатом футляр, для которого Бархатнюк заранее сдвинул пару бутылок и бокалов к фруктовнице в центре стола.

– Отличные были времена, – сказал он и чем-то щелкнул на футляре. – Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый века. Даже пятнадцатый век. Святая, мать ее, инквизиция, – и футляр раскрылся на две половины.

Предмет, оказавшийся в руках Бархатнюка, напоминал монаршью державу, вместо шара оканчивающуюся чем-то действительно похожим на гигантскую грушу. Верхушка же, соединенная с грушевидным основанием коротким стержнем, была выполнена в виде старинного вензеля, словно сошедшего со средневекого герба.

– Приобрели специально для меня в Турине, – пояснил Бархатнюк. – Выкупил из частной коллекции. Между прочим, пятьдесят семь тысяч евро стоит. Большая редкость, примерно тысяча семьсот десятый – тысяча семьсот тридцатый год. Теперь смотри.

Он подвинул свой стул к стулу Анны и сел, коснувшись коленями ее колен. Анна шевельнулась, но отодвинуться не решилась.

– Делалось это так.

Бархатнюк нацелил предмет грушевидной частью на Анну и опустил между своих раздвинутых колен. Полотенце легло на внутренние поверхности его бедер.

– Женщину клали на спину и насильно разводили бедра. Осторожно, плавно вводили грушу во влагалище, – холодный металл уткнулся Анне во внутренние боковинки колен. – Продвигали дальше, еще дальше, – он плавно поворачивал грушу, но не толкал, – пока не упирались в матку. Очевидцы утверждали, что женщины вели себя потрясающе. Орали так, что было не понятно, то ли это от смертельной боли, то ли от неземного удовольствия. Ну а когда женщина почти сходила с ума, делали так.

Он крутанул вензель, будто отпирал огромным ключом тайную комнату, и груша, слегка царапнув Анне левое колено, превратилась, подобно бутону в ускоренной съемке, в металлический цветок из четырех наполовину раскрывшихся лепестков.

– И вот тогда начинался конец, – констатировал Бархатнюк. – Страшный, мучительный и долгий.

Раскрытый металлический цветок выглядел раскрытой пастью, собиравшейся укусить Анну в ее естество.

– Ну так что, – сказал Бархатнюк, – есть желание оказаться в Средневековье?

– Не надо, – пробормотала она с такой искренностью, что не выдержали даже охранники. Дружный мужской смех метался вдоль стен комнаты.

– Люблю открытых людей, особенно, если это женщина, – насмеявшись, сказал Бархатнюк и поворотом вензеля превратил цветок обратно в грушу.

Анна услышала собственное дыхание, тяжелое и надрывное.

– Можно воды? – попросила она.

– Конееечно, – щедро развел руками Бархатнюк и отмахнувшись от дернувшегося было комбинезона, самолично налил минералки в чистый стакан.

– Ну а теперь, – сказал он, бережно укладывая грушу в футляр и шелкнув застежкой, – на правах хозяина я хотел бы вас, Анна пригласить.

– Куда? – спросила озадаченная паузой Анна.

– Видите ли, как вы, должно быть уже догадались, – он продолжал озадачивать ее любезностью, – у нас тут что-то вроде сауны. Ко мне согласились заглянуть и составить компанию два человека, весьма уважаемых и во всех отношения достойных. В связи с этим мне бы хотелось, раз уж судьба забросила вас в мой дом, пригласить вас разбавить нашу мужскую компанию вашим очаровательным присутствием. Разумеется, – торопливо добавил он, – в рамках приличий и гостеприимства. Эдуард, – комбинезон вскинул подбородок, – выдайте Анне гостевой халат. Переодеваться, – он снова наклонился к ней, – можете прямо здесь. Мы все сейчас выйдем.

…Глядя на леопардовый халат, наброшенный на стул, обивка которого еще хранила тепло самого могущественного человека страны, Анна думала о том, что может ждать ее за этой то ли дверью, то ли стеной, из-за которой валит пар, из которой выходят и в которой исчезают раскрасневшиеся мужчины.

А еще она думала о том, какие виражи закладывает жизнь, стоит лишь попробовать жареного мороженого.

14. Нику

Этот дом вырос не сразу.

С утра жильцов разбудила дробь молотов. Прямо под окнами, шагах в тридцати от многоэтажки, вбивали металлические столбы, между которыми к тому времени, когда все еще сонные люди выходили на улицу, уже протягивали шелестящие жестью части забора, отбрасывающие блики от утренних лучей. В оцеплении оказались четыре березы, два тополя и около пяти соток земли. На этом наступила тишина – такая же внезапная, как и утренний стук молотков.

К новому виду из окна Нику успел привыкнуть за остатки осени и всю зиму, пока огороженный участок оставался без изменений и без видимого присмотра. К апрелю, когда забор украсился цветными граффити и оскорблениями в адрес неизвестных застройщиков, дело сдвинулось с мертвой точки.

Жильцов вновь потревожили с самого утра: визжала бензопила, слышалась ругань рабочих и треск спиленных веток. Спасти деревья никто не успел, но когда дворовой асфальт стал крошиться под гусеницами огромного эскаватора, к забору подтянулась первая немногочисленная делегация.

Так началось Великое противостояние, когда в ряды протестантов жители пытались привлечь и Нику. Он не сопротивлялся, ограничиваясь тем, что старался лишний раз не попадаться соседям на глаза, двор пересекал почти бегом, а уединившись в квартире, не отступал от собственного правила. Делал все, чтобы не обнаружить собственного присутствия. Держал свет выключенным, сохранял равнодушное спокойствие даже при особо назойливых трелях дверного звонка. Битву за огороженный участок, на котором вначале появился котлован, а затем вырос и фундамент, он наблюдал из окна, удивляясь не столько отчаянному упорству соседей, сколько всесилию захватчиков.

Когда стало очевидно, что длительной осады строительству не избежать, у забора стали круглосуточно дежурить крепкие парни в темных куртках. И хотя количество протестантов с их появлением не уменьшилось, собираться в одну многочисленную группу прямо перед забором жители больше не решались. По одному виду парней, можно было понять – прямое столкновение с ними грозит разбитыми головами и перебитыми конечностями.

Настал период бумажной партизанщины. Жители забрасывали инстанции письмами, индивидуальными и коллективными, дотошными и гневными, но прорвать блокаду им никак не удавалось. Более того, в ответ они получили сокрушительное контрнаступление. Теперь дом сотрясался от бесконечных проверок. Санитарная инспекция, строительное управление, коммунальные службы, банки – у всех нашлись вопросы к жителям дома, все они грозили штрафами, судебными санкциями, а некоторым даже выселением. Беспредел продолжался до тех пор, пока председатель домкома не собрал общее собрание жильцов дома, на котором отсутствовал один лишь Нику. Что не помешало ему узнать о том, о чем болтали на скамейках соседские бабки, мимо которых он прошмыгивал в подъезд, где задерживался сразу за дверями, чтобы еще с минуту послушать новости о надоевшей всем войне.

Кажется, Нику был единственным, к кому у проверяющих не было претензий. Он и не давал повода: услуги всегда оплачивал вовремя, не занимался несакционированной переделкой квартиры и главное – избегал активности соседей, совершенно не беспокоясь из-за их возможного презрения. Задача у него была одна: не впутываясь в жилищные разборки, не впустить в квартиру посторонних, а на законных основаниях такое могло случиться лишь с санкции прокурора. В условиях строительного конфликта Нику сделал все от него зависящее, чтобы не вызвать к себе интереса властей.

Тем временем строение за забором все больше походило на частный дом. Сперва трехкомнатный, а затем, когда план дома был скрыт перекрытием, поверх которого стены продолжали расти – и двухэтажный. К следующей осени, когда вокруг уже покрытого красной металлочерепицей здания вместо строительного забора вырос новый, трехметровый, с песчаного цвета плитами между остроконечных колонн, поражение жильцов девятиэтажки стало очевидным. Жестом великодушия можно было считать тот факт, что домогательства государственных служб постепенно сошли на нет, к тому же хозяева особняка, все еще остававшиеся неизвестными, дали понять, что не собираются использовать общую с многоэтажкой дорогу в качестве подъездного пути. Сделали они это весьма оригинально, хотя и напролом: установили ворота на противоположной от многоэтажки стороне забора, от которых провели асфальтовую дорожку, метров пятьдесят длиной, прямо до пересечения с трассой. На вновь образовавшимся перекрестке даже установили светофор – причину первой претензии, которую Нику мог бы предъявить хозяинам дома. Прошло несколько месяцев, пока он привык засыпать, не обращая внимания на мигающее пятно на собственном потолке – отпечаток желтого света, которым светофор всю ночь напоминал о своем присутствии.

Зато он не мог не обратить внимание на обитателей особняка – двух мужиков с короткими стрижками, для которых проживание в доме было больше похоже не обременительную обязанность. Слишком настороженно они оглядывались, едва появившись в зоне видимости, слишком уж явно ходили кругами вокруг дома, словно высматривая брошенную из-за забора во двор бомбу. Иногда к ним приезжали люди. Мужчины на мерсах, мужчины на бэхах – темные тонированные машины, перед которыми ворота всегда открывались автоматически и бесшумно.

Реже всех приезжал темно-вишневый Порше Панамера. Тот самый, из телевизора.

***

Лезть в особняк было непоправимым безумием. Иногда Нику представлял, как к высоченному забору подбираются, пригнувшись и полубегом, салаги в спортивных шапочках, натянутых на уши. Таких принято пресекать заранее, например, издевательским ведром кипятка на голову карабкающемуся на забор неудачнику. Во всяком случае, Нику никогда бы до такого не додумался. Если бы не он – темно-вишневый Порше, не сходивший с экрана вот уже несколько дней.

Нику сразу узнал автомобиль, по цвету и по номерам и теперь ему казалось, что узнал он и владельца. Впрочем, память могла и обманывать: владельца Порше теперь показывали даже чаще, чем принадлежащий ему автомобиль.

Ему много чего принадлежало. Четырехкомнатная квартира в новострое на бульваре Ренаштерий, квартира жены в районе Госуниверситета, дом в Ставченах, кишиневском пригороде – двухэтажный, с мансардой, двумя гаражами и небольших крытым бассейном, и еще один дом, в Каларашском районе, у подножья Кодр, упирающийся в дубовую рощу, эту зеленую армию, остановившуюся прямо у ворот участка, о котором теперь не стеснялись говорить, что приватизирован он незаконно.

Не стеснялись называть и имя задержанного – Георгия Палади, заместителя министра финансов, подозреваемого в присвоении государственной собственности в особо крупных размерах, отмывании денег, незаконном предпринимательстве и оказании давления на следствие. Темно-вишневая Панамера была одной из обитательниц его богатого личного гаража, приютившего и черный БМВ Икс шестой, и Тойоту Прадо, и даже зачем-то три Шкоды различных модификаций. Коллекции драгоценностей, дорогая мебель, богатые интерьеры – все это крутили по всем молдавским каналам, вместе с их растерянным обладателем, позировавшим неизменно в окружении высоких парней в масках. Ничего примечательного, очередной зарвавшийся чиновник, самый большой грех которого в том, что в определенный момент он вдруг возомнил себя верхней ступенью в цепочке подношений, забыв о более крупных хищниках. Теперь они решили его сожрать – ничего интересного, если бы не машина.

Засмотревшись на телевизионное изображение Панамеры, Нику едва не сел мимо стула. В голове, где перебивали друг друга неизвестные голоса, сам собой родился план. Он знал, что будет делать предстоящей ночью, знал, что спать не придется. И чувствовал, что не просчитается.

Всю ночь особняк под окнами то исчезал, то появлялся, подчиняясь желтому сигналу светофора. Поначалу Нику был спокоен, затем перед глазами у него поплыли белые круги, еще позже он понял, что засыпает, но противиться не мог. Он клевал носом, просыпался и снова засыпал, но в нужный момент вскочил на ноги как ошпаренный. От сна не осталось и следа.

Он видел как в ворота с внутренней стороны ударили два огня, два ярких следа от автомобильных фар. Видел он и фигуры хозяевов дома, которых теперь, после всего, что сообщили по телевизору, уже безо всяких сомнений можно было называть всего лишь постоянными жильцами. Сев в машину, они выехали в открывшиеся ворота, и пока ворота закрывались, а автомобиль, выехав на основную дорогу, набирал скорость, Нику определялся с ответом на один-единственный вопрос: когда? Решиться прямо сейчас или выждать часок?

Потом, уже спускаясь по лестнице, он оправдывал собственную нерешительность неправдоподобностью случая. Такого просто не могло быть, а если и случилось, разум был вправе бить тревогу, напоминая о том, что подстава в большинстве случаев выглядит именно так. Как шанс, выпадающий только раз в жизни и далеко не всем.

Доводы разума не остановили: назад Нику не повернул. Даже святое суеверие – не воровать у соседей, этой ночью звучало как дьявольские нашептывания. Нику чувствовал себя игроком, робкое «пас» которого опередило крушение конкурентов, которым весь вечер чертовски везло. За картежным столом он остался в одиночестве, и плевать, что на руках у него сплошные шестерки – у остальных и их в помине нет. Он победил, позволив великанам уничтожить друг друга.

Кратчайший путь к особняку для операции не годился. С улицы Доги Нику вышел на Владимиреску, свернул направо, ориентируясь на мигающий желтым светофор. У светофора он остановился – вывернуть наизнанку куртку, поднять воротник и напялить на голову чулок. Часы показывали без пятнадцати три, но ночной тьмы для такого темного дела все равно было недостаточно. Сделав свое лицо неотличимым от беззвездного неба, Нику двинулся прямиком к воротам.

В отличие от плоского забора с издевательской крошкой, цепляться за которую не смог бы и колорадский жук, ворота словно были созданы для быстрого и удобного проникновения на территорию. Хватаясь за растущие ввысь шесты, он наступал на горизонтальные планки, и даже пластины тонированного пластика, которыми обшили ворота изнутри, не мешали его продвижению вверх. К шестам пластик крепился на стержни длиной с ладонь, как раз, чтобы в него не упираться носками. На удивленно глазевшую на него слева камеру Нику не смотрел: камеры наблюдения наверняка отключили сразу после того, как любые движения по территории особняка могли быть использованы в качестве дополнительных свидетельств обвинения.

Он хорошо помнил план дома – конечно, общий и без учета обстановки. Работал Нику в полной темноте, позволив себе лишь одно послабление: мобильный телефон в роли фонарика, тусклый свет от экрана которого рассеивался уже на расстоянии двух шагов.

Начал Нику с мансарды, где обнаружил большую бильярдную комнату и две комнаты для отдыха, с кроватями, телевизорами и барами с небогатым выбором алкоголя. На втором этаже было поинтереснее. Стены были увешены ружьями и охотничьими трофеями – головами кабана, волка и косули. Центр комнаты занимала огромная медвежья шкура, о голову которой Нику едва не подвернул ногу. Вероятно, здесь было принято обедать – за длинным столом, смещенным в сторону выходивших в сторону ворот окон. В углу возвели самый настоящий камин, заглянув в который, Нику почувствовал запах пепла. Две другие комнаты второго этажа также были спальнями, и это начинало беспокоить: в доме не было ничего, напоминающего шкаф, комод или секретер.

Спустившись на первый этаж, Нику прежде всего вздрогнул: прямо на него из темноты двигалась фигура. Оказалось – отражение в зеркале шкафа-купе. Первый встреченный в доме шкаф приветствовал Нику кроссовками, разбросанными на нижней полке, парой дутых курток и свалившимся с верхней полки шарфом. Он уже жалел, что отодвинул зеркальную дверь, но и на первом этаже не было ничего, кроме напоминаний о том, что особняк построен лишь для того, чтобы проводить здесь время вне дома, но в домашней обстановке. Нику все правильно рассчитал, ведь сюда еще не нагрянули с обыском. Возможно, у следователей не было даже данных о том, что замминистра бывает здесь, но скорее всего, не было законных оснований прийти сюда. Впрочем, ночное бегство обитавшей здесь парочки говорило о том, что незванных гостей можно ожидать с минуту на минуту.

Все верно. Не могли, не успевали они вывезти все, что прятали в доме. Такого никогда не было: в доме всегда оставался хотя бы один из жильцов. Так должно было быть всегда, даже когда Нику лично не наблюдал за скрытными соседями из своего окна. Теперь их в особняке не было. Зато здесь был Нику, и в его голове была пустота и отчаяние. Разве что зайти в кухню, заглянуть в духовку и в холодильник. Последний, кстати, мог выдать незваного гостя ярким светом из-за дверцы.

Он спрятал мобильник, и уже через несколько шагов пожалел об этом. Ногой ударился об угол стола, и пока соображал, что не заметил его не столько из-за мобильника в кармане, сколько из-за слишком яркого впечатления, произведенного собственным изображением в шкафе, бедро все сильнее наливалось болью. Утром можно будет воочию убедиться, какой там выскочит синяк. Главное – убраться отсюда до этого сама утра.

Мстить тупой мебели времени не было, но Нику все же не сдержался. Толкнул стол ладонью – тот даже не шевельнулся. Взялся за стол обеими руками – тот же результат. Вынув из кармана телефон, Нику осторожно присел, выругавшись от натянувшейся болью на бедре мышцы. Так и есть – стол оказался прибит к полу. Он снова спрятал телефон и, нащупывая стол руками, осторожно обошел все его четыре стороны. Стол был небольшим и квадратным, полтора на полтора метра. Нику снова толкнул его, на этот раз не в сторону, а попытался приподнять и стол – ну надо же, – подчинился.

Стол опрокидывался вместе с квадратом пола под ним, и Нику, держа стол одной рукой, второй светил экраном мобильного в открывающуюся пустоту. Беречь стол не стал – последним усилием толкнул его так, что тот громыхнулся о пол. Осторожно присел на корточки, сообразив, что в такой темени недолго и шею свернуть. Определив край входа в подземелье, сел на него, спустив ноги вниз. Под ногами ничего не было, только так похожая на умиротворение пустота. Мобильник показывал половину четвертого: через час начнет светать. Опираясь на локти, Нику постепенно опустил тело, пока затылком не коснулся пола.

Сон догнал его – в предверии неизвестности, перед лицом пустоты.

***

Он вспомнил, как однажды уснул стоя. Ему было двадцать, но в окружении Влада Цыгана его уже знали как подающего надежды домушника, и единственное, что можно было сказать о его будущем – то, что тюрьма у Нику не за горами. Он и в самом деле сел, уже через год, но первую свою отсидку помнил неважно. В отличие от случая в троллейбусе, когда он уснул, держась рукой за поручень.

Троллейбус резко затормозил, и Нику свалился на пол – вместе с деньгами, разлетевшимися из его наплечной сумки. Больше всех досталось водителю: пассажиры громко проклинали его за внезапное торможение, жалели Нику и честно вернули все разлетевшиеся по салону купюры. Нику сошел на первой же остановке, от греха подальше и от вызревающих подозрений. Возвращенные до единого лея деньги он за полчаса до происшествия вынес из пятикомнатной квартиры на Московском проспекте.

Теперь его троллейбусное воспоминание лишалось исключительности: стоя он засыпал во второй раз в жизни. Он даже не мог точно сказать, сколько времени он оставался один, покинутый доктором Скрипченко, закованный в нутро белого манекена. Он чувствовал, что засыпает, но не понял, когда именно уснул, а главное – сколько проспал. Ему казалось, не менее часа, на самом деле, видимо, минут десять. Едва навалившись, сон стал разваливаться, растворяться от голосов, вторгавшихся в сознание Нику, еще полусонное, уже всплывающее на поверхность бодрствования.

Открыв глаза, Нику сразу вспомнил, где он. Перед ним материализовывались разбудившие его голоса. Это были девушки, много девушек, человек двадцать. Они заполняли помещения, садились за расставленные по обе стороны от манекена столы, каждая за отдельный стол. Им было весело и легко, они перебрасывались шутками и вскоре огромное помещение своим гвалтом, в котором теряется объявление по внутренней связи, напоминало зал ожидания.

Шум стал стихать, когда в зал вошла блондинка в светлых летних сапожках и в зеленом платье, приталенном и коротком.

– Рада вас всех снова видеть! – бросила она, и пока девушки отвечали ей радостным гулом, направилась прямиком к манекену.

У Нику сами собой дернулись было руки – прикрыть достоинство, но, вспомнив о том, что шевелиться он не может, Нику понял, что движение произошло только в его голове, оставшись, само собой, незамеченным окружающими. Прямо перед его лицом блондинка свернула, и Нику мог поспорить – конечно, если бы его вытащили из этого проклятого манекена, чтобы он мог протянуть руку, – что девушка мигнула. Отчетливо мигнула одним глазом, глядя Нику прямо в глаза. Поделиться удивлением он не успел: рот ему заклеяло чем-то липким и плотным сразу после того, как в пояснице что-то опять пошевелилось. У него было ощущение, что ему внутри пощекотали почки.

Он попытался открыть рот – бесполезно. Попытался издать звук – не вышло даже слышного одного ему мычания.

– Расслабься, красавчик, – услышал он в левом ухе и снова увидел прямо перед собой блондинку.

Она снова мигнула, зная, что теперь у него отпали последние сомнения в отношении первой встречи их глаз. Нику напрягся что было сил, но добился лишь того, что у него зазвенело в ушах. Рот был заклеен точно и надежно, так, чтобы оставить открытыми ноздри, но не дать ни единой возможности издать хотя бы подобие звука.

– Ну что, девчонки, – сказала блондинка в зеленом, остановившись метрах в пяти от Нику, – тот факт, что все вы снова здесь, дает мне право сделать один вывод. А именно, что наши предыдущие шесть занятий не прошли даром. Надеюсь, многие из вас уже смогли убедиться в собственном прогрессе на примерах ваших возлюбленных. Или я не права?

Выждав, когда стихнет всеобщее ликование в честь подтверждения ее версии, блондинка гордо взмахнула своими распущенными волосами.

– Полагаю, вы убедились в эффективности моего авторского курса, а главное, в этом убедились ваши любимые мужчины, – она кивнула игривому оживлению девушек. – Но сегодня наше занятие пройдет не совсем обычно. Как видите, у вас на столах отсутствуют уже полюбившиеся вам тренажеры.

Бутылки! Салфетки! Кто-то принес их, пока Нику спал, лежал в забытьи, кто-то бесшумно расставил пластиковые бутылки с водой, разложил салфетки по столам.

– Но вода и салфетки нам по-прежнему будут нужны, – подтвердила блодинка. – Мы ведь себя любим, а, девчонки?

– Больше всех!

– Любим!

– Еще как!

– Любим себя больше всех, – суммировала восторженные возгласы блондинка. – По крайней мере на словах. Хотя, если вспомнить, чему мы научились на предыдущих занятиях… Кстати, чему мы научились?

– Технике орального секса!

– Это всего лишь название курса. Глубже, девочки! Включайте воображение!

– Мы научились доставлять мужчине райское наслаждение.

– Есть. Еще?

– Делать его властелином мира.

– Ну, разве что так, – усмехнулась блондинка. – Засчитано. Еще что?

– Открывать для него четвертое измерение.

– Не плагиатить! Это моя фраза, – блондинка подняла указательный палец. – Но в целом картина складывается плюс-минус очевидная. Курс, хотя и создан для женщин, имеет своей, выражаясь казенным языком маркетинга, конечной целевой аудиторией мужчин. Слово «конечный» в условиях нашего курса звучит двусмысленно, согласна. Что лишь подтверждает главное: все вы приходите сюда с одной мыслью – осчастливить своих мужчин.

В это невозможно было поверить. Нику хотелось заткнуть уши, но он не мог пошевелить и пальцем. Да что там – даже не мог об этом попросить.

– И вот мой вопрос к вам, искушенные вы мои, – сказала блодинка. – Чем любят мужчины?

– Уздечкой, – мгновенно взмыла рука над ближайшим к Нику столом слева.

– Хорошая девочка! – похвалила блондинка под веселое оживление зала. – Умница, усвоила урок. Но уздечка – это всего лишь проявление психологии, на которой я и хотела бы сделать упор на сегодняшнем занятии. Хотя психологически действительно трудно осознать, что женщины нужны мужчинам лишь в приложении к короткой перепонке на их эрегирующем отростке. Собственно, поэтому сегодня на ваших столах впервые нет моделей мужского полового органа. Кто-то догадывается, почему?

– Мы все уже умеем?

Блодинка обернулась на голос из противоположного конца комнаты.

– В плане техники – да, однозначно. Не будь я, черт возьми, мастер-тренером номер один на постсоветском пространстве. Да и мужской член, в конце концов, не ракетный двигатель, запускается гораздо проще. Все, все, – гасила она выставленными ладонями веселый настрой присутствующих, – сейчас серьезно.

Для концентрации внимания девушек она откашлялась и помолчала.

– Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Чтобы вбили ее себе в голову, накололи на поясницу, туда, где у некоторых из вас нанесены татуировки. Носите это в себе, слейтесь с этой мыслью.

Теперь она напоминала миссионершу, охмуряющую аудиторию концертного зала вместимостью в тысячу человек.

– Все ведь знают, как мальчики набираются сексуального опыта. С опытными девушками старше себя, разве не так? Не с резиновыми же бабами. Так почему никого из вас не оскорбляет, когда вам предлагают сосать каучуковый член?

Последние ее слова прозвучали в полной тишине.

– Но он же совсем как настоящий.

– Совсем как, – подтвердила блодинка чей-то возглас. – И все же это – кусок резины. Почему бы тогда и мужчинам не тренироваться на резиновом аналоге женщины?

– Ага, разбежались!

– Вот-вот. Я же говорю, никому и в голову не приходит. Кощунство – даже для нас, для женщин. Теперь, надеюсь, понятно, что кроме обучающей функции наш каучуковый тренажер играет и важную социальную роль. Ну? Кто еще не догадался? – она оглядывалась, встречая вопросительные взгляды. – Девочки мои, не проснулись, что ли? Это же так просто. Вы приходите сюда, все, до единой, чтобы завоевать мужчину. На что вы рассчитываете – ваше дело, будь это хоть комнатушка в Кишиневе, хоть вилла на Багамах. Секс для вас не цель, а всего лишь средство. Вот он и мстит такому отношению к себе. Например, резиновыми членами.

– Не стриптизера же приводить!

– О чем я и толкую. Мы даже представить себе не можем, чтобы здесь, в этой комнате, на курсах, за которые, как я понимаю, многим из вас деньги одолжили ваши мужчины, появился бы живой тренажер. Ваши мужчины готовят вас для себя – вас это не смущает?

– Это вдохновляет! – снова отозвалась девушка слева от Нику, вызвав аплодисменты зала.

– Я понимаю, – продолжила блондинка, когда хлопки стихли. – Женщина – это прежде всего обязательства, так уж она устроена. Но у меня, девчонки, есть запретный прием, который я люблю использовать на последнем занятии курса.

Она начала медленно двигаться навстречу манекену. Нику ждал этого и внутренне дрожал, и это было единственным самостоятельным действием, на которое он сейчас был способен.

– Сегодня как раз такой день, – сказала, приближаясь, блондинка. – Занятие, которое я люблю больше всего, несмотря на то, что после него мы с вами расстанемся. А это всегда грустно, да, милые мои?

Шаг, еще шаг. Он дул губами в проклятую наклейку, но лишь раздувал щеки и чувствовал, как трещат виски. Так и лопнуть недолго!

– И все же с последнего занятия я всегда ухожу счастливой. Конечно, если использую запрещенный прием, – улыбнулась она, не думая останавливаться. – Ухожу счастливой, потому что мои подопечные так и светятся счастьем. Прозревают. Преображаются. Проникаются секретным знанием. Понимают, для чего они приходят на свет, а главное – осознают, что мир создан для них, а не они для него. Верю, проникнитесь этим и вы.

Блондинка была уже здесь, ее рука лежала на правом плече манекена, но Нику не ощущал тяжести. Зато он чувствовал пряный аромат духов.

– Помните, как вас удивил этот молодой человек на первом занятии? – напомнила блондинка. – Сегодня он удивит вас не меньше. А главное, девочки, – ее палец торчал прямо перед глазами Нику, – с его помощью мы, наконец, поймем, что созданы не для мужчин, а для того, чтобы испытывать то, ради чего и живем. Ради собственного удовольствия.

Что-то скрипнуло внизу, и по аудитории пронесся то ли вздох, то ли стон. Кое-кто из девушек повскакивал с мест, но главное – все они не сводили с него глаз. Нику чувствовал, как его ноги покрываются гусиной кожей, холод уже отпечатался на бедрах и сползал вниз, и до него, наконец, дошло. Девушки смотрели ему не в глаза. Они не сводили глаз с того, что им открыла блондинка. На что-то ниже пояса манекена.

15. Адриан

День рождения начался с маминого телефонного поздравления. Как обычно торопливого, заканчившегося обещанием перезвонить. Ничего нового – в следующий раз Адриан услышит ее не раньше, чем через две недели, а увидит в лучшем случае на Новый год. Кто виноват? Может и он сам, парень, ушедший из дома в восемнадцать, не столько для того, чтобы начать взрослую жизнь, сколько чтобы пореже видеться с родными.

Утро этого двадцать четвертого дня рождения было особенным. Первый день рождения, когда Адриан поймал себя на мысли, что обладать состоянием, пусть скромным – две с половиной тысячи евро на банковском счету – это невероятно круто. Первый настоящий день рождения подлинно взрослой жизни.

На работе его ждал сюрприз, причем в его собственном рабочем кресле. На месте диспетчера сидел Игорь, который при виде Адриана вскочил и горячо и даже как-то нервно пожал ему руку.

– Я, это, тортик в обед хотел, – растерялся Адриан. – Надо, наверное, всех пригласить, чтобы подъехали.

Но Игорь сказал, что никого приглащать не надо. Все уже здесь. Внизу, в подсобном помещении.

– Тогда я сейчас сбегаю? – заметался Адриан, но Игорь решительно потянул его за рукав.

– Пойдем, – сказал он и перевернул табличку на дверном стекле. Впервые, на памяти Адриана, надписью «Open» вовнутрь.

Подсобку Адриан сразу невзлюбил. Там несло машинным маслом, а может, солидолом, возвышались штабеля покрышек, а вдоль стен размещались стеллажи с разнокалиберными деталями – от глушителей до подшипников. Все вместе они создавали ощущения огромного гаража, а Адриан с детства ненавидел гаражи, еще с тех пор, как отец, напившись, навсегда уснул в «Жигулях» с работающим двигателем. К счастью, Алекс не подпускал Адриана в царство запчастей, поддерживая образцовый, насколько это возможно на складе запчастей, порядок собственными силами.

Алекса Адриан заметил сразу. Он сидел на покрышках в противоположном углу подсобки и болтал ногами, правда до того момента, когда увидел Адриана. Ближе к правой стене сбились в кучу девушки: Лучия, Феличия, Катя и все остальные, а вот середину помещения занимали гости – а как иначе назвать четырех мужчин, которых впервые видишь в собственном офисе?

Один из них, грузный и высокий мужик с зачесанными назад волосами, в длинной куртке поверх костюма, по-хозяйски подошел к Адриану и протянул ему руку.

– С днем рождения, – сказал он во время рукопожатия. – Ну что, не будем откладывать с поздравлениями? Давайте, времени мало.

Он посмотрел на часы, а трое других незнакомцев восприняли его слова как команду. Один из них подошел к Адриану и остановился от него в двух шагах, лицом к лицу, пока зачесанный обходил Адриана с бока. Второй занял место зачесанного толстяка, прямо по центру подсобки, где торжествующе расставил ноги. Третий направился к Алексу, но до него не дошел. Скрылся за этажами шин, возвышавшимися за спиной напарника Адриана, и через мгновение оттуда раздался скрип.

Затем показалась спина третьего, он пятился назад, к центру подсобки и тянул за собой стул с сидящим на нем человеком. По мере их приближения скрип от трения задних ножек стула становился все громче и противнее. Дотянув стул до расставившего ноги приятеля, мужчина развернул стул лицом к Адриану, от которого едва успел увернутся первый, застывший перед ним человек – так быстро Адриан рванулся вперед от внезапного толчка в спину. Еле устояв на ногах, он поднял глаза на человека на стуле.

Это был Саша. Грудь он выгнул чуть ли не колесом – от веревки, связывавшей ему руки за спинкой стула. Жаловаться Саша не мог: от щеки до щеки пролегала толстая полоска скотча, упиравшаяся ему в ноздри и скрывшая большую часть подбородка.

– Нравится подарок? – услышал Адриан голос толстого за спиной.

Внезапно тот, что расставил ноги сделал резкий выпад и ударил Сашу с носка в живот. Кто-то из девушек вскрикнул, Саша же, словно кашлянув в скотч, ударился подбородком о грудь и с трудом снова поднял голову.

– Н-даа, – протянул толстяк и прошелся мимо Адриана к стулу с Сашей. – Расстроили вы меня, ребята. Я, кстати, не представился. Сырбу, – чуть заметно кивнул он Адриану. – Прокурор сектора Рышкановки. Вынужден вершить правосудие, так сказать, на выезде. Ай, нехорошо, – покачал он головой. – Как же нехорошо обманывать наших дорогих клиентов.

Последовал второй удар, на этот раз в скулу Саше, отчего стул под ним чуть не опрокинулся. Вытащивший Сашу из-за покрышек успел подхватить стул за спинку. Девушки уже не сдерживали ойканий.

– Еще конспирируются, мать вашу. Йога-хуега, или чем вы там страдаете, эй? Слышишь ты, йог? – крикнул зачесанный Саше и, видимо, чтобы до того лучше вошло, ему снова врезали, теперь ногой в переносицу.

Стул с Сашей заваливался назад, но теперь никто и не собирался его подхватывать. Упав, Саша грохнулся затылком о цементный пол, но полежать ему не дали. Стул снова подняли, и Адриан увидел, что от носа к подбородку, перечеркивая ленту скотча, протянулись две темные, почти параллельные полоски.

– Так, все слушаем меня! – прокричал Сырбу, обращаясь скорее ко всем присутствующим, чем к одному Адриану. – Мы – компания, которая никогда не обманывает ожиданий клиента. Не говоря уже о том, чтобы наебывать клиентов. Расплата с провинившимся будет неминуемой и жестокой. Вопросы есть?

Все молчали.

– Тогда всем за работу. Игорь!

Игорь мгновенно оказался рядом с Сырбу.

– Ты останься. Алекс! – прокурор бросил взгляд в сторону покрышек. – Заступай на смену. У человека, – он кивнул на Адриана, – сегодня день рождения, в конце концов.

После того, как в подсобке остались шестеро мужчин и один полуживой Саша, Сырбу прошелся по комнате и тяжело вздохнул.

– Блядь, что за времена, – сокрушенно сказал он. – Все думают только об одном. Наебать и насрать. Наебать кормильца и насрать в кормушку, из которой жрешь. Смотрел «Криминальное чтиво»? – внезапно спросил он Адриана. – Как там было?

Он наморщил лоб.

– Тех, кто царапает машины, надо убивать на месте, без суда и следствия, – Сырбу причмокнул. – Как прокурор скажу тебе: я обеими руками за! Обеими.

И он достал из кармана куртки предмет, который Адриан сразу узнал. Паяльник размером с фломастер.

– На колени, – бросил прокурор Адриану, и у того сами собой подкосились ноги. От удара сзади по ногам, от которого Адриан едва не разбил колени об пол. И как у Саши голова не раскололась о бетон?

– Ну-ка, как это делается? – и Сырбу стащил с паяльника колпачок.

– Осторожно, – предупредил Сашин мучитель, но прокурор лишь отмахнулся от него.

– Прошу вас, – выдавил из себя Адриан, чувствуя, как слезы сами по себе катятся из его глаз.

Но прокурор лишь встал к нему боком, так, чтобы не загораживать от Адриана Сашу и поднес паяльник к лицу пленника. Не сразу поняв, что происходит, Саша затряс головой как конь.

– Успокойте его, – кивнул Сырбу, отступивший после нескольких попыток.

Избивший Сашу подонок подскочил к жертве и схватил того за волосы и одновременно за подбородок. На этот раз у прокурора получилось. На левой щеке Саши появилась длинная полоса, а сам он, кажется, вопил, издавая звуки, похожие на ленивую ругань соседей за стеной.

– Не надо, – умолял Адриан и утерся рукавом.

Он попытался встать, но сильная рука на плече прижала его колени к бетонной поверхости.

– Выжигать! – сказал прокурор, наклонившись к Саше и прочертил на его щеке еще одну линию. – Все ваше племя надо выжигать.

– Я прошу…

– Заткнись! – раздался над Адрианом голос, а шею ему сдавили стальные пальцы.

– Больно? – поинтересовался у Саши прокурор. – А как же йога? Йоги не чувствуют боли. На осколках спят и ни хера, даже крови нет. Кстати! – воскликнул он. – Йоги же умеют летать. Ты бы мог улететь от нас. Прямо на стуле.

И он снова ткнул Сашу паяльником, с коротким размахом и прямо в нос. Запрокинув голову, Саша глухо взвыл. Понурившись, Адриан увидел слезы, срывающиеся с его собственного носа. Они летели до самого пола, пока не разбивались вдребезги.

– Смотреть! – прикрикнули на него и дернули за волосы на затылке.

В подсобке запахло паленым мясом.

– Йог, блядь, буддист, нахуй, – пробормотал прокурор. – А сам сдохнуть достойно не может. Я, конечно, не специалист, но знаете что, ребятки? Повидал-то я немало, и судеб немало поломал. Почти шансон получился, да? А что делать, – развел он руками, – работа такая. Я одно знаю, и без всяких буддизмов. Если пришла пора сдохнуть, сделать это надо красиво. Главное, не думать о том, что это происходит, видите ли, не так, как планировал. Смерть не запланируешь и ее, в отличие от клиентов, не наебешь. Приходит – встречайте с распростертыми объятиями. Это и есть звездный час, ради которого прожил всю свою сраную жизнь. Так, борода? – и он вонзил фломастер Саше в ухо.

Картинно отряхнув руки, прокурор отошел в сторону. Паяльник так и остался торчать.

– Подберите тут, – процедил Сырбу, и Сашу со стулом потащили обратно к покрышкам.

– Теперь твоя очередь, именинник, – сказал прокурор, прохаживаясь около Адриана.

В подсобке посветлело – это стул с Сашей подтянули к задней стене и теперь открыли наружную дверь. Адриан видел, как Сашу выносят, прямо на стуле, и грузят в микроавтобус, ударив безжизненно болтающейся головой о верхнюю границу дверного проема.

– Принеси-ка мне сам знаешь что, – приказал прокурор единственному оставшемуся в помещении головорезу.

– Слушай, Игорек, а как он вообще? – спросил Сырбу, кивнув на Адриана.

– Он? – испуганно переспросил директор. – Да в целом…

– Что-что? – демонстративно навострил ухо прокурор. – Говори громче!

– Я говорю, справлялся. Для новичка неплохо даже. Ну, конечно, Алекс много помогал, особенно на первых порах.

– Алекс, – тряхнул головой прокурор. – Алекс-то и сбил дурака с пути. Что ж ты так, гнида? – с чувством спросил он Адриана.

– Я прошу вас, – не вставая с колен, сказал Адриан.

– Да поздно просить.

Подручный прокурора вернулся с продолговатой коробкой темно-красного цвета величиной с бутылку. Он нес коробку в одной руке и сразу было видно: коробка обита бархатом.

– Осторожно, болван! – подскочил на месте прокурор и осторожно, как драгоценность, принял коробку двумя вытянутыми ладонями. Покрутившись, он отошел к небольшому верстаку, на стенке которого висели ряды стамесок, отверток и плоскогубцев разных размеров.

Щелкнув защелкой, Сырбу открыл крышку и осторожно достал из коробки предмет, наконечник которого напоминал гигантскую металлическую лампу. От наконечника тянулся короткий стержень, а другой конец предмета украшал какой-то вычурный рисунок из металла, похожий на рукоять большого старинного ключа.

– Гениальная вещь, – не скрывал своего восхищения прокурор. – Можно лишь позавидовать средневековым судьям, у них были потрясающие инструменты для работы. Знаешь что это? – Адриана дернули за волосы, снова вынудив задрать голову. – Это бесценный предмет восемнадцатого века. Это не булава. И не эта херня, как ее, которую короли держали в руке на картинах, – он схватил грушу по подобию державы. – Знаешь, как ее использовали? Пытали женщин. Засовывали эту штуку бабе в пизду, по-во-рачивали и…

Он повернул навершие ключа и лампа вдруг раскрылась четырьмя лепестками. Крутанув назад, Сырбу снова превратил цветок в лампу.

– Ты, – сказал он Адриану, – будешь первым человеком, кому эту штуку засовывают не в пизду. Чего вылупился? – заорал он после пару мгновений тишины. – Раком становись! Штаны снимай!

16. Анна

Белый кроссовер «Тойота Раф» становился проклятием дежурного караула кишиневской тюрьмы. Обычно машина останавливалась через дорогу, на парковке гостиницы «Нобел», которая по уродству могла поспорить с тюремной стеной напротив. Предпочтения хозяйки автомобился осложняли жизнь караульного. Окно караулки выходило на угол улиц Бернардацци и Тигина, «Нобел» же выстроили пару лет назад на Матеевича, и чтобы заметить вовремя «Тойоту», караульному пришлось бы заранее выйти на улицу – вольность, недопустимая уставом.

Надеяться на звонок от водителя внедорожника не приходилось, слишком часто Анне отказывали в свиданиях с мужем, чтобы теперь она удостаивала администрацию тюрьмы хотя бы телефонным предупреждением. Выход подсказало начальство, издавшее негласный указ, по которому дежурному на вышке, выходящей на улицу Матеевича, помимо отслеживания дисциплины среди заключенных, теперь вменялось в обязанность оперативно информировать начальника караула о появлении белого кроссовера. Неудивительно, что у служебного входа Анну уже встречал начальник караула. Торопливо поднимаясь по лестнице, Анна отвечала ему хмурым кивком.

Каждый раз ей приходилось проходить мимо людей, столпившихся у двери, где и она проводила часы в ожидании встреч с Виктором. Серые лица из толпы оборачивались на нее, но Анна лишь вжимала голову в плечи и ускоряла шаг, боясь столкнуться с измученными взглядами, опасаясь быть узнанной. Ее, само собой, не узнавали: в этой ухоженной блондинке в высоких черных сапогах, в меховом жакете с оттенками огненной лисы не было ничего от робкой и нервной женщины, которая в толпе ожидавших свиданий всегда оказывалась в задних рядах, оттесненная настырными тетками с пакетами и небритыми мужчинами, прятавшими кулаки в карманах темных курток.

Все это было в прошлом, теперь же в ее жизни был служебный коридор тюрьмы и комната, где они могли встретиться с мужем в компании двух кресел, телевизора, чуть потертого ковра и чая на столе, к которому никто из них никогда не притрагивался. Заботы о питании Виктора свалились с ее плеч одновременно с предоставлением беспрепятственного доступа к свиданиям. Каждый день в одиночную камеру, куда Виктора перевели из восьмиместного клоповника, ему доставляли четырехразовое питание; Анна же получала еженедельную сводку на электронную почту с подробным меню, в который она вносила изменения, принимавшиеся тут же и без возражений. Нашлась и отдельная комната для личных встреч – пока, как ей сказали, небольшая, но очень милая, на которую Анна даже не захотела взглянуть. Теперь, когда все изменилось, ее устраивал лишь один вариант: досрочное освобождение и как можно скорее.

– Вы передали ему? – спросила Анна, усевшись в кресло.

Начальник караула побледнел и не сразу понял, в каком очередном проколе его собираются обвинить.

– Бумага, – напомнила Анна. – Вам должны были привести пачку бумаги и ручки.

– Ах, да, – радостно отозвала караульный. – Конечно! Сразу же передали! Вы знаете, у нас, если честно, с этим так строго…

– Мне это не интересно, – оборвала Анна. – Ничего не хочу знать о ваших сложностях. Он начал писать?

– Кто? – опешил начальник караула.

Анна устала вздохнула.

– Заключенный Дьякону. Он пишет? – рукой она изобразила процесс письма. – Ручкой, которые ему прислали? Пишет на бумаге, которую ему принесли?

– В-вот н-не знаю, – запнулся караульный и поправил фуражку.

Черт бы ее побрал, эту бабу с ее мужем. Из-за нее в администрации тюрьмы все переругались – неделю назад, когда она передала им просьбу мужа. С бумагой еще куда ни шло, а вот ручки для заключенных попали под запрет с тех пор, как один зэк продырявил шею золотым «Паркером» собственному адвокату. Виктор Дьякону стал первым заключенным за последние годы, на кого запрет не распространялся.

– Ну что же вы? Приведите уже его!

Начальник караула козырнул Анне с нескрываемой радостью. Он уже заждался момента, когда эта стерва разрешит привести своего мужа. Только бы не выслушивать ее очередные претензии и новые распоряжения, за которые его, как гонца с плохими вестями, готово будет повесить начальство.

Оставшись одна, Анна вытянулась в кресле. Она прислушивалась к тишине, уговаривала себя собраться с мыслями и не покрываться мурашками. Она решила: сегодня именно тот день, когда она ему скажет. Именно сегодня. Прямо здесь. Куда еще тянуть? Все как есть. Сегодня. Ему.

Главное, не подавать виду, что тебя трясет.

***

Бархатнюк не обманул, и это расслабляло. Стеснения Анна не чувствовала, хотя и предстала перед незнакомыми мужчинами в одном купальнике, который ей выдали вместе с пятнистым халатом.

Бирки она сразу сорвала, обозначив как свое право на собственность, так и неприятие прокатных вариантов. При виде ношенного халата Анна и не подумала бы раздеваться, что уж говорить о купальнике?

Гости Бархатнюка выглядели по подобию хозяина. Обвязанные полотенцами, они отличались не столько фигурами, сколько возрастом. Тот, что постарше, седой и морщинистый, выглядел подтянутым, второй же, по виду ровесник Анны, мог похвастаться лишь заметным животом и дряблыми руками. Их можно поменять головами, настолько похожи были их фигуры, но то, что одному можно было поставить в заслугу, в отношении второго вызывало легкое презрение. Мужчины выглядели ухоженными и уверенными, с Анной вели себя учтиво – настолько, насколько могут вести себя в парилке мужчины, одетые в одни плавки, которые у всех троих обнаружились под полотенцами. В парилке мужчины обменивались приличными и несмешными анекдотами, Анна же, иногда улыбаясь уголками рта, молчала, но когда Бархатнюк предложил поплавать в бассейне, она не сдержала возгласа восхищения.

При желании в бассейне можно было протянуть, должно быть, десять дорожек, да и длиной это сооружение составляло метров пятьдесят, не уступая многим олимпийским объектам. Анна подумала, что в Кишиневе вряд ли найдется хотя бы один похожий бассейн.

Впрочем, бассейн поражал не только масштабом. Дельфины – вот что казалось невероятным, и тем не менее они были здесь. Анна не сразу поняла, что дельфины плавают за стеклянной стеной – было полное ощущение, что под левым бортиком бассейн не заканчивается и что из под него сюда, к людям, могут в любой момент нырнуть водоплавающие млекопетающие.

– Ну что же ты, не бойся! – протянул ей руку Бархатнюк, первым спустившийся в бассейн.

За ним в воду прыгнули мужчины, и лишь после того, как Анна убедилась, что ей не придется стать участницей представления в океанариуме, она ступила на резиновую нашлепку на металлической ступени, сцепив свои пальцы с пальцами Бархатнюка.

Потом был стол, уже ожидавший их прямо на берегу бассейна, когда всем принесли по дымящейся чашке, пахнущей горячим медом. Ничего похожего Анна никогда не пила – чай, от которого в голове взрывались ароматы трав и распускались лесные цветы. Она по-прежнему играла свою роль, молчаливой банной мебели, но и Бархатнюк был немногословен. Он попивал травяной чай, посматривал на своих собеседников, иногда поддакивал или посмеивался им в угоду, и оживился лишь после того, седой гость неожиданно предложил выпить за Анну.

– Надеюсь, хозяин не против, – добавил он.

Промолчав в ответ, Бархатнюк поднялся из-за стола. Анне захотелось зажмуриться. Вот возьмет и опрокинет стол прямо на своих гостей. Но этого не случилось.

– Не против, – сказал Бархатнюк и потянулся к бутылке шампанского.

Искрящийся пузырьками напиток стал для Анны вторым гастрономическим открытием этого странного дня. Шампанское «Мамм» – легкое безумие, подумала Анна, решив, что подобная характеристика вполне сошла бы и за рекламный слоган. Все упростилось, стало легким, и она, уже не стесняясь, вытягивала под столом ноги и даже, случайно коснувшись лодыжки пожилого гостя, нарвалась на его удивленный взгляд, в котором, как ей показалось, промелькнул страх.

После первого тоста мужчины поменялись ролями: говорил больше Бархатнюк, его гости безоговорочно кивали в ответ. Бархатнюк удивлял, искренне ругая президента, по поводу которого все в Молдавии были убеждены, что глава государства – его, Бархатнюка, безвольная марионетка. Он все распылялся, и Анна видела, как сгущается прежняя непринужденная атмосфера, как смущаются его гости и чувствовала, что из-за нее. Возможно, во всем было виновато шампанское. Два последующих бокала ненадолго отстали от первого, и Анна, еще вчера морщившаяся от одного изображения Бархатнюка на экране, теперь ощущала себя хозяйкой здесь, в его доме. В одном из его домов, поняла она.

Там, где среди женщин разгорелось бы беспощадное соперничество, мужчины готовились к расставанию. Они еще поговорили о каких-то трансферах, упомянув с десяток зарубежных банков, из которых для Анна не пустыми звуками были, пожалуй, лишь «Сити», «Пиреус-банк» и, само собой, «Сосьете Женераль». Бархатнюк мрачнел, и его настроение передавалось присутствующим. Всем, кроме Анны. Даже прощались мужчины торопливо: обнялись, но провожать гостей Бархатнюк не вышел.

Сделав еще пару глотков шампанского, Анна наклонила голову набок. Так профиль Бархатнюка выглядел еще забавней и, поняла она, еще привлекательней. Она видела перед собой самца, за недовольством которого невозможно было утаить комок энергии. Она чувствовала ее, энергия отзывалась пульсом у нее в горле. Как же она была непохожа на неуловимую энергию Виктора!

Поначалу Анна находила в этом особое удовольствие – улавливать настроение мужа, настраивать себя как сверхчувствительный локатор и наносить вовремя неотразимые удары. Он казался ей капризным ребенком, с которым невыносимо до тех пор, пока не настраиваешься на его волну. После этого наступали, пусть и минуты, но рая. Она и настраивалась, пока им обоим не надоело. Пока не развалился старый шелкографский станок и в памяти Анны не потускнели, как старые фотографии, впечатления об их первом сексе.

Это было, по большому счету, изнасилование. С Виктором они встречались уже два месяца и на что-то большее, чем поцелуй в уголок рта, пока не рассчитывала. Она даже решила, что ей изменил нюх, и теперь вместо остроумного парня с выпирающими от худобы скулами ей мерещился угасающий тюфячок, и даже его букеты, неизменные алые розы пугали ее, когда она представляла, сколькими привычками им придется обзавестись, став семьей.

Развязка случилась неожиданно. В тот вечер в клубе «Беакс» Анна позволила себе лишнего, смешала светлое пиво с темным. В разгар медленного танца ее замутило, и Анна, вырвавшись из объятий Виктора, едва добежала до туалета. Преследователя она не заметила, но как только унитаз обдала первая зловонная струя, за ремень на джинсах ее схватили чьи-то цепкие руки. Она вырвала еще трижды, успев оглянуться между первым и вторым извержением, когда Виктор уже стаскивал с нее джинсы. После приступа ей сразу полегчало и смыв рвоту, Анна оперлась о бачок, дожидаясь финала. В кабинке воняло прокисшим спиртом, Виктор дышал все чаще и когда издал первые стоны, Анна отпрянули и прижалась спиной к перегородке, позволив ему кончить в унитаз. Она впервые видела его член, чуть вздернутый и не обрезанный, первая струя из которого разбилась о стенку бачка. Анна никогда не говорила мужу о том, что не будь тех нескольких минут в туалете ночного клуба, вряд ли она вышла бы за него замуж.

От всех своих мужчин Анна всегда хотела ясности, силы и напора. Мужчины-загадки ее интересовали лишь до тех пор, пока не обнаруживалось, что за букетами, горячим шоколадом в одном и том же кафе и еженедельными походами в кино скрывается невротик с уймой комплексов, от одного из которых он надеелся избавиться с ее помощью. С такими Анна быстро раставалась, ее не вдохновляла перспектива быть секс-наставницей для вечных подростков. Теперь невозможно было поверить, что когда-то она искала силы, а не компромиссов, верила в страсть и презирала жалких мужчин. Муж сделал ее кроткой, не касаясь ее и пальцем, хотя Анна и была согласна на побои взамен непрекращающейся бури в постели.

Все было не так, как раньше, и все-таки все снова упростилось. Поднявшись, Анна подошла к Бархатнюку и положила руки ему на плечи. По его телу пробежал короткий разряд и он поежился как от холодного компресса.

В дверях возник комбинезон. Ее поползновение в камере не скрылось от него – весь дом был, понятное дело, под видеонаблюдением – и он решил перестраховаться. Бархатнюк поднял голову, и Анна, держась за плечи Бархатнюка, без боязни смотрела в глаза комбинезону, понимая, что с такой поддержкой она не может не выиграть. Она вспомнила отца – это ведь он научил ее в детстве спасаться от дворовых собак. Главное, говорил папа, не пытаться бежать. Застыть перед псиной, ни на секунду не упуская из вида ее глаза. Собака всегда тушевалась первой, опускала взгляд, поджимала хвост и трусила в сторону, пропуская девочку, которой еще минуту назад намеревалась прокусить ляжку.

Потупился и комбинезон. Потоптавшись для вида, он исчез, и Анна поняла: теперь все зависит только от нее самой. Против поглаживания плеч Бархатнюк не возражал, но Анна не остановилась бы, даже если бы он вскочил, чтобы влепить ей пощечину.

Все еще массируя плечи и шею, Анна медленно присела за его спиной. Осторожно, чтобы не выдать себя даже дыханием, она наклонилась вперед и коснулась губами его правого бока. Бархатнюк сотрясся всем телом, задрал руку и попытался отпрянуть, но ее рука уже скользнула по его груди. В ее глазах мелькнул его взгляд, полный удивления и недоверия, но все, на что она могла смотреть сейчас, был вздернутый треугольник посередине его верхней губы. Она закрыла глаза и ринулась ему навстречу.

***

Проснулась она от качки и тошноты. Накануне ее корабль затонул – от избытка любви и алкоголя на борту. Теперь ее раскачивали – не волны, а чьи-то руки. Будили и никак не могли добудиться.

Она слишком давно не испытывала похмелья, с мужем они так и не завели традиций вечерних пьянок в качестве замены сексу. Болела ли у Анны теперь голова? Для начала надо было хотя бы определиться, с какой стороны у нее глаза. Уши были с боков – это стало понятно, когда она услышала гул. Потом поняла, что это голос, потом – что знакомый голос и, наконец, разобрала слова.

– Воды, дайте ей воды.

Комбинезон – это был его голос. Как только Анна поняла это, в нее стали вливать воду. Она вскрикнул, открыла глаза и захрипела, захлебываясь. Заступиться за нее было некому, Бархатнюка рядом не было.

Чтобы убедиться в этом, ей пришлось долго откашливаться. Она, наконец, прозрела, проснувшись – да еще как – в своей собственной квартире, сидя на собственной кровати в спортивном костюме собственного мужа в окружении людей, по поводу которых стоило подумать, являются ли они теперь ее собственным личным кругом.

Комбинезон стоял слева от кровати, у шкафа. Будь он ближе на пару метров, Анна вряд ли смогла бы поднять голову, чтобы убедиться, что это действительно он.

– Ну надо же! – покачал он головой. – Надо же, зацепилась.

Должно быть, он помнил что-то, чего не могла вспомнить она. Пока же Анна точно могла сказать, что в первый раз у нее с Бархатнюком случилось прямо за столом, вернее на столе, с которого она собственноручно смахнула тарелки, бокалы, бутылки. Уже лежа Бархатнюк попытался взглянуть на пол, словно не веря, что тот усеян осколками дорогой посуды. Анне было плевать: колесо жизни вновь завертелось в полную силу.

Дико устав на столе, Анна потянула Бархатнюка в бассейн и едва об этом не пожалела. На ватных ногах она вошла в воду и поняла, что тонет. Забила руками по воде – это был знак, по которому в Бархатнюке проснулся зверь. Он взял ее прямо здесь, в бассейне, где, должно быть, впервые поднялся шторм, и дельфины, казалось, сойдут с ума. Анне даже показалось, что они пару раз ударялись в стекло, правда, беззвучно. Стекло, как и следовало ожидать, было не только сверхпрочными, но и со звукоизоляцией. На своих любимцев Бархатнюк даже не смотрел, как они не старались поддержать порыв хозяина. Неизвестно, волновались ли дельфины когда-либо так сильно, и все же Анна была почти уверена: никто из гостей Бархатнюка даже в мыслях не пытался разбить в этом доме даже самый невзрачный стакан.

Ну а затем – да, затем была спальня. Выпили они много, мешали мартини с абсентом, снова шампанское и какой-то неземной, тягучий как нуга, ликер. Стирали границы между реальностью и забытьем, между страхом и страстью и все, что доставалось Анне – мужское тело. Горячее, влажное и ненасытное.

– Надо же, – повторил комбинезон.

Все это время в голове Анны раздавался какой-то стук, и лишь сейчас она поняла, что это комбинезон, спрятав руки за спину, барабанит по дверце шкафа.

– В первый раз в жизни вижу шефа таким, – сказал он.

Отрыгнувшись, Анна вынуждена была поддержать разговор во избежание смущения.

– Каким? – с трудом выговорила она.

– Каким-каким. Влюбленным, блядь! А я уж было поставил на то, что тебя скормят.

Она вспомнила свои подозрения, ощущение, что за ней наблюдают. Ее это даже заводило – понимание того, что в доме у Бархатнюка везде понатыканы камеры, и что за изображениями с этих камер не спускает глаз начальник его охраны. Сейчас он был здесь, в ее квартире, постукивал по дверце шкафа, а Анна во всем винила себя и алкоголь.

– Как это скормят? – она решила, что ослышалась.

– Львам, – охотно пояснил комбинезон и подошел поближе.

Теперь она могла хорошо разглядеть его лицо и в особенности – притягивающий взгляд огромный шрам на щеке.

– Есть такие хищники, обитают, в основном, в цирке, – добавил он. – Тебе, конечно, экскурсию не устраивали, поэтому сообщу, что в доме есть специальная переговорная комната. Большой зал с круглым столом из красного дерева. Стол необычный, управляется с пульта, а пульт под столом, с той стороны, где обычно сидит шеф. При нажатии кнопки в круглом столе образуется разрыв. Одна из четырех его секций как бы задвигается в соседнюю. Напоминает надкусанный бублик – понимаешь о чем я? Обычно шеф пользуется маневром, когда переговоры заходят в тупик. Хотя собеседник пока и не в курсе, что это тупик лишь для него. А дальше происходит самое интересное. Ближайший к собеседнику шефа сектор отъезжает в сторону, и шеф приглашает оппонента подойти. Тот облегченно вздыхает, думает, что Бархатнюк сдался. Как же, сам Бархатнюк согласен на компромисс – вот же он, приглашает к себе, чтобы пожать руку. Человек радостно спешит через открывшийся сектор по диаметру стола, и вот тут шеф нажимает другую кнопку под столом. И оппонент летит в открывшийся люк с высоты девяти метров. Насмерть не разбивается и даже ничего себе не ломает. Пару раз подпрыгивает на матрасах, после чего слышит рычание. Это, кстати, самое время, чтобы обосраться: он видит львов, они хотя и за решеткой, но всего-то в нескольких шагах. Если быть точным, в семи метрах от матрасов. Вокруг львы, а наверху – шеф, – он улыбнулся. – Иногда босс садится прямо на край, свешивает ноги – вот тут у меня всегда давление подскакивает. Кладет бумаги в специальный закрытый лоток и бросает его вниз, на маты. Лоток из прочного пластика – не разобьется. Выбор у пленника ясное дело какой: подписать бумаги или на следующий день выйти из плена. В виде львиного говна. Человек, конечно, подписывает, шеф просит его положить бумаги обратно в ящик, а ящик спрятать в матрасах. Ну а потом, бывает, он нажимает еще одну кнопку – ту, которая приподнимает решетки. Уж очень это аристократическое зрелище – львы, разрывающие человека, совсем как во время средневековых увеселений. Да ты и сама могла оценить, как наш шеф любит и ценит старину.

Анна помотала головой.

– Не может быть, – сказала она.

– Ты про львов? Ну да, никаких львов нет. Как нет и дельфинов в бассейне.

– Как нет? Я же сама…, – сказала Анна и осеклась, вспомнив о том, что комбинезон беспрепятственно изучил ее тело и повадки в минуты самых главных откровений.

– А так, нету. Это специальные видео-панели, ими отделаны стены. Там такое разрешение – выше, чем на последних моделях компьютеров. Вчера вы плавали в компании дельфинов, а в следующий раз это могут быть акулы. Или пара китов в натуральную величину. Или мир Красного моря, воссозданный максимально достоверно. Да и львы там не каждый день обитают. Иногда их заменяют ягуары, в другой раз – медведи гриззли. Босс не переносит животных, в особенности, вонь, которую с ними связана. При этом обожает смотреть передачи о них. Вот и заказал такие штуки, которые, кстати, дешевле, чем если бы пришлось покупать настоящих зверей. Да еще кормить, да лечить, да создавать им комфортную среду. При это сам шеф еще тот хищник, совсем не виртуальный. В общем, везучая ты. Шанс отжала по полной.

– Послушайте, мне надо в душ, – сказала Анна, чувствуя, что общество трех мужчин с похмелья (а комбинезон пришел не один) – это слишком.

– Обязательно. Как только я закончу и мы уйдем. Кстати, босс мог показаться эмоциональной личностью, но вообще-то он законченный бюрократ. Он сам не замечает, как делит всех женщин, с которыми его сводит судьба, на три категории. Первых он отбирает для эскорта. Это когда нужно куда-то ехать, но при этом жена недостаточно подходит для ситуации и уровня собеседников. Вторая категория – женщины, с которыми иногда приятно встречаться. Ну а третьи – проигравшие, ну или победители, кому как. Они не подходят ни для первых, ни для вторых, но слишком много знают, чтобы вернуться к обычной жизни, из которой их выдернули. В общем, выхода не остается.

– Так нет же никаких львов, – вдруг вспомнила Анна, проговорив это вслух.

Комбинезон рассмеялся.

– Таких пожирает собственная страна, – сказал он. – Пожирает и высирает по всему миру. Не переживай, живы они, живы. Счастливо трудятся в садах Греции, на фермах Португалии, в борделях Италии. Босс просто устраивает женщин за границу, решая все проблемы с документами, поиском работы, причем совершенно бесплатно. Правда, треть их годовой зарплаты отчисляется в фонд фирмы, которая все это организует и которая сама понимаешь кому принадлежит. Титан бизнеса, делает деньги даже на своей личной жизни. Я думаю, даже секс для него что-то вроде необходимой разрядки и вдохновения для бизнеса – только так он его и воспринимает. Ну а те что в эскорте – инструменты дела. С ними, кстати, секса никогда не бывает. Говорю же, форменная бюрократия. Тебя он по всем признакам планировал в первую категорию, потому и приказал привести к себе. А так, все для тебя могло окончиться еще вчера, где-то за чертой города, в какой-то лесопосадке. Но не сложилось, для первой категории ты не подходишь.

Анна подняла на него глаза.

– И что же теперь? Тоже в Италию? И вообще, так странно. Вы рассказываете такие вещи про своего шефа. Не боитесь, что ли?

– А это в порядке вещей, – сказал комбинезон. – Правило корпорации. Говорить все, что думаешь о работе на работе и лишаться языка за ее пределами. Я сейчас при исполнении – так что все в рамках. Кстати, три человека ходят немыми из-за несоблюдения этой договоренности. Есть еще одно правило, которое и тебе не мешает запомнить. Работай до упаду – утонешь в бабках. Полный контроль, когда ты с шефом. Полная свобода – в свободное от работы время. За исключением, конечно, пункта об отрезанном языке. Женщин это тоже касается, и не только из эскорта. Женщины-фаворитки могут вести свободную жизнь, вот ты, например, можешь спокойно завести себе парня.

– Я что, любовница?

– На этот раз угадала.

– Да, но…

– А если я скажу, что у вас снова все будет с мужем?

***

Три банковские карты трех платежные систем и все – «голд». И на каждой – по тысяче евро, если верить на слово комбинезону.

– Это первоначальный взнос, – пояснил он, – в дальнейшем карточки будут пополняться каждый месяц. Насколько именно – ваши с Бархатнюком расчеты.

Три тысячи – целое состояние и все же негусто, чтобы разом избавиться от нее. Милостыня с видами на будущее – вот что она об этом подумала. Что ж, раз уж яблочко само прикатилось ей в руке, лишний надкус не помешает. Подручные комбинезона уже вышли в коридор, сам Эдуард стоял в дверях, когда Анна заявила, что хочет встречаться с мужем столько, сколько захочет. Комбинезон выглядел растерянным, но быстро нашелся, поинтересовавшись, не желает ли Анна навестить супруга уже завтра. Конечно, она желала.

– Нет проблем, – пожал он плечами, – завтра за тобой приедет машина.

Машиной оказался огромный черный джип, больше походивший на небольшой автобус. Первым делом машина заперла во дворе внедорожник наглого соседа, и когда Анна вышла во двор, она не узнала Раду. Склонившись перед водительским окном черной громадины, он растерянно улыбался, кивал и даже бессильно развел руками. Прибывший за Анной водитель к нему так и не вышел, удостоив лишь общением через открытое на четверть окно. Раду настигла участь подлеца, поднимающегося на костях беззащитных. Теперь, когда ему дали под дых, он лишь сутулился и разводил руками: как же так, мы же договорились?

Водитель поздоровался, но не представился. Молчал он и всю дорогу до тюрьмы, предельно четко обозначив свою роль – робота в маске человека, неспособного выйти за рамки заложенной в него программы. Даже в машине Анна не верила, что теперь по одной ее прихоти перед ней будут открываться тюремные ворота.

Но ворота открылись. Вернее, открылась дверь служебного входа, из которой навстречу Анне вышел, застенчиво улыбаясь, начальник караула. Он привел ее в кабинет с потертыми креслами, телевизором и ковром под ногами – казарменным комфортом, увенчанным двумя чашками с остывшим чаем. К неожиданностям Анна уже начала привыкать, Виктор же на первом свидании почти не говорил, о спинку кресла опереться не решался, все озирался, будто ожидая пересмотра приговора в сторону ужесточения.

В тот же вечер у подъезда ее уже ждали. Человек в кожаном плаще, ей почти не знакомый. Почти – из-за выпирающего кадыка, на котором может устроить место для посадки огромная навозная муха. Анна считала, что такой кадык может быть только у одного человека.

– Георгий, – представился мужчина и протянул Анне руку. – Брат Виталия Боршевича.

Она и не думала подавать ему руки.

– У нас беда, – помолчав, Георгий Боршевич. – Виталика арестовали. В офисе обыски, все перерыли. Изъяли кучу документов – никто ничего не успал спрятать. Задержали главбуха, правда, уже выпустили. Ко мне домой пришли с обыском – я ведь, хотя и формально, но соучредитель компании. Вы что-то знаете об этом всем? Вы единственная из сотрудников, с кем не можем связаться по телефону.

Ну да, телефон. Он затерялся на пути от автозаправки с проститутками к дому Бархатнюка. Вряд ли выпал, скорее всего, его изъяли охранники и передали Комбинезону. После всех событий последних двух суток интересовать судьбой телефона было бы с ее стороны проявлением мелочности. Да и забыла она про телефон, если откровенно.

– Значит, все-таки пришли, – задумчиво сказала Анна. В голове вырисовывался план игры, в которую предоставился случай сыграть прямо сейчас.

– Пришли? – удивился брат Боршевича. – Ну да, пришли. А кто должен был? – спросил он после короткой паузы.

– Кто? Налоговики. Антикоррупция. Не знаю, я не соучредитель, пусть даже формальный.

Георгий Боршевич замешкался.

– Может, объясните? – сказал он. – Виталия арестовали согласно выданному прокурором Рышкановки ордеру. В чем суть обвинения, никто не говорит. Нас даже не пускают к нему.

– Очень странно. Он же знал заранее.

– Да кто знал, Анна?

– Господи, Виталий, кто же еще? Он сам мне обо всем рассказал. Два дня назад, в «Эль Пасо».

Брат Боршевича потер себе горло – ниже кадыка, словно пытаясь ослабить мешавший дыханию ворот.

– Давайте присядем, – предложила Анна. – Кажется, есть разговор.

Они сели на лавочку, и Георгий достал сигареты.

– Ой, можно без этого? – поморщилась Анна, и он сунул сигареты обратно в карман. – У меня и так голова кругом, а если еще обкурите меня… В общем, он сам предложил.

– Предложил?

– Нет, ничего такого. Просто рабочий обед в ресторане, хотя, надо признаться, это был лишь второй наш совместный обед. Повез меня в «Эль Пасо», сказал, есть что обсудить. Там и рассказал мне о проблемах. Что вот-вот в фирме начнутся проверки и что он уже припрятал часть документов.

– Что за чушь? – возмутился Георгий. – Ничего он не припрятал, в том-то и дело.

На губах Анны появилась скептическая улыбка.

– У вас паспорт с собой? – спросила она.

– Паспорт? – он похлопал себя по плащу. – Должен быть, а что?

– Покажите пожалуйста.

– Не понял.

Анна вздохнула.

– Георгий, или как вас там. Почему, собственно, я должна вам верить и тем более что-то рассказывать? Для начала докажите, что вы – брат Виталия.

Человек в плаще оглянулся по сторонам.

– Я не понял, – сказал он, – ты что о себе возомнила? Секретутка несчастная.

Усмехнувшись, Анна поднялась со скамейки.

– Вот теперь вижу, – сказала она. – Точно брат. Тот тоже решил меня в проститутки спихнуть.

– Что ты плетешь, идиотка? Какие проститутки? Думаешь что, я не знаю, что ты одна? До квартиры не доплетешься, пока не расскажешь все, что знаешь.

– У вас, Боршевичей, это, видимо, наследственное. Отношение к женщинам как к товару. Только знаешь, что? Придурок! – завопила она в полный голос и Боршевич-второй вскочил на ноги.

В окнах дома замелькали лица соседей.

– Мне даже полицию вызывать не придется, – заметила Анна. – Соседи сами вызовут, если хоть пальцем меня тронешь.

– Послушай, я совсем не…

– Нет, теперь ты сядь и послушай. Сесть, я сказала! – она снова обдала его криком.

– Вот что, Георгий Боршевич, – она впечатывала каждое слово ему в лицо. – Мне все равно, что вы там мутите со своим Виталиком. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, раз и навсегда. Это, надеюсь, понятно? Второе, – продолжала она без паузы. – В курсе ты, или нет, мне похеру. Но если не в курсе, вынуждена сообщить о том, что большей гниды, чем твой брат, я в своей жизни не встречала. Я не давала слова! – заорала она, заметив, что брат Боршевича открыл рот.

– Проблемы? – раздался мужской голос сверху, и Анна, задрав голову, увидела Раду. Он смотрел на нее с балкона своей верхней квартиры.

Улыбнувшись, Анна приветственно помахала ему.

– Добрый вечер! – крикнула она.

– Кто этот пидор? – кивнул Раду на Боршевича. – Доебывается к тебе?

– Нет, что вы, все в порядке! Мы просто эмоционально общаемся. Извините, что побеспокоили!

– Если что, свистни, – сказал Раду и вдруг свесил из окна руку с пистолетом. – Я ему, сука, башку разнесу.

– Все нормально! – прокричала Анна, холодея внутри.

Прийдя в себя после того, как Раду скрылся в недрах квартиры, Анна посмотрела на Боршевича. Тот был бледен как простыня.

– На чем мы остановились? – спросила она. – Ах да, на гниде.

– Что это было? – едва слышно спросил Георгий.

– Это? – Анна кивнула на балкон Раду. – Сосед. Замечательный, кстати.

– У него что, настоящий пистолет?

– У него – настоящий. А вот гнида по имени Виталий Боршевич – самый настоящий сутенер.

Брат Боршевича молчал со страдальческим выражением лица.

– Хорошо провернул, ничего не скажешь, – хмыкнула Анна. – Представил все так, будто проблемы фирмы из-за меня. Типа, пострадал из-за собственного милосердия. Решил помочь с мужем, ну и нарвался на проблемы. Вроде бы из-за меня ему стали мстить, натравили на фирму проверки.

– Так ведь так оно и случилось! – воскликнул Боршевич-второй и с опаской взглянул на балкон.

– Угу. Нестыковочка, уважаемый брат Виталия Боршевича. Когда хотят помочь, не отдают в проститутки.

– Кого? Кто? – Боршевич, похоже, совсем растерялся.

– Ох ты, господи! Виталий сказал, что есть только один вариант. И для фирмы – выкрутиться из этой ситуации, и для меня – попытаться помочь мужу. Сказал, что мне придется лечь под прокурора Рышкановки?

– Что?!

– Да-да. Получается, под того, кто санкционировал его арест, да?

– Блядь, бред какой-то, – потер лоб Боршевич.

– Это еще не бред. Бред – это когда ты соглашаешься. От безысходности, потому все, что у тебя есть – это два свидания с мужем в месяц. Да и не свидания это, когда через решетку даже лица его толком не разглядеть. Вы, Георгий, когда-либо общались с близким человеком через решетку?

– Не приходилось, – тер пальцами висок Боршевич.

– Теперь придется, – напомнила Анна. – Только мне, извините, не хватит всех чувств, чтобы наскрести хоть песчинку жалости к вашему брату. Он, повторяю, гнида, и все что я могу ему пожелать – провести за решеткой как можно больше сравнительно молодых лет.

– Я понимаю ваши чувства, – тяжело сказал Боршевич.

– Ни хрена вы не понимаете. Вы еще не знаете, чем все закончилось. Или все-таки знаете? – насторожилась она.

Боршевич-второй устало помотал головой.

– Я ведь согласилась, – вздохнула Анна. – Разве у меня был выбор? Приехал человек, которого назвал Виталий. Михаем зовут – можете поинтересоваться, как встретитесь с братом. Приехал, – повторила Анна и цокнула языком. – Ну и повез. Заправку «Лукойл» на Скоростной знаете? Там, где проститутки дежурят?

– Что? – показал в сторону пальцем Боршевич. – К ним?

– К ним, к ним, – кивнула Анна. – Правда, я там пробыла всего несколько минут. Приехала машина – якобы, должна была вести меня к прокурору. Не довезли – сказали, что с такими данными, как у меня, только у бомжей отсасывать. Выпихнули из машины прямо у очистных сооружений. Мне кажется, – она понюхала рукав, – я до сих пор дерьмом воняю.

– Черт, – только и сказал Боршевич.

– Вот так, – открыв сумочку, Анна порылась в ней, прежде чем нашла ключи. – А к вам у меня еще одна просьба. Как решите свои проблемы – понимаю, их сейчас немало, – вышлите мне трудовую книжку. Почтой – приходить никому сюда больше не надо. Да, если ко мне придут – ну, по поводу всех этих обысков, проверок, – обещаю: ничего из того, что расскала вам, они от меня не услышат. Что не отменяет моего пожелания большого срока вашему брату.

– Спасибо, – сказал Боршевич и шмыгнул носом.

– И еще, – сказал Анна, позвенев ключами. – Забудьте обо мне. А то ведь сосед, – она взглядом напомнила про человека с пистолетом, – и в самом деле может мозги вышибить.

***

У Бархатнюка никогда не было для нее больше часа. Анна все понимала – ему не хватало и целых суток. Другие женщины, жена, трое детей, политическая деятельность, куча бизнесов – со всем этим не каждая компьютерная программа справится. Они одевались, и ее уже ждал водитель, Бархатнюк же суетился, как всегда, опаздывал на важную встречу, и уже в этом он был лучше Виктора: муж после секса неизбежно засыпал.

Ее могли предупредить за пятнадцать минут, и Анна обязательно должна была ждать дома, благоухать чистотой, быть накрашенной и одетой, пахнуть духами за триста евро и, там где надо, еле уловимым ароматом геля для интимной гигиены. Чаще всего ее просто ставили перед фактом: машина перед домом, выходите. Оказалось, ей хватало и семи минут вместо пятнадцати. Лишние движения сами собой исчезали, и единственное, что обогатило ее ритуал сбора, это отборный мат, которым она оглашала пустую квартиру.

В машине она сама надевала повязку. Ей хватило объяснения Комбинезона, убедившего в том, что под изощренными пытками даже очень сильный человек выдаст любого. Ей не хотелось выдавать Бархатнюка, как не хотелось дожить до того момента, когда за связь с олигархом начнут пытать. Напяливая на глаза черную повязку с логотипом эмиратского авиаперевозчика, Анна надеялась, что добавляет безопасности им обоим – себе и Бархатнюку, встречи с которым теперь проходили где-то за городом.

Где именно – откуда ей знать? Анна не интересовалась названием села и честно не снимала повязку, пока машина тряслась по сельским ухабам. Конспирация проходила по высшему разряду: участок дороги к заветному дому намеренно не асфальтировали, дом не ремонтировали, по крайней мере снаружи, сохраняя видимость в меру ухоженного, но не зажиточного хозяйства. Машина заезжала прямо во двор, останавливалась у дверей, и Анна, делая пару шагов и снимая повязку, уже оказывалась внутри дома. Бархатнюк всегда приезжал вторым, она же ждала его в «их комнате», большой и нетопленной «Каса маре»[3], еще в одежде стуча зубами от холода. Комбинезон предлагал установить хотя бы кондиционер, но Бархатнюк был непреклонен: святость сельских традиций он не позволил нарушать даже с риском для собственного здоровья.

Анна куталась под одеялом, поджимала плечи, покрывалась мурашками, терлась всем телом о мохнатость Бархатнюка и все равно забывала обо всем. О холоде, неудобствах и вечном запахе деревенского дома – то ли от сырости, то ли от навоза, из которого слеплены стены, – с которым невозможно было свыкнуться. Оставался лишь он – ее мужчина, ее любовник, от которого она каждый раз уезжала по уши влюбленной.

В то, что это любовь, Анна поверила спустя два месяца. В тот день она проверила банковские карточки и не сразу поняла, что это не ошибка. Она вставляла карточки снова и снова, набирала пароли, распечатывала выписки и тихо ругалась. На каждой из трех карточек было по девять тысяч евро. Она не сняла ни цента, решив дождаться пояснений, и те не замедлили последовать. Вечером ей позвонил водитель и дал льготные пятнадцать минут.

– Не нужно, – сказал он, заметив в зеркало, что Анна не может найти повязку. – Карточки с собой взяли?

Анна кивнула. Карточки она всегда носила, бумажки же с кодами сожгла в первый же день. В случае забывчивости, пояснил Комбинезон, пароль ей восстановят в банке при предъявлении паспорта.

У нее отлегло от сердца. Все ясно, ее решили использовать для отмытия наличности. Пока они ехали, Анна высматривала вывески «Ника-банка», к которому были приписаны карты, и когда машина дважды проносилась мимо банковских отделений, кто-то внутри нее делал мертвую петлю.

Остановились они у банкомата – правда, другого банка. Банковского отделения здесь не было, зато был автосалон «Континент», одно из окон которого и было переоборудовано в аппарат по выдаче наличных денег.

– Паспорт с собой? – обернулся к ней водитель.

Кивнув, Анна вышла за ним, едва успевая стучать каблуками по лестнице в тон своему сердцу. Оказавшись в салоне, она отдала водителю паспорт, с которым тот уверенно подошел к рецепции и уселся напротив расплывшейся в улыбке девушки.

– На это имя, – он протянул ей Анин паспорт, – зарезервирована машина. Вон та.

Обернувшись, он кивнул на джип. Белый «Тойота Раф».

***

Ее страстью были его волосы. Прижимая к груди голову Бархатнюка, Анна наматывала на пальцы завитушки из черных и седых волос, и ее пальцы превращались в шоколадные палочки, таявшие от этих жестких как проволока нитей.

Еще она делала так. Он уже вовсю двигался, обдавал ей лицо горячим дыханием, Анна же, не отрываясь, смотрела ему в глаза. Только когда он подбирался к вершине, она закатывала глаза и кончала, зная, что ее оргазм он считает притворством. Он бился о ее ягодицы, хотя сам уже кубарем летел с мимолетной вершины и в эти мгновения начинался горячий дождь: капли тяжелого пота моросили ей на грудь. Однажды Бархатнюк признался в своих ощущениях: ему казалось, что с Анной он изливается кровью.

– А потом, – говорила Анна Виктору, – я трусь о него сквозь простыню, прижимаю к груди, путаю пальцы в его волосах. Знаешь, он просто обалденный. И это при том, что у нас никогда не бывает второго дубля. Ему всегда некогда.

– Черт, – говорил Виктор, облизывая пересохшие губы. – Я так по тебе соскучился.

Если бы выдуманные люди могли чувствовать и страдали бы от невозможности выразиться свои чувства тем, кто считает себя настоящими людьми, в том числе тем, кто их выдумал, сосед Дмитрий, плод ее фантазии, был бы на седьмом небе, узнав, кем заменила его Анна. Хотя, надо признаться, и под унизительно-криминальным предлогом, ведь оказалось, что Дмитрий – личный сводник Бархатнюка. Получалось запутанно, но элегантно: на самом деле Дмитрия не интересовало мнение Анны о жалюзях и обоях, не волновала его и она сама, по крайней мере, в собственной постели. Постель Бархатнюка – вот от чего у Дмитрия загорались глаза, когда он подсчитывал размер вознаграждения за симпатичную, изнывающую от одиночества соседку, с которой его свело само провидение. Его и Бархатнюка, о котором он, отмечая с Анной окончание ремонта квартиры, заговорил на второй бутылке шампанского.

– И ты что, сразу согласилась? – спросил Виктор.

Анна вытянула ноги. Сидеть долго в дурацком кресле их персональной комнаты свиданий было невмоготу: дубела задница, затекала спина.

– Не сразу конечно, – призналась она. – Только после третьей бутылки.

Коктейль, который она готовила мужу, из скомканной фантазии, доля которого быстро уменьшилась в пользу более крепкого ингридиента – чистой правды, действовал на Виктора опьяняюще. Паркуясь у отеля «Нобел», она знала: он уже на грани, истекает любопытством и гормонами, предвкушая рассказ, в котором не будет ни одного выдуманного слова. Инерция супружества еще была сильна, и Анна чувствовала – он понимает, что все это правда. Она уже решила: мужа нужно показать психиатру. Конечно, не здесь, но и медлить никак нельзя.

И однажды она не выдержала. Честнее всего было поговорить с Бархатнюком, но ее откровенность могла обернуться жалобой сокрушительной силы, по крайней мере, для окружающих Бархатнюка. Его ревности она не боялась. Правило полной свободы до и после их встреч было не выдумкой комбинезона – Анне хватило времени, чтобы в этом убедиться. Пугало другое: мера гнева Бархатнюка, который он наверняка обрушил бы на многие головы – и не только те, от кого напрямую зависело помилование Виктора. Что-то подсказывало ей: этот удар может подкосить самого Бархатнюка, и при этой мысли Анне делалось не по себе. Чем больше невыдуманных историй накапливалось у нее для мужа, тем сильнее ее страшило могущества Бархатнюка. Она боялась за него, одинокого война в окружении армии врагов, затерянного пловца в океане ненависти. Оставался только Комбинезон.

Эдуард раскусил сразу, по голосу в телефонной трубке, предложившему встретиться как можно скорее и желательно на нейтральной территории. Он выдвинул собственный вариант – очередь перед румынским посольством, и Анна, вначале отнекиваясь, а затем попросив минуту на размышление, в конце концов, оценила изящную логики собеседника. Смешаться с толпой людей, дождавшихся дня, к которому они шли всю предыдущую жизнь, момента, когда можно будет, хотя бы на минуту, предстать перед равнодушным лицом приемщицы документов, зная, что с этой минуты начинается отсчет времени, после которого избавление неизбежно. Год-полтора – разве это срок после жизни в аду? Срок, после которого, заполучив заветный румынский паспорт, сограждане вдохнут свободы – той единственной, которая дарует им Европа. Безвизовое пространство с огромным рынком труда, где у каждого из населяющих толпу людей есть по крайней мере два неоспоримых преимущества: скромные денежные запросы и безграничный лимит трудолюбия. Кому они будут интересны в озабоченной толпе, кто вычислит любовницу Бархатнюка и начальника его личной охраны среди сотни-другой взволнованных людей с незапоминающимися лицами?

Комбинезону она с ходу заявила о своих требованиях. Эдуард удивился и больше всего тому, почему Анна решила, что для освобождения Виктора ничего не делается.

– Уже подали протест, – сказал он. – Работают лучшие адвокаты. Да и с этим, как его, с Кондрей, тоже поработали. Претензий у него никаких больше нет. Вообще-то мы хотели тебе подарок к Новому году сделать. Шеф все равно рванет на острова с семьей, вот с мужем и встретитесь под елкой. Вопрос, считай решен. Тут другая проблема нарисовалась. Шеф стал сильно тормозить.

– В смысле? – спросила Анна.

Почему жена, вертелось у нее в голове. Почему на Новый год он летит с семьей?

– В смысле, сдает. Не в смысле возраста, в смысле концентрации внимания. Мне вон вчера один министр в жилетку плакался, хотя мне и казалось, что он всегда терпеть не мог шефа. Даже депутаты заметили: такое, говорят ощущение, что ему все обрыгло. Плохо это, Аня. Если главный демонстрирует равнодушие, значит скоро начнут предавать. А для шефа это конец. Слишком много тех, кто ничего ему не простит. А ведь он не такой уж зверь.

– Я знаю.

– Нет, правда неплохой, – словно спорил Комбинезон. – Выхода у него другого нет. Только атаковать. Шакалы только и ждут, чтобы он остановился. Сразу порвут. Вот уж не думал, – засмеялся он. – Совсем босс размяг от любви.

– От какой любви? – спросила Анна под аккомпанимент учащенного сердцебиения.

Комбинезон молчал. Шрам на щеке посинел, и Анна поежилась: холодный ноябрьский ветер трепал ее волосы, развеивал надежды. На что именно – об этом ей надо было думать раньше.

– Я что, мешаю? – прошептала она.

Все становилось на свои места. Она была безделушкой, которую неуловимый ныряльщик, единственный, кто умеет проникать в недоступные гроты, поднял со дна, приняв ее за сокровище с потерпевшего крушения судна. Повертев в руках, он выпустит ее в воду – ныряльщик, который не станет обременять себя хоть чем-то, что может потянуть его на дно.

– Мне придется исчезнуть? Меня убьют, да?

Комбинезон поиграл бровями, словно выбор, который она озвучила, был легче, чем тот, который ему предстояло сделать.

– Твоего мужа выпустят, – сказал он. – Он ни в чем не будет нуждаться. Бабки, машина, новая квартира – все будет. Работа – такая, чтобы ничего не делать и прилично зарабатывать, – тоже будет. Не беспокойся за его будущее. При одном условии: он должен забыть о тебе. Ну и, соответственно, ты о нем.

– Господи! – отпрянула Анна.

– Тишшше, – прошипел комбинезон. – Не обязательно всем претендентам на румынское гражданство знать, что тебе предлагают выйти за богатейшего человека страны.

– Как?

– Шеф уже подал на развод. Только я этого тебе не говорил. Постарайся не наделать глупостей. Слишком многое теперь от тебя зависит. Бизнес Бархатнюка. Счастье Бархатнюка. Будущее целой страны.

17. Нику

Контрабанда маслинами – и ради этого он рисковал собственной шкурой? Должно быть, его жизнь и вправду стоит недорого, раз у ее обладателя так тяжело с мозгами.

В подвале, куда он спустился по чертовски крутой лестнице, держась рукой за одну из ее опор, а другой светя себе под ноги и не сразу обнаруживая следующую ступеньку, пахло легким вином и каким-то маринадом. Уже внизу он споткнулся о что-то тяжелое и, нагнувшись и посветив телефоном, обнаружил причину маринованного аромата. Это была жестяная банка, пятилитровая банка греческих маслин. Ряды банок уходили, насколько Нику мог судить, вдаль, тянулись к затянутому тьмой горизонту, в котором подвал мерещился бесконечной галереей щедрости средиземноморского климата.

Нику поднял руку с мобильником и увидел бочки. Всего лишь две ближайшие, в зоне видимости, но не было причины не думать, что бочки с вином, как и банки с оливками, не стремятся в темную бесконечность, воздавая хвалу отечественным виноградникам.

– Чтоб вы сдохли, – бросил Нику в темноту.

Заканчивался второй час его пребывания в соседском особняке и Нику еле передвигал ногами. Он дико устал и вдруг сообразил, что в подвале должно быть освещение, которое он может включить, не опасаясь быть замеченным. Главное, закрыть за собой люк. Подняться по лестнице и попытаться потянуть на себя кусок пола со столом, не дав этой конструкции с размаху разбить тебе голову.

Хорошо, а где выключатель? Под лестницей или все же наверху? Может, у входной двери есть электрический щит с отдельным тумблером для подземелья?

– Твари, – сказал Нику, глядя перед собой и не видя ничего. Из этой ночи он вынес одно ясное знание: он терпеть не может постоянно будить нажатием кнопки гаснущий уже через несколько мгновений экран мобильного телефона.

Ну их всех! Посветив вперед и обнаружив лестницу, он на прощание пнул одну из жестяных банок. Банка покачнулась, отозвавшись вполне ясным металлическим эхом. Банки, наполненные маслинами и рассолом, так не звучат.

Присев, Нику постучал по ней костяшками пальцев. Банка была тяжелой, но Нику был готов биться о заклад, что внутри не было ни капли жидкости. Он осмотрел крышку: та была нетронута, кольцо консервного ножа плотно прилегало к поверхности. Подняв кольцо и не дождавшись обычного в таких случаях короткого свиста, Нику потянул кольцо на себя, в два счета сорвав крышку с банки.

Мобильник упал вслед за брошенным им хиленьким светом. Прямо на перевязанные пачки купюр.

***

Подсчет добычи занял у него остаток ночи и все утро, а если считать полдень, то и часть дня. Он не мог уснуть, знал, что надо уснуть, терпел удары молота внутри головы. Устраивался на диване, сворачивался комочком, набросив на себя плед, и все равно вертелся без сна. Он помнил эту цифру – нет, не пытался запомнить, а просто запомнил и все, – и все равно боялся, что забудет. Записать? Это Нику отмел сразу: память, может, и не так надежна, но она не оставляет вещественных доказательств. Кто знает, не придут ли за ним? Может и не завтра, вот только куда все это деть – он вряд ли сумеет решить и через месяц.

Триста семьдесят тысяч евро. Тридцать семь пачек по десять тысяч. Там, в подвале, Нику сразу поверил в подлинность – и банковских лент, и самих купюр. Он просто совал пачки за пазуху, опустошив одну банку и едва начав вторую, проклиная себя за то, что не додумался прихватить кулек, благодаря себя за болоневую куртку с тугой резинкой внизу. Он выбирался из подземелья, чувствуя себя террористом-самоубийцей, обвязанным взрывчаткой – каково им это, таскать на себе эти тяжести, зная, что они разнесут тебя в клочья?

– Чтоб их разорвало, – сказал Нику, остановившись у ворот.

Выбраться наружу не представлялось возможным, даже если бы он свалил к подножию ворот все пачки с деньгами. Он трогал пластиковую стену перед собой, гладкую и сырую, на которое то появлялось, то исчезало мутное пятно от желтого подмигивания светофора.

В доме должен быть пульт! Нику уже повернулся было назад, но не сделал и шага: пульт эти ребята наверняка захватили с собой, а если и есть резервный – попробуй, найди. До утра точно не управиться.

Вспомнив о чем-то, Нику поднял над собой почти бессильный на улице мобильник. Вот она, коробка! Как-то же можно открывать ворота, если пульт пришел в негодность. Он потрогал коробку, висевшую на колонне слева от ворот – крышка на ней не открывалась. Нику погладил коробку с боков, нащупав на одном из них круглое отверстие. Все ясно: это место для ключа, такого узкого, цилиндрического. Ключ, видимо, на одной связки с пультом.

– Блядь, – сказал Нику и плюнул. Стремянка – и та, если есть, заперта в гараже.

Он заглянул в просвет между пластиком и металлическими прутьями. Как раз по ширине ступни, вот только до ближайшего стержня, соединяющего пластик с металлом, не дотянуться даже вытянутой рукой.

На всякий случай он задрал голову – убедиться, что изнутри забор так же неприступен, как и на подступах. Барабаня по пластику, Нику дошел до калитки, высотой с ворота, но сделанной из сплошного металла. Не то что выступы – швы на ней не прощупывались. Зато был замок и задвижка, подняв которую, Нику не сразу понял, что калитка движется; решил, что это от головокружения.

Но это был не сон и не обморок. Послушно отворившись, калитка открыла ему чудесный вид, за который он уже готов был заплатить деньги, которые бы не отдал и за райский пейзаж с пальмой на фоне морской глади. Чертову кучу пачек евро за асфальтовую дорожку, ведущую к перекрестку с мигающим желтым светофором. Все деньги мира за глубокий вдох, который Нику сделал, покинув проклятый двор, помчавшись к дому кратчайшим путем, наплевав на оставленную открытой калитку.

Вздохнуть полной грудью и бежать – вот и все, о чем он думал после получаса насилия над его членом. Он и не понял, когда кончил, лишь понял, что все уже произошло, когда увидел прямо перед собой подскочившую девушку. Под смех и аплодисменты она хватала салфетки с ближайшего стола, промокала ими лицо и пальцы, комкала бумагу и бросала прямо на пол.

Из Джонни его вынимали двое мужчин в костюмах, явившихся в комнату после того, как все разошлись. В промежуток между оргазмом и появлением мужиков Нику вынужден был еще минут двадцать молча наблюдать за восторгами участниц тренинга, словами благодарности блодинки, раздачей каждой из них дипломов и даже слезами на прощание.

– Убью, блядь! – выпалил он, содрав со рта мерзкую ленту, оказавшуюся скочем – плотным, цвета кофе с молоком.

– Убьешь, убьешь, – успокаивали его мужчины в костюмах, явно сотрудники службы безопасности «Афины» – высокие, подтянутые, сильные.

Подхватив Нику под руки, они посадили его на стул – тот самый из-за соседнего столика, за которым сидела активная участница. Активничала она и во время практической части: ее голова трижды опускалась к ногам Нику, но жребий попасть под его струю выпал другой счастливице.

На прием к Виктории Скрипченко он попал лишь три дня спустя. Она сама ему позвонила – с извинениями, объяснениями и ближайшими планами. Нет, она не ждет его прощения, но надеется на понимание. Да, все прошло именно так, как она и задумывала. Тест, можно сказать, выдался образцовым. Да, это можно назвать и бартером: участницы курсов орального секса получают в свое распоряжение живой и работающий мужской организм, взамен мы получаем уникальный по своей интенсивности тест на достигнутые за время терапии результаты. Да, результаты весьма обнадеживают, а если учесть, что вас стимулировали жены, подруги и любовницы весьма состоятельных кишиневцев, есть повод испытать и повод для гордости. Второй такой возможности в жизни может и не быть. Никакие они не шлюхи, а наставница – и вовсе звезда. В своей, конечно, области. Екатерина Любимцева – не слышали? Ведущий российский тренер по оральному сексу, разработчица авторских курсов и уникальных методик. Впервые организовала в Кишиневе свои курсы, на которые, кстати, смогли попасть далеко не все желающие. Разумеется, продолжение следует. Нет, Джонни тут ни при чем, в нем больше нет необходимости. Другие методики, не менее эффективные и показательные.

Через три дня после разговора на нем опробовали первую из обещанных методик. Ее звали Лизой, и она была негритянкой.

– Это еще зачем? – спросил он, когда доктор Скрипченко впервые протянула ему ее фотографию?

– Вы расист? – удивилась она. – Не любите чернокожих женщин?

– Да не то что.., – замялся Нику. – Точно не знаю.

– Вот именно, не знаете. То, что нам нужно.

Скрипченко сдержала слово: все девушки, с которыми Нику проводил время в течение двух следующих недель – прямо в клинике, в специальной комнате, больше похожей на номер дорогого отеля, – были разными, но одинаково эффективными. После Лизы была Наталья, маленькая, но очень гибкая блондинка, затем Габриела, сильная пышногрудая брюнетка с пирсингом по всему телу, после которой настала очередь Оксаны, высокой сорокасемилетней блондинки, поразившей Нику накачаным прессом, подтянутой грудью и фантазиями, больше похожими на извращения. Последней из девушек была Мизуки, настоящая, в отличие от липовой африканки Лизы, японка, из двух языков, русского и румынского, владевшая лишь шестью словами. Мизуки оказалась гейшей, самой настоящей, и доктор Скрипченко не удержалась от замечания, что приезд и услуги японки обошлись центру дороже, чем стоимость всего его курса.

– Хорошо, что мы ее наняли для лечения сразу семи пациентов, – сказала Виктория и, заметив, как Нику побледнел, добавила, – но беспокоиться незачем. Безопасность, как и конфиденциальность, мы гарантируем. В конце концов, есть же письменные обязательства.

Подписывать и в самом деле приходилось кучу бумаг. Даже протоколы допросов за всю свою жизнь Нику подписывал реже. Каждая новая схема лечения, не говоря уже о взаимных декларациях перед каждой новой девушкой – за все Нику вынуждали ручаться собственноручной подписью. Даже последний платеж, уже по завершению трехмесячного лечения, у него приняли лишь после того, как он подписал подсунутую ему бумагу.

Преображение обошлось ему недешево.

Семь десятых процента от трехсот семидесяти тысяч.

***

– Триста семьдесят, – сказал голос, и Нику открыл глаза.

Ему все-таки удалось уснуть. Когда именно? У памяти редко бывает ответ на этот вопрос, куда важнее то, что он видит проснувшись. Силуэт на стуле в нескольких шагах от дивана. Фигуру человека, которая не растворяется в полумраке вечерней комнаты, не уплывает с остатками сна.

– Триста семьдесят штук.

Нику вскочил, насколько это было возможно, а в его положении это означало – приподняться на локтях на диване.

– Так, спокойно! Лежи, где лежишь!

Свет в глаза, суматоха, люди в комнате. Уйма посторонних людей в его квартире и все – в одной комнате. Опираясь на локоть одной руки, Нику другой укрывал глаза от света; спросонья даже свет от собственной люстры ошарашивал не хуже десятка посторонних в квартире.

– Руку! – приказал незнакомец на стуле. – Руку от лица убери.

Нику щурился и отворачивался, но о нем уже составили представление.

– Изменился, – сказал тот же голос. – Не постарел, конечно. Но и не возмужал. Хер его знает, как объяснить.

Сосредоточившись на одной точке, в районе собственных колен, Нику посчитал до пяти и поднял глаза на незнакомца. Ему не показалось – этот голос он слышал и раньше. И еще, видел этот огромный шрам через всю щеку.

– Вижу, узнал, – сказал человек и покачался на стуле. – Сам не думал, что свидемся.

Не может быть. Постика. Майор Эдуард Постика, первый поймавший его мент. Сейчас-то уже наверное полковник.

– Ты, похоже, недавно с дела? – кивнул Постика на дверь, ведущую в коридор.

Двое из пяти сопровождающих тут же вышли из комнаты, словно услышали секретный код.

– Богатый улов, – сказал Постика. – Наверняка больше, чем за всю твою предыдущую карьеру. Ну, чего молчишь?

Свесив ноги, на пол, Нику прислонился к спинке дивана.

– Ордер есть? – спросил он.

– Ордер? – Постика удивленно поднял глаза на своих. Один из них хмыкнул и улыбнулся. – Нет. Ордер забыли прихватить.

– Тогда…, – развел руками Нику.

– Что? – в упор поинтересовался Постика. – Что тогда?

– Тогда, – Нику стаскивал с себя запутавшийся в ногах плед, – тогда получается, что вы проникли в квартиру незаконно.

Постика мрачно кивнул.

– Получается так, – согласился он. – Но тогда получается, что тебе пиздец. Так получается.

Нику окинул взглядом каменные лица стоящих мужчин.

– Вы не имеете права. Полиция…

– Полиция? – оглянулся Постика. – Где полиция? Вы, ребятки, часом не из полиции?

На каменных лицах с трудом прорезались недоверчивые улыбки.

– Нику! – удивленно воскликнул Постика, будто только сейчас заметил его. – Может, ты сам из ментовки?

– То есть… Разве вы не…

– Я? – с искренним удивлением Постика ткнул себя пальцем в грудь. – Уже двенадцатый год как в отставке.

– Вот оно что, – сказал Нику.

– Вот как получается, – сказал Постика. – Так что обязательств перед законом у нас никаких, уж прости. Парни, ну-ка, несите их сюда!

Вышедшие в коридор мужики вернулись с пакетами. С тремя кульками из магазина «Грин Хиллз», в которые Нику сложил улов прошлой ночи, все тридцать семь туго перевязанных пачек. Теперь пакеты лежали у ног Эдуарда Постики.

– Чтобы такое добыть, надо бронированный фургон грабануть, – сказал он. – Без мокрухи не обойтись, пару инкассаторов по-любому пришлось бы уложить. Так что тебе повезло – вместо группы захвата пришли мы.

– По-любому же кранты.

– От тебя зависит. Есть варианты. Мы ведь не просто так здесь, или что, думаешь, ради этих сраных денег? – он пнул ногой один из пакетов. – Нет, бабки мы все равно заберем. Это, кстати, в твоих же интересах… Чего лыбишься? Знал ведь, кого брал. И просчитал, что денег не хватятся – по крайней мере, пока. Для них сейчас эти деньги – как камень на шее для купающегося. Только ведь можно все и по-другому повернуть. К примеру, деньги ты не украл, а вынес. Соображаешь? Вынес, чтобы припрятать на время, пока идет следствие. До особняка этого они все равно доберуться, это дело пары суток, ну а что там останется – то ты просто не успел вынести. Сечешь?

– Да я их не знаю вообще! – повысил голос Нику.

– Да что ты, родной! А бабки вот эти вот – откуда они?

– Украл!

– Докажи!

– Доказать? – опешил Нику.

– Ага. Даже если ты будешь плести, как узнал про арест высокопоставленного чиновника, как понял, что он и есть тот самый перец, которого видел в соседнем доме, что подумал, а не может ли быть такого, что в доме этом прячут до хренища наличности – кто тебе поверит? Кто поверит, что все это, включая тот факт, что дом тебе преподнесли как на блюдечке, еще и свалили неизвестно куда, что все это не просто счастливое совпадение?

– Так оно и есть.

– Хрена там! – крикнул Постика. – Ты сообщник! Участник организованной преступной группы во главе с заместителем министра финансов. Твое мнимое ограбление – всего лишь инсценировка с целью сокрытия улик. Знаешь, по скольким статьям сразу пойдут ваша шайка? Догадываешься, сколько получишь?

– Да вы что? Вы же ничего не докажете!

– Просто поверь мне на слово. Доказывать придется тебе. Причем безрезультатно.

– Зачем все это? Забирайте деньги и оставьте меня. Вообще все забирайте!

– Дайте-ка огня!

Шагнув к бывшему менту, один из его сопровождающих вложил в его протянутую ладонь серебристую зажигалку.

– Смотри! – сказал Постика и поднял с пола один из пакетов.

Целофан загорелся мгновенно и сильно, едва не подпалив ему руку. Бросив пакет перед собой, Постика поднялся, чтобы подправить выпавшие через проженные дыры пачки. Деньги горели более размеренно. Казалось, что изображения с купюр испаряются до того, как бумага обращается в пепел. Через пару минут все было кончено. На ковре осталась черная воронка, визитеров Нику видел сквозь плотную завесу горького дыма.

– Кстати, твоих рук дело, – сказал Постика, показав пальцем на черное пятно. – Сжег, опасаясь обыска. Хочешь, и остальные сожгу?

Нику пожал плечами.

– Они все равно уже ваши, – сказал он.

– Они народные, – криво улыбнулся Постика. – И присвоены незаконными путями. Уверен, в суде это докажут. Так что уцелевшие деньги мы, пожалуй, возьмем с собой. Ты, кстати, тоже собирайся.

– Куда?

– Как куда? В полицию. Явка с повинной. Ребята, помогите подозреваемому побыстрее собраться, – добавил он, когда Нику демонстративно сложил руки на груди.

– Да вы чт…, – сказал Нику, прежде чем ему скрутили руки.

– Твою ма…, – добавил он и получил в зубы. Удар вышел плотным, но расчетливым – таким, чтобы не сломать челюсть.

За спиной щелкнули наручники. Теперь он мог сидеть только в полусогнутом положении.

– Ну вот и хорошо, – констатировал Постика. – А теперь оставьте нас вдвоем.

Переставив стул ближе к дивану и спинкой вперед, он сел и достал из куртки пачку сигарет.

– У тебя все равно дымно, – сказал он, закуривая.

– Что вам надо? – прохрипел Нику, с трудом разнимая челюсти. Сломать не сломали, но боль была нешуточная.

– Да это тебе больше надо – никак не дойдет, что ли? Не договоримся – сгорят не только деньги. Сам сгоришь, вместе с квартирой.

Молчание.

– Вынужден повториться. Мы к тебе не просто так, – продолжил Постика. – И должен был уже понять, что не за бабками. Мне, Нику, помощь твоя нужна. Что скажешь?

– Скажу, что болит, когда говорю.

– Это пройдет. У меня в штате все спортсмены, бьют грамотно. Если не надо ломать – не сломают. Тебя вот пока не надо.

– Мне так сидеть тяжело.

– Потерпи. У самого времени нет, поэтому давай к делу. Учти, я все знаю. И про «Фон Клиник», и про Скрипченко, и про то, с кем ты там, где и как. Все, как ты и сам, может, не помнишь. Пока все понятно?

Нику, как мог, помотал пригнутой головой.

– Уроды, – сказал он.

– Ну зачем так? Тебе же реально помогли.

– Сука конченая!

– Ты про Скрипченко? Зря, – сказал Постика, не дождавшись ответа. – Большая умница, специалист реально мирового уровня. С трудом удерживаем ее от переезда в Москву – лучшие российские клиники приглашают. Что уставился?

Нику смотрел на него исподлобья.

– Да, мы, – сказал Постика. – И клиника наша. Я – один из собственников. Проясняется картина?

Нику опустил глаза.

– Они гарантировали конфиденциальность.

– Гарантировали, – подтвердил Постика. – Только вот что получается. Если ты согласишься с моим предложением, претензии к «Фон Клиник» не будет смысла предъявлять. Не согласишься – тогда уже будут претензии к тебе. Такие, что сам уже ни к кому ничего не предъявишь. Надеюсь, и это понятно.

Он поднялся, оглядываясь в поисках пепельницы в квартире некурящего Нику. Так ничего и не попросив, сел, погасив окурок о ножку стула.

– Теперь, как говорили у нас в уголовке, по существу. Есть одна баба, тридцати лет от роду. Крашеная блондинка. Стройная, в меру длинноногая. Красивая. Не вульгарная. Имеет слабость к сексу. Можно даже назвать ее нимфоманкой. Сильная. Достаточно сильная, чтобы несколько месяцев воздерживаться от секса в отсутствии супруга. А супруг, на минуточку, скоро год как в тюрьме. Мое предложение простое и понятное. Соблазнить бабу. Закрутить с ней шуры-муры. Вопросы есть?

Молчание.

– Ну, хорошо, давай начистоту. У меня большая проблема. Даже не у меня, а у моего шефа, а это – еще серьезнее, чем самая большая из моих проблем. В общем, он как мальчишка влюбился в эту бабу. У него, понятное дело, семья, дети, все как положено. Но это мелочи. За ним, если коротко, стоит столько денег, структур и людей… Короче, нельзя ему никак жениться на ней.

Нику лениво вскинул брови.

– Ну да, разводиться собрался. Блядь, я уже вторую неделю толком не сплю. С ребятами – не с этими, конечно, это так, клуб самоубийц, – с серьезными ребятами, которые зависят от шефа, пытаемся просчитать риски. От них он, кстати, тоже зависит. Даже от меня. Короче, хуйня полная. Выручай, родной.

Нику рассматривал ожог от сигареты на ножке стула.

– Все деньги, – Постика кивнул на кульки, – само собой твои. Две трети, как я понимаю. Все, что заплатил в «Фон Клиник», все до последнего лея, тебе вернут. Деньги, кстати, сможешь положить на свой личный счет. В банке проблем не возникнет, никаких вопросов о происхождении суммы – ну там, от налоговой, от антикоррупции, – ничего этого не будет. Обещаю. Да, и главное – выезд. Обеспечим безопасный выезд за пределы страны. Хочешь – в Таиланд, хочешь – в Эквадор. Посидишь у моря, попросираешь заслуженно заработанные бабки. По-моему, неплохая компенсация за бабу, которая только и мечтает, чтобы ее затащили в постель.

– Вы сами сказали, – начал Нику и замолчал.

– Да-да, – оживился Постика. – Продолжай.

– Вы сказали, что она верна мужу.

– Была верна. Теперь она верна моему шефу, и это большая проблема.

Нику поежился.

– И что, ради этого вы устроили у меня, – он попытался указать глазами себе за спину, – все это?

– О! – подскочил Постика. – Сейчас исправим.

Заглянув за спину Нику, он потрогал его за запястья, чем-то щелкнул и Нику понял, что свободен. Наручники болтались перед его носом, на пальцах Эдуарда Постики.

– Веди себя хорошо, – сказал Постика и вернулся к стулу.

Бросил наручники на сиденье, сам остался стоять, предплечиями опершись о спинку стула.

– Я, между прочим, жду ответа, – напомнил он как бы между прочим.

Нику растирал не успевшие отечь запястья.

Можно вопрос? – Постика кивнул. – Почему я?

– Вообще-то в клинике мне рекомендовали еще трех кандидатов с не меньшими, чем у тебя достижениями. Одна проблема – биографии не годились.

– Нечем было прессовать? – спросил Нику.

– Рад, что мы настолько хорошо понимаем друг друга, – усмехнулся Постика. – Быстрее сойдемся – легче разбежимся. И, кстати, ко всему уже сказанному, обещаю дополнительный бонус. Не хочешь спросить какой?

Молчание.

– Сдам тебе Толика. Захочешь – укатаешь до смерти, никто и не хватится.

– Кто такой Толик?

Постика улыбнулся себе под ноги.

– Козел, который только что чуть не сломал тебе челюсть.

18. Адриан

Начинали они с верхней точки в парке. В первое время зеленые коврики мелькали под высокими соснами, на окраине парковой зоны, затем спустились ниже, под березы, пока, наконец, двое мужчин не застывали в сидячем положении на лужайке, чуть выше дорожки, плавно спускавшейся к воде.

В этот день в парк пришел лишь один из них. Растелил коврик прямо на бетонном парапете, примыкающий к дорожке, сел на него и закрыл глаза. Саша говорил, что постепенно спускаясь к людям, они гарантируют себя от подозрений и одновременно приучаются к осторожности, незаметно передавая деньги и неслышно обмениваясь секретами. Кроме того, менять дислокацию – важный момент конспирации.

Адриан придерживался другого мнения. Спускаясь по парковому склону, он все отчетливей слышал этот мир, все сильнее ощущал под собой вибрации. Радостные, тревожащие, возбуждающие. Он слушал плеск и голоса прогуливающихся людей, они переходили на шепот, и он даже с закрытыми глазами понимал, что ради него. Мир плескался у самых его ног, он был прекрасен и недостижим, как облака в иллюминаторе самолета.

Адриан чувствовал каждый вдох и выдох. Приятно покалывая ноздри, воздух на мгновение исчезал где-то внутри, и Адриану казалось, что в эти секунды вместе с ним вся Вселенная задерживает дыхание. Потом наступало облегчение, из ноздрей выплывало бархатное облако и обволакивало этот мир, добавляло ему гармонии. Адриан верил: в этот раз все у него получится.

– Как думаешь, получится? – услышал он голос прокурора.

Адриан лежал на покрышках, с заклеенным ртом, со связанными за спиной руками и спущенными брюками.

– Жопу по любому порвем, шеф, – ответил сиплый голос и от кашляющего смеха Адриан зажмурился.

– Осссс, – прошипел он, не открывая глаз, почувствовав, как разведенные в стороны колени коснулись бетона.

Послышались мягкие быстрые шаги и шумное дыхание – это бегуны зарядили утренний кросс вокруг озера. Отлично. Первый этап пройден, теперь – только вертикальный взлет, и плевать на отваливающиеся по пути ступени.

– Один! – прошептал Адриан.

– Ну что, начнем! – сказал Сырбу и показался перед Адрианом. Присев на покрышки напротив, он скорчил кислую мину.

– Сказать тебе, когда вся эта хрень началась? – спросил он. – Когда Алекс рассказал тебе, как ездит к своей телке на разных машинах. Что, разве не так? Можешь, конечно, отрицать, только факта это не отменяет. Я, хоть и говно редкостное, но все-таки прокурор. Думал, посадил напарника на крючок, эх ты, дубина! Хотя нет, все делал правильно. Наружных камер у нас нет, и ты спокойно мог снимать с клиентов бабки за тобою же придуманные царапины. И внутренними камерами в гараже более чем достойно распорядился. Вон, Игорь не даст соврать: он был в восторге от того, как тщательно ты протираешь машины. Даже Алекс так не старался. Да еще так мастерски, что никто и не заметил, как в тряпке ты прячешь карандаш для затирания царапин. Ты прав, Игорь: для новичка он очень ушлый. А хочешь знать, в чем прокололся? – и он нагнулся к Адриану.

– Клиенты, – объявил Сырбу. – Ты не учел фактор клиентов. Первым был этот англичанин из Нориджа. Как его там, Игоряша?

– Эээ… Крайтон? Джим Крайтон?

– Неважно, – отозвался прокурор. – Ты его еще раскрутил на сто шестьдесят фунтов – вспоминаешь? Знаешь, кем он оказался? Полицейским, блядь! Нет-нет, ничего страшного, – махнул он рукой, – просто человек привык к тому, что все делается по закону и в соответствии с документами. Цивилизация бюрократии, бля! Он написал электронное письмо – да, на имя Игоряши, – в котором просил выслать документальные подтверждения того, что в Кишиневе оплатил ремонт поврежденной по неосторожности машины. Игорь, естественно, ничего не понял. Проверили базу данных. Клиент такой был, замечаний к техническому состоянию автомобиля не было. Ты сам и подписал протокол. Игорь даже и уточнять ничего не стал – мало ли, ошибся человек. Или, блядь, сумасшедший – вон у них полицейские чуть что, сразу хватаются за пистолет. Забыли, в общем. Замяли. Никому ничего Игорь не сказал, так Игоряша? И вот тебе бац, нахуй. Второе письмо, теперь из Испании. Благодарственное, заметь. Человек написал, как он благодарен нашей компании за то, что его отец остался жив.

Прокурор поджал губы и плечи.

– Что за дичь? Какой папаша? При чем тут мы? Оказалось! Человек вернулся домой за несколько минут до сердечного приступа у отца, одинокого старика. Опоздай он на самолет, здесь, в Кишиневе, старику – крышка. Кому спасибо? Правильно, диспетчеру по имени Адриан, согласившемуся уладить вопрос с ремонтом небольшого повреждения на арендованном автомобиле. Этот чека не просил – просто выразил признательность. Но имя было названо. Твое имя, дружище.

Сырбу помолчал, рассматривая свои туфли.

– Я, кстати, узнал чуть ли не последним, – признался он. – Поначалу Игорь просто не мог поверить, что это правда. Но ментам нашим в обход меня все же дал сигнал. Посадили специального человека на лавочку, прямо здесь, в сквере, напротив конторы. Могу показать с пяток снимков, на которых ты принимаешь купюры от клиентов. Потом и сигнал запеленговали, читали твои сообщения, пока не взяли за жопу твоего буддиста на месте преступления. Блядь, у него весь дом забит какими-то чайниками китайскими, фигурками будды, книгами по всей этой хуйне. Оказалось, он и из магазина, где сторожем работал, товар пиздил. Находил дешевые подделки и подменял ими изделия из слоновой кости. Не сразу, конечно, на него вышли. Знаешь, сколько дней потратили?

– Три, – шепнул Адриан.

Ничего сложного. Дыхание было ровным, уверенным и, как ему казалось, правильным как никогда. Дышать бы так всю жизнь – никакие простуды не страшны. Ибо все болезни – от неправильного применения того, чем нас одарил Создатель.

Но сегодня он старался не для того, чтобы оздоровить легкие. Он отделял себя от дыхания, как раньше – себя от мира. Ему предстоит возвыситься, взлететь над всем этим, а дыхание, даже легкое, невесомое, тянет к земле сильнее, чем сила притяжения.

– Четыре, – посчитал Адриан.

– Четыре? – прищурился Сырбу. – Или пять тысяч евро? Сколько вы успели заработать на двоих? Кстати, вы ведь делили доходы поровну, так? Ты ведь отдавал этому ряженому половину?

Он рассмеялся.

– Идиот, он же тебя сразу сдал, даже бить не пришлось. Может и хорошо, что вы с ним напоследок не поговорили. Лучше ему умереть страдальцем, чем предателем.

– Пять, – пронеслось в голове Адриана.

Ну что ж, пора. Он улыбнулся – про себя, но разве это не менее искренне, чем натягивать на себя вымученную улыбку? Они оба умещались на одном зеленом коврике для йоги – Адриан и Создатель, и никогда прежде им не доводилось быть вместе, быть одним и тем же. Выдохнув в последний раз, Адриан прислушался. Не было ничего. Ни мыслей, ни желаний. Был лишь Создатель, отменивший дыхание с такой же легкостью, с которой когда-то вдохнул его в человека.

– Вот и все, – сказал прокурор. – Ну а теперь к делу.

Адриан промычал в скотч.

– Что, и тебе уже больно? – усмехнулся прокурор. – Хиленькое поколение. Жить, говоришь, хочешь?

Не поднимая на него глаз, Адриан кивнул, уткнувшись подбородком в резину.

– Значит, будешь делать то, что тебе скажут. А не будешь – пожалеешь, что сегодня тебе в жопу не засунули эту замечательную штуку, – он потряс в руках металлическую лампу. – А может еще и засунут, от тебя зависит. В общем так. Идея твоя хорошая, можно сказать, бизнес-идея года. Но ее надо развить. Конечно, ты не мог это делать – царапать машины глубже, чтобы брать не сто, а триста евро. Но мы-то можем себе это позволить. Возьмем рихтовщика, он за тридцатку подшаманит в гараже. Привлечем и ментов. Можем аварии организовать, так, чтобы иностранца подставить. Не захочет сидеть – будет приспосабливаться к нашим условиям. За адекватную плату ДТП даже протоколироваться не будет. Черт, так с них по пять-шесть штук евро можно снимать!

– Шесть, – считает Адриан.

Ветер обдувал лицо, бился о кожу, как заблудившийся странник в дверь лесной избушки: пустите, волки гонятся. Адриан сохранял невозмутимость, не давая ветру ни единого шанса. Он может обдувать нос, заползать в ноздри, но даже урагану не хватит сил, чтобы проникнуть глубже, достичь легких, запустить движение застывающей в жилах крови.

Последний месяц Адриан прожил без денег. Зарплату сняли в виде наказания – после случая в подсобке, надо признать, вполне умеренного, – и еще два оклада должны были удержать. Работы же меньше не стало. Все шло своим чередом, он сдавал и принимал машины, вздрагивал ночью от звонков вип-клиентов, последним из которых оказался сильно выпивший швед, потребовавший, чтобы Адриан занес ему ночной горшок прямо в гостиничный номер.

В офисе появились темные безымянные личности. Теперь они вымогали деньги с клиентов, хозяйничали в гараже и подсобке, исчезали и возвращались, и специально для них отпечатали еще пять экземпляров карты Адриана со ста сорока четырьмя секторами города. Неделю Адриан дежурил вместе с Алексом – теперь, стало быть, настала его очередь проводить инструктаж. Учеником Алекс оказался более чем способным, правда, после появления новых обязанностей у него на лбу образовалась глубокая складка, и Адриану казалось, что на свете стало больше одним презирающим его человеком.

– Семь.

Он и не понял, как парапет исчез под ним. Не ощущался и ветер, но это не сбивало с курса, напротив, осенило прозрением. Адриан понял, что летит и открыл глаза.

Сверху озеро смотрелось сказочно. Он увидел того, чего никогда не мог разглядеть с земли. Мощеные каменные дорожки, протянутые от берега к островкам на воде – таких на озере он насчитал три. Островки были выложены камнями, очерчивались аккуратной травой, а в середине каждого острова, как конец любого путешествия, стоял домик. Небольшая аккуратная беседка со вздернутой по углам крышей.

Адриан поднял голову и увидел, что многоэтажка на другом берегу исчезла. Вместо нее высилась огромная, похожая на часовню возле Центрального собора башня, гигантская пагода с рядами ступенчатых козырьков и заостренным к небу шпилем.

Он оглянулся по сторонам. Крыши, бесконечные крыши, с заостряющимися кверху углами, крыши до самого горизонта. Красные, черные, желтые, многоступенчатые. Там, где обычно развевались флаги на зданиях парламента и резиденции президента, виднелась статуя Будды. Исполинская фигура сидящего божества с зажмуренными, словно от яркого солнечного света глазами. Правее, в районе центральной площади, высилась башня, с глазами злых птиц из компьютерной игры, на которую напялили гигантский колпак – с десяток слоев крыш, увенчанные, словно свечой на именинном торте, огромной иглой.

Адриан закрыл глаза. Он знал – все будет по-новому и так теперь будет всегда. Он не чувствовал ни ветра, ни малейшего движения воздуха. И все-таки знал, что приближается. И к статуе Будды, и к храму c глазами. К вобравшей все сущее пустоте.

Он летел ей навстречу.

Примечания

1

Великолепно – итал.

2

Ни хрена себе – итал.

3

« «ольшая комната» (рум.) . В молдавских селах – торжественная гостина, комната для семейных реликвий. Часто отапливается лишь в случае торжеств.

Content

Подлинные имена бесконечно малых величин
Роман
Сергей Дигол

1. Нику

2. Анна

3. Адриан

4. Анна

5. Нику

6. Адриан

7. Анна

8. Нику

9. Адриан

10. Анна

11. Нику

12. Адриан

13. Анна

14. Нику

15. Адриан

16. Анна

17. Нику

18. Адриан

Примечания