Бакулина Дина

Кот из Датского королевства

КОТ ИЗ ДАТСКОГО КОРОЛЕВСТВА

Повести и рассказы

Санкт-Петербург

2013

КОТ ИЗ ДАТСКОГО КОРОЛЕВСТВА

Повесть

I.ИЮНЬ

Сидя на стуле, прибитом к полу

«Я училась писать у Тони Парсонса».

Это не цитата. Это мои собственные слова. Могу себе представить реакцию популярного писателя, если он когда-нибудь случайно наткнётся на мои произведения, — вероятность этого настолько мала, что можно и пофантазировать. Впрочем, реакция была бы, скорее всего, очень спокойной.

— Вот как? — сказал бы известный английский автор. — Я был её учителем?.. Что ж, меня давно не пугает столь высокий процент необучаемых… А вообще-то я рад, что мои книги доступны сейчас всем подряд.

Дело в том, что мне несколько лет подряд пришлось заниматься некой унылой, трудоёмкой и совершенно бессмысленной работой. Конечно, она не была такой с самого начала — она испортилась много позже… И когда я поняла, что испортилась она окончательно, мне стало ясно, что отныне работу придётся просто терпеть. И я терпела, конечно. Но когда моё терпение иссякло, я решила найти утешение в сочинении какой-нибудь истории.

Я помню, конечно: «Если можешь не писать, не пиши». Но я, видите ли, как раз и не могу не писать. Что-то просится душа на воздух из тесной банки обстоятельств…

Представьте паучка в маленькой банке. Представили? Это я. Сейчас мне захотелось вылезти наружу и побродить немного по окрестностям. Банка — это моя настоящая работа: замкнутое, унылое и безвоздушное пространство. Во всяком случае, такой она представлялась мне всего три месяца назад. И пользы от меня на этой работе было ровно столько же, сколько от паучка, посаженного в банку. Так уж получилось. Очень может быть, что я просто не замечала своей полезности, — но теперь всё изменилось. Я примирилась, наконец, со своей работой. Я не просто научилась её терпеть, но даже почти полюбила часы, проведённые на рабочем месте.

Помните слова, начертанные на перстне царя Соломона: «Всё пройдёт, пройдёт и это». Это точно: всё рано или поздно проходит — и важное, и неважное. Что-то проходит рядом, как видения, лишь слегка раня сердце… Что-то, как молния, пронзает тебя… Впрочем, эти рассуждения, как будто, уже из другой оперы.

Всё же, изначально я хотела поговорить о работе. Работа, конечно, солидный кусок жизни, — одна треть примерно, — но это ещё не вся жизнь. И она пройдёт однажды, — уж это несомненно — или преобразится или просто пройдёт; вы можете мне поверить на слово: я точно знаю это, по собственному опыту. Допустим, вы, перепробовав и то, и другое, тщетно пытались вырваться из острого ощущения собственной ненужности, но, несмотря на все эти усилия, опять обнаружили себя сидящим на том же самом, прибитом гвоздями к полу стуле. Как тут быть? Я утверждаю, — это означает только одно: ваше время ещё не пришло, но оно уже в пути. И если вы давно утомились биться головой об стену, отдохните, можете даже, по совету моего любимого Тони Парсонса, просто закрыть глаза на некоторое время.

Меня зовут Люба. У меня длинные коричневые волосы, карие глаза и более-менее сносная фигура. Не идеальная, уж это точно, но всё же, надеюсь, сносная. Зато характер у меня, что называется, завидный. (Это была шутка). На самом деле мне бы очень хотелось, чтобы у меня был совсем другой характер, — но, боюсь, что поделать здесь уже ничего нельзя. Впрочем, по-моему, вся эта информация не слишком и важна для моего рассказа, хотя бы потому, что я в нём не главный герой. Но зато уж у главного героя, характер, и правда, такой, что можно только позавидовать. А внешность! — как с обложки гламурного журнала. С него бы только картины писать маслом! Но я, кажется, забегаю вперед…

Работаю я сейчас в «Лавке старьёвщика». Не пугайтесь такого названия: наша «Лавка» — это большой и довольно популярный в нашем городе магазин, забитый всяким хламом и пылью, которые принято называть антиквариатом. За пылью слежу не я, — хоть тут-то мне повезло. Я вещи оцениваю. То есть, осмысливаю.

Конечно, первым делом я стараюсь, определить реальную стоимость принесённого предмета. Абсолютная точность в определении цены антикварных вещей, к сожалению, вряд ли возможна. А потом, внимательно рассматривая вещь, я иногда пытаюсь домыслить или и вовсе придумать её историю.

Я просто уверена, что у каждой антикварной вещи и в самом деле существует своя затейливая история. Ведь многим предметам пришлось по нескольку раз менять хозяев, или пережить сразу несколько разных эпох… В общем, если принесенная в нашу лавку вещь, мне хоть немного нравится и к тому же я располагаю некоторым свободным временем для того, чтобы предаться размышлениям, тогда… включается моё богатое воображение.

Получается, что я не продавец или покупатель, а оценщик, а может даже мыслитель. То есть, раньше мне нравилось так считать. Осенью, зимой и весной, когда меня заставляют составлять бесчисленное количество реестров, отчётов и планов, я становлюсь чем-то вроде куклы заводной. И это меня очень, знаете ли, напрягает.

В квартире моей мы живём вдвоём — только я, да мой отец. Мама, к сожалению, умерла, когда мне было всего семь лет. Отца моего зовут Владимир Сергеевич. Он уже давным-давно пенсионер, но до сих пор работает в небольшой газете «Жёлтые фонари». Не читали? Это наша местная городская газета. Вряд ли вам она попадалась. Газета в целом ничего, интересная: немножко о культуре, немножко светских сплетен, есть даже полезные советы для домохозяек. У меня дома целая пачка прошлогодних номеров лежит, — заходите, вместе почитаем! У меня и кофе сейчас есть — хороший, финский. Я его в кастрюльке варю. Заодно и кофе попьём. У меня сейчас много свободного времени — даже чересчур много: целая неделя. Неделя в летнем городе, когда все друзья разъехались кто куда, — что может быть веселее?.. Да плюс к тому я ещё и простудилась. Но такое со мной часто случается: я хронически простужена.

Даже когда тепло и ниоткуда не дует, я всё равно умудряюсь простужаться. Думаю, причина здесь простая: климат мне не подходит, вот и всё. Меня удивляет, что наш климат вообще кому-нибудь может подходить. Честно говоря, мне бы очень хотелось переехать туда, где суше, теплее и больше зелёных насаждений. Это — моя голубая мечта… Впрочем, всякий раз, когда эта мечта залетает ко мне, по её крыльям тут же лупят когда-то услышанные и крепко засевшие в сознание поговорки: «Хорошо там, где нас нет» — «Трава всегда зеленее по ту сторону забора» — «Где родился, там и пригодился» — и так далее… Народная мудрость! Тут уж ничего не поделаешь… Приходится считаться с народной мудростью. И посчитавшись с ней, я начинаю понимать, что смена климата — желание не из простых… Дом, работа, окружение — всё должно подходить. Слишком много условий… Наверное, места, полностью подходящего для меня, вообще не существует. Наверное, это только мечта, только сказка. Однако я всё равно оставляю её себе. Вот только жаль, что в подлинной жизни нет места для сказки.

Но сейчас я и не собираюсь рассказывать вам сказку. Я расскажу истинную историю, без вымысла и фантазий.

Кот в саквояже

Боюсь соврать, конечно, но, кажется, это произошло в пятницу. Сразу после дождика. По пятницам в июне, насколько я помню, у нас обычно идет дождь. Впрочем, как и по средам и четвергам. Точно: это была пятница — короткий день, и я уже собиралась закрывать магазин. Дело в том, что летом я, если можно так выразиться, владею магазином безраздельно. Мои товарищи по работе — их всего-то трое человек — летом дружно уходят в отпуск. Я — исключение. Мой отпуск обычно ждёт меня в конце сентября, и мне это подходит. Скажу вам по секрету: летом мне выплачивают двойной оклад! И всех это устраивает, а уж меня особенно. Тем более, что летом в наш магазин посетители приходят очень редко, — так что меня одной вполне хватает.

В ту самую пятницу я уже собиралась уходить домой, и тут вдруг кто-то робко позвонил в дверь. Дверь на самом деле была не заперта — только прикрыта… Распахнув её, я увидела перед собой старушку, которая держала в руках небольшой, видавший виды саквояж. Я, конечно, впустила посетительницу. Пока старушка шагала к прилавку, я краем глаза рассматривала её. Несмотря на весьма преклонный возраст, шла она легко, не шаркая, не семеня и не ковыляя, — хотя и не слишком быстро. Голову её покрывал простой чистенький белый платок в очень мелкий голубой горошек. Она сразу же показалась мне весьма благообразной. Было такое ощущение, что вместе с ней в комнату проник тонкий солнечный луч. «Наверно, статуэтки фарфоровые хочет сдать», — с сожалением подумала я. Но у нас их сейчас слишком много: в три ряда стоят, пылятся… Жаль будет ей отказывать.

Возле прилавка у нас стоит удобный круглый стол для посетителей с четырьмя разностильными высокими стульями. Старушка, не раздумывая, села на самый ценный и крепкий из них. «Разбирается!..» — машинально отметила я. Свой стародавний саквояж бабушка бережно поставила на стол.

— Меня зовут Марья Ивановна, — дружелюбно представилась посетительница.

— Очень приятно! — вежливо ответила я. Мы помолчали. Старушка как будто чего-то ждала. Наконец я догадалась.

— Люба! — поспешно представилась я и радостно улыбнулась. Было чему радоваться: во-первых, я с самого начала почувствовала симпатию к гостье, во-вторых, она была первым и, очевидно, последним посетителем за весь день, а в-третьих, судя по шуму за окном, начался дождь, а у меня даже зонта с собой не было.

Мы помолчали.

— Вы, наверно, хотите, что-нибудь продать? — подсказала я старушке.

— Да, я хочу вам предложить кота.

— Фарфорового? — грустно предположила я.

— Настоящего, — с удивлением возразила старушка. — У вас ведь есть мыши? Ну вот, я думаю, мой кот вам подойдёт.

Мыши у нас, к сожалению, были. Здание 1904 года, первый, вернее, полуподвальный этаж… Да, мыши у нас определённо были. Более того, в последнее время они совсем обнаглели, и мне это отнюдь не нравилось.

— Да, кот нам необходим… — задумчиво проговорила я. И подумала: «Как же я раньше-то об этом не задумалась!..»

Марья Ивановна, казалось, знала мой ответ заранее. Чувствовалось, что она не сомневалась в верности своего предложения.

— Ну, вот я вам и принесла своего Андерсена.

— Кого? — тупо переспросила я.

— Кота, — терпеливо пояснила Марья Ивановна.

— Какое странное имя для кота… — размышляя вслух, удивилась я.

— А почему бы нет? — в свою очередь удивилась старушка. — Имя красивое, знаменитое. Ведь вам нравятся сказки Андерсена?

Сказки Андерсена мне и в самом деле нравились. Я даже писала небольшую исследовательскую работу о творчестве датского сказочника. И в Данию на экскурсию я ездила потому, что там жил и работал Ганс Христиан: именно его произведения вдохновили меня на такую поездку.

— Сказки Андерсена я очень люблю, — рассеянно ответила я. — Но… причём же тут кот?

— Даже не знаю… — старушка задумалась. — Видимо, потому что он родился в Дании. Надеюсь, писатель не обиделся бы, узнав, что в его честь назвали такого замечательного кота. Уверена, что у Андерсена с чувством юмора было всё в порядке.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась я. — Значит, ваш кот — путешественник?.. А где же он теперь?

— Да здесь, в сумке.

«Не может быть! — подумала я. — Возможно ли, чтобы живой кот, находясь в чужом помещении, да ещё и в тесной закрытой сумке, за всё это время ни разу не подал признаков жизни?..»

— Может, он всё-таки фарфоровый? — неосторожно предположила я.

Марья Ивановна, казалось, не расслышала моих слов. Ей пришлось, изрядно повозится с застежками своего матерчатого саквояжа. Наконец, она извлекла на свет мягкое, похожее на небольшую меховую подушку, существо. Существо безмятежно спало. Мышцы кота были расслаблены, он тихо и мерно дышал. Старушка аккуратно положила его на стол, словно ватную игрушку.

«Это, наверно, очень спокойный кот, — подумала я, рассматривая его. — Цвет необычный — бурый…»

— И всё же!.. — не унималась я. — Какое отношение ваш кот имеет к Дании и великому сказочнику?

— Да я же вам уже объяснила, — терпеливо повторила старушка. — Дания — место его рождения, — его историческая родина, другими словами. А Андерсен — это самое подходящее имя для датского кота.

Услышав своё имя, кот пошевелил ушами, зевнул и, окончательно проснувшись, принял, наконец, сидячее положение. Потом начал внимательно изучать меня, — впрочем, очень доброжелательно.

«Взгляд совсем не дикий, — думала я, в свою очередь, изучая нового знакомого. — Похоже, это очень ручной кот. Бурый, словно медведь, — только очень маленький».

Кот определённо мне понравился.

— Почему же вы его продаёте? — спросила я удивлённо.

— Видите ли, деточка, — грустно сказала старушка, — вскоре мне придётся уехать… насовсем.

Мне уже не хотелось расставаться с этим бурым котом, но любопытство подвигло меня продолжить расспросы.

— Уехать? — задумчиво переспросила я. — Но ведь Андерсен, кажется, ещё не старый, — скорей всего, он смог бы выдержать долгое путешествие. В конце концов, привезли же его когда-то из Дании.

— Ах, деточка, — ласково сказала старушка, — место, куда мне предстоит отправиться, намного дальше Дании. — Она помолчала немного, словно собираясь с силами. — И потом, ему туда ещё рано. Здесь он принесёт больше пользы. А вот мне — пора, — грустно промолвила гостья, — я своё здесь отработала.

«Наверное, ей пришлось согласиться на тяжёлую операцию, и она не уверена, что сможет после неё снова встать на ноги», — тоже грустно подумала я.

— Не о чем и грустить, деточка, — заметив мою грусть, сказала старушка. — Я свою программу худо-бедно выполнила. Пора собираться, пора.

— Но, может быть, вы ещё вернётесь?.. — с надеждой предположила я. — И, тогда… вы заберёте кота? — спросила я уже не так радостно.

— Не заберу! — твёрдо сказала старушка. Она точно сказала «не заберу». Но мне почему-то почудилось, что она произнесла «не вернусь».

— Ну, пойду теперь… — сказала Марья Ивановна и хотела уже подняться со стула.

— Подождите! — вдруг спохватилась я. — Ведь вы сказали, что хотите продать кота!

— Ах да, — согласилась старушка. — Вот, видите, какой склероз… Так бы ведь и ушла…

— Сколько же вы за него хотите? — спросила я с любопытством.

Старушка посмотрела на меня очень внимательно.

— Да, рублей десять.

— Десять? — переспросила я, почему-то совсем не удивившись, — Да ведь на них ничего не купишь!..

— А мне ничего и не нужно покупать. В дорогу я уже всё собрала.

Я быстро сходила за кошельком и протянула старушке желтую десятирублёвую монетку.

— Спасибо, — сказала она и направилась к двери.

Кот поднял хвост и пошёл её провожать.

— Марья Ивановна, а почему же вы решили предложить кота именно мне? — решила спросить я.

— Ну, я вижу, дом старый… Давно без ремонта… Мышей, наверно, много… — проговорила она размеренно, не задумываясь. Потом, взглянув на меня внимательно, сказала уже другим, очень серьёзным тоном:

— Я рядом живу. Вижу иногда, как вы приходите, как уходите… Словом, Андерсену в хозяйки вы годитесь.

«Может быть, следовало сказать, что Андерсен годится мне в коты?.. Надо бы, наверное, обидеться, но мне, почему-то совсем не обидно. Наоборот, даже лестно. Звучит как «отдаю в хорошие руки»», — подумала я.

— Вот именно! — то ли продолжая свои слова, то ли отвечая на мою мысль, сказала старушка. Кот мяукнул и попросился к ней на руки. Марья Ивановна ласково погладила его по голове, и я заметила в уголках её глаз слёзы.

— Не грусти, дружок, не грусти, — сказала коту старушка, — ты теперь, вместо меня остаёшься.

Она опустила его на пол и повернула ручку входной двери. Андерсен, не отрываясь, смотрел на свою прежнюю хозяйку.

Дождь уже кончился. Несмотря на наступающий вечер, на улице было по-летнему светло и ясно.

— До свидания, — крикнула я вдогонку Марье Ивановне.

— До свидания, — обернувшись, негромко сказала старушка.

Мне почему-то было жаль, что она ушла. Теперь она начнет собраться в путешествие, из которого нельзя вернуться…

Я обернулась к Андерсену.

— Ну вот, — сказала я ему, закрывая дверь, — отныне ты будешь жить здесь.

Взглянув на кота, я поняла, что он об этом уже догадался.

Андерсен наводит порядок

Утром, едва открыв дверь магазина, я наткнулась на какую-то преграду на полу. Присмотревшись, я поняла, что у меня под ногами ровным рядком лежали дохлые мыши. Чтобы войти, мне пришлось испуганно перепрыгнуть через трофеи Андерсена. А вот и он сам, охотник. Стоит с победно вздёрнутым хвостом, сияет, если можно так выразиться, и приглашает меня восхититься своими охотничьими талантами.

— Ты бы, дружок, всё-таки унёс их отсюда, — вместо приветствия сказала я ему и на всякий случай приоткрыла дверь во двор. Кот не обиделся. Он послушно подхватил зубами одну из мышей и потащил её во двор. И довольно быстро он освободил торговый зал от всей своей добычи.

За одну ночь, проведенную в «Лавке», Андерсен совершенно обжился на новом месте. Своими личными апартаментами он выбрал так называемую Библиотеку. Кстати, Библиотека была и моим любимым местом в «Лавке». Это был угол с несколькими высокими полками для старых книг. Никаких букинистических редкостей здесь отродясь не водилось, — это были книги не старинные, а просто старые, но мне они казались бесценными! Подумайте, ведь каждую из них читали, держали в руках, насыщали ею свою душу… Это кое-что да значит!.. Некоторые из этих книг внимательно, фраза за фразой, изучали, использовали для написания научных трудов — и в них по-прежнему светилась искра чьего-то ума… В других — и таких было больше всего — оставалась частица чужой души… На полках стояло много любимых мной книг. Библиотека определённо была самым одухотворенным уголком нашей «Лавки».

Тут я спохватилась, что совсем забыла похвалить Андерсена за уничтожение мышей.

— Хорошая работа, дружок! — искренне одобрила я. Кот видимо, был с этим согласен.

Неделя прошла без особенных происшествий. Посетителей было, как всегда очень мало, а те, что приходили, сдавали книги или выбирали что-нибудь в Библиотеке. Кот во время таких визитов, неизменно и внимательно следил за посетителями. Ему, похоже, нравилось наблюдать, как они выбирают покупку, как листают старые страницы, — можно было подумать, что он пытался оценить их литературный вкус. Во всяком случае, это выглядело так, словно наблюдение за покупателями он считал частью своей работы. Причём он, в отличие от иных охранников в магазинах, не казался насупленным или раздражённо-подозрительным, — но, напротив, — любопытно-благожелательным. К слову сказать, мы потому и отказались от охранников: своей мрачной подозрительностью они умудрялись доводить особо чувствительных посетителей до истерики. Охранникам было скучно и, желая размяться, они частенько развлекались, так сказать, наступая покупателям на пятки, вися у них над душой. Потому-то мы и оборудовали зал кнопками экстренного вызова охраны.

Но, кажется, я отвлеклась от рассказа?.. Сама не знаю, почему мне так хочется, чтобы вы хорошо представляли нашу «Лавку старьёвщика».

Андерсен постоянно был в поле моего зрения. По восемь часов ежедневно мы проводили с ним бок о бок, сосуществовали в едином замкнутом пространстве, хотя, к счастью и не крошечном, — и не раздражали друг друга. Кот оказался умным и спокойным, я привязалась к нему.

У нас в «Лавке» есть отдел «Всякой всячины». Мысленно я называю его отделом «Всякой ерунды». Там хранится и пылится то, что было сдано очень давно и с тех пор упорно не пользуется спросом. Пара затейливой формы стеклянных пепельниц, пять безвкусных ваз, изготовленных из разного материала — и тому подобное… Там среди прочих предметов стояла одна керамическая статуэтка. Это был настоящий африканский идол, — я видела что-то подобное по телевизору, в «Клубе путешественников», — только там они были огромными и сделанными не из керамики, а из камня и дерева. Я не могу сказать, откуда идол появился в нашем магазине, — просто ума не приложу!.. Да это, в сущности, вообще не мой отдел. Идол неизменно стоял слева от входной двери, прямо напротив прилавка, за которым я чаще всего сидела. И хотя расстояние от него до меня было приличное, а зрение у меня никогда не отличалось остротой, эта статуэтка часто приковывала моё внимание, — и это при том, что любоваться там было ну совершенно нечем! И даже наоборот, идол был редкостно уродлив и жуток: было в нём что-то паучье, хищное и коварное, — наверное, когда-то ему поклонялись племена людоедов. Не знаю, почему, но, когда я долго смотрела на идола, у меня начинала болеть голова. Трудно объяснить, почему он так часто приковывал мой взгляд. Я не имела права задвинуть его на дальнюю полку, — и это правильно: у каждой вещи должно быть своё место, чтобы её можно было сразу найти по реестру. Это как в библиотеке: на каждую вещь должен быть номер отдела, полки и её подробное описание. «Лавка старьёвщика», как вы понимаете, не какой-нибудь заштатный, а всё-таки солидный, респектабельный магазин!

А с правой стороны двери находилось громоздкое сооружение — нечто среднее между стеллажом и сервантом. В нём выставлялись деревянные крестики, несколько потемневших икон, старинные издания Библии. Условно мы называли это место «Церковным отделом». На самом деле, в нём хранились предметы, которые скорей всего принадлежали не храмам, а семьям: иконы были небольшого размера, книги, как правило, в тонком переплете… Но название «Церковный отдел» нам нравилось: оно было ясным и кратким.

Однажды, когда вероятные посетители совсем заблудились на пути к нашей «Лавке», я, наконец, решила заняться борьбой с пылью. Начала с запущенного мной «Церковного отдела». Я с удовольствием вновь рассматривала его содержимое. В этих вещах было что-то притягательное для меня, — впрочем, я не смогла бы объяснить словами их обаяние. Особенно мне нравился большой яркий альбом с изображением Святителя Николая на обложке. Он был посвящен выставке, всего несколько лет назад проходившей у нас в Русском музее. Это был яркий, почти новый, отлично изданный каталог уникальной экспозиции, на которой были собраны иконы и скульптурные изображения св. Николая, найденные в разных уголках земли.

Словом альбом знатный. Мы специально поместили его здесь, а не в Библиотеке: он был ярким и привлекал внимание ко всему отделу.

Аккуратно протерев от пыли альбом, я снова водрузила его на верхнюю полку. За всё время работы, Андерсен не отходил от меня ни на минуту. Он, подобно охранникам, наступал мне на пятки, только, в отличие от них, не сопел, а умиротворенно мурлыкал.

— Значит, одобряешь? Полезным делом занимаюсь? — задала я ему риторический вопрос.

Да, он одобрял. Я уже давно заметила, что мой бурый кот был большим аккуратистом, — чистюлей, попросту говоря. Не могла же я всерьёз предположить, что ему и в самом деле нравятся предметы «Церковного отдела»!.. Андерсен очень умён, это бесспорно, — но не до такой степени, чтобы разбираться в искусстве.

Наведение порядка в «Церковном» не заняло у меня много времени.

— Ладно, пойдём теперь в отдел «Всякой ерунды», — сказала я коту, и он послушно проследовал за мной.

Надо сказать, что здесь кот повёл себя иначе. Он больше не ходил за мной попятам и не мурлыкал. К вытаскиваемым мною вещам он иногда подходил, осматривал их выборочно, нюхал, но вяло, без энтузиазма. «Устал, наверно, намурлыкался уже», — предположила я.

Когда же очередь дошла до керамического идола, которого мне, к слову сказать, неприятно было и в руки-то брать, кот почему-то встрепенулся и начал нервно помахивать хвостом. Как назло идол оказался самым запылённым, и оставлять его в таком виде было бы просто негигиенично. Я переставила фигурку на журнальный столик, — кот вспорхнул туда же и стал тщательно обнюхивать африканскую реликвию. При этом он не удержался и два раза громко чихнул. Прочихавшись, Андерсен как-то вызывающе повернулся к статуэтке спиной и через несколько секунд спрыгнул со стола.

Мы с котом наскоро пообедали, и я вновь взялась за уборку — на этот раз отправилась приводить в порядок Библиотеку. «Ну и денёк, — думала я, — ни одного человека!..» Впрочем, по понедельникам почему-то такое случается нередко. Размышляя о том, где заблудились наши покупатели, я задумчиво перебирала книги на стеллаже.

Прошло, думаю, около часа, когда привычную тишину нарушил резкий звук разбивающейся посуды. Обернувшись, я не заметила ничего необычного. Но что-то всё же разбилось, — в этом я не сомневалась. Как из-под земли передо мной вырос Андерсен.

— Ну, веди! — уверенно приказала я. — Показывай свои подвиги!

Кот победно вздёрнул хвост и повёл меня куда-то по направлению к двери. На полу, примерно в полуметре от стеллажа со «Всякой ерундой» лежали осколки керамического идола. Я машинально подняла глаза вверх. Без зловещей африканской статуэтки стеллаж явно преобразился к лучшему. «Как хорошо-то стало!» — промелькнула у меня в голове неожиданная мысль. Но, когда, взглянув на Андерсена, я не заметила в нём ни тени раскаяния, — это меня рассердило.

— Ну и зачем ты её разбил? И как это, интересно, ты это сделал? — начала я бесполезный допрос.

«А может, она сама упала?» — с надеждой предположила я. Но это казалось и вовсе неправдоподобным. Я точно помнила, что поставила фигурку вплотную к стене: я все предметы старалась именно так ставить, а уж тем более идола, — ведь по своему расположению, размеру и необычной форме он являлся главным зрительным объектом в отделе. Андерсен потянулся, присел, сделал рывок и запрыгнул на среднюю полку, оттуда быстро вскарабкался на самый верх, на то место, где стояла статуэтка, и нервно замахал хвостом. Я смотрела на него, открыв рот от удивления.

— Какая наглость! Ты понимаешь, что он тут сто лет стоял? Теперь мне придётся за него из собственной зарплаты платить!.. Хорошо ещё, что из двойной зарплаты, — с некоторым утешением вспомнила я.

Кот, словно почувствовав, что мысли мои уже не так мрачны, спрыгнул на пол. Взгляд его был исключительно невинен. Я некоторое время с удивлением смотрела на него.

— Честно говоря, мне тоже это Идолище никогда не нравилось, — неожиданно для самой себя, призналась я Андерсену. И… покорно отправилась за шваброй и совком.

Планета людей

В конце дня колокольчик над дверью зазвонил. На пороге магазина стоял невысокий, крепкого телосложения мужчина с толстой синей книгой в руках. Двухнедельная щетина посетителя слабо отсвечивала серебром, глаза блестели нездоровым блеском так, словно у него была лёгкая лихорадка.

— Можно? — осторожно спросил он.

— Можно! — ответила я. Он подошёл к прилавку.

— Чем могу помочь? — произнесла я заученно, хотя уже прекрасно видела, что он пришёл сдать книгу. И правда, посетитель положил на прилавок небольшой, изрядно потёртый томик. Это оказался Сент-Экзюпери, сборник, включавший в себя почти всё, написанное писателем-лётчиком, и называвшийся «Планета людей». Я очень обрадовалась: последнего Экзюпери у нас купили на прошлой неделе, — его книги неизменно пользовались спросом, а кроме того, это был и мой любимый автор. Я очень хотела заполучить принесённую книгу… Однако — и я это сразу почувствовала — посетитель был пьян. К прилавку он шёл ровно, даже слишком ровно, — но перегаром пахло от него довольно сильно. Наверно, мне не следовало принимать книгу у выпившего человека. Но что-то подсказывало мне, что он не украл «Планету людей», и книга действительно принадлежала ему. А, кроме того, у него даже оказался с собой паспорт. В общем, книгу я оформила как положено. Посетитель спокойно направился к двери, и видно было, что он изо всех сил старается держать под контролем свою походку.

— Если у вас ещё есть что-нибудь из Экзюпери, приносите, — неожиданно для себя крикнула я ему вдогонку, но тут же опомнилась. «Молодец, тоже мне! — подумала я укоризненно. — Взяла у пьяного хорошую книгу да ещё и посоветовала всю свою библиотеку сюда перетащить. Впрочем, завтра он всё равно ничего не вспомнит…» — успокоила я себя. И тут взгляд мой упал на небольшой предмет серого цвета, лежащий на столе. Это был забытый выпившим посетителем паспорт, в невзрачной серенькой обложке, потёртый, как и томик Сент-Экзюпери. Я пролистала несколько страничек. «Пётр Иванович Синицын, 1955 года рождения», — гласил чужой документ.

— А если он не по прописке проживает, где я его буду искать? — с досадой спросила я кота. — Хоть бы ты мяукнул что-нибудь дельное!

Андерсен вежливо промолчал.

На следующий день в нашем магазине было настоящее столпотворение. Четыре человека! — двое покупателей и двое продавцов. И, к счастью, все — заядлые читатели. Моя публика!..

Хорошо, что посуды и статуэток никто давно не приносил. Честно говоря, я не большой специалист в подобном антиквариате. Я выучила, разумеется, необходимую азбуку оценщика, но я никогда не бываю до конца уверена в собственной компетентности. В обычное время у нас есть, кому оценивать весь этот фарфор, фаянс и прочее. Не моё это. Книги — да, это моё, и по долгу службы, и для души. Кстати всех, кто приносит и покупает у нас книги, я уважительно называю читателями, и совершенно искренне считаю всех нас, читателей, важной публикой. Ну подумайте сами: если бы не было нас, благодарных читателей, кому тогда понадобились бы писатели? Вопрос, конечно, риторический.

Ну, вернемся всё же к вопросу оценки вещей. Так называемые церковные предметы я тоже, почему-то, не боюсь оценивать. Хотя и для них у нас имеется свой специалист. И потом по этим церковным предметам очень точные расценки существуют. Почти всё можно оценить по образцу. Не всё, конечно, но почти всё.

Надо сказать, неделя на работе для нас с Андерсеном пролетела быстро. И следующая прошла более или менее без происшествий. Только паспорт в серой обложке всё не давал мне покоя. Я положила его на середину стола, — здесь он постоянно мозолил мне глаза, и поэтому забыть о нём было невозможно. И вот, можете себе представить, в четверг, — и, разумеется, перед самым закрытием, когда я уже заперла магазин на ключ и собралась уходить — слышу звонок в дверь.

«Хороший какой кот!..»

Нечего делать, отправилась встречать, — кого бы там ни принесло. Смотрю, стоит у входа тот самый невысокий человек, который мне в начале недели «Планету людей» предложил.

— Ах, это вы! — обрадовалась я. — Наконец-то. За паспортом пришли?

— А разве я у вас его оставил? — изумился он.

— Ну, конечно.

— Надо же… — рассеянно удивился он.

— Да вы проходите, — предложила я, заметив в его руках две среднего размера книжки. Я, конечно, уже поняла, что он опять немного пьян, — впрочем, гораздо меньше, чем в прошлый раз. Судя по запаху, это было всего лишь пиво. «Прогресс, всё же!» — усмехнулась я мысленно.

— Опять хотите книжки сдать? — спросила я его.

— Да, хотелось бы… — раздумчиво протянул он.

— Вот ваш паспорт, Пётр Иванович, — гордо сказала я, протягивая ему серенькую книжечку. Я уже успела выучить и имя, и фамилию рассеянного читателя, — ведь если бы он в течение месяца не объявился, мне бы пришлось самой его разыскивать.

— Спасибо, — рассеянно сказал он. — Да документы мне, наверно, и не нужны теперь… Впрочем, спасибо, конечно.

«Это что-то новое! — подумала я. — Неужели тоже в далёкое путешествие собрался, как та старушка?» Но мысль показалась мне такой нелепой, что я сразу же отогнала её.

— А как же вы хотели без паспорта книжки сдавать? — задала я наводящий вопрос.

Пётр Иванович надолго задумался.

— А я и забыл, что здесь паспорт нужен… — наконец ответил он.

— Ну, хорошо, давайте я посмотрю ваши книги, а вы пока посидите, пожалуйста. Вот там за журнальным столиком. — Я взглядом показала ему куда идти. У столика по-прежнему стояли четыре разношёрстных стула. «Интересно, какой стул он выберет?» — почему-то стало любопытно мне.

Пётр Иванович, казалось, совершенно машинально попробовал один стул, потом подвигал другой и… выбрал самый шаткий. Андерсен не отходил от него ни на минуту. Сначала терся о ноги посетителя, а потом и вовсе запрыгнул к нему на колени. Меня это очень удивило: я не помню, чтобы прежде Андерсен с кем-нибудь так фамильярничал.

— Ну как ты себя ведешь? — укоризненно сказала я коту. Андерсен даже ушами не пошевелил.

— Пусть сидит! — решительно заявил Пётр Иванович. — Хороший какой кот… Как его зовут?

— Андерсен! — ответила я.

Ничего не поняв, Синицын уставился на меня долгим взглядом.

— Кота зовут Андерсен! — повторила я с удовольствием.

— Ну надо же! — протянул удивлённый гость.

«Пора, наконец, заняться книгами!» — подумала я. Одна из них, снова оказалась сборником Сент-Экзюпери. Но этот сборник — поскромнее, чем предыдущий: в него вошли только две вещи — «Военный летчик» и «Планета людей». «Эту берём!» — тут же решила я. А вот вторая — Каменский Н.В. «Разбитое сердце» — мне была совершенно неизвестна. «Название конечно захватывающее», — подумала я с усмешкой. Н.В. Каменский?.. — определённо, никогда не слышала о таком писателе.

— Пётр Иванович, я не уверена насчет Каменского. Видите ли, честно говоря, мне ещё не приходилось читать этого автора и…

— Возьмите, почитайте… — рассеянно отозвался он. — Или выбросьте, если читать не хотите. Мне она всё равно больше не нужна.

— Почему? — с недоумением спросила я.

— Мне больше ничего не нужно… — пробормотал он грустно. Да если бы, только грустно!.. В его голосе слышались какие-то отчаянные ноты. Петр Иванович, казалось, был окутан незримым темным облаком. От его фигуры и слов повеяло холодом.

Я беспомощно посмотрела на Андерсена. Кот тоже смотрел на меня. Мне показалось, что взгляд его был необычно грустным.

— Хотите чаю? — вдруг ни с того ни с сего предложила я.

— Нет. Спасибо, — отозвался Пётр Иванович равнодушным, пустым голосом.

— Ну вот, одну книгу я оформила. А вторую… — Взглянув на Синицына, я осеклась. — Вторую до завтра постараюсь прочитать.

Он скользнул по мне бесцветным взглядом.

— Вы ведь придёте завтра? — настойчиво спросила я.

— Не уверен… — вздохнул он.

— Нет, вам нужно прийти! — настаивала я.

— Почему? — спросил он грустно и удивленно.

— Мне… очень нужен ваш совет… об… об Андерсене, — неожиданно для себя выпалила я.

— А-а… — протянул он с неким подобием улыбки. — Тогда, наверно, приду. Я таких котов никогда не видел. Хороший какой кот… Хороший, — повторил он.

— Ну, мы вас будем ждать, — сказала я с некоторым облегчением.

Кот спрыгнул с колен Петра Ивановича, и посетитель направился к двери.

Андерсен шёл за ним. Я спохватилась:

— А паспорт?..

Он остановился.

— Впрочем, пусть полежит здесь, вы ведь всё равно завтра придёте, — непонятно зачем предложила я.

— Да, приду, — ответил он и ушёл. Андерсен пристально смотрел на меня.

— Я сама не знаю, почему я всё это говорила. Не знаю, дружок… Какое-то в нём было… отчаяние что ли… — объясняла я коту. Андерсен, похоже, был согласен со мной.

Разбитое сердце

В пятницу я с трудом открыла дверь. «Андерсен постарался!» — догадалась я, наступив на что-то мягкое, разложенное на полу. Действительно, под моими ногами лежали семь разнокалиберных дохлых мышей. Кот уже очутился рядышком, — довольный вид, гордо поднятый вверх хвост…

— Молодец!.. — с усилием выдавила я из себя. — Похоже, если я с утра не споткнусь о пару-тройку мышиных трупов, то день для тебя не задался.

Но разве могло мне прийти в голову, что уже через два дня мне будет так не хватать этих безобразных серых трофеев!..

Подождав, когда Андерсен унесёт во двор свою добычу, я принялась печатать отчёт. Отчёт был, конечно, не к спеху, но, знаете, когда бумажная работа накапливается, то жизнь становится похожей на катастрофу. Во всяком случае, для меня.

Сегодня заходили две пожилые женщины, похоже, подруги. Они долго рассматривали фарфоровые статуэтки в том отделе, который для простоты мы называли просто «Посуда». Там всего было довольно — и посуды тоже хватало. Дамы долго рассматривали, выбирали… Я почему-то была почти уверена, что они ничего не купят, — по крайней мере, сегодня. Но я ошиблась. Не прошло и трёх часов, как посетительницы отправились оплачивать «Спящего льва» и «Поющего петуха». Однотонный лев умиротворённо спал, а разноцветный петух, разумеется, пел. «Хорошее сочетание! — подумала я. — Сейчас лев проснётся и съест петуха». Но нет, — вряд ли! В том-то и состоит особенность фарфоровых безделушек: в них нет жизни, движения, — или просто я их не вижу. Но может быть, как раз это и привлекает многих: возможность удержать мгновение. Но права я или нет, а о вкусах не спорят…

Потом зашли одуревшие от городских каникул дети, — рассматривали значки. Недолго. Они ничего не выбрали. Похоже, зашли просто так, от скуки.

«Два часа до закрытия, — грустно подумала я. — А Петра Ивановича всё нет…» На столе одиноко лежал паспорт в сером переплёте. И тут, словно в ответ на мои мысли, входная дверь медленно распахнулась, и на пороге показался Пётр Иванович. Даже издали я заметила, что в его облике что-то изменилось. Он как будто сгорбился и постарел. «Не мог же человек постареть за одни сутки!..» — подумала я. После некоторого раздумья Пётр Иванович переступил порог. Мне почему-то почудилось, что он принёс с собой какой-то чужой, холодный ветер.

— Здравствуйте! — как можно приветливее громко сказала я.

— Здравствуйте… — словно эхо, глухо отозвался он, мельком, равнодушно взглянув на меня.

Вид у Петра Ивановича был какой-то безжизненный, — словно в нём почти не осталось энергии. Словно она вся куда-то испарилась.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила я ему, не раздумывая. Было удивительно, как он вообще сюда доплелся.

Пётр Иванович послушно сел на свой любимый шаткий стул.

— А где кот? — спросил он неожиданно. Андерсен, до сих пор напряжённо и пристально наблюдавший из тёмного угла за нашим завсегдатаем, быстро подошёл к Петру Ивановичу.

Наш посетитель, шумно вздохнув, посадил кота себе на колени.

Тут только я вспомнила о «Разбитом сердце».

— Видите ли, Пётр Иванович, — спохватилась я, — вашу книгу, я, к сожалению, ещё не успела дочитать, но…

— Какую книгу? — не понял Пётр Иванович. Потом, видимо, вспомнив, сказал: — Нет, я только из-за кота пришёл.

— Андерсен, кота зовут Андерсен, — вместо того чтобы удивиться, напомнила я ему.

— Андерсен… — немного воодушевляясь, повторил он. — Андерсен, Андерсен, — повторял он снова и снова.

«Кажется, пластинку заело…» — цинично подумала я. Что же мне с ним делать? — необычность ситуации наконец-то стала доходить до меня. Вдруг я вспомнила, что опытные люди, попав в затруднительное положение, которое им с ходу решить невозможно, чтобы потянуть время, устраивают чаепитие. Кстати говоря, я лично просто обожаю чай. Я вообще не могу без него жить. Чай с бергамотом — мой любимый. Извините, снова отвлеклась. Я не виновата, мысли о хорошем чае всегда меня отвлекают.

— Хотите чаю? — приободрилась я.

— Мне всё равно, — не слишком грубо, но, похоже, искренне ответил он.

Я решила принять эти слова за знак согласия.

«Надеюсь, он никуда не денется, пока я готовлю чай!..» — почему-то испугалась я — и сама удивилась своему испугу. Как вы и сами могли догадаться, с Петром Ивановичем мне было вовсе не весело.

Я, конечно, не могу сказать, что с первого взгляда определяю характер всех встреченных людей или их жизненные обстоятельства. Нет, конечно: чего не могу, того не могу. Но, скажу вам без ложной скромности: иногда и во мне просыпается интуиция.

Ну, подумайте сами: человеку совершенно всё равно, есть у него паспорт или нет; он всерьёз утверждает, что ему уже ничего не нужно, — но, при этом, он возвращается в магазин, только ради встречи с моим бурым котом. Разве это хоть немного не загадочно? Кстати, они как будто сроднились — Пётр Иванович и Андерсен. Мне никогда раньше не приходилось наблюдать у моего кота такой привязанности к посторонним. Можно подумать, что они знакомы с детства.

Я спокойно оставила Петра Ивановича на попечение Андерсена и отправилась готовить чай.

Вернувшись обратно с двумя наполненными чашками, я обнаружила, что Пётр Иванович задремал. Он сидел на стуле, сгорбившись, уронив голову на сложенные на столе руки. Андерсен, забравшись на стол, грустно смотрел на него.

— Пётр Иваныч!.. Пётр Иваныч!.. — позвала я. — Чай готов!

Кот спрыгнул на пол. Наш посетитель поднял голову, выпрямился на стуле и рассеяно уставился на чашку.

— Вы, наверно, очень любите животных? — сказала я, пытаясь хоть как-то заполнить паузу.

Он, казалось, не расслышал вопроса.

— Спасибо, — наконец произнёс он. — Вы и ваш кот порядочно меня здесь задержали. — Я… собственно… попрощаться зашёл, — неожиданно сказал он.

— Вы собираетесь куда-то уехать? — настороженно спросила я.

— Да уж, уехать… — как-то странно произнёс Синицын. — Да, сегодня последний день, — добавил он, тяжело, будто с усилием двигая губами. Я почувствовала, что пауза может затянуться.

— Куда-то далеко? — спросила я. Он не ответил. — Навсегда? — спросила я напролом.

— Навсегда. Вы догадались? — безразлично спросил он.

— Догадалась. Значит, это ваш последний день?.. — переспросила я, заранее зная ответ. Он промолчал. — Это очень хорошо, что вы зашли проститься, Пётр Иванович. Это очень… — я мучительно подыскивала слова… — Очень по-человечески.

— Я почему-то доверяю вам, — сказал Синицын и, судя по всему, решился мне что-то рассказать.

— Вы действительно никому не расскажете? — спросил он для начала, на всякий случай, — впрочем, довольно безразлично.

— Никому. Обещаю.

И я приготовилась слушать.

— У меня недавно умерла жена. Мы прожили вместе больше тридцати лет. Наверно, мы срослись за это время — как, знаете, два дерева срастаются… — Он помолчал. — Понимаю, это звучит малодушно, но мне… незачем оставаться. Я не могу, да и не хочу, если бы даже и смог. Я всё уже решил.

— Я понимаю вас, — сказала я, очевидно, единственное, что могла придумать. — Наверно, вы всё хорошо обдумали, — как можно твёрже продолжала я, очень боясь сбиться.

— Обдумал, только слишком долго тянул. — Он помолчал. — Можете себе представить, ведь это должно было случиться вчера.

Мне вряд ли удалось скрыть охвативший меня ужас. Я вдруг ясно чувствовала, что он был заморочен, загипнотизирован, зомбирован своей идеей. Он был одержим ею, и что бы я сейчас ни сказала, какое бы выражение ни придала своему лицу — он не в состоянии заметить моё притворство. Мне долго не удавалось выдавить из себя ни одного слова.

— Я, как ни странно, задержался только из-за вашего кота, — сказал он по-прежнему холодно, но с некоторой ноткой удивления, так, словно его удивляли собственные слова.

— Андерсена! — с непонятной мне самой настойчивостью поправила я его.

— Андерсена… — машинально повторил Пётр Иванович и задумался.

— Он, кажется, ко мне привязался?.. — вдруг спросил он, и в голосе его чуть слышно зазвенела надежда. Это было похоже на короткую, но благоприятную перемену ветра.

— Да, он очень вас ждал, — сказала я торопливо. — Боюсь, ему не хватает мужского начала. Я это остро чувствую!

«Что за чушь я несу!..»

— Он необычный у вас, — сказал Пётр Иванович, снова проваливаясь душой в неведомые бездны, и голос его опять звучал глухо и отстраненно.

— Мне пора, — с усилием произнёс он, не двигаясь с места.

— А родственники? — очень быстро выпалила я. — Ваши родственники, как они это переживут?

— Спокойно, — сказал он уверенно и безразлично. — У меня только старшая сестра. Она живёт далеко, в Краснодаре. Я ей не нужен.

— А… вы один сейчас живёте? В отдельной квартире? — спросила я быстро.

— Нет, с соседкой, — нехотя ответил он. — Но мы почти не общаемся.

— Она, наверно, не очень приятный человек? — настойчиво продолжала я допрос.

— Баба Люба? — рассеянно переспросил он. — Почему? Обычная.

Он явно не понимал цели вопросов. Было бы неплохо, если бы я сама её понимала.

— Значит, она — моя тёзка!.. — сказала я.

— Почему? — тупо спросил он.

— Потому, что меня тоже зовут Люба! — ответила я.

— А… — равнодушно отозвался Синицин. — А кота — Андерсен, — проговорил он с подобием теплоты в голосе.

— Андерсен, — как можно твёрже, повторила я, подсознательно понимая, что почему-то это сейчас важно, — мой кот и его имя. Правда, я ни за что не смогла бы объяснить почему.

— Мне пора идти, — глухо, но решительно сказал он. И поднялся со стула.

Мне очень хотелось удержать его. Но я не знала как. Я чувствовала болезненную беспомощность. От бессилия, мне хотелось заплакать.

Полуобернувшись, Синицын остановился в шаге от двери, — он морщил лоб, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Вы же звали меня, сегодня… Зачем? Что-то… хотели… про кота… — напряжённо вспоминал он.

— Да, — вдруг выпалила я. — Помогите мне, пожалуйста. Заберите Андерсена на одну неделю. Только на одну неделю. Я умоляю вас.

Я не помню точно, какими словами убеждала, что именно говорила, — помню только, что весь монолог сводился к тому, что, если он не позаботится об Андерсене, мы оба пропадём, — я и Андерсен. Моя речь была столь пламенна, что вскоре я осталась совсем без сил и замолчала, судорожно глотая воздух. Но, может быть, именно поэтому мои мольбы возымели действие. Однако, самую важную роль в этом деле сыграл сам Андерсен. Он, будто понимая, о чем я прошу, просто запрыгнул на руки Петра Ивановича и тем самым поставил точку в разговоре.

Андерсен, конечно, не умел произносить речи, но в уме и прирожденной чуткости ему нельзя было отказать…

Вас, наверно, немного удивил мой решительный настрой в деле Петра Ивановича? Вы, может быть, даже предположили, что я обладаю опытом общения с самоубийцами? Нет, не обладаю. Но по странному стечению обстоятельств, в запасе у меня оказался… чужой опыт.

Нынешней весной одна из наших дам-завсегдатаев принесла мне почитать редкую и чрезвычайно интересную книгу. Даму зовут Изольдой, — потом я ещё расскажу вам о ней. Мы с Изольдой ни в чём не похожи друг на друга, но всё же умудрились немного подружиться.

Итак, Изольда принесла мне огромный том под названием «Книга жизни». Это вовсе не религиозный трактат, как вы, возможно, подумали, а хрестоматия по психологии; её автор и составитель — Иван Алексеевич Сикорский, отец известного авиаконструктора Игоря Сикорского, талантливый учёный-психиатр.

Одна из статей Ивана Алексеевича поразила меня. В ней рассказывалось о девочке-подростке, которая «заболела» мыслью о добровольном уходе из жизни. Профессор Сикорский взялся вылечить её, — и вылечил, а потом подробно описал, как именно проходила психотерапия. Потрясающая, захватывающая статья!..

Я, как вы уже успели заметить, не врач. Никаких способностей к целительству у меня, к сожалению, нет и никогда не было. Познакомясь с Петром Ивановичем, я из всех сил пыталась применить к нему всё, что вычитала у Сикорского, но боюсь, что главным психотерапевтом оказался всё-таки Андерсен.

Андерсен хоть и не читал «Книгу жизни», но добровольно отправился на целую неделю в чужой дом, к малознакомому человеку. Почему? Зачем мы с Андерсеном всё это затеяли? Был ли во всём этом хоть какой-нибудь смысл?.. Честно говоря, я боялась даже задумываться об этом.

Баба Люба

Прошло несколько дней. Андерсена мне уже очень не хватало. Перед уходом некому было налить молоко в блюдце. Никто не провожал меня до двери с высоко поднятым хвостом. Вырезанное в двери кладовой неровное отверстие для ночных прогулок Андерсена во двор сейчас стало бесполезно. А может и ещё хуже: что если ночью через него проберётся к нам в лавку чужой — глупый и невоспитанный — кот?..

Рабочий день подошёл к концу. Я заперла магазин, но почему-то не спешила уйти домой. Настойчивый звонок с улицы прервал мои печальные мысли. Я быстро подошла к двери. «Что если они вернулись?..» — промелькнуло у меня в голове. Но я увидела перед собой незнакомую пожилую женщину. Она была невысокого роста, полноватая, с очень бледным лицом. На голове небрежно завязана синяя, видавшая виды, выцветшая косынка.

— Любовь Матвеевна, — с ходу, без обиняков, представилась она. Я что-то пыталась сообразить, вопросительно уставясь на посетительницу. — Баба Люба, — пояснила она.

Бабу Любу вовсе не пришлось уговаривать выпить чай. Наоборот, пригодились даже залежавшиеся пряники и немного подвявший рулет с маком. Думаю, вы уже догадались, что моей поздней посетительницей оказалась соседка Петра Ивановича по коммуналке. Если бы вы только знали, как я была ей рада!.. Тотчас позвонила папе, сказав, что задержусь…

Из Любови Матвеевны не приходилось клещами вытягивать слова. В этом смысле она являлась полной противоположностью своему соседу. Правда, что-то мне подсказывало, что Пётр Иванович не всегда был таким рассеянным, опустошенным и замкнутым. Видимо, внезапно обрушившееся на него горе очень изменило его. Это подтверждали и слова бабы Любы.

Старушка оказалась хоть малообразованной, но очень неглупой и, главное, по-настоящему доброй.

Её очень расстраивало, что с некоторых пор сосед замкнулся и, судя по всему, задумал нехорошее.

— Не знаю, с какого бока к нему и подойти, — сокрушалась старушка. — Ходит-бродит, как тень, глаза слепые, как у совы, — и не разберёшь, видит он тебя или не видит. Вроде как меня и вовсе нет, или напротив, это его, может, нет. А… — досадливо отмахнулась от своих мыслей она, видно, опасаясь совсем запутаться. — С работы ушёл, ничего не делает… И пить-то не пьёт толком… Может, если бы напился до бесчувствия, легче б стало? А, Любочка, как ты думаешь? — спрашивала она, кажется, без надежды на ответ. Понимала, наверно, что я тоже не знаю ответа.

— А друзья? — всё-таки попробовала вставить я. Хотя, понимала, что эта подсказка здесь, тоже почему-то не работала.

— И-и… — опять, словно отмахиваясь, вздохнула бабка. — Какие там у него друзья. Всё время с покойницей за ручку ходили, как вроде два голубка. Семейственный он очень, Любочка, даже слишком семейственный какой-то… прямо не знаю, — с досадой сказала она. — Сейчас таких нет, — добавила уже другим, уважительным тоном. — Вот потому-то, может, его, дурака, и жаль так, — подытожила она.

…И наконец мы вспомнили, что у него, где-то на белом свете, должна быть сестра. Оказалось, что давно, лет пять назад, она приезжала в гости с сыном.

— Ему тогда, сыночку-то, что-то годков шестнадцать, по-моему, было, — вспоминала старушка. Сестра даже пару раз умудрялась вытащить бабу Любу в театр.

— Я, Люба, знаешь, не любительница. Ну, не стала обижать… Сходила я с ней в театры эти, сходила, — с удовлетворением вспоминала соседка.

И тогда в наши светлые головы пришла мысль, что с сестрой нужно попробовать связаться. Мы с бабой Любой не могли знать, конечно, проживает ли она по старому адресу или давно переехала. Мы не могли также предположить, есть ли у неё хоть какая-то возможность помешать планам Петра Ивановича. Честно говоря, мы не знали, не только получится ли у нас с ней связаться, но и есть ли ей дело до давным-давно живущего своею жизнью Петра Ивановича.

— Нет, ну что ты, Люба!.. — укоризненно возражала на мои предположения соседка, — у Пети сестра хорошая, сердечная… Сейчас таких нет, — с удовольствием добавила она, мне почему-то показалось, что она собирается уходить.

— Вы… приходите почаще, — на всякий случай попросила я.

— Да уж. Дорогу теперь знаю, — заверила меня Любовь Матвеевна.

— Пожалуйста, баба Люба, присмотрите за Андерсеном.

— За кем? — опешила баба Люба.

— За котом, — исправилась я.

— А, за Бурым-то. Конечно, конечно, позабочусь, ты не переживай. Он его, вроде как дитя своё на руках нёс, аж изменился сам-то. Я уж Петю давно таким не видала. Вроде как он снова, живой, а не мумия какая. Эх, жисть, — сокрушенно вздохнула Любовь Матвеевна. — Хожу, слежу за Петей, словно сыщик какой, а толку-то, толку… — она досадливо махнула рукой.

— Вы только не забудьте позаботиться о коте, баба Люба, — снова отчаянно попросила я. — Плохо мне без него. Только бы не пропал. Деньги на еду сейчас принесу, — спохватилась я.

— Пока не надо. Не беспокойся даже. С Бурым твоим всё в порядке будет, — заверила меня баба Люба.

— Как он там, в новой обстановке, без меня?.. Целую неделю! — сокрушалась я.

— Да что ты, Люба?! . Коту-то и нужно, чтоб сыт был да в тепле, — успокаивала меня баба Люба. — Да ты разве не видела, как твой кот к Пете льнул? Видно, что за хозяина признал.

— Нет, Андерсен к нему из жалости пошёл, — сказала я уверенно. — Пожалел он его.

— Андерсен, это который Бурый? Кот твой, так? — для полной уверенности переспросила соседка.

— Да, — ответила я грустно.

— Ну, ты чудная, Люба. Ты зачем о коте, как о человеке, думаешь? — немножко рассердилась баба Люба.

— Потому что он и есть почти как человек, причём родной. Для меня, по крайней мере, — осторожно прибавила я.

— Кот, Люба, так он и есть кот, — назидательно сказала соседка. — Хотя твой Бурый, кажется, и правда, хороший, ласковый, — тут её голос потеплел.

Видимо, заметив на моем лице несогласное выражение, Любовь Матвеевна неожиданно улыбнулась.

— Чудная ты Любочка, чудная. Сейчас таких нет, — подытожила она.

— Вы, просто… его совсем не знаете! — крикнула я ей вдогонку. Баба Люба только головой покачала.

Честно говоря, мне уже очень хотелось домой. И есть хотелось невероятно. Двукратное чаепитие с пряниками только раззадорило аппетит. Постоянно вспоминалось, что дома, в холодильнике, меня ждут не дождутся вкусные куриные котлетки с чесноком. Кроме того, завтра выходной, а это значит, что утром я — надеюсь! — отправлюсь на дачу.

Тут я вспомнила, что нужно ещё кое-что доделать. Я выбрала самый яркий зелёный маркер, вытащила из блокнота лист в мелкую клеточку и написала на нём крупными буквами: «Если П.И. вернётся, не забыть отдать ему паспорт!!!» Надпись я завершила тремя большими восклицательными знаками. Я положила листок на стол, быстро машинально перечитала и… вздрогнула. «Если вернётся», — гласила записка. «Значит, может не вернуться!..» — мелькнуло у меня в голове. Об этом я, честно говоря, совсем забыла. Я ненадолго задумалась. «Впрочем, он попал в хорошие руки», — успокоила я себя. Конечно, правильнее было бы сказать, «в хорошие лапы», — ведь речь идёт об Андерсене.

— Домой, домой, — сказала я себе. И, наконец-то, со спокойной совестью, направилась к выходу.

Выходные

Выходные прошли как обычно. Погода не подвела: ни одной капли дождя за два дня — да ещё и не слишком жарко. Впрочем, насколько я помню, июнь вообще не самый жаркий месяц.

У нас на даче, в садоводстве, возле дома стоит круглый зелёный переносной стол. Его высокие ножки, примерно на локоть вкопаны в землю. Чтобы не улетел. Стол-то лёгкий, сделан из пластмассы. В середине стола водружён огромный, яркий, с морем и пальмами, зонт. За зелёным столом мы обычно завтракаем, — если погода позволяет, конечно. Правда, я редко бываю на даче. А папа живёт там обычно уже с середины мая.

Но зелёный стол мне нравится не только из-за зонта с пальмами. Он широкий, поместительный, — за ним так удобно писать, заниматься переводами, разложив стопки словарей и справочников… В прошлом я несколько лет работала в неком институте, преподавала английский. Мне иногда кажется, что каждый третий в нашем городе — учитель, а каждый второй из них преподаёт английский язык. И, по крайней мере, каждый второй наш житель этот язык или уже знает в совершенстве, или успешно его изучает. Но это, конечно, моя собственная, доморощенная статистика…

Как известно, когда-то давно, в XIX веке, одним из признаков образованности была способность говорить по-французски. А сейчас вот неприлично не знать английский. Есть ли в этом подлинная, а не искусственно привитая надобность, я, конечно, не знаю. Да и в сущности — какая мне разница?..

Что же касается меня, то я время от времени занимаюсь английским — и не только ради приличия. Меня очаровывает мелодика этого языка. Она мне подходит по душе. У английского, конечно, есть свои недостатки. Грамматика, например. И, тонкий английский юмор. Иногда он настолько тонок, что я его просто не улавливаю. Но что же тут поделаешь?.. Как поётся в старинной английской песенке: «Если ты купил яйца, значит, купил и скорлупу».

А ещё я иногда пишу маленькие рассказы о светлых Ангелах. И с этим я тоже ничего не могу поделать. Знаете, как это обычно начинается?.. Вот сижу я, например, вечером на диване — и вдруг ни с того ни с сего мне в голову приходит фраза: «А в пещере было темно…» Сначала я слышу только одну эту фразу, но почему-то мне не хочется её терять. Я мысленно присматриваюсь к этой тёмной пещере, и вдруг в её глубине начинают слабо вырисовываться контуры героев. А когда вход в пещеру приоткрывается и туда проникает дневной свет, их образы становятся совсем отчётливыми. И, наконец, наступает момент, когда я вижу их точно под ярким солнцем…

А почему рассказы именно об Ангелах? Попробую объяснить. Мне как-то довелось прочитать книгу святителя Игнатия (Брянчанинова) «Слово о смерти». В ней он в частности рассуждает о природе и свойствах этих загадочных существ — Ангелов Небесных. Глубокие мысли серьёзного богослова восхитили меня. А что за дивный у него стиль!.. Словом, тема меня зацепила.

Мои рассказы ничем не похожи на богословские рассуждения. Очень простые истории. Но почему-то иногда, будто помимо моей воли, в них залетают два-три прекрасных Ангела. И, признаться, я бываю очень рада гостям. Но если Светлым Ангелам некогда со мной возиться, то и рассказ мой не только не пишется, но даже и не придумывается.

А знаете, о ком мне хотелось бы сейчас написать? Вы не поверите. О моем буром коте, Андерсене. Жаль, что я рисовать не умею, я бы его нарисовала. Это была бы, что называется, «картина маслом». Он бы сидел в центре, в царственной позе, как лев. Мордой повернулся бы к нам, шерсть переливалась бы на солнце. Уши были бы настороженно подняты, как будто он внимательно слушает, а взгляд умный, спокойный. А вокруг была бы изображена только светло-зелёная трава. Но цвет должен быть насыщенный, не бледный. На этом фоне бурый окрас Андерсена должен хорошо смотреться. Знаете, а он на самом деле такой и есть, Андерсен, — умный, внимательный, красивый… Только в жизни мне не приходилось видеть его в окружении свежей зелёной травы. В городе, во дворе, где он гуляет, травы что-то не очень много. А у той, что есть, очень уж запылённый вид, — для картины не годится. По крайней мере, не для той, которую я себе представила.

Всё время его вспоминаю, Андерсена. Взяла бы его на дачу на выходные. Может, уселся бы он тут, рядышком, на траве, смотрел бы на меня своими умными глазами, слушал, ушами пошевеливал. Нет, скорей всего, он охотиться пошёл бы. Здесь мышей, видимо-невидимо. Даже не верится, что Андерсен с его утончённой натурой, может иногда превращаться в хищника. И как только в нём всё это вместе уживается? Загадка.

Так я обычно и провожу свои летние выходные: на даче, за зелёным столом с пальмами. Вы, наверное, решили что я «ботаник», заучка? Честно говоря, есть немного. Но я же не только перевожу чужие и сочиняю свои рассказы, — ещё я время от времени посещаю разные конференции. Впрочем, это кажется из той же оперы… Вспомнила! — я же цветы выращиваю на даче, гладиолусы! И у меня есть грядка с луком и петрушкой!

Если приедете в гости, сами всё увидите. Кстати, я могу прочитать вам пару-тройку своих рассказов. Они коротенькие. По три странички примерно.

Хорошо всё-таки, что сейчас вечерами светло! И время за разговорами летит незаметно. Но всё равно, пора собираться домой. Завтра на работу.

Понедельник

В понедельник, открывая входную дверь в «Лавку», я даже удивилась: дверь поддалась непривычно легко. Но потом я всё поняла: прошлой ночью некому было охотиться, некому загромождать мою дорогу дохлыми мышами. Отсутствие привычных, аккуратно сложенных мышиных трупов, неожиданно расстроило меня. Дальше — ещё хуже. Когда я включила свет в зале, мне показалось, что перегорела по крайней мере половина лампочек. Помещение у нас старое и очень обширное, через окна свет попадает только в большой зал, да и в нём, по крайней мере, два угла остаются недостаточно освященными. Такая уж планировка. А уж о двух кладовках и маленьком складе и говорить не приходится: они вовсе без окон.

Оказалось, лампочки не перегорели. Но, в магазине, всё равно, было тускло. «Что же тут не так?..» — пыталась понять я. И не вдруг дошло до меня, что мне просто не хватает Андерсена.

Взяв себя в руки, я быстро составила еженедельный отчёт по продаже и ещё до обеда отвезла его нашему бухгалтеру. Он у нас один на четыре площадки. Пока меня не было, магазин украшала табличка «Переучёт».

Во второй половине дня посетителей было всего двое. Первый, это — пожилая дама, с ярко красными губами, в нелепой летней шляпе. Дама интересовалась фарфоровыми статуэтками. Затейливая синяя шляпа с широкими полями, явно мешала ей рассматривать экспонаты. Дама долго не могла выбрать между «Ветреной пастушкой» и «Парящим купидоном». Предпочла, в конце концов, «Купидона». Я не стала мешать ей своими советами. Судя по шляпе, вкус у неё был экстраординарным. Да и честно говоря, «Купидон» и «Пастушка» друг друга стоили: я бы ни за что на свете ни ту, ни другую статуэтку не купила.

Надо сказать, настроение у меня с самого утра было скверное, и я едва удержалась, чтобы не сказать даме что-нибудь ехидное. Меня так и подмывало невинным тоном заметить: «Эта статуэтка удивительно подходит к вашей шляпе». Надо признать, шляпка была исключительно дурацкой. И совпадение облика дамы с её выбором тоже было сильным. Но дело, наверно, было не в моём ехидстве и не во вкусах покупательницы… Просто в отсутствие Андерсена мой характер явно начал портиться.

Ближе к вечеру на смену даме в шляпе зашла дама без шляпы. Она выбрала ужасную, громоздкую, бесформенную керамическую вазу. Мне, наверно, следовало хоть немного порадоваться тому, что две безвкусные вещи покинули магазин, — но почему-то радости по-прежнему не было.

«Интересно, как бы Андерсен отнесся к дамам и их выбору?» — подумала я. Ведь не понравился же ему африканский идол… Я никогда не поверю, что кот разбил его случайно. Андерсен безошибочно чувствует и людей, — сразу, как только они входят. Видит состояние их душ, понимает их намерения… Именно поэтому, он отпустил свою первую хозяйку Марью Ивановну, а не увязался за ней и не стал канючить, просясь домой. А ведь было видно, как Андерсен привязан к своей прежней хозяйке… Но он понимал её замысел и соглашался с ним, он чувствовал, что его оставляют с тем, кто будет его любить. И ещё знал, что путь, в который пришлось собираться Марье Ивановне, нужно идти налегке.

Сейчас, снова вспоминая об Андерсене, я хотела только одного, чтобы Пётр Иванович, скорее его вернул. И, конечно, чтобы наша затея — моя, Андерсена и бабы Любы — оправдалась. Ведь мы шли на ощупь, едва разбирая дорогу. Что собственно у нас есть? Мой любимый кот, поселившийся в доме чужого, одержимого страшным искушением человека, — и невесть где живущая, невесть о чём думающая, почти воображаемая сестра Петра Ивановича. Что же из всего этого выйдет?

Пытаясь отвлечься от нахлынувших мыслей, я открыла, какой-то альбом, перелистнула несколько страниц… Ничего интересного. Открыла и тут же закрыла ноутбук: очень раздражал синий фон «рабочего стола». Походила из угла в угол. И, наконец, набрала телефон бабы Любы.

Вторник прошёл как во сне. Кажется, я показывала кому-то значки с гербами городов, потом какие-то марки из мира животных… Мне казалось, что я также бесполезна, как и эти значки… Да и посетители были сонными и никому ненужными, словно марки с животными. Но вечером, вспомнив, что мне срочно нужно купить пряники, я оживилась. Завтра ко мне обещала зайти баба Люба!

Среда пролетела незаметно, посетители вели себя вежливо. Средних лет супружеская пара долго копалась в книгах. Читатели выбирали, перелистывали их, а некоторые из страниц даже умудрялись прочитать целиком. Видно было, что процесс их увлекает, и они никуда не спешат. Я тоже никуда не спешила, — видимо, поэтому меня нисколько не раздражала их медлительность. Впрочем, меня вообще никогда не раздражают посетители, часами роющиеся в нашей Библиотеке. Может, конечно, слово «роются» и не самое деликатное, но зато верное. А что же им ещё остаётся! Хороших книг у нас, к счастью, достаточно, а места на полках не хватает. Вот и приходится некоторые из них раскладывать на столе в стопочки… В конце концов, супруги купили «Четвёртый позвонок» Мартти Ларни и ещё, кажется, три книги. Кстати, я недавно с таким удовольствием в третий раз перечитала «Четвёртый позвонок»! Правда? Вам тоже нравится? Ну, ещё бы.

Перед закрытием зашла, наконец, и баба Люба. За чаем мы разговаривали долго и обсудили всё на свете. Кроме, разве что книг. Пожалуй, только в этом соседка Петра Ивановича мало разбиралась. Да и не до книг нам было в тот вечер.

Из беседы с бабой Любой я поняла, что если бы покойная жена Петра Ивановича пережила его, то спасать бы, наверно, пришлось уже её: так, по рассказу старушки, дружно они жили. Может, и некстати, но мне вспомнились слова из финской песенки: «И неизвестно кому повезло!..» На самом деле, скорей всего, никому не повезло. И всё же, может быть, покойной жене Петра Ивановича повезло немного больше: в конце концов, ей не нужно призывать на помощь здравый смысл, заново учиться жить и пытаться приспособится к одиночеству. Её печали, скорей всего, уже позади. Может быть, мы с Любовью Матвеевной и ошибались, но нам обоим так казалось.

Между прочим, по крайней мере, половину своей речи баба Люба посвятила Андерсену. Из уважения к такому необыкновенному коту, она даже потрудилась выучить его имя. Но всё равно называла его чаще всего Бурый, — когда же ей особо хотелось похвалить кота, то она уважительно называла его «Андерсень».

Из её рассказа выходило, что мой бурый кот ухаживает за Петром Ивановичем, как за ребёнком, днём ходит за ним как тень, а ночью спит на его груди. Баба Люба сама слышала, как Пётр Иванович подолгу разговаривает с котом.

— Петя сам выходит за рыбой для Бурого, воду не забывает доливать. Меня стал замечать, — рассказывала старушка.

— Знаешь, Любочка, раза два Петя даже заплакал, — удовлетворенно добавила Любовь Матвеевна. — Это хорошо, — поясняла она, — так из него дурные соки выходят…

Мне было ясно, что она имеет в виду: я тоже считала, что слёзы Петра Ивановича — это, скорее всего, хороший знак.

— А… скучает без меня Андерсен? — неожиданно для себя и, наверно, очень наивно спросила я бабу Любу.

— Так ведь он, Андерсень твой, сейчас занят, — с удивлением сказала она. — Он же Петю лечит, вроде как доктор. Где ему скучать-то?!

Я задумалась. Баба Люба, конечно, была права.

«А что если Андерсен так привязался к Петру Ивановичу, что не захочет ко мне возвращаться?» — думала я. На меня внезапно нахлынул поток печальных мыслей. Заметив на моём лице тёмное облачко, баба Люба с шумом отставила в сторону пятую чашку чая и произнесла:

— Никуда он от тебя не денется, Любочка. Не из таких он, твой Андерсень… Подлечит Петю и придёт домой, — окончательно успокоила меня она.

— Ты как с Петей договорилась? Когда он обещал кота вернуть? — спросила баба Люба.

— В пятницу, — ответила я

— В ближнюю пятницу? — переспросила баба Люба.

— В ближнюю, — подтвердила я.

— Ну вот, — не удивившись, подытожила баба Люба, — значит, в пятницу и жди.

И старушка засобиралась домой.

В четверг дождь шёл как из ведра. Это был даже не дождь, а настоящий ливень. Большие пузыри на лужах и плотно затянутое серыми тучами небо единодушно давали понять, что дурная погода — это надолго. Проделав пятиминутную пробежку от автобуса к «Лавке», я умудрилась промокнуть до нитки.

В такую непогоду вероятные посетители решили, видимо, обойтись без фарфоровых кошечек и значков. Только однажды на двери зазвенел колокольчик. Он довольно громкий, даже шум дождя его не заглушает. Но, это оказался не читатель, не покупатель, не продавец и даже не случайный зевака. «А кто же тогда?» — удивляетесь вы. Это какой-то несчастного вида бомж ошибся дверью.

Он вбежал в магазин съёженный и насквозь мокрый. Быстро осмотрелся вокруг и сразу же попятился обратно к двери. Весь его вид показывал, что вопросы ему задавать бесполезно. Да и вряд ли бы я решилась, — несмотря на всю мою, ни с чем не сравнимую неосторожность, предложить ему переждать дождь в нашем магазине. Ну, во-первых, дождь этот переждать просто невозможно. Он, как я говорила, затяжной. Во-вторых, при всей моей жалостливости, я, честно говоря, не испытываю особой симпатии к бомжам. И в-третьих… я даже не знаю, что именно, в-третьих, а только хорошо, что он сам догадался убраться. «Ему бы в продуктовый лучше заскочить», — практично подумала я. В соседнем маленьком магазинчике на лотках всё разбросано как попало: хочешь купить, например, ватрушку, — сперва потрудись отыскать её в куче сочней, рулетов и песочных колец с орехами.

Углубившись в гастрономические размышления, я с удовольствием вспомнила, что в тумбочке у меня должна была оставаться вчерашняя ватрушка. «И правда, надо согреться, попить чайку…» — решила я. — Надеюсь, ватрушка не успела зачерстветь за ночь…» Я с вожделением заглянула в тумбочку. Оказалось, что чай у меня греется совершенно зря: в тумбочке лежали только жалкие остатки полиэтиленового пакета и то, что мыши обычно, не скупясь, оставляют после себя.

— Андерсену это не понравится, — сердито произнесла я вслух, с досадой захлопнув тумбочку.

Пригорюнившись, я уселась у закрытого окна и задумалась. Я думала о том, что завтра пятница, что неизвестно, удастся ли Петру Ивановичу сдержать обещание и вернуть моего любимого кота, и что уж не знаю, как он, Пётр Иванович, а я без Андерсена больше не могу. И если завтра до конца дня Андерсен не вернётся, то спасать придётся уже меня.

Пятница

В пятницу меня разбудил яркий луч солнца, устремленный прямо на подушку. Он слепил глаза, настойчиво призывая вставать. Я подошла к окну и распахнула его настежь. От вчерашнего дождя не осталось и следа. День, кажется, выдался яркий.

Народ в автобусе выглядел вежливым и окончательно проснувшимся. «Лица-то совсем не противные!..» — с удивлением думала я. Кондуктор в лёгкой оранжевой жилетке напомнила мне фею из давно забытой сказки. Словом, как поётся в одной из песен Гребенщикова, «всё было неестественно мирным, — как в кино, когда ждёт западня». Словно пытаясь стряхнуть с себя необъяснимое благодушие, я с тревогой вспомнила о Петре Ивановиче, бабе Любе… и об Андерсене, о котором, впрочем, я помнила постоянно. Странно, но сегодня эти мысли не затмили для меня необычную резкую яркость дня. Выйдя из автобуса, я чуть ли не бегом, направилась к «Лавке».

Несмотря на то, что ключ в замке повернулся легко, дверь подавалась с трудом. Пока я боролась с невидимой преградой, мне почудилось знакомое мяуканье.

«Глючит», — догадалась я.

Открыв, наконец, дверь, я тупо уставилась на серые мышиные трупы, разложенные на моём пути.

«Он вернулся?..» — робко подумала я. «Он вернулся!» — осознала я окончательно.

Я попыталась попросту перешагнуть трофеи, да не тут-то было. Мне пришлось отказаться от лёгкого пути и прокладывать себе путь, пододвигая мягкие тушки носком туфель. Хорошо ещё, что обувь оказалась закрытой.

Как вы уже наверно догадались, по другую сторону мышиных баррикад, меня радостно встречал Андерсен. Я схватила кота на руки и поцеловала в лоб.

— Ты вернулся, Андерсен! — сказала я. — Я так по тебе соскучилась.

— Как же ты пришёл, сам, без Петра Ивановича? — удивилась я.

Всем своим видом Андерсен выражал, что не ожидал от меня такого глупого вопроса. И правда, через кладовку, конечно, — вспомнила я об отверстии в кладовом помещении.

— Ну а как Пётр Иванович, ты сказал ему что уходишь? Как у него дела сейчас?

Андерсен промолчал. Но я уже понимала, что у Петра Ивановича все более или менее что называется, «под контролем». Иначе, Андерсен попросту его бы не оставил.

Я подхватила кота на руки и стала кружить. Мне было так радостно, что я даже не задумывалась, увидит кто-нибудь в окно или нет. Мне тогда даже не пришло в голову подумать об этом.

Потом мы с Андерсеном приняли что-то около пяти посетителей. Честно говоря, я их совсем не запомнила. Наверно, потому, что на этот раз они ничем особенно не выделялись. Надо сказать, Андерсен сразу же включился в работу. Он встречал и внимательно изучал посетителей. Ходил за ними не хуже охранника, но, как водится, с гораздо большим тактом. Кот изредка пошевеливал ушами и время от времени высоко, словно победное знамя, поднимал вверх хвост.

Проводив последнего посетителя, мы с Андерсеном уселись за стол пить чай. Вернее, я уселась на стул за столом, а кот на стол напротив моей чашки.

Знаю, знаю, — это нехорошо: негигиенично и непедагогично. Я не буду с вами спорить. Признаюсь только, что если бы он сам не догадался залезть на стол, то я бы его туда обязательно посадила. А если ваше воображение представило вам какого-нибудь неопрятного кота, беспардонно сующего нос или лапы в чашку или блюдце с сушками, то вы просто ошиблись адресом. Андерсен ничем не похож на воображаемого вами глупого кота. А похож он, на… «Картину маслом», а его возвращение напоминает долгожданный прохладный ветер в знойную погоду. Надеюсь, это не покажется вам грубым, но сегодня, в пятницу, когда моё Утешение снова вернулось ко мне, мы с ним не будем играть по чужим правилам.

В общем, мы с Андерсеном тихо-мирно пили чай и досиживали пятницу, как в старые добрые времена.

Время подходило к закрытию, и я уже начала всерьёз тревожиться, почему же дверной колокольчик всё не звонит. И тут-то как раз он и зазвонил…

На пороге, как вы могли догадаться, стоял Пётр Иванович. Андерсен спрыгнул со стола и подбежал к нашему герою недели. Пётр Иванович присел на корточки и потрепал Андерсена, словно старого заслуженного друга. «Ещё бы лапу пожал…» — подумала я, наверное, чуть-чуть ревниво.

Я, разумеется, тоже давно встала из-за стола и подошла к посетителю. Наконец, и он меня, кажется, заметил.

— А, Люба, здравствуйте, здравствуйте, — очень приветливо сказал он. — Спасибо вам за Андерсена. И вообще, за всё спасибо.

Я почему-то не нашла, что сказать, — только во все глаза смотрела на посетителя.

Пётр Иванович очень изменился. Мне казалось, что передо мной стоял совершенно другой человек. Хотя в его взгляде по-прежнему можно было ясно различить притаившуюся боль, тяжёлое мутное облако, ещё недавно окутывающее его, исчезло. И это создавало разительное несходство между тем человеком, который забрёл к нам с Андерсеном всего неделю назад, и тем, который сейчас стоял перед нами.

— Я уезжаю, Люба, — сказал он мне. — Галя, сестра моя, прислала из Краснодара телеграмму: она очень нуждается в моей поддержке. Я должен ей помочь. Если б вы знали, как много ей в детстве пришлось возиться со мной, из скольких передряг она меня вытаскивала, — вы бы меня поняли.

— Я понимаю вас, — сказала я. Мне, почему-то, казалось, что он говорит не столько со мной, сколько сам с собой. Но, я чувствовала ясно, что он себя уже во всём убедил, во всём разобрался.

— Сестра Галя звонит мне каждый вечер. Понимаете, она болеет, чувствует себя одиноко, беспомощно. Сын женился, уехал с женой в какой-то город, теперь они ждут маленького…

— Вы простите, что я вам всё это рассказываю, — спохватился он. Я машинально кивнула головой, и не пытаясь выразить что-нибудь определённое. Знаете, я где-то читала, что иногда в качестве слушателя может сгодиться даже цветочный горшок или пепельница. Думаю, это был именно тот самый случай. Я понимала, что Петру Ивановичу нужно выговориться, а мне вовсе не трудно было поработать цветочным горшком.

— Андерсен обладает удивительными способностями, — продолжал Пётр Иванович. — Это очень тонко чувствующее и деликатное существо. Он так точно умеет отзываться на любое душевное движение, словно прибыл из другого мира: здесь так никто не может…

Я кивнула, потому что мне тоже иногда так казалось.

— Он просто не похож на обычного кота…

Я чувствовала, что Пётр Иванович может говорить об Андерсене очень долго. Я была совершенно согласна с его словами, но дело в том, что для меня откровение Ивана Петровича не было новостью. Его рассуждения об Андерсене звучали для меня так же, как — «Волга впадает в Каспийское море» или «земля круглая».

— Знаете, ведь это именно он, Андерсен, вылечил меня, — сказал Пётр Иванович и немного вопросительно взглянул на меня, словно выжидая, не буду ли я возражать. Но мне и тут нечего было возразить.

— А ведь вы никуда и не уезжали. Да, Люба?

— Нет, не уезжала, — ответила я

— Специально отдали мне Андерсена, — полечиться… — с задумчивой, не слишком весёлой полуулыбкой, смотря в пол, рассуждал он.

— Вы же заметили, что Андерсен не похож на переносной саквояж, который можно просто сунуть кому-то в руки, — произнесла я немного жёстко.

— Правда, правда! — почти радостно согласился Пётр Иванович.

— Андерсен сам захотел к вам, — подытожила я уже помягче. Пётр Иванович согласно кивнул.

— Ну всё, Люба, мне пора. Правда. Надо собираться. В Краснодар, к сестре улетаю. Если б вы знали как хорошо она относилась к моей покойной жене… — начал было он, но вдруг, словно о чём-то вспомнив, осекся на полуслове.

— Да, Люба, простите вы меня ради Бога, эгоиста. А как вы-то? с «Разбитым сердцем» справились, наконец?

Я напряжённо пыталась догадаться, о чём это он. Потом вспомнила: он же мне книгу с таким названием приносил!..

— А нет, не успела, — ответила я. Мне так нравилось, что сейчас я могла разговаривать с ним вот так просто, не осторожничая, как с нормальным, здоровым человеком.

— Спасибо, Люба! Благодаря Андерсену я не зря прожил эту неделю, — ещё раз поблагодарил он.

«Я тоже, кажется, не зря прожила эту неделю», — подумала я. И Андерсен, и баба Люба, и я, — мы все, по-моему, не зря прожили эту неделю.

— Да, чуть не забыл, ведь вам моя соседка баба Люба привет просила передать, — словно прочитав мои мысли, вспомнил он.

— И ей привет передайте, — радостно ответила я.

— Всё, ухожу, — сказал Пётр Иванович, опуская кота с рук на пол.

— Да, чуть не забыл, я же у вас в прошлый раз паспорт оставил, — поворачивая ручку двери, вспомнил Пётр Иванович.

Я тоже, признаюсь, совсем забыла о маленькой книжке в серой обложке.

— Хорошего путешествия, — пожелала я ему, отдавая паспорт.

— Я обязательно навещу Андерсена когда-нибудь. Обязательно, — сказал он, покачав головой.

— Будем рады, — вежливо ответила я.

— Ведь он… ещё совсем не старый кот? — вдруг, словно подумав о чём-то грустном, быстро спросил он.

— Нет, конечно, — убеждённо сказала я. — И потом, у него ещё очень много дел, — добавила я, вспомнив слова старушки, бывшей хозяйки Андерсена.

Пётр Иванович ушёл, Андерсен проводил его до самой двери. Подойдя к столу, я заметила, что на нём, как будто что-то изменилось. «Паспорта в серой обложке больше нет», — с облегчением поняла я.

«Вот и июнь заканчивается», — подумала я. Потом подошла к настенному календарю с цветами и перевернула страницу. Вместо незабудок в маленькой стеклянной вазе, со страницы календаря на меня смотрела затейливая гортензия в керамическом горшочке.

Андерсен внимательно следил за моими действиями.

— А поехали со мной вместе на дачу!.. — неожиданно предложила я ему.

Андерсен вопросительно посмотрел на меня. Я достала из тумбочки тот самый небольшой матерчатый саквояж, в котором благообразная старушка Мария Ивановна когда-то принесла Андерсена. Взяв тряпочку, я протерла саквояж. Потом, машинально открыв его, заглянула внутрь. В нём, конечно же, было пусто. Я поставила на стол открытый саквояж и сказала:

— Правда, поедем!.. Я тебя с папой познакомлю, он очень любит котов, — здесь я нисколько не соврала.

Андерсен, не двигаясь с места, лишь тихонько пошевелил ушами.

— А там мышей очень, очень много! — осенило меня.

Андерсен медленно поднялся с пола и, запрыгнув на стол, залез в саквояж. Ответ, кажется, был ясен: мы едем на дачу вместе!

— Ну вот, июнь почти и закончился, — сказала я Андерсену, собираясь. — Осталось всего два месяца лета.

Андерсен только тихо мурлыкал в саквояже, по-моему, он собирался немного вздремнуть.

II. ИЮЛЬ

Осторожно, дети!

Андерсен вернулся с улицы весь взъерошенный. Когда я подошла, чтобы погладить его, он несколько раз нервно мяукнул, словно хотел пожаловаться на что-то, и ушёл в угол. «Что-то там, во дворе неладно…» — поняла я.

Тут зазвонил входной колокольчик. В лавку зашли двое незнакомых мальчишек, лет тринадцати-четырнадцати. К нам, время от времени, заходили дети: неподалёку от нас две школы, и находятся они рядом, всего через два дома друг от друга. Одна неофициально считается школой для умных, а другая… для всех остальных.

Так что подростков в нашем районе предостаточно. Недаром же у нас недалеко от автобусной остановки висит знак «Осторожно Дети!» Но летом, во время школьных каникул, школьники в нашем магазине — редкие гости.

Этих двух мальчиков я точно видела впервые. Завидев детей, Андерсен сразу же вылез из своего угла и подбежал к ним, высоко подняв вверх хвост. Это определённо было личным приветствием! Так он встречал только самых важных посетителей. Дети тоже, судя по всему, сразу же узнали кота.

— Вы знаете, ему сейчас нельзя гулять во дворе! — пропустив обе церемонии — и приветствия, и знакомства, — быстро и горячо проговорил темноволосый мальчик.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Там собака бешеная! — вытаращив глаза, пояснил его светловолосый приятель.

— Бешеная? — изумилась я.

— Ну, не бешеная, а чокнутая, — уточнил светловолосый.

— А что, она без хозяина? — спросила я.

— Нет, кажется, одна где-то живёт. Но где, неизвестно. И хозяина её мы не видели никогда! — добавил темноволосый.

— А… что же делать? — спросила я их беспомощно.

— Не знаем, — признался темноволосый, — но пока держите его здесь, не выпускайте!

Я, конечно же, была очень благодарна мальчишкам, за то, что они беспокоились об Андерсене, и мне захотелось познакомиться с ними поближе. Было ясно, что ребята очень встревожены и говорят чистую правду. Я предложила им сесть к столу и объяснить, наконец, все по порядку. Оказалось, темноволосого звали Сашка, а светленького Лёшка.

Волосы Лёшки были действительно светлые, но не белые, а скорее с желтоватым, соломенным оттенком. Он чуть повыше Сашки, и черты лица намного грубее. У Сашки же черты мелкие, складные и очень аккуратные. Когда он говорил, казалось, что всё на его лице — и нос, и губы, и глаза — тихонько двигалось, причём в разные стороны. Волосы у Сашки вьющиеся, глаза живые, а движения быстрые.

Лёшка казался куда флегматичнее. Черты крупные, словно грубо вытесанные. Когда он говорил, двигался только рот, все остальные части его лица оставались невозмутимо спокойными и в этом процессе никак не участвовали. Штаны у Сашки коротковаты, а футболка явно мала. У Лёшки же, наоборот: зелёные брезентовые штаны слишком широки и закатаны до самых колен. Выцветшая майка обнажает накачанные плечи и непропорционально длинные, грубоватые руки. Оба мальчика выглядели не слишком ухоженно и напоминали типичных уличных сорванцов. Но, несмотря на далеко не гламурный вид и бесхитростные манеры, было в них что-то располагающее. В этих ребятах не чувствовалось фальши. И мне бы очень хотелось, чтобы это впечатление оказалось верным.

Интересно, чем они занимаются сейчас, летом, в пыльном и душном городе? Какие игры придумывают? Словно прочитав мои мысли, Сашка решил поведать об одной из своих нехитрых игр.

— Мы с ним, — Сашка кивнул на кота, — почти каждый день во дворе играем. Он всё время днём к нам выходит.

— А что, — с ним интересно!.. — подтвердил Лёшка.

— А как играете? — спросила я

— Просто бегаем, — грубовато ответил Лёшка.

— А сегодня эта собака дурная прибежала, испугала его! Он на дерево залез, а она подбежала к дереву и всё лаяла, лаяла… и зубы скалила. Страшная! — добавил Сашка. — Вся ободранная!

— Может быть, у неё лишай? — предположила я.

— Да, может,— задумчиво сказал Сашка, — но вообще не разобрать, вертится всё время, крутится, — я же говорю чокнутая!

— А как же она всё-таки от моего кота отстала? — спросила я.

— Да поняла, видно, хоть она и дура, что на дерево всё равно не сможет залезть и убежала.

— А она породистая или дворняжка, не заметили? — зачем-то спросила я.

— Почему не заметили, заметили! Доберман это! Полицейская собака. Их полицаи специально выращивают, чтобы они людей грызли, — просветил меня Сашка.

— Это мне отец сказал, что таких собак доберманами зовут, — не желая безвестно оставаться в тени друга, сказал Лёшка.

«Да, но хотелось бы верить, что не все доберманы такие же неадекватные и что не только полицаи их выращивают», — подумала я. К собакам, вообще-то, я относилась хорошо. У меня у самой в детстве была собака, дог, я его очень любила. Ему было примерно десять лет, когда он заболел и умер. Об этом тяжело вспоминать даже сейчас. Но таких «чокнутых» собак, как та, о которой рассказали подростки, я, конечно же, любить не могла.

— А как же она вас не тронула? — спросила я удивленно.

— Хотела тронуть сначала, — сказал Лёшка, — а теперь уже нет… Евонная бабушка, он кивнул на Сашу, — научила нас кое-чему, после этого собака нас и не трогает.

— Не евонная, а его, — миролюбиво поправила я. — И чему же это тебя бабушка научила? — с искренним любопытством спросила я Сашу.

— Молитве одной, самой главной, — со скрытой гордостью сказал Саша. Потом, немного помолчав, пояснил. — Она и Лёшку научила, моя бабушка. Мы, как только этого добермана видим, читаем про себя эту молитву, он и убегает. А сейчас вообще на нас внимания не обращает. Скажи, Лёха!

— Ага!.. — подтвердил Лёша.

Я только удивленно покачала головой. Могла ли я предположить, что мне доведётся услышать от таких, видавших виды, обветренных, украшенных ссадинами и синяками ребят, такие слова?..

Но всё дело в том, что и сама я верю в силу молитвы: когда рассчитывать, кажется, уже не на что, она, эта сила, действительно приходит на помощь. И, что удивительно, и меня, как и Сашку с Лёшкой, первой в жизни молитве научила именно бабушка. Вспомнив собственную любимую бабушку, я задумалась, но тем временем Саша продолжил свой рассказ…

— Я один раз утром вышел за хлебом, мать послала, ну вот, иду такой с пакетиком, а тут она… — Он даже подернул плечами, вспоминая. — Ну вот, прижала меня к какой-то машине во дворе и как начала лаять и бросаться.

— Как бросаться? — спросила я. — Прямо так и нападала?

— Конечно! Отбежит на шаг и опять кидается. Я думал, разорвёт. Оцепенел даже. Хочу крикнуть и не могу никак. Хорошо дома лай услышали, окно открылось и…

— Мама наверно пришла на помощь? — спросила я

— Какая ещё мама, — с какой-то горечью сказал Сашка, — ей всё равно. Если б меня разорвали, она бы и не заметила, — уверенно добавил он. — Бабушка домой зачем-то зашла. Она из окна заорала на собаку, потом кинула ей вниз что-то. А потом за мной спустилась, а собака убежала. Ужас что было!

— К нему бабушка часто приходит. Она хорошая, кормит нас, конфеты или орехи даёт. Только она их в фольгу разных цветов заворачивает зачем-то… — усмехнулся Лёшка. — Думает, мы ещё дети.

— Да, — согласился Сашка. — Она приходит и бутылки у матери отбирает и ищет спрятанные, а я ей помогаю, когда мать не видит. Только мы иногда не все бутылки находим. — И он горько вздохнул.

— Какие бутылки? — сама не знаю зачем, спросила я. Можно было и догадаться, конечно.

— Обыкновенные, какие ещё? — ответил Сашка и насупился.

— Да-а, — только и сказала я.

— …Но, как ведь хорошо, что собака тогда убежала! — наконец нашлась я.

— Ещё бы, — хмыкнул Сашка.

— Да уж, — согласился Лёшка.

Неожиданно нашу задушевную беседу прервал звук колокольчика. Андерсен вопросительно посмотрел на дверь. В «Лавку» зашла пожилая пара, оба посетителя казались поразительно похожими друг на друга, словно близнецы, только разного пола. Они неторопливо, но решительно направились к отделу церковной утвари.

— Ну, мы тогда пошли, — сказал Сашка. Ребята поднялись со стульев и поспешили к выходу.

— А… когда вы опять придёте? — почему-то спросила я.

— Не знаю, — искренне ответил Сашка

Лёшка в такт ему только пожал плечами.

Андерсен, всё время внимательно следивший за нашей беседой, пошёл проводить ребят до двери. У выхода из «Лавки» мальчики задержались, чтобы погладить своего дружка.

— А как его зовут-то? — спросил Сашка.

— Андерсен, — ответила я.

— Как? — изумлённо переспросил Сашка. Лёшка только чуть приоткрыл рот.

— Писатель такой был, Андерсен, — пояснила я.

— А… ну тогда понятно, — удовлетворенно сказал Сашка. Судя по выражению лица, Лёшке тоже всё стало понятно.

— Ты на улицу-то не выходи, пока! — сказал Сашка Андерсену тоном старшего брата.

Вместо ответа Андерсен зажмурился от удовольствия, выпрямил и поднял вверх хвост.

— Ну, мы, наверно, зайдём как-нибудь, — значительным, взрослым тоном сказал Сашка. И ребята закрыли за собой дверь.

Ну а мне уже давно пора заняться посетителями.

Русалочка

Всю первую половину следующего дня Андерсен из лавки, действительно, не отлучался. Видимо, злой, ободранный доберман испугал его вчера не на шутку. Так что мы с ним спокойно обслужили пятерых посетителей. Совсем не плохо, учитывая, что на дворе жаркий, самый «отпускной» месяц — июль. Но, когда пришло время обеда, Андерсен что-то забеспокоился и начал посматривать в сторону кладовки, где, как вы, наверное, помните, для него проделан потайной лаз во двор.

— Ну что ты, — уговаривала я его, — ты же помнишь, что тебе мальчишки приказали никуда не выходить.

Андерсен нервно мяукнул и низко опустил хвост. Я уже хорошо знала, что опущенный хвост у Андерсена означает глубокую меланхолию и расстроенные чувства.

— Ну что тебя туда тянет? Ради чего ты готов забыть всякую осторожность? — спросила я кота.

Андерсен искоса взглянул на меня, нервно мяукнул и быстрой трусцой побежал в кладовку.

— Ну надо же! — возмущенно выдохнула я. — Какой своенравный!

Несмотря на то, что поступок кота меня рассердил, я решила ненадолго закрыть лавку и проследить за безопасностью Андерсена во дворе.

Вдруг над входной дверью нетерпеливо зазвенел колокольчик, и уже через несколько секунд на пороге стояли Сашка и Лёшка. В руках Лёшка крепко держал Андерсена.

— Зачем же вы его выпустили? — горячо и укоризненно спросил Сашка.

— Он меня не послушался, убежал! — виновато объяснила я.

— Ну, тогда ладно, — примирительно сказал Сашка.

— Угу, — согласился Лёшка. Чувствовалось, что ответ принят.

— А нам бабушка рассказала об этом вашем писателе, Андерсене! — сказал Сашка.

— А разве вы сами не читали его сказки? — очень удивилась я.

— Да читали, конечно! — объяснил Сашка. — Только я забыл сначала, а потом вспомнил.

— Я тоже, — сказал Лёшка.

— Да вы проходите, посидите немножко, — предложила я. — У меня чай есть и пряники!

— А какие пряники? — заинтересовался Сашка. Лёшка тоже ждал ответа.

— Очень вкусные, — сказала я. — Есть и с вареньем внутри, и шоколадные!

— Шоколадные я люблю, — медленно, с раздумьем сказал Лёшка.

— А я с вареньем десять штук сразу могу съесть! — заверил меня Сашка. В этом я, почему-то, не сомневалась.

— Ну, вот и хорошо! — сказала я.

Я налила детям чай и принесла посмотреть красиво иллюстрированный двухтомник сказок Андерсена.

— Только листайте его на коленях, — попросила я, — чтобы не запачкался.

— Угу, — сказал Лёшка.

Сашка листал альбом с неподдельным интересом. Лёшка тоже внимательно смотрел картинки, терпеливо дожидаясь, когда друг перевернёт следующую страничку, потом вдруг задумчиво почесал затылок и угрюмо произнёс:

— Дак, это ведь… для детей!? А мы же вроде не маленькие?! — вопросительным тоном, но с достоинством произнёс он и посмотрел на Сашку.

Сашка, которому картинки в книге явно нравились, видимо, соображал, чтобы такое ответить, чтобы не потерять авторитет друга.

— А моя бабушка говорила, что это не для детей, — и, немного подумав, добавил. — Да, не для детей, а для школьников, после седьмого класса.

— Дак что получается? Эти сказки раньше седьмого класса вообще что ли нельзя читать? — недоверчиво спросил Лёшка.

— Нельзя! — настойчиво блефовал Сашка.

— Ага, конечно! — саркастично отреагировал Лёшка.

— А бабушка сказала… — начал было, Сашка.

— Ну не всё же она понимает, твоя бабушка, — мирно сказал Лёшка.

— Да уж побольше, чем ты! — полез в бутылку Сашка.

Андерсен вопросительно смотрел на меня. Я поняла, что пришло время вмешаться.

— Бабушка права, — сказала я. Сашка облегчённо вздохнул. Лёшка вопросительно смотрел на меня.

— И Саша, по большому счету прав, — веским тоном произнесла я. Если он немного и ошибся, то только в одном… Сказки Андерсена не запрещено читать не до, не после седьмого класса. Их можно читать в любом возрасте. Даже в глубокой старости!

Дети с любопытством смотрели на меня.

— Понимаете, ребята, ведь я изучала творчество и биографию Андерсена на специальных курсах. Вот потому-то я это и знаю, — объясняла я. Кстати, это чистая правда! Но, по-моему, я уже упоминала когда-то — в июне, кажется, — про эти курсы.

— А знаете, — продолжала свою импровизированную лекция я, — сам сказочник даже обижался на тех, кто называл его детским писателем. Он считал, что те, кто так говорит, совсем его не понимают. Таким людям он говорил: «Я пишу для взрослых. Это не сказки — это истории обо всех нас».

— А я смотрел «Русалочку», — сказал Лёшка.

— И я, — сказал Сашка. — И ещё «Снежную королеву».

— А какие фильмы — наши или зарубежные?

— Ну, «Снежная королева» наш, а «Русалочка» не наш, — вспомнил Сашка. — Да, японский что ли…

— Я тоже смотрела оба фильма. А вот вы помните, как в том, японском фильме «Русалочка» все закончилось? — спросила я.

— Плохо, — сказал Лёшка.

— Конечно. Она там все для принца делала, и голос отдала и хвост, и ей было больно ходить, а потом она погибла, — уточнил Сашка.

— Да, — сказала я, — а вот сама сказка, как её задумал Андерсен, совсем не такая.

— Как не такая? — удивился Сашка.

— Она не так плохо кончается. Вот вы вспомните, зачем русалочка приносила все свои жертвы — и длинные волосы, и голос, ради чего?

— Ну как это? Она же в принца влюбилась. Из-за него, значит… — сказал Сашка.

— Нет, не только из-за него. В сказке говорится, что русалочки могли прожить триста лет, а потом от них ничего не оставалось, они превращались в морскую пену. В таком случае, вся их долгая жизнь оказывалась совершенно бессмысленной.

— Почему бессмысленной? — спросил Сашка.

— Потому, что получалось, что они существовали, как вещи, без души, раз уж их душа умирала вместе с телом.

Ребята с интересом уставились на меня.

— Ну? — нетерпеливо спросил Лёшка.

— Очень просто. А все люди рождались с бессмертной душой, и когда они умирали, умирало только их тело, а душа продолжала жить. Вот потому-то русалочке и хотелось тоже стать такой как люди, чтобы получить душу, которая может жить вечно.

— Без тела, сама по себе? — заинтересовался Сашка.

— Да, без тела, — подтвердила я.

— Это по сказке? — спросил Сашка.

— Про Русалочку, Андерсен сам придумал, а про душу, — нет. По жизни тоже так.

— Про душу он не придумал? — спросил Сашка с энтузиазмом.

Я почувствовала, что тема их, что называется, всерьёз зацепила, ну а мне и подавно, уже давным-давно так легко ни с кем не говорилось.

— Ещё расскажите, — потребовал Сашка.

— Пожалуйста, — согласилась я. — Вот, например, если ты обо что-то ударился, у тебя что болит, душа или тело? На чём у тебя тогда синяк появляется — на душе или теле?

— Конечно, на теле, — не задумываясь, сказал Сашка, — душу же вообще не видно.

Лёшка молча, внимательно слушал.

— А когда ты переживаешь за маму, если она что-то не так делает, а ты не можешь её удержать от этого, — что у тебя болит тогда? Ну, какая именно часть тела переживает? Колени или, может быть, руки, или плечи? Можешь ли ты снять эту боль, намазав больное место йодом или завязав бинтом?

— Нет, конечно! Как колени то могут переживать, если мать пьёт? Это же вообще, другое совсем! — с жаром сказал Сашка.

— Правильно, значит это у тебя не тело, а душа болит. Согласен?

— Ясно, согласен, — на секунду задумавшись, сказал Сашка.

— В общем, ребята, по настоящему, — в сказке, а не фильме, — Русалочка, умирая, не исчезает совсем и не превращается в морскую пену. В настоящей сказке за свою жертвенную любовь она получает награду. Её принимают к себе прекрасные воздушные создания, феи, и забирают в заоблачный мир, где её ждёт счастье.

Я посмотрела на мальчишек, они всё также, внимательно, слушали меня. Вдруг я вспомнила, что истории про любовь и фей должны больше нравиться девочкам!.. Но, к моей радости, неожиданное появление фей в сказке, не очень разочаровало ребят.

— Да, — вздохнул Сашка, — это совсем другое дело!

— Его бабушка тоже так говорит, — сказал Лёшка.

— О Русалочке? — спросила я.

Лёшка запнулся, видимо, пытаясь подобрать правильные слова.

— Нет, о душе, — пояснил за друга Сашка, — она так же, как вы, говорит. Я думал, это она… потому что старенькая, ну, сами понимаете… я не слушал её, а сейчас… Вы это интересно, как-то… Я согласен! — твёрдо закончил свою речь Сашка.

— Ну, я вроде тоже, — сказал Лёшка, — похоже, так всё и есть, — пояснил он.

Андерсен давно уже дремал рядышком, на стуле.

Вдруг он встрепенулся и пошевелил ушами. Это он раньше нас почувствовал приближение посетителя. И, точно. Колокольчик зазвонил, и в дверь вошла средних лет женщина. Она направилась в отдел Библиотеки.

Я посмотрела на часы, — обед уже с полчаса как закончился.

— Ну, мы пошли, — сказал Сашка. Ребята поочередно потрепали кота по загривку и направились к двери.

— Зайдёте ещё? — с надеждой спросила я.

— Конечно, — пожал плечами Сашка.

— Угу, — произнёс Лёшка. Я закрыла за ребятами дверь.

Следующий день. Морская свинка

Прошло уже больше половины рабочего дня, а Андерсен даже не порывался ускользнуть во двор для своих обычных прогулок.

— Молодец, — сказала я ему, — и правильно, что за ум взялся! Ведь если ребят там не окажется, кто тебя спасать-то будет?

Андерсен со скучающим видом направился к двери и уселся возле входного коврика. «Он тоже ждёт мальчишек», — подумала я. Ведь из-за ненормального добермана, ему приходится жертвовать своим любимым развлечением — беготней с детьми во дворе.

Думаю, мой бурый кот заранее почувствовал приближение детей к лавке: через несколько минут, колокольчик над входной дверью зазвенел, и на пороге появились Сашка и Лёшка. В руках у Сашки была среднего размера клетка, в которой сидело что-то подозрительно пушистое и рыжее.

Ребята бегло поздоровались и привычно направились к нашему круглому «чайному» столику. Мы с Андерсеном изумлённо следили за ними, с той разницей, что у кота при этом нервно вертелся хвост.

— Пусть она пока у вас побудет, тетя Люба, — просительным тоном сказал Сашка.

— Кто это «она»? — спросила я напряжённо, пытаясь разглядеть рыжее существо, сидящее внутри клетки.

Андерсен сильно занервничал. Он непрерывно зевал, хвост его то подрагивал, то взвиваясь вверх, изгибался, словно маленькая змейка. Точно так кот обычно вёл себя перед началом охоты. Я встревожилась не на шутку. Похоже, и до подростков постепенно начала доходить драматичность ситуации.

— А лучше-то, вы ничего придумать не могли? — сердито спросила я ребят. Они только виновато молчали.

— Понимаете, мы купили её для приятеля, Васьки, а он только через четыре дня приезжает, а нам её держать негде, — оправдывался Сашка.

Оказалось, что Сашина мать наотрез запретила оставлять морскую свинку, Лёшин отец тоже, а у Сашиной бабушки жили два больших кота.

Кстати, если Саша жил один с матерью, которая частенько выпивала, то Лёша жил один с отцом, который, по рассказу ребят, страдал тем же недостатком, что и Сашина мать. Родители обоих подростков, при своей слабости к спиртному, всё же умудрялись где-то работать, правда, на одном и том же рабочем месте долго никогда не задерживались.

Однако рябят дома не обижали: их, чаще всего, просто не замечали. А поскольку несмотря на не самую благополучную обстановку в доме, дети всё же кое-как ходили в школу, не голодали и были всегда во что-нибудь одеты. Их неполные семьи общество не беспокоило. Но, думаю, Сашу и Лёшу оставляли в покое главным образом потому, что ребят старательно опекала Сашина бабушка. Подростки называли её бабушка Аня. Несмотря на то что ей самой, уже не молодой и не такой уж здоровой, приходилось ухаживать за своей родной младшей сестрой, она всеми силами старалась следить за обоими детьми, жалея не только собственного внука, Сашу, но и его друга.

Как я уже упоминала, в её квартире, кроме больной сестры, находились ещё два кота, которых она тоже, конечно, жалела. Обо всём этом однажды очень бесхитростно рассказали мне подростки. Чувствовалось, что они доверяли мне. Надо сказать, что это было взаимно: я тоже доверяла ребятам. Во всяком случае, они с явным удовольствием заглядывали в Лавку. К тому же летом в городе скучно, и выбор развлечений, конечно, не велик.

Больше всего их, конечно, привлекал Андерсен. Ребята говорили, что у бабушки Ани живут очень похожие коты, только мой намного красивее и, по их словам, в сто раз умней.

Но, пока мы с вами беседуем, как бы наше рыжее существо в клетке совсем не загрустило, под пристальным взглядом Андерсена!.. Рыжее существо оказалось симпатичной длинношёрстой морской свинкой; ребята купили её, чтобы подарить приятелю, который через три дня должен приехать из летнего лагеря.

— А зачем же вы её сейчас купили, а не через три дня? — поинтересовалась я.

Вопрос, очевидно, застал ребят врасплох. Они задумались.

— Тогда её уже не будет, — сообразил, наконец, флегматичный Лёшка. — Таких красивых сразу же раскупают.

— Да, Ваське нужна только рыжая! — добавил Сашка. Кроме того, выяснилось, что, для того чтобы наверняка избавиться от свинки, продавец бесплатно вручил детям целую банку корма.

— А с родителями ваш Васька это желание согласовал? — спросила я.

— Да, железно! — уверенно сказал Сашка. — У него родители мировые!

— Знаете что, ребята, — сказала я в сердцах, — по-моему, ума у вас обоих вместе с Васькой, не больше, чем у этой морской свинки!

Видя, как реагирует на появление свинки Андерсен, ребята решили, что обижаться им на мои слова, не стоит.

— А вы знаете, какой у него сильный охотничий инстинкт? — спросила я безжалостно, — Нет? Значит, скоро узнаете.

— Но ведь она же в клетке, — не очень уверено оправдывался Сашка.

— Мало ли что! — сказала я. Мне не казалась нерушимой эта решётчатая преграда. Клетка была небольшой, старой, с расшатанной защелкой и казалась довольно хлипкой.

— А что же делать? — потерянным тоном спросил Сашка. Лёшка тоже выглядел довольно унылым.

Мне стало жалко и Сашку с Лёшкой, и себя, и морскую свинку.

— Давайте вместе думать, как спасти бедное животное! — предложила я. — В конце концов, больше нам ничего не остаётся.

После недолгих совместных рассуждений, мы решили поговорить с Андерсеном — что называется, просто по-человечески. Мы очень старались его убедить. В конце нашей нравоучительной беседы, содержание которой сводилось к тому, что морская свинка это не мышь, и поэтому есть её нельзя, Андерсен как будто перестал нервничать и, печально волоча по полу хвост, ушёл в угол. Я не знаю, что именно убедило Андерсена — наши словесные аргументы или общий высокий накал речи — но было ясно, что идею он уловил.

Никто из нас троих, (я имею в виду меня и ребят), не сомневался, что Андерсен отлично понимает слова «мышь», «нельзя» и «есть», — поэтому не было ничего удивительного в том, что он понял смысл нашей энергичной нотации. Важнее было другое: готов ли он принять нашу сторону?

Так или иначе, но Андерсен демонстративно отошёл от клетки и теперь с укоризной взирал на нас из своего любимого угла. Всем своим видом он показывал, что не очень высокого мнения о наших умственных способностях.

Когда ребята ушли, я, закончив необходимые дела по работе, поставила клетку с морской свинкой на самый верх стеллажа. Мысленно перекрестив клетку, — так было спокойнее, — я, как обычно, поцеловала Андерсена в прохладный коричневый нос и закрыла за собой дверь.

Принцесса Роза

Два следующих дня мы с Андерсеном занимались исключительно своими собственными делами. Утром он как обычно демонстрировал свой непревзойдённый талант охотника, — причём за то время, что у нас гостила морская свинка, дохлых мышей, подпиравших дверь своими тушками, становилось всё больше. Очевидно, мой кот уже не довольствовался привычной ловлей мышей в нашей кладовке, но по мере сил работал ночным санитаром во всех близлежащих дворах. Видимо, таким образом Андерсен утешал себя после запрета прикасаться к нашей рыжей гостье. Сама же морская свинка, кажется, чувствовала себя превосходно. У неё был отменный аппетит: только успевай поворачиваться и подсыпать корм, — да и клетку убирать тоже приходилось частенько.

Сашка и Лёшка зашли и сообщили, что злая собака, кажется, исчезла, — по крайней мере, из нашего двора. По их словам, больной на всю голову доберман, основательно покусал местного бомжа, и после этого собака куда-то исчезла. Ну что ж, это было хорошей новостью: теперь интеллектуальные игры детей с котом — их совместное беганье по двору — снова могут возобновиться. И точно: лишь мельком взглянув на клетку с морской свинкой, Саша подхватил на руки Андерсена, и они втроём вылетели во двор.

В отсутствие кота в магазин зашла посетительница с девочкой лет шести. Оказалось, что девочку зовут Настя. Пока Настина мама выбирала одну из коллекций монет к юбилею Настиного дедушки, мы с девочкой ходили по просторному помещению лавки и останавливались у всех более или менее ярких предметов. Но, как только Настя заметила клетку с морской свинкой, всё остальное показалось ей неважным.

Нечего делать, пришлось поставить на стол клетку и ненадолго выпустить лохматое существо. Кстати, замочек на клетке оказался и вправду весьма слабым, просто символическим. Рыжая свинка неторопливо расхаживала по столу, постоянно натыкаясь на заботливо опекающие её руки девочки. Но свинка и не пыталась удрать: наверное, стол казался ей достаточно просторным для путешествий, огромным, словно земной шар. Между прочим, наша морская свинка даже отдаленно не напоминала тех грызунов, которые служили Андерсену в качестве десерта. Впрочем, и ловил-то он их не для удовлетворения голода: как вы, наверное, уже заметили, он никогда не ел свою добычу, а лишь повиновался прочно заложенному в нём инстинкту охотника.

Наша морская свинка выглядела намного благороднее мышей, — тут и сравнения никакого быть не могло. Она казалось самым настоящим домашним животным, — только маленьким.

В то время как Настина мама скрупулёзно изучала в нашей лавке всё, что только смогла найти, мы с Настей подробно поговорили о морской свинке, которую Настя почему-то называла Принцессой Розой. Я наивно спросила девочку:

— Почему же ты назвала её так пышно?.. Принцесса, да ещё и Роза…

Честно говоря, рыжее существо и у меня вызывало симпатию, но принцессу почему-то не напоминало. Выслушав мой вопрос, девочка ничего не ответила, а только покачала головой. Было ясно: Настя считает, что мне всё равно этого не понять.

Судя по всему, Настину маму, очень радовало, что ребёнок занят со мною, а она сама может бесстрашно потратить добрые полчаса на осмотр всякой всячины. В общем, пока мама вволю наслаждалась свободным временем, мы с Настей выяснили много разных вещей. Например, что девочка уже успела полюбить Принцессу Розу, да так сильно, что обязательно нарисует её и принесёт мне картинку. Настя также сообщила мне, что у нее обязательно будет точно такая же морская свинка, раз уж эту купить нельзя, и что звать её тоже будут Принцессой Розой. Ведь Насте просто необходимо иметь дома морскую свинку, а мама разрешит, потому что она добрая и потому что у них дома нет никаких котов.

Наконец Настина мама закончила свою экскурсию по магазину. Хотя в этот раз она и не решилась купить набор монет, желая прежде заручиться советом родственников, но кое-что она уже присмотрела и заверила меня, что обязательно зайдёт на днях и что-нибудь купит. Я только и подумала про себя: «Понятно, в кого это Настя такая разговорчивая».

Я поверила Настиной маме: пожалуй, она и вправду ещё вернётся в лавку, — ведь у нас были выставлены пять довольно редких нумизматических коллекций. К слову сказать, я тоже редко решалась покупать вещи сразу, с первого взгляда. Может, я и тугодум, но в таком случае, нас покупателей-тугодумов, большинство!

Маме Насти тоже понравилась морская свинка, и она даже пожалела, что дети купили её для какого-то неведомого нам Васи. Она подробно расспросила о режиме, рационе питания и особенностях поведения свинки. Из особенностей я отметила олимпийское спокойствие Принцессы Розы, её недетский аппетит и постоянное желание спать. Настину маму совершено растрогали эти качества, и она попросила меня записать наш телефон, на случай если мальчишки передумают отдавать животное Васе.

— Дети есть, дети! — сказала она в заключение. «Да уж, точнее не скажешь!» — думала я. Мне и самой иногда казалось, что Сашка с Лёшкой если и не передумали дарить морскую свинку, то уж точно — совершенно забыли о ней.

Настя с мамой ушли, свинка снова забралась в клетку, а Андерсен очень довольный, вернулся с прогулки. Судя по его взмыленному и растрепанному виду, набегался он вволю. В общем, день удался!

Искушение

Следующий день начался, вроде бы, как всегда. Во всяком случае, его первая половина ничего особенного не предвещала. Сашка с Лёшкой, как обычно, зашли за Андерсеном. Кот всегда ждал своих друзей с нетерпением и, чувствуя их приближение, заранее выходил навстречу, так что ребятам оставалось только подхватить его на руки и нестись во двор. Зайдя на этот раз, ребята и вовсе не взглянули в сторону клетки с морской свинкой.

— Вы хоть бы поинтересовались, как дела у вашего «подарка», — укоризненно сказала я.

— А?.. Да ведь видно, что всё нормально! — быстро нашёлся Сашка.

— Угу, — поддержал друга Лёшка.

— Ребята, вы позвоните своему Васе, спросите, точно ли ему эта свинка нужна? А то, может быть, он, как и вы, на другой же день о ней забудет.

— А чего? — удивился Лёшка.

— «Чего-чего!» — не слишком педагогично передразнила я Лёшу. — Девочке одной ваша свинка понравилась! Так вот, если Васе ваш подарок не нужен, эта девочка с мамой свинку бы забрали.

— А, ладно, позвоним, — равнодушно заверил Сашка и нетерпеливо добавил. — Ну, мы пошли!

— Идите, только Васе позвонить не забудьте, пожалуйста!

— Угу, — заверил меня Лёшка. После этих слов ребят и след простыл.

Примерно часа через три Андерсен вернулся с прогулки. Не знаю, чем уж они там занимались вместе: мышей ловили или гонялись друг за другом, а может быть, кот просто таскался как хвост за ребятами… Так или иначе, но вернулся Андерсен, как говорится, усталый, но довольный. Он с аппетитом набросился на свою любимую салаку в томатном соусе, и уже через несколько минут в миске не осталось ни одной рыбки.

Во второй половине зашёл лишь один посетитель; он принёс очередной старый словарь, а я быстро оформила получение. Словари у нас хорошо раскупались.

Оставалось чуть больше часа до закрытия, как звоночек над входной дверью зазвенел, и в лавку вошли знакомые нам уже Настя и её мама.

Мама отправилась к витрине с коллекциями монет, а Настя попросила достать клетку со свинкой с верхней полки. Андерсен вертелся у ног Насти.

— Котик тоже хороший, не злой! — сказала Настя, улыбаясь беззубым ртом. — Это ведь хороший котик?

— Очень, — сказала я. — Но, Настя, понимаешь, когда котик рядом, нам нельзя открывать клетку.

— Почему? — удивилась девочка.

Я немного подумала и решила, что в целях безопасности свинки ответ должен быть прямым.

— Потому что котик может съесть Принцессу, — сказала я.

— Съесть? — широко распахнув глаза, переспросила Настя.

— Да, — безжалостно подтвердила я. — Но ведь мы с тобой не станем открывать клетку, а будем смотреть на свинку отсюда, и тогда котик её не съест! Правда?

— Правда! — радостно согласилась Настя. Я была рада, что девочка так быстро все поняла. Неожиданно в небольшом помещении рядом с кладовкой громко зазвонил городской телефон. Мы специально установили громкий звонок, чтобы не приходилось прислушиваться. Я сразу поняла, что это наш директор, — она у нас одна на четыре площадки. Так как видим мы её редко, а указания получаем больше по электронной почте или по телефону, мы иногда в шутку, так и называем её: «наш дистанционный шеф». Сама она здесь и в обычное-то время очень редко появляется, ну, а летом и вовсе отдыхает, — наверное, на даче цветочки выращивает.

Говорят дача у неё близко, в черте города. Вот, наверно, оттуда и звонит: проверить хочет, на месте я сижу, или, по её примеру, прохлаждаюсь на даче. Её любимое занятие — звонить за пять минут до закрытия лавки. Самое противное, что она никогда не говорит, что звонит для проверки, а всегда придумывает какой-нибудь глупый, шитый белыми нитками, повод. В общем, недолго думая, я ринулась к телефону.

Я была права, это звонила наша дистанционная директриса. Она подробно расспрашивала у меня обо всём, что только могла придумать: о продажах, о поступлениях, о посетителях… На самом деле это было лишним: ведь я еженедельно передаю ей через нашего бухгалтера подробный отчёт. В заключение разговора директор, видимо, чтобы подсластить пилюлю, рассказала мне об удивительных талантах своей трёхлетней внучки, — и я, конечно же, вежливо слушала свою начальницу. В общем, задержала она меня со своими бесполезными разговорами минут на двадцать, если не больше.

Вернувшись в зал, я тут же лишилась дара речи! Я остолбенела! Это нужно было видеть! Картина… маслом!

За круглым столом собрались мама Насти, сама Настя и мой кот, причём Андерсен сидел на столе. Клетка была распахнута настежь. А свинка? «Где же свинка?!» — в ужасе подумала я. Присмотревшись, я, наконец, заметила рыжую Принцессу, мирно сидящую на коленях девочки. Да, такого я не ожидала!

Самое интересное, что Андерсен являл собою просто таки идеал спокойствия: мирно лежащий на столе хвост, умеренно приподнятые уши, спокойный взгляд тёмно-зелёных глаз. Оказалось, что мама подошла уже после того, как Настя додумалась открыть клетку. Насте захотелось подружить животных, и девочка не видела к этому никаких препятствий, а потому просто выпустила свинку и провела воспитательную беседу с котом.

— Спасибо, Андерсен! — от души сказала я коту. Кот очень ясно посмотрел на меня, спрыгнул со стола и удалился в угол. Хвост его был победно поднят. Да, тут уж нечего сказать: кот оказался на высоте положения. Похоже, только мы вдвоём, — я и Андерсен — до конца понимали напряжённость и хрупкость ситуации.

Несмотря на протесты Насти, я посадила свинку обратно в клетку и поставила её на верхнюю полку, а потом как можно мягче, но очень решительно объяснила девочке, что свинка очень устала и хочет побыть одна.

Мама Насти оплатила выбранную ею коллекцию монет. Когда мы стали прощаться, она спросила меня с надеждой:

— Вы не выяснили ещё, заберут ребята морскую свинку или нет?

— Принцессу Розу! — поправила её Настя.

— Я выясняю, — ответила я. — Завтра, надеюсь, уже будет известно.

Но, на самом деле, я очень боялась, что Саша с Лёшей попросту забыли позвонить Васе, а мне все больше хотелось, чтобы свинка попала к Насте и её маме.

Посетители ушли, а я молча смотрела на Андерсена. Я была ему очень благодарна.

Принцесса уходит

На следующий день, как только дети зашли за Андерсеном, я спросила, не забыли ли они позвонить своему приятелю Васе.

— А… нет, не забыли! — радостно сказал Сашка.

— Он сам нам позвонил, — честно сказал Лёшка.

— Ну, так что же?.. — нетерпеливо спросила я. — Что он сказал?

— А!.. Она ему не очень-то и нужна. Ему, может, родители потом собаку купят.

— Боксера, — добавил Сашка.

— Я бы тоже боксера купил, — сказал Лёшка. Они, это… верные.

— Да они-то, может, и верные, — сердито начала было я, — а вот вы, ребята, легкомысленные…

— Почему это?!. — рассердился Сашка.

— Потому что, если человек забирает к себе животное, он несёт за него ответственность. Я не помню, у кого однажды прочитала такие слова: «Только тот животных обижает, у кого у самого душа слабая».

— Я обижаю? — возмутился Сашка. — Я никогда животных не обижаю! У меня душа не слабая!

— И у меня! — сказал Лёшка.

Я почувствовала, что слегка перегнула палку.

— Я, кажется, неверно выразилась… — Мне, меньше всего хотелось лишиться дружбы и доверия ребят. — Нет! Понятно, что у вас душа не слабая. Ведь вы же Андерсена от злой собаки спасли. Слабый такого бы не смог! — сказала я искренне. — Но всё-таки надо же думать, прежде чем брать животное! — тут я опять начала сердиться.

— Ну, а что такого? — немного успокоясь, спросил Сашка. — Вы же сами сказали, что свинку какая-то девочка хочет взять. Значит, ей там будет хорошо.

— Верно… — подтвердил Лёша.

— Ой, ребята, вы не представляете, что вчера было! — я вдруг так живо вспомнила вчерашний эпизод с Андерсеном и свинкой, что тут же решила поделиться с ребятами ошеломительной новостью. — Вчера эта самая девочка открыла клетку и выпустила морскую свинку! Ни меня, ни её мамы в тот момент поблизости не было…

Ребята ахнули.

— А что Андерсен? — вытаращив глаза, спросил Сашка.

— Ничего! Не тронул свинку, — даже не пытался.

Видно было, что ребята задумались.

— Да-а-а! — удивленно протянул Лёшка. — А нам-то во дворе приходится спасать птиц от Андерсена… Он у вас настоящий охотник!

— Надо же, не тронул! — не мог успокоиться Сашка. — Это значит что у Андерсена тоже душа не слабая!

«Да, лучше и не скажешь…» — размышляла я немного удивленно. Надо же, как бывает! Думаешь, что общаешься с обычным, хоть и неглупым, мальчишкой-сорванцом, а оказывается, что перед тобой философ!

Пока мы вели возвышенные беседы, высокая душа Андерсена окончательно заскучала. Ему, видимо, уже давно хотелось побегать во дворе, и он нетерпеливо цапнул Сашку за ногу.

— Ай!.. — заорал Сашка.

Лёшка только рассмеялся.

— Ну что, пошли уже! — позвал он Сашку.

— Идите, — улыбнувшись, сказала я. — Тогда я позвоню девочке, чтобы она забирала свинку?

— Ну, ясно, — сказал Лёшка.

— А знаете, как девочка свинку назвала? — вдогонку им крикнула я.

— Как? — обернулся Сашка.

— Принцесса Роза!..

Ребята лишь презрительно фыркнули, помахали мне рукой, и, подхватив Андерсена, скрылись за дверью.

Я набрала номер.

— Мы придем за Принцессой примерно через полчаса! — радостно сказала мама Насти.

Я вдруг вспомнила, что обеденное время скоро закончится, а я ещё даже не перекусила.

— Ну вот, — сказала я Андерсену вечером, когда он вернулся. — Через три дня ребята уезжают в летний лагерь, морскую свинку Настя забирает, и остаёмся мы с тобой вдвоём до сентября. Но уж потом народу тут будет видимо-невидимо, — не знаю даже, как тебе это всё понравится. Ну, если не понравится, то я тебя домой заберу, хорошо?

Андерсен зажмурился и замурлыкал: он очень любил, когда с ним вот так серьёзно, обстоятельно беседуют. Потом, решив вздремнуть, Андерсен отправился в свой любимый угол, а я подошла к календарю, и перевернула ещё один лист.

III. АВГУСТ

Визит бомжа

Колокольчик на входной двери вёл себя очень странно: он то звенел, то умолкал, — и так, несколько раз подряд. Мне пришлось быстро слезть с маленькой стремянки в кладовке, где я сортировала накопившиеся нужные и ненужные вещи, и поспешить к двери. Наконец-то странный посетитель решился приоткрыть дверь, — но его самого, кто бы он ни был, ещё не было видно.

Андерсен давно стоял у двери и тоже ждал, когда же наконец кто-нибудь войдёт. Через несколько секунд мы увидели — сначала робко просунувшуюся голову, а потом и всего посетителя. С первого взгляда стало ясно, что это был бомж.

Посетитель, стоящий сейчас перед нами, был явно из того социального измерения, где дресс-коду не придаётся никакого значения. Несмотря на плюс двадцать пять в тени, на нём была одета зимняя фуфайка, очень драная, с открытой горловиной, без рукавов и с одной пуговицей посередине. Судя по разной величины дырам на этой импровизированной жилетке, тело её хозяина всё-таки дышало. Зато на макушке посетителя крепко сидела самая настоящая, летняя, ярко-жёлтая, тесная, не по размеру, шляпа. Шляпа сама по себе, отдельно от хозяина, вовсе не казалась нелепой, но, к сожалению, была слишком мала и не сочеталась с остальной одеждой. Впрочем, она была такой же неуместной, как и всё остальное, потому что в облике посетителя ничто ничему не соответствовало.

Я ещё не упомянула о кедах! Они были коричневого цвета, не рваные, но очень грязные, — причём грязь не свежая, а старинная, давным-давно въевшаяся в ткань. Да и откуда бы свежей грязи сейчас взяться? На улице сухо вот уже целую неделю.

Попробую на минуту забыть о тесной шляпе, ватной жилетке, коротких штанах и грязных кедах, чтобы хотя бы приблизительно описать внешность посетителя.

Он среднего роста, хорошо крепко сложен, волосы длинноватые, но не длинные, светлые. Он не похож на алкоголика и тем более, преступника, — нельзя сказать даже, что лицо его изрядно потрепано, а вид очень уж потасканный. И всё же, несмотря на эти, вроде бы положительные, признаки, с первого взгляда ясно, что перед нами самый настоящий бомж. Об этом свидетельствует и неуверенная проходка, и робкие, нервные жесты, а главное, потерянное выражение лица, — такое встречается, кажется, только у бомжей.

Решившись, наконец, полностью открыть дверь в лавку, посетитель сразу же резким движением снял шляпу и прижал её к груди, словно боялся, что её попытаются отнять. Так и застыл он у порога и, казалось, раздумывал, не повернуть ли обратно. И мы стояли друг перед другом, — я с Андерсеном по одну сторону незримой баррикады, а бомж по другую. Кажется, никто не собирался нарушать молчание. Но, почувствовав, что пауза слишком затянулась, я всё же решила выяснить цель визита.

— Чем могу помочь? — спросила я не слишком любезно.

— Да вот… — посетитель, покосился на Андерсена, — Я кошечку принёс…

— Какую ещё кошечку? — переспросила я недовольно.

Было совсем не похоже, что человек стоящий сейчас на пороге, может быть владельцем чего-либо путного.

— Фарфоровую, — робко сказал бомж.

— А откуда она у вас? — тоном прокурора спросила я.

Мне показалось, что бомж обиделся, потому что он сразу изменился в лице. Мне стало жаль его.

— Ну, хорошо, давайте посмотрим вашу кошечку, — предложила я.

— Уверяю вас, я её не украл, — оправдывался он так беспомощно, что я поверила ему.

Статуэтка оказалась, как я и думала, самая стандартная. Небольшая слащавая кошка с большим нарисованным на шее бантом, закрученным в виде рулета хвостом и символической улыбкой.

— Кошечек таких у нас уже много, — сказала я почти миролюбиво. — Их сейчас редко покупают.

— Жа-аль… — с виноватой улыбкой протянул бомж и попятился к двери. Андерсен, высоко подняв вверх хвост, шёл за бомжом по пятам. Когда посетитель на минутку приостановился у двери, Андерсен, громко мурлыкая, потерся о его ноги. И тогда на лице бомжа расцвела такая ясная детская улыбка, какой я давно ни у кого не видала.

Кончиками серых от засохшей пыли пальцев, гость погладил моего кота, с силой нахлобучил на макушку свою бесценную шляпу и взялся за ручку двери.

— А вот книги мы, пожалуй, можем взять! Или старые журналы. Если у вас найдутся хорошие книги, — торопливо сказала я, — приносите.

— Ладно, ладно, — кивнул бомж, и ушёл.

Изольда

Едва бомж успел закрыть за собой дверь, как в лавку зашла Изольда. Впрочем, учитывая пенсионный возраст посетительницы, наверное, было бы правильнее называть её по имени-отчеству. Так я обычно и делаю, когда приходится с ней общаться. Но, надо сказать, Изольда Олеговна внешне на пенсионерку не очень-то похожа, да и имя ей досталось достаточно яркое. Наверное, поэтому-то мысленно я называю её только по имени.

Изольда с некоторых пор наш постоянный посетитель. А именно, с того самого времени, как ей в одночасье пришлось потерять всё, что составляло смысл и содержание её жизни. Во-первых, год назад у Изольды умер муж, генерал, который был для неё и супругом, и отцом, и нянькой, и сторожем. Он стирал, готовил, ходил в магазин и оберегал Изольду от всех всевозможных неприятностей и нестроений…

И, как только муж умер, неприятности и нестроения напали на Изольду, словно волки, оголодавшие за зиму. Мелкие напасти посыпались, как из ведра, а следом за ними не замедлила и напасть крупная: Изольда потеряла работу, которая была почти такой же важной составляющей её жизни, как и муж-генерал.

Сразу после окончания Университета, Изольда устроилась работать преподавателем в один военный институт. В нём она проработала почти сорок лет: защитила диссертацию, заставила уважать себя и коллег, и начальство, — и всё шло очень и очень хорошо… Муж-генерал, встречая Изольду после работы, угощал её отменными и разнообразными ужинами и заботился, чтобы ничто не мешало ей заниматься научной работой. А начальство тем временем выписывало Изольде премию за премией и нахваливало её за неутомимость в написании объёмистых научных статей.

Изольда считала, что живёт такой жизнью только потому, что она её заслужила; а если кто-то несчастлив в браке или неуспешен в работе, то это исключительно его собственная вина, — ведь, по мнению Изольды, каждый человек имеет в жизни лишь то, что заслужил сам.

В общем, у неё было сразу несколько поводов для высокомерия: заботливый муж-генерал, успешная работа и завидный достаток. Так можно ли осуждать Изольду за то, что она была столь высокомерна?

Но, по печальному совпадению, вскоре после внезапной смерти мужа, Изольда потеряла и любимую работу. Сверху прислали новую начальницу, а та в свою очередь привела с собой собственную команду, где таких доцентов, как Изольда, было пять человек. И все пятеро гораздо моложе, а значит, и перспективнее Изольды, а главное — они давно знали начальницу лично и уже успели ей услужить.

После недолгой, но решительной битвы Изольду сократили. Узкая тема Изольдиной диссертации давно устарела и уже никого не интересовала, а штат других институтов был переполнен. Там и без неё хватало пенсионеров, боящихся потерять свой скромный уголок под солнцем.

Так, неожиданно для Изольды, она одновременно лишилась всего, что было смыслом и содержанием её жизни. Остался только материальный достаток, но и он подкачал: со временем, истощившись, превратился из отличного в просто сносный.

После всех этих потрясений, Изольда чувствовала себя так, словно её оглушил гром. Она совершенно растерялась. Раньше всё в её жизни было замечательно, благоустроено, а главное, понятно. Но сейчас она никак не могла взять в толк, почему ей приходится вести жизнь, которая ей совсем не нравится и которую она, несомненно, не заслужила.

Сначала Изольда изо всех сил пыталась найти ответ на этот вопрос, но, потом отчаялась, опустила руки и, смирившись, решила жить по инерции.

К счастью, кроме бесполезного теперь высокомерия, в Изольде оставались ещё природные жизненные силы; они-то и помогли ей не опуститься, то есть не удариться в какие-нибудь чрезвычайные крайности.

Она стала занимать себя переводами и репетиторством на дому, начала вдруг коллекционировать старые журналы… Раньше у неё не было для этого ни желания, ни времени. И всё же, несмотря на то, что день её был занят то трудами, то пополнением коллекции, жить Изольде стало совершенно неинтересно.

Читала и переводила она теперь только для того, чтобы заглушить отчаянно кричащую в ней пустоту. Этого беззвучного крика она очень боялась. И она работала так, как тяжелобольной человек принимает пищу, — из сознания необходимости, без аппетита, не чувствуя вкуса.

— Рада вас видеть, Изольда Олеговна, — вежливо сказала я.

— Здравствуйте, Люба. А кто это от вас сейчас выбежал? Надо же, какие у вас посетители!

— Да, вот… — начала, было, я…

— А вы заметили, Люба, какие у него глаза голубые? — неожиданно перебила меня Изольда.

— У кого? У бомжа? — изумленно спросила я.

— Ну, конечно.

— Не-ет, не заметила! Я только жилетку заметила…

— Да-да!.. — вздохнула Изольда. — Одет он, конечно, ужасно, кеды тоже уж очень грязные… Но знаете, Люба, при этом он всё-таки побрит… и — удивительно, конечно! — но у него такой глубокий взгляд…

Я ошеломлённо смотрела на гостью: надо же, сколько эмоций пробудил в ней вид самого заурядного бомжа!.. Всё это как-то не увязывалось в моём представлении с Изольдой. Она, насколько я её успела узнать, не слишком эмоциональна. Во всяком случае, я, по сравнению с ней, просто вулкан эмоций.

Между прочим, Изольда, одна из немногих наших постоянных посетителей, которая умудрялась совершенно не замечать Андерсена, кота, самого по себе настолько яркого и необычного, что его трудно не заметить. Кстати, может быть, именно поэтому, я не испытывала особой симпатии к Изольде.

Да и вообще, по душевному складу мы с ней слишком разные люди. Она кажется мне холодной, как… даже не знаю, как лучше выразиться… холодной, как рыба из морозилки, и настолько же выразительной.

Но сегодня Изольда явно испытывала душевный подъём. «Наверное, перегрелась на солнце!..» — добродушно подумала я.

Мне показалось, что даже Андерсен, обычно равнодушный к сей почтенной даме, впервые взглянул на неё с интересом. Впрочем, это могло мне и почудиться, — точно так же, как Изольде, случайно столкнувшейся в дверях с бомжом, наверное, почудилась несказанная глубина его чистых голубых глаз.

Я предложила посетительнице посмотреть новые поступления альманаха «Искатель». По-моему, мало кому сейчас интересны неуклюжие военные приключения, бравые милицейские детективы и скучноватая фантастика, — всё то, что печаталось некогда в этом альманахе. Если кто и собирает теперь затрёпанные брошюрки «Искателя» — так это, разве что, пожилые офицеры в отставке. Но Изольда Олеговна почему-то принадлежала к числу поклонников альманаха, и четвертый номер «Искателя» за 1981 год был сегодня целью, а может быть — только поводом для её визита…

Следующий день

Изольда Олеговна уже второй час сидела за столом в нашей лавке, и пролистывала журналы разной тематики на английском языке. Нужных ей пятого и шестого номеров «Искателя» за 1967 год у нас не было, поэтому она переключилась на английские журналы.

Дома, судя по всему, делать ей было нечего. Благодаря своему не слишком открытому характеру, а также привычке постоянно хвастаться и превозноситься, Изольда не сумела приобрести друзей за время лучшего, благополучного периода своей жизни.

Теперь же, когда ей пришлось остаться один на один с таким же холодным, как и она сама, миром, Изольда вдруг остро почувствовала потребность в чьём-нибудь участии. Похоже, больше всего ей хотелось выговориться. К сожалению, я оказалась, кажется, единственным на свете существом, готовым выслушивать её длинные и однообразные монологи.

Как я уже говорила, я не чувствую особой привязанности к Изольде. Она не очень близка мне по духу, но по-человечески мне, конечно же, её жаль. Тем более, что она постепенно начинает оттаивать, отходить от своего потрясающего эгоизма… Поневоле пришлось, — но всё же… А вообще, правильно говорят: чужие недостатки всегда видны лучше, чем собственные, — может, это и ко мне относится.

Но одно могу сказать наверняка: уж превозношением я точно не страдаю! Правда, по-настоящему, у меня, в отличие от Изольды, и повода-то для этого никогда не было.

Кстати, если вы думаете, что я Изольду всегда внимательно слушаю, то ошибаетесь. Во-первых, у неё довольно противный голос, вернее не сам голос, а его тон: когда Изольда говорит, — даже если просто что-нибудь рассказывает, — кажется, что она распекает студента.

Да и говорит она, как правило, одно и то же: вспоминает, как была некогда благополучна и сокрушается, что это благополучие внезапно ушло из её жизни. Уж и не знаю, как ей удаётся говорить такие вещи поучительным тоном!.. Видимо, этот тон так вошёл у неё в привычку, что даже содержание речи, на него не влияет.

Да и не только в тоне дело: не могу же я выслушивать одно и то же по сто раз!.. А потому чаще всего полностью или частично отключаюсь от изольдиных монологов и занимаюсь своими делами.

Между прочим, Изольду моё равнодушие тоже не слишком беспокоит: она и сама не привыкла слушать. Для неё главное другое: когда она выстраивает свои бесконечные монологи, жизнь снова идёт по плану, — она, как и прежде, находится в центре вселенной, а всё остальное вращается вокруг неё.

Рыбка в целлофане

На этот раз наше с Изольдой общение прервал неожиданный приход вчерашнего бомжа. В руках у него была связка книг, да так слабо перевязанная, такой хлипкой, видавшей виды бумажной веревкой, что было непонятно, как он только не растерял все книги по дороге.

Андерсен опрометью бросился встречать гостя. Кот с непонятным энтузиазмом обнюхал широченные, короткие, когда-то зелёного цвета брюки посетителя и замер в позе ожидания. И точно, — нюх не подвёл Андерсена: бомж запустил руку в глубокий карман штанов, достал оттуда маленькую, завернутую в целлофан рыбку и, развернув, радостно бросил её прямо на пол.

— Вот, братан!.. Специально для тебя, в Обводном канале поймал, — гордо сказал он коту.

Андерсен даже зажмурился от восторга. Он бочком подошёл к рыбке, одной лапкой дотронулся до неё, потом, подцепив когтями, подбросил вверх. Рыбка, проделав сальто в воздухе, шлепнулась на пол. Андерсен, выгнув спину, бочком попятился прочь от тушки, потом так же бочком приблизился и повторил всё сначала. В общем, когда рыбка достаточно налеталась, Андерсен с довольным урчанием очень быстро уплел неожиданное угощение.

Сначала мне захотелось для порядка возмутиться чем-нибудь: или тем, что рыбка выловлена из грязного Обводного канала, или тем, что бомж её прямо на пол бросил, но устроенное Андерсеном шоу вдребезги разбило мою решимость. Тем более, что, взглянув на них обоих, — на бомжа и на Андерсена, — я почувствовала между ними такое взаимопонимание, что возмутиться стало и вовсе не возможно.

— Ну, хорошо, давайте посмотрим ваши книги, — благодушно сказала я.

В связке было шесть книг… Три из них для детей, в том числе «Семь подземных королей» и «Жёлтый туман» А. Волкова, — обе с классическими иллюстрациями Владимирского. Третьей детской книгой оказалась «Голубая чашка» Гайдара. Остальные: «Новеллы» Гофмана, «Дары волхвов» О.Генри и «Мистерии» Гамсуна.

Несмотря на то, что у нас уже были в наличии О. Генри и Гамсун, я, почему-то решила взять все книги.

Видимо, хорошо зная порядок, бомж снова засунул руку в карман своих полинявших, когда-то зелёных штанов, и извлёк оттуда справку, которая, так же, как и рыбка, была завёрнута в целлофан, — такие справки дают бездомным в качестве временной замены паспорта. В справке говорилось, что бомжа зовут Серафимом Васильевичем. «Какое редкое имя — Серафим! — подумала я. — Никогда не встречала людей с таким именем».

Бомж Серафим оказался очень начитанным: когда я рассматривала принесённые книги, он умудрялся давать им такие точные характеристики, что было ясно — он хорошо знает и авторов, и произведения. А «Голубую чашку» ему, оказывается, читали в детстве родители. «Да, конечно, ведь бомжами не рождаются!..» — глубокомысленно рассудила я.

Всё время пока мы рассматривали книги, Андерсен не отходил от Серафима ни на шаг, смотрел ему в глаза и жадно внимал каждому слову. Можно было подумать, что Андерсену очень важно, как Серафим относится к О. Генри и Гофману.

Изольда тоже, по-моему, очень внимательно прислушивалась к нашей беседе, но виду старалась не подавать. Она сидела на стуле за столиком, выпрямившись, словно королева, и иногда украдкой смотрела на нашего посетителя. «Наверно, она сейчас сидит и тихо презирает его», — предположила я. — А может, наоборот, пытается бороться с презрением, сообразно, со своей новой философией — «быть ближе к жизни».

Бомж Серафим, в свою очередь, постоянно косился на Изольду и часто даже осекался, взглянув на неё. И в самом деле, было от чего запнуться: выглядеть она всегда умудрялась, если не высокомерно, так, во всяком случае, помпезно. Не подступись! Ну, не было в её внешности никакой простоты или открытости. Взглянув на неё, никто не смог бы предположить, что в её груди бьётся и страдает самое настоящее разбитое сердце.

Весь её облик — напряжённо выпрямленная фигура, неприступное выражение лица и высокая вычурная прическа — так противоречили разномастному, бесшабашному одеянию Серафима. Честно говоря, рядом с ней он больше всего напоминал клоуна из цирка, — особенно, когда молчал. Но, если уж он начинал говорить, то воспринимать его в целом становилось ещё труднее: несоответствие между его обликом и культурой речи было вопиющим. Создавалось впечатление, что он с некоторых пор потерял уважение к общепринятым нормам и теперь, что называется, ни в грош их не ставит. Он и вправду чем-то похож на циркового клоуна, который однажды, заигравшись, забыл снять грим.

Во всяком случае, в соответствии со справкой, потерянным видом и формой одежды, Серафим Васильевич был самым настоящим бомжом. Тут двух мнений быть не могло. А вот как он дошёл до жизни такой, мы не знаем, да и вообще, мы ничего о нём не знаем…

Что ж, я могу только догадываться, о чём думают напыщенная Изольда или бомж Серафим, потому что в этой компании я по-настоящему понимаю только Андерсена. Потому что я очень люблю моего кота, и мне кажется, что я отлично слышу его мысли. Андерсен тоже ко мне очень привязан, я это чувствую.

А к бомжу Серафиму кот, наверное, так прилепился не только из-за рыбки, но ещё и потому, что Сашку с Лёшкой бабушка отправила в летний лагерь и коту сейчас просто не хватает интеллектуальных развлечений. Да и должны же у Андерсена быть товарищи, кроме меня, в самом деле!.. Может, Андерсен сделал и не лучший выбор, но, может и не худший, — как знать?..

Бомж собрался уходить и уже даже нахлобучил свою жёлтую шляпу, но вдруг, что-то вспомнив, порылся в карманах жилетки и спросил:

— А зеркало случайно не возьмёте?

С этими словами он извлек из кармана своей утеплённой жилетки, небольшое квадратное зеркальце.

— Нет, зеркало не возьму, — твёрдо сказала я.

— Я возьму, — неожиданно сказала Изольда. Никогда бы не подумала, что её голос может звучать так нежно!

Изольда подошла к Серафиму и, взяв зеркальце, вложила ему в руку какую-то бумажку.

— Люба, вы не возражаете, если я к вам завтра в три часа зайду? — громко спросила она меня. — Вы, кажется, говорили, что сегодня вечером вам пятый и шестой номера «Искателя» могут принести?..

— Конечно, — ответила я, — приходите. Только… Изольда Олеговна, я совсем не уверена, что мне сегодня принесут именно то, что вам нужно.

— А вас, за какой год «Искатель» интересует? — со знанием дела, обратился к Изольде Серафим.

— За восемьдесят первый, — чему-то улыбаясь, ответила Изольда. — Там, в четвертом номере, роман «Аберацио иктус», мне бы хотелось почитать.

«Да, уж!.. Название и впрямь забористое. Интригует!» — подумала я.

— Понял, — лаконично сказал Серафим, чуть наклонил голову, прощаясь, приподнял шляпу и вышел из лавки.

Не успел Серафим покинуть магазин, как Изольда буквально набросилась на меня со странными вопросами. При том она вдруг начала называть меня Любашей. Если бы вы только знали, как меня раздражает эта форма моего имени! Я несколько раз говорила Изольде об этом, — иногда она прислушивалась, но чаще забывала. Иногда мне кажется, что она просто издевается надо мной.

— Любаша, вы заметили, что, несмотря на ужасную одежду, Серафим тщательно побрит?

Я, стойко стараясь не обращать внимания на её забывчивость, рассеянно кивнула, пытаясь вспомнить, побрит бомж или нет.

— А заметили ли вы, Любаша, что он совершенно трезв?

— Да, — на этот раз честно ответила я. Это я и вправду сразу же заметила: в оба посещения бомж был трезв как стёклышко.

— А вам не показалось Любаша, — патетически продолжала Изольда, — что Серафим очень красивый?

Я посмотрела на неё, пытаясь понять, не шутит она. «Нет, всё очень серьёзно», — поняла я.

— Нет, не показалось, Изольда Олеговна, — призналась я. — Зато мне показалось, что Серафим — самый настоящий бомж, что у него вместо паспорта справка и что летом он ходит в зимней одежде, — почти скороговоркой выпалила я.

А что мне на самом деле показалось, я бы не решилась произнести вслух: мне показалось, что Изольда на почве одиночества совсем сошла с ума.

Семь рыбок в целлофане

На следующий день по странному совпадению Изольда и Серафим появились в нашей лавке одновременно: в три часа дня. Мы с Андерсеном не знали, что и подумать.

На этот раз Серафим принёс Андерсену не одну, а целый карман мелких рыбок, завёрнутых в целлофан. Прежде чем я успела что-нибудь сказать, бомж по своему обыкновению уже бросил рыбок прямо на пол. Их было ровно семь, — удивительно, что я успела их сосчитать, потому что на этот раз, Андерсен не стал играть с гостинцем, а наоборот, начал уплетать его сразу и с неимоверной скоростью. Судя по довольному урчанию и прожорливости, ничего вкуснее есть ему ещё не приходилось.

«Кажется, в Обводном канале самая вкусная в мире рыба! — усмехнулась я про себя. — Наверное, всё утро с удочкой проторчал, ради такого богатого улова». Но Андерсен, похоже, не разделял моей иронии: он был на седьмом небе от счастья!

Надо сказать, со вчерашнего вечера Серафим заметно преобразился. И представьте, только потому, что сменил свою зимнюю, на одной пуговице жилетку, на летнюю, поношенную, всего в двух местах порванную клетчатую рубашку. Рубашка казалась немного мятой и застиранной, но, по-моему, не грязной и была даже застегнута на две пуговицы. Чувствуете, какой прогресс? Во-первых, Серафим заметил, наконец, что на дворе лето, а во-вторых, пуговиц стало вдвое больше! Видимо, активная рыбная ловля пошла ему на пользу.

И представьте, какое совпадение: у него как раз нашлись нужные Изольде номера «Искателя»!

Я даже задумалась… Получалось, что Серафим пришёл сегодня в лавку из-за Андерсена и Изольды…

Впрочем, я, кажется, не совсем права: для меня у Серафима тоже кое-что нашлось. Он принёс мне в меру потрепанную, в тонком переплёте книжку Ли Харпер «Убить пересмешника». Кстати, это любимое произведение моего папы, — да и мне, честно говоря, книга очень нравится. Я сразу же согласилась её взять.

Ну, а «Искатель» мне оформлять сегодня, кажется, не придётся: судя по всему, Изольда и Серафим прекрасно договорятся и без посредников. Впрочем, подкупленная семью деликатесными рыбками, я, кажется, не возражала.

Изольда, Серафим и Андерсен уселись за стол и живо обсуждали содержание четвертого номера «Искателя». «Нашли что обсуждать!..» — недовольно думала я. На мой взгляд, ничего стоящего в «Искателе» днём с огнём не найдёшь. Изольда и Серафим о чём-то спорили, а Андерсен наблюдал за ними с видом третейского судьи.

Я, почувствовав себя лишней, занялась сортировкой книг в библиотеке. Кстати, их давным-давно пора было привести в порядок. А поскольку дискуссия между фанатами «Искателя» затянулась, закончив с книгами, я и вовсе отправилась в кладовку, решив кое-что привести в порядок и там.

Для того чтобы вытереть пыль на верхней полке, мне пришлось забраться на стремянку. Надо сказать, что наша старая деревянная стремянка иногда имела обыкновение разъезжаться. Поэтому, в обычное, не летнее время, со стремянкой справлялись двое сотрудников: один залезал на неё, а другой поддерживал её снизу.

Но, сегодня я почему-то совсем забыла об этой подлой особенности стремянки. К несчастью, из-за накопившейся пыли я так расчихалась, что мне срочно захотелось залезть наверх и избавиться от неё, я и вовсе не вспомнила о коварной натуре деревянной лесенки.

Только я успела залезть на неё, как стремянка разъехалась. Падая, я, к счастью, успела зацепиться за одну из довольно крепких полок. Только благодаря этому я ничего себе не сломала, а лишь сильно ушиблась. А поскольку во время падения я зацепила пару стопок толстенных книг, то грохот, кажется, стоял изрядный. На шум сразу же прибежал мой верный Андерсен. Чтобы дать себе опомниться, я решила несколько минут посидеть на полу. Андерсен попросился ко мне на руки и несколько раз, утешая, лизнул в нос. Я благодарно погладила кота: хорошо, что хоть ему есть до меня дело.

— Но что же мои посетители? — рассердилась я. — Сидят в моей в лавке, решают свои дела, как будто меня и вовсе нет, как будто это они здесь настоящие хозяева!

Потирая ушибленное плечо и слегка прихрамывая, я сердито направилась в зал.

И что же? Изольда и Серафим даже и не заметили, что я подошла! Они по-прежнему сидели за столом и о чём-то задушевно беседовали. Подойдя вплотную, я выразительно посмотрела на них.

— Вы, случайно, не слышали никакого шума? — изо всех сил стараясь взять себя в руки, ехидно сказала я.

Они сразу встрепенулись и оба растерянно посмотрели на меня. «Не слышали, — поняла я, внутренне примиряясь с обоими, — слишком увлеклись беседой».

— Да нет, Любаша, вроде всё спокойно… За это время никто не заходил, — задумчиво сказала Изольда.

— Нет, хозяйка, вы зря волнуетесь, всё в порядке, — в свою очередь, заверил меня Серафим. Волшебное слово «хозяйка» растопило моё сердце; в глубине души, я их простила, конечно, но кое с чем всё же упорно не собиралась примиряться.

«Жаль, что у меня фотоаппарата нет, — снова ехидно подумала я, — а то показала бы им потом, как они нелепо смотрятся вместе».

Выхоленная, подчеркнуто ухоженная Изольда и растрёпанный бомж в глупых коричневых кедах!.. «Одна только шляпа у него приличная, — думала я. — Да и та на три размера меньше!..» Уж и сама не знаю, почему я так на них злилась. Но ведь это объективно: они совсем друг другу не соответствовали! И я никак не могла взять в толк, что общего может быть между научной работницей, вдовой генерала и самым обыкновенным, пусть даже и очень начитанным, бомжом.

— Надо же, как сегодня время быстро летит, — потянула я, выразительно смотря на небольшие невзрачные круглые часы, водруженные над отделом «Всякой всячины». — Уже и магазин через полчаса закрывать придётся!

Серафим тоже очень внимательно посмотрел на часы и немного расстроенно проговорил:

— Кажется, мне сегодня ужин придётся пропустить…

— Что, совсем не успеваете? — в тон ему, грустно спросила я.

Изольда вопросительно и сочувственно смотрела на Серафима.

— Нет, если сейчас выйду, то успею, — ответил бомж.

— Ну, тогда, конечно, нужно идти, — энергично подсказала я.

— Да, да, Серафим Васильевич, вы уж поезжайте, пожалуйста, — горячо попросила Изольда. — Мы ведь с вами, по большому счету, уже обо всем договорились?

— И правда, Изольда Олеговна, поеду! — мягко согласился бомж.

Мне показалось, что Серафим и Изольда, в отличие от меня, сейчас, что называется, находятся «на одной волне».

Серафим погладил кота, нахлобучил шляпу, попрощался и вышел. А я вопросительно уставилась на Изольду: и о чём это они, интересно, договорились?

Я, наверное, иногда бываю вредной и даже, может быть противной, но лицемерия в себе я всё же всеми силами стараюсь избегать, потому что и сама очень не люблю его в людях. Ну так вот, чтобы по возможности расставить все точки над «i», я для начала напрямик спросила Изольду, о чём они с бомжом Серафимом договорились. В конце концов, как постоянный, покорный слушатель монологов вдовы-генеральши, я, кажется, заслужила право быть в курсе дела.

Оказалось, что Серафим и Изольда завтра, примерно в то же время, договорились у меня встретиться. У меня, видите ли, обстановка располагает. «Но мне, конечно, об этом знать не обязательно, — сердито подумала я. — Надо же, клуб знакомств устроили!»

В общем, недолго рассуждая, но очень старательно подбирая выражения, я высказала Изольде Олеговне всё, или почти всё, что по этому поводу думаю. Основной мыслью моего монолога было, кажется, то, что я, конечно, обеими руками за толерантность, как сейчас модно, но против встреч Изольды с бомжом на моей территории.

Оказывается, я просто себе не представляю, какой у Серафима сложный внутренний мир! Дело в том, что за три с лишним часа, Изольде Олеговне удалось выяснить некоторые обстоятельства прежней жизни Серафима. Ну, если он не соврал, конечно, хотя, честно сказать, на него это не похоже: видите ли, даже мне, с предубеждением относящийся ко всяким асоциальным типам, Серафим не казался пустым треплом. Чувствовалось в нём что-то исключительно серьёзное… Трудно объяснить это ощущение, потому что я этого человека совсем не знаю.

А тут вдруг Изольда, со своими холеными ногтями, выращенная как тепличное растение, — правда, тоже, конечно, убитая и потерей мужа-генерала, и внезапной ненужностью на работе; но ведь, взглянув на Изольду, этого ни за что не скажешь. Уж если он похож на клоуна в цирке, то она на какую-нибудь графиню из дворца Монплезир.

В общем, внутренний мир обоих — потёмки, да ещё какие; и вообще, всё это из разряда философии. Ну, а голая правда такая: нет, и не может быть между ними ничего общего.

Так я Изольде прямо и высказала своё мнение. Сказала, что нельзя, поддавшись острому чувству одиночества, бросаться на первого попавшегося бомжа. А именно это, по-моему, растерявшаяся Изольда и собирается сделать. Короче говоря, мне удалось, наконец, поучительствовать вволю. Изольда внимательно слушала мои нотации и, надеюсь, делала для себя необходимые выводы, — ведь я, безусловно, права!

Впрочем, по ней ни за что не догадаешься, сделала она правильные выводы или нет. А точно только то, что задержаться после работы мне пришлось на целых два с половиной часа.

Я вам говорила однажды, что не очень хорошо понимаю внутренний мир Изольды. Но то, что она привыкла к комфорту и постоянной опеке, я знаю точно, потому что это она сама мне рассказывала. В общем, ей совершенно нечего делать с человеком, который, как я предполагаю, обладает почётными привилегиями дважды в день питаться в столовой для бомжей и ночевать в приюте.

Ведь не зря же, в самом деле, Сент-Экзюпери однажды сказал: «Мы в ответе за тех, кого приручаем». Изольда, судя по её глупым вопросам, собралась приручить бомжа, ну и самой приручиться, может быть, — не знаю…

Честно говоря, переживала я не столько за Изольду, потому, что она, в моём представлении, просто-таки железная леди. Извините за выражение, но по-моему, её хоть кувалдой бей, всё равно не разобьешь.

А вот Серафима мне жалко: насколько он железный, я не знаю, а симпатию почему-то вызывает. И это, несмотря на моё предубеждение ко всем без исключения бомжам и на то, что он выглядит запущенно и потерянно, да и вообще, как ни крути, самый настоящий бомж.

На следующий день до обеда мы с Андерсеном работали как обычно, а во время обеда я поделилась с Андерсеном своими мыслями и сомнениями. Кот слушал меня, не перебивая, — наверно, так же, как я обычно выслушивала Изольду. Правда, была всё же одна разница: Андерсену, нравился звук моего голоса, я же в голосе Изольды ничего особенного не находила. Он готов был слушать из моих уст всё что угодно, даже полную чушь, — чего не сказать о моём отношении к монологам Изольды.

Ну а сразу после обеда, не из вредности, а только чтобы быть верной собственным убеждениям, — или предубеждениям, уж не знаю, — я закрыла лавку на замок и уехала к бухгалтеру отвозить очередной отчёт.

А означает это то, что у меня в лавке Изольда и бомж Серафим сегодня уж точно не встретятся!

Выходные. Битва с воронами

Выходные для нас с Андерсеном прошли не без приключений. В этот раз мы, как и обычно, отправились на дачу. Очень рано утром, в воскресенье, меня разбудили шум и гвалт. Я быстро подбежала к окну и увидела очень странную картину: внизу, по двору на полусогнутых лапах семенил, низко пригнувшись к земле, Андерсен, а над ним с бандитскими воплями кружилась целая стая крупных ворон. Было ясно, что кота нужно спасать.

— Кыш! — закричала я громко. — Кыш! Пошли прочь!

Непонятно почему вороны послушались и, оставив в покое жертву, шумно уселись на ближайшее дерево. Комната моя находится на чердаке, и кричала я воронам из чердачного окна, то есть сделать я им ничего не могла, не могла даже бросить в них палку, хотя бы потому, что у меня и не было никакой палки.

Я смотрела на дерево, ветки из ярко-зелёных, превратились в черные и множество блестящих вороньих глаз были устремлены на меня. Андерсен, воспользовавшись моментом, давно залез в дом, где ему было безопасно.

А я всё раздумывала, что бы это могло значить. Я вспомнила, что у Андерсена и раньше были напряжённые отношения с воронами. Однажды утром мы с папой долго пытались снять кота с высокого дерева, которое растёт за пределами нашего участка. Пришлось даже просить лестницу у соседей, наша оказалась слишком короткой!

По словам тех же соседей, именно вороны загнали кота на дерево. Я уж не знаю, в чём там было дело, но, помня охотничьи таланты Андерсена, могу предположить, что чем-то он им здорово насолил.

В общем, благодаря разногласию Андерсена с воронами, выспаться в это воскресенье мне не пришлось. Вечером я оставила папу и Андерсена вдвоём и вместе с другом отправилась в город на выставку «Голубые грёзы». Папа обещал привезти Андерсена в город попозже. Знаете, мой друг очень неплохо рисует, и хотя рисование для него не профессия, а хобби, разнообразные выставки он посещает исправно и старается быть в курсе последних событий в мире искусства, — по его выражению, «не отставать от жизни».

Кажется, я очень отвлеклась от основной темы! Ну ладно, зато теперь вы знаете, что я вовсе не синий чулок, как недавно, в сердцах, обозвала меня Изольда и мне, может быть, тоже кое-что известно о чувствах и привязанностях.

Рыбный день

Больше двух недель ни Изольда, ни Серафим в лавке не объявлялись. «Обиделись, что я без предупреждения лавку, в тот злополучный день закрыла», — думала я. Но, уж если честно, то обижаться им не на что. А наоборот, обидеться должна была бы я, — впрочем, я так и сделала: ведь они даже не собирались мне сообщать, что хотят использовать лавку для свидания!.. И если бы я тогда не наговорила Изольде всяких… справедливых вещей, то и она бы мне ничего не сказала об их договоренности.

Ну и ладно, не хочет Изольда больше заходить и не надо, мы с Андерсеном ничего от этого не потеряли: от её постоянного нытья веселей всё равно не становилось. А к бомжу Серафиму я и вовсе не успела привыкнуть, к счастью! Ну, разве что рыбки свежевыловленной моему коту больше никто не приносил.

Между прочим, лето вообще подходит к концу, скоро сентябрь! А значит, у меня начнется отпуск, и здесь отдуваться будет уже кое-кто другой. В общем, скоро: «Прощай, пора отпусков, здравствуй, мой собственный отпуск!» И Андерсен, наконец, вволю на даче порезвиться… Мои радужные мысли прервал звон колокольчика над дверью.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и мы увидели перед собой Серафима. На этот раз он настолько пропах рыбой, что я невольно отшатнулась. «Такое впечатление, что он ночевал в селёдочной бочке», — промелькнуло у меня в голове.

Но, несмотря на резкий запах рыбы, выглядел он всё равно, гораздо аккуратнее, чем раньше. Даже не просто аккуратнее, а и вовсе по-другому. Теперь его можно было принять за заядлого рыбака.

Андерсен, предвкушая большой рыбный день, то подпрыгивал, то, выгнув дугой спину и выпрямив вверх хвост, пятился боком. В общем, вел себя, что называется неадекватно, — а может, как раз наоборот, в полном соответствии с ситуацией.

Я живо представила, как Серафим сейчас набросает на только что вымытый пол целую кучу рыбы и, попросив его подождать, побежала в кладовку за миской. Бомж и Андерсен покорно, но с нетерпением ждали моего возвращения.

Как только появилась миска, Серафим, словно Дед Мороз в новогоднюю ночь, открыл большой белый полиэтиленовый пакет и высыпал часть рыбы в миску. Андерсен, благодарно и жадно урча, набросился на рыбу.

Я поблагодарила Серафима за рыбку, а потом положила её остаток в безопасное место, так, чтобы мы не погибли от запаха рыбы, а она, в свою очередь, не стухла окончательно.

Я, ощущая вину перед человеком, перед носом которого я недавно так решительно закрыла дверь лавки, предложила бомжу сесть за столик. Он согласился, и вдруг слово за слово, он и поведал мне свою невесёлую историю. Я уже давно закрыла лавку на обед, а он всё рассказывал и рассказывал…

Серафим

История Серафима о том, как он дошёл до жизни такой, то есть стал бомжом, наверное, довольно обычна. Но рассказал он её, признаюсь, интересно. Во всяком случае, я заслушалась, и мне ни разу не захотелось его перебить.

Он окончил Горный институт, а когда по специальности работы не стало, переквалифицировался в учителя гимназии, — преподавал географию. Женился ещё на первом курсе, по страстной любви. Невеста Серафима училась в кулинарном техникуме, работала потом поваром в крупной столовой на Старо-Невском проспекте.

Серафим полюбил её за длинные ресницы, точёную фигуру и удивительную способность слушать его, Серафима, открыв рот. Сама невеста знала очень мало, читать не привыкла, поэтому первое время всё в Серафиме её поражало. «Как можно быть таким умным!» — не могла взять в толк невеста-повариха. На этой почве взаимного восхищения они и поженились. Сын, родившийся у них вскоре, умер от какой-то детской болезни, когда ему исполнилось полтора года.

Жена Серафима детей не хотела, но, узнав о скором появлении ребенка, решила смириться и принять все как есть. Рождению мальчика она не слишком была рада, «Лучше бы это была девочка!», но материнские обязанности, стиснув зубы, выполняла. Когда ребёнок умер, она погоревала немного, но уже в скором времени ей стало казаться, что никакого сына у неё никогда и не было.

Она с удовольствием вернулась на работу. А через некоторое время, открыв финскую визу, принялась ездить в соседнюю маленькую страну чуть ли не каждые выходные. Потом жена Серафима купила англо-русский разговорник, — как известно, в Финляндии все хорошо изъясняются по-английски, — и начала старательно заучивать некоторые выражения.

Это было ново для Серафима: он прекрасно знал, что, кроме безделушек, тряпок и денег, жену мало что интересовало. «Откуда вдруг, такой мозговой штурм?» — удивлялся он. Но жена, не снисходя до подробных объяснений, упорно заучивала фразы из разговорника и в свободное от работы время продолжала ездить «к лесорубам».

И ей странно было: как это он до сих пор не может понять, что в Финляндии намного лучше, чем дома. Воздух там чище, трава зеленее, а люди практичнее, и потом, там столько музеев! Серафим со всем готов был согласиться, лишь бы лишний раз не ругаться, — только с утверждением про музеи он категорически не был согласен. Но жене его мнение давно уже было неинтересно.

Так они и жили вот уже лет тридцать, вроде рядом, бок о бок, а по сути, каждый сам по себе.

После смерти ребёнка, Серафим, в отличие от жены, был убит горем. Он давно осознал, что с женой они разные люди, а потому все надежды возлагал на сына. Но, когда ребёнок умер, надежд не осталось.

Стал Серафим жить в собственном доме, плывя по течению и сердца ни к чему не прилагая. Зато в придачу к огромной нагрузке в школе взял ещё и классное руководство. В работу Серафим втянулся по-настоящему, и не только из-за своего любимого предмета, географии. С детьми он тоже возился с явным удовольствием, — дети это чувствовали, а потому, платили ему тем же.

За одну удачную разработку для школы, ему однажды присудили звание «Почётный учитель года». Серафиму вручили тяжёлую металлическую статуэтку и грамоту, а его фотографию вставили в рамочку и повесили на доску почета.

А с женой они виделись редко, и, несмотря на то что спали под одной крышей, — правда, на разных кроватях, — очень старались друг другу не мешать. И, надо сказать, у них это получалось.

Но однажды — как будто бы ни с того ни с сего — жена Серафима решила нарушить это положение вечного перемирия. Она, пожертвовав своим свободным временем, затеяла с Серафимом серьёзный разговор. Жена, недвусмысленно, дала понять мужу, что его зарплата школьного учителя больше её не устраивает, а поэтому она предлагает Серафиму хорошенько подумать. И что неплохо бы ему, пока он окончательно не состарился и не рассыпался трухой, поменять работу и изменить их нищенское, по её выражению, существование.

Несмотря на то что слова жены звучали, вроде бы, вполне разумно, ему почему-то казалось, что она имеет ввиду что-то совсем иное, а вот что именно, — он понять не мог. Но речь жены струилась гладко, и рефреном этой речи было «пора подумать».

Серафим и начал думать, думал он изо всех сил, но придумать ничего не мог, — как вдруг приятель, давно обосновавшийся в Москве, предложил ему работу, — там же, в столице, в собственной фирме. Временным жильем приятель обещал обеспечить. Жена не только охотно, а и с неподдельной радостью благословила Серафима ехать и попытать счастья. Даже чемоданы помогла собрать, чтобы он не задерживался.

Почти год бился в Москве Серафим, пытаясь, как говориться, схватить удачу за гриву, но, несмотря на все его усилия, удача так ему и не далась. Фирма приятеля развалилась, временную квартиру у Серафима отобрали, а сам приятель и вовсе куда-то исчез. И пришлось Серафиму, не солоно хлебавши, из Москвы, которая, как известно, слезам не верит, возвращаться домой, в Петербург.

Но, оказалось, что дома его никто не ждал, да и самого дома-то у него, больше не было. Не стала его дожидаться квартира, которую жена, сначала переписала на своё имя, а потом и вовсе продала. Развелась бывшая жена с Серафимом заочно, объяснив, видимо, что он её беспардонно бросил, и укатила с каким белокурым финном в соседнюю страну. В квартире, где они когда-то с Серафимом жили, хозяйничали теперь чужие люди, личная драма бывшего жильца их не интересовала.

Самое неприятное, что жена, судя по всему, всё это заранее придумала и долго вынашивала свой коварный план. Впрочем, самое неприятное для Серафима, было всё же не это. Самым неприятным, было то, что он остался без крыши над головой.

Вот так, просто и незаметно для себя, Серафим и стал бомжом.

Недолго думая, бедняга запил. Начались временные ночевки у приятелей, — то у одного, то у другого. Но поскольку раньше, в своей прошлой, с виду нормальной, жизни, Серафим считался приличным человеком, — даже несмотря на профессию учителя! — то и друзья у него были приличные. И это бы ещё ничего, но, к сожалению, у приличных приятелей оказались приличные жёны. И вот именно они-то и невзлюбили Серафима. Неясно, чем им мог помешать этот спокойный человек, каждый вечер, мирно распивающий на их кухне крепкие спиртные напитки. Кажется, вся вина его только в том и состояла, что, выпив, он настойчиво пытался выяснить уважает его, Серафима, приятель или нет. Приятели Серафима, судя по всему, его уважали, потому что пили с ним охотно. А вот жёны приятелей, наоборот, почему-то отказывались уважать Серафима: может быть, им просто не нравился запах самодельной дешевой водки, которую он постоянно приносил, — трудно сказать.

Но это бы ещё полбеды, но их, жён, почему-то, раздражал даже сам вид пьяного в стельку, бездомного безработного, случайно свалившегося ночью с дивана в гостиной. В общем, надо сказать, жёны приятелей были к Серафиму слишком суровы.

Однажды утром, потеряв остатки терпения, одна из приличных жён, разбудив Серафима, объяснила ему, что ей надоело по утрам, отправляясь в ванну, натыкаться его на его бесчувственное тело. Когда, не разобравшись спросонья, Серафим обиженно возразил, что прилагательное бесчувственный к его телу не подходит, приличная жена и вовсе разозлилась и прямо высказала всё, что она лично о Серафиме думает. После этого она нежно предложила Серафиму опереться о свою руку, вывела его во двор и, запихнув в серебристую Ауди, отвезла в ночлежку для бомжей.

Очутившись в ночлежке, Серафим неожиданно протрезвел и не столько в телесном, сколько в душевном смысле. Он как следует огляделся и задумался, наконец, куда же его занесло, — попытался разобраться, к какому берегу жизни прибило его утлую лодочку.

В ночлежке он увидел рядом с собой таких же несчастных, однажды растерявшихся людей. Он понял, что условно их можно подразделить на две группы: на тех, кто уже давным-давно на дне и больше не трепыхается, и на тех, кто всё-таки ещё держится. В последних чувствовались остатки здравого смысла. В первых, окончательно приплывших, его уже было не разглядеть. Но первых, «приплывших», было, к сожалению, намного больше.

Серафим, благодаря оставшемуся у него, как оказалось, чувству самосохранения, старался придерживаться тех, кто ещё трепыхался.

Новые товарищи по несчастью, популярно объяснили Серафиму, что если хлипкую лодку, в которую все они по прихоти жизни попали, утяжелять спиртными напитками, то она потонет. И двух вариантов здесь быть не может. Серафим решил послушаться доброго совета. Во-первых, потому, что дурные примеры громоздились перед глазами во множестве, во-вторых, потому, что по натуре не был пьяницей, и в-третьих, потому, что давно не считал себя умнее всех. Он больше не ждал ничего хорошего от жизни: он перестал ей верить. А перестав верить жизни, он её окончательно разлюбил. И, оказывается, правильно сделал, потому что именно тогда ему стало легче.

Он ещё раз огляделся. Помещение ночлежки было относительно тёплым, морально уцелевшие друзья-бомжи, в основном, дружелюбными, а талон на питание в специальную столовую для бездомных и вовсе согревал ладонь.

Серафим собрался с силами и… причесался, а потом побрился. Дело в том, что новые товарищи объяснили ему: правило номер один в деле спасения самого себя — это каждое утро бриться и причёсываться. Однажды отступил от правила, — считай, ты уже одной ногой в могиле. Серафиму этого не хотелось.

Он отлично понял, что этого только и хочет от него подлая жизнь, — чтобы он сдался. Она бы тогда уселась на его труп, свесила ножки, открыла свой безобразный, с гнилыми зубами рот и злорадно засмеялась. Нет, Серафим этого не допустит! Он, собравшись с силами, сжал руку в кулак и потряс им в воздухе, словно угрожая невидимому противнику.

Продемонстрировав свои намерения, Серафим печально вздохнул и, аккуратно завернув справку о праве на ночлег, отправился искать работу.

Вот такую историю своей жизни и рассказал мне в тот день Серафим.

Надо сказать, рассказчиком он оказался интересным, мысли у него не путаются, и он не перескакивает с одного предмета на другой, как это иногда непроизвольно делаю я, когда с кем-нибудь разговариваю. Манера Серафима говорить вовсе не заунывная, а наоборот, живая. Я так заслушалась нашего бомжа, что пропустила даже время окончания обеда. И если бы сам Серафим куда-то не засобирался, я бы, наверное, так и слушала его с открытым ртом до самого вечера.

Серафиму тоже понравилось, что я его внимательно слушаю. Он собрался уходить, потрепал кота по голове, пообещал принести ему завтра ещё рыбки и взялся за ручку двери.

— Чуть не забыл, — спохватился Серафим, открывая дверь, — вам привет от Изольды Олеговны.

— А… вы с ней виделись? — спросила я.

— Конечно, — просто ответил Серафим и закрыл за собой дверь.

— «Конечно!..» — передразнила я его, когда он ушёл.

Андерсен вопросительно посмотрел на меня.

— Вот такие дела, Андерсен, — сказала я коту. — Наш сухарь Изольда, в отличие от меня, сразу Серафима заметила. А ему самому вообще книжки писать нужно! Правда же, Андерсен?

Кот ничего не ответил, но я была уверена, что рассказ Серафима ему тоже понравился. Но рыбка, наверное, понравилась всё же больше.

Вежливый разговор

На следующий день почти сразу же после открытия в лавку пришла Изольда. «Наверно, решила лично передать мне свой привет», — с тайной усмешкой подумала я. Но, на самом деле, я была рада, что она зашла. В последний раз мы разговаривали с ней на повышенных тонах, и я, признаюсь, была слишком категорична в суждениях; кроме того, она, всё-таки старше меня более чем на пятнадцать лет.

— А я решила у вас журнал на английском купить, Любаша, — улыбаясь во весь рот, сказала она.

Я не знаю даже, что меня больше разозлило: противное обращение «Любаша», или неуместная улыбка! Честно говоря, я что-то не припомню, чтобы раньше Изольда так глупо улыбалась, наверно, я просто не замечала.

— Изольда Олеговна!.. — наставительно начала я…

— Ой, Любаша, простите, пожалуйста! Я совсем забыла, что вы сердитесь, когда я вас так называю, — невинным тоном сказала Изольда, не изменив обращения.

— Да, хорошо, Изольда Олеговна, спасибо большое! — сказала я многозначительно и обиженно.

— Люба, — очень мягко сказала Изольда, — я ведь не специально.

Я посмотрела на неё с удивлением. Глупая улыбка, воркующий голос… «Ну конечно! — вспомнила я. — Ведь небо над Изольдой сейчас покрыто голубыми миражами и розовыми облаками!..»

— А ко мне вчера Серафим Васильевич заходил, — многозначительно сказала я.

— А я знаю, — загадочно ответила Изольда. — Я его сама об этом попросила, — добавила она ещё загадочнее.

— А рыбку для Андерсена тоже вы ему сказали принести? — ехидно спросила я.

— Нет, это он сам, — добродушно ответила Изольда.

Я не нашлась, что сказать, а только обескураженно смотрела на собеседницу.

— Я знаю, Любаша, что вы меня, почему-то, немного недолюбливаете… — начала Изольда.

Я собиралась с мыслями, чтобы возразить или сказать что-нибудь вежливое.

— Но я всё равно отношусь к вам с уважением, — продолжала Изольда, и очень благодарна вам за то, что вы в трудное время протянули мне руку помощи.

— Я? — искренне поразилась я.

— Да, — ответила Изольда, ведь после смерти Васи (Вася, это её муж, генерал), мне было так одиноко, Любаша, — хоть волком вой, и если бы не вы с вашим даром слушать, я и не знаю, чтобы со мной сейчас было, — она искренне вздохнула.

Мне стало стыдно: она даже не подозревала, что чаще всего, я её совсем не слушала, а думала о чём-то своём. Мне кажется, было бы нетактично и даже жестоко её разубеждать.

Я стала усиленно думать, чтобы такое ей сказать, подходящее и в то же время вежливое.

— Ну вот, Любаша, — так и не дождавшись моего ответа, задумчиво сказала она, — мне почему-то очень хочется, чтобы вы его получше разглядели.

— Серафима? — переспросила я очень вежливым тоном.

— Да, — просто ответила Изольда, глаза её с непонятной надеждой смотрели на меня.

— Для вас это, и правда, важно? — спросила я на этот раз без ехидства.

— Да, — ответила она.

Я расчувствовалась, но виду решила не подавать.

— Спасибо, — сказала я тихо. — За доверие.

Изольда ушла.

— Она забыла выбрать журнал! — спохватившись, сказала я Андерсену.

— Но ведь журналы никуда не денутся, — тут же успокоила я его, — кроме Изольды они всё равно никому не нужны.

Впрочем, Андерсен, похоже, по этому поводу нисколько не волновался. Всем своим видом он давал понять, что на этот раз, в отличие от прошлого, я вела себя с Изольдой прилично.

Салака в томате

На следующий день в лавке был настоящий аншлаг. Шесть посетителей до пяти вечера. Да ещё и активные все: не просто праздношатающиеся, а настоящие продавцы и покупатели. Между прочим, удалось избавиться от фарфорового набора посуды с орнаментом из осенних листьев, — вы не представляете, как давно он у нас здесь пыль собирал!.. Да и два новых, отлично изданных альбома по искусству пришлись, по-моему, кстати. Впрочем, значки с гербами городов тоже не лишними будут: скоро сентябрь, школьные каникулы кончаются, а дети обычно значки хорошо покупают. В общем, мы с Андерсеном только и успевали поворачиваться.

Я приготовила себе чай и уселась за маленький столик, Андерсен сел на стул рядом. «Кажется, посетители на сегодня закончились», — с облегчением подумала я. Однако в ту же самую минуту колокольчик зазвонил, Андерсен опрометью бросился к двери, и в лавку вошёл, — кто бы вы думали? В лавку вошёл Серафим.

Рыбой на этот раз от него не пахло, и вообще что-то в нём опять изменилось. Он каждый день преображался, словно волшебник. «Шляпы не хватает, — подумала я. — Нет, не то. Ах, вот что, рубашка на все пуговицы застегнута. Интересно, кто это ему пуговицы пришил?.. На Изольду не похоже, да и вряд ли она умеет пуговицы пришивать…» Наверное, я очень тупо уставилась на его рубашку, потому что Серафим вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Пуговицы я сам пришил.

Он, казалось, ожидал какой-нибудь реакции.

— Так лучше стало, — искренне сказала я.

Андерсен тёрся о ноги Серафима, просительно мурлыкал и заглядывал гостю в глаза.

— Ну, какой ты невоспитанный, — укоризненно сказала я коту. — Видишь, рыбки сегодня нет, недаром же говорится: «Не всё коту масленица».

Похоже, и Серафим, и Андерсен пропустили моё остроумное замечание мимо ушей, потому что Андерсен продолжал попрошайничать, а Серафим извлёк из кармана штанов консервную банку. «Салака в томате» было написано на ней. «И как он только догадался, что Андерсен любит консервы именно в томате, а не в масле?» — удивлялась я. Я сходила за открывашкой, Серафим вскрыл баночку и довольный Андерсен принялся за рыбу.

— Вы мне так вчера, по-моему, не все успели рассказать? — с надеждой и неподдельным интересом обратилась я к Серафиму.

Гость неопределённо махнул рукой и согласно кивнул в ответ.

Мы уселись за стол, и Серафим поведал мне другую удивительную историю.

Серафим рассказывает

Я пропущу ту часть, в которой Серафим говорил о том, как он мыкался в поисках работы, — потому что те, кому приходилось когда-либо терять, менять или искать работу, и так всё прекрасно представляют.

Поиски эти для Серафима усугубляли справка, о том, что он постоялец ночлежки, и возраст, давно за пятьдесят. Оказалось, далеко не все работодатели готовы выслушивать рассказы бомжей, а некоторые, и вовсе, заранее отказываются им верить.

Так или иначе, а привела, в конце концов, судьба, Серафима в церковь. Один его давний школьный приятель, от кого-то случайно узнав о сложных обстоятельствах жизни Серафима, предложил ему поработать сторожем в одном большом храме.

Храм большой, из красного кирпича, — прежде чем войти в него, Серафим некоторое время стоял и смотрел на купола. Его охватили сомнения: «Как же я некрещёный, неверующий, буду служить в церкви?..» Некрещёным Серафим был наверняка, без сомнений, а вот насчет веры, — тут ничего определённого сказать нельзя: он просто никогда не задумывался, верит он в Бога или нет. Не приходилось задумываться.

Своими сомнениями Серафим поделился с приятелем. Приятель оказался безнадёжным оптимистом, который умудрялся ни в чём не видеть проблем.

— Ну, так там и крестишься! — не задумываясь, ответил он.

Серафим промолчал, но про себя подумал: «Для того чтобы креститься надо, наверно, по-настоящему верить и кое-что знать, — во всяком случае, во что именно ты веришь…» А Серафим ничего такого не знал и вообще в церковь никогда не заходил. Он и решил про себя: «Поработаю немного, пока другую работу не найду, а с крещением как-нибудь потяну пока».

Привёл его приятель к настоятелю, протоиерею Петру, а сам ушёл. Сидят Серафим и настоятель лицом к лицу, и молчат, изучают друг друга. Серафим, как положено, передал настоятелю свою справку о праве на ночлежку. Настоятель лишь мельком взглянул на справку, словно она его совсем не интересовала, и, наконец, нарушил молчание.

— Ваш приятель рассказал мне вашу историю. Сторож нам сейчас нужен: предыдущий у нас на прошлой неделе умер. Он был пожилой, восемьдесят два года. Честный работник, Царство ему небесное, — настоятель перекрестился. — Да, работник нам нужен, но у меня к вам такой вопрос, — он снова мельком взглянул на справку Серафима. — Вы крещены, Серафим Васильевич?

— Нет, — честно ответил Серафим.

— А как же вы собираетесь работать в церкви? Я не могу взять вас, если вы не крещены, — с видимым сожалением, но твёрдо сказал настоятель.

— Я готов креститься, — сказал Серафим.

— Готовы? — усомнился настоятель.

— Да, — ответил Серафим.

— А в Бога вы верите? — спросил настоятель, так серьёзно пристально и глубоко всматриваясь в лицо Серафима, что ему было ясно: соврать не получится.

— Верю, — с непонятной самому себе твёрдостью ответил Серафим. Сказал и сам удивился.

Настоятель немного помолчал.

— Ну, хорошо, — сказал он, достал из ящика в столе тоненькую книжечку и отдал её Серафиму. «В помощь начинающему христианину» прочитал тот. — Вот почитайте пока, и мы с вами об этом поговорим. А послезавтра, вечером в восемь часов, начинается ваша рабочая смена. Вам всё расскажут, покажут и объяснят. Место для ночлега у нас тоже есть. Кроме того, очень сытный обед каждый день. Зарплата, как вам и сказали, небольшая.

— Приду, — пообещал Серафим.

Вечером в ночлежке он прочитал тоненькую книжечку. Днём, недолго думая, он отправился к настоятелю за разъяснениями. Настоятель охотно и просто ответил на нехитрые вопросы Серафима и дал ему очередную тонкую книжечку.

Заманчивое предложение

А назавтра, во время привычного обеда в специальной столовой для бомжей, к Серафиму подсел какой-то тип. Тип назвался Михаилом и неожиданно предложил Серафиму очень денежную и на первый взгляд непыльную работу. Между прочим, Михаил намекнул, что, поработав у него с полгода, Серафим сможет не только снимать, но, возможно, и купить небольшую квартиру или комнату. От такого предложения глаза Серафима загорелись, а руки тихонько затряслись.

— А что нужно делать? — спросил он.

— Ну для начала, завтра поезжай в такую-то деревню, там стой у третьего перекрёстка и жди чёрную машину с затемнёнными стёклами. Они к тебе сами подойдут. Тебе передадут кое-что, а я у тебя завтра вечером «это» заберу. Если справишься, завтра же получишь небольшой аванс. И никаких лишних вопросов: твоё дело маленькое — когда принять товар, когда передать, когда обменять.

— А какой товар-то? — наивно спросил Серафим.

Глаза Михаила потемнели.

— Я же сказал — не надо вопросов. Что, не ясно? — спросил он каким-то леденящим тоном.

— Всё ясно, — ответил Серафим. — А почему именно я? — осмелился он всё же поинтересоваться.

— А ты нам понравился, — развязно ответил Михаил. Потом пояснил: — Ты не пьешь, это раз; терять тебе нечего, это два; ни семьи, ни кола, ни двора, это три. Пара извилин у тебя есть, так? Так. Ты нам подходишь.

«Да… — грустно подумал Серафим. — Как на приеме у психолога, объяснили в лучшем виде…» Этот тип ему очень не понравился: от одного только взгляда на него мурашки шли по коже. Работа, судя по всему, нелегальная: вопросы не задавать, только привести и отвести, а платят хорошо. «На ловушку похоже!» — промелькнуло в голове, но, вспомнив, что на обещанную зарплату он сможет купить собственную комнату, Серафим усилием воли отогнал тревожную мысль.

Поздно вечером Серафим поделился своими сомнениями с приятелем по ночлежке, Романом. У того была, разумеется, своя собственная история, ещё более типичная, чем у Серафима. Романа, однажды, что называется, «подпалили». После смерти матери он остался жить один, в двухкомнатной квартире. Если при жизни матери, Роман лишь изредка уходил в запои, — старушка очень переживала, — то, когда она умерла, сын запил по-чёрному. Вот тогда-то его и «подпалили»: пришли, поставили выпивку, — такую, чтобы после нее он наверняка ничего не соображал, — и подсказали, как именно подписать документы об отказе от квартиры. Вот так Роман в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения и подписал себе приговор: «бомж».

Кто к нему приходил, когда именно это произошло, сказать теперь трудно, да и значения это уже никакого не имеет. Очнулся Роман на улице, квартиры у него больше не было, а вскоре, он получил официальный статус бомжа. Ему так же, как и Серафиму, очень повезло попасть в хорошую ночлежку: мест в ней намного меньше, чем нуждающихся в ночлеге.

Приятеля своего Серафим уважал — и не без причины: тот каждое утро брился, умывался и расчесывался, а потом отправлялся на работу, разгружать вагоны.

По негласным нормативам ночлежки Роман был одним из самых респектабельных бомжей. Кроме желания жить и крепкого инстинкта самосохранения, у него оказалась сильная воля, которую он, перед лицом наступающей деградации, сумел мобилизовать. В этом ему очень помог пример остальных опустившихся бомжей, смотреть на которых было действительно больно.

Некоторые из них опустились так низко, что уже не отождествляли себя с людьми. Впрочем, таких в этой, условно говоря, трёхзвёздочной ночлежке, почти не было. Да и вообще, особенно долго такие опустившиеся люди на земле, как правило, не задерживались. Смерть забирала их охотно, сама, видимо, понимая, что делает для них доброе дело.

— Не надо пить, — сразу же посоветовал Серафиму приятель. И, внимательно выслушав его историю, Серафим понял, что Роман прав.

В общем, рассказал Серафим приятелю не только о щедром предложении Михаила, но и о предложении работать в церкви, где доход намного скромнее, но зато чувствуется какая-то стабильность.

— У тебя когда дежурство в церкви начинается? — спросил приятель Серафима.

— В восемь вечера.

— А когда встреча с черной машиной?

— В двенадцать дня.

— Ну так ты успеешь и там, и там, — рассудил друг. — Посмотришь на месте, подходит тебе работа или нет, а если подходит, то в церковь вечером не пойдёшь, да и всё. Какие проблемы?

«А ведь он прав», — подумал Серафим. Так и решил поступить.

Перекрёсток

Ровно в двенадцать стоял Серафим на перекрестке и ждал черную машину, но её все не было, прошло полчаса, раздался звонок. Михаил при первой встрече дал Серафиму свой старый сотовый, сказал, что телефон потом заменит на новый, а этот можно будет выбросить, он своё «отыграл». В памяти телефона — номер для связи с Михаилом. Ждал Серафим, ждал и чувствовал себя очень уныло, в глубине души не нравилось ему и предложение Михаила, и эта непыльная работа, о которой почему-то, запрещено спрашивать.

Михаил позвонил ему дважды, сначала через полчаса, сказал, что у них что-то там случилось и надо подождать. Потом ещё раз через час, сказал, что денег заплатит больше, если Серафим подождет. Услышав, что денег будет заплачено больше, Серафим ни с того ни с сего неожиданно разозлился и решил, что ждать больше не будет. «Надо уходить отсюда пока не поздно», — почему-то подумал он. Что-то внутри него с самого начала противилось этой работе, но противостоять соблазну больших и будто бы лёгких денег он сначала не мог. А тут, наконец, разозлился. «Назло работать у него не буду!» — сказал он сам себе, сделал глубокий вдох и набрал номер Михаила.

— Уже едут, — по телефону заверил Михаил. — Деньги получишь сегодня, вечером.

— Я ухожу, — твёрдо сказал Серафим.

— Куда это?

— У меня есть другая работа. Я опаздываю. Совмещать не буду. Телефон выбрасываю. Всё. — Сказал Серафим и дал отбой. Он быстрым и решительным шагом направился к перрону электричек. Серафим шёл и удивлялся, откуда у него, казалось бы, давно потерявшего уверенность, вдруг взялись силы так твёрдо и решительно отказаться. Этого он, как ни пытался, понять не мог. Однако Серафим больше не сомневался: эта работа не для него.

Надо сказать, никаких печальных последствий для Серафима его решительный отказ Михаилу не имел, а самого Михаила он больше никогда не видел. Наверное, именно потому, что вовремя ушёл.

Уже в половину восьмого Серафим стоял на пороге большой, из красного кирпича церкви и снова словно впервые её рассматривал. Церковь, определённо, была красивой.

Крест на леске

Дежурство в церкви было относительно спокойным, несмотря на то, что обстановка была непривычная и ночь дежурства первая.

— В следующий раз готовься, после дежурства будем тебя крестить, — сказал Серафиму настоятель.

С одной стороны, Серафиму хотелось креститься. Но с другой — ему почему-то было страшновато. Он очень ясно чувствовал, что за выбор, сделанный в таком солидном возрасте нужно нести ответственность. Кроме того, прочитав обе данные ему настоятелем книжки и поговорив с ним самим, он понял, что, крестившись, ему, пожалуй, нужно будет участвовать и в других таинствах церкви, а значит, надо будет исповедоваться и причащаться. Вот именно к исповеди он и не был готов. Думая о своей жизни, он не находил за собой никаких особенных грехов. Он не считал себя виноватым даже в выборе жены, потому что, несмотря на неверный выбор, смирился и был готов жить с ней на любых условиях. Не был он виноват и в том, что жена не только коварно бросила его, предпочтя какому-то там финну, но и лишила крыши над головой. В общем, он не мог понять, в чем именно он должен исповедоваться, но при этом всё же чувствовал, что прийти на исповедь и сказать: «Я безгрешен» — он тоже не сможет. Во-первых, слово «безгрешен», по его мнению, даже звучало глупо, а во-вторых, святым он себя тоже не ощущал. Он решил: «Вот побольше узнаю о вере и уж тогда крещусь».

В следующий раз после дежурства, настоятель сам подошёл к нему.

— Ну, Серафим, как и договорились, пойдём тебя крестить. Всё уже готово.

— А может быть в другой раз, отец Пётр? — предложил Серафим.

— В другой? Почему? — очень серьёзно спросил настоятель.

— Да подустал я, — оправдывался Серафим

— А, ну это естественно, — облегчённо вздохнул настоятель. — После крещения всю усталость как рукой снимет!

— А у меня креста нет, — продолжал придумывать отговорки Серафим.

— Да ведь у меня есть!

— А у меня цепочки нет.

— На веревочку повесишь, у нас найдётся подходящая.

— Ну, тогда ладно, — сказал Серафим, не зная, как ещё потянуть время.

Крестили Серафима, одел он крест на прочной белой веревочке и отправился в ночлежку. Привык он уже там ночевать, хотя теперь у него была возможность оставаться на ночь и в церкви.

Легко было у Серафима на душе, радостно. Собираясь спать, уселся он на койку и начал читать подаренную ему сегодня книгу о жизни святого Серафима. Прочитав несколько страниц, Серафим неожиданно услышал звук ударившегося об пол крестика. Он удивленно потрогал веревку, — и правда, порвалась. «Но каким образом?.. — удивлялся Серафим. — Я вроде бы ни за что не зацепился, даже не шевелился особенно…»

А дело в том, что, крестившись, Серафим дал себе зарок крест ни за что не снимать. И вот как это вышло. После крещения настоятель поздравил Серафима и наказал:

— Гляди же Серафим, крест теперь не снимай!

— Не сниму, — сказал Серафим. — Вообще не сниму. И он твёрдо решил для себя, ни при каких обстоятельствах нательный крест не снимать, что бы там ни было.

Именно поэтому Серафима рассердило, что веревка так, ни с того ни с сего, порвалась, а крестик упал с шеи.

Серафим, недолго думая, положил крестик на тумбочку у кровати и пошёл искать какую-нибудь ещё чистую веревку. К счастью, у кого-то нашёлся новый шнурок от ботинка. На него Серафим и повесил крестик. Окончательно успокоившись, он продолжил чтение.

Не прошло и пяти минут, как крестик снова упал. А шнурок оказался разъединённым, словно разрезанным. Серафим страшно разозлился. Его приятель по ночлежке, наблюдая за мучениями соседа, пытался успокоить его.

— Да, оставь ты, брат!.. На ночь-то глядя… Видишь же: тут что-то не то, — увещевал его приятель, хотя и сам не мог понять, что это за чудеса творятся крестиком. — Ну ладно бы, ниточка порвалась, а тут и веревочка, и шнурок. Ну и дела!..

«Вот именно! Что-то здесь не так…» — злился и недоумевал Серафим.

— Ну погоди. Вот, я назло! — произнёс он непонятную угрозу.

На этот раз Серафим не стал класть крестик на тумбочку, а прижал его к груди одним пальцем, в то же самое время свободной рукой пытаясь отрезать кусок лески. Приятель, не выдержав этого зрелища, помог ему. Серафим продел леску в ушко крестика, тщательно завязал узел и сказал, обращаясь в пустое пространство:

— Сказал, не сниму, значит, не сниму!

Крестик с его шеи больше не падал. Позже он купил простую цепочку и заменил ею толстую леску. Крестик не падал.

Вот такую историю рассказал мне на этот раз Серафим.

Я смотрела на него и думала: «Какое счастье, что случай дал мне возможность познакомиться с таким необычным человеком!» Отныне я, сколько ни старалась, уже не могла разглядеть в нём бомжа: я видела сильную, яркую личность с трудной и необычной судьбой.

Прощаясь, я напрямик спросила Серафима:

— Серафим Васильевич, можно вас спросить, как вы относитесь к Изольде Олеговне?

— Мне с ней легко, — просто ответил Серафим. У нас много общего. Ей ведь тоже кое-что пришлось пережить… Да, кстати… Вы знаете, Люба, почему она альманахом «Искатель» интересуется?

— Нет, — честно ответила я.

Мне вообще казалось загадкой, каким образом «Искатель» может хоть кого-то заинтересовать.

— Это она в память о муже его перечитывает. Муж при жизни такой литературой очень увлекался, — вот и она теперь…

— Да? — удивленно переспросила я.

— А знаете, Люба, я уже достаточно заработал, чтобы самому комнату снимать, так что об этом вы не беспокойтесь.

— Я не беспокоюсь.

Я и вправду уже не беспокоилась, потому что я в Серафима по-настоящему поверила.

Мы попрощались. Андерсен во всё время нашей с Серафимом беседы сидел в тени, в уголочке. А сейчас вылез попрощаться с другом. Очень тёплое вышло прощание…

Больше я его никогда не видела. А вот Изольда один раз ко мне в августе заходила.

Август кончился. Было немного грустно, что наступает осень, однако впереди у меня всё-таки был отпуск.

Отпуск мы с моим другом провели в Крыму. Кстати, мы скоро собираемся пожениться.

Андерсен за это время изрядно потолстел. Видимо, папа его усиленно кормил на даче.

Одна общая знакомая сообщила мне, что Изольда и Серафим недавно поженились и куда-то вместе уехали.

— Можете себе представить, Люба — и это после одного-единственного месяца знакомства!.. О, времена! О, нравы! — патетично восклицала знакомая. — И где она его только откопала? — дама никак не могла успокоиться.

Я распахнула окошко. Только что прошёл дождь, на небе, переливаясь, сияла высокая, крутая радуга — такая редкость в сентябре…

— Радуга! Хороший знак, — сказала я вслух. Андерсен согласно замурлыкал.

СТАРИК ГЛЕН и ИВАН ОСИПОВИЧ

Маленькая повесть

НЕЧАЯННАЯ ВСТРЕЧА

Жара стояла нестерпимая. Иван Осипович Пчёлкин отложил газету, достал из кармана фланелевых брюк скомканный, в синюю клеточку носовой платок и тщательно вытер лоб.

— Жарко как, а? — неожиданно обратился он к соседу справа. Сосед почему-то никак не отреагировал на справедливое замечание Ивана Осиповича. Иван Осипович удивился и стал с интересом рассматривать молчуна. Сосед справа был лысым, что называется, как колено; с его яйцеобразной головы тонкими струйками стекал пот. «Перегрелся, наверное!.. — с сочувствием подумал Иван Осипович. — Да и где ж, по такой жаре, с этакой лысиной, да ещё и без кепки, уцелеть».

Наконец сосед справа, почувствовав на себе пристальный взгляд, повернулся к Ивану Осиповичу. Оба молчали некоторое время, потом сосед беспомощно развёл руками, и очень отчетливо произнёс:

— I am sorry, I don`t speak Russian.

Высказавшись таким образом, лысый сделал виноватое лицо и теперь тоже внимательно смотрел на Ивана Осиповича.

— It`s o.k. I can speak English.

Услышав слова на родном языке, сосед по скамейке совершенно преобразился: на его лице показалась такая детская радость, словно ему неожиданно преподнесли желанный подарок.

Нетрудно догадаться, что, поскольку сосед не понимал почти ни слова на русском языке, а Иван Осипович, как выяснилось, хорошо владел английским, то и весь их разговор происходил на английском.

Мы, разумеется, будем передавать их речь на своём родном языке, — тем более, что и дело-то происходит, не где-нибудь заграницей, а у нас, в России, точнее, в Санкт-Петербурге, а если ещё точнее, то на одной из скамеек возле фонтана у Казанского собора.

В общем, два пенсионера познакомились. Оказалось, что они почти одного возраста: иностранцу шестьдесят восемь лет, а Ивану Осиповичу шестьдесят шесть.

Иностранца зовут Глен Эриксон, и приехал он в Петербург из Канады на три недели. Глен принадлежит приходу одной из протестантских церквей в столице Канады, Оттаве. Приехал он в Петербург с группой единомышленников из пятнадцати человек.

Оказывается, каждое лето команда канадцев-протестантов приезжает в Петербург, чтобы вести языковые курсы для русских преподавателей английского языка. Этот визит Глена в наш город был уже третьим по счёту.

Всё это Глен поведал Ивану Осиповичу быстро, охотно и по собственной инициативе. Чувствовалось, что иностранец засиделся на скамейке и уже успел почувствовать себя одиноким, поэтому ему очень хотелось поговорить, особенно на своём родном языке.

Русского пенсионера тоже заинтересовал иностранец, тем более что большую часть своей жизни Иван Осипович преподавал английский язык в одном из московских институтов. Сейчас, находясь уже на пенсии, Иван Осипович продолжал занимать на кафедре должность профессора.

Преподавать ему приходилось теперь не много, но, если нужно было срочно выдать научную статью или подготовить доклад, сотрудники неизменно обращались к нему. Он никогда не отказывал в просьбе: статьи и доклады писал поистине вдохновенно, — наверное, поэтому они неизменно оказывались успешными.

Поскольку профессор Пчёлкин был не только учёный, но и предметник-практик, он ценил любую возможность практиковать живой разговорный язык, — а тут перед ним оказался самый настоящий языконоситель, да ещё из малоизвестной Ивану Осиповичу далёкой Канады.

Только и успел профессор представиться Глену, как канадец неожиданно замотал головой, словно лошадь, пытающаяся разогнать мух: очевидно, так он выражал свое несогласие с внезапно обострившейся жарой. Но энергичного трясения головой канадцу показалось недостаточно, поэтому он вытянул вперед правую руку с растопыренной ладонью и на несколько секунд задержал её перед самым носом Ивана Осиповича. Этим красноречивым жестом канадец словно полагал временную преграду между собой и собеседником, призывая его сделать паузу в едва начавшейся беседе.

Профессор постарался изобразить полное понимание и спокойно наблюдал, что же последует за жестом. Канадец быстро встал, направился к бьющему в нескольких метрах от них фонтану и, присев на корточки, макнул лысую голову в воду.

Похлопав несколько раз мокрой рукой по лысине, намочив ворот рубашки и ополоснув лицо, канадец вернулся на скамейку.

Иван Осипович одобряюще улыбнулся новоиспеченному приятелю и, дождавшись когда тот усядется поудобнее, доверительно сообщил, что он, так же, как и Глен, гость в Петербурге. Потому, что, как мы с вами помним, родным городом профессора была Москва.

Это сообщение ещё больше сблизило пенсионеров — ведь у них оказалось так много общего. Судите сами: оба в нашем городе гости; оба говорят на английском языке; и, наконец, оба достигли пенсионного возраста.

Глена очень заинтересовало, что его сосед по скамейке приехал сюда из Москвы.

— Зачем? — бесхитростно спросил он Ивана Осиповича. Впрочем, этим кратким вопросом канадец вовсе не собирался выражать сомнение, стоило ли приезжать, — он просто хотел поинтересоваться, с какой целью жители столицы посещают город на Неве.

Иван Осипович мог бы конечно пуститься в подробные объяснения и рассказать, что для посещения Петербурга у него было несколько причин. Но, с минуту подумав, он решил назвать, пожалуй, самую главную.

— Да нравится мне этот город, — просто и коротко ответил он канадцу.

Глен слегка приподнял вверх нижнюю губу и понимающе кивнул. Такая причина, по-видимому, показалась ему вполне резонной.

— А я никогда не был в Москве, — чистосердечно признался канадец и с любопытством посмотрел на профессора.

— Ну, мы, москвичи, конечно, живем сейчас намного богаче, чем петербуржцы… — пафосно начал было Иван Осипович, — но ни с того ни с сего вдруг осёкся. Ему почему-то расхотелось хвастаться.

— Вообще-то я здесь родился, в Петербурге, а переехали мои родители в Москву, когда мне исполнилось десять лет. Может, поэтому я до сих пор и люблю этот город… впрочем, Москву я тоже очень люблю, — торопливо добавил он. — Ну а как же! Столица всё-таки, — снова незаметно для себя горделиво повёл бровями профессор, — да и климат там гораздо лучше, в Москве-то, — добавил он тоном попроще. — Ведь как ни приеду в Питер, всё время сыро, то дождь, то слякоть. Ну, вот разве что сегодня, ради нашей встречи — жара!..

Поскольку, как вы знаете, в английском языке в отличие от русского нет разницы между обращениями на ты и на вы, то и вопроса, как именно обращаться, у профессора не возникло, — приходилось использовать единственный возможный вариант.

Ну а канадцу о таких проблемах, как обращение на «ты» или на «вы», вообще никогда задумываться не приходилось. Имя профессора ему очень понравилось. Его было легко запомнить, легко произносить. И хотя профессор, сразу же добродушно предложил канадцу выбрать между привычным для его «английского» слуха именем Джон и русским именем Иван, канадец без колебаний выбрал последнее, только ударение ставил на первую букву.

— Ну, ты, наверно, слышал, — обратился профессор к Глену, — что Петербург на болотах был построен?

— Да, да, конечно, слышал, — быстро ответил канадец. Он и в самом деле когда-то от кого-то слышал, что Петербург был на болотах построен, но сейчас поймал себя на мысли, что совсем забыл об этом.

— Ну вот, — продолжал Иван Осипович поучительным тоном, — болота высушили, а сырость осталась.

Канадцу всё это было ужасно интересно. Несмотря на свой третий по счету приезд в Россию, он никогда не был в Москве, а значит, ещё ни разу не общался с настоящим московским профессором. Кроме того, публика, с которой ему приходилось общаться здесь, в Петербурге, на летних курсах, была в основном молодёжная. В этом были, конечно, свои плюсы: например, с ними, с молодыми, ни за что не соскучишься. И всё же иногда хотелось не то чтобы немного поскучать, но пообщаться с кем-нибудь более зрелым, умудренным жизнью. Глену всегда казалось намного удобнее, образно выражаясь, вальсировать в одном темпе.

— Петр I основал Петербург! — желая продемонстрировать свою эрудицию, важно сказал канадец Ивану Осиповичу. Тот согласно кивнул, потому что возразить ему на это было нечего.

— Я был на «Авроре», — для усиления эффекта доверительно сообщил Глен.

Иван Осипович неопределённо пожал плечами.

— Несчастный корабль, — сказал он.

— Почему? — искренне удивился канадец.

Иван Осипович подумал немного, но потом, видимо, решил дальше тему не развивать.

— А так. Не нравится он мне: громоздкий слишком.

Канадец, кажется, вполне удовлетворенный ответом, кивнул.

Надо сказать, что наш профессор был человеком не простым. Не то чтобы он был хитрым или лицемерным, — такого за ним не водилось: когда вопрос казался ему принципиальным, речь его становилась прямой и даже резкой. Однако в большинстве случаев он оставался находчивым и разумно осторожным: умел, где полагается, промолчать, а где нужно, поддержать разговор. Правда, если собеседник ему категорически не нравился или разговор был не интересен, Иван Осипович без особого труда находил тактичный повод удалиться или поменять тему.

Глен профессору был определённо интересен: видел Иван Осипович в канадце нечто новое для себя. Легко было не только говорить, но и сидеть, и молчать, смотря на утешительно прохладные струи фонтана. Эта непринужденность профессору нравилась.

— Скажи, Глен, а какое место в Петербурге тебе больше всего запомнилось? — пришлёпнув голой ладонью большую каплю пота, застывшую на щеке, спросил он.

— Исаакиевский собор, — мечтательно подняв глаза к небу, ни секунды не задумываясь, ответил Глен. — Он очень красивый. Я думаю, он похож на Собор Парижской Богоматери.

— Ты это серьёзно? — удивился профессор. — Они же такие разные, эти соборы!

— Да, разные, — охотно согласился канадец. — По стилю разные, но всё равно, по-моему, оба собора равноценные.

— Ну, — задумчиво проговорил профессор, — это вопрос спорный, может равноценные, а может, и нет.

— Кстати, не зря же архитектор Исаакиевского собора, тоже был француз, — явно гордясь собственной осведомленностью, заметил канадец.

Иван Осипович незаметно почесал затылок: он, признаться, совсем позабыл, кто был архитектором Исаакиевского собора. Профессор согласно кивнул и с уважением посмотрел на иностранца. Однако, почесав затылок, профессор случайно обнаружил, что волосы у него на затылке совершенно слиплись от жары и скрутились в маленькие противные сосульки. Он легонько дотронулся мизинцем правой руки до колена канадца, затем растопырил ладонь, и, легонько опершись на ногу Глена, привстал со скамейки.

— Подожди минутку! — сказал он иностранцу.

Канадец не возражал, он молча следил за Иваном Осиповичем, который уже направлялся к фонтану.

Иван Осипович нагнулся и запустил обе ладони в фонтанный бассейн. Пополоскав руки, профессор тщательно промыл водой шею и, несколько раз зачерпнув воду, методично начал поливать голову. Вода в ладонях профессора почти не задерживалась, поэтому, для лучшего эффекта, процедуру эту ему пришлось проделать несколько раз. Наконец, наплескавшись в фонтане вволю, Иван Осипович вернулся на скамейку.

Канадец, очевидно, с нетерпением ждал возвращения своего русского приятеля. Несмотря на вынужденный перерыв, Глен крепко удерживал нить понравившегося ему разговора.

Не успел Иван Осипович как следует усесться на скамейку, как канадец, подняв вверх длинный указательный палец левой руки, многозначительно произнёс:

— Эрмитаж! Мне очень нравится Эрмитаж.

— Ну, конечно, — с энтузиазмом поддержал реплику взбодрённый и освежённый водами фонтана профессор. — Это настоящее сокровище!

Он явно собрался продолжить свою мысль, но Глен опередил его:

— Часы «Павлин», такие красивые! — произнёс он пафосно и вопросительно посмотрел на профессора.

— Да. Да, — сказал профессор, вспоминая слишком громоздкие, на его взгляд, часы. В Эрмитаже Ивана Осиповича привлекала, в основном, живопись.

— А Рембрандт! — с энтузиазмом воскликнул профессор. Как тебе Рембрандт? Особенно, картина «Возвращение блудного сына»? А?

— Да-а-а, — протяжно произнес канадец. На самом деле он хорошо знал и любил творчество Рембрандта, а потому Глену и самому очень не терпелось порассуждать на эту тему. Но, к сожалению, ему так сильно захотелось пить, что пришлось наступить на горло собственной песне.

— Хотелось бы чего-нибудь холодного выпить! — без всякого перехода сказал он.

— Ну, пойдём, водички купим! — охотно предложил профессор, — тут рядом, меньше минуты ходьбы.

— Давай, — очень обрадовался канадец. — Жара просто нестерпимая!

Они почти одновременно встали и направились к ближайшему переносному прилавку. Прилавок, и в самом деле, находился настолько близко, что даже дорогу переходить не пришлось.

Несколько минут Иван Осипович и канадец сосредоточенно смотрели на витрину прилавка, пытаясь выбрать напиток.

— Я, пожалуй, возьму простую воду, — решился, наконец, профессор.

— Я тоже, — сказал канадец, — воду, только, газированную.

Иван Осипович полез в карман за деньгами, канадец жестом остановил его.

— Я заплачу, — просто предложил он.

— Хорошо, — так же просто согласился профессор.

Взяв воду, новоиспеченные приятели быстрым шагом направились к скамейке: обоим одновременно пришло на ум, что их место за это время могли занять. Так и вышло!

Прямо посередине облюбованной ими скамейки уже восседала гораздо более пожилая, чем они сами, дама в лёгкой голубой шляпе с огромными полями. Дама выглядела очень претенциозно. Её плечи были наглухо обёрнуты бежевым палантином. В левой руке дама держала толстую книгу, а в правой, раскрытый белый зонт с длинной ручкой. Как только приятели поравнялись со «своей скамейкой», дама взглянула на них так многозначительно, что стало ясно: уговорить её подвинуться будет трудно.

Все остальные скамейки, как назло, были заняты. «Видимо, русские очень любят загорать на скамейках в центре города», — с досадой подумал канадец. Ему не хотелось покидать живописное место у фонтана, в котором, к тому же, можно было время от времени ополоснуть лицо. Но ещё больше ему не терпелось продолжить интеллектуальный разговор с русским профессором. А разговаривать на серьёзные темы, сидя, было удобнее.

К счастью, с соседней скамейки неожиданно поднялась молодая пара. Парень и девушка, видимо, куда-то опаздывали, потому что, резко вскочив со скамейки, опрометью куда-то понеслись.

Иван Осипович и Глен с удовольствием плюхнулись на освободившееся место и, откупорив бутылочки с водой, жадно отхлебнули по большому глотку.

— Ты знаешь, Иван, — обратился к профессору долговязый приятель, — один наш учёный из Канады, однажды был так потрясен этой картиной, что написал о ней книгу.

— Какой картиной? — удивился профессор. У него совсем вылетело из головы, что его последняя реплика перед походом за водой, была о картине Рембрандта.

— Да той самой, о которой ты сам заговорил, «Блудный сын» Рембрандта.

— Правда? — искренне удивился профессор. Я, признаюсь, не слышал. Кто, ты говоришь, автор? И что, интересная книга? — заинтересованно спросил профессор.

— Да, да, — дважды кивнув головой, подтвердил канадец, — очень интересная. Написал её Генри Моуэн. Учёный!.. Очень интересный человек!.. В силу обстоятельств, ему пришлось работать с умственно отсталыми людьми. Эта работа показалась ему настолько трудной, что в какой-то момент он устал и даже был близок к отчаянию. А потом в чьем-то доме в Канаде он случайно увидел репродукцию картины Рембрандта «Блудный сын». Эта картина, вернее её репродукция, потрясла Моуэна. От хозяина дома он узнал, что оригинал находится в России, в Эрмитаже. Моуэну непременно захотелось поехать в Россию, чтобы увидеть «настоящего Рембрандта». И, к счастью, такая возможность скоро представилась.

Приехав сюда, в Санкт-Петербург, Моуэн тут же отправился в Эрмитаж. Увидев подлинник поразившего его полотна, он не только не разочаровался, а наоборот — картина совершенно заворожила его!.. Моуэн часами не мог оторваться от неё. Он приходил смотреть на картину снова и снова. Повышенный интерес Моуэна к полотну Рембрандта заметили сначала охрана музея, а потом и администрация. И однажды руководство распорядилось принести для учёного канадца удобный стул, чтобы он смог сидя рассматривать любимую картину. Время, проведенное Моуэном в Эрмитаже, не пропало даром. Оказывается, за время многочисленных просмотров в его душе родилась новая философия. Я не знаю, делал ли учёный записи во время своего пребывания в Эрмитаже, но, вернувшись в Канаду, он написал книгу. Эта книга — размышление о картине, о том, как понимал Рембрандт евангельскую притчу, чему пытался научить своих зрителей.

Канадец рассказывал увлеченно, на одном дыхании; можно было подумать, что это он сам написал трактат о «Блудном сыне». Профессор слушал молча, боясь перебить его не только неловким словом, но и жестом.

Ивану Осиповичу казалось, что ему давным-давно не доводилось слышать такие вдохновенные речи. Он был очень рад, что судьба свела его с этим долговязым канадцем. Глен не только сам по себе казался новостью, но и рассказывал о том, что профессору было неизвестно, а главное — как рассказывал!

Иван Осипович тоже хорошо помнил картину, которая однажды так поразила воображение канадского учёного Моуэна. И, когда Глен рассказывал о книге, перед глазами профессора, словно наяву, представало полотно Рембрандта.

Несмотря на то что жара постепенно шла на убыль, тень от ближайших кустов сирени всё ещё не дошла до той половины скамейки, на которой сидел Глен. От долгого разговора в горле у старика пересохло, и он потянулся за бутылочкой с водой, которая стояла под скамейкой.

Воспользовавшись паузой, Иван Осипович внимательно и с явным уважением смотря на Глена, произнёс:

— Ты удивительно интересно рассказываешь, Глен. Знаешь, ты очень хороший рассказчик.

— Ну, не так уж это и удивительно, Иван! — без ложной скромности, согласился с похвалой Глен. — Ведь меня иногда просят читать проповеди в нашей церкви, в Оттаве. И потом я так же, как и ты, когда-то окончил Университет, а там чему-нибудь да учат!

Но ты понимаешь, Иван, дело совсем не в том. Эта книга моего соотечественника о картине, она… вдохновляет. На основе её сюжета Моуэн выстроил целую философию.

Это размышления о том, что один и тот же человек, в разные минуты, вернее, периоды своей жизни, может отождествлять себя с разными персонажами притчи о блудном сыне. Он — то потерянный, окончательно запутавшийся в собственных неверных поступках блудный сын, то изнывающий от зависти к несправедливо обласканному грешнику брат, то любящий и прощающий отец. Но ведь это Иван, что называется, в двух словах. А в самой книге автор раскрывает эти мысли на примерах из собственной жизни. Я мог бы долго рассказывать об этой книге. А на самом деле, её просто нужно прочитать.

— Ты прав, мне захотелось её прочитать! Но ты ведь привезешь для меня эту книгу в следующий раз? — неожиданно даже для самого себя, выпалил профессор.

— Да, — несколько секунд подумав, ответил канадец, — привезу.

Тем временем на соседней скамейке мама с маленькой девочкой раскрошили большой батон и кормили птиц. Голубей вокруг становилось всё больше и больше. Один из них, видимо, без всякого злого умысла, оставил след на коричневом ботинке Глена. Заметив это, Глен очень удивился, замолчал и с недоумением стал рассматривать ботинок. Почувствовав смущение приятеля, Иван Осипович решил подбодрить его.

— Не обращай внимания, — сказал он. Потом немножко подумал и добавил: — Это хороший знак — богатым будешь!

— Как это? — удивился Глен, пытаясь понять, шутит Иван Осипович, или говорит серьёзно.

— Ну, это шутка такая, — признался Иван Осипович, хотя ему и в самом деле казалось, что подобная примета существует. Впрочем, сам он в приметы не верил.

Глен немного подумал, потом тихонько засмеялся.

— Ну, это вряд ли, Иван,— улыбаясь, сказал он. — Вряд ли я стану богатым теперь. Уж если до сих пор не стал!

Они, видимо, задумавшись каждый о чем-то своём, ещё несколько минут молча смотрели на бесцеремонных голубей.

— Слушай, я что-то проголодался, — неожиданно признался канадец.

— А я нет, — сказал Иван Осипович. — Мне, когда жарко, вообще, есть не хочется. А вот от мороженого я бы не отказался. Давай, по мороженому!

— Давай! — согласился Глен. — Мне так нравится ваше русское мороженое! У вас умеют его делать!

— Согласен, — отозвался Иван Осипович. — В Москве оно тоже вкусное.

— А что, разве в Москве продается другое мороженое?

— Да, немножко другое, но тоже вкусное.

— Верю на слово. Значит, по всей России живут мороженщики высшего класса! — решил польстить русскому приятелю Глен.

— Наверно, — охотно согласился профессор.

Взяв по «супер-трубочке», они вернулись на свободную скамейку.

Несколько минут приятели молчали и сосредоточенно ели мороженое: оно оказалось и в самом деле вкусным, — торопились его доесть, пока не растаяло.

— Так ты говоришь, Иван, рассказ о Блудном сыне — твой любимый сюжет из Библии? — быстро покончив с мороженым, спросил канадец.

— Один из любимых, — уточнил профессор.

— А какой самый любимый? — не унимался канадец

— История Иова, — не задумываясь, ответил Иван Осипович.

— Да-а-а… Да! — покачал головой канадец. А ты Иван, значит, Библию часто перечитываешь? — с любопытством спросил Глен.

— Ну конечно, — сказал Иван Осипович. — Я ведь тоже верующий, только я не протестант, как ты, а принадлежу православной Церкви.

Канадец задумался.

— А, понимаю! — воскликнул он наконец. — Вы похожи на католиков? Да?

— Нет, не похожи!.. — добродушно возразил Иван Осипович.

— А на кого вы похожи? На нас, протестантов? — простодушно спросил канадец.

— Нет, на вас, мы тоже не похожи! — ответил профессор.

— Почему? — обиженным тоном канадец.

— Понимаешь, Глен, с вами у нас ещё больше различий, чем с католиками.

— Объясни! — потребовал канадец.

— Хорошо! — охотно согласился профессор. Он и в самом деле обрадовался вопросу Глена, потому что тема эта ему и самому была интересна.

— Ведь ты, Глен, хорошо знаешь традиции католиков?

— Достаточно, — со скромным достоинством ответил приезжий протестант.

— Правильно! Иначе и быть не может, — согласился Иван Осипович. — Ведь ваша вера и зародилась-то, как протест против католицизма. Согласен?

— Разумеется, согласен, потому что это — прописная истина.

— Правильно. Вы протестовали против папизма, индульгенций и так далее…

— А что, разве ваша религия это поддерживает?

— Но в нашей религии ничего подобного никогда не было.

Канадец задумался.

— Ну, значит, вы тоже протестанты, — предположил он, — просто другая ветвь.

— Нет, — сказал профессор. — Мы не протестанты, у нас с вами слишком много различий. Мы, например, почитаем святых. Кроме того, наши храмы украшены красивыми иконами.

— Понятно, — сказал Глен. — Значит вы, как греки. Но я смутно представляю твою религию. Знаю только, что вы слишком почитаете святых. Это неправильно!.. Главное — Бог. Святые были такими же людьми, как мы, — какой же смысл их почитать?..

— Ты прав, Глен: главное — Бог. В этом наши религии единодушны. Но почему же по-твоему, нельзя почитать святых?

— Да потому, что это всё равно, как если бы я стал молиться тебе, а ты мне. Где тут смысл?

— В этом, Глен, действительно, смысла нет, да ведь мы с тобой и не святые!..

— Но ведь святые ничем от нас не отличались!.. — убеждённо сказал Глен.

— В этом я что-то сомневаюсь! — усмехнулся профессор.

— Как можно в этом сомневаться? — поразился Глен. — Они же люди! Просто люди! Они верили в Бога, — и я тоже верю…

— Ты смог бы серьёзно утверждать Глен, что апостол Павел, например, был таким же, как мы? — Иван Осипович внимательно посмотрел на протестанта. — Я надеюсь, ты не считаешь себя равным Апостолу Павлу? Может, всё-таки тут есть какая-то разница?

Канадец надолго задумался, а потом неохотно признал:

— Ну, определённая разница, конечно, есть…

— Значит Апостол Павел, всё-таки заслужил наше почитание?

— Заслужил, — вздохнул канадец.

— Ну, значит, и спорить не о чём! — торжествующе подытожил профессор.

Канадец насупился и угрюмо замолчал. Он не был готов к такому разговору, — русский профессор налетел на него внезапно, как коршун. Кроме того, думать на серьёзные темы в такую жару уже не хотелось. Поэтому, он разозлился.

— А иконы? — с вызовом сказал он. — Зачем они нужны, ваши иконы? В Библии, по-моему, ясно говорится: «Не сотвори себе кумира»… А вы кланяетесь и молитесь иконам.

— Эх, не правильно ты всё понимаешь!.. Мы кланяемся не иконам, а тем, кто на них изображен. — Вот скажи, Глен, у тебя есть внуки? — неожиданно спросил профессор.

— Нет, — угрюмо буркнул Глен. — У меня двое взрослых сыновей, но внуков, к сожалению, нет. И причём тут внуки? Ты просто уклоняешься от темы!..

— Я не уклоняюсь. Я это для примера спросил. Когда ты смотришь на фотографию своих детей, ты же их вспоминаешь? Ты вновь переживаешь какие-то события, связанные с ними, ты, может быть, даже разговариваешь с ними мысленно…

— Ну, конечно, — это всё так…

— Вот так же и мы с помощью икон пытаемся устремить свои сердца к тем, кто на них изображён. А вы… Да на что, вообще, похожи ваши церкви?

— И на что же? — обиженно вскинул голову Глен.

Обстановка, по-видимому, накалилась, но Ивана Осиповича, кажется, понесло.

— Они похожи на офисы! — с пафосом заявил профессор. — Или на больницы!

— И что же, позволь спросить, в этом плохого?

— Ничего! Но, офис — есть офис, а церковь — это церковь, и не надо их смешивать.

— Вот и не смешивай! — почти выкрикнул Глен.

Иван Осипович в сердцах отвернулся от приятеля.

Несмотря на то, что последнее слово осталось за ним, Глен понимал, что этот раунд русский профессор всё же выиграл. Поэтому Глен не торжествовал, а чувствовал, как в душе у него поднимаются обида и раздражение. Глаза его заблестели, — видно было, что он пытается сдерживать себя.

— Что-то мне подозрительно, — неприязненным тоном сказал Глен, — уж очень ты, в этом вопросе подкован. Говоришь, точно по бумажке. Может, ты на самом деле священник? Во всяком случае, можно подумать, что ты богослов, которого послали на проповедь среди неверных.

— Глупости! — в сердцах возразил Иван Осипович, — никто меня не посылал! Я не священник и не богослов. У меня зять — священник, а я только курсы богословские закончил. И ещё я изучал этот вопрос для себя, понимаешь? — для души. Интересно мне это!

— Да уж — вижу… — хмуро сказал канадец.

Он хотел совсем отодвинуться от Ивана Осиповича, но передумал и только отвернулся от него. Русский профессор с недоумением смотрел на приятеля. Наконец до его сознания дошло, что канадский друг не на шутку рассержен грубым сравнением протестантской церкви с офисом.

«Да, что-то меня совсем занесло, — подумал Иван Осипович. — Вот же угораздило за любимую тему зацепиться!»

И он принялся думать, как бы исправить ситуацию. Пока он размышлял, Глена снова разморило, ему нестерпимо захотелось освежиться в фонтане. Протестант изучающе посмотрел на приятеля: лицо профессора уже не выглядело торжествующим, — наоборот, оно показалось Глену возвышенно-печальным.

— Пошли, окунемся! — уже миролюбиво предложил он.

— Ты иди, я посижу пока, — отозвался профессор. Ему уже не было так жарко: его половину скамейки давно поглотила прохладная тень высокого куста сирени.

Глен встал и не спеша побрёл к фонтану. Возле поребрика он, как и раньше, присел на корточки, опустил длинные руки по локоть в воду и поболтал ими. Потом также неспешно, сидя на корточках, Глен аккуратно смочил руками свою колоритную лысину. Для пущего эффекта эту нехитрую процедуру он повторил несколько раз. Брызнув за ворот полосатой футболки несколько капель воды, Глен вернулся на скамейку повеселевшим.

Пока канадец плескался в фонтане, Иван Осипович передумал сразу несколько дум. Мысленно он упрекал себя в том, что не сдержал своего порыва. «В самом деле, уж слишком я насел на беднягу со своей проповедью!.. — решил профессор. — Какое мне, право, дело, во что именно он верит?.. Вот так всегда: когда речь заходит о важном, не могу сохранять спокойствие!..» Ему не хотелось ссориться с новым приятелем: несмотря ни на что, лысый долговязый Глен был симпатичен профессору.

Когда канадец вернулся на скамейку, профессор виновато и осторожно взглянул на него. Глен в свою очередь украдкой бросил на профессора всё ещё обиженный взгляд. Потом, словно позабыв о недавнем споре, канадец как будто впервые внимательно осмотрелся вокруг. Оба понимали, что изрядно засиделись на одном месте, но расставаться почему-то не хотелось.

— Это твоя церковь? — кивнув в сторону Казанского собора, спросил протестант.

Иван Осипович с недоумением посмотрел на собор. Смысл вопроса дошёл до него не сразу.

— Что?.. Ах, да — моя! — улыбнулся он.

— Ну, так показывай!

Иван Осипович и сам давным-давно не был в Казанском соборе, хотя и приезжал к сестре в Петербург каждый год.

— Ну, пойдём, — согласился он.

В соборе было хорошо — прохладно!.. Вместе с канадцем они походили от колонны к колонне. Служба, к счастью, ещё не началась, так что у них в запасе оказалось около получаса.

Глену понравилось убранство Собора. Он с интересом рассматривал иконы, а профессор увлеченно рассказывал о святых, изображенных на них, — о тех, которых сам смог узнать и вспомнить.

Ивану Осиповичу было приятно, что его канадский приятель оказался столь отходчивым и любознательным. Между прочим, все библейские сюжеты Глен не только отлично знал, но и умел вдохновенно пересказывать. Завершив внеплановую экскурсию, приятели вышли из собора.

Жара определённо спала, на город надвигался вечер.

— Надо сестре позвонить, а то будет беспокоиться, — сказал Иван Осипович Глену.

Глен согласно кивнул.

Профессор позвонил сестре. Потом приятели купили ещё по трубочке мороженого и снова немного посидели на скамейке. Теперь рядом с фонтаном нашлось сразу несколько свободных скамеек, так что можно было выбирать. Глен рассказал немного о своей семье, которая осталась в Канаде, — но связи они не теряют, почти каждый вечер общаются по скайпу.

А Иван Осипович в свою очередь рассказал, какая у них с женой умная и симпатичная дочь и какая одарённая внучка Ниночка.

— Стихи сочиняет!.. — похвастался Иван Осипович. — Да, у меня одно стихотворение с собой, кстати, в записной книжке. Оно простое, шуточное, — добавил он. — Хочешь, прочитаю?

— Давай, — согласился Глен.

Иван Осипович достал из маленькой чёрной сумки записную книжку, открыл нужную страничку и вдруг задумался: стихотворение сначала нужно перевести, — да так, чтобы рифма осталась…

Иван Осипович думал несколько минут, потом вслух прочитал:

«Я в Англии увидела бобра:

Он не спеша скользил по тротуару.

Какой-то дурачок терзал гитару,

Стояла нестерпимая жара,

Стручки фасоли бились об асфальт,

Упавшие с массивного прилавка,

С ужасным шумом закрывалась лавка

Из окон доносился чей-то альт…»

Закончив, Иван Осипович вопросительно посмотрел на Глена. Тот немного помолчал, потом рассмеялся.

— Значит, это твоя внучка написала? — переспросил он.

— Да.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать.

— Она что, была в Англии?

— Нет.

— Всё равно смешно про бобра, — одобрил Глен, и вздохнул: — Дети!..

— Дети! — согласился Иван Осипович, улыбаясь.

— Ну, мне пора, — Глен хлопнул себя по коленям. — Надо ещё к занятиям подготовиться.

— И мне пора, — кивнул Иван Осипович.

— Напиши мне свой электронный адрес, — и он протянул Глену записную книжку с прикрепленным на веревочке карандашом. Глен старательно вывел длинную, непонятную надпись.

— Теперь ты, — сказал он.

Иван Осипович написал в той же книжке свой адрес, вырвал листок и протянул канадцу.

— Ты завтра ещё здесь, в городе? — спросил Глен

— Да, а ты?

— Я тоже. Ты сможешь завтра вечером сюда прийти?

— Смогу, — ответил профессор. — Тебе в три удобно?

Глен на секунду задумался.

— Давай в четыре, — предложил он.

— Договорились!

Они пожали друг другу руки, молча поднялись со скамейки и направились — один к остановке маршрутки, а другой к ближайшей станции метро. Жара давно спала, но было всё ещё очень тепло.

Ливень разразился гораздо позже…

ДЕНЬ ВТОРОЙ

День выдался на редкость бесцветным. На улице было неуютно. Дождь шёл, не переставая, с самого утра. Небо, затянутое тучами, и асфальт казались одинаково серыми. Прохожие старались как можно быстрее заскочить в магазин, в метро, запрыгнуть в автобус.

Занятия в языковом институте давно закончились, поэтому канадские учителя наслаждались свободным временем. Глен успел пообедать, немного отдохнуть, а затем, кратко обсудив с коллегами план на завтрашний день, стал собираться на встречу с русским профессором.

К сожалению, в этот свой третий по счету приезд в Петербург Глен Эриксон забыл захватить с собой из Канады зонтик. Поэтому для того, чтобы поехать на встречу с Иваном Осиповичем, ему пришлось позаимствовать зонтик у напарницы. Вернее, увидев, что Глен куда-то собирается, напарница сама предложила ему взять напрокат свой ярко-розовый зонт. Весёленький этот цвет породил сомнение у Глена, но напарница убедила его, что сейчас так модно, а главное, зонт подходит к светло-розовому галстуку Эриксона. Поскольку за модой Глен не следил, убедить его было не трудно.

Несмотря на скептическое отношение к моде, оделся Глен сегодня во всё самое лучшее, вернее, в лучшее из того, что он с собой привёз. А привёз он с собой из Канады, где у него целый шкаф был заполнен разными вещами, лишь небольшой чемодан с самой необходимой одеждой. Серый элегантный костюм, в который он сейчас облачился, был в его багаже единственным. Рубашек с длинными рукавами было две, — одну из них, белую, в мелкую чёрную полоску он сегодня и надел вместе с костюмом и розовым галстуком.

Причесываться Глену, как мы уже знаем, не требовалось. Взглянув на себя в зеркало, канадец одобрительно улыбнулся своему изображению, взял подмышку розовый зонт, повесил на плечо маленькую коричневую сумочку и направился к выходу. Проходя по длинному коридору небольшого отеля, Глен наткнулся на своего коллегу, — тот как раз вернулся с улицы мокрый до нитки.

— Эй, Глен, куда это ты собрался в такой ливень? — с любопытством спросил коллега.

— На встречу с русским профессором! — ответил Глен.

— А! Ну, смотри! — многозначительно подмигнув и погрозив пальцем, пошутил коллега.

— Да ну тебя! — в тон ему отозвался Глен.

— На вот кепку возьми, а то лысина промокнет! — заботливо предложил коллега, проворно доставая из пакета новенькую зелёную кепку с козырьком.

— Спасибо! — обрадовался Глен и, проворно нахлобучив кепку, вышел.

Иван Осипович посмотрел на часы. Было уже без пятнадцати три. «Дождь и не думает прекращаться!» — взглянув за окно, с досадой подумал профессор. «Надо одеться потеплее, — решил он. «Что бы такое одеть, чтобы и промокло не сразу и в то же время выглядело прилично?..» Посоветоваться было не с кем: сестра с мужем были на работе, а жена с дочерью ещё дальше — на даче в Подмосковье.

«Ну ладно, раздумывать некогда!..» — решил Иван Осипович, снял с вешалок первую попавшуюся сиреневую рубашку и коричневый костюм, быстро оделся и направился в коридор. Ботинки все ещё были мокры насквозь. «И угораздило же меня вчера вечером так промокнуть!..» — с сожалением думал он. Неожиданно Иван Осипович обнаружил, что обуться ему сегодня не во что: он приехал в Петербург в единственной паре удобных ботинок, да ещё жена положила ему в чемодан красные домашние тапочки. «Ну не в красных же тапках мне ехать на Невский проспект!..» — в отчаянии размышлял он.

Профессор принялся осматривать обувной шкафчик, — ничего подходящего не находилось. Наконец, обнаружив на полке резиновые калоши, Иван Осипович со вздохом одел их. Чёрные калоши были велики — примерно на полтора размера. Иван Осипович вспомнил, как его жена однажды говорила, что зимние сапоги должны быть на размер больше, чтобы в них толстые носки могли поместиться. «По-моему, к калошам это тоже относится», — рассудил он.

Надев калоши, профессор взглянул на себя в зеркало. Собственная растрепанная прическа Ивану Осиповичу не понравилась. Взяв со столика расческу, он старательно причесал густые седые волосы. «Волосы длинноваты, надо бы подстричься», — мельком подумал Иван Осипович, снял с крючка коричневый зонт и вышел из квартиры.

Иван Осипович приехал на встречу первым, и, чтобы укрыться от дождя, он встал под навес крыши Казанского собора. Ждать ему пришлось недолго. Ещё издали, он заметил нелепый розовый зонт, а под ним высокую, выделяющуюся из толпы фигуру Глена Эриксона. Глен очень быстро шёл в направлении собора, понимая, что в такой дождь Иван Осипович вряд ли станет ждать его у фонтана. Вскоре канадец, выглянув из-под зонта, заметил профессора. Приятели немного постояли под навесом собора, а потом решили отправиться в ближайшее кафе.

Глен шёл так быстро, что Иван Осипович за ним едва поспевал. Важно и размашисто, точно какой-то пеликан-великан, Глен вышагивал среди плотной толпы, а Иван Осипович, слегка подпрыгивая для увеличения скорости, семенил за ним. Глен старался идти, как можно медленнее, чтобы ненамного обгонять приятеля, однако сильный дождь не позволял им обоим расслабиться, и приходилось поторапливаться.

Ближайшее кафе оказалось в Доме Книги, — в нём приятели и остановились.

Глен облюбовал столик посередине маленького зала, но профессор повёл его поближе к окошку, чтобы иметь возможность любоваться красивым видом. Сложив и повесив зонтики на спинку стула, приятели стали внимательно изучать меню. Наконец, оба сделали заказ. Начали они, с напитков. Глен попросил кофе капучино, а Иван Осипович чёрный чай без добавок. Оба заказали один и тот же салат с курицей и зеленью, потом, немного подумав, приятели попросили официантку принести бутылку красного вина.

Сначала принесли чай для Ивана Осиповича. Он аккуратно надрывал пакетики с сахаром и тонкой струйкой высыпал его в чай, методично помешивая ложечкой. Глен терпеливо ждал, когда ему принесут капучино, и с интересом рассматривал своего русского приятеля.

Внешность у Ивана Осиповича была мало выдающейся: черты лица небольшие и аккуратные, маленький, правильной формы нос, глаза тёмно-карие живые. Седые, очень густые и непослушные волосы отросли и теперь то взлохмачивались, то налезали на лоб. Ивану Осиповичу часто приходилось откидывать их рукой, чтобы не мешали, или зачесывать за уши. Проще всего было, конечно, подстричься, но до такого серьёзного мероприятия руки попросту не доходили.

Вообще же, Иван Осипович, несмотря на свои нелепые калоши и непослушные волосы, выглядел благообразно.

Глен внешне казался полной противоположностью Ивану Осиповичу. Черты лица у канадца были непропорциональны друг другу: глаза большие и светло-карие, брови едва обозначенные, нос и рот внушительные, уши крупные. Голый яйцеобразный череп покрыт ровным, неярким загаром. Лысина Глену определённо шла, позволяя в полной мере оценить красивую лепку головы.

За окном кафе по-прежнему надрывался дождь. Ливень настолько сильный, что его шум доносился даже в кафе. Глену принесли капучино. Отхлебнув глоток, он взглянул в окно и с чувством произнёс:

— Не люблю дождь!

Иван Осипович тоже покосился на окно. Несмотря на сплошную стену дождя, из окна всё же просматривался величественный собор. Между тем в кафе тепло и уютно, чай оказался вкусным, а компания вполне устраивала профессора.

— А я по-разному такую погоду воспринимаю, — откликнулся Пчёлкин на слова Глена. — Иногда дождь на меня благотворно действует, сосредоточиться помогает, вдохновляет написать что-нибудь…

— Такой же дождь был, когда она умерла, — словно не слыша приятеля, задумчиво сказал Эриксон.

Иван Осипович сочувственно и вопросительно взглянул на канадца.

— Жена, моя жена, Джуди, она умерла в такой же день, летом, три года назад. Всю ночь перед этим и с самого утра шёл дождь. Он шёл не переставая, целую неделю подряд, и во время похорон тоже. Я промок до нитки. Знаешь, Иван, я ведь простудился во время похорон и заболел. Долго болел, у меня было воспаление лёгких. Врачи говорили, что я мог умереть, но почему-то не умер.

— Да-а-а, — сочувственно протянул Иван Осипович. Он немного помолчал, размышляя, как бы развеять внезапно нахлынувшую на Глена грусть.

— А, Глен, помнишь, вчера ты сказал, что каждый вечер по интернету общаешься с семьёй. Значит, у тебя всё-таки есть семья?

— Да, только это семья моего старшего сына, с ним я и общаюсь. Правда, не каждый день, — это я преувеличил, — но частенько. Адам — моего старшего сына зовут Адам, — он всегда был ближе ко мне, чем к Джуди. А любимец Джуди — это наш младший, Мэтью. Младший холоден ко мне, холоден как лед, или ещё холоднее. Знаешь, всё никак не может мне простить…

— Не может простить? Что же? — с одной стороны Иван Осипович чувствовал, что Глену хочется выговориться, а с другой — ему и самому стало любопытно.

— Видишь ли, мой младший сын считает, что Джуди умерла из-за меня, и не может мне этого простить.

— Три года назад, ты сказал?.. А как умерла твоя жена?

— Сердце. У неё было слабое сердце. Она была очень впечатлительная, моя Джуди, все переживания старалась скрывать, редко взрывалась от эмоций, всё держала в себе. Ну и, в конце концов, сердце, видимо, не выдержало этого внутреннего напряжения. Сначала дало сбой, а потом и вовсе остановилось. И всё.

Официантка принесла две огромные порции салата и поставила на стол.

— Ух, ну и поедим! — довольно крякнул Иван Осипович, но, взглянув на Глена Эриксона, осёкся. Глен, казалось, погрузился в воспоминания. Он тоже смотрел на салат, но без восторга, отстраненно.

— Попробуй! — предложил Иван Осипович и, подавая пример, набрал высокую горку салата на вилку.

— А?.. Да… — рассеянно отозвался Глен и тоже взялся за вилку.

— Значит в том, что Джуди умерла, ты до сих пор отчасти винишь себя? — с искренним сочувствием предположил профессор.

— Да, — откликнулся Глен. — Понимаешь, я совсем не видел её, последние годы, — нет, не то что бы последние годы, а, последние десятилетия…

— Не видел? — переспросил профессор.

— Видел, но не замечал, — уточнил Глен.

— Сколько же вы прожили вместе?

— Много, всю жизнь, — неопределённо ответил канадец. — Но я никогда не задумывался о том, что мы вместе — я и она… Я этого словно не замечал, пока она была жива: привык. А потом оказалось, что Джуди была для меня, как воздух, — и когда она умерла, мне стало нечем дышать. Понимаешь, меня это просто поразило, эта потеря, Иван. Я не мог такое предположить, и, если бы мне сказали, что так будет, я бы всё равно не поверил. Мне казалось, что жизнь моя была без остатка заполнена и что Джуди тут не при чём. Я даже уважал себя: ведь я её полностью обеспечивал, ей не приходилось много работать или, по крайней мере, заботиться о куске хлеба. Я думаю, именно поэтому она со мной и оставалась до конца: она была практичной, моя Джуди.

— Ну что же тогда было не так? Она что — не любила тебя?

— Нет, любила. Поначалу, точно, любила, а потом я просто не знаю, любила или нет.

— Значит ты…

— Увлекался. Видишь ли, я был таким с самого детства. Я увлекался: мне всегда нравилось нравиться, я не мог этому противиться.

— И не хотел… — жёстко подсказал профессор.

— И не хотел, — согласился Глен. — Женился я на Джуди рано, мне было всего двадцать лет. Сначала родился Адам, и я старался уделять сыну внимание, но потом жизнь, как говорится, закрутила меня, — ну и началось. Но я всегда возвращался к Джуди!.. И поверишь ли, Иван, — я всерьёз гордился собой, считал себя очень порядочным человеком, а это, эти…

— Похождения, — подсказал Иван Осипович.

— Да, это всё я считал чем-то незначительным по большому счету, но естественным и таким же неотъемлемым, как, например, игра в гольф по воскресеньям или поход в кино раз в месяц…

Иван Осипович непроизвольно нахмурился.

— А что же Джуди? Ты уверен, что она знала о твоих похождениях?

— Мне и в голову не приходило, что она может знать. Кроме того, я был уверен, что ей всё равно, как именно я провожу свободное время. А остальные, думаю, все знали. Понимаешь, я считал это настолько естественным, что, похоже, сумел привить такой взгляд большинству своего окружения. Я был убеждён, что живу правильно: ведь я ни у кого ничего не отнимал.

— Неужели никто из твоего окружения не осуждал тебя, не пытался поговорить?..

— Пытались, но все их аргументы разбивались о каменную стену моей самоуверенности, и, как правило, я отлично отшучивался. И потом они говорили со мной обо мне, а не о чувствах Джуди, а я, естественно, был убеждён, что уж себя-то знаю намного лучше, чем кто бы то ни было.

— А Джуди?

— Никак не комментировала мои поздние возвращения, командировки, и я и в правду был уверен, ей всё равно. Она, с явным удовольствием заботилась о наших мальчиках, готовила, ухаживала за садом. Она не казалась угрюмой, охотно ездила со мной на пикники… Впрочем, это случалось редко — совместные пикники… Я был все время поглощен своими мыслями: то о работе, то о похождениях, то о друзьях. Мне и в голову не приходило, что её что-то не устраивает, и она может так притворяется. Один раз, когда мы отмечали день рождения Адама, одна из подруг жены прощаясь, сказала мне:

— Знаешь Глен, Джуди редкостная притворщица, и это, конечно, твоя заслуга! Но, на самом деле, у неё не настолько железные нервы, как может показаться. И эта игра, это притворство, разрывает Джуди изнутри.

Я ничего не понял. Я подумал, что подруга просто хватила лишнего на вечеринке, перепила хереса. Но она смотрела на меня так остро и пристально, что я всё же переспросил.

— Джуди — притворщица? Ты это серьёзно?

Подруга молчала некоторое время; она смотрела на меня так пристально, словно пыталась сканировать мой мозг.

— Может, ты и в самом деле такой дурак, каким хочешь казаться?.. — наконец произнесла она сквозь зубы. И неожиданно для себя я прочитал в её взгляде такую ненависть, что содрогнулся.

— Что ты имеешь, в виду?.. — начал было я… Но она не дала мне закончить фразу.

— До свидания, — холодно сказала подруга. — Спасибо за ужин.

Она повернулась и ушла. А я стоял, смотрел ей вслед и думал. «Нет, — решил я в конце концов. — В её словах нет никакого смысла. Джуди не притворщица — уж это я точно знаю. Она мне верна, заботится о детях, держит в порядке дом, а подруга просто дура. Наверно, всегда такой была — дурой. Странно, что я раньше этого за ней не замечал». И я продолжал успокаивать себя, твердя мысленно, что у нас всё хорошо, — вернее, я пытался не думать о том, как всё плохо.

Глен замолчал и принялся доедать салат. Мясной салат заметно убывал из тарелок. Огромные порции быстро таяли в желудках приятелей, потому что блюдо и в самом деле было хорошо приготовлено. Приятелям принесли и откупорили бутылку красного вина. Название оказалось незнакомым, но полусладкое вино понравилось обоим. Вино разлили в высокие с широким верхом бокалы из прозрачного стекла.

Отпив немного вина, Глен продолжил свою исповедь. Иван Осипович тоже попробовал вино из своего бокала и вновь внимательно взглянул на Глена.

— Ну вот, а потом Джуди заболела — у неё случился сердечный приступ. Мэтью, младший, по счастью оказался дома. Он и вызвал скорую помощь.

— А ты, — где был ты в это время?

— Я отдыхал во Флориде у приятеля. Мэтью телеграфировал мне, и я выехал домой немедленно. Когда я приехал, Джуди была уже дома, острый приступ прошёл так же внезапно, как и начался. Как только боль ушла, Джуди под собственную ответственность попросилась домой. Врачи предписали ей постельный режим.

Когда я вошёл в комнату, она дремала, — я подошёл поближе и сел на стул рядом. Лицо жены осунулось, и было бледным. Джуди открыла глаза и увидела меня.

— Ты так рано вернулся? — сонным голосом спросила она.

— Конечно, — ответил я. — Метью телеграфировал мне.

— Ты мог бы не приезжать, — сказала она. — Метью с женой позаботились обо всём. Адам, тоже заходил пару раз. Тебе не стоило прерывать отдых.

Слова Джуди сначала просто удивили меня: она ясно давала понять, что не нуждается во мне.

— Так что побудь дня два и возвращайся во Флориду, — сказала жена.

— Джуди, что ты говоришь?.. Неужели, ты всерьёз думаешь, что я мог бы спокойно отдыхать во Флориде, в то время как ты страдаешь от сердечного приступа?

— Но я же сейчас не страдаю, — возразила Джуди. — Просто они дают мне какие-то сонные таблетки, и поэтому мне всё время хочется спать. Так что твоё присутствие сейчас ничего не меняет. Впрочем, на похороны обязательно приезжай, это, пожалуй, будет правильно, — сказала она так просто, словно речь шла об уборке дома или прогулке. В этом несоответствии значения слов и тона, было что-то леденящее душу.

— Какие похороны, Джуди? Ты что? Врачи говорят, что тебе намного лучше,— до похорон, надеюсь, дело не дойдет, — я всё ещё пытался говорить полушутливым тоном.

— Не уверена, — очень спокойно возразила Джуди. — Да и почему бы нет? Все когда-нибудь умрут, — между прочим, и ты тоже, Глен.

Её слова и тон, которым они были сказаны, заставили меня вздрогнуть. Джуди между тем продолжала:

— А я, в общем, не против: дети большие, живут своей жизнью. У тебя… — она немного помолчала, — достаточно своих дел, так что я и в самом деле, Глен, не против перебраться в другое измерение.

— Ты это серьёзно, Джуди? Я не узнаю тебя! — изумленно проговорил я.

— Правда? — горько усмехнулась она. — Не узнаешь? Наверное, я очень изменилась с тех пор, как мы впервые встретились. Да, пожалуй, это так: значительно, изменилась, — добавила она уже миролюбиво.

— Джуди! Может быть, ты в чём-то и права: в последнее время я уделял тебе мало внимания, — но видишь ли…

— Да, в последние сорок лет ты был очень занят Глен, — согласилась Джуди, — но я рада, что ты у тебя, наконец, выдалась для меня свободная минутка…

Трудно было поверить, что Джуди, не так давно покинувшая помещение реанимации, способна на такую убийственную иронию.

— Правда, спасибо, Глен, — добавила она потом, уже другим тоном, да так мягко, что я с изумлением почувствовал, что готов заплакать. Мне казалось, что что-то во мне надломилось. Мне было не по себе, но я не мог понять причины этого состояния.

— Ну что тебя так расстроило Глен? — спросила Джуди. — Ты сегодня на себя не похож.

— Нет, Джуди, это ты какая-то другая. Я не понимаю, как ты можешь так спокойно говорить о смерти. По-моему, все нормальные люди боятся смерти…

Джуди задумалась.

— А я нет, — сказала она. — Правда, может, я и ненормальная, но… нет, мне не страшно, Глен. Ведь там за пределами нашей жизни есть другая жизнь, и я надеюсь, что она лучше.

— Джуди, о чём ты? Это всё звучит красиво, конечно, но разве ты и в самом деле веришь в то, что говоришь?

— Да ты, наверно, и не заметил, Глен, что в то время как ты каждое воскресенье отправлялся играть в гольф, я, обычно, отправлялась в нашу церковь. Я очень уважаю нашего пастора, Джона Макензи, и с удовольствием слушала его проповеди о Боге, о жизни после смерти.

— Джон Макензи? Пастор? Это такой маленький, с противным толстым носом? Ты что ходила слушать этого пастора? Джуди неужели ты… — я неожиданно для себя так разволновался, что и не смог сразу продолжить мысль, — неужели ты увлеклась пастором?

Джуди тихонько засмеялась.

— Ну при чём тут его нос, Глен? — укоризненно сказала она. — И потом, не стоит судить о людях по себе. Джон Макензи удивительно чистый человек, и слова, которые он произносит с амвона, не расходятся с жизнью, которую он ведет. Ты можешь быть совершенно спокоен, он не похож на тебя.

— Джуди, ты верно издеваешься? Ты что, хочешь сказать, что кто-то уже тем и хорош, что непохож на меня?

Джуди опять тихонько рассмеялась. У неё в тот день был какой-то особенный смех: он почему-то ранил душу.

— Нет, Глен, я, видимо, неправильно выразилась. Извини, — произнесла она так ласково, что я сконфузился.

— Джуди, ты же не можешь сказать, что я плохо забочусь о тебе. Разве не я купил тебе три норковые шубы, разве не я меняю твою машину на новейшую марку каждые три года, разве…

— Ты и в самом деле хорошо обеспечивал меня Глен, спасибо тебе за это.

— И вообще, Джуди, почему ты говоришь обо всём в прошедшем времени? Мне не нравится твой настрой…

— Ой!.. — внезапно вскрикнула Джуди и откинулась на подушку. Я склонился над ней и с изумлением смотрел на её бледное осунувшееся лицо. Я растерялся, не знал что делать. Через несколько секунд она открыла глаза, дотронулась до моей руки и тихо сказала:

— Мне уже лучше.

Я снова уселся на табуретку, взял её маленькую холодную руку в свою и спросил:

— Джуди. Ты наверно намного лучше меня, но, поверь мне, я делал для семьи всё, что мог.

Я напряженно ждал какого-нибудь отклика, ответа.

— Разве не так, Джуди?

— Мне нечего тебе ответить, Глен. Ты же сам знаешь.

— Послушай, Джуди, — повысил голос я, — если ты хочешь меня упрекнуть, то…

— Нет, я не хочу тебя упрекнуть, Глен, не нужно так расстраиваться, береги силы, они скоро тебе понадобятся.

— Джуди, откуда ты можешь всё знать? Почему ты так уверенно говоришь сегодня? Что у тебя в голове, я хочу понять…

— Ты, пожалуй, и правда, не уезжай сейчас во Флориду, — подумав, сказала она. — Потом себе не простишь.

— Джуди, — почти закричал я, — ты что с ума сошла? Я и не собираюсь во Флориду! Но ты что, и правда умирать собралась?

— Не знаю, но мне нехорошо. Очень давит на сердце — тяжесть, какая-то.

— Я позвоню врачу!

— Нет, пожалуйста, врач сейчас не поможет. Подожди, если станет хуже, я скажу, тогда и вызовешь врача. Ты прости меня, Глен, — тихо и очень жалобно попросила она.

— Я? За что? — поразился я. — Ты светлая, чистая душа, просишь у меня прощения!? Мне не за что тебя прощать, Джуди.

— Есть за что. За последние годы я не раз мысленно желала тебе зла. Иногда мне хотелось, чтобы ты потерпел аварию или тяжело заболел. Я долгое время притворялась, Глен, притворялась, что мне всё равно, где ты бродишь, как проводишь время. Но, видишь ли, я была уверена, что говорить с тобой об этом бесполезно: ты не чувствовал за собой никакой вины. Эта твоя уверенность была на поверхности, она бросалась в глаза, Глен. Именно это заставляло меня всё таить в себе. А потом, в какой-то момент мне и вправду стало всё равно. Я жалею об этом, прости меня, Глен, — может, было бы лучше, если бы я однажды возмутилась и ушла от тебя. Может быть, но почему-то, Глен, я сомневаюсь… Может, всё стало бы иначе, может не хуже, — но и не лучше, Глен. Ты всё же прости меня за то, что я долгое время, живя рядом с тобой, часто от обиды желала тебе зла. Но, знаешь, Глен, последние годы я очень изменилась, я постаралась смириться и пыталась не думать о тебе плохо, — правда, Глен, я очень старалась… И всё же, пожалуйста, прости.

Я понял, что Джуди всё знала. Мне казалось, что вся боль, столько лет таившаяся в её сердце, оставив её, внезапно обрушилась на меня. Ноги мои словно одеревенели, язык будто прирос к нёбу, я не мог вымолвить ни слова.

Её смиренное «прости» окончательно подкосило меня. Кажется, я мог вынести всё: упреки, жалобы, но только не это «прости». Оно было убийственно, оно разрывало мне сердце. Когда дар речи вернулся ко мне, вместо того чтобы самому попросить прощения или попытаться как-нибудь оправдаться, я смог произнести только:

— Джуди, я прошу тебя только об одном, не умирай.

— Мне сейчас лучше, Глен. Уйди, пожалуйста, я хочу поспать. Попроси никого не заходить.

— Джуди! — я хотел сказать, что я сожалею о причинённой ей боли, но почему-то не мог, слова не давались мне. Былая уверенность совершенно покинула меня, я ощущал только беспомощность и страх. Мне казалось, что я теряю её.

— Джуди!

— Конечно, Глен, я не держу на тебя зла, — верно, почувствовав, что я хочу, но не могу произнести, тихо, но очень внятно сказала Джуди. Я чувствовал сердцем, что она говорит правду.

— Иди, пожалуйста.

Она опустила голову на подушку и закрыла глаза. Я вышел.

Тем вечером на улице шёл дождь, накинув плащ с капюшоном, я вышел во двор. Я бессмысленно бродил по улицам и плакал, никто не мог видеть моих слёз из-за дождя. Да и прохожих почти не было. В тот вечер я выплакал, наверно, всю свою бестолковую жизнь. Я дал себе зарок, что изменюсь, откажусь от старых своих, греховных привычек. Вернее, я знал, что уже изменился, с этого самого момента. Потом я сказал себе: «Когда Джуди поправиться, мы вместе уедем во Флориду». Я очень этого хотел, всем своим надорвавшимся сегодня, выплаканным сердцем. Но тяжёлая печаль всё равно не отпускала меня. Когда я вернулся домой, Джуди уже умерла.

А потом были похороны. Я совсем не плакал, стоял, как пень, и смотрел на то, что осталось от Джуди. Но передо мной лежало только тело. Её здесь уже не было. Она ушла от меня. Так давно собиралась, и вот, наконец, решилась и ушла. Я понял, вернее, почувствовал, что Джуди была права, что она не умерла, а просто покинула меня и живет теперь где-то в другом измерении. И ей там легче, потому что не нужно больше притворяться. Я знал, что заслужил эту боль, но такое знание ничего не меняло: мне было очень тяжело. Я простудился и пролежал в горячке около трёх недель. А потом, когда выздоровел, пошёл в церковь, о которой она говорила, разыскивать пастора. Он долго беседовал со мной. Рассказал о Боге, о вере Джуди, сказал, что ей было намного легче жить с верой в Бога. И я полюбил Бога Джуди, который сделал её жизнь легче. За то, что Бог пожалел мою Джуди вместо меня, я полюбил Его. Вот так я и пришёл в церковь: Джуди привела меня туда. Она пожалела меня, понимаешь! — не бросила, несмотря на всё…

Глен замолчал, горло его перехватила судорога, — это был кратковременный нервный спазм. Потом он оправился.

Иван Осипович достал платок и высморкался. Он некоторое время помолчал, потом осторожно прикоснулся к рукаву Глена и предложил:

— Давай допьем вино, Глен! — И, не дожидаясь ответа, профессор разлил остатки красного вина по бокалам.

Глен быстро осушил свой бокал.

— Ты знаешь Иван, мне ведь и самому уже недолго осталось, — ну, если только врачи не ошибаются. Так что я, наверно, скоро встречусь со своей Джуди. Я думаю, она меня всё же ждет, ведь за столько лет она должна же была ко мне привыкнуть!.. А, как думаешь?

— Думаю, что ждет. Даже определённо.

— Ну вот! — лицо Глена просияло. — Я не знаю, Иван, как они там живут после смерти. Джуди наверняка знала лучше, она всегда всё чувствовала лучше меня, — но я думаю ей там хорошо. Я просто уверен, Иван, что ей там хорошо… Может, у них там тоже есть сады и она ухаживает за садом? Она любила садовничать, ей особенно нравились такие красные большие цветы… я забыл название… хризантемы или георгины, что-то не могу припомнить…

Глен огорчённо наморщил лоб:

— Нет, Иван, не могу вспомнить название!

— Но я хорошо представляю, о чём ты говоришь. У нас на даче в Подмосковье, кажется, растут именно такие цветы, — находчиво пришёл на помощь приятелю Иван Осипович. Профессор чувствовал, что сейчас не самое подходящее время признаваться, что в сортах цветов он, на самом деле, почти не разбирается. Глена заметно успокоило это замечание, он перестал болезненно морщить лоб и выпрямился на стуле.

— А о болезни своей я даже не хочу сейчас говорить, –продолжал канадец. — Да и что в том толку? Говори не говори, ничего не изменишь.

— Ну и не надо, Глен, раз не хочется, — согласился Иван Осипович. — Сколько дано нам прожить Богом, столько и проживем!

Глен согласно кивнул.

— А дождь-то, Иван, кончился!

— И правда! Ух, и заговорил ты меня! Но спасибо тебе, брат.

— За что?

— За доверие, за то, что поделился со мной, — с искренним чувством сказал профессор.

Глен вздохнул.

— Пойдём, что ли, Иван! — предложил он.

— Да, сейчас пойдём. Слушай, Глен, у меня завтра последний день в Петербурге. Последние день и ночь, а очень рано утром поезд в Москву. Пора домой!

— Жаль! Очень жаль, Иван!

— А ты можешь со мной завтра, во второй половине дня встретиться?

— Могу, почему же не могу. Давай! В четыре?

— В четыре.

К ним резво подскочила официантка. Расплатившись, друзья вышли из кафе на улицу. Выйдя на Невский проспект, один, направился на станцию «Гостиный двор», другой, к остановке маршрутки.

Асфальт был все ещё мокрый от дождя, но самого дождя — как не бывало!

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утро выдалось ясное. День обещал быть безоблачным, но и не слишком жарким.

Иван Осипович хорошо выспался, плотно позавтракал в компании сестры и её мужа. Проводив родственников до двери, — они выходили на работу одновременно, — профессор машинально полистал подшивку старых журналов по искусству. В свой последний этим летом день в Петербурге он решил снова посетить Русский музей.

Очереди в музей не оказалось. Первым делом, Иван Осипович направился к залам, в которых были представлены иконы. Особенно ему нравилась икона «Спас в силах». Профессор без труда нашёл её: вопреки ожиданиям, любимая икона оказалась на прежнем месте. Ивана Осиповича Пчёлкина до боли раздражала манера музейных работников время от времени менять местами картины: сам он не видел в этом никакого смысла.

Насладившись видом старинных икон, Иван Осипович отправился смотреть картины Поленова. Потом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, он задумчиво смотрел на пейзажи Левитана. Ну а, вдоволь налюбовавшись лунным светом Куинджи, профессор стал смотреть уже все картины подряд, сколько хватило сил. Устав, Иван Осипович опустился на первую попавшуюся скамейку на нижнем этаже музея. Потом зашёл в буфет, подкрепиться бутербродами с чаем. Вспомнив, что так и не купил жене сувенир, профессор вышел из буфета и направился к выходу.

Сувениров из Петербурга у жены Ивана Осиповича, Люды, было уже предостаточно. «Пылесборники» — так ласково называла свою беспорядочную коллекцию жена. Всё равно, традицию привозить сувениры профессору нарушать не хотелось.

Жена Люда любила фарфоровую посуду, особенно чашки, — поэтому чашек в доме было видимо-невидимо и все разномастные, разных цветов и размеров. «Куплю ещё одну чашку», — недолго думая, решил Иван Осипович.

Миновав Итальянскую улицу, он вышел на Невский проспект. В первом же попавшемся ему на пути магазине были только сувенирные чашки. «Ну что ж, куплю сувенирную», — решил он. Выбрал с изображением «Спаса-на-Крови». «Люде этот Собор особенно нравится», — подумал Иван Осипович.

Положив чашку в пакет, профессор посмотрел на часы: до встречи с Гленом осталось пятнадцать минут. «Успеваю!..» — решил Иван Осипович. Кафе, в котором они договорились встретиться и в самом деле было в двух шагах.

Глен Эриксон спал в эту ночь очень спокойно. Русские комары, видимо, решили на время оставить его в покое. Но скорее всего, комары всё-таки были, просто он так набегался за предыдущий день, что даже душераздирающее комариное жужжание не смогло пробиться в его глубокий сон. Поначалу канадца очень удивляло, что русские так много ходят пешком, но постепенно, год за годом приезжая в Россию, он тоже стал привыкать к пешей ходьбе.

Хорошо выспавшись, Глен позавтракал, взял с собой конспекты уроков и отправился в классное помещение, где ему предстояло провести три пары.

Его лекции были посвящены экологии. Тему эту Глен знал блестяще, а главное, умел донести свою мысль до студентов, которыми, как мы уже говорили, в настоящее время были русские учителя. О протестантской религии, которой вся канадская команда придерживалась, преподаватели во время занятий не упоминали: такое у них было правило.

Сегодня Глен Эриксон провёл уроки, как обычно; немного почитав и отдохнув, он начал неспешно собираться на встречу с русским профессором: надел футболку в синюю полосочку и лёгкие фланелевые штаны, сдвинул на лысую макушку очки от солнца. Стекла в них были до того тёмными, что Глен старался надевать очки только при немилосердно ярком солнце. Как всегда Эриксон взял с собой небольшую удобную коричневую сумочку с длинным ремешком через плечо. Захватил Глен и зелёную кепку, которую вчера перед уходом ему предложил коллега, но взял он её только для того, чтобы по дороге занести приятелю.

Проходя по коридору маленького отеля, в котором разместилась вся команда, Эриксон постучал в дверь владельца кепки. Тот открыл не сразу: как раз в это время он принимал душ. Приятель выскочил в коридор взъерошенный, мокрый, наскоро обернувшись в длинное, широкое полотенце. Стараясь скрыть недовольство бесцеремонным визитом, приятель нетерпеливым жестом пригласил Глена войти. Эриксон отрицательно замотал головой и молча протянул коллеге кепку.

— Спасибо! Хорошая кепка. Я куплю такую же! — он широко улыбнулся. — Даже отдавать жалко!

— Так возьми себе! — оживленно замахал руками приятель. — Мне всё равно этот цвет не подходит.

— Правда? — Глен обрадовался. — А что ж, с удовольствием возьму!

Наш герой, недолго думая, напялил зелёную кепку прямо на очки, торчащие на макушке и, тихонько насвистывая, пошёл к выходу.

Он вышел из метро «Гостиный двор». День по-прежнему был ясный, солнце светило ярко. Кепка, натянутая поверх очков, сидела неуютно. Глен решил снять очки с макушки, чтобы надеть их, как и положено, на глаза.

Подойдя к подземному переходу, ведущему на другую сторону Невского проспекта, канадец о чём-то задумался, и, не заметив ступеньку, упал, растянувшись прямо на лестнице. К счастью, упал он довольно удачно, — кажется, ничего серьёзно не повредил. Только правое колено ушиб, да злополучные очки отлетели в сторону и разбились. «Не очки и были!» — встав на ноги, с досадой подумал Глен. Он отряхнул кепку и, чуть прихрамывая, побрёл к Дому книги.

Иван Осипович уже ждал его, сидя за облюбованным им столиком. Завидев друга, он помахал ему рукой.

— Никак, ты хромаешь? — удивился Иван Осипович.

— Есть немного. Упал.

— Когда?

— Да, только что, в подземном переходе. Из-за очков: стекла тёмные, ничего не видно.

— Вот оно что! — удивился Иван Осипович. — Так выброси ты эти очки!

— Уже выбросил! — досадливо махнул рукой Глен.

— Что будем заказывать?

— Мне хотелось бы такой же куриный салат, как вчера, — недолго думая, признался Глен. — Курицу люблю! Да и вообще салат вкусный и порция большая!

— Ну, давай по салату! — согласился Иван Осипович. — А что вино будем брать?

— А может, чего-нибудь покрепче?

— Ну, давай меню посмотрим. Так, что тут у нас… виски, водка, коньяк. Вроде всё у них есть, весь набор. Ты что будешь?

— Водку, пожалуй, грамм сто.

— Да! Ну, давай, я тоже водку возьму, мы не за рулем, — да и раз уж это мой последний день в Петербурге!..

Друзья сделали заказ.

— Ты во сколько завтра уезжаешь? — спросил Глен.

— В пять утра.

— Собрался уже?

— Да. А мне и собирать-то особенно нечего: я ведь ненадолго приехал. Кстати, посмотри вот, чашку только что жене купил.

Профессор достал из пакета купленный сувенир. Глен повертел чашку в руках, — она была белая, с крупным ярким рисунком.

— Спас-на-Крови! — узнал Глен. — Я там бывал! Значит, твоей жене чашки нравятся?

— Ещё как! Знаешь сколько у нас дома этих чашек!

— А какая она — твоя жена? — неожиданно спросил Глен.

— Да вроде ничего, симпатичная, — подумав, сказал Иван Осипович. — А характер?.. Ну и характер, в целом, ничего, терпимый… Мы с ней в Университете познакомились, а на четвертом курсе и поженились.

— Чуть не забыл! — легонько хлопнул себя по лбу Иван Осипович. Я ведь несколько фотографий захватил, тебе показать. Ты как, не против?

— Ну что ты! — даже обиделся Глен.

Иван Осипович вытащил из компактной сумки тонкий альбом, открыл. На первой фотографии была изображена белокурая девочка лет пяти, сидящая на качелях.

— Внучка, — догадался Глен.

— Точно! — обрадовался Иван Осипович. — Только сейчас ей уже пятнадцать. — Он мельком взглянул на фотографию. — Совсем не изменилась! Ну, разве только волосы потемнели.

На следующей фотографии был изображен небольшой чёрный терьер, играющий с мячиком на полу.

— Твоя собака? — спросил Глен.

— А, да, моя! Тузик. Эта фотография недавно сделана. Любит с мячом играть.

— А это он в вашей квартире играет?

— Да, у нас сейчас две комнаты… В общем, ничего, довольно просторные, светлые, — уточнил Иван Осипович. — Дом, правда, очень старый. Всё боимся, как бы не рассыпался.

— Правда, может рассыпаться? — приняв слова приятеля за чистую монету, изумился канадец.

— Да нет, это я так шучу! Мы сначала с женой, в коммуналке жили. — Понимая, что Глену, понятие коммуналка вряд ли знакомо, Иван Осипович пояснил: — Коммуналка, это такая квартира с несколькими комнатами, в каждой комнате разные семьи живут, а кухня у всех одна.

— Одна? — поразился Глен. — А как же они все там помещаются, когда готовят?

— По очереди. Договариваются.

— Да-а-а! — присвистнул Глен. — Но, по-моему, Иван, это не очень удобно?

— Да, ты прав, это совсем неудобно. Но, сейчас-то, слава Богу, в отдельной квартире живем, причём, давно уже.

Глен почувствовал, что профессору неприятно вспоминать о жизни в тесной коммуналке. Он понимающе кивнул.

— А эта — рядом с тобой — жена?

— Да, Люда. Это нас дочка снимала.

С фотографии на Глена смотрела уже немолодая, полноватая женщина, с мягкой и, кажется, доброй улыбкой. Взгляд женщины был тёплым, располагающим. Тёмно-зелёный костюм, — а может это платье такое, на фотографии не разобрать, — ей определённо шёл.

Глен, ни с того ни с сего, спросил:

— А вот как ты, Иван, в Бога поверил?

— О… Ну, это долгая история… — задумчиво проговорил Иван Осипович. — Тут ведь в двух словах и не расскажешь.

— Ничего, я не тороплюсь! — простодушно подбодрил приятеля Глен.

— Да я и сам толком не знаю. Правда, есть у меня одно подозрение…

— Подозрение? — изумился Глен.

— Да. Понимаешь, у нас в Советское время царил атеизм… Грубо говоря, верить в Бога было запрещено.

— О, да. Я много слышал об этой тяжёлой для вас эпохе.

— Прости, Глен, но во всём остальном, — кроме, конечно, атеизма, — Советское время было гораздо более добрым и радостным, чем нынешнее.

Канадец вопросительно уставился на профессора.

— Но ваша молодежь считает… — начал было он.

— Наша молодежь, Глен, родилась уже после социализма, а я жил в нём! Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — вежливо ответил Глен, но на самом деле он ничего подобного не чувствовал. Он отпил из рюмки немного водки и непроизвольно поморщился. «Не такие уж они и простые, эти русские», — подумал канадец с удивлением, но без неприязни.

— Так как же ты поверил в Бога, Иван? — возвращая разговор в прежнее русло, настойчиво спросил Глен.

— Я и сам об этом задумывался… Знаешь, когда я ребенком был, мои родители с одной семьей дружили. Та семья в большой коммуналке жила.

— Где много квартир и только одна кухня? — уточнил Глен.

— Да. Ну так вот, там в одной квартире старушечка жила… тихая, благообразная, она в Бога верила. А я, когда мои родители навещали этих своих друзей, заходил к ней в гости. Нравилось мне у неё сидеть почему-то. Я уже, конечно, не помню, о чём мы с ней говорили, — я её саму-то очень смутно припоминаю, как во сне. Но это ощущение покоя, тихого света какого-то, от неё исходящего, мне, кажется, вовек не забыть. И, можешь представить, только ведь недавно, на старости лет, случайно вспомнил, как её звали! Наталья, баба Наташа…

Лицо Ивана Осиповича вдруг просветлело, а взгляд стал не то отрешённым, не то рассеянным. Видно было, что мысли унесли его куда-то очень далеко и от Глена, и от столика в кафе, и от Невского проспекта.

«Улетел, как Нильс с дикими гусями», — почему-то подумалось Глену.

— Значит, встреча с этой доброй старушкой была очень важной в твоей жизни. От неё ты и перенял веру в Бога. То есть уже в детстве?

— Нет, не в детстве. То есть, сейчас-то я уже понимаю, что верил с самого детства, но тогда я об этом и не догадывался.

— А осознанно когда поверил? — продолжал допытываться Глен. Ему самому, пришедшему к вере не так давно, было важно услышать ответ на свой вопрос.

— Ну, это и вовсе грустная история, — уклончиво ответил он. — Не хочется наводить на тебя тоску.

— Ничего. Наведи, пожалуйста! — упрямо просил Глен.

— Кроме того, это не очень-то… приглядная история… — опять замялся было Иван Осипович.

— Ну, если тебе очень трудно вспоминать, то, что ж, конечно, не надо, — великодушно согласился Глен.

Он посмотрел в окно на Казанский Собор, помолчал немного, подумал…

— А разве мне, Иван, было чем хвастаться, когда я тебе о своей Джуди рассказывал? Как я нашу с ней жизнь всю без остатка просвистел? — неожиданно, с сильным чувством сказал Эриксон. — А ты ведь завтра утром уезжаешь!

Официантка унесла со стола пустые чашки, тарелки и рюмки, и, почему-то не предложив заказать ничего больше, сразу же принесла счёт. Вид у неё был неприветливый. Можно было подумать, что приятели её чем-то раздражали, — но, к сожалению, придраться было не к чему.

Некоторое время Глен и Иван Осипович с туповатым недоумением смотрели на внезапно опустевший стол: лишь стеклянная солонка одиноко торчала посередине его.

— А давай зайдём в Казанский собор! — неожиданно предложил Иван Осипович.

— Давай! — охотно согласился Глен. Собор ему уже в первый день встречи с Иваном понравился, только осматривали они его слишком бегло. Канадец, усмехнувшись, помахал рукой солонке, на что Иван Осипович только головой покачал, и друзья без сожаления покинули кафе.

Приятели вошли в Казанский собор. Глен предусмотрительно снял с головы свою ярко-зелёную, довольно нелепую кепку с козырьком. Он считал, что нужно уважать чужие традиции, тем более что это было совсем не трудно.

Войдя в собор, приятели сразу же заметили длинную очередь.

— Это к иконе Божией матери, она называется «Казанская», — сразу догадался Иван Осипович.

— Почему ж такая очередь? — удивился Глен. — В прошлый раз вроде не было!..

— Я и сам не знаю! — честно признался Иван Осипович. — Может… событие какое-нибудь, а может, просто так совпало. Давай, тоже в очередь встанем. Икона, кстати, красивая, древняя. Посмотришь заодно! И как это мы главную петербургскую икону в прошлый раз пропустили?

Глен был не против, и они встали в длинную очередь.

— Был у меня такой вот случай, — без всякого вступления — начал русский профессор. — Мы с Людой жили в новом районе, коммуналку нашу расформировали, и нам, как молодым специалистам, дали отдельную квартиру. Вот мы радовались! Думали, уж теперь-то поживем, без всяких соседей. Но… вышло иначе. У Люды был старший брат Петя. Он отдельно, конечно, жил. Так уж получилось, что в свои двадцать лет он стал инвалидом.

— Несчастный случай? Авария? — догадался Глен.

— Да, несчастный случай, — подтвердил Иван Осипович. — Ну вот, Петя, несмотря на инвалидность, женился. Правда его жена вышла за него не по любви. Она была из какой-то глухой деревни, кажется, — ну да не важно. В общем, не любила она Петю, а просто очень хотела в Москве остаться. Он ведь после аварии очень некрасивым стал — из-за травмы… Но даже и это не главное, а главное, что травма затронула часть его мозга.

— Гм!.. — понимающе покачал головой Глен.

— Ну вот. Сначала, это мало в чём проявлялось, а потом, он, что называется, стал чудить.

— Из-за болезни, — догадался Глен.

— Из-за болезни, — подтвердил Иван Осипович. — И жена очень быстро от него ушла. А Люда решила взять его к нам, домой. Ты понимаешь, она, Люда без отца росла; Петя-брат был ей в детстве вместо отца. Во всяком случае, она его так воспринимала. Петя её и от мальчишек-хулиганов защищал, и уроки с ней делал. И даже иногда, в ущерб мальчишеской дружбе, из чувства долга, ходил с ней в кино. Причём заметь: не на те фильмы, которые ему самому нравились, а на те, которые ей, как девчонке, были интересны! А ведь, кроме того, что она девчонка, — так ещё и разница между ними в восемь лет была. Существенно?

—Ещё как существенно, особенно в детстве! — согласился Глен.

— А сам он на этих фильмах, — Люда потом вспоминала, — чаще всего скучал. В лучшем случае зевал, а то и вовсе засыпал от скуки. Но всё равно упорно водил Люду в кино, примерно два раза в месяц.

— Да! — понимающе покачал головою Глен.

— Воспитывал! На свой манер. А матери их тогда и вовсе не до кино было: на двух работах крутилась, только и успевала проворачиваться.

Вот Люда и взяла этого Петю, брата своего, к нам: хотелось ей отблагодарить его за всё, что он в детстве для неё делал, жизнь ему облегчить. Но Петя-то после травмы стал совсем другой. Мозг повредился у него. Капризничал Петя: и всё было ему не так, и всё не то.… Не столько меня он, сколько Люду изводил. Вся память детства у него куда-то пропала, он то просто не узнавал её, то за кого-нибудь другого принимал.… От еды, приготовленной Людой, он отказывался, а сам себе такое варево готовил, что нас от одного запаха выворачивало. Но он эти помои ел, — уж не знаю как, но ел. Комнату свою от нас на замок закрывал — даже если выходил на минутку! А когда случайно забывал запереть, то потом старательно искал, что у него за это время пропало. И всё время находил, — понимаешь!.. То носка старого недосчитывался, то какого-то синего подноса… Нервы трепал страшно! Чудил!.. А иногда и буйствовал. В общем, Глен, трудно нам с Людой было его терпеть, а иногда просто и невозможно.

— Ну, а что ж вы его в лечебницу не отдали?

— Не было у нас на примете приличных лечебниц, это во-первых… А во-вторых, нам казалось недостойным так избавиться от родственника.

— Ну, это же неправильно!

— Может и неправильно, — теперь-то какая разница?.. В общем, жили вместе и мучились. И трудно мне было сдерживаться, Глен, и чем дальше, тем труднее: порою очень хотелось его пристукнуть. Но больной человек — что с него возьмёшь!.. Сожму только кулаки, зубы стисну и стою молчу. И, казалось, не будет этому ни конца, ни края. И вот однажды, когда он свой очередной пропавший носок начал искать и возмущаться на всю кухню, я не выдержал и вызвал психушку. И его увезли. Сразу же. Без вопросов. Один раз взглянули на него и увезли. А Люда тогда на работе была. Казалось бы, в доме в первый раз спокойно стало. Но не поверишь, Глен, у меня после этого на душе такая тяжесть появилась, словно я большое зло совершил.

Кроме нас, у этого Пети родственников не было. Не нужен он был, конечно, никому. И ты не поверишь: до того мне его жалко стало, что хоть плачь. Ну откуда это взялось, куда вся злость подевалась?.. Ведь я порою люто ненавидел его за все эти художества.… А тут, как только увезли его, просто места себе не нахожу.

Вышел я тогда из дома, Глен, и отправился в психушку, его вызволять. Ты понимаешь, что-то помимо моей воли заставляло меня идти и вызволять нашего несчастного Петю. Я с собой просто ничего поделать не мог. Не жилось мне и всё.

Пришёл я в больницу, — меня сразу к главному врачу направили. Врач со мной долго говорил, чем дольше продолжалась беседа, тем острее я чувствовал: в этом заведении и здоровый запросто с ума сойдёт. Врач так пытливо меня расспрашивал, так пристально в глаза всматривался, что мне просто жутко стало. В какой-то момент подумалось мне, что он и меня сейчас в смирительную рубашку запихнёт, и будем мы в одной палате с Петей жизнь доживать, носки пропавшие искать.

Глен не выдержал и тихонько засмеялся.

— Ох, нет, мне было не до смеха, Глен! Вижу, поверили психиатры, наконец, что это я в пылу ссоры, себя не помня, вызвал психушку, — в состоянии аффекта; а сам-то Петя человек спокойный, покладистый, и жить нам с ним — одно удовольствие. Всё это меня и заставили изложить в письменном заявлении. Кажется, Петя им приглянулся, и оставить они его собирались всерьёз и надолго.

— Ну, забирайте своего родственничка, — с недовольной улыбочкой сказал один их врачей.

Привели меня, в какое-то помещение. Сидит там присмиревший Петя на кушеточке, съежившись, вид у него загнанный… И понял я, что никогда бы себе не простил, если бы там его оставил.

И как только я Петю домой отвёз, так из дому пошёл почему-то в церковь. Можно сказать, не я пошёл, а ноги сами меня туда понесли. Так я твёрдо туда направлялся, словно и не было никакого другого пути, или будто меня кто-то за руку вёл. Почему в церковь, зачем? Если бы остановил меня кто-нибудь тогда и спросил, я бы не нашёл что ответить. Просто шагал и всё, не рассуждая. А когда вошёл внутрь церкви, сразу купил и поставил несколько свечек.

Раньше я никогда ничего подобного не делал и представить себе такого не мог. А если бы сказали мне, что такое со мной случится, я бы не поверил, рассмеялся.

Всё это было похоже на чудо. И я не сомневаюсь, Глен, что чудом оно и было. А когда вышел из храма, то, как на крыльях обратно домой летел. Чувство, у меня такое было, словно я что-то важное сделал. Как будто камень тяжёлый с души моей свалился. И не пугало меня больше, что снова ждет нас с Людой Петина несправедливость, подозрительность или даже буйство. Меня ничего теперь не пугало, так я был рад, что не совершил непоправимой ошибки, что называется, не взял грех на душу.

И стал я с тех пор ходить в церковь. Молиться не умел, а только свечки ставил и на иконы смотрел. Иногда подолгу стоял, уходить не хотелось. А о чём я думал тогда, я, конечно, не помню и даже представить не могу. Наверно, пытался понять, почему меня сюда так тянет. Но понять я этого тогда не мог.

Библию я в то время не читал, ничего о вере в Бога не знал, но вот тянуло меня в церковь и всё. Потом и Люда стала со мной ходить. Ей тоже на душе легче становилось после церкви, и отрицать это мы не могли.

А Петя наш после психушки чуть потише стал. Начнёт бывало по обыкновению права качать, а потом вдруг нахмурится и замолчит. А месяца через три он заболел. Энергии дурной у него поубавилось, и он понемногу стал позволять за собой ухаживать. Так было куда легче для нас с Людой: не бороться с ним попусту, а ухаживать, как за настоящим больным — это было намного легче. Сил на нас кричать у него уже не было. И, видно, понимал он и сам, что умирает.

Умер Петя тихо. С нами к тому времени давно уже примирился. Сначала Петя есть всё меньше стал, отказывался от пищи, а потом и вовсе есть не смог, — так и угас. Быстро, за неделю всего.

А я с тех самых пор понял, что в Бога верю. Пытаясь получше разобраться, стал книги читать о вере: интересно было. Потом на службы начал ходить…

Иван Осипович замолчал, задумался.

— Ну вот! Уж не знаю, получилось у меня ответить на твой вопрос или нет. Но, мне кажется, так я и пришёл к своей вере. Петя привёл!

Глен молча, серьёзно смотрел на Ивана Осиповича. Он был благодарен русскому другу за то, что тот открыл перед ним часть своей души. Глен оценил это, но не мог сообразить, как выразить своё сочувствие, что именно сказать. Тогда он лишь тихонько дотронулся до плеча Ивана Осиповича. Профессор жест Глена сразу понял и просто кивнул в ответ.

За разговорами приятели и не заметили, что уже вплотную подошли к Казанской иконе Божией матери. Оба остановились перед ней и молча смотрели на икону. Иван Осипович перекрестился и поцеловал образ, а Глен стоял рядом и внимательно рассматривал изображение Богородицы. Икона, и в самом деле, была очень красивая.

Потом, чтобы не задерживать остальных людей, желающих приложиться к чудотворному образу, приятели отошли немного в сторону.

Однако, и стоя чуть поодаль иконы, Иван Осипович все ещё продолжал о чём-то молиться — сосредоточенно, про себя. Глен тем временем, с тихим удивлением, смотрел то на икону, то на людей, с благоговением подходящих к ней. Чувствовал он себя так, словно ему доверили прикоснуться к чужой, непонятной, но очень большой тайне.

И вновь возвращаясь взглядом к иконе, Глен молча благодарил Бога. Душа его отчего-то ликовала. Он благодарил Бога и за радость жить, и за эту промыслительную встречу с русским профессором…

Когда приятели вышли из храма, небо по-прежнему было ясным. Туч на небе не было, а вечер, судя по всему, наступать не спешил. Продолжался бесконечный летний день…

ПРАВЕДНИК

Рассказ

Тимофей Иванович Синицын стоял у окна своей квартиры на третьем этаже и смотрел, как внизу, на улице, его красавица жена Юлечка прощалась со своим новым ухажёром.

Прощание как всегда было бурным и долгим.

На этот раз в друзьях ходило лицо кавказской национальности — мужчина высокий, черноволосый и чернобровый, — словом, очень колоритного вида. Прощалась Юлечка с новым возлюбленным как всегда на глазах всего честного народа. Похоже, ей доставляло удовольствие эпатировать публику. Поцелуи при прощаниях, как правило, были страстными, а объятья крепкими. Сцены неизменно впечатляли, как хорошая театральная постановка. Так уж Юлечке нравилось. Не могла она прощаться попросту, без театральных эффектов. Если бы Синицын стоял сейчас не у окна, а находился к Юле поближе, во дворе, то услышал бы ещё и отрывистые, но пламенные речи.

И соседи, присматривающие во дворе за детьми, и старушки, безвылазно сидящие на лавочках, все, казалось, смотрели только на Юлечку. Возлюбленных Юлечка меняла часто, так что рассматривать их, а тем более запоминать, было ни к чему.

К тому же Юлечка была очень красива. Тоненькая, как стебелек, высокая, ноги длинные, головка небольшая, аккуратная, а черты лица нежные. Глаза у Юлечки огромные, карие, а ресницы длиннющие, густые. Волосы черные, как смоль, длинные, но не прямые, а расходящиеся от макушки вниз легкими волнами. Посмотреть, так просто, куколка! Правда, соседи почему-то выбирали для её характеристики другие слова.

Слово «шалава» казалось Юле слишком глупым, и потому не беспокоило. А вот прозвище «валютная проститутка» категорически не нравилось. В этом прозвище, конечно, было больше злости, чем правды, потому что вела Юля такую бесшабашную жизнь не из-за любви к деньгам, а тем более валюте. Просто натура у неё была такая безбашенная!

Поклонников Юлечка специально не искала, усилий для их привлечения никаких не прилагала. Они сами собой откуда-то появлялись, менялись и никогда не переводились. И было это всё легко и увлекательно. И сама её жизнь казалось ей легкой, безоблачной и невесомой. Да разве же Юлечка виновата, что её угораздило родиться такой красивой и яркой и что она нравится всем, без исключения? Ну, разве что, кроме соседей и родственников мужа. А о них нечего и думать, — что с них возьмёшь?!

И правда, жизнь у Юлечки была безмятежной и весёлой. И жила она со своим «недоделанным Синицыным», — так она его про себя окрестила, — как за каменной стеной, и забот не знала.

Получал он, правда, немного, — ну, так она и навёрстывала недостающее со своими возлюбленными. Правда, её слегка задевал злобный шёпот соседей за спиной, обзывающих её валютной проституткой. Но в этом, как уже говорилось, не было и доли правды. «И не проститутка, и не валютная!» — с достоинством успокаивала она себя.

Связей своих Юлечка не только не стеснялась, а наоборот, любила выставлять их напоказ. Ей льстило, что из мужчин мало кто может устоять перед её женским очарованием, а из женщин мало кто может сравниться с ней в красоте. И было это, надо сказать, чистой правдой.

А жить с Синицыным её в целом устраивало. Он ей ничем не мешал. Да и не смог бы, даже если б очень захотел!.. Ну а если он ревновал, так ведь это его дело, личное, — сам виноват, надо было на страшиле какой-нибудь жениться, тогда бы и ревновать было бы не к кому. Пусть радуется, что ему вообще такая красавица досталась!

Но на самом деле ни о чём таком Юлечка всерьёз не задумывалась, а просто жила как живется, да и всё.

Их совместная с Тимофеем пятилетняя дочка Лиза ей тоже, по большому счёту, не мешала. Девочка была красивая, как цветочек, не плакса… Да и видела-то Юлечка её не так уж и часто: по утрам Синицын отводил Лизу в садик, а вечером забирал, спать дочку укладывал рано, — Юлечка же чаще всего возвращалась домой поздно, когда девочка уже спала.

В выходные Синицын отвозил маленькую Лизу к бабушке, к своей матери. Мать Синицына была робкой, тихой и безответной. Наверное, характером Синицын уродился в неё.

Чувства Синицына Юлечку никогда не интересовали. В своё время она сходу поняла, что Синицын слабовольный, без памяти любящий её дурачок. Ну, а на обиженных и дураках, как известно, воду возят. Пусть радуется, что она вообще домой приходит. Он и радовался, наверное. Что же в действительности чувствовал Синицын, — этого никто сказать, конечно, не смог.

Всем встречным и поперечным было ясно, что Синицын свою шалаву-жену любит. И что любовь эта зла и неотвязна, как болезнь. То была чистая правда: любовь Синицына из обыкновенной давно уже переродилась в злую. Но, как от великой ненависти до любви — один шаг, так и наоборот… И никто не подозревал, что в душе этого смирного по виду человека давно уже родилась и теперь росла, с каждым днём набирая силу, глухая, связанная до поры ненависть.

Наблюдая за этим примерным мужем и отцом, все поголовно считали Синицына добрым. Даже чересчур добрым. И по этому поводу мнения разделились: одни причисляли его к разряду добрячков-дурачков, другие считали чуть ли не святым.

Сам себя Синицын дурачком не считал. Он хорошо понимал, что совсем запутался в своей неудавшейся семейной жизни, увяз, что называется, по самые уши. Понимал он также, что продолжаться так вечно не может, и что надо искать какой-то выход.

Знал Синицын наверняка, что, если он уйдет от жены, то дочь ему не отдадут ни за что, оставят ребёнка с матерью: Юлечка ведь не пила, матом не ругалась, одевалась опрятно, красиво, ну, разве что немного вызывающе… На швейном производстве она считалась ценным работником, потому что не только умела отлично шить, но и обладала способностью придумывать ходовые модели. Бурная личная жизнь Юли на производительности труда не отражалась, — значит, случись что, характеристику с работы дадут отменную.

Но если Лизу оставят с матерью, — рассуждал Синицын, — то она вырастет такой же, как Юлечка, шалавой!.. С этим Тимофей смириться не мог: ему хотелось воспитать дочь в своём, правильном, духе. Вот потому-то Синицын и терпел свои невзгоды молча — и гордился своим терпением. Но терпеть становилось всё труднее: тайная острая ненависть, накопившаяся в душе, требовала выхода. Однако судьба неожиданно сделала новый поворот.

Как-то, не зная, куда от своей беды податься, пошёл Синицын в церковь. Батюшка попался ему сердобольный — отец Исидор. Сам он был не только уважаемым священником, но и хорошим семьянином. С женой своей, матушкой Еленой, жили они душа в душу. Двое их детей — уже взрослые — жили своими семьями, а младшая дочка росла в родительском доме.

Выслушав трудную историю Синицына, отец Исидор от всей души пожалел Тимофея. Не жалея времени и сил, он после службы вёл с бедолагой долгие душеспасительные разговоры и снабжал разной православной литературой. Сначала Синицын послушно читал только то, что ему рекомендовал отец Исидор, а вскоре и сам стал искать понравившееся ему книги. Читать-то он читал, конечно, но понимал Тимофей всё прочитанное по-своему.

Синицын и сам давно знал о себе, что он мученик, потому что мучается, живя с женой, которая выставляет его перед всеми на посмешище. Но, чем дальше, тем больше, Тимофей начал понимать, что он не просто мученик, а мученик за идею. А идея, цель, поначалу, у него и впрямь были высокими: не дать дочери вырасти такой же грешницей, как её мать. Ведь кроме него, Тимофея, спасти Лизу от греховного плена никто, конечно, не сможет. И взялся Синицын за дело спасения дочки со всем рвением.

Стал создавать Тимофей для дочери — из самых лучших побуждений — условия более чем спартанские: отдал в худшую в районе школу, чтобы ребенок младых ногтей привыкал бороться с трудностями; зимой вместо сапог заставлял носить валенки; пищей тоже старался не баловать, — да так, что даже шалава-мать, сжалившись, порой совала дочке тайком ватрушечку или пирожное.

С отцом Исидором Тимофей давно уже советоваться перестал и свои аскетические опыты над ребенком проводил сам, по собственному разумению. Начитавшись самых разных книг и поразмыслив над ними, понял Тимофей, что он теперь и сам не глупее любого батюшки, — а может, даже и поумнее, как знать!.. Да и церковь Тимофей перестал ходить. Зачем? Он и сам не хуже других всё понимает. Кроме того, советы отца Исидора Тимофею перестали нравиться: батюшка убеждал Синицына относится к дочери и даже жене (вот тебе и раз!) — мягче, со снисхождением. Такие советы шли в разрез с его, Тимофея, планами. Ну, а после того, как отец Исидор позволил себе предположить, что Тимофей впал в непомерную гордыню, рассердился Тимофей на священника окончательно, да и вышел вон из церкви, хлопнув дверью.

Несмотря на все предупреждения батюшки, понял Синицын, что он, может быть, и не спаситель мира — ибо обстоятельства не так сложились, — но всё-таки, спаситель собственной семьи. А это кое-что да значит!

Время шло, Лиза уже давным-давно ходила в школу и училась прилежно. Тем временем, жена родила от одного из своих кавказских друзей мальчика, тёмненького. Тимофей, вопреки ожиданиям, чужого ребенка принял, но принял с каким-то мрачным удовлетворением. Когда он смотрел на мальчика, на лице его, Тимофея, играла странная, тёмная улыбка. Синицын специально решил назвать ребенка не по-русски, Маратом, «чтобы никто не забывался».

Юлечка к тому времени начала понемногу успокаиваться, стала кое-что понимать… Поэтому и с именем мальчика безропотно согласилась и вообще смотрела на Тимофея другими глазами.

А Тимофей и в самом деле очень изменился. Он почувствовал свою силу, видел теперь себя не просто обманутым мужем, а человеком с особой миссией, безвинно, но сознательно терпящим за правое дело.

Появление в доме чужого ребенка наконец-то заставило жену признать себя виноватой, и значительно увеличило его, Тимофея, власть в семье.

И очень стал Синицын себя уважать. К тому же и работу ему удалось удачно поменять: приятель предложил доходное место в своей фирме. Платить Тимофею стали намного больше, а Юлино пошивочное объединение, наоборот, неожиданно развалилось. Теперь-то Юлечке в полной мере пришлось почувствовать зависимость от своего правильного и терпеливого мужа.

А поскольку Тимофей никакого отношения к появлению Марата не имел, то и заботиться о мальчике Юле поневоле пришлось самой. А она не умела… Надо было учиться…

Тут и красота Юли как назло стала быстро меркнуть. Бурная её жизнь каким-то непостижимым образом стала отражаться на её лице. Сперва выражение глаз потеряло былую лёгкость и беззаботность, а потом… Кроме того, как назло, после родов обострилась наследственная болезнь почек. Руки, ноги и даже лицо стали сильно пухнуть, особенно по утрам. Юля почувствовала, что пришло время притихнуть, смириться. И вообще, с появлением Марата, что-то в ней как будто хрустнуло, надломилось. Она стала почему-то чаще задумываться о жизни, и стало ей приходить в голову, что должен же быть и в её нелепом существовании, — ну хоть какой-нибудь! — смысл. Чтобы развеять тоску и отогнать от себя странные, непонятные пока мысли, Юля начала даже понемногу читать.

Когда её правильный муж был на работе, положив Марата спать, Юля брала с полки разные книги, — попадались среди них и православные. Книги были хорошие, простые, читать их было интересно… И в какой-то момент осенило Юлю в полной мере: какая же она безнадежная грешница!.. Стало ей по-настоящему стыдно, да так, что хоть волком вой. И начала Юля часто плакать тайком. Решила она полностью переменить свою жизнь, а вскоре одела длинную юбку, платочек и отправилась в церковь.

Первые же попавшиеся соседи, — были это бывшие бухгалтеры, а теперь пенсионерки, Ольга Ивановна и Татьяна Ивановна, — завидев Юлю, попятились.

— Смотри! Наша валютная проститутка пошла, — легонько толкнула в бок приятельницу Татьяна Ивановна.

— Да не может быть! — поразилась Ольга Ивановна.

— Что это она так вырядилась? Может, на похороны пошла!

— А кто её, шалаву, знает! Ну, ты подумай! Сколько ж Тимофей от неё терпит! А тут ещё приблудного ребёнка на своё обеспечение взял.

— Да. И не говори! Достался же этакой шалаве такой золотой мужик!

— Что ты!.. Настоящий праведник!

— Праведник! Одно слово, праведник, — согласно закивала головой Татьяна Ивановна.

Однако личность Юлечки всё равно обсуждать было гораздо интереснее, а потому приятельницы снова вернулись к своей излюбленной теме. Юлечка давно скрылась из виду, а разговор пенсионерок всё не умолкал. Если бы кому-нибудь пришло в голову прислушаться, он бы очень удивился: и откуда только эти дамы всё знают?..

Так Юля тайком от мужа принялась ходить в церковь. Почему тайком? Потому что однажды, узнав, что Юля ходила на исповедь, Тимофей очень рассердился. Побелел даже, ногами затопал!

— Не для таких как ты церкви строили! — немного успокоившись, резко сказал жене Синицын. — Я запрещаю тебе и порог храма переступать!

— А ты почему сам-то в церковь теперь не ходишь? — робко спросила Синицына Юля. Мужа последнее время она откровенно боялась и старалась ему ни в чём не перечить.

— Я сам себе церковь, — значительно, с достоинством сказал Синицын, и на лице его появилось то самое возвышенное выражение, которое последнее время сделалось для него обычным.

Юля промолчала и пошла в ванну плакать. А в церковь она продолжала ходить, тайно. Дочку свою Юля стала жалеть. А Тимофей всё увеличивал нагрузки для ребенка: то разбудив маленькую Лизу в пять утра, заставлял бегать босиком вокруг дома, то пить ледяную воду зимой, то поднимать тяжести. Объяснял он это тем, что хочет, чтобы дочь росла не только физически закалённой, но и по жизни стойкой, выносливой. Всё было бы хорошо, но и Юля, и Лиза, понимали, что это — только красивые слова, а в действительности Синицыну дочь совсем не жалко.

Лиза и в самом деле росла выносливой. Однако отца любить перестала и даже не столько из-за его равнодушия: порой Лизе было больно смотреть, как он обращается с матерью. Юлечку Тимофей ни во что не ставил, при каждом удобном случае попрекал прошлым, слова при этом подбирал самые обидные. Юля хорошо понимала свою вину, поэтому она никогда не оправдывалась, а только плакала. Теперь даже в магазин за хлебом ей приходилось отпрашиваться. Если она на несколько минут из магазина задерживалась, приходилось потом выслушивать долгие, тяжёлые нотации мужа. Сдачу Тимофей высчитывал тщательно, всю до копейки. Заводить подруг Тимофей ей тоже запрещал, все телефонные звонки не только прослушивал, но и вклинивался в разговоры, — поэтому Юле перестали звонить. Точно так же он поступал и с друзьями дочери, — но ей он не всех подряд собеседников запрещал, а выбирал с кем ей дружить можно. В общем, занимался Тимофей семьей всерьёз, воспитывал своих женщин неустанно, на самотёк ничего не пускал. Но Лиза была покрепче, безмерной вины за собой не чувствовала, а потому сопротивлялась отцу гораздо сильнее, чем мать. И зачастую сопротивлялась успешно.

Тимофей запретил Лизе заканчивать одиннадцать классов, заставил после девятого идти в ПТУ. Лиза пошла учиться на воспитателя. Правда, потом она тайно от отца всё же поступила в Педагогический институт. Когда Синицын узнал об этом самоуправстве, было уже поздно. Но к тому времени в жизни Синицына появилось нечто, пока неизвестное ни матери, ни дочери. Может, какая-то новая работа, может ещё что… Вопросов Тимофею им задавать не полагалось. Кроме того, они обе только радовались, если Тимофей задерживался на службе, и можно было отдохнуть от его нравоучений. Словом, Синицын тогда был чем-то занят, поэтому из тайного поступления Лизы в институт трагедии делать не стал. Зато решил он Лизу женить на каком-то своём толстом, старом и лысом,  но — по словам Тимофея — очень правильном приятеле. Не столь правильном, как сам Тимофей, но всё же. Когда Лиза увидела своего жениха, она чуть не упала в обморок и замуж выходить наотрез отказалась, — да так, что сделать отец с ней ничего не смог.

Марату, которого Юля прижила от другого отца, жилось полегче, потому что Марат Тимофея вообще не интересовал; так что по-настоящему воспитывала мальчика только Лиза. Марат жалел мать и сестру, но он был ещё ребенком и не знал, как им помочь.

Лизе очень хотелось вырваться из мрачного дома. Она тоже, как и мать, тайно от отца, стала посещать церковь. Делала она это потому, что чувствовала себя в церкви очень легко. Особенно усердно молилась Лиза святителю Николаю.

И однажды её мечта осуществилась: тайком от отца, она вышла замуж по любви — за подающего надежды студента-биолога. А тому вскоре предложили работу и возможность проживания в Голландии, — каковой возможностью молодые и воспользовались. Мать и своего брата Марата, Лиза очень скоро умудрилась перевести к себе.

Тимофей такого удара не ожидал. Поучать ему стало не кого, возвышаться не над кем… Коллеги по работе не давались, а от всех своих друзей Синицын и сам давно отказался: не достойны они были его, Тимофея.

Сначала Тимофей неистовствовал и буквально рвал на себе волосы от бессильной ярости. Однако уже через месяц после бегства своего беспутного семейства, Тимофей привел в свой опустевший дом утешительницу, женщину, во всех отношениях подходящую ему. Они и в правду весьма гармонично смотрелись вместе: просто два сапога — пара.

Звали утешительницу Софией. На пять лет старше Тимофея, полноватая, приземистая, но бойкая, — в Синицыне её всё устраивало: то, что он хорошо получает, что у него большая квартира, и то, что он такой правильный. Она тоже считалась правильной. Это сразу бросалось в глаза. Вид у Софьи был внушительный, взгляд строгий. Тимофей свою утешительницу даже немного побаивался: умела она если что голос повысить, да и за словами в карман не лезла. Оказывается, знали они друг друга давно, — успели присмотреться: встречались тайно уже три года в её малюсенькой комнате в коммуналке. Когда Тимофей уставал сражаться с грехами и несовершенствами собственной семьи, он шел утешаться к правильной Софии. Она и в самом деле умела его утешить.

Когда Лиза, Юлечка и Марат так подло от него сбежали, Тимофей чуть не наложил на себя руки. София, как всегда вовремя подоспела, утешила. У Тимофея Софье понравилось, и решила она у него дома прочно обосноваться. Прошло ещё месяца два.

Когда Тимофей с Софией выходили из дома соседи не могли на них налюбоваться. Не то чтобы они были красивой парой, — нет, этого не было, конечно, — но очень уж они были друг другу под стать. Шли всегда чинно, не спеша, со всеми здоровались.

— Наконец-то мужик хоть вздохнул свободно! — говорила Ольга Ивановна.

— Да, да, — соглашалась Татьяна Ивановна. — Эта, сразу видно, женщина правильная. Разговаривает чинно так, уважительно.

— Да, да! И не говори! Не то, что его прежняя, шалава! Та, бывало, идёт, глазки опустит, будто скромница, а сама-то! Тьфу!

— И не говори! А куда они уехали-то все, я что-то не поняла?

— Точно не знаю, говорят, в Таиланде сейчас такие публичные дома открыли, так туда всех берут, и малых, и старых. Так вот вроде они туда направились.

— А!.. Ну туда им и дорога! Устал, небось, Тимофей с грешницей-то сражаться. Недаром же говорят: сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит! Но он-то заслужил на старости лет спокойную жизнь. Сразу видно, что праведник!

— Ну, конечно, что правда, то правда. Самый настоящий праведник!

МАЛЕНЬКИЙ САМОЛЁТ с БОЛЬШИМИ КРЫЛЬЯМИ

Очерк

Красивая книга

Как-то раз в одной из церковных лавок мне на глаза попалась книга о святом Спиридоне Тримифунском, жившем в III веке на острове Кипр. Книга оказалась красивой, хорошо изданной, с изображением святого на обложке, и мне сразу захотелось купить её. Дома я прочитала книгу, что называется, на одном дыхании. Прежде я ничего не знала об этом причисленном к лику святых епископе — ни о его жизни, ни о его чудесах. Из новой книги я узнала о том, что мощи святого находятся сейчас в Греции, на острове Корфу, и греки почитают святого Спиридона так же, как мы почитаем Святителя Николая.

Конечно, мне очень захотелось побывать у мощей обоих святых.

Дело в том, что между ними много общего: святые чудотворцы знали друг о друге, а на Никейском соборе вместе отстаивали чистоту православной веры. И сейчас их мощи покоятся, в сущности, рядом: на двух противоположных берегах Адриатического моря, — только свт. Николай выбрал Италию, а свт. Спиридон остался в Греции.

И вот однажды, — как будто случайно — в мимолётной беседе я услышала, что обе страны можно посетить по одной и той же зарубежной визе.

Эта невероятная мысль — посетить столь далёкие от нас святые места — лишь промелькнула в моём сознании. Настолько невозможным по денежным и иным соображениям казалась мне такая поездка, что я даже не стала давать волю мечтам. К тому же на дворе стоял декабрь, — а обычно в декабре мне даже не мечтается. Итак, желание совершить поездку, едва родившись, тут же и погасло. Однако, не зря же говорится: «Жизнь богаче планов». И вот вопреки всем возможным невозможностям, всего лишь через полгода желание моё осуществилось. Сидя в маленьком самолёте с большими крыльями я летела на желанный и незнакомый мне остров Корфу.

Но разрешите мне немножко рассказать вам о незначительных приготовлениях к этому значительному для меня путешествию. Потому что, видите ли, рассказ мой всё же не о жизни и чудесах святых Николая и Спиридона, — ведь о них существует много ярких и по-настоящему хороших книг… Я просто хочу поделиться своими впечатлениями от поездки и рассказать о тех, кто время от времени оказывался со мною рядом. Вдруг вам будет интересно?..

Удивительная пара

Компаньоном моим в этой поездке оказалась одна из очень дальних моих знакомых. Кажется, более дальнего «родства» трудно было и придумать. Видите ли, Зинаида была из тех людей, с которыми я хоть немного, да вместе училась. Она не была ни моей одноклассницей, ни сокурсницей в университете, — просто мы учились на одних курсах экскурсоводов и «сталкивались» время от времени на вечерних лекциях. Общаться нам, к взаимному удовольствию, приходилось редко, но всё же случалось иногда. Причём, с Зиной общаться мне было гораздо труднее, чем со всеми остальными. И не только потому, что более разных людей трудно было бы и найти, но ещё и по какой-то остро ощущаемой антипатии, которую Зина излучала в мою сторону. Причины такого отношения я понять не могла. Зина на курсах была гораздо успешнее меня. Нет, я тоже была на хорошем счету, но я серьёзно учила заданный материал, только если он меня задевал за живое, — а вот Зина была идеально готова всегда, — без всяких «если». Я не видела причин злиться на неё, но должна признать, что и особой симпатии с моей стороны тоже не наблюдалось.

И как же могло получиться, что два таких неподходящих человека вдруг отправились в совместную поездку? Да вот так, — как будто случайно. По стечению обстоятельств…

Дело в том, что когда я узнала о возможности приобрести путевку в Грецию, я сразу же поняла, что она мне не по зубам, не по кошельку. А вот если бы нашелся компаньон, то оплата за проживание стала бы в два раза дешевле!.. Я предлагала поехать нескольким знакомым — и ближним и дальним, — но всякий раз что-нибудь, да не совпадало: или время отпуска, или пункт назначения. А Зинаида нежданно-негаданно сразу же откликнулась, заявив, что её всё-всё устраивает: и пункт назначения, и время поездки. В общем, не будь Зинаиды, поездка попросту не состоялась бы.

Вот и пришлось нам на свой страх и риск ехать вдвоём. А страха и риска оказалось больше чем достаточно. Меня особенно одолевал страх. Мгновенно согласившись, я очень быстро опомнилась и очень испугалась. Я и представить себе не могла, как мы, с таким трудом ладившие на курсах, едва терпевшие друг друга, будем жить под одной крышей. И вот тогда, осознав это в полной мере, я попыталась дать отступного.

Снова встретившись с Зиной, я откровенно сказала:

— Я думаю, нам лучше всё же не ездить вместе. Но если ты непременно хочешь поехать, постарайся найти другого компаньона.

И дальше я начала выдумывать уважительные причины:

— Я уверена, что тебе будет очень скучно со мной…

По глазам Зинаиды я поняла, что она в этом тоже не сомневается, но почему-то её это не останавливало. Тогда я прибегла к последнему аргументу:

— И знаешь, я вдруг вспомнила, что очень боюсь летать на самолётах. Так что лучше бы мне сидеть дома.

Кстати, на самолёте я действительно боялась лететь, — как-то поздно мне пришло на память это обстоятельство. Но на такое сомнение Зинаида отреагировала решительно и быстро:

— Ничего, не волнуйся! Я просто вырублю тебя на время полёта.

И пояснила, что знает особую точку в позвоночнике: если нажать на неё, то человек на какое-то время теряет сознание. Я немного успокоилась, но тут же подумала, что в таком случае было бы лучше вырубиться на всё время путешествия. И я бодро ответила:

— Ну, тогда что ж, — едем!

На самом же деле, моё желание посетить греческий остров Корфу и портовый итальянский городок Бари было гораздо сильнее всех моих страхов.

И вскоре мы с Зинаидой уже летели вдвоём на маленьком самолёте с большими крыльями.

Встреча со святыней

В первый же день прибытия на Корфу, едва распаковав чемоданы, я решила направиться в центр города, который местные жители пышно именовали «Корфу-сити». Совсем не зная места, не отдохнув после дороги, в разгар южного дня, в жару, едва расспросив жителей, я отправилась в своё паломничество.

Уже сидя в трамвае, я стала мысленно ругать себя: впереди десять дней, следовало бы сначала отдохнуть, осмотреться… К чему такое рвение не по разуму?..

Храм свт. Спиридона оказался просторным, красивым. Едва вступив на порог, я увидела небольшую сосредоточенную в правом углу группу людей. Оказывается, именно в это время, всего на несколько минут, рака с мощами святителя открывалась для паломников. Я чувствовала себя счастливой: ведь это и было целью моего путешествия — поклониться мощам греческого святого. Наверное, находясь рядом со святыней, каждый испытывает особое, только ему предназначенное ощущение, которое так трудно выразить словами. Могу сказать одно: помимо бесконечной радости я тут же ощутила могучую волну особой силы, хлынувшую на меня от раки с мощами. Волну тёплой силы. Разумной и живой силы.

Должна признать, что независимо от моей воли и воображения, керкирская святыня затмила для меня всё то необычное и прекрасное, чем богата Греция. Изумрудного цвета Ионическое море и старые улочки города как бы растворились в необъяснимой силе и величии святыни. Этого я, конечно, объяснить не могу, а если бы мне кто-то сказал подобное, вряд ли поверила бы. И притягивало меня к этой святыне, как магнитом, вот и навещала я её каждый день. Но к концу второй недели я всё же почувствовала, что не нужно так часто посещать святыню: слишком сильное воздействие. Попробую пояснить… Если человек, испытывая жажду, выпивает стакан воды, потом ещё один, — ему становится легче. Но если он, забывшись, продолжает поглощать воду, организм может не выдержать нагрузки. Или, как рассказывают о людях, которым пришлось долго голодать, — вдруг у них появилась возможность поесть: если человек съест немного — поправится, а переест — может умереть. Вот такой-то переизбыток, перенасыщенность необъяснимой для меня, хотя и безусловно доброй энергии я и ощущала к концу своего пребывания на Корфу.

Компаньоны

Жили мы с Зинаидой во время пребывания в Корфу, не то что бы дружно, но довольно сносно: просто старались друг другу не мешать. Вкусы у обеих были разные, точек соприкосновения никаких, но всё, что раздражало нас друг в друге, мы попросту не замечали, оставляя, что называется, без комментариев.

Что касается вкусов, — Зинаида, например, любила загорать до полного одурения. Причём, ей нравилось попутно орошать свой организм тёплым от нестерпимой жары пивом. Только пиво и солнце — и лучше одновременно. Мне же загорать совсем не нравилось. И пиво я тоже не люблю, ни тёплое, ни холодное. Окунувшись и немного поплавав, я сразу же уходила домой, — благо наш скромный, но, в общем, симпатичный отель был в двух шагах от побережья. Большую часть времени я проводила в Корфу-сити, куда, как уже было сказано, меня тянуло, как магнитом. Сначала я ненадолго посещала храм, а потом бродила по узким улочкам старого города, рассматривая яркие сувениры и необычные сладости, что продавались в маленьких лавочках.

Перед самой поездкой, я прочла, что на Корфу установлен обелиск ещё одному любимому мной святому, адмиралу Фёдору Ушакову. И вот один из дней я посвятила поискам этого памятника. Обелиск оказался гораздо скромнее, чем я ожидала. Кроме того, к моему разочарованию, местные жители, которых я расспрашивала на своём пути, о нём ничего не знали. Правда, прохожих было очень мало, так как бродила я по городу исключительно в самое жаркое время дня, когда все нормальные люди в Греции отдыхают. В Греции дело поставлено просто: когда грекам становится слишком жарко, они, недолго думая, закрывают свои лавки, магазинчики и кафе и идут домой отдыхать. И, конечно, именно в это время на улочках города появляюсь разумная я со своей обязательной культурной программой. Впрочем, так или иначе, но обелиск я всё же нашла. И даже пристыдила одного молодого портового охранника, что вот-де не помнит он славного русского адмирала, когда-то освободившего Грецию от французских войск. А я ведь читала, что радость освобожденных греков была очень искренней и сильной, они тепло встречали и восторженно чествовали русский флот. Ну так ведь это когда было! — в XIX веке…

Вообще же греки показались мне очень приветливыми и спокойными. Казалось, ничто не может вывести их из равновесия. И никто никуда не спешил. Автобусы тоже ходили не по расписанию, а когда вздумается. Греки апатично и безропотно ждали автобуса, — могли ждать хоть целый час, если будет нужно.

Между тем время поездки близилось к концу, и мои знакомые туристы дружно стали выбирать дополнительные экскурсии. Я поняла, что и для меня настало время отправиться «дикарём» в мою собственную экскурсию, а именно в маленький итальянский городок Бари, туда, где сейчас покоятся мощи одного из самых почитаемых в России святых — Святителя Николая Мирликийского. Конечно, это было не внезапное решение: задумала я такую поездку ещё в России и заранее узнала, что в Бари можно добраться за одну ночь на кораблике. Зинаида компанию составить мне не смогла. А я всё ждала её, потому что она поначалу выказывала желание посетить Италию. Но тянуть дальше было уже некуда. Мне, конечно, было как-то страшновато ехать одной: дорога совсем неведомая. Но я всё же решилась: завтра вечером еду одна, без всякой компании. На деле вышло иначе. За ужином туристы стали делиться друг с другом планами на завтра, и я сказала о своём намерении посетить Бари. И тут неожиданно Лена, соседка из номера напротив, выказала желание составить мне компанию. Я сразу же с радостью согласилась.

С Леной я совсем не была знакома, знала только, что она живёт в номере напротив, и казалось мне, что жизнь она ведет весёлую, что называется «без комплексов». Вечером она, как правило, отправляясь или на дискотеку, или в другие увеселительные заведения. (Ведь в Корфу ночная жизнь бурлит). А днём, в свободное от водных и солнечных процедур время, Лена очень красиво вышивала. Впрочем, это я узнала позже. А вышивала она разноцветными тонкими нитками на белой льняной ткани. Как-то она показала мне свою вышивку: это была удивительно красивая работа, — там, кажется, был изображён танцующий человечек среди ярких, изящных цветов. Но это случилось позже, а пока я осторожно сказала Лене:

— Понимаешь, главная и, в общем, единственная цель моей поездки это посещение церкви в Бари. Хочу поклониться мощам Святителя Николая. Если ты согласишься зайти со мной в церковь или просто подождать меня у входа, то потом, обещаю, я поеду с тобой куда угодно.

— Куда угодно? — переспросила Лена.

— Да, — подтвердила я, — хоть в бордель, но тогда я тоже подожду у входа.

Выразилась я, конечно, крепко, но, видимо, сказала это искренне и беззлобно. И Лена только рассмеялась:

— Хорошо, договорились.

И мы поехали.

Как же легко и радостно было с ней в дороге! Она всё время меня веселила. Едва высадившись на итальянский берег, мы отправились в храм. Нашли его на удивление быстро.

Всё казалось мне сном: и небольшая площадь, на которой расположен храм, и огромная статуя Святителя Николая на площади, и свадебная процессия, вышедшая из храма. Невесту с женихом гости забрасывали маленькими, искрящимися на солнце блёстками. Когда мы вошли внутрь храма и приблизились к раке с мощами, туда же направилась группа русских паломников, и мне посчастливилось участвовать в совместном молебне Святителю Николаю. Время от времени я подходила к Лене, чтобы извиниться, что задерживаю её: всё же у нас в распоряжении был всего-то неполный день. Но Лена сидела спокойная, тихая, и только отвечала:

— Ничего, мы ведь никуда не спешим.

И чувствовалось, что она не притворяется, что её ничего не раздражает, и что ей легко находиться в храме. Я была очень благодарна Лене за такое отношение. Но самым интересным было даже не то, как она, совершенно незнакомая с православными обычаями, вела себя в храме, а то, что она ответила на мои жалобы. Дело в том, что, как только мы сошли в Бари с кораблика, у меня не на шутку разболелась нога. Я очень расстроилась, ведь в запасе у нас был только один день и провести его предстояло как раз на ногах. Когда я рассказала ей о боли, Лена просто ответила:

— Ну ты же помолишься Святителю Николаю, и боль пройдёт.

И так просто она это произнесла, без всякого сомнения в голосе, что мне только и осталось, что ответить:

— Да, конечно, а я и не подумала.

Должна сказать вам, что боль после посещения святыни и в самом деле прошла, только осознала я это потом, уже вернувшись. Боль ведь замечаешь, только пока она есть…

Вкус как я уже говорила, у Лены был хороший, и после службы она потащила меня в маленький городок, расположенный неподалёку от Бари, под названием Альберобелло. Почему потащила? Да просто потому, что свою цель в этой поездке я уже выполнила, а о городке этом до сих пор слыхом не слыхала. И ещё потому, что наступило самое жаркое время дня, дышать стало трудно, и мне, в общем, ничего уже не хотелось. А зря, как выяснилось. Город оказался просто удивительный, вот только понять я это сумела лишь по возвращении… Пока же, изнурённые солнцем, нагруженные зачем-то тяжёлыми сумками, мы тащились по несносной жаре, пытаясь выяснить самый простой и дешевый способ добраться до Альберобелло. А разузнать это было не так-то просто: все итальянцы, которые встречались на нашем пути, английский язык упорно не понимали, однако, услышав вопрос, непременно останавливались и долго, старательно объясняли нам что-то по-итальянски. Иногда нам казалось, что они решили окончательно нас доконать или, может быть, простодушно полагали, что итальянский язык должны знать все. В конце концов, мучения наши закончились: попался навстречу англоговорящий студент. Окинув нас понимающим взглядом, унылых и уже отчаявшихся, он просто повёл нас к кассе и, видимо, сказал кассиру:

— Дайте этим двум билеты.

Потому что билеты нам дали именно туда куда нужно.

Мы едем, едем, едем…

Окна электрички были большие и чистые, а сиденья удобные и мягкие. За окном мелькали высохшие деревья и кустарники. И Лена постоянно смешила меня.

Одевалась она ярко, и обильная бижутерия, заманчиво позвякивая, привлекала к ней несметные толпы ухажеров. Запомнилось, как во время поездки в Альберобелло, один из дежурных машинистов проявил к Лене особый интерес. На беду свои пылкие чувства к ней он пытался изъяснить на изрядно надоевшей нам итальянской тарабарщине. Вместо того чтобы проявить понимание, мы, уже достаточно уставшие от дороги и жаркого солнца, просто потешались над каждым его словом. Машинист же всё не сдавался: в надежде на понимание он стал приправлять свою речь энергичными жестами. Лена же не могла отказать себе в удовольствии немного поиздеваться над навязчивым попутчиком: загадочно посматривая на него время от времени, она язвительно комментировала мне все его реплики. Комментарии её были ни злыми, ни пошлыми, но действительно очень смешными, и вся эта игра пока не выходила за рамки приличия. В конце концов, неутомимый ухажёр сник, изобразил на лице отчаяние и произнес какое-то слово, по звучанию напоминающее «кальмар». В придачу, он приправил свою речь широким, ни с чем не сообразным жестом. Мы были уже не в силах сдерживаться, а потому просто расхохотались. Окончательно осознав, что над его высоким порывом просто потешаются, дежурный машинист, досадливо махнув рукой, наконец, ушёл. Лена же предположила: «За кальмаром пошёл, сейчас принесёт». Глупо, конечно, не спорю, — но перед походом в Альберобелло нам была необходима эмоциональная разрядка. Дело в том, что в этом дивном, ни на что не похожем городе к моменту нашего приезда установился самый пик жары. Все нормальные люди в этот час закрывали лавочки, и город на время вымирал. Но у нас выбора не было: нагруженные тяжёлыми сумками, набитыми только самым необходимым, мы поплелись по узеньким улочкам незнакомого города. Альберобелло был раскалённо-белым. Он состоял из невиданных домов-игрушек с круглыми куполами и крестиками на крышах. Сознавая уникальность момента, мы старались останавливаться и фотографироваться, но каждое лишнее движение давалось нам нелегко. Лена в туфлях на тонких каблучках тащилась еле-еле, я же, несмотря на удобную обувь, плелась позади неё. Обернувшись и желая меня подбодрить, Лена сказала: «Ну подумай, когда ты ещё здесь будешь?»

Обливаясь потом, я с досадой ответила: «Надеюсь, что никогда».

Уже на следующий день, в своём маленьком отеле в Греции, мы со смехом вспоминали наши вчерашние муки. А сейчас, по прошествии долгого времени, я тем более с благодарностью вспоминаю ту однодневную поездку в Южную Италию, свою попутчицу и наш альберобелльский поход.

Ну, а потом настало время покидать и Грецию. На обратном пути нам с Зинаидой повезло сидеть рядом с иллюминаторами, но уже не с видом на крыло самолёта: теперь мы могли наблюдать облака и плывущую под нами землю, — это было красиво. Справа от меня сидела незнакомая женщина, — во всё время полета она казалась вполне спокойной, но едва впереди замаячил Петербург, она, повернулась ко мне и затараторила: «А вы не знаете, скоро ли посадка? А вам не кажется, самолёт летит как-то неровно?» И всё в таком духе. Тут-то я поняла, что она очень боится летать. Всё же постепенно она успокоилась и рассказала, что в Греции у неё есть родственники и поэтому ей приходится постоянно летать туда-сюда.

— Вы в первый раз были в Греции? — спросила она. — Но вам понравилось? Вы бы хотели вернуться?

— Я вернусь, — уверенно ответила я. В тот момент я в этом не сомневалась, — видимо, потому, что, попав в иное измерение, мы забываем о скучной повседневности, нам кажется, что всё так и должно быть, будто и не существует никакого другого мира. Сейчас, по прошествии времени, я бы, конечно, задумалась, прежде чем ответить, — но ведь это было тогда. А в том «тогда» я летела на маленьком самолёте с большими крыльями, и путь его пролегал далеко от реальности и слишком высоко от серых луж, туч и будней моего родного города. И всё мне казалось, что может, не бывает на самом деле серых туч и серых луж, а может, и самого серого цвета просто не существует. А есть только цвета моря и солнца. И маленький самолёт, переносящий в разные измерения.

Content

Бакулина Дина Кот из Датского королевства

КОТ ИЗ ДАТСКОГО КОРОЛЕВСТВА Повести и рассказы

КОТ ИЗ ДАТСКОГО КОРОЛЕВСТВА Повесть

I.ИЮНЬ

Сидя на стуле, прибитом к полу

Кот в саквояже

Андерсен наводит порядок

Планета людей

«Хороший какой кот!..»

Разбитое сердце

Баба Люба

Выходные

Понедельник

Пятница

II. ИЮЛЬ

Осторожно, дети!

Русалочка

Следующий день. Морская свинка

Принцесса Роза

Искушение

Принцесса уходит

III. АВГУСТ

Визит бомжа

Изольда

Следующий день

Рыбка в целлофане

Семь рыбок в целлофане

Выходные. Битва с воронами

Рыбный день

Серафим

Вежливый разговор

Салака в томате

Серафим рассказывает

Заманчивое предложение

Перекрёсток

Крест на леске

СТАРИК ГЛЕН и ИВАН ОСИПОВИЧ Маленькая повесть

НЕЧАЯННАЯ ВСТРЕЧА

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ПРАВЕДНИК Рассказ

МАЛЕНЬКИЙ САМОЛЁТ с БОЛЬШИМИ КРЫЛЬЯМИ Очерк

Красивая книга

Удивительная пара

Встреча со святыней

Компаньоны

Мы едем, едем, едем…