О.Б. Кафанова

Модель «самоустранения мужа» в литературе и жизни русской интеллигенции середины XIX в.

К середине 1840–х гг. десяток сюжетов и героев Ж. Санд стали моделью поведения для значительной части российской интеллигенции (особенно молодежи). Главной ассоциацией, связанной с именем Ж. Санд в России в 1830–1860–х гг., стало разрушение христианско — церковной мифологемы «святости», нерушимости брака и пересмотр «священных устоев» нравственности. Взгляд женщины — поэта вскрыл варварство многих обычаев в интимной сфере. Создавая два первых романа в традициях психологической прозы, она вышла за пределы романтической традиции, обратившись к проблеме положения женщины в браке.

Герой Ж. Санд оказался последовательным в разрушении «святости» брака, когда в нем исчезла взаимная любовь. Узнав, что жена полюбила другого и ждет от него ребенка, он прекращает с ней интимные отношения, а затем самоустраняется. Не видя средства устроить счастье женщины, являвшейся с религиозно — общественной точки зрения преступницей, совершившей прелюбодеяние, он решает покончить с собой. Этот поступок, отвергающийся христианской этикой, получает в романе философское обоснование и приобретает значение подвига. Жак воплотил представление романистки об образе «праведника»[1].

Санд убеждала читателей, что общество не даёт иного выхода мужчине, защищающему униженную женщину. Такой способ решения любовного конфликта — следствие трудности, невозможности оформления развода с благоприятными последствиями для изменившей женщины. Это форма протеста против института брака. Жак стал в России дискуссионным героем, вызывающим подражание в романном сюжето— и образостроении и в любовном быту.

«Человек, — утверждает Жак, — не властен над своим сердцем, никого нельзя считать преступником за то, что он полюбил или разлюбил. Унижает женщину только ложь. Прелюбодеянием надо считать не то, что женщина подарила час любовнику, а то, что она вслед за тем провела ночь в объятиях мужа»[2].

Под влиянием Ж. Санд в России начался пересмотр идеала пушкинской Татьяны, происходивший в кругу западников и получивший выражение в эпистолярии и отдельных статьях. Поступок пушкинской героини, предпочитавшей нелюбимого мужа любимому мужчине во имя исполнения долга, воспринималась Белинским, Анненковым, Герценом, Огаревым как лицемерие и ханжество.

В 1830–е гг. против Ж. Санд объединились все российские критики — мужчины. Ими двигало стремление не допустить расшатывания «священных устоев»: разрушения патриархатной семьи и «святости» брака. Все изменилось в начале 1840–х, когда в России начались либерально — демократические процессы. Явной доминантой в восприятии творчества Санд всей культурной, читающей Россией была содержащаяся в ее романах нравственная дискуссия. Имя и творчество Ж. Санд стали частью русской национальной культуры середины XIX в. Она вслед за Байроном дала название культурному движению: байронизм 1820–х–1830–х гг. сменился жоржсандизмом 1840–1860–х гг., что закрепилось в публичных формах критических статей и романе А.Ф. Писемского «Люди сороковых годов»[3].

Модель самоустранения мужа заявлена в повести М.В. Жуковой «Барон Рейхман».А.Я. Панаеваиспользовала сюжетные ходы, поместив свою героиню в ситуацию любовного треугольника, заставляя читателей задуматься о непроизвольной природе любви и сложности супружеских отношений. «Жак» стал моделью для литературных сюжетов, своеобразной «школой мужей»[4]. Сформировались неписаные правила любовно — супружеского кодекса, которым обязан следовать мужчина, чтобы сохранить чувство собственного достоинства.

Прежде всего благородный человек, женясь, стремится не к «тупым» и «пошлым» отношениям «мужа и жены»; в идеальном браке супруги должны «быть товарищами, друзьями, любовниками»[5]. Из условия вытекало следствие: единственно достойным поведением мужчины, которого разлюбила жена, является подавление эгоистических чувств и отказ от супружеских прав вплоть до самоустранения во имя ее счастья.

Любовно — семейная драма Герцена возникла в атмосфере жоржсандовских идей, поскольку сам Герцен, Наталия Александровна и Георг Гервег исповедовали гуманные принципы брака, новое понимание чистоты и порядочности в любовном быту. Герцен не считал Гервега преступником за его любовь — страсть к своей жене. Герцен не обвинял Натали, в которой видел не виновную в прелюбодеянии, а жертву непредсказуемости человеческой природы. Трусость Гервега, не объяснившегося прямо, не позволила разрешить конфликт «человечественно». Герцен предложил жене в случае, если она выберет Гервега, самоустраниться, дав ей возможность попытать счастья с другим[6].

Поведение Герцена не было прямой проекцией на линию Жака, но приверженцы гуманной этики брака почитали этого героя за образец для подражания. Молодой Чернышевский, разговаривая с Ольгой Сократовной, тогда еще его невестой, «о своих понятиях о супружеских отношениях», разъяснил их также в контексте фабулы романа Санд. Предполагая возможную страсть будущей жены к другому, Чернышевский давал обет руководствоваться заботами о ее благе. «Я буду, — записал он в «Дневнике» 14 марта 1853 г., — любить ее, как отец любит свою дочь, и как муж любит свою жену, и как любовник любит свою милую. А если предмет ее страсти будет недостоин ее? Тем скорее кончится эта связь, тем более она будет привязана ко мне»[7].

Под влиянием жоржсандовской мифологемы сложился любовный треугольник Иван Панаев — Авдотья Панаева — Николай Некрасов. Почитая идеи Санд и популяризуя их, они разделяли убеждение в безнравственности брака, не основанного на чувстве. Некрасов, страстно влюбленный, не считал себя бесчестным, добиваясь любви жены приятеля. Несмотря на общие интересы и взаимопонимание между Некрасовым и Панаевой, идеального союза у них не получилось.

Русские мужчины «не дотягивали» до идеала высокой любви, честности и самопожертвования; страдающими персонажами в драматических сюжетах оказывались женщины: А.Я. Панаева, Н.А. Тучкова — Огарева, погибшая дочь Герцена и Тучковой… Исключение составил Н.Г. Чернышевский, с юности и до конца жизни верный избранному этическому образцу.

Богатый разнообразный материал интимного и публичного характера даёт картину усвоения модели «самоустранения мужа» русской культурой. Модель претерпела культурный трансфер из литературы в жизнь и реинтерпретацию в новых литературных формах.

1

SandG. Correspondence. Vol. 2. (Из письма к Сент — Беву от 24.09. 1834)

2

Санд Ж. Жак. C. 247

3

См.: Кафанова О.Б. Жорж Санд и русская литература XIX века. (Мифы и реальность.) 1830–1860 гг. Томск, 1998

4

См.: Jenevray F. George Sand et ses contemporains russes. Audience, échos, réécritures. Paris, 2000. P. 168–172

5

Огарев Н.П. — невесте и впоследствии жене его, М.Л. Рославлевой // Любовь в письмах выдающихся людей XVIII и XIX века. М., 1990. С. 453

6

Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1965. Т. 10. С. 255.

7

Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч. В 15 т. М., 1939. Т. 1. С. 513.

Content

О.Б. Кафанова
Модель «самоустранения мужа» в литературе и жизни русской интеллигенции середины XIX в.

1