Кай Майер

Мерле и каменный лев

Русалки

Гондола с сидевшими в ней двумя девочками выскользнула из бокового канала и замерла на воде. Надо было переждать, пока по Большому каналу промчатся гоночные лодки, да и потом не стоило сразу лезть в толчею скопившихся у берегов гондол и баркасов. Гондольер решил не торопиться.

— Скоро поедем, — успокоил он пассажирок, снова взявшись за весло. — Вы не очень спешите?

— Нет, — ответила Мерле, старшая из девочек. На самом же деле она очень волновалась, просто сгорала от нетерпения.

Всю последнюю неделю в Венеции только и говорили о предстоящей регате на Большом канале. Устроители гонок заранее оповестили всех, что на этот раз в лодки будет впряжено столько русалок, сколько никто в жизни своей не видывал.

«Рыбабёшки» — так презрительно называли русалок жители Венеции. Это было еще не самое обидное прозвище из тех, которыми их награждали, особенно с тех пор, как прошел слух, что они служат египтянам. Впрочем, мало кто принимал всерьез досужую болтовню — все знали, что войска Фараона истребили в Средиземном море не одну сотню морских дев.

На старт у южного устья Большого канала возле Дворца Стеччини вышли десять лодок. На каждую лодку приходилось по десять русалок.

Сто русалок! Такого еще не бывало. «Ла Серениссима», «Ее Светлость», так называли венецианцы свой город, дождалась невиданного представления.

Русалок, веером впряженных в каждую лодку, соединяла крепчайшая упряжь, которая не поддавалась их острым, как иглы, зубам. На пешеходных набережных по обеим сторонам канала, а также на всех балконах и у дворцовых окон теснился народ, жаждавший поглазеть на диковинное зрелище.

Как ни странно, Мерле волновалась не из-за этой грандиозной регаты. Ее волновало совсем другое, куда более важное, чем эти гонки — как ей казалось, — дело.

Гондольер выждал еще две-три минуты и направил свою изящную черную гондолу наперерез через Большой канал к устью бокового канала. При этом он едва сумел увернуться от здоровенной шлюпки с какими-то вельможами, которые воплями и криками подгоняли свою собственную русалочью упряжку, стараясь догнать участников регаты.

Мерле то и дело приглаживала свои длинные темные волосы, но ветер снова швырял их ей в лицо. Она была лет четырнадцати, ростом не большая и не маленькая, но тощая как щепка. Но в сиротском приюте все дети были такими, кроме, наверное, жирного Руджеро, но ведь он больной — так почему-то считали надзиратели. А разве больной будет каждый вечер забираться на кухню и до крошки слизывать все, что приготовлено на ужин?

Мерле глубоко вздохнула. Ей вдруг стало жаль русалок. Верхняя часть тела у них, как и у всех людей, покрыта кожей, да такой белой и гладкой, какую, наверное, знатные дамы день и ночь себе у Бога вымаливают. Волосы у русалок длинные, потому что у них считается позором коротко стричься, — даже их хозяева, люди, уважают этот русалочий обычай.

Основное отличие русалок от обыкновенных женщин — их мощный рыбий хвост, который начинается от самых бедер. Длиной этот хвост никак не меньше двух метров, гибкий, как кнутовище, мощный, как гепард, и блестящий, как серебряная посуда в сокровищницах городских правителей-дожей.

Вторая отличительная и пугающая людей особенность русалок — их огромный толстогубый рот, рассекающий лицо, как открытая рана. В остальном же русалочьи лица не отличаются от человеческих, а красотой глаз даже их превосходят. Прекрасные глаза русалок воспеты в стихах, из-за них многие влюбленные юнцы по своей доброй воле нашли упокоение на дне морском. Но что ни говори, в лицах русалок обнаруживается больше сходства с мордами животных, чем с людскими физиономиями. Когда русалочья — от уха до уха — пасть раскрывается, их голова будто раскалывается надвое. Челюсти у них усажены рядами острых и тонких зубов, похожих на иглы из слоновой кости. Если кто-то полагает, что встреча с акулой — самое страшное приключение в открытом море, значит, он еще не заглядывал в пасть русалки.

Вообще о русалках известно немногое. Знают, например, что они прячутся от людей. Многие венецианцы в те времена с великим удовольствием устраивали на них охоту. Для молодежи не было лучшей забавы, чем гоняться за юными наивными русалками, заблудившимися в лабиринте венецианских каналов. Если, бывало, какую-нибудь из них парни загонят до смерти, такое, конечно, не одобрялось, но озорников никто не осуждал.

Пойманных русалок чаще всего содержали в Аквариуме при Арсенале до тех пор, пока они зачем-нибудь не понадобятся. Обычно о них вспоминали перед лодочными гонками или — реже — когда хотелось отведать ухи. Об изумительно вкусном супе из русалочьих хвостов ходили легенды: говорили, что он вкуснее великолепных соусов из левиафана и сирен.

— Мне их жалко, — сказала вторая девочка, та, что сидела рядом с Мерле в гондоле.

Она тоже была очень худая, можно сказать, костлявая. Светлые, почти белые волосы доходили ей до пояса. Мерле ничего не знала о своей спутнице, разве что она тоже из сиротского приюта, но из другого квартала Венеции. Ей было тринадцать лет, на год меньше, чем Мерле. Она сказала, что ее зовут Юнипой.

Юнипа была слепая.

— Тебе жалко русалок? — спросила Мерле.

Слепая девочка кивнула.

— Я слышала их голоса.

— Они же не говорят.

— Нет, под водой они даже поют, — возразила Юнипа. — И сейчас пели. У меня хороший слух. Знаешь, как у многих слепых.

Мерле уставилась на Юнипу и долго молчала, пока не сообразила, что так вести себя неприлично, даже если собеседница тебя не видит.

— Да, — наконец проговорила Мерле, — мне их тоже жалко. Они какие-то… Я не знаю, как сказать, какие-то грустные. Будто потеряли что-то очень дорогое для себя.

— Может, свободу? — вмешался гондольер в разговор.

— Нет, гораздо большее, — возразила Мерле. Она подыскивала слова, чтобы выразить свою мысль. — Наверное, способность радоваться.

Это было не совсем то, что ей хотелось сказать, но уже ближе к истине.

Мерле была убеждена, что русалки такие же люди, как она сама. Даже смышленее, чем иной из приютских надзирателей, и умеют чувствовать. Они, конечно, другие, но это никому не дает права считать их животными, запрягать в лодки или преследовать в Лагуне.

Горожане поступают с русалками очень жестоко и совсем не по-человечески. Вспомнить только все те гадости, которые про них говорят. Мерле вздохнула и огляделась.

Гондолы одна за другой, как большие ножи, взрезают изумрудно-зеленую воду. В узких боковых каналах вода не шелохнется, а на Большом канале порой поднимаются высокие волны. Однако в трех-четырех кварталах от центральной водной артерии Венеции всегда царит полнейшее спокойствие. Фасады здесь подступают к самой воде. Все дома, как правило, четырехэтажные. Лет двести назад, когда Венеция еще была крупнейшим торговым центром, товары выгружались в дома богатых купцов прямо из лодок. Теперь же большинство старых зданий пустует, во многих окнах нет света, а деревянные ворота стоят наполовину в воде и гниют от сырости. Но в упадок город стал приходить еще до того, как его отрезали от остального мира осаждающие Венецию войска египтян. Не во всем был виноват возвращенный к жизни Фараон и его военачальники-сфинксы.

— Львы! — вдруг сказала Юнипа.

Взгляд Мерле скользнул вдоль берега к ближайшему мосту. Нигде ни одного живого существа, в том числе и каменных львов городской Гвардии.

— Где? Я никого не вижу.

— Я их чую, — настаивала на своем Юнипа.

Она громко втянула носом воздух. Мерле краем глаза заметила, как стоящий сзади гондольер с мрачным видом покачал головой, и тоже попыталась уловить что-нибудь в воздухе.

Когда гондола проплыла еще метров пятьдесят, нос Мерле смог кое-что учуять. Пахнуло такой затхлостью, такой болотной гнилью, что в смраде растворились остальные запахи этого медленно идущего ко дну города.

— Ты права.

Так могли пахнуть только каменные львы, которые служили солдатам венецианской Гвардии для верховой езды и в качестве боевых коней.

Действительно, в эту самую минуту огромный монументальный зверь взошел на мост, к которому приближалась гондола. Лев был гранитным, то есть принадлежал к самой распространенной на островах Лагуны породе каменных львов. Были в городе и другие львиные породы, отличавшиеся еще большей мощью, но в конечном итоге это не имело значения. Всякому, кто попадал гранитному льву на клыки, оставалось лишь попрощаться с жизнью. Львы испокон веков считаются символом Венеции, еще с тех пор, когда все они были крылатыми и могли летать по воздуху. По прошествии времени осталось лишь небольшое количество крылатых зверей, находившихся в личном пользовании дожей — правителей Венеции. Остальных львов дрессировщики с Львиного острова или с севера Лагуны лишили способности летать. Львята стали появляться на свет с жалкими бугорками на спине, которые так и оставались бесполезными отростками вместо крыльев. Солдаты венецианской Гвардии крепили на них седла.

Гранитный лев, взошедший на мост, был именно таким, самым обычным зверем из камня. Всадник красовался в ярком гвардейском мундире. За плечами гвардиста на кожаном ремне небрежно болталось ружье — всего лишь горделивый знак принадлежности к касте военных. Солдаты-гвардисты не могли защитить Венецию от войск Египетской Империи — за них это делала Королева Флюирия, — но с тех пор, как более тридцати лет назад город перешел на осадное положение, власть Гвардии очень упрочилась. Правда, произвол военных несколько ограничивался правителями-дожами, которые в обнищалом городе творили что хотели. Впрочем, и дожи, и их Гвардия только тешили себя видимостью своей силы, ибо жители знали, что в случае внезапного нападения никто не в состоянии защитить Венецию. Но пока Королева Флюирия не пускала врагов в Лагуну, власть имущие могли вдоволь наслаждаться своим могуществом.

Гвардист посмотрел с моста вниз на гондолу, подмигнул, ухмыльнувшись, Мерле и пришпорил льва. Зверь взревел и сорвался с места. Мерле отчетливо слышала чирканье каменных когтей по брусчатке моста. Юнипа зажала уши. Мост вздрагивал и шатался от прыжков хищной каменной кошки, гулкие отзвуки метались между домами, мячиками отскакивая от высоких фасадов. Даже сонная вода пришла в движение. Гондолу стало легонько покачивать.

Гондольер выждал, пока гвардист исчезнет где-то в узком переулке, сплюнул в воду и буркнул:

— Чтоб тебя Проклятый Предатель забрал!

Мерле обернулась и вопросительно взглянула на него, но гондольер с невозмутимым видом смотрел мимо нее на канал, медленно передвигая весло.

— Как ты думаешь, нам еще далеко? — спросила Юнипа у Мерле.

Гондольер опередил Мерле с ответом:

— Скоро будем на месте. Вон там, за углом…

И тут же спохватился, что «вон там» ни о чем не говорит слепой девочке. Поэтому быстро добавил:

— Еще пара минут — и будем у канала Изгнанников.

* * *

Тьма и давящая теснота всегда нагоняли на Мерле страх.

Канал Изгнанников был как в тиски зажат высокими домами, которые выглядели один мрачнее другого. Почти все они были заброшенными. Пустые глазницы окон чернели на серых фасадах, а деревянные рамы косо висели на петлях, как крылья подстреленной птицы. Из-за взломанных дверей доносились вопли дерущихся котов — обычные звуки в городе с неимоверным количеством бродячих кошек. На подоконниках ворковали голуби, а узкие нехоженые тропы по обеим сторонам канала были припорошены мхом и птичьим пометом.

В ряду заброшенных зданий выделялись всего лишь два обитаемых дома — один напротив другого, они смотрели через канал друг на друга, насупившись и напыжившись, словно шахматисты-соперники. Эти дома отстояли метров на сто от устья тупикового канала и на столько же от окутанного мраком его дальнего конца. На каждом был балкон: на левом — каменный, на правом — чугунный с узорчатой решеткой. Пузатые балконы будто жаждали сцепиться в драке высоко над водой.

В канале — всего шага три в ширину — светло-зеленая вода казалась темной и глубокой. Узкий пролет между обоими жилыми домами едва пропускал дневной свет к воде, которую гондола слегка взбаламутила, — на поверхности лениво закачались два птичьих перышка.

Мерле очень туманно представляла себе, с чем ей придется здесь встретиться. В приюте ей твердили, что она должна быть рада, благодарна за то, что ее отдали сюда в учение. Вот на этом самом канале, в этом тусклом серо-зеленом туннеле ей придется провести многие годы.

Гондола приближалась к жилым домам. Мерле, замерев, прислушивалась, но, кроме приглушенных голосов и неразборчивой речи, ничего не могла уловить. Обернувшись к Юнипе, она увидела, что слепая девочка будто окаменела от напряжения: глаза зажмурены, губы шевелятся, беззвучно повторяя какие-то слова — наверное, те, что ее натренированный слух позволял ей выловить из доносившейся разговорной трескотни. Вот так же мастер, ткущий ковры, иглой выуживает из тысячи нитей именно ту, которая ему нужна.

В доме слева от канала помещалась ткацкая мастерская знаменитого Умберто. В городе считалось предосудительным носить одежду, изготовленную им и его учениками: слишком дурная шла о нем молва, слишком хорошо все знали о его разладе с Церковью. Но те венецианские дамы, которые втайне заказывали у него белье и платья, клялись всеми святыми, что его одежда обладает магическими свойствами. «В платьях от Умберто любая фигура тотчас же делается стройной», — говорили дамы в салонах и на улицах Венеции. И ведь в самом деле телосложение выправлялось. В его платьях люди не только выглядели изящнее, но действительно становились тоньше в талии, как если бы волшебная ткань растворяла лишний жир и устраняла изъяны. Священники в венецианских церквях частенько призывали проклятия на голову мастера за его богомерзкую работу, да так горячо и яростно, что гильдия ткачей в конце концов изгнала Умберто из своих рядов.

Впрочем, не один только Умберто испытал на себе гнев собратьев по ремеслу. То же самое случилось и с хозяином дома напротив. Там находилась мастерская, которая на свой лад тоже способствовала совершенствованию людей. Правда, не изготовлением одежды, и мастер своего дела, достопочтенный Арчимбольдо, наверное, рьяно протестовал бы, если бы его искусство захотели поставить на одну доску с работой его заклятого врага Умберто.

«Арчимбольдово Чудо-Стекло», — так было написано золотыми буквами над дверью, а рядом висела более подробная вывеска:

Волшебные зеркала для мачех добрых и злых, для ведьм красивых и страшных, и для любых добрых дел.

— Вот мы и приехали, — сказала Мерле Юнипе, задержав взгляд на вывесках. Что это за «Арчимбольдова мастерская волшебных зеркал»?

— Что ты видишь? — спросила Юнипа.

Мерле не знала, как ответить. Было не так просто определить свои первые впечатления. Дом-то неприглядный, как и весь канал, как и всё вокруг, но у двери стоит кадка с яркими цветами — словно радушный привет посреди серых сумерек. Взглянув на цветы еще раз, Мерле поняла, что они сделаны из цветного стекла.

— Вроде бы что-то получше, чем приют, — ответила она, немного помедлив.

Ступени от воды ко входу оказались очень скользкими. Гондольер помог девочкам выбраться из лодки. Плату за проезд он получил заранее, когда согласился доставить их по назначению. Перед тем как отчалить, он помахал им из гондолы рукой и пожелал обеим счастья.

Обе они, немного растерянные, стояли, каждая с узелком в руке, под вывеской, предлагавшей волшебные зеркала для злых мачех. Мерле сразу так и не смогла решить, удачу или неудачу сулит ей такая вывеска в начале ее нового пути. Скорее, будет и так и эдак. За окном в мастерской на том берегу замелькали ребячьи лица — одно, потом другое. «Любопытные ученики хотят узнать, кто приехал, — предположила Мерле. — Вражеские подмастерья, если верить слухам».

Арчимбольдо и Умберто давно возненавидели друг друга. Не секрет, что даже одновременное изгнание обоих из ремесленных гильдий не смогло их примирить. Напротив, каждый из них считал, что в случившемся виноват другой. «Почему выгоняют меня, а не этого сумасшедшего зеркальщика?» — так, по словам Арчимбольдо, вопрошал Умберто, а Умберто, со своей стороны, утверждал, что Арчимбольдо, когда его изгоняли из гильдии кричал: «Да, я ухожу, но вам следовало бы осудить и этого негодяя, который не ткани ткет, а козни плетет!» Так было или нет, никто не может сказать с полной уверенностью. Известно лишь одно: обоих выдворили из гильдии за то, что они совершали запретные магические действия.

«Он — волшебник, — пронеслось в голове взбудораженной Мерле, хотя она и в приюте до отъезда об этом частенько думала. — Арчимбольдо не кто иной, как волшебник!»

Дверь зеркальной мастерской со скрипом отворилась, и навстречу им вышла странная женщина. Ее длинные волосы были собраны в пучок на затылке. Кожаные штаны плотно обтягивали стройные ноги. На ней была свободная белая блуза, прошитая серебряными нитями. Мерле не удивилась бы, если бы увидела такую чудесную одежду в ткацкой мастерской на том берегу — но не тут, в доме Арчимбольдо…

Самой же удивительной частью костюма женщины была маска, скрывавшая часть ее лица. Последний венецианский карнавал — некогда они славились по всему миру — проходил в городе почти четыре десятилетия назад. Это было в 1854 году, через три года после того, как мумия фараона Аменофиса была извлечена из ступенчатой пирамиды Амун-Ка-Ре и возвращена к жизни. Теперь же, в годы войны, лишений и осады, не было никакого повода к маскарадному переодеванию.

Тем не менее на женщине была маска, вылепленная из папье-маше, покрытая глазурью и искусно раскрашенная. Без сомнения, это сделал какой-нибудь венецианский художник. Маска прикрывала всю нижнюю часть лица — от ноздрей до подбородка. Поверхность маски была блестящей и белой, как фарфор. Мастер изобразил на ней красиво очерченный ротик с темно-красными губами.

— Унка, — сказала женщина и добавила, чуть шепелявя: — Так меня зовут.

— Я — Мерле. А это — Юнипа. Мы — новые ученицы.

— Прекрасно. Мне так и подумалось! — По глазам Унки — только по глазам — можно было догадаться, что она улыбается. Мерле предположила, что какая-то болезнь обезобразила ее лицо.

Унка пригласила девочек в дом. Они вошли в прихожую, такую же как и в других городских домах. Обставлена прихожая была скудно, стены оштукатурены, но не оклеены обоями — из-за наводнений, случающихся в Венеции в зимнее время. Домашняя жизнь сосредоточена, как правило, на первом и втором этажах, а подвалы остаются пустыми.

— Уже поздно, — сказала Унка, как будто взглянула на часы. Но Мерле нигде часов не заметила. — Арчимбольдо со старшими учениками в эту пору работает в мастерской, им нельзя мешать. Вы познакомитесь с ними завтра. Я покажу вам вашу комнату.

Мерле от радости не смогла сдержать улыбку. Она так и хотела — жить в одной комнате с Юнипой. Видно было, что и слепая девочка рада словам Унки.

Женщина в маске повела их наверх по зыбкой наружной лестнице.

— Я — домоправительница. Буду вам готовить и стирать вашу одежду. В первые месяцы вы, скорее всего, станете мне помогать. Этого обычно требует мастер от новых учеников, тем более что у нас в доме вы — единственные девочки.

Единственные девочки? То, что все остальные ученики — мальчишки, Мерле до сих пор и в голову не приходило. Как хорошо, что она здесь будет учиться вместе с Юнипой.

Слепая девочка оказалась не очень-то разговорчивой, и Мерле подумала, что в приюте ей, должно быть, несладко приходилось. Мерле по собственному опыту знала, какими жестокими бывают дети, особенно с теми, кого считают слабее себя. Слепота Юнипы наверняка давала повод для измывательств.

Девочки шли следом за Ункой вниз по длинному коридору. На стенах висели бесчисленные зеркала. Многие смотрели прямо друг на друга, одни виделись в других, другие в третьих… Мерле даже засомневалась, это ли знаменитые волшебные зеркала Арчимбольдо, потому что в них совсем не было ничего необыкновенного.

После того как Унка сообщила им, когда надо приходить к обеду и ужину и когда можно выходить на улицу, и рассказала, как делать уборку в доме, Мерле задала вопрос:

— А кто покупает волшебные зеркала Арчимбольдо?

— Ты, я вижу, любопытная девочка, — сухо заметила Унка, дав понять, что расспросы ей не по душе.

— Наверно, богатые люди, — предположила Юнипа и в задумчивости поправила свои прямые волосы.

— Может быть, — отозвалась Унка. — Кто знает?

Разговор был окончен, и девочки не смогли ничего разузнать. «Ладно, еще будет время, чтобы проникнуть в тайны этой мастерской и ее продукции. Добрые и злые мачехи, — повторяла про себя Мерле. — Красивые и страшные ведьмы. Звучит жутковато».

Комната, отведенная им Ункой, была небольшой, пропахшей сыростью, но, к счастью, светлой, так как находилась на третьем этаже. В Венеции дневной свет, не говоря уже о свете солнечном, можно увидеть только со второго этажа, да и то если повезет. Под окном расстилалось море желто-красных черепичных кровель. Значит, ночью можно смотреть на звездное небо, а днем — на солнце, если останется немного времени после работы.

Комната находилась в задней части дома. Из окна Мерле разглядела внизу дворик с круглым каменным колодцем посередине. Все дома напротив были пусты. К началу войны с Империей Фараона многие венецианцы ушли из города и переселились на твердую землю — себе на беду, как выяснилось позже.

Унка оставила девочек одних, пообещав им через час принести поесть. Обеим следовало пораньше лечь спать, чтобы хорошо выспаться к своему первому дню обучения.

Юнипа ощупала всю кровать вдоль и поперек и осторожно села на матрац. Обеими руками нежно погладила одеяло.

— Ты видела одеяло? Какое мягкое!

Мерле села с ней рядом.

— Оно, наверно, очень дорогое, — сказала она рассеянно.

В приюте одеяла были тоненькие и колючие, да еще блохи по ним прыгали.

— Должно быть, нам очень повезло, — сказала Юнипа.

— Мы еще Арчимбольдо не видели.

Юнипа подняла бровь.

— Тот, кто берет слепую девчонку из приюта, чтобы ее чему-то научить, не может быть дурным человеком.

Мерле разозлилась:

— А ты не понимаешь, что он одних сирот в ученики набирает? Какие родители по своей воле отдадут собственных детей в такое место, которое называется канал Изгнанников?

— Но я же совсем слепая, Мерле! Меня всегда все только шпыняли и ругали.

— С тобой в приюте так плохо обращались? — Мерле с состраданием поглядела на Юнипу. Сжала ее худенькие пальцы в своих руках. — Я, например, очень рада, что ты здесь.

Юнипа смущенно улыбнулась.

— Мои родители выгнали меня из дому, когда мне был всего год. А в платье засунули письмо. Написали, что не желают растить калеку.

— Ужас.

— А сама-то ты как в приют попала?

Мерле вздохнула.

— Один надзиратель в приюте рассказывал, что нашел меня в плетеной корзине, плывшей по каналу. — Она пожала плечами. — Как в сказке, правда?

— В грустной сказке.

— Мне было тогда два дня от роду.

— Кто же выбрасывает младенца в канал?

— А кто выкидывает слепого ребенка на улицу?

Они обернулись друг к другу и негромко рассмеялись. Подернутые белой пленкой глаза Юнипы ничего не могли видеть, но у Мерле было такое чувство, будто они обменялись взглядами, говорящими о многом. Ступая по жизни вслепую и на ощупь, Юнипа была более чуткой, чем обычные люди.

— Твои родители не захотели, чтобы ты утонула, — твердо сказала она. — Иначе они не стали бы с тобой возиться и укладывать в плетеную корзину.

Мерле опустила голову.

— Они еще кое-что в корзину положили. Ты не хочешь… — Она смолкла.

— …взглянуть? — договорила Юнипа, усмехнувшись.

— Извини.

— Ничего. Я и так пойму. Эта вещь у тебя с собой?

— Всегда, куда бы я ни пошла. Одна девчонка в приюте хотела ее стащить, так я воровке все волосы выдрала. — Мерле смущенно хмыкнула. — Мне, правда, было тогда всего восемь.

Юнипа тоже засмеялась.

— Теперь мне придется ночью свои волосы в косу заплетать.

Мерле легко дотронулась ладошкой до волос Юнипы: какие густые и какие светлые, прямо как у снежной королевы.

— Ну, так что нашли в твоей корзине? — спросила Юнипа.

Мерле встала, развязала узелок и вынула свое сокровище; кстати сказать, в узелке, кроме старенького платьица, больше ничего не было.

Сокровищем оказалось овальное, с короткой ручкой зеркало величиной примерно с человеческое лицо, в рамке из чего-то желтого и блестящего — в приюте многие на него зарились, думая, что рамка золотая. В действительности же рамка была не золотой и даже не металлической, но твердой, как алмаз. Однако больше всего удивляло само зеркало. Оно было не стеклянным, а водяным. Если до него дотрагивались, по нему проходила зыбь, но как его ни крутили, из него не выливалось ни капли. Мерле вложила ручку зеркала в пальцы Юнипы, и незрячая девочка крепко сжала их в кулак. Вместо того чтобы ощупать зеркало, она вдруг приложила его к уху.

— Оно что-то шепчет, — тихо сказала Юнипа.

Мерле поразилась:

— Шепчет? Я никогда не слышала.

— Ты же не слепая, как я. — На лбу Юнипы обозначилась маленькая глубокая складка. Она с интересом вслушивалась. — Их тут много. Я не могу разобрать слов, слишком много голосов, и они очень далеко. Но они перешептываются друг с другом.

Юнипа опустила зеркало, провела левой рукой по овальной рамке.

— Это картина? — спросила она.

— Нет, зеркало, — возразила Мерле. — Ты не бойся, оно водяное.

Юнипа ничуть не удивилась, словно так и должно было быть. Но, дотронувшись кончиком пальца до водяной поверхности зеркала, она невольно вздрогнула и сказала:

— Какое холодное…

Мерле покачала головой.

— Нет, вовсе нет. Вода в зеркале всегда теплая. Если туда что-нибудь сунуть, а потом вынуть — все останется сухим.

Юнипа еще раз потрогала воду.

— Мне она кажется холодной, как лед.

Мерле взяла у нее из рук зеркало и погрузила в него указательный и средний пальцы.

— Теплое, — снова сказала она и повторила с некоторым упрямством: — Оно никогда не бывало холодным, никогда в жизни.

— Кто-нибудь еще его трогал? Хочу сказать, кроме тебя?

— Нет, никто. Я хотела дать его потрогать одной монахине, которая навестила наш приют, но она страшно испугалась и сказала, что это дьявольская штуковина.

Юнипа подумала и сказала:

— Наверное, вода делается холодной для всех, кроме ее хозяина.

Мерле нахмурила брови.

— Может быть, и так. — Она посмотрела на зеркальную гладь, которая едва заметно колебалась. Из зеркала на нее смотрело, подрагивая и расплываясь, ее собственное изображение.

— Ты покажешь его Арчимбольдо? — спросила Юнипа. — Он ведь разбирается в волшебных зеркалах.

— Нет, не хочу. В общем, не сейчас. Может быть, позже.

— Боишься, что он его у тебя отнимет?

— А ты не боялась бы? — Мерле вздохнула. — Это единственное, что мне досталось от родителей.

— Ты сама — частица своих родителей, не забывай об этом.

Мерле на минуту замолкла. Она прикидывала, можно ли довериться Юнипе, стоит ли поделиться со слепой девочкой своей главной тайной? Наконец, оглянувшись с опаской на дверь, прошептала:

— Вода — это еще не все.

— Что ты хочешь сказать?

— Я могу засунуть в зеркало всю свою руку, а она не высунется с другой стороны.

Мерле перевернула зеркало: его обратная сторона была такая же твердая, как и овальная рамка.

— Ты правда так делаешь? — спросила недоверчиво Юнипа. — И сейчас сможешь сделать?

— Вот, если хочешь…

Мерле сначала погрузила пальцы в водяное зеркало, потом ладонь и, наконец, всю руку. Рука исчезла, будто вообще перестала существовать.

Юнипа придвинулась к Мерле и ощупала часть ее плеча, не утонувшего в зеркале.

— Что ты чувствуешь?

— Тепло, — сказала Мерле. — Очень приятно и не горячо. — Она понизила голос: — А иногда еще кое-что чувствую.

— Что же?

— Чью-то руку.

— Чью-то… руку?

— Да. Она берет меня за пальцы, нежно-нежно, и держит.

— Крепко держит?

— Не очень. Просто… ну, просто держит мою руку. Как подруга. Или…

— Или как родители? — Юнипа не сводила с нее незрячих глаз. — Ты думаешь, что твой отец или твоя мать держат тебя за руку?

Мерле сначала не хотела говорить на эту тему. Но она поняла, что Юнипе можно довериться, и, немного поколебавшись, решилась.

— Может, и родители, а что? Все-таки они сами положили зеркало мне в корзину. И потому так сделали, чтобы я не совсем затерялась и знала, что они еще есть… где-нибудь.

Юнипа медленно кивала, но, казалось, не совсем в это верила. Затем чуть грустно произнесла:

— А я всегда думала, что мой отец — гондольер. Я знаю, что гондольеры — самые красивые мужчины Венеции… Думаю, все это знают… Хотя я гондольеров и не вижу.

— Они не все красивые, — заметила Мерле.

Голос Юнипы звучал тихо и мечтательно:

— А еще мне представлялось, что моя мать — разносчица воды и пришла к Лагуне с материка.

Разносчиц воды, продававших на улицах питьевую воду из больших кувшинов, все — млад и стар — считали самыми прекрасными женщинами в городе. Как и в отношении гондольеров, была в этой оценке немалая доля правды.

Юнипа продолжала:

— Так вот, я вообразила, что мои родители — самые чудесные люди на земле, такие же, как я мысленно вижу саму себя. Свое настоящее «Я». Мне даже хотелось их оправдать: ведь два таких совершенных человека, говорила я себе, не могут показываться на людях с уродливым ребенком. Я доказывала себе, что они имели полное право меня выкинуть.

Вдруг Юнипа так сильно тряхнула головой, что ее белокурые волосы разметались по плечам.

— Но теперь я считаю, что глупо так думать! Красивые мои родители, или уроды, или вообще уже покойники… Какое мне до всего этого дело, понимаешь? Я есть я, вот и все, что теперь важно. А мои родители — они плохо, жестоко поступили, выбросив беспомощного ребенка на улицу.

Мерле растерянно молчала. Она понимала, о чем Юнипа говорит, но еще не могла связать ее слова с собственной судьбой и с рукой в зеркале.

— Нечего выдумывать, — продолжала говорить слепая девочка, и ее голос звучал решительно и строго. Словно она вдруг очень повзрослела. — Твои родители от тебя отказались. Поэтому они положили тебя в плетеную корзину. И если тебе в твоем зеркале кто-то протягивает руку, это вовсе не обязательно твоя мать или твой отец. То, что ты чувствуешь, — это волшебство. А с волшебством, Мерле, шутить нельзя.

От гнева и обиды кровь прилила к лицу Мерле. Юнипа не имеет никакого права так рассуждать и отнимать последнюю надежду, лишать ее той мечты, которую она, Мерле, лелеет, опуская руку в зеркало и прикасаясь к чьей-то руке. Но тут же она подумала, что Юнипа честно высказала все то, о чем думала, а честность — лучший подарок, который можно сделать друг другу, когда завязывается дружба.

Мерле положила зеркало на кровать под подушку, хотя знала, что разбиться оно не может. А подушка все равно останется сухой и не намокнет. Затем она подсела к Юнипе и обняла ее за плечи. Слепая девочка тоже обняла Мерле, и так они сидели, прижавшись друг к другу, как сестры, как два человека, у которых нет друг от друга секретов. Обеих охватило такое сильное чувство душевной близости и взаимопонимания, что на какое-то время Мерле забыла даже о теплой руке в зеркале, о том ощущении уверенности и покоя, которое давало это неземное прикосновение.

Когда девочки очнулись и огляделись, Мерле сказала:

— Ты можешь его брать, когда захочешь.

— Зеркало? — Юнипа качнула головой. — Нет, оно только твое. Если бы оно пожелало, чтобы я опускала туда руку, вода и для меня сделалась бы теплой.

Мерле согласилась с Юнипой. Будь то рука родителей или пальцы кого-то совсем чужого, ясно было одно: там, внутри, хотят иметь дело только с Мерле. Кто знает, может быть, даже опасно так углубляться в пространство за зеркалом.

Девочки все еще сидели на кровати, когда дверь открылась и вошла Унка. На деревянном подносе она принесла ужин: густую овощную похлебку с базиликом, белый хлеб и кувшин с водой из колодца во дворе.

— Ложитесь спать, если вы уже освоились, — прошепелявила женщина в маске, уходя из комнаты. — У вас масса времени впереди, еще успеете наговориться…

Не подслушивала ли их Унка, не узнала ли о зеркале под подушкой? Но Мерле тут же успокоила себя, что нет никаких оснований не доверять домоправительнице. Унка ведь была так радушна и так к ним добра. То, что пол-лица у нее скрыто маской, вовсе не означает, что она плохой человек.

К Мерле, размышлявшей об Унке, подкрался сон, и в полудремоте ей подумалось, что, наверное, все люди какое-то время носят маски. На одном — маска радости, на других — маска грусти или полного равнодушия. В общем — маска «вы-меня-не-знаете».

Зеркальные глаза

Во сне Мерле встретила Королеву Флюирию.[1]

Ей чудилось, что она несется верхом на каком-то звере из мягкого стекла по водам Лагуны. Мчится сквозь голубые и зеленые призрачные тени, а миллионы водяных капель ласкают ее своим теплом, как вода в глубине ее зеркала. Капли щекочут ей шею, щеки, руки, протянутые навстречу волнам. Мерле чувствовала, что становится единым целым с Королевой Флюирией, с этой невидимой кудесницей, непостижимой, как восход и заход солнца, как сила молнии и ветра; неразгаданной, как тайна жизни и смерти. Мерле летела глубоко под водой, но дышала легко, как на земле, потому что Королева Флюирия была внутри нее и поддерживала в ней жизнь, как будто они были одним существом.

Шустрые стаи рыбешек неслись рядом, сопровождая ее куда-то, а куда — для Мерле не имело значения. Неудержимо быстрое скольжение в воде — вот что здорово! Быть вместе с Королевой Флюирией, быть с ней чем-то слитным и неразрывным, чувствовать, что изнутри познаешь Лагуну и прикасаешься к ее красотам, — это самое важное.

И хотя ничего особенного не происходило, кроме того, что она плыла в волнах вместе с Королевой Флюирией, сновидение было так прекрасно, что Мерле не могла припомнить, когда она в последний раз видела что-нибудь подобное. В приюте по ночам детей отвлекали другие заботы: холод, кусачие насекомые и боязнь воров. Здесь, в доме Арчимбольдо, она впервые ощутила покой и безопасность.

Мерле проснулась. Сначала ей показалось, что ее разбудил какой-то скрежет. Но было тихо. Полнейшая тишина.

Королева Флюирия. О ней в те времена знал каждый. Но никто не знал, как она выглядит. Когда галеры египтян, искавшие ее в морях всего света, чтобы убить, вошли в венецианскую Лагуну, случилось нечто совсем неожиданное. Настоящее чудо. Королева Флюирия обратила их в бегство. Египетская Империя, величайшая и жесточайшая держава мировой истории, вынуждена была отступить несолоно хлебавши.

С тех пор про Королеву Флюирию стали слагать легенды.

Твердо знали одно: она — существо не из плоти и крови. Она властвует над водой и обитает в воде Лагуны и городских каналов, а также в проливах между островами, на которых лежит Венеция.

Дожи утверждали, что регулярно вступают с ней в переговоры и выполняют все ее пожелания. Впрочем, даже если она когда-нибудь и вправду произнесла какое-нибудь слово, ни одному простолюдину не довелось его услышать.

По мнению одних, она была размером с каплю и появлялась то тут, то там; другие клялись, что она — это сама вода, а может быть, даже всего-навсего глоток воды. Она не плотское существо, а скорее всесильный дух. Тот, кто так думал, считал ее божеством, которое вливает жизнь и в людей, и в вещи.

Нашествие войск тирана Фараона несло с собой страдания, гибель и опустошение, Империя Аменофиса поработила мир, но аура Королевы Флюирии охраняла Лагуну уже более тридцати лет. В городе не было никого, кто не чувствовал бы себя обязанным ей жизнью. В церквях в честь нее служили благодарственные мессы, рыбаки жертвовали ей часть каждого улова, и даже тайная гильдия воров выражала ей свою признательность тем, что несколько дней в году члены этой гильдии не запускали рук в карманы горожан.

И вот снова какой-то скрежет! На этот раз ясно, откуда он идет.

Мерле села в постели. Обрывки сна еще наползали на сознание, как пена морского прибоя на босые ноги.

Звук повторился. Металлический лязг слышался в нижнем дворе. Мерле узнала этот звук: так бывает, когда отодвигают тяжелую крышку на колодце. В Венеции часто встречаются такие круглые каменные колодцы во дворах и на общественных площадях. Снаружи на их высоких стенках высечены узоры и разные мифологические существа. Большие полукруглые крышки предохраняют драгоценную питьевую воду от грязи и крыс.

Но кто в такой ранний час возится у колодца? Мерле встала и протерла заспанные глаза. Пошатываясь, добрела до окна.

При свете луны она увидела, как кто-то перелезает через край колодца и исчезает внутри. Но тут же из темноты высовываются чьи-то руки, хватаются за край крышки, и крышка со скрежетом ложится на место.

У Мерле перехватило дыхание. Она невольно вытянула шею, хотя темная фигура уже исчезла в колодце.

Унка! Нет сомнения, что это она там внизу, во дворе. Но зачем надо домоправительнице лезть посреди ночи в темный колодец?

Мерле обернулась и хотела разбудить Юнипу.

Кровать Юнипы была пуста.

— Юнипа, ты где? — испуганно прошептала она. Хотя от окна ей был виден каждый уголок в комнате. Тут не спрячешься.

Разве что…

Мерле нагнулась и посмотрела под кроватями. Но и там не было слепой девочки.

Она подошла к двери, на которой не увидела ни задвижки, ни замка. Значит, дверь не запирается на ночь. В коридоре было тихо. Мерле едва переводила дух от волнения. Босые ноги стыли от холода. Она быстро натянула на себя платье и сунула ноги в потрепанные кожаные башмаки, которые надо было еще зашнуровать, хотя в ту минуту ей было не до того. Но нельзя же бежать на поиски Юнипы, путаясь в длинных шнурках, — так можно и шею себе свернуть. Она быстро взялась за шнурки, но пальцы дрожали, и с башмаками пришлось немало повозиться.

Наконец Мерле выскользнула в коридор, притворив за собой дверь. Где-то вдалеке раздавалось угрожающее шипение — нет, не зверя, а скорее какой-то паровой машины, но она не могла понять, находится источник звука в доме или снаружи. Вскоре снова послышалось шипение, сопровождаемое мерными частыми ударами. А потом опять стало тихо. Когда Мерле добралась до лестницы, ведущей вниз, она вспомнила, что на канале Изгнанников кроме Арчимбольдовой мастерской есть еще и ткацкая мастерская, на том берегу.

Однако помимо странного звука по дому разливался еще какой-то непонятный запах: пахло и смазочным маслом, и полированным металлом, и тем, чем пахнет, как она знала, в стеклодувных мастерских на острове Мурано в Лагуне. Мерле там побывала, когда один старый стеклодув выразил желание взять сироту в обучение. Не успела она туда войти, как он велел ей налить в бочку воды и помыть ему с мылом спину. Мерле подождала, пока он влезет в воду, и со всех ног бросилась обратно, на пристань. Спрятавшись на каком-то суденышке, она вернулась в город. В приюте такое случалось и раньше, и хотя надзиратели не выразили особой радости при ее возвращении, они были достаточно понятливы, чтобы на Мурано ее больше не отправлять.

Мерле спустилась по лестнице на площадку второго этажа. До сих пор она не встретила ни одной живой души и не обнаружила в доме никаких признаков жизни. Где же спят остальные ученики? Наверное, тоже на третьем этаже — как она с Юнипой. Унка — теперь это ясно — дома не ночует. Но в эту минуту Мерле было некогда думать о странных ночных прогулках домоправительницы.

Где же все-таки Арчимбольдо? И главное, куда делась Юнипа? Может быть, ей понадобилось выйти только на минутку? Ведь как раз на третьем этаже есть узкий эркер, а в нем — большая труба, которая ведет прямо в канал. В эркер-то Мерле и не заглянула и теперь себя страшно ругала. Можно сказать, не посмотрела у себя под носом. Наверное, потому, что дети в приюте очень боялись ночью вставать и выходить. Почему-то только немногие возвращались назад.

Мерле уже хотела подняться на свой этаж и поискать там Юнипу, как снова послышалось непонятное шипение. Это был все тот же безжизненный механический звук, который уже начал ее пугать.

Вдруг ей показалось, что кроме шипения она слышит еще какой-то звук.

Или плач?

Это Юнипа!

Мерле напрягала зрение, пытаясь что-нибудь разглядеть на лестничной клетке. Вокруг — сплошная темь, хоть глаз выколи. Только через высокое оконце едва пробивался свет луны, вернее, ее слабый мутный отсвет, в котором едва различались лестничные ступеньки. В темном коридоре, идущем налево от лестницы, одиноко тикали стоячие часы — их огромный черный силуэт походил на крышку гроба, прислоненную к стене.

Мерле была теперь убеждена: шипение и плач раздаются внутри дома. И доносятся снизу. Из мастерской на первом этаже. Она стала осторожно красться вниз по ступеням. Коридор, который внизу отходил от лестницы, был крытым, и Мерле, поглядывая на сводчатый потолок, почти бегом бросилась вперед. От страха пересохло во рту. Она уже не просто громко дышала, а пыхтела, как пароходики на Большом канале. Что, если они с Юнипой попали из огня да в полымя? Неужто Арчимбольдо будет не учить их, а измываться над ними, как тот стеклодув с Мурано?

Она вздрогнула, заметив, что кто-то бежит рядом. Нет, это ее собственное отражение мелькает в бесчисленных зеркалах на стенах коридора.

Шипение слышалось теперь ближе и отчетливее. Унка им не показала, где находится вход в мастерскую. Лишь упомянула про дверь на первом этаже. Но здесь так много дверей и все они такие высокие, темные и — запертые. Мерле ничего другого не оставалось, как только ориентироваться на звук. Плач больше не повторялся. При мысли, что Юнипа подвергается какой-то страшной опасности, Мерле едва сдерживала слезы.

Ясно одно: она ни за что не даст в обиду свою новую подругу, даже если их обеих снова отправят в приют. О чем-нибудь худшем ей не хотелось думать. И все же дурные мысли так и лезли в голову и роились как неотвязная мошкара.

Сейчас — ночь. Темнота. В каналах без следа пропало множество людей. Никто не станет искать двух девчонок-сирот. Двумя ртами меньше — еды останется больше. Только и всего.

Коридор круто свернул направо. В конце вырисовывался огненный контур высокой двустворчатой двери. Щели вокруг дверных створок блестели подобно золотым гирляндам на зажженной елке. Не иначе как в мастерской пылает сильный огонь — там, наверное, топят углем печь для той машины, которая попеременно то шипит, то урчит, подумала Мерле.

Когда она приблизилась на цыпочках к двери, то увидела, что дым стелется над каменным полом, как густой туман над землей. Дым выбивается из-под двери, отсвечивает багрянцем. А вдруг в мастерской пожар?

«Спокойно, — уговаривала себя Мерле. — Держись и не волнуйся».

Ее шаги взметнули дым с пола, и вокруг нее запрыгали в полумраке туманные призраки, заплясали огромными уродливыми тенями на стенах коридора. Кроме щелей, светящихся по бокам четырехугольника, другого освещения там не было.

Темнота, туман и — прямо перед ней — закрытая дверь в огненном обрамлении. Мерле чудилось, что она стоит у ворот Ада, — таким диковинным и ослепляющим все это выглядело.

Едкий запах, который она уловила наверху, на лестничной площадке, стал здесь почти удушающим. Вонь от горячих смазочных масел била в нос. Люди в городе говорили, что несколько месяцев назад Венецию посетили посланцы Ада и предложили помощь своих Мастеров в войне против Империи Фараона. Однако городские правители отвергли возможность сотрудничества со служителями Сатаны: пока венецианцев защищает Королева Флюирия, мол, нет надобности в таком пакте. С тех пор как экспедиция «Национального Географического Общества» во главе с именитым профессором Чарлзом Барбриджем в 1833 году доказала факт существования Ада и определила место его нахождения в глубинах земли, начались частые встречи послов Сатаны с представителями человечества. Правда, никто точно не знал, о чем ведутся переговоры, но так, наверное, людям было спокойнее.

Мерле тоже слышала о посланцах Ада и теперь о них вспомнила, подойдя вплотную к двери. Очень осторожно прикоснулась ладонью к дверной створке. Дерево должно было быть теплым, но дверь оказалась холодной. Металлическая ручка, до которой Мерле дотронулась пальцем, тоже была холодной.

Она стояла и думала: а что, если вот просто так взять и войти? Больше ничего и не оставалось. Она была совсем одна и не могла рассчитывать на чью-либо помощь в чужом доме.

Как раз в тот момент, когда Мерле решилась распахнуть дверь, ручка зашевелилась — кто-то ее поворачивал с внутренней стороны. Мерле хотела убежать, но успела только отскочить в сторону, к левой створке двери, а правую в это время кто-то открыл вовнутрь.

Широкий поток багрового света хлынул на стелившийся по полу дым. Струя воздуха вмиг очистила от серой мглы то место, где Мерле только что стояла. Чья-то большая тень заслонила свет. Какой-то человек вышел в коридор.

Мерле плотно прижалась к двери. Менее двух метров отделяло ее от человека.

Тени всегда наводят страх на людей, хотя бояться их нечего. Они всего лишь изображают карлика великаном, а собаку — слоном. Так случилось и на этот раз.

Высокая тень уменьшилась на глазах, когда маленький старичок сделал несколько шагов вперед, подальше от яркого света. Он стоял, не замечая Мерле, и выглядел очень забавно в широченных штанах и в дочерна прокопченной рубахе. У него были седые взлохмаченные волосы и лоснящееся от жары лицо. Капли пота ползли по вискам и терялись на щеках в густой лохматой бороде.

Вместо того чтобы повернуться к Мерле, он обернулся назад к открытой двери и протянул руку к струящемуся изнутри свету. На полу в коридоре появилась вторая тень и слилась с первой.

— Иди сюда, девочка, — позвал он тихо и ласково. — Иди ко мне.

Мерле застыла у двери. Не такой она представляла себе первую встречу с Арчимбольдо. Правда, спокойный и доброжелательный голос старика ее немного ободрил.

Зеркальщик снова заговорил:

— Боль скоро пройдет.

Боль?

— Ты не должна пугаться, — говорил Арчимбольдо, стоя лицом к открытой створке двери. — Ты скоро привыкнешь, верь мне.

Мерле затаила дыхание.

Арчимбольдо сделал два-три шага назад, протянув обе руки к двери, словно приглашая кого-то следовать за собой.

— Подойди ко мне ближе… Так, хорошо. Иди медленно, очень медленно.

И Юнипа шла. Она ступала осторожно и только вперед, мелкими неуверенными шажками. Вот она вышла из мастерской в коридор.

Но ведь она ничего не видит, думала с волнением Мерле. Почему Арчимбольдо заставляет ее ходить в том месте, которого она совсем не знает? Почему он ей не помогает? Почему не хочет протянуть ей руку для опоры? Вместо этого он продолжает пятиться назад… Отступая от двери, старик мог увидеть Мерле, которая притаилась в тени. Она как зачарованная смотрела на Юнипу, медленно идущую мимо нее. К счастью, Арчимбольдо тоже глядел только на слепую девочку.

— У тебя хорошо получается, — сказал он одобрительно. — Даже очень хорошо.

Густая темная дымка над полом постепенно рассеивалась. Из мастерской больше не вырывались клубы дыма. В огненном отсвете коридор казался теперь окутанным мутной оранжевой вуалью.

— Все какое-то… расплывчатое, — жалобно прошептала Юнипа.

«Расплывчатое?» — с удивлением подумала Мерле.

— Это ощущение скоро пройдет, — сказал мастер-зеркальщик. — Потерпи немного. Завтра рано утром, при дневном свете, все будет выглядеть совсем иначе. Но ты должна мне доверять. Подойди-ка еще ближе.

Шаги Юнипы становились увереннее. Ее поступь была осторожной не потому, что она ничего не видела. Совсем наоборот.

— Что ты можешь различить? — спрашивал Арчимбольдо. — Что именно?

— Я не знаю. Там что-то движется.

— Это тени. Не бойся.

Мерле не верила своим ушам. Неужели возможно, в самом деле возможно, чтобы Арчимбольдо подарил свет глазам Юнипы?

— Я еще никогда ничего не видела, — растерянно говорила Юнипа. — Ведь я слепая от рождения.

— Свет, который ты видишь, — красный? — допытывался мастер.

— Я не знаю, как выглядит свет, — робко отвечала она. — И вообще не знаю, что такое краски.

Арчимбольдо поморщился, словно с досады на самого себя.

— Ах, я — глупец. Надо было это предвидеть.

Он остался стоять на месте и ждал, пока протянутые руки Юнипы не наткнулись на него.

— Тебе придется еще многому научиться в ближайшие недели и месяцы.

— Я для того и пришла сюда.

— Теперь, когда ты можешь видеть, твоя жизнь изменится.

Мерле не выдержала, она больше не могла прятаться — будь что будет! — и выскочила из тени на свет.

— Что вы с ней сделали?

Арчимбольдо смотрел на нее с явным изумлением. Юнипа часто-часто моргала, стараясь что-нибудь рассмотреть и понять.

— Ты — Мерле? — спросила она.

— Да, я тут, с тобой. — Мерле встала рядом с Юнипой и тихонько коснулась ее руки.

— Ах вот оно что. Наша вторая новая ученица. — Арчимбольдо теперь понял, в чем дело. — Довольно шустрая ученица, как я погляжу. Ну, ничего. Завтра утром ты так или иначе обо всем узнала бы сама. Ты, значит, Мерле?

Она кивнула:

— А вы — Арчимбольдо.

— Верно. Совершенно верно.

Мерле перевела взор со старого мастера на Юнипу. Она никак не ожидала, что он сотворит такое чудо. На первый взгляд и при слабом свете в Юнипе не было заметно никаких изменений, но Мерле невольно спросила себя, как могла Юнипа такое вытерпеть? И по спине у нее забегали мурашки.

— Но… как это…

Арчимбольдо с гордостью рассмеялся.

— Замечательно, не правда ли?

Мерле не могла произнести ни слова. Она молча глядела на Юнипу.

На ее лицо.

На ее глаза.

У Юнипы больше не было белесых глаз. Вместо них под ресницами в глазницах сверкали маленькие серебряные зеркальца. Не выпуклые, как глазные яблоки, а плоские. Арчимбольдо заменил глаза Юнипы осколками кристаллического зеркала.

— Что вы с ней…

Арчимбольдо добродушно продолжил:

— …сделали? Ничего плохого, девочка. Она теперь может видеть, хотя пока еще немного. Но день ото дня станет видеть лучше.

— Но у нее же зеркала в глазах!

— Да, правильно.

— Но… но это же…

— Волшебство? — Арчимбольдо пожал плечами. — Некоторым нравится это так называть. Я это называю наукой. Кроме человека и животного на свете есть только одна вещь, которая тоже может видеть. Посмотри в зеркало, и оно станет смотреть на тебя. Таков первый урок в моей мастерской, Мерле. Запомни навсегда: зеркала могут видеть.

— Он правду говорит, Мерле, — поддержала его Юнипа. — Я действительно могу немного видеть. И с каждой минутой вижу лучше.

Арчимбольдо обрадованно кивнул.

— Прекрасно!

Он взял Юнипу за руку и стал от радости кружить ее в танце, правда, довольно осторожно, чтобы она не споткнулась. Вокруг них взметнулись и развеялись остатки дымной пелены.

— Скажи сама, разве это не удивительно?

Мерле таращила на них глаза и никак не могла поверить в то, что происходит. Юнипа, слепая от рождения, может видеть. Тринадцать лет полного мрака остались позади. И все это благодаря Арчимбольдо, этому невзрачному лохматому старичку.

— Помоги своей подруге дойти до комнаты, — сказал мастер, выпустив Юнипу из рук. — Завтра у вас будет трудный день. У меня в мастерской каждый день — трудный. Но я думаю, вам здесь понравится. Да, я в этом уверен.

Он протянул Мерле руку и добавил:

— Приветствую тебя в доме Арчимбольдо.

Немного помедлив, она решилась произнести фразу, которую ей вдалбливали в приюте.

— Большое вам спасибо за то, что вы нас взяли к себе в учение, — произнесла она вежливо, но сама почти не слышала того, что говорила. Оторопело смотрела она вслед старичку, который, радостно пританцовывая, дошел до мастерской и прошмыгнул в дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Боязливо взяв Юнипу за руку, Мерле повела ее вверх по лестнице на третий этаж. И через каждые пять шагов робко спрашивала, правда ли, что теперь ей уже не так больно? Всякий раз, когда Юнипа оборачивалась, у Мерле мороз по коже пробегал. В зеркальных глазах подруги она не видела ничего, кроме своего собственного отражения, причем двойного и немного кривого. Мерле утешала себя тем, что потом привыкнет к взгляду Юнипы и он не будет ей казаться таким странным.

Но все-таки ей было не по себе. Раньше слепые глаза Юнипы казались молочными и теплыми, а теперь стали холодными, острыми как нож.

— Мерле, я могу видеть, я в самом деле вижу…

Юнипа еще долго шептала эти слова, когда они лежали в постели.

Мерле погрузилась в беспробудный кошмарный сон. Всего лишь раз перед самым рассветом она на минуту очнулась от скрежета колодезной крышки — где-то глубоко-глубоко внизу, где-то очень-очень далеко.

Первые несколько дней в зеркальной мастерской Арчимбольдо тянулись мучительно долго. Мерле и Юнипа были загружены грязной работой, которую не желали делать старшие ученики. Мерле по нескольку раз на день выметала мельчайшие осколки стекла, усыпавшие пол в мастерской, словно песок аравийских пустынь, иным летом добиравшийся с морскими волнами до Венеции.

Как Арчимбольдо и обещал, Юнипа чувствовала себя лучше день ото дня. Она видела еще только неясные контуры предметов и людей, но уже могла их различать между собой и старалась обходиться в незнакомом месте без посторонней помощи. Ей поручали более легкую работу, чем Мерле, но нельзя сказать, чтоб более приятную. После мучительной операции в первую по приезде ночь ей так и не пришлось отдохнуть: надо было взвешивать кварцевый песок, пересыпая его из бесчисленных мешков в мерные стаканы. Для чего это было нужно старику-мастеру, она не могла понять.

Вообще казалось, что Арчимбольдо изготавливал зеркала вовсе не по тем старинным рецептам, которыми издавна так гордится Венеция. Раньше, в шестнадцатом веке, лишь немногие люди посвящались в тайну искусства зеркальных мастеров. Все подмастерья жили на Мурано, острове стеклодувов, как в тюрьме. Они там буквально купались в роскоши, им было дозволено все на свете — кроме свободы. Как только начиналось их обучение, им запрещалось даже на время уезжать с острова. Кто на такое осмеливался, того карали смертью. Тайные агенты «Ее Светлости» охотились за изменниками-зеркальщиками по всей Европе и успевали с ними расправиться, прежде чем те выдадут секрет изготовления зеркал чужакам. Зеркалами с острова Мурано украшались все самые знатные дома Европы, потому что только в Венеции делали самые прекрасные зеркала в мире. Секрет этого искусства ценился больше чем на вес золота. Впрочем, так считали не все венецианцы: некоторые зеркальщики все же сбежали с острова Мурано и продали тайны своего мастерства французам. Французы в благодарность венецианцев прирезали, открыли вскоре собственные мастерские и лишили Венецию зеркальной монополии. С той поры многие страны стали изготовлять зеркала, а потому все запреты и ограничения для зеркальщиков Мурано со временем канули в Лету.

При изготовлении своих зеркал Арчимбольдо пользовался не только старыми приемами зеркальщиков, но и рецептами алхимиков, и очень скоро Мерле пришла к мысли, что пройдут годы, прежде чем он посвятит ее в секреты своего мастерства. Те трое мальчишек, старшего из которых зовут Дарио, живут в этом доме уже два года, но не имеют ни малейшего представления о том, как делаются зеркала Арчимбольдо. Они, понятное дело, глядят во все глаза, а бывает, подслушивают и подсматривают, но главной тайны так и не выведали.

Высокий черноволосый Дарио считался заводилой среди учеников Арчимбольдо. В присутствии мастера он всегда был послушным и тихим, но по сути оставался тем же головорезом, каким был два года назад, когда пришел сюда из приюта. В редкие свободные от работы часы он любил и собой похвалиться, и другими покомандовать, хотя надо признать, что мальчики терпели от него больше, чем Юнипа и Мерле. Девочек Дарио вообще не замечал. Его злило, что Арчимбольдо взял в обучение «никчемных девчонок». К тому же он недолюбливал Унку и побаивался, что в любой вспыхнувшей ссоре Мерле и Юнипа встанут на сторону домоправительницы или выдадут ей кое-какие его секреты. Дело в том, что он частенько прикладывался к бутылке доброго красного вина, которую Унка хранила для Арчимбольдо в кухонном шкафу под замком. Она и не подозревала, что Дарио, потрудившись в поте лица, выточил себе второй ключ для шкафа. Мерле уже на третью ночь случайно обнаружила у Дарио незаурядные воровские способности, встретив его в темном коридоре с кружкой вина в руке. Ей и в голову не приходило обратить свое открытие против Дарио, но он с тех пор старался ее избегать, зло косился на нее, хотя и не решался открыто с ней ссориться. Делал вид, что Мерле для него — пустое место, хотя само по себе подобное поведение было большим знаком внимания, чем его пренебрежительное отношение к Юнипе.

Мерле, бывало, спрашивала себя, почему Арчимбольдо взял в ученики этого отвратительного мальчишку? Но тут же напрашивался другой, не особенно приятный вопрос: а что хорошего он увидел в ней самой? И ответа пока не находилось. Юнипа, например, могла послужить отличным объектом для опытов Арчимбольдо с зеркальными глазами (девочки тем временем узнали, что раньше он на такие эксперименты не отваживался), но что его побудило взять из приюта Мерле? Старик ее никогда в жизни не видел и должен был верить всему, что скажут о ней надзиратели, а Мерле очень сомневалась, что Арчимбольдо услышал о ней одни только добрые слова. В приютском доме ее называли пронырой и воображалой, что на обычном человеческом языке значит «любознательный и полный собственного достоинства человек».

Двое других учеников были всего лишь на год старше Мерле. Один, белокожий рыжеволосый парнишка, носил имя Тициан, а второго — коротышку с заячьей губой — звали Боро. Оба страшно радовались тому, что теперь они в мастерской не самые младшие, и постоянно крутились вокруг Мерле, но не позволяли себе ничего такого, что могло ее обидеть. Напротив, если работы у нее было выше головы, они сами ей помогали, не дожидаясь, пока их попросят. А вот Юнипа внушала им нечто вроде страха. Боро вообще предпочитал обходить ее стороной. Мальчики считали Дарио своим вожаком. Они не ползали перед ним на брюхе, как бывало (Мерле это сама видела) в приютских бандах, но подчинялись ему почти беспрекословно. Ведь к тому времени, когда Тициан и Боро попали в мастерскую, он уже целый год жил у Арчимбольдо.

Недели через полторы, к полуночи, Мерле снова увидела, как Унка спускается в колодец. Мерле было собралась разбудить Юнипу, но передумала. Постояла с минуту у окна, оглядела крышку колодца и вернулась в постель, но сон долго не шел.

В один из ближайших вечеров Мерле рассказала Юнипе о своем наблюдении.

— Она вправду спустилась в колодец? — спросила Юнипа.

— Я тебе о том и говорю!

— Наверное, вниз упало ведро с веревкой.

— Ты полезла бы среди ночи в жутко темный колодец, если бы ведро свалилось? Тогда бы она его днем достала. Или велела кому-нибудь из нас достать. — Мерле решительно качнула головой. — У нее и лампы-то с собой не было.

В зеркальных глазах Юнипы отразился свет луны, заглянувшей тем вечером к ним в окошко. Казалось, что глаза девочки горят холодным металлическим огнем. Мерле все еще приходилось преодолевать чувство ужаса, когда она ощущала на себе ее взгляд. Иной раз Мерле казалось, что Юнипа своими новыми глазами видит не только внешнюю оболочку людей и вещей, а заглядывает в самое их нутро.

— Ты боишься Унки? — спросила Юнипа.

Мерле немного подумала.

— Нет. Но ты ведь сама знаешь, какая она странная.

— Будешь странной, если на лице маска.

— Зачем она ее носит? Один только Арчимбольдо знает. У Дарио я уже спрашивала.

— Попробуй спроси у нее самой.

— Нет, неудобно. Вдруг она какую-то болезнь скрывает?

— Другого и быть не может.

Мерле не ответила. Она часто задавалась этим вопросом. Было у нее одно предположение, но очень шаткое. Тем не менее случайно пришедшая мысль не выходила из головы. Однако она считала, что пока не стоит делиться своей догадкой с Юнипой.

С того вечера ни Мерле, ни Юнипа больше не заговаривали об Унке. Слишком много было других впечатлений, открытий, забот. Особенно у Юнипы, чье зрение быстро улучшалось: каждый новый день преподносил ей сюрпризы. Мерле немного завидовала тому, как легко она может радоваться всякой впервые увиденной чепухе, но в то же время сама искренне радовалась неожиданному исцелению подруги.

Наутро после той ночи, когда Мерле во второй раз заметила, как Унка исчезает в колодце, имело место происшествие, снова напомнившее ей о таинственных прогулках домоправительницы.

В это утро произошло первое знакомство Мерле с подмастерьями из дома напротив, с учениками мастера-ткача Умберто.

За одиннадцать дней, проведенных в доме мастера-зеркальщика, она почти забыла о ткацкой мастерской по ту сторону канала. Пресловутая вражда обоих мастеров, некогда забавлявшая всю Венецию, пока ни в чем не проявлялась. Все это время Мерле ни разу не выходила из дому. Жизнь протекала главным образом в мастерской, в соседних складских помещениях, в столовой и в спальной комнате. Время от времени кто-либо из учеников сопровождал Унку на овощной рынок, но домоправительница обычно брала с собой одного из мальчиков: они были сильнее и легко управлялись с тяжелыми корзинами.

Таким образом, Мерле никак не ждала, что мальчишки с того берега так нагло и бесцеремонно о себе напомнят. Позже ей стало известно, что у учеников из обеих мастерских существовала давняя традиция зло подшучивать друг над другом. Коварные проделки нередко заканчивались разбитыми оконными стеклами, синяками, ссадинами и бранью разозленных мастеров. Последний по времени враждебный выпад — со стороны Дарио, Боро и Тициана — состоялся три недели назад. Ответный удар подмастерьев-ткачей сильно запоздал.

Мерле не знала, почему враги выбрали именно это утро, и не могла догадаться, каким образом они пробрались в дом. Правда, позже почти подтвердилось предположение, что мальчишки перекинули доску с одного балкона на другой и таким образом проскочили в дом зеркальщика. То, что нападение произошло при свете белого дня, иными словами, в разгар работы, говорило о том, что вылазку благословил сам Умберто. Впрочем, прежние налеты Дарио с приятелями на дом ткача тоже происходили с благословения Арчимбольдо.

Мерле как раз собиралась склеить деревянную раму для зеркала, когда у входа в мастерскую послышался грохот. Она испуганно подняла голову: не Юнипа ли упала, споткнувшись обо что-нибудь?

Нет, это была не Юнипа.

В дверях кто-то поскользнулся на валявшейся отвертке и, судорожно размахивая руками, пытался устоять на ногах. На лице странного человечка была маска — медвежья морда — из папье-маше, покрытая глазурью. Одной рукой он дико махал в воздухе, но другой успел швырнуть в мастерскую пакет с краской, которая липкой синей лужей растеклась по керамическим плиткам пола.

— Ткачи! — завопил Тициан, бросил работу и вскочил.

— Ткачи! Ткачи! — отозвался на его вопль Боро в другом углу мастерской. Тут же страшным голосом заорал и Дарио, присоединяясь к дуэту.

Мерле встала с места и, вытаращив глаза, смотрела на мальчишек. Она, в своем неведении, не могла понять, что происходит.

Человек-Медвежья морда все-таки потерял равновесие и шлепнулся на задницу. Дарио открыл было рот, чтобы с приятелями похохотать над ним или даже наподдать ему как следует, но тут из коридора вынырнули еще трое врагов в размалеванных масках. Внимание Мерле привлекла маска в виде головы благородного сказочного героя — полуптицы-получеловека: хищный позолоченный клюв и нарисованные орлиные глаза, в которых сверкают стеклянные зрачки.

Мерле было некогда разглядывать другие маски — прямо в нее летела туча пакетов с жидкой краской. Один из них лопнул у самых ее ног и обдал юбку липким пурпуром, другой задел плечо и, не разорвавшись, упал возле Юнипы. Юнипа стояла с метлой в руках и тоже не могла сообразить, что происходит, но вдруг опомнилась, нагнулась, схватила пакет и швырнула его обратно в непрошеных гостей. Поднявшийся с полу мальчишка в медвежьей маске отскочил, и удар пришелся по тому, кто был сзади, — по сказочной птице. Птичий клюв вспорол пакет, и обладатель маски был залит зеленой жижей.

Дарио заверещал от восторга, а Тициан одобрительно хлопнул Юнипу по плечу. Но сразу же последовала вторая атака ткачей. На этот раз зеркальщики так легко не отделались. Боро, Тициан и Мерле были с ног до головы облиты разными красками. Мерле успела краем глаза заметить, как Арчимбольдо, ругаясь на чем свет стоит, закрывает двери зеркального склада и запирает их изнутри на задвижку. Пусть ученики хоть головы себе свернут в драке, лишь бы готовые волшебные зеркала в целости сохранились.

Подмастерьям приходилось рассчитывать только на самих себя. Четверо против четверых. Точнее — пятеро против четверых, если считать Юнипу. Все-таки, несмотря на ее слабое зрение, первый точный удар был на ее счету.

Это ткачишки с того берега! — крикнул Боро Мерле, схватил обеими руками метлу и стал размахивать ею, как мечом. — Умрем, но отстоим мастерскую!

«Мальчишки. Все они такие, — подумала Мерле и горестно пошлепала рукой по своему заляпанному краской платью. — Почему они всегда так по-глупому выясняют отношения?»

Она подняла голову и — бац! Пакет с краской угодил ей прямо в лоб. Желтый кисель залил лицо и плечи.

Ну, сейчас ты получишь! Неистово завопив, она схватила большую бутылку с клеем, которым склеивала рамы для зеркал, и набросилась на ближайшего врага. Им оказался паренек в медвежьей маске. При виде нее он хотел было вытащить еще один пакет из сумки, перекинутой через плечо. Поздно! Мерле подскочила к нему, сильным толчком опрокинула на спину, уперлась коленями ему в грудь и сунула горлышко бутылки с клеем в левую глазницу маски.

— Закрой глаза! — распорядилась она и опрокинула бутылку. Из горлышка в маску хлынул клей. Мальчишка сначала бранился, но скоро вместо слов послышались невнятное бульканье и тонкий визг: «И-и-и-и-и-и!!!»

Мерле, увидев, что противник выведен из строя, бросила его и вскочила на ноги. Бутылку она держала теперь обеими руками, как пистолет, хотя клея там оставалось на донышке. Она видела, как Боро с Тицианом и двое мальчишек-ткачей с ожесточением дубасят друг друга: маска одного из «ткачишек» превратилась в лепешку. Мерле, однако, не стала вмешиваться, подбежала к Юнипе, схватила ее за руку и затащила за верстак.

— Сиди здесь и не выходи!

— Я не такая беспомощная, как ты думаешь, — запротестовала Юнипа.

— Конечно нет. — Мерле бросила насмешливый взгляд на юнца в птичьей маске, которого Юнипа залила зеленой краской. — Но лучше останься тут, в укрытии. Потасовка скоро кончится.

Однако, выйдя из-за верстака, она обнаружила, что праздновать победу рановато. В единоборстве с противником Тициан явно сдавал позиции. А Дарио вообще испарился.

Но тут Мерле вдруг увидела Дарио в дверях. У него в руке сверкал нож, каким Арчимбольдо обычно нарезал тончайшие серебряные пластины для задней стороны зеркал. Лезвие у такого ножа не длинное, но острое, как бритва.

— Серафин! — окликнул Дарио мальчишку в птичьей маске. — Ну-ка подойди, если ты такой смелый.

Юный ткач заметил нож в руке Дарио, но вызов принял, хотя оба его соратника отступили к выходу. Боро помог Тициану подняться с пола и оттолкнул Мерле назад, к верстаку.

— Они с ума посходили? — еле выдохнула она. — Ведь убьют же друг друга.

Боро, нахмурив брови, озабоченно прошептал:

— Дарио и Серафин — лютые враги с самого начала. Серафин — вожак ткачей. Эту войну затеял он.

— Все равно нельзя с ножом на него кидаться.

Пока они переговаривались, Дарио и Серафин уже начали меряться силой в самом центре мастерской. Мерле сразу подметила, что Серафин подвижен и легок, как танцор. Он ловко уклонялся от неуклюжих наскоков Дарио, чей нож молнией резал воздух. Едва Дарио замешкался, как юный ткач вышиб оружие из его руки. С яростным воплем бросился Дарио на противника и неожиданно ударил его снизу вверх по челюсти. Золотая птичья маска слетела и открыла лицо Серафина: бледное и тонкое, с редкими веснушками на носу. Белокурые волосы, правда не такие светлые, как у Юнипы, склеились от краски и торчали зелеными патлами.

Голубые глаза Серафима сверкали от гнева. Прежде чем Дарио успел увернуться, юный ткач, прищурившись, нанес ему сильнейший удар в лицо. Ученик-зеркальщик грохнулся спиной на верстак, за которым притаилась Юнипа, сумел перекувырнуться через голову и оказался за спиной Юнипы. Она в испуге отпрянула в сторону. Серафин быстро обогнул верстак и хотел еще раз стукнуть Дарио, у которого был до крови расквашен нос. Вместо того чтобы сойтись врукопашную с противником, Дарио схватил за плечи Юнипу, резко отстранил ее от себя и дал ей такого сильного пинка, что она волей-неволей налетела бы на Серафина.

Мерле вне себя заорала:

— Ах ты, трус!

За какую-то секунду мальчик-ткач успел увидеть, что на него падает Юнипа и что позади нее изготовился к бою Дарио. У Серафина был выбор: поймать в свои объятия Юнипу, чтобы она не врезалась в полку со стеклянными бутылками, или отскочить в сторону и отразить нападение разъяренного врага.

Серафин мгновенно решился на первое: он на лету поймал падающую Юнипу и еще успел прошептать ей в ухо несколько утешительных слов:

— Вот и ладно. Ничего такого не случилось.

Едва он договорил, как над плечом Юнипы просвистел кулак подскочившего Дарио. Удар пришелся Серафину в лицо.

— Стой! — закричала Мерле не своим голосом, пронеслась мимо Боро и Тициана, заскочила за верстак и, схватив Дарио за шиворот, рывком оторвала от Серафина с Юнипой.

— Ты что делаешь? — зарычал вожак юных зеркальщиков, но вторым рывком Мерле свалила его на пол.

Когда Серафин осторожно отстранял от себя Юнипу, Мерле поймала его взгляд. На залитом кровью и зеленой краской лице ткача сверкнула улыбка, и он повернулся к своим приятелям, ждавшим его у двери.

— Исчезаем! — крикнул он, и минуту спустя подмастерьев-ткачей в мастерской как не бывало.

Мерле, даже не взглянув на Дарио, подошла к Юнипе, растерянно стоявшей у полки с бутылками.

— Все в порядке?

Юнипа кивнула.

— Да… спасибо. Все нормально.

За спиной Мерле дико бранился и выкрикивал угрозы Дарио. Она поняла, что ей несдобровать. Лучше встретить опасность лицом к лицу: резко повернувшись, она посмотрела прямо в его злобно прищуренные глаза, размахнулась и влепила ему пощечину.

Дарио рванулся к ней, но между ними вдруг оказалась Унка. Мерле почувствовала на своих плечах ее сильную руку, защитившую от Дарио. Но она не слышала ни слов Унки, ни ругательств Дарио, который никак не мог успокоиться. Задумчиво смотрела она в глубь коридора, где скрылся Серафин со своими друзьями.

История Унки

— Ну, что теперь мне с вами делать?

Голос мастера был не печальным, а скорее раздраженным. Арчимбольдо сидел за письменным столом в своей библиотеке. Стены комнаты прятались под сплошными рядами кожаных переплетов. Мерле спросила себя, в самом ли деле он смог прочитать все эти книги.

— Вред, причиненный нам учениками-ткачами своим пакостным оружием, в сравнение не идет с тем, что натворили вы двое, — продолжал Арчимбольдо, поглядывая то на Дарио, то на Мерле.

Они оба стояли перед письменным столом и смущенно глядели в пол. Их взаимная неприязнь вовсе не исчезла, но даже Дарио прекрасно понимал, что сейчас лучше помолчать и не оправдываться.

— Вы сеете рознь у нас в мастерской и поднимаете руку друг на друга. Если бы Унка не вмешалась, Юнипе, Боро и Тициану пришлось бы встать на сторону одного из вас. — Глаза старика гневно сверкнули, он вдруг сделался жестким и грозным. — Я не допущу, чтобы вы разделили тех, кто у меня живет, на два лагеря. Я требую, чтобы все работали вместе и не затевали ненужных ссор. Волшебные зеркала нуждаются в вашей слаженной работе, чтобы выполнять свое предназначение. Атмосфера враждебности набрасывает тень на стекло и делает его слепым.

Мерле вдруг подумалось, что старик лукавит. Он старается внушить им, что во всем виноваты только они. Но лучше бы ему поменьше говорить о «ненужных ссорах»: ведь они с Умберто первыми затеяли глупую склоку, с которой и пошла вся эта кутерьма.

Рано или поздно она, Мерле, все равно рассорилась бы с Дарио, это было ясно с первого дня. Ей казалось, что и Арчимбольдо предвидел ход событий. Не жалеет ли он, что взял ее из приюта? Или опять ей придется вернуться в грязь и нищету?

Несмотря на все свои опасения, Мерле не признавала за собой никакой вины. Дарио — жалкий трус, и это он доказал дважды: первый раз, когда кинулся на Серафина с ножом, а второй — когда спрятался за спину беззащитной Юнипы. Он честно заслужил оплеуху, и, по правде сказать, не мешало бы ему еще и покрепче всыпать.

Арчимбольдо, похоже, и сам так думал.

— Дарио, — сказал он. — За свое недостойное, можно сказать, отвратительное поведение ты один будешь наводить чистоту и порядок в мастерской. Чтобы завтра утром я не нашел здесь ни единого пятнышка. Понятно?

— А она что будет делать? — огрызнулся Дарио, злобно ткнув пальцем в Мерле.

— Ты меня понял или нет? — переспросил Арчимбольдо, и его густые брови сошлись на переносице, как две тучи, предвещающие грозу.

Дарио опустил голову, пробормотав «да, мастер», хотя от Мерле не укрылся его полный ненависти взгляд, искоса брошенный на нее.

— Для уборки потребуется много воды. Поэтому ты, Мерле, наберешь в колодце десять ведер и принесешь воду в мастерскую. Это будет тебе наказанием.

— Но, мастер!.. — взорвался Дарио.

Арчимбольдо его перебил:

— Своим поведением ты опозорил нас всех, Дарио. Я знаю, что ты вспыльчив и чересчур горяч, но ты — мой лучший ученик. Поэтому я пока ограничиваюсь тем, что тебе поручено. А Мерле здесь всего две недели, и она должна хорошенько усвоить наше правило: споры здесь решаются иначе, чем в приюте, — не мордобоем. Вы меня поняли?

Оба склонили головы и хором ответили:

— Да, мастер.

— Хотите мне что-нибудь еще сказать?

— Нет, мастер.

— Значит, да будет так. — Кивком он дал им понять, что они могут идти.

За дверью библиотеки Мерле и Дарио обменялись взглядами, не сулящими друг другу ничего хорошего, и пошли выполнять порученную работу. Дарио принялся уничтожать пестрые следы вражеской атаки, а Мерле спустилась во двор. У задней двери дома стояла дюжина деревянных бадеек. Она взяла первую попавшуюся под руку и подошла к колодцу. Удивительные существа были высечены на его внешней стенке: фантастические звери с кошачьими глазами, змеиными хвостами и головами медуз. Они водили вокруг колодца свой недвижный хоровод. Во главе процессии шествовал получеловек-полуакула, его локти были сомкнуты, а в руках он держал человеческую голову.

Металлическая крышка оказалась тяжеленной. Охая и вздыхая, Мерле с трудом ее отодвинула. Под крышкой был черный-пречерный люк. Где-то глубоко внизу виднелся отблеск света: отражение неба над двором.

Мерле обернулась и посмотрела наверх. То, что она увидела, мало отличалось от колодезного нутра: двор среди старых домов сам походил на колодец. Наверное, и вода внизу не так далеко, как кажется, — колодец становится как бы вдвое глубже из-за отражения в воде стен окружающих домов. Значит, не так трудно добраться до дна, как представлялось раньше, тем более что на внутренней стенке колодца имеются металлические выступы. Но все-таки зачем Унка так часто туда спускается?

Мерле привязала к бадейке длинную веревку, лежавшую рядом, и опустила в колодец. Деревянное ведро шурша заскользило вниз по каменной стенке. То гулкий, то глухой шорох летел из темной глубины к дневному свету. Во дворе, кроме Мерле, никого не было. Шуршание ведра снаружи отзывалось таинственным шепотом, словно дома перешептывались немыми ртами окон. Будто слышалось присутствие тех, кто давным-давно там не жил. Вздохи призраков.

Мерле не заметила, когда бадейка коснулась воды. Внизу было слишком темно. Она, правда, увидела, что отражение неба там, в глубине, вдруг дрогнуло и закачалось, и подумала: ведро погрузилось. Странно только, что натяжение веревки не ослабло, а шуршание опускающейся бадейки не прекратилось. А если это не ведро всколыхнуло воду? Но что же тогда?

Не успела она задать себе этот вопрос, как что-то вынырнуло из воды. Голова. Но слишком далеко внизу, чтобы ее разглядеть. И все же Мерле была уверена, что на нее смотрят чьи-то темные глаза. От испуга она выпустила из рук веревку и отпрянула назад. Веревка перехлестнула через край колодца и полетела вниз. Вместе с бадейкой. Все пропало. Но не тут-то было: неожиданно чья-то рука успела схватить конец веревки.

Рука Унки.

Мерле не заметила, как домоправительница вышла во двор. Унка, подтягивая веревку, тащила бадейку наверх.

— Спасибо, — пробормотала Мерле. — Я такая неловкая.

— Что ты там увидела? — спросила Унка из-под своей полумаски.

— Ничего.

— Не лги, пожалуйста.

Мерле колебалась. Унка еще возилась с ведром, вытаскивая его из колодца. Невольно в голове Мерле промелькнула мысль: быстро повернуться и удрать. Так она поступила бы в приюте несколько недель назад. Но здесь ей не хотелось казаться трусихой. Ведь ничего плохого она не сделала и ничего не нарушила.

— Там внизу что-то было.

— Что же?

— Лицо.

Домоправительница вытащила наконец полную бадейку и поставила ее на широкую кромку колодца. Вода плеснула через край и залила каменный барельеф.

— Значит, лицо. А ты уверена? — Вздохнув, Унка сама ответила на свой вопрос: — Да, конечно.

— Я видела.

По правде говоря, Мерле не знала, как ей себя вести. Она побаивалась домоправительницы, но настоящего страха перед ней не испытывала. Скорее, ей было не по себе, когда та смотрела на нее в упор и, казалось, угадывала каждую мысль, каждое намерение или сомнение.

— Ты ведь кое-что видела и раньше? — Унка прислонилась к стенке колодца. — Например, прошлой ночью?

Отпираться не было смысла.

— Я слышала, как отодвигалась эта крышка. И видела, как вы влезли в колодец.

— Ты кому-нибудь об этом говорила?

— Нет, — соврала она, чтобы не впутывать Юнипу. Унка пригладила волосы и глубоко вздохнула.

— Мерле, я должна тебе кое-что объяснить.

— Ладно, я слушаю.

— Ты не такая, как остальные ученики, — сказала домоправительница, но, может быть, она хотела пошутить? — Да, ты не такая, как Дарио. Ты умеешь хранить тайну.

Мерле невольно шагнула к Унке и уже могла бы, протянув руку, коснуться ее белой маски с красными губами.

— Вы хотите доверить мне секрет?

— Если ты готова выслушать.

— Но вы же меня совсем не знаете.

— Возможно, знаю лучше, чем ты думаешь.

Мерле не поняла, что хотела сказать Унка. Но ее любопытство было разбужено, и она спрашивала себя: может, Унка именно того и добивается? Хочет сначала заинтересовать, а только потом довериться?

— Пойдем со мной, — сказала домоправительница и пошла прочь от колодца, к задней двери заброшенного дома.

Унка толкнула незапертую дверь, и они вошли в узкий коридор. По-видимому, это был служебный проход в какой-то дворец.

Они миновали пустующие погреба и кухню и оказались у небольшой лестницы, которая вела вниз. Такое расположение помещений не совсем обычно для этого города, где дома строятся на сваях и только редкие из них имеют подвалы.

Немного позже Мерле поняла, что Унка привела ее к подземному лодочному причалу. Они попали на узкую пристань у подземного канала, который и справа и слева уходил под круглые арки туннелей. Здесь в свое время выгружали товары с лодок. Пахло сыростью, затхлый воздух отдавал гнилыми водорослями.

— Почему вы не отправляетесь под воду этим же путем? — спросила Мерле.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы спускаетесь в колодец, потому что оттуда можете попасть туда, куда вам надо. Может, на дне колодца есть тайный выход, но, если честно, я в это мало верю. Скорее всего, вас привлекает просто вода, сама вода. — Мерле запнулась, но тут же добавила: — Вы ведь русалка, правда?

Если Унка и поразилась ее словам, то виду не подала. Мерле была уверена в том, что говорит, но в то же время понимала, что несет, в общем, полный вздор. Ведь у Унки были ноги, человеческие, очень стройные ноги, тогда как у всех русалок бедра переходят в широкий рыбий хвост.

Унка взялась обеими руками за затылок и осторожно сняла с себя маску, постоянно скрывавшую нижнюю часть ее лица.

— Ты меня не испугаешься? — произнесла она своим огромным ртом, который доходил чуть ли не до ушей. Губ у нее не было, и при разговоре кожа под носом собиралась в складки и обнажала ряды небольших острых зубов.

— Нет, — сказала Мерле, и это была правда.

— Очень хорошо.

— Вы мне расскажете, правда? Почему вы по ночам уходите не этим путем, если встречаетесь с другими русалками? Почему вы не боитесь, что кто-нибудь увидит, как вы влезаете в колодец?

Глаза Унки сузились. Но если у людей это выражает немую угрозу, то она хотела выразить всего лишь отвращение.

— Потому что вода отравлена. Во всех каналах города вода ядовита, она убивает нас. Поэтому мы стараемся не попадать по своей воле в Венецию. Вода каналов губит нас, медленно, но верно.

— Значит, русалки, запряженные в лодки…

— …умрут. Каждая из нас, будь она поймана людьми и заперта в Аквариуме или вынуждена участвовать в ваших лодочных гонках, погибнет. Ядовитая вода разъедает нам кожу, а потом и мозг. Не раз Королева Флюирия предупреждала нас об опасности.

Мерле молчала, она была потрясена. Выходит, что люди, которые держат у себя русалок для развлечения, — убийцы.

Ей стало стыдно смотреть Унке в глаза. Она пробормотала еле слышно:

— Я никогда русалок не ловила.

Унка улыбнулась, снова обнажив свои острые зубы.

— Знаю. И чувствую. К тебе прикоснулась Королева Флюирия.

— Ко мне?

— Разве тебя, новорожденную, не из воды вынули?

— Вы подслушивали меня и Юнипу в тот первый вечер в нашей комнате. — Любого другого Мерле не простила бы, но поступку Унки даже не придала значения.

— Да, подслушивала, — призналась русалка. — Поскольку я знаю твою тайну, хочу открыть тебе свою. Так будет справедливо. Но твою тайну я никому не выдам, а ты должна хранить молчание о моей.

Мерле кивнула.

— А откуда вы знаете, что меня коснулась Королева Флюирия?

— Тебя выбросили в канал. Это случается со многими детьми. Но выживают очень немногие. Большинство детей тонет. Тебя же нашли. Вода тебя спасла. Это означает, что Королева Флюирия о тебе позаботилась.

Мерле слушала, и ей чудилось, будто Унка сама присутствовала при ее спасении, — с такой убежденностью говорила русалка. Уж не считают ли русалки Королеву Флюирию своей богиней? Вдруг пришла мысль, от которой Мерле похолодела: что, если Королева вовсе не людей в Лагуне защищает? Ведь русалки родились из воды, а если верить ученым людям, Королева Флюирия и есть сама вода. Неведомая живая сила морей.

— Кто она, Королева Флюирия? — Мерле, впрочем, не ждала, что Унка ответит на ее вопрос.

— Если это когда-то знали, то давным-давно позабыли, — тихо сказала русалка. — Так же как когда-нибудь забудут о тебе, обо мне и о самой Королеве Флюирии.

— Но ведь все почитают Королеву Флюирию. В Венеции все ее любят. Она спасла всех нас. Никто и никогда такого не забудет.

Унка лишь молча пожала плечами, но Мерле прекрасно поняла, что она так не думает. Русалка указала на узкую гондолу, пришвартованную к мосткам на темной воде. Казалось, гондола парила во мгле, такой гладкой и черной была водная поверхность.

— Мы сядем в нее? — спросила Мерле.

Унка кивнула.

— А потом?

— Я хочу тебе кое-что показать.

— Мы надолго уедем?

— Самое большое на час.

— Арчимбольдо меня накажет. Он мне велел ведра…

— Они уже на месте, — улыбнулась Унка. — Он мне сказал, какую работу дал каждому из вас. Я заранее отнесла десять полных ведер в мастерскую.

Мерле недоверчиво взглянула на нее.

— А Дарио?

— Он ни слова не скажет. Иначе Арчимбольдо узнает, кто по ночам у него вино ворует.

— Вы и это знаете?

— В доме ничего не происходит без моего ведома. Я знаю обо всем.

Мерле, больше не задавая вопросов, влезла вслед за Ункой в гондолу. Русалка отвязала канат, встала на корму и длинным веслом направила лодку к одному из туннелей. Кругом была тьма, хоть глаз выколи.

— Ничего страшного, — сказала Унка. — У своих ног ты найдешь факел. Там же и огниво.

Вскоре Мерле удалось поджечь факельную паклю. Желтый мерцающий огонь заиграл на кафельном перекрытии туннеля.

— Можно еще спросить?

— Ты хочешь знать, почему у меня ноги, а не калимар?

— Кали… что?

— Калимар. Так мы на своем языке называем чешуйчатый хвост.

— Вы мне скажете?

Гондола, подгоняемая веслом Унки, скользила все дальше и дальше во мрак туннеля. Свисавшие сверху лохмотья заплесневелого мха походили на обтрепанную бахрому занавесок. Пахло гниющим фукусом и тленом.

— Это очень печальная история, — проговорила наконец Унка. — Поэтому рассказ мой будет короток.

— Я люблю печальные истории.

— Кто знает, может быть, ты и сама окажешься героиней одной из них.

— Почему вы так говорите? — поинтересовалась Мерле.

— Тебя коснулась Королева Флюирия, — коротко ответила Унка, словно этим все было сказано. Она сосредоточенно смотрела вперед. Ее лицо посуровело. Потом она заговорила:

— Однажды шторм выбросил русалку на берег острова. Она так обессилела, что лежала в камышах и не могла пошевелить рукой. Облака на небе растаяли, выглянуло жаркое солнце, и тело русалки стало высыхать, сжиматься и постепенно умирать. Но тут появился юноша, сын торговца. Торговец строго-настрого наказал ему сбыть весь свой товар рыбакам, жившим на этом острове. Юноша целый день ходил от дома к дому, каждая рыбацкая семья делила с ним скромный обед — рыбу и воду, но никто у него ничего не покупал, ибо рыбаки не имели ни денег, ни каких-либо поделок на обмен. Сыну торговца ничего другого не оставалось, как только вернуться к лодке, но он боялся признаться отцу в своей неудаче. Отец мог сурово с ним обойтись, как уже бывало не раз, когда сын возвращался в Венецию с пустым карманом, а главное — мог лишить его наследства. Отец был жестокосердным человеком, которому неведомо было чувство жалости к бедному люду, жившему на дальних островах Лагуны, ему вообще были неведомы другие чувства, кроме алчности, жажды денег.

И вот молодой человек ходил бесцельно по берегу у гавани, чтобы как-то отсрочить возвращение домой. Не разбирая пути, шел он по осоке и забрел в камыши, где увидел умиравшую русалку. Он опустился на колени, взглянул в ее глаза и тут же влюбился в нее. Он не смотрел на ее чешуйчатый хвост и не видел ее зубов, которые внушили бы страх любому другому. Он глядел только в ее глаза, которые молили о помощи, и не раздумывая принял решение: он женится на этой девушке, потому что только ее хочет взять в жены и будет любить всю свою жизнь. Юноша отнес ее в воду и, пока она набиралась сил в волнах прибоя, говорил ей о своей любви. Чем дольше она его слушала, тем больше он ей нравился. Симпатия переросла во влюбленность, а влюбленность стала чем-то еще большим. Они поклялись не расставаться и уже на следующий день встретились на берегу другого острова, днем позже снова сменили остров свидания, и так продолжалось долгое время.

По прошествии нескольких недель юноша собрался с духом и спросил, не хочет ли она поехать вместе с ним в город. Но она знала, что случается с русалками в Венеции, и ответила «нет». Он обещал взять ее в жены и поселить в своем доме, где она станет жить, как все люди. «Посмотри на меня, — сказала она. — Я никогда не буду такой, как все люди». Оба они были безутешны, молодой человек понял, что его благие намерения — всего лишь прекрасная мечта.

На следующую ночь русалка вдруг вспомнила о сказании про одну могущественную морскую ведьму, которая живет в подводной пещере далеко в Адриатическом море. И русалка поплыла в море, туда, куда не доплывала ни одна из ее подруг. Она нашла эту морскую ведьму, которая сидела на скале среди моря и высматривала утопленников. Ибо морские ведьмы, как тебе следует знать, очень любят мертвечину, особенно если им попадается мясо подгнившее и разбухшее. Русалка по дороге наткнулась на затонувшую рыбачью лодку и решила порадовать ведьму любимой снедью и задобрить ее желанным подношением. Старуха приветливо встретила русалку, выслушала ее историю и решила — наверное, насытившись отменной мертвечиной — ей помочь. Она произнесла слова заклинания и велела русалке вернуться в Лагуну, выбраться на берег в городе и спать там до рассвета. Тогда, по обещанию ведьмы, у нее вместо хвоста появятся ноги. «Но твой рот, — добавила старуха, — я не могу сделать красивым. Иначе ты навсегда останешься немой».

Русалка не стыдилась своего рта, ведь он — всего лишь часть лица, в которое влюбился сын торговца. И она сделала все, что ей велела морская ведьма.

Наутро следующего дня она проснулась возле какой-то пристани. И вправду, вместо чешуйчатого хвоста у нее теперь были ноги. Но люди, которым она встретилась, осеняли себя крестным знамением, называли ее бесовским отродьем и били, потому что, глядя на ее страшную зубастую пасть, они поняли, кто она есть на самом деле. Мужчины были убеждены, что русалки нашли способ становиться людьми, и боялись, что вскоре они заполонят Венецию, убьют горожан и завладеют их богатствами.

Какая глупость! Будто русалкам нужно людское богатство!

Когда мужчины ее били и оскорбляли, русалка не переставала шептать имя возлюбленного, и наконец за ним послали. Он явился, но в сопровождении своего отца, который считал, что его дом и семья находятся во власти злых чар. Юношу и русалку поставили лицом к лицу, и они долго и проникновенно глядели друг другу в глаза. Молодой человек плакал, по лицу русалки тоже катились слезы, которые на щеках смешивались с кровью. Но ее возлюбленный отрекся от нее: он был малодушным человеком и боялся гнева отца. «Я ее не знаю, — солгал он. — Мне с этой уродиной делать нечего».

Русалка молчала и ничего не говорила даже тогда, когда ее безжалостно избивали; не проронила она ни слова и тогда, когда торговец со своим сыном били ее по лицу и по ребрам башмаками. Потом ее бросили в воду, как мертвую рыбу. Все ее таковой и сочли — умершей.

Унка замолчала, вцепившись в неподвижное весло руками, не опуская его в воду. В мерцающем свете факела у нее на щеке блеснула слеза. Она рассказывала не просто историю какой-то русалки, а историю собственной жизни.

— Русалку нашел маленький мальчик, ученик из зеркальной мастерской, которого мастер-зеркальщик взял из сиротского дома. Он стал заботиться о ней, нашел для нее убежище, приносил пищу и воду и очень просил ее жить дальше, когда она хотела положить своей жизни конец. Имя этого мальчика — Арчимбольдо. Русалка поклялась, что из благодарности она посвятит ему всю свою жизнь. Русалки живут намного дольше, чем люди, и поэтому тот мальчик уже стал стариком, а русалка все еще остается юной. Она будет молодой даже после его смерти, но тогда снова останется одна, одинокое создание между двумя мирами — и не русалка, и не женщина.

Когда Мерле подняла на нее глаза, на щеках Унки уже не было слез. Снова казалось, будто она рассказывает просто интересную историю, говорит о чьей-то совсем чужой судьбе. Мерле хотелось вскочить и крепко ее обнять, но она чувствовала, что Унка не ждет и, наверное, не любит подобных нежностей.

— Вот такая история, — прошептала русалка. — Можно верить, можно не верить, но эта история из тех, которых нам лучше бы не знать.

— Нет, я рада, что вы мне ее рассказали.

Унка едва заметно кивнула, посмотрела вперед и взмахнула рукой.

— Посмотри, — сказала она, — мы почти у цели.

Свет факела словно побледнел, хотя пакля пылала как прежде. Мерле вдруг поняла, что своды туннеля остались позади. Гондола бесшумно выскользнула в какое-то обширное подземелье или пещеру.

Перед ними в темноте вырисовывалось нечто вроде горы. Из воды поднимался пологий склон, чем-то покрытый, но Мерле не могла различить — чем. Вроде бы какие-то растения. Бледные перекрученные стебли. Но какие же стебли такой толщины могут расти здесь без света?

Когда они пересекали темное озеро, образовавшееся на дне этой огромной пещеры, ей показалось, что в воде что-то движется. Она успокаивала себя, стараясь думать, что это рыбы. Очень большие рыбы.

— В Венеции нет гор, — вслух размышляла она. — Откуда тут такая пещера?

Судя по спокойной поверхности воды, они находятся не под морем. А это огромное помещение, скорее всего, расположено где-то среди роскошных дворцов и богатых домов и сделано руками человека.

— Кто это построил? — спросила она.

— Друг русалок. — Унка явно не хотела вдаваться в объяснения.

Такое сооружение посреди города! Если оно в самом деле возведено на земле, то у него должны быть стены. Как же оно выглядит снаружи? Как заброшенный замок какого-нибудь угасшего старинного рода? Или как громадный склад? У этой пещеры нет окон, выходящих наружу, а в темноте ни крыши, ни стен не разглядеть.

Тем временем они подплывали все ближе и ближе к странному склону. Теперь Мерле видела, что она не зря недоумевала: там не было никаких растений. Гора была сложена из каких-то причудливых белых сучьев.

У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что это такое.

Это были кости. Останки сотен русалок. Кости громоздились одни над другими, были перемешаны, сплетены и спрессованы смертью. Затаив дыхание, смотрела Мерле на скелеты, в своей верхней части похожие на человеческие, а там, где у русалок чешуйчатый хвост, — точь-в-точь как обглоданные хвосты огромных рыб. Это было невообразимо страшное зрелище.

— Они все сами сюда приплывают, чтобы умереть?

— Да. По доброй воле, — ответила Унка и повернула гондолу налево, так чтобы гора из останков была хорошо видна за кормой.

Колеблющийся свет факела заставлял фантастическое костяное сооружение шевелиться, подобно живому. Острые тени метались и дрожали, бегали туда-сюда, как паучьи ножки, оторвавшиеся от паука и шныряющие сами по себе.

— Русалочье кладбище, — прошептала Мерле.

Все знают старое поверье. До сих пор считают, что это кладбище находится далеко за городом, где-то на берегу Лагуны или даже в открытом море. Искатели сокровищ и охотники приключений не раз пытались его найти, потому что русалочья кость ценится выше слоновой, она очень крепка и в древние времена использовалась в рукопашных сражениях как оружие. Трудно себе представить, что кладбище находится в самой Венеции, под боком у горожан. Да к тому же что устроить его помог человек. Что побудило его так сделать? Кто он?

— Я хотела, чтобы ты увидела это место. — Унка склонила голову. Мерле взглянула на нее и замерла в ожидании. — Тайна за тайну. Молчание навеки. Такова клятва Освященных прикосновением.

— Мне надо дать клятву?

Унка кивнула.

Мерле толком не знала, как дают клятву, но подняла руку и торжественно проговорила:

— Клянусь жизнью, что никому не скажу о кладбище русалок.

— Произнеси клятву Освященной прикосновением, — потребовала Унка.

— Я, Мерле, к которой прикоснулась Королева Флюирия, даю эту клятву.

Унка кивнула с довольным видом, а Мерле вздохнула с облегчением.

Днище лодки заскрежетало, зацепив что-то лежащее на дне.

— Тут везде кости, — объяснила Унка. — Их здесь полным-полно.

Она развернула гондолу и направила ее ко входу в туннель.

— Унка!

— Да?

— Вы вправду верите, что я какая-то особенная?

Русалка загадочно улыбнулась.

— Конечно верю. Ты — совсем особенная.

* * *

Позже, в темноте, в своей постели Мерле сунула руку под одеяло в водяное зеркало, почувствовала приятное тепло и попыталась нащупать чью-то руку там, в Зазеркалье. Прошла минута, другая, и вот кто-то прикоснулся — очень нежно, очень ласково — к ее пальцам. Мерле тихо вздохнула и забылась в беспокойной дремоте.

За окном сияла на небе Вечерняя звезда. Ее свечение отражалось в раскрытых зеркальных глазах Юнипы, в холодных кусочках стекла, пронизывающих комнатную тьму.

Предательство

— Ты когда-нибудь туда заглядывала? — спросила утром Юнипа, когда девочек разбудили удары гонга на крыльце.

Мерле изо всей силы терла глаза кулачками, борясь со сном.

— Куда?

— В твое водяное зеркало.

— Конечно. Все время гляжу.

Юнипа свесила ноги с кровати и посмотрела на Мерле. Зеркальца в ее глазах сверкали, отражая лучи солнца, поднимавшегося над крышами.

— Нет, я не про то. Я хочу сказать, заглядывала не просто так, а…

— А как? Совсем внутрь?

Юнипа кивнула:

— Да, в самую глубину.

— Два или три раза, — сказала Мерле. — Я погружала лицо в воду, хотя рамка узковатая. Но мне удалось открыть глаза под водой.

— Ну и что?

— Ничего. Сплошная темнота.

— И ты совсем ничего не увидела?

— Я же сказала — ничего.

Юнипа задумчиво пригладила рукой волосы.

— Если хочешь, я тоже могу попробовать.

Мерле, собравшаяся было зевнуть, закрыла рот.

— Ты?

— Своими зеркальными глазами я хорошо вижу в темноте.

Мерле подняла брови.

— Ты мне об этом не говорила. — И тут же стала вспоминать, не совершала ли она ночью чего-нибудь недозволенного.

— Я стала видеть ночью всего три дня назад. А теперь вижу еще лучше. Почти как днем. Иногда не могу заснуть: свет бьет в глаза, даже когда веки закрыты. Все вижу в ярко-красном цвете, как будто смотрю на солнце, хотя глаза не открываю.

— Ты должна сказать об этом Арчимбольдо.

Юнипа помрачнела:

— А вдруг он отберет у меня глаза?

— Нет, не отберет.

Мерле попыталась себе представить, как это бывает, когда и днем и ночью вокруг светло. Можно ли такое вытерпеть? Сможет ли Юнипа теперь спать?

— Ну ладно. — Юнипа быстро сменила тему разговора. — Ты мне дашь заглянуть в твое зеркало?

Мерле вынула зеркало из-под одеяла, покачала его на руке и пожала плечами.

— Почему бы и нет?

Юнипа взобралась к Мерле на кровать. Они сидели друг против друга, поджав ноги, обе растрепанные, в длинных ночных рубашках, прикрывавших колени.

— Дай-ка я сначала сама еще раз попробую, — сказала Мерле.

Юнипа видела, как Мерле поднесла зеркало к лицу. Затем осторожно сунула туда кончик носа — все глубже и глубже, и вот в зеркало уже погрузились щеки. Скулы коснулись рамки. Дальше лицо не входило.

Под водой Мерле открыла глаза. Она знала, что ее там ожидает, и не испытала ни малейшего разочарования: все было как всегда. Тьма — и больше ничего.

Она вынула лицо из зеркала. В овальной рамке блестела спокойная поверхность воды. Нос и щеки были абсолютно сухими.

— Ну, что там? — взволнованно спросила Юнипа.

— Ничего нет. — Мерле протянула ей зеркало. — Все то же самое.

Юнипа сжала ручку зеркала тоненькими пальцами и стала внимательно рассматривать в нем свои глаза.

— Как ты их находишь? Они красивые? — спросила она напрямик.

Мерле не знала, что сказать.

— Они какие-то чудные.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Ты извини… — Мерле не хотелось говорить Юнипе правду, — но иногда у меня мурашки по спине бегают, когда я на тебя смотрю. Нет, твои глаза не страшные, — быстро добавила она. — Только они такие… такие…

— Холодные, как ледяные, — тихо сказала Юнипа, словно в раздумье. — Порой мне самой становится холодно, даже когда светит солнце.

Свет — во мраке, холод — при жаре.

— Ты будешь смотреть в зеркало или нет? — спросила Мерле.

— В общем-то, теперь я не очень хочу, — сказала Юнипа. — По если ты предлагаешь, я посмотрю для тебя. — Она взглянула на Мерле. — Или тебе не хочется узнать, что там внутри, там, где рука появляется?

Мерле только молча кивнула.

Юнипа приблизила лицо к зеркалу и погрузила в него нос. Голова у нее была меньше, чем у Мерле, — да и вся Юнипа была более тонкой и хрупкой, — и потому ее лицо сразу оказалось в воде по самый лоб.

Мерле терпеливо ждала. Она смотрела на худенькую фигурку Юнипы в не по размеру длинной ночной рубашке, на которой так резко обозначились острые плечи, а у краев выреза так сильно выпирали костлявые ключицы, что казалось, будто и рубашки-то на ней нет.

Смотреть, как кто-то другой пользуется ее зеркалом, было для Мерле непривычно, даже странно. Ведь все самые невероятные действия представляются вполне естественными, когда их производишь сам; но если это делает кто-то другой, так и хочется фыркнуть, повернуться и уйти.

Однако Мерле продолжала смотреть и думала: что там сейчас может видеть Юнипа? Наконец не выдержала и спросила:

— Юнипа, ты меня слышишь?

Наверняка она слышит. Ведь ее уши даже не задевают поверхность зеркальной воды. Однако ответа не последовало.

— Юнипа!

Мерле забеспокоилась, но не двинулась с места. Ей вдруг стали видеться жуткие картины, представилось, как страшные чудища обгладывают в Зазеркалье лицо ее подруги: когда та вытащит оттуда голову, то на шее у нее окажется только голый череп, как те большие скорлупы на шестах, что обнаружил профессор Барбридж во время своей экспедиции в Ад.

— Юнипа! — окликнула ее Мерле погромче и схватила за руку. Рука была теплая. Пульс нормальный.

Юнипа возвращалась. Именно возвращалась. Лицо у нее было такое чужое, будто она приехала из каких-то дальних неведомых стран, которые находятся, наверное, с другой стороны глобуса или, скорее всего, существуют только в ее воображении.

— Что там было? — взволнованно спросила Мерле. — Что ты видела?

Она многое бы дала, чтобы в этот момент у Юнипы были обычные человеческие глаза, по которым можно читать. Иногда бывают вещи, о которых лучше не знать, но кое-что понять все-таки следует.

Однако глаза Юнипы, блестящие и твердые, ничего не выражали.

«Вдруг она сейчас заплачет?» — невольно подумалось Мерле, и эта мысль на мгновение вытеснила все остальные.

Но Юнипа не плакала. Только уголки рта подрагивали. Однако ей, как видно, было не до смеха.

Мерле пригнулась к ней, взяла у нее из рук зеркало, положила его на пол и нежно обняла подругу за плечи.

— Что там было?

Юнипа помолчала, а потом подняла на Мерле свои отливавшие металлом глаза.

— Там было темно.

«Я сама знаю», — чуть не выпалила Мерле, но тут ее осенило, что Юнипа говорит о какой-то другой темноте, не о той, которую обычно можно видеть в зеркале.

— Расскажи мне обо всем, — потребовала Мерле.

Юнипа покачала головой.

— Нет. Даже не проси.

— Что? — вырвалось у Мерле.

Юнипа отодвинулась от нее и встала с постели.

— Никогда не спрашивай меня о том, что я там видела, — глухо произнесла она. — Никогда.

— Но, Юнипа…

— Прошу тебя.

— Там не может быть ничего плохого! — вскричала Мерле, в ней боролись упрямство и отчаяние. — Я же дотрагивалась до руки. До руки, Юнипа!

За окном на утреннее солнце набежало облако, и зеркальные глаза Юнипы тоже потемнели.

— Брось свои затеи, Мерле. Забудь про руку. Не трогай зеркало. Так будет лучше.

С этими словами она повернулась, открыла дверь и вышла из спальни в коридор.

Мерле замерла на кровати; она не могла ни шевельнуться, ни собраться с мыслями. Словно окаменела. Вскоре она услышала, как где-то захлопнулась дверь, и почувствовала себя страшно одинокой.

* * *

В этот же день Арчимбольдо отрядил обеих своих учениц на ловлю зеркальных призраков.

— Сегодня я хочу показать вам кое-что интересное, — сказал он в полдень.

Мерле краем глаза увидела, как Дарио и двое других ребят переглянулись и заулыбались.

Мастер-зеркальщик показал на дверь в мастерской, за которой находился склад.

— Вы там еще не бывали, — сказал он. — Но так было нужно.

Мерле подумала, что он боится за хранящиеся там волшебные зеркала.

— Зеркала, которые я изготавливаю, небезопасны в обращении. — Арчимбольдо оперся обеими руками о верстак за своей спиной. — Время от времени их надо очищать… — он запнулся, — от некоторых вещей.

Трое мальчишек опять осклабились, а Мерле вспыхнула и нахмурилась. Почему это Дарио должен знать больше, чем она?

— Дарио и остальные отправятся в мастерскую, — сказал Арчимбольдо. — Юнипа и Мерле пойдут со мной.

Он повернулся и пошел к двери в складское помещение. Мерле и Юнипа, переглянувшись, последовали за ним.

— Желаю удачи, — сказал Боро. В его напутствии не слышалось никакого злорадства.

— Желаю удачи, — передразнил Дарио и добавил какие-то слова им вслед, но Мерле не расслышала.

Арчимбольдо впустил девочек и запер за ними дверь.

— Рад приветствовать вас в сердце моего дома.

Открывшееся им зрелище вполне соответствовало его торжественным словам.

Трудно сказать, каких размеров был склад. Стены сплошь увешаны зеркалами, а посередине — длинная вереница зеркал, стоящих плотно друг за другом, как кости домино перед падением. Через стеклянную крышу в помещение проникал свет, так как и склад, и мастерская находились рядом с домом, в пристройке.

Зеркала были надежно закреплены специальными подпорками и цепями на стенах. Им не были страшны никакие катаклизмы, будь то внезапное землетрясение в Венеции или выход наружу сил Ада, как это произошло под Маракешем, городом на севере Африки. Но это случилось уже более тридцати лет назад, вскоре после начала войны. Теперь все успели забыть о Маракеше: его уже не ищут на географических картах и не поминают в разговорах.

— Сколько же здесь зеркал? — спросила Юнипа.

Даже на глаз трудно было определить их число, не говоря о том, чтобы пересчитать все до единого. Они снова и снова отражались в своих зеркальных поверхностях, повторяли и множили друг друга, всюду, куда ни посмотри. Мерле пришла в голову мысль: «А что, если отражение одного зеркала в другом существует само по себе, как настоящее зеркало? Ведь отраженное зеркало тоже в силах отражать?»

Для Мерле всегда было ясно одно: если ты можешь что-то делать, значит, ты существуешь. Впервые в жизни она задалась вопросом, не являются ли вообще все зеркала волшебными?

«Зеркала могут видеть», — сказал Арчимбольдо. Теперь она верила его словам.

— Сейчас вы познакомитесь с особенными, необыкновенными моими мучителями, — проговорил он. — С моими заклятыми друзьями — зеркальными призраками.

— А кто это… зеркальные призраки? — спросила Юнипа чуть слышно, почти шепотом, словно видения, явившиеся ей внутри водяного зеркала, все еще бесновались перед ее внутренним взором и приводили в ужас.

Арчимбольдо подошел к первому зеркалу в среднем ряду. Оно доходило ему до подбородка. Деревянная рама была до блеска отполирована, как и рамы всех других зеркал в мастерской. Так делалось не столько для красоты, сколько для того, чтобы при перевозке никто не занозил руки.

— Посмотрите в зеркало, — приказал мастер.

Девочки встали с ним рядом и уставились на зеркало. Юнипа первая что-то приметила.

— Там кто-то есть.

По поверхности зеркала, казалось, метались какие-то неясные пятна, расплывчатые и призрачные. Однако не оставалось ни капли сомнения, что эти едва заметные дымчатые облачка находятся под стеклом, внутри зеркала.

— Зеркальные призраки, — озабоченно сказал Арчимбольдо. — Никчемные паразиты, которые время от времени поселяются в моих зеркалах. Задача учеников состоит в том, чтобы их изловить.

— Как же это сделать? — поинтересовалась Мерле.

— Вы войдете в зеркало и поймаете призраков с помощью одного предмета, который я вам дам с собой. — Он громко рассмеялся. — Дорогие мои, не глядите на меня с таким страхом! Дарио и мальчики ходили на такую ловлю сотни раз. Вы это дело просто еще не освоили, а, по сути, работа не слишком тяжелая. Но, правда, утомительная. Поэтому она вам, ученикам, и поручается, а ваш старый мастер может тем временем вытянуть ноги и раскурить в свое удовольствие трубочку да вознести хвалу Господу Богу.

Мерле и Юнипа снова переглянулись. Обе заметно оробели, но были полны решимости с честью выдержать испытание. Как бы там ни было, но Дарио с задачей справился, а если так, то и они не отступят.

Арчимбольдо вынул из кармана куртки какой-то предмет и, держа его большим и указательным пальцами, повертел перед носом у девочек. Прозрачный стеклянный шар величиной с кулачок.

— Ничего особенного, верно? — Арчимбольдо ухмыльнулся, и Мерле впервые заметила, что у него недостает многих зубов. — На самом же деле это лучшее оружие против зеркальных призраков. К сожалению, единственное.

Он умолк, но девочки не задавали ему никаких вопросов. Мерле была уверена, что Арчимбольдо им еще что-нибудь скажет.

После паузы, во время которой девочки рассматривали стеклянный шарик, он продолжил разъяснение.

— Один стеклодув острова Мурано изготовляет эти прелестные вещички по моим специальным рисункам.

— По рисункам? — удивилась Мерле. — Обыкновенные стеклянные шарики?

— Вы должны нацелить шарик на зеркальный призрак и успеть произнести только одно определенное слово. И призрак окажется в шарике, — говорил Арчимбольдо. — Это слово — «инторабилиуспетерис». Вы обязаны знать его назубок, как собственное имя. Инторабилиуспетерис.

Девочки повторили диковинное слово, запнулись пару раз, но скоро затвердили и стали правильно его выговаривать.

Мастер достал из кармана второй шарик, отдал оба ученицам и подтолкнул девочек к зеркалу.

— Здесь засорены многие зеркала, но сегодня вам надо очистить хотя бы одно.

Он отвесил зеркалу полупоклон и произнес какое-то слово на непонятном языке.

— Входите в него, — сказал он.

— Просто так? — спросила Мерле.

Арчимбольдо засмеялся.

— Конечно. Или вам хочется въехать туда на коне?

Мерле скользнула взглядом по поверхности стекла. Поверхность выглядела гладкой и твердой, совсем не такой мягкой, как в ее водяном зеркале. И невольно взглянула на Юнипу. Наверное, этим утром та увидела что-то страшное и до сих пор не может опомниться. Вот и сейчас Юнипа здорово струхнула, услышав приказ Арчимбольдо.

В какую-то минуту Мерле захотелось обо всем рассказать мастеру и попросить его не посылать Юнипу в Зазеркалье: она, Мерле, пойдет туда одна.

Но вдруг Юнипа быстро вытянула руку и шагнула вперед. Ее пальцы прошли сквозь зеркало, как сквозь слой сливок на молоке в кувшине. Она взглянула через плечо на Мерле, заставила себя улыбнуться и вошла в зеркало. Ее фигурка была еще хорошо видна, но выглядела совсем маленькой и какой-то ненастоящей, как на картине. Она кивнула Мерле.

— Храбрая девочка, — пробормотал довольный Арчимбольдо.

Мерле тоже сделала быстрый шаг вперед, прямо в зеркальное стекло. Она ощутила холодное покалывание, словно дуновение ветерка в зимнюю ночь, — и очутилась на той стороне. Огляделась вокруг.

Однажды Мерле слышала о так называемом Зеркальном лабиринте, который находится во дворце на Кампо Санта-Мария Нова. Лабиринт никто не видел своими глазами, но то, что о нем рассказывали, не имело ничего общего с тем, что она теперь увидела.

Сразу можно было бы понять, что Зазеркальная сторона — это королевство обманчивых миражей. Это то, что находится за двойственным стеклом лампы Аладдина, это — как пещера разбойников из «Тысячи и одной ночи» или как дворец богов на Олимпе. Там все иллюзорно, нереально, подобно сновидениям тех, кто умеет грезить.

Но в тот момент окружающее показалось Мерле такой же реальностью, какой была она сама. Ведь изображенные на картинах люди верят, что они находятся в том самом месте?! И ведь бывают люди, живущие в неволе, но свою неволю вовсе не ощущающие?

Перед девочками открылся большой зеркальный зал, похожий на склад в доме Арчимбольдо: огромное помещение, сверху донизу заставленное и увешанное зеркалами. Но первое впечатление оказалось обманчивым: то и дело приходилось натыкаться на незримые стеклянные стенки, а там, где виделся конец зала, был все тот же ряд бесконечных зеркальных отражений, мнимых проходов и всяких иных иллюзорных картин.

Прошла минута, прежде чем Мерле поняла, в чем главная особенность этого зала, больше всего сбивающая с толку: зеркала воспроизводят лишь друг друга и не отражают девочек, глядящих в них. Поэтому если пойдешь к одному зеркалу, непременно наткнешься на другое, поскольку нигде не видишь себя. И так на каждом шагу. Со всех сторон обеих окружал бесконечный мир посеребренного стекла.

Мерле с Юнипой изо всех сил старались войти поглубже в лабиринт, но снова и снова наталкивались на стеклянные препятствия.

— Ничего не получается, — с досадой сказала Мерле и топнула ногой от злости. Под башмаком хрустнуло стекло, но не раскололось.

— Они тут везде вокруг нас, — прошептала Юнипа.

— Призраки?

Юнипа кивнула.

Мерле огляделась.

— Не вижу ничего.

— Они меня боятся. Мои глаза их пугают. Они отпрыгивают в сторону.

Мерле обернулась. На том месте, где они вошли в мир зеркал, было нечто вроде ворот. Ей показалось, что там что-то шевелится, или, может быть, это Арчимбольдо, который дожидается их в настоящем мире?

Но вот нечто блестящее и белесое скользнуло мимо лица Мерле. Две руки, две ноги, голова. Вблизи это уже не походило на клок тумана, скорее на какой-то расплывчатый неясный образ, вроде того, что видится, когда в глаза попадает вода.

Мерле подняла вверх стеклянный шарик и, хотя показалась себе немного смешной, крикнула: «Инторабилиуспетерис!» — и почувствовала себя совсем дурочкой. Однако послышался легкий вздох, и призрак полетел прямо на нее. Стеклянный шарик всосал его в себя, ярко сверкнул, а затем помутнел, будто наполнился белой маслянистой жидкостью.

— Попался! — воскликнула Мерле.

Юнипа кивнула, но не выразила желания испытать свой шарик в деле.

— Они сейчас очень напуганы, — сказала она.

— Ты вправду их ясно видишь?

— Ясно и отчетливо.

Должно быть, благодаря волшебным зеркальцам в ее глазах. Мерле, прищурившись, обнаружила еще несколько расплывчатых небольших фигур недалеко от себя, но как ни старалась, не смогла их рассмотреть.

— Если они напуганы, значит, они — живые существа, — предположила она вслух.

— Да, — сказала Юнипа. — Но, скорее всего, сами они не здесь. Похоже, тут только часть их самих. Ну, как тень, когда она отрывается от хозяина.

— Выходит, даже хорошо, что мы их отсюда вызволим. Наверное, они тут в заточении.

— А ты думаешь, в стеклянном шаре они не в заточении?

Юнипа, наверное, права. Но Мерле хотелось не рассуждать, а как можно скорее выбраться оттуда в настоящий мир, подальше от стеклянного лабиринта. Арчимбольдо будет только рад, когда они переловят летучих призраков. «Иначе, — думала она со страхом, — старик может нас опять в зеркало впихнуть».

Мерле больше не обращала внимания на Юнипу. Она зажала свой стеклянный шарик в кулаке и стала махать рукой во все стороны, повторяя заклинание: «Инторабилиуспетерис… инторабилиуспетерис…»

Шипение и свист делались все громче и острее, а шар наполнялся беспокойным белесым туманом, да таким густым, что казалось, будто само стекло стало мутным. Однажды в приюте надзиратель напустил сигарного дыма в стакан для вина, и картинка была схожая: клубочки дыма кружились в стакане, как живые существа, стремящиеся вырваться на волю.

Что за существа кишат в Арчимбольдовых волшебных зеркалах, как гусеницы на грядках? Мерле очень бы хотелось это знать.

Юнипа с такой силой сжала свой шарик в кулаке, что он лопнул. Сначала послышался треск, а потом на зеркальный пол посыпались мелкие осколки и упало несколько капель ярко-красной крови. Острое стекло сильно поранило пальцы Юнипы.

— Юнипа!

Мерле сунула свой шарик в карман, подскочила к ней и осмотрела руку.

— Ох, Юнипа… — Тут же сорвала с себя курточку и прижала ее с изнанки к ладони подруги. При этом из кармана платья Мерле высунулся краешек водяного зеркала.

Внезапно один из призраков закружился вокруг Мерле стремительной спиралью и нырнул в ее водяное зеркало.

— Ой-ой, — застонала Юнипа, — это из-за меня…

Мерле, однако, больше беспокоилась о Юнипе, чем о своем зеркале.

— Все равно мы их переловили, я уверена, — приговаривала она, а сама не могла оторвать взор от крови на полу. Ее лицо отражалось в каждой красной капельке, как будто у крови были крохотные глаза, глядящие прямо на нее.

— Бежим отсюда!

Юнипа остановила Мерле вопросом:

— А ты скажешь Арчимбольдо, что один из них попал в твое зер..?

— …Нет, — оборвала ее Мерле. — Тогда он его у меня отнимет.

Юнипа уныло кивнула, и Мерле постаралась ее утешить, обняв за плечи:

— Ладно. Забудь и не думай.

И подтолкнула Юнипу к воротам, к блестящему квадрату в нескольких шагах от них. Так, в обнимку, они и вышли из зеркала наружу, в старый склад.

— Что случилось? — спросил Арчимбольдо, увидев обмотанную курткой руку Юнипы. Обнаружив порезы, он немедля бросился к дверям в мастерскую.

— Унка! — закричал он зычным голосом. — Принеси бинт! Скорее!

Мерле тоже осмотрела ранки. К счастью, ни одна из них не внушала опасений. Многие порезы оказались, скорее, глубокими царапинами и уже не кровоточили.

Юнипа взглянула на кровавые пятна, украшавшие помятую курточку Мерле.

— Я сейчас их отчищу.

— Это сделает Унка, — вмешался Арчимбольдо. — Лучше расскажите, что там случилось.

Мерле в нескольких словах сообщила ему об их пребывании в зазеркальном мире. Только о том, что последний призрак забрался в ее зеркало, она умолчала.

— Я их всех переловила, — сказала она и вынула шарик из кармана. Белые призрачные хлопья метались под стеклом как угорелые.

Арчимбольдо схватил шарик и посмотрел на свет. То, что он увидел, его явно обрадовало, он с довольным видом качнул головой. «Вы хорошо поработали», — похвалил он девочек. И ни единого слова о раздавленном шарике.

— Теперь отдыхайте, — сказал он им после того, как Унка перевязала Юнипе руку. Затем он кивнул Дарио, Боро и Тициану, которые заглядывали в дверь: — Остальных отловите вы трое.

Когда Мерле выходила из мастерской, она еще раз обернулась к Арчимбольдо.

— Что теперь будете с ними делать? — и показала на шарик в руке мастера.

— Брошу их в канал, — ответил он, пожав плечами. — Им будет неплохо там, в зеркальном отражении воды.

Мерле кивнула, будто ничего другого и не ожидала услышать, и пошла с Юнипой наверх, в свою комнату.

* * *

Новость облетела дом с быстротой молнии. Скоро будет праздник! Завтра исполнится ровно тридцать шесть лет с того дня, когда полчища Египетской Империи остановились у входа в Лагуну. Вражеские паровые суда и галеры бороздили море, а солнечные лодки были готовы обрушиться с неба на беззащитный город. Но Королева Флюирия не пустила врага в Венецию, и с тех пор горожане стали отмечать этот день как большой праздник. Одно из мест праздничных гуляний находилось неподалеку от мастерской. Тициан узнал о предстоящем празднике утром, когда ходил с Ункой на рыбный рынок, и рассказал Дарио; тот сообщил новость Боро, а Боро не удержался, чтобы не поделиться радостью с Юнипой и Мерле.

— Будет праздник в честь Королевы Флюирии! Совсем рядом, за углом! Развесят бумажные фонарики, прикатят бочки с пивом, будут угощать вином!

— Только не вас, недоростков, — заметил, усмехнувшись, Арчимбольдо в ответ на ликование Боро.

— Мы не недоростки, — проворчал Дарио. И добавил, презрительно покосившись на Юнипу: — По крайней мере большинство из нас.

Мерле хотела заступиться за подругу, но ей это не понадобилось.

— Если взрослые… — вдруг с вызовом заметила Юнипа, — если взрослые по ночам всюду нос суют, по запертым шкафам шныряют и еще кое-чем занимаются, то, конечно, ты уже очень взрослый. Может, не так, Дарио?

Парень стал красным, как перец. Мерле глядела на Юнипу с изумлением. Неужели она пробралась ночью в комнату мальчишек и выведала их секреты? Или она своими зеркальными глазами может теперь сквозь стены видеть? От такой мысли ей стало не по себе.

Дарио сжал кулаки со злости, открыл было рот, но Арчимбольдо осадил его кивком головы и несколькими словами:

— Успокойся! Иначе никто не пойдет на праздник! Но если вы завтра к заходу солнца управитесь со всей работой, то я не буду вас…

Конец его фразы утонул в восторженных воплях. Даже Юнипа сияла, как солнце в полдень. Будто с ее лица сбежала всегдашняя тень.

— Все же хочу вас предупредить, — сказал мастер. — Ученики ткацкой мастерской там тоже будут, но я запрещаю вступать с ними в драку. Наш канал стал, к сожалению, настоящим полем боя. Я не допущу, чтобы о вашей междоусобице узнал весь город. О нас уже и так немало говорят. Повторяю: никаких перебранок, никаких стычек. Чтобы косого взгляда в их сторону не было. — Его глаза остановились на Дарио. — Понятно?

Дарио шумно вздохнул и согласно закивал. Другие тоже хором обещали не задирать ткачей. По правде говоря, Мерле была рада наказу Арчимбольдо, потому что меньше всего на свете ей хотелось враждовать с подмастерьями-ткачами. Да и у Юнипы пальцы еще не совсем зажили, хотя за прошедшие три дня порезы затянулись.

— А теперь за работу, — сказал мастер, успокоившись за своих питомцев.

Мерле не могла дождаться праздника. Она волновалась оттого, что снова окажется в толпе людей. Ей вовсе не надоели обитатели зеркальной мастерской — за исключением Дарио, — но она скучала по шумной жизни городских кварталов, по крикливой болтовне женщин, по безудержному бахвальству мужчин.

И вот наступил долгожданный вечер. Ребята вышли из дому всем скопом. Мальчишки бежали впереди, а Мерле и Юнипа не торопясь шли за ними. Арчимбольдо смастерил Юнипе очки с темными стеклами, чтобы ее зеркальные глаза не привлекали внимания.

Они зашли за угол, где канал Изгнанников впадает в более широкую водную улицу. Отсюда их взору открылись вереницы домов, расцвеченных огнями: фонари горели и в окнах, и в открытых дверях. В этом месте на другой берег канала был перекинут узкий мостик. По берегам горели свечи, мерцали разноцветные фонарики, на пешеходных набережных сидели люди — кто на стульях и креслах, вынесенных из дому, кто на подушках или на белых шахматных фигурах. Кое-где угощались разными напитками, но, как с некоторым злорадством отметила Мерле, Дарио был явно разочарован: вино и пиво пили очень немногие, поскольку это был праздник бедных людей. Никто не мог позволить себе тратить деньги на виноград или ячмень. Кольцо Фараонова воинства даже после долгих лет осады Венеции было так же трудно прорвать, как в самом начале войны с Египетской Империей. В повседневной суете об осаде забывали, но никто не сомневался в том, что даже мышь, не говоря уж о лодке контрабандиста, не прошмыгнет мимо вражеских сторожевых постов. Конечно, можно было — как делал Арчимбольдо — раздобыть в городе вино, однако дело это было трудное и опасное. Бедный люд обычно пил воду, а по праздникам довольствовался соком и самогоном из местных фруктов или овощей.

На мостике Мерле увидела ученика-ткача, того, кто во время налета на мастерскую первым скинул маску. С ним стояли двое других мальчишек. У одного из них было багровое, словно солнцем обожженное лицо: не иначе как оттирал мочалкой клей, который Мерле налила ему под маску.

Их вожака Серафина нигде не было видно. Мерле с некоторым удивлением отметила, что она невольно ищет его глазами и даже как будто раздосадована, что не находит.

Юнипа, напротив, веселилась от всей души. Она не переставала всему удивляться. «Видишь, вон там?», «Гляди-ка сюда!» — то и дело шептала она Мерле, хихикала, а порой хохотала так громко, что люди на нее оборачивались. Внимание многих привлекали и ее черные очки. Такие обычно носили богатые модники, не очень-то любившие гулять вместе с простым народом, а застиранное платьице Юнипы свидетельствовало о том, что она не из дворца сюда явилась.

Обе девочки стояли у мостика и потягивали сок, наполовину разбавленный водой. На том берегу скрипач заиграл веселый ганец, к нему присоединился и флейтист. Юбки молодых девушек замелькали в пестром хороводе.

— Мне с тобой скучно, — недовольно протянула Юнипа, энергично вертя головой по сторонам.

Мерле никогда не видела ее такой взбудораженной. Она радовалась за подругу, но побаивалась, как бы Юнипа с непривычки не растерялась в уличной суматохе.

— Я знаю, ты ищешь того парня. — Юнипа взглянула на нее своими серебристыми глазами поверх очков. — Серафина.

— Откуда ты знаешь?

— Я тринадцать лет была слепой. И умею чувствовать людей. Когда люди думают, что ты ничего не видишь, они за собой не следят. Они путают слепоту с глухотой. Нужно только прислушаться, и можно все про них узнать.

— Разве я о чем-нибудь проболталась? — спросила, хмурясь, Мерле.

Юнипа засмеялась.

— Теперь-то я могу тебя видеть — и все ясно. Ты все время кого-то высматриваешь. А кого же тебе искать, кроме Серафина?

— Ты выдумываешь.

— Нет, не выдумываю.

— Не говори глупости.

Смех Юнипы прозвенел стеклянным колокольчиком.

— Я твоя подруга, Мерле. Мы должны делиться секретами.

Мерле в шутку замахнулась на нее, Юнипа по-детски хихикнула в кулачок.

— Оставь меня в покое, — потребовала Мерле.

Юнипа подняла голову:

— Он там.

— Где?

— Вон там, на той стороне.

Юнипа не ошиблась. Серафин сидел немного дальше, на самом краю дорожки у канала и болтал ногами. Его башмаки почти касались воды.

— Ну, иди к нему, — сказала Юнипа.

— Ни за что.

— Почему?

— Во-первых, он из ткачей. Он наш враг, ты забыла? Я не могу так просто… Это нехорошо.

— Нехорошо разговаривать с подругой, а в мыслях быть с кем-то другим.

— Ты и мысли мои читать можешь? — спросила насмешливо Мерле.

Юнипа серьезно кивнула, словно подтверждая, что такая возможность не исключается.

— Хотя на тебя достаточно посмотреть — и все понятно.

— Ты вправду считаешь, что мне надо с ним заговорить?

— Да. — Юнипа усмехнулась. — Или ты побаиваешься?

— Чушь. Я только хотела его спросить, давно ли он работает у Умберто, — оправдывалась Мерле.

— Дурацкий предлог.

— Сама ты дурочка глазастая! Нет-нет. Ты — мое любимое золотце! — С этими словами Мерле бросилась Юнипе на шею, крепко ее обняла и побежала по мостику на другой берег. Оглянувшись на бегу, она увидела, что Юнипа смотрит ей вслед и лукаво улыбается.

— Привет!

Мерле остановилась как вкопанная. Серафин, наверное, ее тоже заприметил, потому что вдруг вырос прямо перед ней.

— При-вет, — отозвалась она, будто косточкой поперхнулась. — Ты тоже здесь?

— Вроде бы здесь.

— А я думала, ты сидишь дома и мечтаешь, как бы еще разок людей краской заляпать.

— Ну, нет… — Он улыбнулся. — Мы такое не каждый день совершаем. Хочешь чего-нибудь выпить?

Она оставила свой стаканчик у Юнипы и потому сказала:

— Немножко сока. Пожалуйста.

Серафин повернулся и пошел к стойке с напитками. Мерле смотрела ему вслед. Ростом он был немного выше нее, довольно тощий, да и все они не слишком упитанные. Кто родился в осажденном городе, тот не скоро жир нагуляет. «Разве только, — подумала она с досадой, — если ты не Руджеро и не сжираешь тайком пол-ужина в приютской кухне».

Серафин вернулся и протянул ей деревянный кубок.

— Яблочный сок, — сказал он. — Думаю, тебе понравится.

Из вежливости она отпила немного.

— Да, очень вкусный.

— Ты ведь недавно у Арчимбольдо, да?

— А ты будто не знаешь? — И тут же едва не прикусила язык. Почему надо всегда огрызаться? Неужели нельзя было просто ответить?

— Больше двух недель, — добавила она.

— Вы с подругой из одного приюта?

Она затрясла головой:

— Нее-а…

— Арчимбольдо что-то сделал с ее глазами.

— Она была слепая, а теперь может видеть.

— Значит, мастер Умберто правду сказал.

— А что он сказал?

— Говорит, что Арчимбольдо — колдун.

— Так же и про Умберто говорят.

Серафин усмехнулся:

— Я в доме Умберто больше двух лет живу, а еще никакого колдовства не видел.

— Я думаю, что и Арчимбольдо тоже больше ничего не наколдует.

Оба рассмеялись немного смущенно, но не потому, что вдруг их мнение совпало, а потому, что не знали, как продолжить разговор.

— Пройдемся немного? — Серафин махнул рукой вдаль, где народу было совсем немного, а на поверхности чистой воды отражались редкие фонарики.

Мерле скорчила озорную гримаску:

— Хорошо, что мы не из высшего общества. Нашу прогулку бы осудили.

— Плевать нам на высшее общество.

— Верно!

Бок о бок, но не притрагиваясь друг к другу, брели они вдоль канала. Музыка становилась все тише и вскоре осталась где-то позади. Вода ритмично плескалась о каменные бока канала. Где-то над ними на чердаках и в лепнине домов ворковали голуби. Наконец они завернули за угол, где уже не было ни фонариков, ни света.

— Тебе приходилось ловить зеркальных духов? — спросил Серафин через некоторое время.

— Духов? Ты думаешь, это духи живут в зеркалах?

— Мастер Умберто говорит, что там души людей, которых Арчимбольдо заколдовал.

Мерле рассмеялась:

— Ты ему веришь?

— Нет, — серьезно ответил Серафин. — Я сам больше их всех знаю.

— Но ты же ткач, а не зеркальщик.

— Я только два года как ткач. А раньше по всей Венеции мотался, везде побывал.

— Родители у тебя есть?

— Откуда мне знать. Покамест они меня не искали.

— Но ты ведь и в приюте не жил.

— Нет. Я жил на улице. Как уже сказал — везде и всюду. За это время много чего узнал и повидал. Не каждый знает…

— …как крыс потрошить, до того как их жарить? — не удержалась Мерле.

Он состроил смешную рожу.

— И это тоже. Но не только.

Мимо них пробежала черная кошка, повертелась вокруг и ни с того ни с сего прыгнула на Серафина. Но без всяких враждебных намерений. Напротив, она удобно устроилась у него на плече и заурчала. Серафин не шикнул на нее, а стал ласково поглаживать.

— Ой, да ты вор! — ахнула Мерле. — Только воры дружат с кошками.

— Потому что мы — бродяги, — улыбнулся он. — У воров и у кошек много общего. А кое-чем мы помогаем друг другу. — Он вздохнул. — Но ты права. Я рос среди воров. В пять лет уже стал членом гильдии, а потом и мастером.

— Мастер-вор! — Мерле не могла прийти в себя от изумления. Мастера воровской гильдии были самыми искусными карманниками Венеции. — Но тебе ведь нет и пятнадцати!

Он кивнул.

— В тринадцать я уже бросил гильдию и поступил в услужение к Умберто. Такой ученик, как я, ему очень нужен. Не каждый может ночью влезть в окно любого дома и доставить дамам заказанное платье. Ты, наверное, знаешь, что многие мужья запрещают своим женам иметь дело с Умберто. Слава у него…

— …дурная?

— В общем, да. Его платья делают людей стройными. Какой женщине хочется, чтобы ее муж знал, что она стала как бочка винная. Говорят-то об Умберто немало плохого, а работа приносит ему хорошие барыши.

— Но ведь мужья все равно все видят, когда их жены… — Мерле чуть смутилась. — Когда они раздеваются.

— Жены умеют мужьям голову заморочить. Свет погасят или чем-нибудь напоят. Женщины хитрее, чем ты думаешь.

— Я тоже женщина!

— Да, года через два.

Она от возмущения остановилась.

— Мастер-вор Серафин, я думаю, что ты не очень-то знаешь женщин, хотя и изучил, где они свои кошельки прячут.

Черная кошка зашипела на Мерле с плеча Серафина, но Мерле на нее не взглянула. Серафин шепнул что-то кошке на ухо, и та успокоилась.

— Я не хотел тебя обидеть. — Он в самом деле опешил от взрыва ее негодования. — Правда не хотел.

Она испытующе взглянула на него.

— Ну ладно. На первый раз прощаю.

Он склонился перед ней так низко, что кошка, испугавшись, вцепилась ему в рубашку.

— Моя вам глубочайшая благодарность, милостивая госпожа.

Мерле отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Когда она снова посмотрела в его сторону, кошки уже не было. Там, где коготки впивались в его плечо, на рубашке краснели кровавые пятнышки.

— Больно было? — спросила она озабоченно.

— А что больнее? Когда зверек царапает или когда человек кусает?

Она предпочла промолчать. И быстро пошла вперед. Серафин поравнялся с ней.

— Ты собирался мне рассказать про зеркальных призраков, — сказала она.

— Разве я собирался?

— Иначе бы ты о них не заговорил.

Серафин кивнул.

— Верно. Только… — Он вдруг умолк, остановился и прислушался к ночным шорохам.

— Что там?

— Пш-ш, — прошипел он и мягко приложил палец к ее губам.

Она старалась хоть что-нибудь расслышать в темноте. В узких переулках и на водных улицах Венеции часто раздаются странные звуки. В тесных проемах между домами любое звучание искажается до неузнаваемости. Лабиринт переулков и тупиков выглядит по ночам вымершим, одинокие прохожие предпочитают в такие часы главные городские дороги, так как бандиты и убийцы облюбовали многие кварталы города. И когда среди обветшалых домов порой раздаются крики, стоны или просто поспешные шаги, гулкое эхо тут же передается дальше, многократно повторяясь и видоизменяясь. Если Серафин в самом деле услышал что-то из ряда вон выходящее, это еще ничего не значило: опасность могла поджидать за поворотом, но могла таиться далеко отсюда.

— Солдаты! — еле слышно сказал он, схватил за руку не успевшую опомниться Мерле и быстро потащил ее к одному из тех крытых проходов, что строились в Венеции поверх многих узких каналов и где ночью темно, как в преисподней.

— Ты уверен? — прошептала она ему почти в щеку и почувствовала, что он кивнул.

— Двое верхом на львах. За углом.

Через минуту она увидела двух гвардистов в мундирах, с мечами и ружьями, сидевших на серых базальтовых львах. Цари природы медленно прошли со своими всадниками мимо входа в деревянный туннель. Они двигались с удивительной грацией. Львы были высечены из тяжелого камня, но ступали мягко, как домашние коты. При этом их когти, острые как клинки, оставляли на мостовой глубокие царапины.

Когда патруль удалился на значительное расстояние, Серафин прошептал:

— Некоторые из солдат знают меня в лицо. Мне с ними лучше не встречаться.

— Еще бы им не знать того, кто в тринадцать лет был уже мастером-вором.

Серафин самодовольно улыбнулся:

— Возможно.

— Почему ты бросил гильдию?

— Старшие мастера злились, что я больше них добычи приносил. Наговаривали на меня всякое, старались из гильдии выжить. Я решил сам уйти. — Тут он вышел из темного перехода в переулок под тусклый свет газового фонаря. — Иди сюда, я обещал тебе рассказать о зеркальных духах. Но сначала мне надо тебе кое-что показать.

Они пошли дальше по бесчисленным переулкам и по связующим улочки дощатым переходам, сворачивали то направо, то налево, переходили под арками ворот и под рядами натянутых между домами веревок с простынями, похожими на шеренги белых привидений, построенных для парада. По дороге им не встретилось ни единого прохожего. Такова одна из особенностей этого самого удивительного из всех городов мира: ночью, а порой и днем можно пройти не один километр и никого не увидеть, кроме кошек да крыс, шныряющих в поисках поживы.

Переулок, по которому они шли, уперся в поперечный канал. По берегам канала не было пешеходных дорожек, фундаменты домов тонули в воде. И моста нигде не было видно.

— Тупик, — проворчала Мерле. — Придется повернуть назад.

Серафин покачал головой.

— Нет, мы как раз там, куда шли.

Он наклонился немного вперед и поднял голову к небу, к черной расщелине между домами. Потом посмотрел в воду.

— Видишь, вон там?

Мерле подошла и встала рядом. Посмотрела на слегка колышущуюся поверхность воды, туда, куда был нацелен его палец. С канала, у берегов затянутого водорослями, тянуло гнилью, но она не обращала внимания на запах.

В воде отражалось одно светлое окно, одно-единственное. Оно находилось на втором этаже дома на той стороне канала, который был не более пяти метров шириной.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Видишь свет в окне?

— Вижу.

Серафин вынул из кармана серебряные часы, очень дорогие, по всей видимости времен его успешной воровской карьеры. Нажал на часах кнопку, и крышка открылась.

— Десять минут двенадцатого. Мы пришли вовремя.

— Ну и что?

Он усмехнулся.

— Сейчас объясню. Ты видишь отражение на воде. Так?

Она кивнула.

— Хорошо. Теперь посмотри на дом и покажи мне окно, которое отражается в воде. То, что светится.

Мерле взглянула на темный фасад дома. Все окна были похожи на черные дыры, ни в одном не горел свет. Она перевела взгляд на воду. Отражение не менялось: в окне был виден свет. Она опять посмотрела на дом, на то самое окно: оно было темным.

— Как же так получается? — спросила она в полном недоумении. — Отраженное окно светится, а окно в доме — черное?

Серафин растянул рот в широкой улыбке.

— Вот так.

— Волшебство?

— Не совсем. Хотя, может, и оно. Смотря как к этому подойти.

Мерле нахмурилась.

— Ты не мог бы пояснее сказать?

— Это всегда происходит после полуночи. Во многих местах города между двенадцатью и часом ночи случается одно и то же. Не многим известны такие места, я тоже знаю только некоторые. Там в этот час в воде появляется зеркальное отражение домов, но не совсем точное. На первый взгляд и не заметишь разницу. Например, окно освещено, как здесь, или дверь открыта, или люди ходят вдоль домов, а на самом деле людей никаких и нет.

— Как же такое бывает?

— Никто ничего не знает. Правда, слухи всякие ходят. — Он понизил голос и с загадочным видом проговорил: — Рассказывают, что есть вторая Венеция, зеркальная, которая существует только в своем зеркальном отражении на воде. Или же находится так далеко отсюда, что до нее не доплыть ни на самом быстроходном корабле, ни на солнечных лодках египтян. Говорят, что она — в ином мире, который похож на наш, но совсем другой. А каждую полночь ворота на границе между обеими Венециями распахиваются — может быть, потому, что они очень ветхие, поизносились за прошлые века, как старый ковер.

Мерле глядела на него, широко раскрыв глаза.

— Ты думаешь, что то окно, которое светится… ты думаешь, оно вправду существует, но только не здесь?

— Скажу тебе еще кое-что. Один старик-нищий, год за годом, день и ночь сидящий в одном таком месте, видит все, что там происходит. Он рассказал мне… не поверишь! Оказывается, иногда мужчинам и женщинам из той, другой Венеции удается одолеть преграду между двумя мирами. Но при этом они не знают, что, хотя и приходят к нам, сами они — не люди. Они только призраки, которые навсегда пойманы зеркалами в нашем городе. Кое-кто из них перебирается из одного зеркала в другое, так они и блуждают и могут попасть также в мастерскую твоего мастера, в его волшебные зеркала.

Мерле подумалось, что Серафин над ней смеется.

— А ты меня случайно не дурачишь?

Серафин ослепительно улыбнулся.

— Неужто я похож на мошенника, который морочит людям головы?

— Конечно нет. Ты — благородный мастер-вор.

— Поверь, я не вру, слышал своими ушами. Все тут правда или нет, сказать не могу. — Он указал на светящееся в воде окно. — Но вот это ты сама видишь.

— Значит, сегодня утром в свой стеклянный шар я поймала людей!

— Не беспокойся. Я видел, как Арчимбольдо их в канал выпускает. А оттуда они как-нибудь доберутся к себе домой.

— Теперь я понимаю его слова, когда он сказал, что призракам будет неплохо на воде. — Она глубоко вздохнула. — Арчимбольдо все знает! Он знает правду!

— Ну и что ты теперь сделаешь? Спросишь его напрямик?

Она пожала плечами:

— Почему бы и не спросить?

Мерле не успела больше ни о чем подумать, потому что окошко в канале вдруг тихо заколыхалось. Она внимательно вгляделась и увидела, как на воду наплывает густая тень.

— Это ведь… — Она оборвала себя на слове, сообразив, что тень не мираж, а отражение какого-то предмета.

— Назад! — Серафин тоже увидел тень.

Они скользнули обратно в переулок и плотно прижались к стене дома.

Слева от них над самой водой летело нечто огромное. Это был лев с широченными крыльями, но перья на них, как и туловище, были каменные. Размах крыльев почти равнялся ширине канала. Лев летел едва слышно, лишь его мощные крылья мерно шелестели, будто кто-то тяжко дышал. Серафина и Мерле обдало прохладным ветерком. Кажущиеся тяжесть и массивность льва были обманчивы: он был легок как пух и летел как птица. Его передние и задние лапы были подогнуты, челюсти сомкнуты. В глазах светилось что-то более разумное, чем просто понятливость обычных животных.

На спине льва сидел грозный всадник. На нем был мундир из черной кожи с металлическими заклепками. Это был лейб-гвардист Совета дожей, воин из личной охраны высших правителей города. Такие стражники не часто встречались на улицах, но их появление обычно не предвещало ничего хорошего.

Лев со своим всадником скользнул мимо переулка, не заметив ребят. Мерле и Серафин боялись дышать, пока свирепый летучий зверь не удалился на достаточное расстояние. Осторожно выглянув из переулка, они увидели, как лев взмыл в воздух над каналом и полетел, описывая круги над крышами домов. Через минуту он скрылся из виду.

— Кружит, — определил Серафин. — Наверное, тут неподалеку тот, кого он охраняет.

— Кто-то из правителей-дожей? — прошептала Мерле. — В такое позднее время? В таком квартале? Не может быть, они вылезают из своих дворцов только по очень важным делам.

— Да, но летучих львов в городе очень мало. Те, которые еще остались, всегда рядом со своими хозяевами. — Серафин шумно вздохнул. — Кто-то из дожей должен быть поблизости.

Будто в подтверждение его слов из темного ночного неба донеслось рыканье летучего льва. Ему ответил рычанием второй лев. Затем третий.

— Их много. — Мерле недоуменно покачала головой. — Что им здесь надо?

Глаза у Серафина блестели.

— Это мы сейчас узнаем.

— Львов ты не боишься?

— Я уже не раз от них удирал.

Мерле не могла понять, хвалится он или говорит правду. Наверное, и то и другое. Ведь она его еще совсем мало знает. Инстинкт подсказывает, что ему можно доверять. Нужно доверять — ничего другого ей не оставалось, так как Серафин уже бежал к концу переулка.

Она припустилась вслед, пока наконец с ним не поравнялась.

— Ненавижу за кем-нибудь бегать.

— Иногда это самое правильное решение.

Она хмыкнула:

— Еще больше ненавижу, когда мне навязывают чужое решение.

Он остановился и взял ее за руку.

— Ты права. Сейчас нам надо действовать сообща. Опасность грозит немалая.

Мерле перевела дух.

— Я не из тех девчонок, которыми командуют. И не обходись со мной, как с ними. И еще — я совсем не боюсь летучих львов.

«Понятно, не боюсь, — досказала она про себя. — Мне еще никогда не приходилось от них удирать».

— Ладно, сейчас не время обижаться.

— Я и не обижаюсь.

— Как сказать.

— А ты все время задираешься.

Он усмехнулся:

— Профессиональная болезнь, отвлекаю людей.

— Хвастун! Ты ведь больше не вор. — Она побежала дальше, махнув ему рукой. — Пошли быстрее. Иначе не будет нам сегодня ночью ни львов, ни дожей, ни приключений.

Теперь ему пришлось ее догонять. Ей почему-то казалось, что он испытывает ее на смелость. Решится ли она сделать то, на что решился он? Не побоится ли свистящих крыльев в ночном небе и пойдет ли вместе с ним на опасное дело? Да, она себя еще покажет… Ему за ней не угнаться! По крайней мере в данную минуту.

Мерле мчалась на всех парах вперед, завернула в очередной раз за угол, все время поглядывая наверх, на небо между крышами, но вскоре замедлила шаг и стала осторожно красться вдоль домов. Здесь уже становится опасно, их могут обнаружить. Только неизвестно, грозит опасность с неба или таится за дверью какого-нибудь дома?

— Вон, посмотри на тот дом, — прошептал Серафин.

Он показал пальцем на двухэтажный домик с одной дверью и двумя наглухо закрытыми окнами. Он походил на флигель для обслуги соседнего барского дома тех времен, когда венецианские здания блистали богатством и роскошью. Позже даже дворцы стали так же безлюдны, как дома на канале Изгнанников и во многих других местах. Там не селились даже бродяги и нищие, которым было не под силу отапливать зимой огромные залы. С начала осады топлива в городе стало не хватать, и люди разбирали на дрова брошенные городские строения, рубили деревянные стропила и балки и в холодные месяцы топили печи.

— А что там, в доме? — тихо спросила Мерле.

Серафин не стал объяснять, а просто кивнул в сторону крыши. Мерле пришлось признать, что у него необыкновенно зоркие глаза: на самом краю крыши темнела каменная лапа, впившаяся когтями в черепицу. С улицы нельзя было увидеть льва, который притаился где-то там, во мраке. Но Мерле не сомневалась, что острый взгляд зверя пронизывает тьму улиц.

Серафин и Мерле стояли под козырьком входной двери дома напротив, и сверху их не было видно, но если бы они надумали перебежать к этому двухэтажному домику, их бы непременно заметил хищный страж.

— Надо пробраться в домик с задней стороны, — сказал Серафин.

— Нельзя. Там дом выходит прямо к каналу!

Мерле прекрасно ориентировалась в узких переулках города. Она точно знала, что здесь со стороны канала стены домов уходят под воду и нет никаких пешеходных дорожек.

— И все-таки мы туда пролезем, — сказал Серафин. — Верь мне.

— Как другу или как мастеру-вору?

Он промолчал, наклонил голову набок и испытующе посмотрел ей в глаза. Затем протянул руку.

— Друзья? — спросил он опасливо.

Она крепко пожала его руку:

— Друзья.

Серафин не мог скрыть радости.

— Тогда как мастер-вор скажу тебе, что мы обязательно влезем в тот домик. А как друг… — Он немного поколебался и продолжал: — Как друг обещаю, что в беде я тебя не оставлю, что бы сегодня ночью ни случилось.

Он не стал ждать ее ответа, а повел за собой в тот же темный переулок, из которого они вышли. Потом им пришлось опять пробираться через туннель, по каким-то задворкам и руинам заброшенных домов.

Не прошло и получаса, как они уже тихо, шаг за шагом продвигались по узкому карнизу над фундаментами домов со стороны канала. Под ними внизу плескалась черная вода. Впереди, метрах в двадцати, вырисовывалась на фоне темного неба арка моста. На середине арки стоял лев с вооруженным всадником. Всадник сидел к ним спиной. Но даже если бы он обернулся, едва ли заметил бы их во мраке.

— Только бы лев нас не учуял, — прошептала Мерле. Она, как и Серафин, старалась плотнее прижиматься к стене. Карниз был не настолько широк, чтобы гулять по нему, как по дорожке. Надо было держать равновесие и вдобавок не выпускать из виду стражника на мосту.

Серафин чувствовал себя на карнизе гораздо увереннее. Он привык входить в чужие дома не самым обычным способом: сначала влезал как вор, а позже как тайный посыльный Умберто, но старался не показывать Мерле своего умения и не торопить ее.

— Почему солдат не оборачивается? — процедил сквозь зубы Серафин. — Мне это не нравится.

Мерле была ниже его ростом, и потому ей было лучше видно, что происходит под мостом и еще дальше. Оказалось, что с той стороны к мосту приближается лодка. Мерле шепнула Серафину о своем открытии.

— Но всадник совсем не тревожится. Он как будто даже ждет эту лодку!

— У них секретная встреча, — предположил Серафин. — Я такое и раньше видел. Дож встречается со своим фискалом. У дожей повсюду есть осведомители: и во дворцах, и на рынках.

Мерле в эти минуты думала о другом.

— Много нам еще осталось ползти?

Серафин вытянул шею.

— Еще метра три — и мы будем под окном. Если оно не заперто, пролезем в дом. — Он обернулся к ней. — Ты можешь разглядеть, кто там, в лодке?

Мерле напряженно всматривалась, надеясь по одежде опознать человека, стоявшего на носу лодки. Но человек, как и два гребца позади, был в черном плаще с капюшоном. Ничего в том не было странного, если принять во внимание холодное ночное время, но Мерле при виде этих темных фигур почему-то стало не по себе. Может, страх родился сам собой, а может, оттого, что лев на мосту угрожающе скреб лапой?

Серафин добрался до окна. Теперь их отделяло от моста не более десяти метров. Он посмотрел внутрь сквозь стекло и кивнул Мерле.

— В комнате никого нет. Люди где-то там, в другом месте.

— Ты сможешь открыть окно? — Мерле немного расслабилась, но спина ныла от напряжения, а по уставшим ногам бегали мурашки.

Серафин надавил на стекло — сначала легко, затем сильнее. Раздался слабый хруст. Правая створка открылась.

Мерле вздохнула с радостью. Слава богу! Пока Серафин пролезал в дом, она не спускала глаз с лодки. Возле моста стояла карета. Лев перенес своего всадника на землю, чтобы тот мог встретить человека в плаще.

Мерле заметила, что в небе закружили другие летучие львы. По меньшей мере три. А может быть, и больше. Если какой-нибудь из них спустится пониже и полетит вдоль канала, он ее непременно увидит.

Но Серафин уже протянул ей из окна руку и втащил внутрь. Еще не отдышавшись, она с удовольствием ощутила под ногами твердый пол. От радости хотелось прыгать и целовать доски. Или Серафина. Нет, уж лучше не надо.

— Ты красная как рак, — заметил он.

— Еле влезла сюда, ноги затекли, — сказала она и отвернулась. — Ну и что дальше?

Он не сразу ответил. Она было подумала, что он молча смотрит на нее, чтобы убедиться, в самом ли деле ее щеки покраснели от пережитых трудностей. Но, взглянув на него, увидела, что он напряженно к чему-то прислушивается, совсем как Юнипа, когда они плыли в гондоле к каналу Изгнанников. Прислушивается, стараясь, кажется, не упустить ни единого звука.

— Они здесь, в доме, — сказал он наконец. — Человека два или три.

— Если считать солдат, то полдюжины.

— Боишься?

— Вовсе нет.

Он усмехнулся:

— Кто из нас хвастун?

Она невольно улыбнулась в ответ. Он видел ее насквозь даже в темноте. Кому-либо другому она бы не простила насмешки. Но он сказал: «Верь мне», и она ему поверила. Все происходило слишком быстро, не оставалось времени ни опомниться, ни оценить обстановку.

Едва слышно они выскользнули из комнаты и прокрались по какому-то темному ходу, который вел к наружной двери. В коридоре справа от двери виднелся слабый отблеск свечей. Слева наверх, на второй этаж вела лестница.

Серафин почти коснулся губами уха Мерле:

— Жди меня здесь, пойду погляжу.

Она хотела возразить, но Серафин решительно затряс головой.

— Пожалуйста, — добавил он.

Затаив дыхание, она смотрела, как он крадется в направлении слабо освещенного коридора. Каждую секунду могла распахнуться наружная дверь и войти человек в плаще, сопровождаемый солдатами.

Серафин подкрался к двери в комнату со свечами, осторожно заглянул в щель, успел что-то увидеть и вернулся к Мерле. Молча кивнул на ступени, которые вели на второй этаж.

Она беспрекословно повиновалась. Все-таки он — мастер-вор, ему лучше знать, что делать, хотя это и не очень приятно сознавать. Она вообще не любила подчиняться другим, даже для своего блага.

Ступени были каменными, массивными. Мерле шла впереди и, поднявшись на второй этаж, направилась прямо к той комнате, которая находилась над нижней залой со свечами. Войдя туда, она поняла, почему Серафин решил подняться наверх.

По меньшей мере треть пола поддалась натиску времени и сырости. Деревянные доски возле стен вспучились и раскрошились, а в середине комнаты прогнили насквозь. Через большую дыру снизу пробивался слабый свет. Были слышны тихие голоса, звучавшие как-то робко и неуверенно. Мерле уловила тон разговора, еще не поняв ни одного слова.

— Их трое, — прошептал Серафин ей на ухо. — Три дожа-правителя. Знатные господа.

Мерле пригнулась к отверстию в полу. Лицо ощутило слабое тепло от свечей. Серафин прав. На плечах троих мужчин, стоящих внизу и освещенных свечами, накинуты длинные мантии правителей Венеции — пурпурная, золотая и ярко-красная.

Высшим органом власти в городе был Совет дожей. С тех пор как началась война с египтянами и прервались всякие связи с Большой землей, дожам принадлежало право решать все дела и проблемы осажденной Венеции. В их руках была вся власть, и именно они вели переговоры с Королевой Флюирией, как они сами утверждали. Дожи выглядели людьми солидными и безупречными. Однако народ втихомолку поговаривал, что они злоупотребляют властью, наделяют привилегиями своих родственников и не соблюдают обычаев старинных аристократических родов, к каковым принадлежало большинство членов Совета дожей. Не было секретом, что тот, у кого есть деньги, будет иметь все, что пожелает, а тот, кто может похвастать древним семейным гербом, будет пользоваться большими правами и преимуществами, чем выходец из простого народа.

Один из дожей держал в руках деревянный ящичек, похожий на шкатулку из черного дерева для драгоценностей.

— Что они тут делают? — почти беззвучно шевельнув губами, спросила Мерле.

Серафин пожал плечами.

Внизу послышался скрежет, и наружная дверь открылась. Послышался шум шагов, а затем донесся громкий голос гвардиста:

— Достопочтенные господа правители, египетский посол прибыл!

— Молчи, идиот, — шикнул на него дож в пурпурной мантии. — Или ты хочешь, чтобы весь квартал об этом узнал?

Стражник выкатился кубарем из дому, а его спутник вошел в комнату. Это был человек из лодки, закутанный в плащ с капюшоном, все еще надвинутом на глаза. При слабом свете мерцавших свечей трудно было разглядеть его лицо, не говоря уже о том, чтобы узнать.

Он не счел нужным приветствовать хозяев.

— Вы принесли то, что обещали?

Мерле никогда не слышала, как говорят египтяне. И была очень удивлена, что незнакомец говорит на ее родном языке без всякого акцента. Она была слишком взбудоражена, чтобы сразу понять весь смысл происходящего. Лишь мало-помалу до нее доходило страшное значение той сцены, которая перед ней разыгрывалась. Тайная встреча правителей-дожей с посланцем египтян! Со шпионом, который, видимо, уже давно живет в городе, иначе его венецианский выговор не был бы таким безукоризненным. Серафин побледнел как мел. На лбу у него блестели капли пота. Он смотрел через отверстие в полу на заговорщиков и не верил своим глазам.

Дож в золотой мантии отвесил легкий поклон, остальные двое последовали его примеру.

— Мы рады, что вы ответили на нашу просьбу о встрече. Не сомневайтесь, мы принесли с собой то, что вы ждете.

Дож в ярко-красной мантии с волнением скрестил руки на груди.

— Мы ведь можем рассчитывать на благодарность со стороны Фараона, не так ли?

Человек в приоткрытом капюшоне резко к нему обернулся.

— Богоравный Фараон Аменофис будет извещен о вашем желании присоединиться к нам. Решение вопроса зависит исключительно от его божественного волеизъявления.

— Конечно, конечно, — поспешно забормотал дож в пурпурном одеянии. И бросил гневный взгляд на дожа в ярко-красной мантии. — Мы вовсе не собираемся подсказывать решение вопроса святейшему Фараону.

— Где то, что вы принесли?

Дож в золотой мантии вручил посланцу шкатулку.

— С нашим глубочайшим уважением для Фараона Аменофиса. От его верных слуг.

«Предатели, — с отвращением подумала Мерле. — Предатели, предатели!» Ее чуть не стошнило от подобострастного тона и унизительного раболепия трех городских правителей. Или это ее замутило просто от страха?

Посланец взял шкатулку и открыл крышку. Дожи неуверенно переглянулись.

Мерле вытянула шею, чтобы рассмотреть содержимое ящичка. Серафин тоже нагнулся пониже. Что там, в ящичке?

Шкатулка была изнутри обтянута бархатом. Там лежал маленький стеклянный флакон величиной с палец. Египтянин осторожно вынул флакон, не заботясь о шкатулке, которая со стуком упала на пол. Дожи от неожиданности вздрогнули.

Человек, держа флакон большим и указательным пальцами, поднес его к свече и разглядывал из-под капюшона.

— После стольких-то лет, наконец! — невольно вырвалось у него.

Мерле вопросительно взглянула на Серафина. Чем так ценен этот стеклянный пузырек?

Дож в пурпурной мантии торжественно воздел руки к небу.

— Да, она в самом деле поймана. Здесь — суть Королевы Флюирии, ее эссенция. Колдовство, секрет которого вы нам передали, помогло совершить чудо.

Мерле затаила дыхание и тревожно переглянулась с Серафином.

— Алхимики Фараона трудились два десятка лет, — холодно заметил посланец. — У нас не было сомнения в том, что колдовство принесет свои плоды.

— Да-да, конечно.

Дож в ярко-красной мантии, который уже успел проявить неуместное любопытство, в волнении переминался с ноги на ногу.

— Но все ваше колдовство не дало бы никакого результата, если бы мы не согласились подвергнуть его воздействию Королеву Флюирию. Ведь ни одному слуге Фараона никогда не удавалось подойти к ней так близко.

В словах египетского посланца послышалась угроза:

— Следовательно, вы не слуга Фараона, правитель Де Анджелис?

Дож стал бледен, как мел.

— Что вы, что вы… Я преданнейший…

— Вы всего-навсего жалкий трус. И к тому же самого низшего сорта: предатель!

Тем не менее правитель Де Анджелис стоял на своем и даже стряхнул со своего плеча руку дожа в пурпурной мантии, пытавшегося его утихомирить.

— Без нас вы бы никогда…

— Правитель Де Анджелис, — взвизгнул посланец, как разъяренная старуха. — Вы получите плату за свою дружественную услугу, если вы об этом печетесь. А потом, когда Фараон со своими войсками войдет в Лагуну, он сделает всех вас своими наместниками. Теперь же именем Аменофиса приказываю вам успокоиться.

— Прошу прощения, — сказал дож в пурпурной мантии, не глядя на понурившегося Де Анджелиса. — Вы должны знать, что время не ждет. Посланец Ада снова известил нас о своем прибытии, чтобы предложить нам заключить с ними союз против Империи Фараона. Я не знаю, как долго мы еще сможем противиться их предложению. Другие члены Совета более склонны пойти на соглашение, нежели мы. Мы не сможем вечно удерживать их от этого шага. Да и посланец Ада заявил, что в следующий раз он открыто появится в городе и объявит всему народу о своем намерении.

Египтянин с шумом выдохнул воздух.

— Этого нельзя допустить. Наше вторжение в Лагуну произойдет очень скоро. Пакт с Адом может стать нам помехой. — Он на минуту умолк, обдумывая план действий. — Если посланец Ада действительно здесь появится, не позволяйте ему говорить с народом. Убейте его.

— Месть Ада Венеции будет… — начал робко Де Анджелис, но третий дож толкнул его в бок.

— Конечно, господин, — сказал дож в золотой мантии, поклонившись египтянину. — Как прикажете. Ваша Империя оградит нас от всех неприятностей, если возьмет наш город под свое покровительство.

Посланец Фараона кивнул с довольным видом.

— Так и будет.

Мерле просто задыхалась, она больше не могла сдерживаться. И сделала очень тихий, почти неслышный вдох, но этого было достаточно, чтобы правитель в ярко-красной мантии насторожился. Он поднял глаза к отверстию в потолке. Однако Мерле с Серафином успели втянуть головы в плечи. Поэтому следующие слова посланца они могли только слышать, но уже не видели, что делается внизу.

— Стекло флакона достаточно прочное. Королева Флюирия не вырвется. Ее господству в Лагуне пришел конец. Многотысячное войско готово к нападению с суши и с моря. Как только этот флакон окажется в руках Фараона, галеры и солнечные лодки доставят египтян в Венецию.

Мерле вдруг ощутила у себя на правом боку какое-то шевеление. Она обернулась, но Серафин был от нее шагах в двух. Тем не менее что-то ползало по ее бедру! Она только тогда поняла в чем дело, когда уже было поздно.

Водяное зеркало выбралось из кармана ее платья и стало метаться и кружить по ней, как слепой зверек. Дальше все произошло очень быстро. Мерле хотела схватить зеркало, но оно выскользнуло у нее из рук, упало на край дыры в полу, и Мерле поймала только воздух.

За те долгие секунды, когда время, казалось, стояло на месте, Мерле успела заметить, что поверхность зеркала помутнела, затуманилась: в нем крутились-вертелись призраки.

Зеркало упало прямо на голову египтянину, с капюшона соскочило ему на руку и ударило по пальцам, выбив из них флакон. Человек взревел от боли, от ярости, от неожиданности, а зеркало вслед за флаконом упало наземь.

«Нет!» Истошный крик Серафина ошеломил дожей, они отскочили в разные стороны, подобно каплям масла на раскаленной сковородке. А Серафин, не думая об опасности, перемахнул через край дыры в потолке и оказался среди них. У Мерле не осталось времени для раздумий над дальнейшим ходом событий, и она ринулась вниз за Серафином: лишь взметнулась ее юбка да раздался громкий и, как ей показалось, устрашающий визг.

Посланец все же успел увернуться. Иначе она обрушилась бы прямо на него. Он быстро нагнулся, чтобы поднять флакон. Но второпях ткнул рукой в водяное зеркало. На мгновение его пальцы пробуравили зеркальную поверхность — и их не стало. Когда египтянин со страшным ревом поднял руку, вместо пальцев торчали черные, обугленные кости. Будто он сунул руку в сосуд с серной кислотой. Казалось, черный капюшон сам издавал жуткий нечеловеческий вой, потому что ни лица, ни даже рта, разинутого в крике, не было видно.

Серафин действовал молниеносно: никто не успел и глазом моргнуть, как он подскочил к окну, держа в правой руке флакон, а в левой — зеркало Мерле.

Тем временем дож в пурпурной мантии, главарь предателей, схватил Мерле за руку. Она изо всех сил отбивалась, а он норовил ударить ее кулаком. Двое других дожей бегали вокруг, как перепуганные курицы, и кудахтали, призывая лейб-гвардистов. Мерле сумела вывернуться и, удирая, задела черную фигуру, от которой воняло горелым мясом. Это был посланец египтян.

Внезапно из широких щелей в забитых окнах повеяло ветром: перед домом со стороны переулка приземлялись летучие львы. Звенела и лязгала сталь: гвардисты вытаскивали мечи из ножен.

Кто-то опять схватил Мерле, но она снова сумела постоять за себя, как раньше в потасовках в сиротском доме. Там надо было уметь драться и знать куда бить, чтобы сделать больно. Когда правитель Де Анджелис поймал ее за платье, она ловко пнула его ногой. Толстяк в ярко-красной мантии только охнул и обеими руками схватился за низ живота.

— Бежим! — заорал Серафин.

Растерявшиеся дожи не знали, как к нему подступиться: он грозил разбить флакон об пол.

Мерле бросилась за ним, и они помчались к выходу. Когда ребята оказались перед наружной дверью, она распахнулась и, размахивая мечами, внутрь ворвались два гвардиста.

— Чтоб вас Проклятый Предатель сожрал! — выругался Серафин.

Гвардисты в изумлении остановились. Они думали, что встретят отряд врагов, мужчин, вооруженных до зубов, достойных противников для двух первоклассных воинов венецианской гвардии. Вместо этого перед ними стояли девочка в потрепанном платьице и паренек с каким-то блестящим предметом в руках, никак не походившим на оружие.

Мерле с Серафином не растерялись и, прежде чем гвардисты очнулись от удивления, прошмыгнули в заднюю комнату.

Но там возле открытого окна их поджидал египетский посланец. Он понял, что у них есть только одна возможность бежать. Наружу — и в воду.

— Дай зеркало! — крикнула Мерле Серафину.

Он бросил ей зеркало, она поймала его на лету за ручку и замахнулась на египтянина. Тот отскочил в сторону, невольно открыв путь к окну. Его обгоревшие пальцы еще дымились.

— Флакон! — потребовал он хриплым голосом. — Вы идете против Фараона!

Серафин так громко и вызывающе хохотнул, что даже Мерле вздрогнула. Оттолкнув протянутые руки египтянина, он с разбегу вскочил на подоконник и присел на корточки. Его губы расплылись в насмешливой улыбке.

— Да здравствует Королева Флюирия! — крикнул он. Мерле, не теряя времени, тоже вспрыгнула на окно и встала рядом с ним.

— За мной! — снова крикнул Серафин и вывалился из окна прямо в воду темного канала.

Он вовсе не тащил Мерле за собой, но его решимость, его желание ни за что не сдаваться увлекли ее вслед за ним. Впервые в жизни она восхищалась другим человеком.

Египтянин зарычал и хотел схватить Мерле за юбку, но, взревев от боли, только затряс обгоревшими пальцами.

Вода в канале была студеной как лед. Не успело сердце Мерле стукнуть второй раз, как вся ее одежда промокла, а сама она окоченела от холода, не могла ни дышать, ни двигаться, ни соображать. Сколько времени это длилось, она не знала — ей показалось, что несколько минут. Но вот она вынырнула из воды, увидела рядом с собой Серафина и почувствовала, что жива. Под водой она пробыла не более нескольких мгновений.

— Держи! — Он сунул ей в левую руку флакон. Правой рукой она все еще сжимала ручку зеркала, словно прилипшего к ее пальцам.

— Что мне делать с пузырьком?

— Держи крепче. Если нам будет совсем худо, я их постараюсь отвлечь.

«Совсем худо? — подумала Мерле. — Куда уж хуже».

Египтянин появился в окне и стал кого-то окликать.

Серафин тут же пронзительно свистнул. Правда, свист ему удался только со второго раза — видно, он нахлебался воды. Мерле взглянула на дом и увидела, что из всех дыр, щелей и ниш выскочили маленькие черные бесята, четвероногие тени, и, вопя и мяукая, метнулись к окну. Выпустив когти, они впились в черный плащ. Одна кошка задержалась на подоконнике, изловчилась и прыгнула прямо во тьму приоткрытого капюшона. Завопив, египтянин отпрянул в глубь комнаты и исчез во мраке.

— Маленькая воровская хитрость! — пробормотал довольный Серафин.

— Надо выбираться из канала! — Мерле, барахтаясь в воде, сумела сунуть в карман зеркало и флакон. Несколько взмахов руками — и она уже плыла к противоположному берегу канала. Но там фасады всех домов уходили под воду и не было никакой возможности за что-нибудь уцепиться и выбраться на сухое место. Все равно надо что-то делать!

— Из канала? — повторил Серафин и взглянул на небо. — Похоже, нам помогут.

Мерле, едва дыша, с трудом держась на воде в намокшем платье, обернулась к нему. И поняла смысл его слов.

Два льва, широко раскинув крылья, мчались прямо на них из черного поднебесья.

— Ныряй! — вскричала она, но так и не увидела, последовал ли Серафин ее примеру. Задерживая дыхание, она плыла под водой — солоноватый холод обжигал губы, мягкая тяжесть давила на уши и нос. Канал здесь был глубиной до трех метров, и приходилось плыть над самым дном, чтобы не оказаться в когтях у льва.

Мерле ничего не видела и не слышала, что происходит вокруг: быстро развернувшись в воде и снова нырнув, она теперь плыла вдоль канала. Кажется, ей удалось заметить невдалеке в одном из домов ворота в бывшее складское помещение.

Она знала, что в Венеции в те времена, когда город был крупным торговым центром, купцы выгружали с лодок свои товары в подвалы через ворота, которые открывались почти над самой водой. Позже подвалы и сами дома опустели, их хозяева давным-давно отправились на тот свет, но такие ворота еще существовали, хотя и были изъедены ржавчиной и соленой водой. Нередко они прогнивали насквозь. Для Мерле это могло стать спасением.

А что же Серафин?

Ей оставалось только молиться, чтобы он плыл вслед за ней, причем не у самой поверхности воды, где львы могли подцепить его когтями. Не секрет, что каменные львы боятся воды, и эти, последние звери из породы летучих, не исключение. Они могут сунуть лапы в воду, но ни за что в жизни не полезут туда сами.

Мерле знала слабое место каменных тварей и очень надеялась, что Серафин тоже знает. Она плыла, сжав зубы; воздуха в легких почти не осталось. В отчаянии она призвала на помощь Королеву Флюирию. Ведь Королева Флюирия находится в флаконе, в кармане платья… Нет, Королева поймана, как зеркальный призрак, и помочь уже не может. «Суть Королевы Флюирии», как сказал правитель в мантии.

Но где же Серафин? Где дом с воротами?

Мысли в голове стали путаться. Мрак вокруг нее завертелся каруселью, ей почудилось, что она все глубже уходит под воду. На самом же деле Мерле всплывала, поднималась к поверхности. И вот она вынырнула из воды, жадно вдохнула воздух и открыла глаза.

Она заплыла дальше, чем предполагала. Но зато совсем рядом в доме были маленькие ворота, разломанные и прогнившие: вода долго и упорно лизала дерево, пока не добилась своего. Верхняя половина ворот висела на петлях, а внизу зиял черный проем, через который нетрудно пролезть внутрь дома. Полусгнившие доски нависали над проемом, как острые, позелененные плесенью и водорослями зубы какого-то морского чудовища.

«Мерле!»

Голос Серафина звенел над водой.

То, что Мерле увидела, сковало ее ужасом; она едва не пошла камнем на дно.

Один из львов кружил над каналом, держа в передних лапах мокрого Серафина, как рыбу, выхваченную из воды.

— Мерле! — еще раз закричал Серафин.

Она поняла, что он ее не видит, не знает, где она и жива ли вообще. Он боится за нее, думает, что она утонула.

Ей захотелось закричать в ответ, привлечь внимание львов к себе, чтобы дать ему возможность спастись. Но ничто не могло помочь. Ни один лев никогда не выпустит добычу из когтей.

Зверь описал еще один круг над водой и взмыл ввысь, унося с собой свою беспомощную добычу.

— Мерле! Где ты? Слушай меня! — отчаянный крик Серафина замирал вдали. — Беги! Прячься! Спаси Королеву Флюирию!

Через минуту лев, всадник и Серафин растворились в ночи, как легкое облако на ветру.

Мерле снова нырнула. Ее слезы слились с водой канала, она стала единым целым с водой. Но вот она проплыла под зубастой челюстью ворот, через истлевшие деревянные створки в еще более глубокую темноту и выбралась на сухое место, съежилась там, как маленький ребенок, села, где стояла, и расплакалась.

Она жадно вдыхала воздух и плакала.

Конец и начало

Королева Флюирия заговорила с ней.

— Мерле, — произнес голос. — Мерле, послушай меня.

Мерле вздрогнула и уставилась в темноту, стараясь хоть что-нибудь разглядеть. В старом товарном складе пахло сыростью и гнилой древесиной. Через дверной пролом пробивался слабый мерцающий свет — то ярче, то слабее. Кто-то с факелами обшаривает канал! Надо как можно скорее отсюда выбираться. Или все это только кажется?

— Ты не грезишь, Мерле, нет.

Слова вылетали из нее самой, голос звучал где-то в голове, между ушами.

— Ты кто? — прошептала она и вскочила на ноги.

— Ты знаешь, кто я. Не бойся.

Мерле нащупала зеркало в кармане платья, вынула и поднесла к колеблющейся полоске света. Поверхность зеркала оставалась гладкой, призрак ничем не выдавал своего присутствия. Но ей и без того казалось, что разговаривает с ней не он. Быстро сунув зеркало обратно в карман, она извлекла оттуда флакон, который, оказавшись у нее в руках, обдал теплом пальцы.

— Это ты? — Она старалась произносить отдельные слова, а не фразы, тогда дрожь в голосе была не так заметна.

— Тебе надо отсюда уходить. Они обыщут все дома у канала. А потом и весь квартал.

— Что с Серафином?

— Он — пленник гвардии.

— Они его убьют!

— Возможно. Но не теперь. Они могли прикончить его еще в воде. Им надо выведать у него, кто ты и где прячешься.

Мерле снова положила флакончик в карман и почти на ощупь медленно пошла в темноту. В мокром платье было очень холодно, но дрожь пробирала ее не от холода.

— Ты — Королева Флюирия? — тихо спросила она.

— Тебе хочется меня так называть? Королевой?

— Сейчас мне хочется одного: удрать отсюда.

— Да, мы должны вырваться.

— Мы? У меня только две ноги, далеко не убежишь.

В потемках она набрела на дверь, ведущую в дом. Прошмыгнула внутрь и оказалась в прихожей, куда, как видно, лет сто никто не заходил. Пол и лестница наверх были покрыты густым слоем пыли. Следы Мерле отпечатывались в пыли, как в снегу. Ее преследователям не составило бы труда обнаружить беглянку.

Входная дверь была с улицы забита досками, как и во многих домах Венеции в ту эпоху, но Мерле нашла окно, закрытое на задвижку, которую сумела отодвинуть, стукнув по ней раза три отбитой головой валявшейся рядом статуи. Каким-то чудом удалось выбраться наружу и притом не поцарапать ни рук, ни коленок.

Ну и что теперь? Самое лучшее — вернуться на канал Изгнанников. Арчимбольдо знает, что надо делать. Или Унка. Или Юнипа. Хоть кто-нибудь! Одной ей не решить эту задачу.

— Если твой друг заговорит, они первым делом будут искать тебя там, — неожиданно предупредил голос.

— Серафин меня не выдаст, — досадливо пробурчала она. А про себя добавила: «Он поклялся не бросать меня в беде».

Правда, когда лев его уносил, сама-то она ничего не предприняла для его спасения. Но что она могла тогда сделать?

— Ничего, — сказал голос. — Ты была беспомощна. Как и сейчас.

— Ты читаешь мои мысли?

Ответа не последовало, но это, по сути, и было ответом.

— Вот что, — твердо сказала Мерле. — Я тебя спасла. Теперь — твоя очередь.

Снова молчание. Или она разозлила обладательницу голоса? Тем лучше, пусть не вмешивается. И так нелегко одной придумать, как спасти свою жизнь. Не надо никакого внутреннего голоса, которому не по нутру ее замыслы.

Мерле побежала вниз по переулку, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к разным подозрительным звукам: не догоняют ли ее преследователи? На небо она тоже поглядывала. Хотя вокруг было еще так темно, что, если бы там даже целая стая львов кружила, они бы ее не заметили. До восхода солнца оставалось несколько часов.

Вскоре она увидела, что находится в нескольких шагах от Кампо Сан-Поло. Полпути пройдено. Еще немного — и она в безопасности. В мастерской будет совсем безопасно.

— Нет, опасно, — возразил голос. — Опасно, пока они держат юношу в плену.

Мерле не выдержала.

— Да что же это такое? — вскричала она, и стены эхом возвратили ее слова. — Ты кто? Голос моего разума?

— Если ты так хочешь, то — да.

— Я хочу одного: оставь меня в покое!

— Я даю советы, а не отдаю приказы.

— Мне не нужны советы.

— Боюсь, что пока нужны.

Мерле остановилась и в отчаянии огляделась. Увидела расщелину между двумя домами. Надо разобраться с этой чертовщиной раз и навсегда, здесь и теперь. Она протиснулась в темное узкое пространство между стенами и села на корточки.

— Ты хочешь со мной говорить? Ладно, давай поговорим.

— Пожалуйста.

— Кто ты или что ты?

— Думаю, ты уже знаешь.

— Королева Флюирия?

— Пока только голос у тебя в голове.

Мерле заколебалась. Если голос действительно принадлежит Королеве, не следует ли обходиться с нею повежливее? Однако некоторые сомнения оставались.

— Ты говоришь не как Королева.

— Я говорю как ты. Я говорю твоим голосом и выражаю твои мысли.

— Я просто обыкновенная девчонка.

— Теперь ты нечто большее. Ты взяла на себя ответственность.

— Ничего я на себя не брала! — сказала Мерле. — Я нечаянно во все это влипла. И не рассказывай мне про особое предназначение и всякую такую ерунду. Мы тут не в сказке…

— К сожалению. В сказке все проще. Ты пошла бы домой, увидела бы, что солдаты сожгли твой дом и увели твоих друзей; ты бы разгневалась, потом узнала бы, что должна возглавить борьбу против Фараона, нашла бы его, заманила в ловушку и убила. Так было бы в сказке. Но, увы, мы имеем дело с реальностью. Нам с тобой предстоит тот же путь, но в то же время — совсем другой.

— Я могла бы попросту взять этот пузырек и вытряхнуть все, что там есть, в канал.

— Нет! Это убило бы меня!

— Значит, ты не Королева Флюирия! Для нее каналы — дом родной.

— Королева Флюирия такова, какой ты хочешь себе ее представить. В данный момент — жидкость во флаконе. И голос в твоей голове.

— Жуткая неразбериха.

— Египтяне прогнали меня из каналов, заколдовав воду. Только поэтому предателям удалось загнать меня в этот флакон. Колдовство еще тяготеет над водой Лагуны, и пройдут месяцы, прежде чем оно исчезнет. До той поры мне нельзя смешивать мою суть с водой.

— Мы-то все думали, что ты… какая-то другая.

— Мне жаль, что я тебя разочаровала.

— Какая-то такая… как дух.

— Как Бог?

— Да, пожалуй.

— Но Бог всегда есть в том, кто в него верит. Как я сейчас в тебе.

— Нет, это разные вещи. Ты не даешь мне сделать выбор. Ты меня одергиваешь, но я должна в тебя верить, иначе…

— Иначе — что?

— Иначе это значило бы, что я совсем спятила и разговариваю сама с собой.

— Разве это так плохо? Разве нельзя прислушиваться к своему внутреннему голосу?

Мерле нетерпеливо затрясла головой.

— Пустая болтовня. Ты стараешься совсем сбить меня с толку. Скорее всего, ты и есть тот никчемный призрак, который влез в мое зеркало.

— Тогда проверь меня. Отнеси зеркало куда-нибудь подальше. И спрячь. Ты убедишься, что я останусь при тебе.

— Никуда я свое зеркало не понесу. Я его очень берегу, ты знаешь.

— Тебе не навечно с ним надо расстаться, только на одну минуту. Положи его где-нибудь в самом конце прохода, вернись сюда и прислушайся — здесь я или нет.

Мерле подумала и согласилась. Она отнесла зеркало метров за пятнадцать от начала расщелины. По пути пришлось перелезать через кучи мусора и всяких отбросов, накопившихся здесь за многие годы, и отшвыривать ногами крыс, цеплявшихся за башмаки. Наконец она вернулась на прежнее место без зеркала.

— Ну? — спросила Мерле тихо.

— Здесь я, здесь, — приветливо ответил голос.

Мерле вздохнула.

— Значит, ты продолжаешь утверждать, что ты — Королева Флюирия?

— Я никогда этого не утверждала. Так полагаешь ты.

Мерле бросилась назад за зеркалом, схватила и крепко прижала к себе. Тут же сунула его поглубже в платье и застегнула карман на кнопку.

— Ты сказала, что пользуешься моими словами и моими мыслями. Значит, ты можешь и моей волей распоряжаться?

— Даже если бы могла, я бы этого не делала.

— А тебе можно верить?

— Верь мне.

Уже второй раз за ночь от Мерле требовали полного доверия. Ей это решительно не нравилось.

— А не может ли так оказаться, что все это мне только кажется?

— Сама ты что предпочла бы? Чтобы с тобой говорил кажущийся голос или подлинный?

— Ни тот, ни другой.

— Обещаю тебе пользоваться твоими услугами только по необходимости.

Мерле вытаращила глаза.

— Моими услугами?

— Мне нужна твоя помощь. Египетский лазутчик и предатели не успокоятся, пока снова не завладеют мною. Они будут за мной охотиться. Мы должны покинуть Венецию.

— Покинуть город? Нет, это невозможно! Осада длится уже больше тридцати лет, и никому еще не удалось прорвать кольцо.

Голос звучал подавленно и грустно.

— Я сделала все, что смогла, но в конечном итоге уступила хитроумию врагов. Я больше не могу защищать Лагуну. Нам надо искать иные пути.

— Но… но что будет с людьми? И с русалками?

— Никто не может помешать вторжению египтян. Сейчас они еще не знают, где я и что со мной. Их растерянность дает нам отсрочку. Но скоро им все станет известно. Городу недолго осталось дышать свободой.

— Перед смертью не надышишься.

— Да, — подтвердил печальный голос. — Осталось очень мало времени. Но как только Фараон установит свою власть в Лагуне, он начнет тебя разыскивать. Посланец знает тебя в лицо. Он не успокоится, пока не найдет тебя и не прикончит.

Мерле подумала о Юнипе и о Серафине, об Арчимбольдо и об Унке. О всех тех, кто успел стать ей дорог. И она должна всех этих людей бросить и бежать?

— Нет, не бежать, — возразил голос, — а отправиться на поиски. Я — Лагуна. Я ее никогда не отдам. Если погибнет она, погибну и я. Но мы должны оставить город и отправиться за помощью.

— За городом нет больше никого, кто бы мог нам помочь. Египтяне весь мир накрыли своей Империей.

— Возможно. А может быть — нет.

Мерле была по горло сыта загадочными намеками и недомолвками, хотя у нее уже почти не оставалось сомнений, что голос в ее голове действительно принадлежит Королеве Флюирии. Но если в ее родном городе Королеву боготворили и почитали, то сама Мерле никакого благоговейного трепета перед Королевой не испытывала. И вообще никого не просила, чтобы ее втягивали во всю эту катавасию.

— Сначала я пойду в мастерскую, — заявила Мерле. — Мне надо поговорить с Юнипой и с Арчимбольдо.

— Мы теряем драгоценное время.

— Так я решила, — упрямо буркнула Мерле.

— Делай как хочешь.

— Значит, ты не будешь стараться меня отговорить?

— Нет.

Ответ очень удивил Мерле, но и вернул ей некоторое чувство собственного достоинства.

Она было собралась вылезать из расщелины обратно в переулок, как голос снова заговорил.

— Погоди, есть еще кое-что.

— В чем дело?

— Я не могу долго находиться во флаконе.

— Почему?

— Кварцевое стекло сковывает мои мысли.

Мерле засмеялась.

— Значит, придется поменьше размышлять!

— Нет, мне придется умереть. Моя суть должна быть связана с живыми существами. В воде Лагуны их полным-полно. А флакон изготовлен из холодного мертвого стекла. Я увяну, как растение, лишенное света и земли.

— Как же тебе помочь?

— Ты должна меня выпить.

У Мерле вытянулось лицо.

— Тебя… выпить?

— Мы должны стать единым целым, ты и я.

— Ты и так сидишь в моей голове. Теперь тебе хочется подчинить меня всю, с головы до пят! Знаешь, как говорится, дай кое-кому палец, он и всю…

— Я умру, Мерле. И Лагуна умрет со мной.

— Ты просто берешь меня за горло, тебе не кажется? Если я тебе не помогу, все умрут. Если я тебя не выпью, все умрут. Что еще скажешь?

— Выпей меня, Мерле.

Мерле вынула флакон из кармана. Граненое стекло искрилось и мерцало.

— Нельзя придумать ничего другого?

— Нет.

— А как ты… Я хочу сказать, как ты сможешь из меня потом выбраться? И когда?

— Когда придет время.

— Я ожидала, что ты так скажешь.

— Я не стала бы тебя просить, если бы у нас был выбор.

Мерле вдруг пришло в голову, что выбор-то есть. Взять да и вышвырнуть пузырек подальше и забыть про все, что случилось этой ночью. Нет, себя не обманешь. Разве забыть Серафина, встречу с египетским посланцем, Королеву Флюирию?

Иной раз чувство ответственности подкрадывается так незаметно, что не чувствуешь, как оно вдруг навалится, и от него уже не избавиться.

Мерле извлекла пробку из флакона и понюхала. Никакого запаха.

— Какой… хм, какой у тебя вкус? На что похож?

— На все, что хочешь.

— И на свежую малину?

— Конечно.

Немного поколебавшись, Мерле приложила горлышко флакона к губам и сделала глоток. Жидкость оказалась чистой и прохладной, как вода. Второй, третий глоток — и она выпита до дна.

— Малиной и не пахнет!

— Чем же?

— Вообще ничем.

— Разве тебе повредило, что ты настроила себя на этот запах?

— Я не терплю, когда из меня дурочку делают.

— Больше этого не будет. Как ты себя теперь чувствуешь?

Мерле прислушалась к себе, но никаких новых ощущений не заметила. Впрочем, в пузырьке могла быть и простая вода.

— Так же, как и раньше.

— Хорошо. Теперь выброси пустой флакон, его не должны найти у тебя.

Мерле заткнула стеклянный флакончик пробкой и зарыла в куче мусора. Постепенно до ее сознания доходил весь смысл того, что она сделала.

— Значит, теперь во мне — Королева Флюирия? Это правда?

— Она была с тобой всегда. И в каждом, кто в нее верит.

— Вот так же все священники говорят, в каждой церкви проповедуют…

Голос в ее голове вздохнул.

— Ну, если тебе надо убедиться… Да, я теперь в тебе. Действительно — в тебе.

Мерле нахмурилась и пожала плечами.

— Ладно, только больше ни во что не превращайся.

Голос не отвечал. Мерле сочла молчание за сигнал к действию. Она быстро выбралась из своего тесного убежища и помчалась по переулкам к каналу Изгнанников, стараясь держаться ближе к домам, чтобы никто ее не заметил сверху, с воздуха. Небо наверняка кишит гвардейскими львами.

— Я так не думаю, — возразила Королева Флюирия. — Меня предали только три правителя, а в их распоряжении лишь небольшая часть гвардии. Каждому дожу-правителю положено иметь не более двух летучих львов. Следовательно, всего сейчас в небе — не более шести.

— Не более шести львов, чтобы одну меня найти и схватить! — вырвалось у Мерле. — Ты очень меня успокоила. Большое спасибо.

— Рада слышать.

— А ты, кажется, про нас, про людей, совсем мало знаешь! Так ведь?

— У меня не было возможности узнать вас получше.

Мерле молча покачала головой. Столько веков поклонялись Королеве Флюирии, обожествляли и возносили ее до небес, а сама Королева об этом даже не знает. Ничего не знает о людях, о том, как много она для них значит. Она — Лагуна. Поэтому для Венеции она — Божество?

— Может ли Фараон быть Богом потому, что египтяне чтут его как Бога? — спросил голос. — Для египтян он — Бог, для вас — не Бог. Божественное всем видится по-своему.

У Мерле не было настроения ломать голову над вопросом о богах и она спросила о другом:

— Это ты в египтянина мое зеркало швырнула и пальцы ему сожгла?

— Нет.

— Значит, само зеркало прыгнуло? Или призрак, который в нем сидит?

— А тебе не подумалось, что ты сама могла бросить зеркало в египтянина?

— Еще что за новости!

— Когда ты слышишь в себе голос, он может быть и твоим собственным голосом. Когда ты совершаешь некоторые поступки бессознательно, именно они оказываются самыми правильными.

— Чушь. Так не бывает.

— Как знаешь.

Больше они не обронили ни слова, но в голову Мерле запала тревожная мысль: что, если ей только чудится, будто она слышит голос Королевы Флюирии? А сама все время разговаривает непонятно с кем. Выходит, что во всех своих поступках она теперь подчиняется не себе самой, а каким-то колдовским силам, которые неизвестно откуда берутся.

Такие размышления нагнали на нее больше страха, чем сознание того, что в ней поселилось нечто чужеродное. Потому что ничего чужеродного она в себе не ощущала. В общем, все жутко перепуталось и вверх дном перевернулось.

Мерле подбежала к устью канала Изгнанников. Праздник пока продолжался, с десяток любителей погулять еще сидели на мостике и беседовали в свое удовольствие или молчали, уставившись в свои кубки. Ни Юнипы, ни мальчишек нигде не было видно. Наверное, они уже давным-давно отправились спать.

Мерле пошла по пешеходной дорожке вдоль канала к мастерской Арчимбольдо. Вода, шурша, плескалась о камень. Мерле в последний раз взглянула на ночное небо и представила себе, как там, недосягаемые для света газовых фонарей и факелов, кружат львы. Гвардисты в темноте ничего не могут разглядеть, но ведь кошки — ночные хищники. Ей казалось, что желтые глаза летучих тварей так и шарят по земле в поисках девочки в мокром разорванном платье, чтобы ее найти и растерзать.

Она постучала в дверь. Никто не ответил. Она забарабанила сильнее. Потом стала колотить в дверь ногами — грохот разносился далеко окрест. Как же не стучать? Ведь один из львов наверняка мчится сюда, вот он уже снижается, прорезает слои холодного воздуха, потом — пыльную мглу над городом, завесу дыма от костров и каминов, слабый свет фонарей и камнем падает прямо на Мерле. Она испуганно взглянула вверх, в небесную темень, и, кажется, что-то там узрела — огромные каменные крылья, вытянутые лапы с когтями и…

Дверь распахнулась. Унка схватила ее за руку и втащила внутрь.

— Что это тебе вздумалось пуститься в бега? — Глаза русалки пылали гневом. Она заперла за Мерле дверь на засов. — От тебя я меньше всего ожидала подобных глупостей…

— Мне надо поговорить с Мастером. — Мерле в страхе оглянулась на входную дверь.

«Там нет никого», — успокоила ее Королева.

— С Мастером? — спросила Унка. Видно, голоса она не слышала. — Или ты не знаешь, который сейчас час?

— Извините. Правда. Очень важное дело.

Она выдержала взгляд Унки и попыталась понять, догадывается ли русалка о случившемся? «Тебя коснулась Королева Флюирия», — сказала Унка не так давно. Ее слова оказались пророческими, предсказание исполнилось сегодня ночью. Ощущает ли она изменение, происшедшее с Мерле? Чует ли постороннее присутствие в ее мыслях?

Как бы там ни было, Унка вдруг перестала упрекать Мерле. Повернулась и коротко сказала:

— Пойдем.

Молча дошли они до двери в мастерскую. Здесь Унка задержала Мерле и вымолвила:

— Арчимбольдо еще работает. Он работает каждую ночь. Расскажи ему все, что хочешь рассказать.

С этими словами она исчезла во тьме, ее шаги заглохли в коридоре.

Мерле осталась одна у двери. Она никак не могла решиться поднять руку и постучать. Что сказать Арчимбольдо? Всю правду без утайки? Не сочтет ли он ее сумасшедшей и не выгонит ли из дому? Или того хуже: вдруг поймет, какую опасность она может навлечь на мастерскую и ее обитателей?

Тем не менее в ней росла твердая уверенность в том, что если и рассказывать кому-то обо всем, то именно ему, а не Унке. Русалка боготворила Королеву Флюирию. История, случившаяся с Мерле, могла показаться ей просто святотатством, хвастливой болтовней девчонки, желающей набить себе цену.

По ту сторону двери послышались шаги, дверь открылась, и показалось лицо Арчимбольдо.

— Мерле! Ты вернулась!

Она никак не ожидала, что он заметит ее исчезновение. Должно быть, Унка ему сообщила.

— Входи, входи! — Кивком головы он пригласил ее войти. — Мы уже стали серьезно беспокоиться.

Это было что-то новое. Мерле никогда не видела, чтобы в приюте друг о друге беспокоились. Если кто-нибудь из детей пропадал, его для виду немного поищут и рукой махнут. Ребенком меньше, дышать легче.

В мастерской было тепло. Водяные пары вырывались белыми облачками из многочисленных сосудов, соединенных между собой трубками, шлангами, ретортами. Мастер-зеркальщик приводил в действие свои аппараты только по ночам, когда оставался один. На дневное время откладывал самые обычные дела, чтобы, возможно, не открывать ученикам тайны своего искусства. Спал ли он когда-нибудь? Трудно сказать. В глазах Мерле мастер Арчимбольдо был такой же всегдашней частью мастерской, как дубовая дверь и высокие окна с толстыми стеклами, в вековечной пыли которых не одно поколение учеников корябало свои инициалы.

Арчимбольдо подошел к одному из приборов, передвинул какой-то рычажок и обернулся к ней, а из-за его спины, шипя, вырвались к потолку три облачка пара.

— Ну, рассказывай! Где ты была?

По пути в мастерскую Мерле долго думала о том, что же ей следует рассказать Арчимбольдо. Решение давалось нелегко.

— Я не думаю, что вы меня поймете.

— Не беспокойся. Мне нужно только знать правду.

Она глубоко вздохнула.

— Я пришла, чтобы вас поблагодарить. И сказать вам, что у меня все в порядке.

— Ты говоришь так, словно хочешь уйти от нас.

— Я должна покинуть Венецию.

Она ожидала с его стороны всего: насмешки, брани, даже побоев, но только не того, что он так опечалится. Никакой злости, никаких укоров, одно лишь искреннее сожаление.

— Что же случилось?

И она рассказала ему обо всем. Начиная со встречи с Серафином, про события в заброшенном домике и кончая пленением Серафина и спасением флакона с Королевой Флюирией. Она описывала ему одежду и лица трех предателей, а он каждый раз с досадой кивал, будто ему заранее было известно, о ком идет речь. Она поведала и о голосе в ее голове, и, немного смущенно, о том, что выпила содержимое флакона.

Выслушав ее, Арчимбольдо устало опустился на табурет. Вытер платком пот со лба, громко высморкался и швырнул платок в топку. На глазах у них огонь обуглил и сжег материю. Они немного помолчали, словно чувствовали, что сгорело и еще кое-что: воспоминание или, скорее, мечты о том, какой могла бы быть жизнь — без египтян, без предателей и колдовских чар, изгнавших Королеву Флюирию из каналов.

— Ты права, — проговорил наконец Арчимбольдо. — Находиться здесь тебе опасно. И вообще в Венеции. А Королева Флюирия может с тобой вместе покинуть город, ибо ты здешняя и сама являешься частицей Лагуны.

— Вы гораздо больше знаете о Королеве, чем нам рассказывали, — заметила Мерле.

Он горько усмехнулся.

— Немного больше. Она была важнейшей частью моей работы. Без нее теперь не будет волшебных зеркал.

— Но это значит, что…

— …что мастерская рано или поздно закроется. Это так. Без воды из Лагуны мое искусство — ничто. Без дыхания Королевы Флюирии, которым овеяно каждое зеркало, мое мастерство бесполезно.

У Мерле сжалось сердце.

— А что будет с остальными? С Юнипой, с Боро и… — Комок в горле мешал говорить. — Им надо обратно, в приют?

Арчимбольдо подумал и сердито мотнул головой.

— Нет, ни за что. Но кто знает, что тут будет твориться, когда войдут войска египтян? Никто не может знать. Возможно, произойдет сражение. Тогда мальчики, конечно, пойдут сражаться на стороне защитников города. — Он потер ладонями лицо. — Хотя это ничего не решит.

Мерле очень хотела, чтобы Королева Флюирия подсказала ей ответ. Просто пару слов в утешение или еще что-нибудь. Но голос в ней молчал, а сама она не знала, чем ободрить Мастера.

— Вы должны позаботиться о Юнипе, — сказала она. — Обещайте мне.

— Да, конечно.

Но обещание прозвучало не столь убедительно, как ей бы хотелось.

— Вы считаете, что при египтянах Юнипе грозит опасность? Из-за ее глаз?

— В любой империи всем грозит опасность, но в первую очередь — больным, уродливым и беспомощным. Здоровых мужчин и женщин Фараон отправляет в свои мастерские, а остальных… Я не могу ответить на твой вопрос, Мерле.

— С Юнипой не должно случиться ничего плохого!

Мерле не представляла себе, как можно было бы уехать, не попрощавшись с Юнипой. Надо скорее бежать к ней, скорее. Хорошо бы взять Юнипу с собой…

— Нет, — прервала ход ее мыслей Королева Флюирия. — Это невозможно.

— Почему невозможно? — упрямо возразила Мерле.

Арчимбольдо взглянул на нее, подумав, что она говорит с ним. Но, заметив ее отрешенный взгляд, сообразил, что вопрос обращен не к нему.

— Предстоящий нам путь трудно преодолеть даже одному человеку. Старик обещал заботиться о твоей подруге.

— Но я…

— Нет, нельзя…

— Не затыкай мне рот!

— Ты должна мне верить. Здесь она в безопасности. В дороге ты подвергала бы ее смертельному риску. И ее, и себя.

— Ее и себя? — язвительно переспросила Мерле. — Ты имеешь в виду саму себя!

— Мерле! — Арчимбольдо встал и взял ее за плечи. — Если ты действительно разговариваешь с Королевой Флюирией, тебе надо относиться к ней с уважением.

— Ба! — Она отступила на шаг и вдруг разрыдалась. — Ничего вы не знаете! Юнипа — моя подруга! Я не могу ее бросить в беде!

Она продолжала пятиться и яростно тереть себе глаза. Ни в коем случае нельзя реветь. Особенно здесь, особенно сейчас.

— Ты меня и не бросаешь! — вдруг проговорил за ее спиной чей-то очень тихий, очень ласковый голос. Мерле резко обернулась.

— Юнипа!

В темноте открывшейся в коридор двери блестели серебристые глаза, как две звездочки, скатившиеся с неба. Юнипа вошла в мастерскую. На ее худенькой фигурке заиграли желтые отблески огня, пылавшего в печи. Она была в красном халате, надетом поверх белой ночной рубашки.

— Я не могла заснуть, — сказала Юнипа. — Очень за тебя беспокоилась. Унка пришла и сказала, что ты вернулась.

«Добрая, славная Унка, — думала Мерле. — Она мало говорит, но точно знает, что у каждого в душе творится».

Мерле крепко обняла Юнипу. Как здорово иметь такую подругу, слышать ее голос! Ей казалось, что они уже с неделю не виделись, хотя она ушла от Юнипы во время праздника всего несколько часов назад.

Когда радость встречи поутихла, Мерле взглянула прямо в зеркальные глаза Юнипы. Ее больше не смущал странный взор подруги, она за это время не такое повидала.

— Я все слышала за дверью, — призналась Юнипа, чуть улыбнувшись. — Унка меня научила подслушивать. — И кивнула через плечо назад, где во мраке коридора стояла Унка, которая лишь шевельнула бровью, но не сказала ни слова.

Мерле не выдержала и расхохоталась. Она хохотала, хотя на сердце кошки скребли, и все смеялась и смеялась и не могла остановиться…

— Значит, вы обе все слышали? — проговорила она сквозь смех. — Вы обе?

Юнипа кивнула, а Унка, подавив усмешку, продолжала неподвижно стоять у двери.

— Теперь вы обе уверены, что я сошла с ума.

— Нет, — сказала серьезно Юнипа, а Унка добавила громким шепотом:

— Освященная вернулась домой, чтобы проститься. Отсюда возьмет начало путь героев.

Мерле вовсе не чувствовала себя героем, и о том, что эта ночь должна стать началом чего-то еще, ей совсем не хотелось думать. Но в глубине души она чувствовала, что Унка права. Прощание, Начало и Путь. Ее путь.

Юнипа крепко сжала ее руку.

— Я останусь здесь с Арчимбольдо и Ункой. Иди туда, куда должна пойти.

— Юнипа, помнишь ли, о чем ты мне говорила в самую последнюю ночь?

— О том, что раньше я была всем обузой?

Мерле кивнула.

— Теперь ты совсем другая. И ты была бы мне хорошим попутчиком, если бы пошла со мной!

Над улыбкой Юнипы блеснуло холодное серебро ее глаз.

— Я знаю. Но с той ночи многое изменилось. Мастеру Арчимбольдо нужна моя помощь, особенно если дело дойдет до борьбы венецианцев с египтянами. Мальчишки тоже пойдут первыми в отряды сопротивления.

— Их не надо туда пускать!

— Ты же знаешь Дарио, — вздохнул Арчимбольдо. — Он не спросит разрешения, чтобы ввязаться в большую драку.

— Война — не драка!

— Ему все равно. А Боро и Тициан последуют за ним. — Мастер-зеркальщик выглядел теперь совсем старым и сникшим. Осознание своей нынешней беспомощности дорого ему обошлось. — Юнипа будет нам неоценимой поддержкой. Во всем.

Мерле пришло в голову, что Арчимбольдо, наверное, любит Унку, как муж любит жену. Может, он и Юнипу будет любить как дочь, которую ему русалка не может подарить?

Впрочем, разве поймешь чувства других людей? У нее, у Мерле, никогда не было своей семьи, и откуда ей знать, как живут дети с отцом и с матерью? Хотя бы уж Юнипе удалось хорошо пожить, если она поладит с Арчимбольдо и с Ункой.

Да, все правильно, ей надо отправляться в путь одной. Одной, но с Королевой Флюирией. А место Юнипы здесь, в этом доме, с этими людьми.

Мерле еще раз крепко обняла подругу, потом Арчимбольдо и Унку.

— Прощайте, — сказала она. — Мы все когда-нибудь обязательно встретимся.

— Ты знаешь дорогу? — спросила Юнипа.

— Я ей покажу, — быстро сказала Унка. Арчимбольдо кивнул в знак согласия.

Мерле и русалка переглянулись. Глаза Унки сверкали, но, возможно, они всего лишь казались сверкающими на фоне темных глазниц маски.

В последний раз Юнипа схватила Мерле за руку.

— Будь счастлива, — проговорила она глухо. — Береги себя.

— Со мной Королева Флюирия. — Слова вырвались сами собой, Мерле еще не успела ни о чем подумать. И тут же сообразила, что Королева вмешалась, чтобы успокоить Юнипу.

— Пора идти, — сказала Унка и торопливо пошла по коридору.

Мерле успела оглянуться на открытую дверь мастерской. Там стояли Юнипа с Арчимбольдо. На мгновение Мерле привиделось, будто она сама стоит там рядом с мастером-зеркальщиком, который положил руку ей на плечо. Но тут же ее собственный образ опять обратился в девочку с зеркальными глазами, не темноволосую, а белокурую, очень худенькую и хрупкую.

Унка привела Мерле во внутренний дворик, прямиком направилась к колодцу и велела ей спуститься вниз.

В глубине холодного каменного колодца Мерле ступила будто на что-то живое и теплое и подумала:

— Начинается не так плохо. Правда не так уж плохо.

По каналам

Русалки! Как много русалок!

В серо-зеленой мгле их чешуйчатые хвосты отливали серебром и поблескивали то тут, то там, как светлячки летней ночью. Две из них поддерживали Мерле под руки и несли по каналам Венеции.

Унка спустилась в колодец вместе с Мерле. Девочка не сразу поняла, что вовсе не вода издает какие-то странные звуки. Что-то быстро шныряло и крутилось у ее ног, поглаживало едва ощутимыми пальцами, чуть касаясь, почти не дотрагиваясь, наподобие собаки, которая обнюхивает незнакомца. У Мерле тем не менее было такое ощущение, будто эти прикосновения проникают в самое сердце и будто кто-то прекрасно понимает, что творится у нее в душе.

Унка произнесла несколько слов на непонятном языке морских дев. Звуки ее голоса гулко и таинственно отзывались в глубине колодца, уходили глубоко под воду, достигая слуха тех, кто ее понимал и знал, что надо делать.

Чья-то бледная рука высунулась из воды и протянула Мерле большой стеклянный шар с какими-то прожилками, оказавшийся своего рода шлемом. Унка помогла ей надеть его на голову и закрепила кожаными тесемками на шее. И у Мерле исчез всякий страх перед этим местом и перед этими существами.

— Я с тобой, — сказала Королева Флюирия.

Она возвращалась в свое королевство, лишенная свободы в теле Мерле, но нашедшая там защиту от губительных чар египетских магов.

Унка осталась в колодце, а Мерле отправилась в путь по каналам вместе со стаей русалок. Куда они ее влекут? Отчего ей так хорошо дышится в этом стеклянном шлеме? И почему от русалок исходит такое приятное тепло, что даже в ледяной воде совсем не холодно?

В голове Мерле громоздилась куча вопросов, накапливалась масса сомнений.

— На некоторые из них я могу дать ответ, — сказала Королева Флюирия.

Мерле не решалась вступать в разговор из боязни израсходовать воздух в стеклянном шлеме.

— Тебе не надо говорить, чтобы я могла тебя слышать, — произнесла Королева где-то внутри Мерле. — Пора бы это запомнить.

Мерле напряглась, стараясь мысленно сформулировать четкие вопросы.

— Сколько времени я могу дышать в этом пузыре?

— Столько, сколько тебе понадобится.

— Унка тоже его надевает, когда по ночам спускается в колодец?

— Да. Но этот шлем сделан не специально для нее. Он пришел к нам из тех незапамятных времен, когда жители моря владели ныне утраченными знаниями, когда всюду была вода, а жизнь в океанах была представлена самыми разнообразными формами. От той поры кое-что сохранилось, то, что ушло под воду вместе с древнейшими городами и покоится в глубинных впадинах и расщелинах морского дна. Позже не раз снаряжались экспедиции на поиски утонувших городов и порой им удавалось находить сокровища, такие, например, как твой шлем.

— Эта штуковина — результат мастерства или волшебства?

— Волшебство есть мастерство, недоступное большинству людей, недоступное — пока еще или уже и навсегда? — Казалось, Королеву позабавила эта высказанная ею мысль, но через пару секунд она серьезно продолжила: — Однако по-своему ты права. С твоей точки зрения, в твоем понимании шлем скорее предмет волшебства, чем изделие мастера. То, что тебе представляется стеклом, на самом деле — отвердевшая вода.

— Арчимбольдо говорил, что для изготовления волшебных зеркал он берет воду из Лагуны. И что у него только тогда все может получиться, если ты там присутствуешь.

— Да, он создает нечто подобное. С виду его зеркала кажутся изготовленными из обычного стекла. В действительности их поверхность не что иное, как полированная затвердевшая вода. Тысячи лет назад, в эпоху подводных королевств, ремесленники работали с водой так, как ныне люди работают с деревом и металлом. Разные времена, разные знания! Арчимбольдо — один из тех немногих, кто и поныне владеет древним ремеслом, хотя его умение — это лишь очень малая часть того, что некогда могли делать морские обитатели. Арчимбольдо сказал правду: мое присутствие в воде Лагуны делало воду такой, какой она была. Без меня ее никто не сможет сделать твердой.

Мерле задумчиво кивнула. Объяснения Королевы Флюирии навели ее на одну интересную мысль. Поколебавшись, она все-таки спросила Королеву:

— А сама ты тоже вышла из моря? Из древнего народа морских обитателей?

Королева ответила не сразу. Впереди и вокруг Мерле поблескивали во тьме танцующие хвосты русалок.

— Я очень стара, — сказала наконец Королева. — Неизмеримо древнее всякой жизни в водах океанов.

В раздумчиво сказанных словах Королевы Флюирии Мерле расслышала нечто такое, что ее заставило в них усомниться. Эти слова, понятное дело, не ложь, но, наверное, и не вся правда. Мерле знала, что Королева читает ее мысли и в курсе всех ее сомнений, но почему-то не желает отвечать. Вместо всяких пояснений она заговорила о другом.

— Ты хотела знать, куда нас несут русалки.

— Куда-то из Лагуны?

— Нет, этого они не могут сделать. Слишком велика опасность. Если какой-нибудь египетский стражник обнаружит в море большую русалочью стаю, их будут преследовать. Нам нельзя рисковать. Слишком много жителей моря уже погибло от рук человека, я не могу требовать, чтобы они и теперь отдали жизнь своим поработителям.

Как зачарованная смотрела Мерле на гибкие тела, которые уверенно несли ее по воде глубоких каналов. Руки обеих русалок, поддерживавших ее, источали успокаивающее душу тепло.

— Они доставят нас на площадь Сан-Марко, — сказала Королева.

— Но это же…

— Центр города, я знаю.

— И там мы попадем прямо в руки Гвардии!

— Такого не случится, я постараюсь этого не допустить.

— Не забывай, что ты сидишь во мне, а я должна отсюда убежать. Меня схватят и будут пытать. И убьют.

— Другого пути для нас нет. Существует лишь одна-единственная возможность уйти из города. Кое-кто нам должен помочь.

— Прямо на площади Сан-Марко?

— У нас нет выбора, Мерле. Мы можем найти его только там. Он… В общем, его там держат взаперти.

У Мерле перехватило дыхание, она едва не задохнулась. На площади Сан-Марко находится древний дворец Дожей, прежняя резиденция венецианских князей, а ныне — место пребывания городских правителей, называющих себя дожами. Подземелья дворца славятся своей неприступностью: как подвалы со свинцовыми стенами, так и обширные тюремные помещения по другую сторону канала, куда можно попасть из дворца только по мосту Вздохов. Кто перейдет мост Вздохов, тому уже не видать света божьего.

— Ты всерьез хочешь освободить из подземелий пленника, чтобы он помог нам бежать из Венеции? Да легче с первой дворцовой башни вниз головой прыгнуть!

— Ты почти попала в точку, Мерле. Тот, кто нам нужен, действительно находится не в подземной тюрьме, а на Кампанелле.

— На самой высокой башне города?!

— Совершенно верно.

Башня Кампанелле стоит на площади Сан-Марко и возвышается над всей Венецией. Мерле не могла понять, куда клонит Королева Флюирия.

— Но в башню не сажают преступников!

— Да, обычных преступников. А ты вспомни об одной из легенд.

— Как зовут твоего друга?

— Фермитракс. Однако все его называют…

— Проклятый Предатель!

— Вот именно.

— Но ведь это все выдумки! Бабушкины сказки. Фермитракса нет, он не существует.

— Я полагаю, он думает иначе.

Мерле на минуту закрыла глаза. Надо сосредоточиться, нельзя допустить ни малейшей ошибки. От этого зависит ее жизнь. Фермитракс, Проклятый Предатель! Герой сказаний и мифов, его именем бранились и проклинали. Но чтобы он оказался живым дышащим существом — такого быть не может. Волшебство и русалки — это действительность, часть повседневной жизни. Но Фермитракс? Если верить сказкам, он чуть ли не с самим Господом Богом за стол обедать садится. Или с Королевой Флюирией бокал поднимает.

— Ладно, — мысленно вздохнула Мерле. — Ты, значит, говоришь, что Проклятый Предатель заключен в Кампанелле на площади Сан-Марко. Ты не лжешь?

— Даю тебе слово.

— И мы прямо к нему направимся, освободим… а потом что?

— Увидишь, когда доберемся до него. Он мне кое-что должен.

— Фермитракс тебе должен?

— Давным-давно я смогла оказать ему помощь.

— Да такую хорошую, что он с ходу в башню попал!

— Насмешки, моя дорогая, сейчас неуместны.

Мерле покорно кивнула. Одна из русалок взглянула на нее, желая убедиться, все ли в порядке. Мерле растянула губы в улыбке. Русалка в ответ раздвинула свою акулью пасть и снова стала смотреть вперед.

— Если он там столько лет в заключении сидит, почему об этом никто не знает?

— О нет, знают все.

— Но все считают это легендой!

— Потому что хотят так считать. Ведь иные сказки и мифы тоже можно выдать за реальность и верить, что кто-то полез в подземелье за золотым кубком или осмелился пробраться в волшебный замок, одолев колючую изгородь.

Мерле задумалась.

— Он вправду там, наверху?

— Да, он там.

— Как же ты его освободишь? Его ведь строго охраняют.

— Будем надеяться на удачу, — отвечала Королева.

Мерле хотела ответить, но почувствовала, что русалки устремляются к поверхности канала. Она увидела над собой днища гондол, тихо покачивающихся на воде и плотно прижимающихся друг к другу в строгом порядке. Мерле поняла, что они находятся возле лодочной пристани на площади Сан-Марко.

Вода вокруг гондол отсвечивала золотом и пурпуром. «Солнце восходит», — чуть оживившись, подумала Мерле. Утро и солнце. Настроение у нее немного поднялось, хотя при свете дня труднее будет лезть на башню Кампанелле.

— Еще рано, — возразила Королева Флюирия. В ее голосе слышалась тревога. — Слишком рано для восхода солнца.

— Но так светло!

— Свет — с запада, а солнце восходит на востоке.

— Что же это такое?

Королева Флюирия молчала, русалки застыли в ожидании почти у самой поверхности воды.

— Огонь, — сказала наконец Королева. — Горит площадь Сан-Марко.

Посланец огня

В трех метрах от земли лев выпустил свою добычу из лап. В падении Серафин успел сжаться в комок и приземлился вполне благополучно. На его счету был не один десяток таких приземлений после прыжков из высоких окон, с крыш и террас. Хотя он больше не считал себя мастером-вором, его способности и навыки никуда не делись.

Серафин проворно вскочил, готовый дать отпор, и огляделся. Прямо перед ним стояли два гвардиста и держали его на мушке. Всякая попытка к сопротивлению была бесполезна. Он шумно вздохнул и выпрямился, разжав кулаки.

Надо сдаваться, не стоит сейчас расходовать силы, они еще пригодятся потом, при встрече с тюремщиком и его подручными. Глупо рисковать жизнью в стычке с парой гвардистов.

Серафин молча протянул руки для кандалов. Но гвардисты и не собирались заковывать его в кандалы, просто взяли под стражу и повели дальше — чего там возиться с каким-то мальчишкой.

Серафин только усмехнулся. Ему совсем не было страшно. Пока он еще на свободе, а не в подземной тюрьме и не на мосту Вздохов — на этом последнем пути приговоренных к смерти, и нечего праздновать труса. Его самоуверенность всегда служила ему лучшей защитой от малодушия и черных мыслей, в частности от тревоги за Мерле, хотя как он ни старался о ней не думать, это ему плохо удавалось.

С ней ничего не должно случиться! Она жива и в безопасности! Эти звучавшие заклинанием слова, которые он не переставал про себя повторять, заставляли его верить, что с ней все в порядке.

Но надо было думать и о том, как действовать дальше. Почему, например, его сбросили именно в этом месте, а не в тюремном дворе?

В самом деле — удивительно! Лев разжал когти на краю площади Сан-Марко, где его уже ждали два гвардиста. Теперь к ним присоединились еще двое. Все они были в черных кожаных гвардейских мундирах с металлическими заклепками, на которых играли отблески огня в масляных плошках, установленных вдоль берега канала.

Площадь Сан-Марко имеет форму вытянутого четырехугольника и расположена в самом центре Венеции, неподалеку от Большого канала. Одной узкой стороной она подходит к воде, а на противоположной стороне возвышаются башни и дома одного из самых больших островов Венецианской Лагуны — острова Джудекка. Площадь окаймлена великолепными зданиями, самым впечатляющим из которых является громадный собор Сан-Марко с башенками и куполами. Золото для покрытий и статуи для украшения венецианские мореплаватели веками везли сюда из разных стран. Одни называли этот собор Божьим домом, другие — Пиратским храмом. Рядом с ним на площадь выходит фасад дворца Дожей, где уже давно не живут настоящие князья-дожи. Теперь там задают пиры и устраивают кутежи правители, называющие себя дожами и облеченные высшей властью.

Серафин со своими стражами шел по длинной аркаде с той стороны площади, что недалеко от канала. Ряд колонн отделял их от торговцев, которые, несмотря на ранний час и предрассветный туман, уже начали раскладывать на площади свой нехитрый товар. Чудо, что после стольких лет осады еще было чем торговать.

Серафину пришло в голову метнуться к каналу и броситься в воду. Но гвардисты были меткими стрелками. Ему не удалось бы сделать и трех шагов, как его сразили бы пули. Следовало подождать более удобного случая.

Тем временем он понял, почему лев сбросил его здесь, а не в подземном дворе. Его стражи были из тех гвардистов, которые подчинялись трем правителям-предателям, сговорившимся с египтянами. Остальные правители не должны были знать об измене. Арестант, которого схватил бы летучий лев и доставил прямо в тюрьму, привлек бы всеобщее внимание, чего очень опасались предатели. Потому-то они сделали так, чтобы последний отрезок пути он прошел под конвоем. Таким образом его можно выдать за обыкновенного преступника, которого поймали гвардисты, тем более что люди признали бы в нем бывшего мастера воровской гильдии.

А что, если бы сейчас народу раструбить всю правду? И всем здесь на площади рассказать о том, что он видел? Тогда бы он мог…

Но в этот момент гвардисты его остановили, запихнули в рот кусок дерюги, обмотали лицо — до самых глаз — тряпкой и завязали ее крепким узлом на затылке. Голова затрещала от боли, во рту стало сухо и противно.

Все эти неудобства никак не входили в его — правда, еще не вполне созревший — план.

Гвардисты, подталкивая ружьями, вывели своего пленника из-под тени аркады на открытую площадь. Там ощущался в воздухе какой-то неприятный запах, который шел, возможно, из дворцовых подземелий.

Люди, казалось, тоже учуяли странную вонь. Кое-кто из торговцев, бросив дела, озадаченно принюхивался и с отвращением сплевывал.

Серафин хотел было оглянуться на своих конвоиров, но когда повернул к ним голову, получил удар прикладом по пояснице: «Глядеть вперед!»

Торговые прилавки тянулись двумя рядами — наподобие узких улочек — от канала к собору Сан-Марко. Серафина повели через центр площади. Теперь при свете факелов и газовых фонарей он хорошо видел мужчин и женщин, раскладывавших свои товары. До восхода солнца оставалось еще более часа, но торговцы вовсю готовились к встрече горожан.

Серафин заметил, что все больше и больше торговцев отходили от прилавков, собирались группами и размахивали руками, зажимая носы. Часто слышались возгласы: «Сера! Сера!» Почему — сера? И почему — здесь? Нет, его первое предположение было неверным. Вонь шла вовсе не из подземелий.

Пленник и конвоиры медленно шествовали по второму торговому ряду. Оставалось не более ста метров до узкого бокового входа во дворец Дожей. Справа и слева от двери стояли караульные. Рядом с ними стоял начальник Гвардии со значком летучего льва на черном мундире. Насупившись, он наблюдал за приближением Серафина с конвойными.

Голоса торговцев за спиной Серафина становились все громче и тревожнее, сливаясь в общий ропот. Ему казалось, что даже воздух начал дрожать, а у него самого по коже почему-то забегали мурашки.

Послышался крик. Чей-то негромкий, но пронзительный крик. Начальник Гвардии отвел глаза от Серафина и устремил взгляд к центру площади. Запах серы становился таким едким, что Серафина затошнило. Краем глаза он заметил, что конвоиры зажали носы. Плотная повязка на лице немного спасала положение.

Один из гвардистов вдруг остановился и резко пригнулся к земле. За ним — второй.

«Стой!» — Серафин, услышав приказ, остановился и, поколебавшись, обернулся.

Двое из конвойных гвардистов, сгорбившись и надрывно кашляя, поливали блевотой свои до блеска начищенные ботфорты. Третий закрывал рукой рот. Только четвертый, тот, что приказал ему остановиться, все еще направлял на него дуло ружья.

Серафин увидел, как позади гвардистов задвигались, засновали туда-сюда торговцы. Одни толклись на месте как потерянные; другие бежали как угорелые по лужам блевотины. Серафин оглянулся на дверь во дворец Дожей. Возле нее караульные тоже корчились от приступов рвоты. Только начальник Гвардии не терял головы. Одной рукой он зажимал нос, судорожно втягивая воздух ртом и выкрикивая приказы, которых никто не слушал.

«Нет худа без добра», — подумал Серафин. Ему тоже было несладко, но плотная тряпка, закрывавшая рот и нос, предохраняла от ядовитых серных испарений.

Не успел он сообразить, как лучше воспользоваться представившейся благоприятной ситуацией, как вдруг раздался оглушительный грохот. Земля заколебалась под ногами. Грохот становился все сильнее, словно гремели мощные раскаты грома.

Внезапно загорелся один из прилавков посередине площади. Торговцы в панике заметались вокруг огня, заплясали в каком-то диком танце. Вспыхнул и второй дощатый прилавок, затем — третий. В мгновение ока пламя перекинулось на соседние торговые места и даже на отдельно лежащие груды товаров — казалось, что все воспламеняется само собой. Ибо не было ни малейшего ветерка, который бы раздувал огонь. Воздух был тих и спокоен, ни один волосок не шевелился на голове Серафина, но огонь тем не менее неистово рвался вперед.

Начальник Гвардии взглянул на темневшее вдали море — не подкрались ли вражеские корабли с пушками или огнеметами? Никаких следов. Серафин посмотрел на небо. Но и там только темь и ни одной солнечной лодки из фараоновой Империи.

Два торговых ряда пылали ярким пламенем, зловещий костер озарял фасады дворцов и собор Сан-Марко. Толпы громко оравших торговцев, и не помышлявших о спасении своего добра, в панике устремлялись к краям площади.

Серафин глубоко вдохнул воздух — сера! Как мерзко пахнет серой! — и рванул вперед. Он успел отскочить на десять шагов, прежде чем его бегство заметил один из конвоиров. Тот самый, которого первым скрутил приступ рвоты; он как раз отирал свободной рукой губы. Подняв другую руку с ружьем, гвардист взревел и угрожающе потряс прикладом вслед убегающему Серафину. Другие, опомнившись, увидели, что прозевали побег пленника. Кто-то из них прицелился и выстрелил. Пуля просвистела над ухом Серафина. Прежде чем гвардист успел еще раз выстрелить, он опять безудержно закашлялся. Второй конвоир тоже выстрелил, но пуля прошла далеко мимо цели и угодила в каменную мостовую, выбив искру — каплю пламени перед мятущейся стеной огня.

Серафин несся во всю прыть, хотя повязка мешала дышать. Но тряпку с лица он не срывал. Вскоре достиг собора Сан-Марко и только там решился оглянуться. Его никто не преследовал. Конвоиры еще не могли прийти в себя, кое-кто опирался на ружье, как на костыль. Одни торговцы, выскочив из огня, сидели поодаль на земле, закрыв лица руками. Другие прятались за колоннами аркады и обалдело глядели на адское пламя, пожиравшее их имущество. Но вот опять загрохотал гром, да так сильно, что все заткнули уши руками. Серафин спрятался за большой цветочной кадкой, одной из тех, что окружают собор Сан-Марко. Конечно, было бы разумнее перебежать в переулок и там скрыться. Но теперь отсюда не уйти. И пришлось сидеть и смотреть, что будет дальше.

В первый момент показалось, что горящие прилавки сдвинулись, образовав один гигантский костер. Лишь через пару минут Серафин понял весь ужас и масштаб разразившейся катастрофы.

Между двумя горящими торговыми рядами, точно по проходу между ними, в земле разверзлась огнедышащая щель длиною в сто-сто двадцать шагов. Она была достаточно широка, чтобы в нее провалились горящие деревянные прилавки.

Серафин замер, он не мог ни охнуть, ни вздохнуть, ни подумать о чем-то другом, даже о себе. Гвардисты, столпившись у двери дворца Дожей, то бестолково кричали, как стадо встревоженных гусей, то яростно орали, потрясая оружием, а их начальник отчаянно пытался успокоить своих подчиненных.

Серафин, сжавшись в комок, с превеликой осторожностью выглядывал из-за цветочной кадки.

Из расщелины вырывался бушующий огонь. Сначала огненные языки выбивались наружу по всей ее длине, но постепенно сконцентрировались в середине, слившись в ослепительно яркий и мощный столб пламени.

Из пламени в воздух поднялась фигура. Она стоя парила над огнем, а ее голова была окружена сиянием, на первый взгляд похожим на нимб. Всем своим обликом фигура напоминала Иисуса Христа, как его изображают в церковных алтарях, в частности при вознесении после смерти, со скрещенными на груди руками. Но Серафин разглядел, что у этой фигуры было лицо уродливого младенца, мясистое и одутловатое. Святой нимб оказался всего лишь круглым диском пилы с зубцами величиной с человеческий палец. На груди были скрещены не руки, а две огромные куриные лапы, когтистые и чешуйчатые. Ног у этого нелепого существа не имелось, а нижняя часть туловища, туго спеленатая мокрой черной лентой, переходила в длинный остроконечный хвост, похожий на змею. Хвост беспрестанно подрагивал, будто лента мешала ему развернуться и бичом просвистеть над головами людей. Между толстыми, как розовые черви, веками блестели черные как уголь глаза. Между пухлых вывороченных губ выпирали клыкастые зубы.

— Огненный Ад приветствует вас, — раздался голос существа, явившегося из-под земли. Писклявый, как детский, но более громкий и пронзительный, этот голос был слышен всюду на площади.

Гвардисты взяли пришельца на мушку, но он только расхохотался. Теперь он парил на двухметровой высоте над огнедышащей щелью, купаясь в языках пламени, которые лизали обвивавшую его черную ленту, но поджечь ее не могли.

— Граждане этого города, — взывал посланец Ада так громко, что его голос перекрывал шум и треск пожара. — Мои Мастера направили меня к вам с предложением. — Зеленая слюна била у него изо рта, стекала по подбородку на выпирающий зоб и капала вниз, но на лету испарялась над жарким огнем.

— Мы желаем, — продолжал он с хитрой усмешкой, — отныне быть вашими друзьями.

* * *

Земля содрогнулась.

Стая русалок тихо плавала в воде, в нескольких метрах от поверхности, когда налетевшая гигантская волна закружила их и раздался оглушительный грохот, словно сам Господь Бог в гневе ударил кулаком по морю. Мерле увидела над собой гондолы, столкнувшиеся друг с другом или раскиданные по сторонам, подобно бумажным корабликам, — одни перевернутые, другие разбитые в щепки. Какая-то невидимая сила оторвала Мерле от русалок, державших ее на руках, и толкнула вглубь. Она тут же снова всплыла, но попала прямо в круговерть обломков и тонущих гондол. Вытаращив глаза и оцепенев от ужаса, она смотрела на острый лодочный киль, падавший на нее сверху, как огромное черное топорище, хотела крикнуть…

Шлем из твердой воды смягчил удар. Мерле не пострадала, хотя толчок отозвался болью в спине. Вода кипела, будто над ней бушевал смерч. Но вот одна из русалок вновь обхватила Мерле за талию, и они вместе, быстро и ловко маневрируя среди останков развороченных гондол, поплыли к столбам лодочного причала, находившегося всего в нескольких метрах. Русалка тревожно озиралась, ей стоило немалого труда выбраться из водоворота и толкнуть Мерле к причалу. Прежде чем Мерле успела опомниться, она уже оказалась у цели, а Королева Флюирия кричала ей в мыслях: «Держись, хватайся крепче!»

Мерле вытянула руки, ухватилась за гладкий столб, но не удержалась и соскользнула вниз. Нащупав ногой опору, стала быстро карабкаться по столбу вверх и вылезла на причал.

Вокруг все еще вздымались волны, но буря постепенно утихала. Мерле сняла шлем и, заметив в волнах махавшую ей на прощание руку, бросила стеклянный шар в воду. Белые пальцы уцепились за край горловины, и шлем исчез в глубине. Мерле смотрела вслед светлой стае уплывавших русалок.

«Я чувствую нечто…» — начала было Королева, но тут же умолкла.

Мерле обернулась, тряхнула мокрыми волосами и посмотрела на площадь Сан-Марко.

Сначала она увидела только огонь пожарища.

Потом — фигуру. Увидела так отчетливо, будто в одно мгновение глаза успели запечатлеть все мельчайшие подробности.

— …быть вашими друзьями, — расслышала Мерле слова странного существа.

Она встрепенулась и сбежала с причала на берег. Но там снова застыла на месте. Что делать дальше? Гвардисты беспорядочно, но на безопасном расстоянии толпились вокруг витавшего над огнем чудовища и осыпали его пулями.

Посланец Ада, не обращая на них ни малейшего внимания, взывал к публике, замершей за колоннами аркады и по краям площади.

— Простой народ Венеции, Ад предлагает вам заключить договор!

Он с наслаждением прислушивался к собственным словам, летевшим над площадью. Эхо обращало в кваканье его визгливый голос.

— Ваши господа, правители этого города, отклонили наше предложение. Но вы послушайте меня и сами примите решение.

Он снова сделал паузу. Во время его короткого молчания слышались команды начальника Гвардии. Второй, за ним третий отряд солдат спешили на выручку вместе с дюжиной гвардистов на каменных львах.

— Вы боитесь разгневать Империю Фараона, — продолжал посланец Ада. — И вы правы. Больше тридцати лет вы живете в осаде. Но скоро армии фараоновых мумий пойдут в решающее наступление и сотрут вас с лица земли. Если только… да, если только на вашей стороне не выступят могущественные союзники. Такие союзники, как мои огненные Мастера! — И он громко причмокнул своими мясистыми губами. — Войска нашего государства могут потягаться с армиями Империи. Мы в состоянии вас защитить. Да, мы в силах это сделать.

Мерле словно оцепенела при виде отвратительного существа. Все больше и больше людей стягивалось из переулков к площади, привлеченных пожаром, шумом и невиданным грандиозным зрелищем.

— Нам нельзя терять времени, — напомнила о себе Королева Флюирия. — Живо! Беги к башне Кампанелле!

— Но там огонь…

— Если возьмешь левее, сможешь добежать. Мерле, пожалуйста, нам представился исключительный случай!

Мерле сорвалась с места. Башня Кампанелле находится в противоположном внутреннем углу площади. Ей надо пробежать вдоль кипящей огнем расщелины за спиной адского посланца, парящего над пламенем лицом к дворцу Дожей. Воздух насыщен серным смрадом…

Посланец все еще держал речь, но Мерле его почти не слушала. Предложение князя Геенны огненной на первый взгляд выглядело заманчивым, но стоило лишь посмотреть на это мерзостное чудище, и становилось ясно: заключив с ним союз, венецианцы попадут из огня да в полымя — в самом прямом смысле этого слова. Конечно, может быть, и удалось бы одолеть Империю Фараона и отодвинуть ее от Лагуны. Но еще неизвестно, что за новые хозяева въедут во дворцы города вместо военачальников-сфинксов и каких жертв они от горожан потребуют…

Подбегая к башне Кампанелле, Мерле издалека заметила, что дверь в башню не охраняется. Караульные присоединились к солдатам перед дворцом Дожей. Теперь уже не менее сотни ружей было нацелено на посланца Ада, и с каждой минутой число солдат и гвардистов увеличивалось. Бескрылые гранитные львы яростно скребли когтями по брусчатке, оставляя на ней царапины. Всадники едва удерживали их в узде.

— Каждый житель города даст нам только одну каплю крови, — несся над площадью голос чудовища. — Только одну каплю крови — и наш пакт будет скреплен навеки. Граждане Венеции, одумайтесь! Представьте себе, сколько крови вы прольете по вине Империи? Скольким из вас придется погибнуть при защите Лагуны? Сколько вас умрет потом, когда Фараон установит здесь власть?

Маленький мальчик лет семи вдруг вырвался из рук оторопевшей матери и кубарем понесся мимо солдат прямо к посланцу Ада.

— Королева Флюирия нас защитит! — крикнул он, задрав кверху голову. — Нам не нужна твоя помощь!

Мать в ужасе бросилась за ним, но люди ее удержали. Она вырывалась, отбивалась от них, но ничего не могла поделать. Только хрипло повторяла имя своего сына.

Мальчик снова упрямо поднял голову к чудовищу.

— Королева Флюирия никогда нас не бросит! — Потом преспокойно повернулся и побежал назад, не страшась адского гнева.

При словах мальчика Мерле почувствовала, как у нее защемило в груди. И тут же сообразила, что это не у нее болит душа. Это боль Королевы Флюирии, ее отчаяние, ее муки совести.

— Они верят в меня, — произнесла Королева подавленно. — Они все верят в меня, а я не оправдала их надежд.

— Они же не знают, что случилось с тобой.

— Скоро узнают. Как только военные галеры Фараона встанут на якорь в Лагуне, а солнечные лодки будут поливать их огнем с неба. — Она помолчала и добавила: — Им надо принять предложение посланца Ада.

У Мерле от ужаса чуть ноги не подкосились. Всего-то в двадцати шагах от башни.

— Что? — выдохнула она. — Ты серьезно?

— Нам дается возможность спастись.

— Но ведь это — Ад! Мы же не знаем, как там живется! — И быстро продолжала: — Правда, одних рассказов профессора Барбриджа хватит, чтобы… ну да, чтобы послать их всех к дьяволу!

— Дается возможность спастись, — повторила Королева Флюирия. Голос звучал уныло и печально. Видно, слова мальчика поразили ее в самое сердце.

— Договор с дьяволом — совсем не спасение, — возразила Мерле, тяжело переводя дыхание. Очень трудно бежать и в то же самое время спорить. — Во всех старых преданиях говорится, что всякий, кто на такое пойдет, погибнет. Всякий и каждый!

— Да, Мерле, в преданиях говорится, но встречала ли ты кого-нибудь, кто своими глазами видел то, о чем слышал?

Мерле оглянулась через плечо на адское чудище.

— Да ты сама посмотри на этого… Не верю я в книжную премудрость, что о людях надо судить не по наружности! А он к тому же не человек!

— Я тоже.

Мерле спотыкаясь добежала до двери в башню Кампанелле. Дверь была открыта.

— Слушай, — забормотала она. — Я совсем не хотела тебя обидеть. Но ведь Ад… — Она перевела дух и затрясла головой. — Наверное, и вправду надо быть человеком, чтобы это понять.

Она толкнула дверь и вошла в башню.

* * *

Серафин, притаившийся за цветочной кадкой, не заметил Мерле, хотя она пробежала почти рядом. Его глаза были прикованы к посланцу Ада, а также к мельтешившим вокруг чудовища солдатам и гвардистам, число которых все возрастало.

Часть площади перед собором Сан-Марко тоже заполнялась народом. Люди стекались сюда со всех сторон поглядеть, что же, собственно говоря, происходит. До многих долетела молва о пришествии посланца Ада, и всем хотелось убедиться в достоверности слухов. Теперь народ видел его своими глазами.

Серафин боролся с желанием поскорее убраться отсюда. Только по счастливой случайности ему удалось избежать тюрьмы, и с каждой минутой опасность возрастала — его могли найти, узнать и бросить в подземелье. Глупо, очень глупо сидеть на корточках за цветочной кадкой, когда за тобой охотятся гвардисты!

Но у военных в те минуты были иные заботы, да и Серафин почти забыл о грозящей ему опасности. Ему очень хотелось увидеть, чем дело кончится, и услышать все, что скажет посланец Ада.

Тем более что тут вдруг появились новые действующие лица: из дворца Дожей вышли трое мужей, трое правителей в роскошных мантиях. В пурпурной, в ярко-красной и в золотой. Правитель в золотой одежде поспешил к начальнику Гвардии и стал ему взволнованно что-то нашептывать.

Гигантское пламя поднялось еще выше, огненные языки окружали посланца Ада и озаряли его студенистое лицо, искаженное жуткой ухмылкой.

— Одна капля крови! — взывал он. — Подумайте, граждане Венеции! Всего только капля крови!

* * *

Мерле поспешно взбиралась вверх по лестнице, пыхтя и отдуваясь. Сердце колотилось как сумасшедшее, будто хотело выпрыгнуть из груди. Давно ей не приходилось так выбиваться из сил.

— Что ты знаешь о Проклятом Предателе? — спросила Королева Флюирия.

— Только то, что все. Ничего другого не знаю.

— В действительности он не был предателем. Люди не знают правды.

Мерле было трудно не только отвечать, но даже слушать.

— Я тебе расскажу о том, что случилось на самом деле. О том, как Фермитракс стал Проклятым Предателем, — продолжала Королева Флюирия. — Но сначала тебе надо знать, кто он таков.

— Ну… и кто… он? — проговорила Мерле, одолевая ступеньку за ступенькой.

— Фермитракс — это лев. Один из самых древних.

— Он… лев?

— Летучий и говорящий лев… — Королева Флюирия запнулась. — По крайней мере, он был таким, когда я его видела в последний раз.

Мерле от удивления остановилась на ступеньке. Даже в боку закололо.

— Но… ведь львы не говорят!

— Да, те, которых ты знаешь. Но раньше, очень давно, за много лет до оживления мумии Фараона и до Войны мумий, львы могли говорить. Они летали выше и быстрее, чем морские орлы, а их песни были лучше песен людей и русалок.

— Что же стряслось? — Мерле снова пошла вверх ступенька за ступенькой, но уже едва передвигая ноги. Она совсем выдохлась, да и тяжелое мокрое платье не облегчало подъем. Хотя ей было жарко, ее била нервная дрожь.

— Каменные львы и венецианцы издавна были союзниками. Никто не знает, как львы попали в Венецию. Может быть, они явились с самого края света? Или их сотворил один из венецианских алхимиков? Это не имеет значения. Львы сражались на стороне Венеции во многих войнах, сопровождали их корабли на опасном торговом пути вдоль берегов Африки и защищали город ценой собственной жизни. В знак благодарности венецианцы поместили их изображение на свои гербы и флаги и подарили им один из островов Лагуны.

— Если львы были так сильны и могущественны, почему они не построили себе город? — Мерле едва слышала свой собственный шепот, так она устала и обессилела.

— Потому что они доверяли жителям Венеции и были очень верны своему союзническому долгу. Доверие было свойственно их характеру. Они не могли жить иначе. Тела их были из камня, крылья — быстры, песни — прекрасны, но никто не видел, чтобы хоть один лев построил себе дом. Они привыкли жить среди людей, любили надежную крышу над головой и городские удобства. Именно это, я думаю, и было главной причиной их трагедии.

Мерле на ходу взглянула в маленькое оконце, выходившее на площадь. И очень испугалась, увидев, что солдат и гвардистов за последние несколько минут значительно прибыло. По-видимому, правители распорядились стянуть на площадь всех, кто стоял под ружьем, — от ночных стражников до высокопоставленных начальников. Их собралось, наверное, несколько сотен. Одни воинственно махали мечами, другие брали на прицел посланца Ада.

— Беги дальше! Не задерживайся!

Вздохнув, Мерле потащилась дальше, вверх по ступеням, а Королева продолжала свой рассказ.

— Дело не могло кончиться добром. Люди не так созданы, чтобы мирно с кем-либо уживаться. Случилось то, что должно было случиться. Все началось с боязни. Со страха перед силой львов, перед их мощными крыльями, их клыками и страшными когтями. От поколения к поколению люди забывали о том, как много сделали львы для них и что Венеция лишь благодаря львам заняла главенствующее положение в Средиземноморье. Страх породил ненависть, а из ненависти родилось желание полностью подчинить себе львов, ибо отказаться от них люди не хотели и не могли. Под предлогом того, что в благодарность львам устраивается торжество, им всем предложили собраться на их острове. Кораблями свозились туда разделанные туши быков и свиней. Мясники получили приказ доставить на праздник все мясо, имевшееся на бойнях. Вино было поставлено из лучших итальянских виноделен, а вода — из альпийских источников. Два дня и две ночи весело пировали львы на своем острове, а потом стало действовать снотворное, которым коварные венецианцы начинили мясо и отравили вино и воду. На третий день в Лагуне не осталось ни одного льва, который мог бы держаться на ногах. Все погрузились в глубокий сон. А мясники опять принялись за дело и отняли у львов крылья!

— Они… они их отру…

— Да. Отрубили. Львы сначала ничего не заметили, так крепко они спали. Их раны были залечены, и никто от ранений не умер, но всех львов оставили на острове, зная, что ослабленные львы никуда не сбегут. Как ты знаешь, львы боятся воды, и те из них, кто попытался вплавь добраться до материка, захлебнулись в волнах.

Мерле от возмущения опять замерла на лестнице.

— Тогда зачем мы так стараемся спасти этот город? После всего того, что он сделал со львами и русалками! Он заслужил, чтобы египтяне с ним разделались и сровняли с землей!

Она почувствовала, что Королева тихонько засмеялась, — стало очень тепло где-то под ложечкой.

— Не надо ожесточаться, маленькая Мерле. Ты ведь тоже венецианка и, как и многие другие, ничего об этом не ведала. Злодейство, совершенное по отношению ко львам, случилось много лет назад, с той поры сменилось не одно поколение людей.

— А ты думаешь, люди теперь стали умнее? — с презрением заметила Мерле.

— Нет. Они, вероятно, никогда не поумнеют. Однако нельзя обвинять в злодействе того, кто сам лично не совершил никакого зла.

— А как поступают с русалками, которых впрягают в лодки? Ты сама сказала, что все они погибнут.

Королева Флюирия помолчала.

— Если бы большинство из вас обо всем знало, если бы больше людей знало всю правду… возможно, не свершились бы подобные преступления.

— Ты говоришь, что ты не человек, а нас защищаешь. Откуда в тебе эта дурацкая доброта?

— Дурацкая доброта? — повторила, усмехнувшись, Королева. — Только человек может сочетать такие слова. Наверное, именно поэтому я не теряю надежду вас… Но лучше послушай, что дальше случилось со львами. Мы скоро доберемся до самого верха башни. За оставшееся время ты должна узнать, какую роль сыграл в этой истории Фермитракс.

— Рассказывай.

— Львы медленно приходили в себя и жестоко спорили между собой о том, что делать дальше. Они обессилели, боль за плечами не проходила, им было плохо. Стало ясно одно: они оказались пленниками на своем собственном острове. Венецианцы направили им ультиматум: львы будут и впредь получать пищу, если станут рабами Венеции. После долгих переговоров львы уступили. Некоторых из них перевезли на второй остров, где ученые и алхимики стали ставить на них свои опыты. И была выведена новая порода каменных львов, та, что распространена теперь: не звери, но и не подобие своих благородных предков. Львы, рождающиеся бескрылыми и разучившиеся петь.

— А откуда взялся Фермитракс? — спросила Мерле. — И другие львы, которые сейчас летают?

— В ту пору, когда венецианцы осуществляли свой гнусный замысел, небольшая группа львов находилась за пределами Лагуны, в восточных странах, где выведывала секреты для Венеции. Узнав по возвращении о том, что случилось, они были вне себя от ярости, но их было слишком мало, чтобы вступить с венецианцами в кровопролитное сражение. И они предпочли уйти, дабы не погибнуть всем до одного в битве с превосходящими силами Венеции. Их было не более дюжины, и они полетели через Средиземное море на юг, к самому сердцу Африки. Там они некоторое время жили среди львов в саванне. Но, узнав, что африканские львы терпят их лишь из страха, каменные львы полетели дальше, к горам жарких стран, и там осели на долгие годы. Со временем подлый поступок венецианцев стал ими восприниматься как россказни старцев, а потом — просто как миф. Но вот лет двести назад один молодой лев по имени Фермитракс поверил в правдивость древней легенды и очень опечалился судьбой своих сородичей. Он решил вернуться и отомстить гражданам Венеции за преступление. Но лишь немногие его сверстники захотели к нему присоединиться, потому что горы стали потомкам беглецов второй родиной и никто не испытывал радости при мысли о том, что надо лететь в чужие неведомые края.

Вот так случилось, что Фермитраксу пришлось отправляться в путь к Венеции с горсткой соратников. Он твердо надеялся на то, что закабаленные львы встанут на его сторону и ударят с тыла по своим мучителям. Однако Фермитракс допустил серьезный просчет: он недооценил силу времени.

— Какую такую силу времени? — недоуменно спросила Мерле.

— Сейчас поясню, Мерле. Время давным-давно залечило все раны львов, но при этом сделало их безропотными и покорными. Древнее стремление к спокойной удобной жизни полностью овладело массой бескрылых львов. Они были довольны своей жизнью в роли прислужников. Никто из них не знал, что такое свобода, а способности предков были давным-давно забыты. Никто не желал подвергать себя смертельной опасности в восстании по какому-то непонятному поводу. Они предпочитали подчиняться своим властителям-людям, а не противодействовать им. Нападение Фермитракса на Венецию унесло много человеческих жизней и обратило в пепел и развалины целый квартал, но о победе нечего было и думать. Его былые сородичи выступили против него. Его одолели те самые львы, которых он хотел освободить и которые по своей собственной воле стали подручными людей.

— Значит, они и стали предателями, а не он!

— Все зависит от точки зрения. Для венецианцев Фермитракс стал убийцей, который ни с того ни с сего напал на них, погубил множество людей да еще пытался натравить на них каменных львов. Они считали свои действия оправданными и справедливыми. Почти все нападавшие летучие львы были убиты, но нескольких оставили в живых, чтобы ученые вывели теперь львов с крыльями. Все уже забыли, что львы когда-то могли летать, и люди загорелись желанием иметь в услужении летающих львов, которые могли бы переносить по воздуху грузы или во время войны нападать на противника с воздуха, как это сделал Фермитракс, обрушившись на Венецию с неба. И вот на свет появилось несколько львов новой породы — гибриды свободных крылатых особей, вернувшихся домой из Африки, и безвольных и верных рабов Венеции. Каковы они, ты знаешь: это те самые летучие львы, на которых теперь ездят гвардисты. Ты с ними уже познакомилась.

— А что стало с Фермитраксом?

— Для Фермитракса придумали особо изощренное наказание. Его не казнили, а заточили в этой башне. Здесь, в подоблачной вышине, он должен жить вечно, но для летучего льва ничего не может быть страшнее запрета на свободный полет. Для Фермитракса, который многие годы вольно парил над африканской саванной, сидеть в заключении особенно тяжко. К тому же он впал в глубокое уныние — не из-за своего поражения, а из-за предательства своих здешних сородичей. Он не смог понять их тупого равнодушия, их собачьей покорности и готовности, с которой они набросились на него. Нескончаемые думы об их предательстве стали для него самой жестокой пыткой, и он решил покончить с жизнью. Он отказывался от еды, которую ему приносили, желая скорее умереть. Но Фермитракс, этот неистовый бунтарь и борец за справедливость, наверное, первый из всех львов узнал, что каменные твари могут обходиться без еды. Да, каменные львы испытывают голод, пожирание мяса — их любимое занятие, но жизненно необходимой еда для них не является. И Фермитракс до сих пор обитает в этой башне, на самом ее верху. Оттуда открывается вид на город, который стал ему тюрьмой. — Королева Флюирия умолкла, но тут же продолжила: — По правде говоря, я не знаю, в каком он сейчас состоянии и как нас встретит.

Мерле почти добралась уже до последней лестничной площадки. Свет из оконца падал на видневшуюся выше массивную стальную дверь, на которой играли голубоватые отблески.

— Как ты познакомилась с Фермитраксом?

— Когда он со своими спутниками двести лет назад направлялся сюда, он решил, что должен ни в чем не отставать от людей и сравняться с ними по силе, а значит — преодолеть присущую львам водобоязнь. Его предки сделались рабами, потому что не смогли броситься в воду Лагуны и стали пленниками на собственном острове. Фермитракс не хотел попасть в подобную западню. Подлетев к Лагуне, он собрался с духом и ринулся в водную глубь. Но такое испытание оказалось не по силам даже самому отважному льву. Холодная вода сковала его, и он стал тонуть.

— И ты его спасла?

— Пока он боролся за жизнь, я успела прочитать его мысли и поразилась смелости его плана и силе его воли. То, что он задумал, не должно было потерпеть неудачу, еще не начавшись. Я велела русалкам поднять его на поверхность и отнести на берег какого-нибудь необжитого острова. Когда он пришел в себя, я сказала ему, кто я такая, и мы стали вести долгие беседы. Я не утверждаю, что мы сделались друзьями, — он все-таки не смог до конца понять, что же я такое на самом деле, и, думаю, побаивался меня, потому что я…

— Потому что ты — сама вода?

— Я — Лагуна. Я — вода. Я — источник всего живого в Океане. Фермитракс же — воин, отчаянный и неустрашимый. Он выражал мне свое уважение, благодарность, но не мог побороть страх.

Королева Флюирия смолкла, как только Мерле с трудом влезла на последнюю, самую высокую лестничную площадку башни. Стальная дверь башенного каземата была вдвое выше нее и шириной в четыре ее шага. Два тяжелых засова длиною с человеческую руку закрывали дверь снаружи.

— Как же нам… — начала Мерле и оборвала себя на слове, услышав страшный шум, вдруг поднявшийся на площади. Быстро подбежав к решетчатому оконцу, она посмотрела вниз.

Ей открылась картина, от которой у нее перехватило дыхание: оказалось, что образовавшаяся в земле и полыхавшая огнем щель доходит почти до самого канала. Еще немного — и Мерле с русалками рухнули бы вместе с водой в огненную преисподнюю. Но не это открытие заставило ее похолодеть от ужаса. Внизу начинал разыгрываться невообразимо страшный спектакль.

С крыши дворца Дожей в воздух сорвались три летучих льва, подгоняемых криками своих всадников. Совет правителей вынес решение: прекратить переговоры с посланцем Ада раз и навсегда.

Прежде чем посланец опомнился, три льва уже стремглав неслись к нему. Двое промчались мимо — справа и слева, — едва не задев его, и пронзили пламя так быстро, что всадники ничего не успели сделать. Но третий лев, летевший в центре тройки, ухватил посланца за его студенистое туловище, вынес из огня и понес дальше. Чудовище заверещало, завизжало невыносимо пронзительным голосом. Лев крепко держал его в пасти, но хвост извивался в воздухе пружинистой змеей. Люди на площади в ужасе пригнулись к земле, солдаты, побросав ружья, заткнули уши руками.

Лев с посланцем Ада в зубах описал небольшой круг над крышей дворца. Затем устремился к солдатам, скопившимся перед дворцом, и сбросил на них визжащее страшилище, как какой-нибудь мешок с дохлятиной.

— Мерле! — стонала Королева Флюирия в ее сознании. — Мерле, дверь!..

Но Мерле не могла оторвать глаз от захватывающего зрелища. Солдаты и гвардисты успели рассыпаться по площади и увернуться от падающего на них дьявола. Он шмякнулся наземь, от его заносчивости и самоуверенности не осталось и следа. На земле копошилось лишь отвратное существо, бесцельно махавшее огромными когтистыми лапами и в панике барабанившее змеиным хвостом по брусчатке.

— Мерле!

Несколько секунд на площади царила тишина. Люди остолбенели, затаили дыхание, не понимая, что происходит.

Но вот воздух огласился многоголосым победным воплем. Свора учуяла кровь. Никто не думал о том, что будет дальше. Наступал конец четырехвекового затворничества и страха перед внешним миром.

Из ликующих криков родились слова, которые слились в короткое рявкающее заклинание:

— Убить гада! Убить гада!

— Мерле! У нас нет времени!

— Убить гада!

— Пожалуйста! Скорее!

Плешь, образовавшаяся на площади, когда солдаты расступились и туда рухнул дьявол, в один миг закрылась нахлынувшей массой тел, сверкающих клинков и искаженных лиц. Дюжины мечей и прикладов, сотни палок и кулаков молотили лежавшего на земле посланца Ада. Его визг превратился в писк и вскоре совсем затих.

— Дверь, Мерле!

Когда Мерле опомнилась и обернулась, ее взгляд упал на два огромных засова. До чего же они большие!

— Ты должна их отодвинуть, — молила Королева.

За дверью послышалось рычание льва.

Заклятый враг

Речь шла о жизни и смерти, и спорить было не о чем. Мерле сама ввязалась в трудное и опасное дело. Сама пошла на риск, когда выпила содержимое флакона, а может быть, еще раньше, когда убежала с Серафином с праздника. Вот такое получилось приключение, о котором она и думать не думала.

Вопреки всем ожиданиям нижний засов отодвинулся довольно легко. Мерле налегла на него всем телом, и стальной брус скользнул влево как по маслу.

Справиться со второй задвижкой оказалось труднее, она находилась выше Мерле, и казалось, ее ни за что не сдвинуть с места. Мерле долго с ней возилась, пока громадина не поддалась и немного не отошла в сторону. Пот градом катился по лицу Мерле. Королева Флюирия молчала.

Еще один толчок — и задвижка отъехала вбок. Наконец-то!

— Толкни дверь от себя, вовнутрь, — распорядилась Королева. Ее голос звучал озабоченно. Вот-вот могут нагрянуть солдаты. Надо успеть освободить Фермитракса.

Мерле, ни секунды не колеблясь, уперлась обеими руками в стальную дверь, которая стала открываться с громким скрежетом.

Каземат в башне Кампанелле оказался просторнее, чем можно было ожидать. В темноте различались очертания балок, подпиравших высокую крышу. Где-то над головой хлопали крыльями голуби. Птичий помет белым снегом выстилал дощатый пол и при каждом шаге вздымался вверх сухим белым облачком. Застоявшийся воздух отдавал кислыми испарениями голубиных экскрементов. Но главный обитатель чердачного каземата не выдавал своего присутствия никаким специфическим запахом. Хотя разве камни пахнут?

Там было очень темно. Единственный луч света вырывался из оконца в стене, находившегося на равном расстоянии от пола и от потолочной балки. Солнце уже взошло. Прутья оконной решетки, толщиной с ногу Мерле, дробили свет на квадраты, отпечатавшиеся на полу.

Стены тоже были обшиты стальными листами из опасения, что узник легко может их разнести в куски. Даже верхние балки были укреплены металлическими прутьями.

В оконце врывался сноп солнечных лучей, падавших на пол и освещавших небольшую часть помещения. За желтой световой полосой царила непроглядная темень, и там ничего не было видно.

Мерле почувствовала себя маленькой и беспомощной. «Что мне теперь делать?» — думала она.

— Тебе надо его поприветствовать. Он должен знать, что мы пришли с миром.

— Как он о тебе узнает, если ты сама с ним не заговоришь? — спросила Мерле.

— Узнает непременно.

— Кхм… Здравствуйте, — проговорила тихо Мерле.

В ответ — только шумные всплески голубиных крыльев.

— Фермитракс!

По ту сторону полосы света послышался шорох. Где-то глубоко во тьме.

— Фермитракс! Я пришла, чтобы…

Мерле прервала себя на слове, заметив, что тьма перед ней вдруг сгустилась, превратилась во что-то ощутимо плотное. Шорох затих, но ее словно ветром обдало: чьи-то большие крылья распахнулись во всю ширь. Потом послышались шаги — мягкие кошачьи шаги, не такие гулкие и тяжелые, как у других львов. Тоже звериные, но разумные. Выжидающе осторожные.

— Королева Флюирия — у меня! — выпалила Мерле и насторожилась: сейчас Фермитракс рассмеется.

От тьмы отделилась плотная тень ростом много выше и вдвое шире лошади. Еще один шаг — и огромная львиная голова оказалась в лучах утреннего солнца.

— Фермитракс, — выдохнула Мерле.

Легендарный Предатель смерил ее надменным взглядом. Его передняя правая лапа выпустила было смертоносные когти, но тут же их убрала. Будто смерть блеснула пятьюдесятью клинками сразу. Каждая его лапа была с голову Мерле, зубы — размером с палец на ее руке. Грива льва, хотя и каменная, шелестела и волновалась при каждом его движении, как копна шелковистых волос.

— Ты кто? — Голос был густой и немного гортанный.

— Я — Мерле, — ответила она робко. И повторила: — Меня зовут Мерле. Я ученица Арчимбольдо.

— И носишь в себе Королеву Флюирию.

— Да.

Фермитракс медленно и величаво приблизился к ней.

— Ты открыла дверь. Там стоят солдаты, чтобы меня убить?

— Нет, все они сейчас на площади. Но могут скоро добраться сюда. Нам надо спешить.

Он сделал еще один шаг, и теперь солнце освещало всю его фигуру.

Мерле никогда в жизни не видела обсидиановых львов. Он был весь черный как смоль, от носа и до пушистого кончика хвоста. Его бока, упругая спина и морда слегка поблескивали. Волосы роскошной гривы, казалось, непрестанно шевелились, подрагивали, даже когда он стоял спокойно. Его крылья, колыхавшиеся над ним огромными опахалами, были до трех метров каждое. Теперь он их снова сложил — совершенно беззвучно. Только опять дунуло ветром.

— Спешить, — повторил он ее последнее слово и углубился в свои мысли.

Мерле начинала терять терпение. Лев стоит и думает — ни туда ни сюда, а ей надо погибать из-за того, что он не решается ей довериться.

— Да, надо спешить, — сказала она твердо.

— Протяни ему руку.

— Ты не шутишь?

Королева не ответила, и Мерле с опаской подступила ближе к обсидиановому льву. Он смотрел на нее. Не шевелясь. Лишь когда она протянула ему руку, он тоже поднял правую лапу, дотронувшись до ее ладони.

Мерле с замиранием сердца увидела происшедшую в нем заметную перемену, его взгляд смягчился, стал живее.

— Королева Флюирия, — прошептал он тихо и склонил голову.

— Он тебя почувствовал? — спросила Мерле без слов.

— Каменные львы очень тонко чувствуют. Он ощутил мое присутствие, как только ты открыла дверь. Иначе тебе пришлось бы плохо.

Лев снова заговорил, но на этот раз его темные глаза были устремлены на Мерле с видимым интересом, словно лишь теперь он впервые ее увидел.

— Твое имя — Мерле?

Она кивнула.

— Красивое имя.

«Сейчас не время попусту болтать», — хотелось ей заметить. Но она снова только кивнула.

— Как тебе кажется, ты сможешь усидеть верхом на моей спине?

Она, конечно, предполагала, что такой вид верховой езды придется освоить. Но теперь, когда скачка на настоящем каменном льве — да еще на говорящем и летучем — предстояла с минуты на минуту, ноги у нее стали ватными, колени подогнулись.

— Тебе нечего бояться, — громко проговорил Фермитракс. — Только крепче за меня держись.

Она нерешительно подошла ко льву, а он опустился на пол, подогнув лапы.

— Садись же, — приказала Королева.

Мерле вздохнула и вскочила на льва. К своему удивлению, она почувствовала под собой тепло обсидиановой спины, которая под ней слегка прогнулась, и она оказалась в своеобразном удобном седле.

— За что мне держаться?

— Держись за мою гриву, — сказал Фермитракс, — ухватись покрепче.

— А тебе не будет больно?

Он тихо и немного горестно рассмеялся, но ничего не ответил. Мерле вцепилась в львиную гриву — ни каменную, ни волосяную, но упругую и податливую, как стебли подводных растений.

— Если в воздухе дело дойдет до сражения, — сказал лев и сурово взглянул в сторону двери, — прижмись к моей шее. А на земле я смогу прикрыть тебя крыльями.

— Ладно, поняла. — Мерле очень старалась, чтобы ее голос не дрожал, но это ей не очень удавалось.

Фермитракс встал во весь рост, быстро подкрался к двери и выскользнул на верхнюю лестничную площадку башни Кампанелле. Внимательно огляделся — как бы не задеть лестничные перила — и расправил крылья.

— Мы разве не спустимся вниз по лестнице? — обеспокоенно спросила Мерле.

— Ты же сама сказала — надо спешить.

Слова Фермитракса еще звучали в воздухе, а он уже мягко поднялся над балюстрадой и ринулся вниз, в глубокий лестничный пролет.

Мерле даже взвизгнула, когда воздушный поток ударил ей в лицо и едва не сбросил со льва. Но тут же почувствовала сильный толчок в спину — Фермитракс концом хвоста прижал ее к своей гриве.

У Мерле от страха чуть нутро не оборвалось, дыхание сперло — они падают, летят вниз… Сейчас разобьются… Но тут обсидиановый лев расправляет крылья над самым дном широкого лестничного ствола, планирует влево и со страшным ревом вырывается из открытых дверей башни Кампанелле — как черная каменная молния, как невиданно огромное, тяжелое пушечное ядро ураганной силы.

— Сво-о-о-бо-о-ден! — Его победный рев прорвал тяжелый утренний воздух, все еще отравленный смрадными испарениями Ада. — Свободен!!!

Все происходило так быстро, что Мерле не успевала запечатлевать в сознании даже отдельные сцены, не говоря уж о том, чтобы связать в единое целое и понять все увиденное и случившееся.

Люди на площади кричали и в панике разбегались. Солдаты снова шныряли туда-сюда в полной растерянности. Начальники выкрикивали приказы и распоряжения. Прогремел одиночный выстрел, за ним — ружейный залп. Пули, не задев Мерле, камешками отскочили от каменного бока Фермитракса.

Обсидиановый лев летел очень низко, в каких-нибудь трех метрах над площадью. Люди сломя голову бежали к переулкам. Матери искали детей, разбежавшихся после гибели посланца Ада.

Фермитракс прерывисто и зычно заревел, словно камни посыпались с горы в ущелье. Секунду спустя Мерле сообразила, что он смеется. Движения льва были удивительно пластичны, будто он никогда и не сидел в заточении. Его крылья не потеряли ни силы, ни гибкости; глаза не утратили ястребиной зоркости; могучие лапы не одеревенели, когти не затупились, дух его не ослаб.

— Он потерял веру в свой народ, — отвечала королева на мысли Мерле, — но не потерял веру в себя.

— Ты говорила, что он хочет умереть.

— Это было давно и прошло.

— Жить, жить и жить, — рычал обсидиановый лев, как будто услышавший слова Королевы.

— Он тебя слышит?

— Нет, — сказала Королева, — но он меня чует. И порой, наверное, улавливает то, что мне думается.

— Не тебе, а мне!

— Нам вместе.

Фермитракс оставил позади адову расщелину. Огонь угас, но поднявшаяся дымовая завеса разделила площадь Сан-Марко надвое. Мерле мимоходом отметила, что выбившиеся из преисподней камни и щебень засыпали щель и почти сровняли ее с землей. Скоро только расплавленная брусчатка в центре площади останется свидетельством страшных событий.

Еще несколько пуль просвистело над головой Мерле, но она почему-то совсем не думала о том, что может быть убита. Размышлять было некогда, все свершалось молниеносно.

Она посмотрела налево и увидела трех правителей-изменников, стоящих в окружении гвардистов перед лужей темной жижи, где валялся труп посланца Ада.

Пурпур. Золото. И багрянец. Правители, конечно, разглядели, кто сидит на спине льва. И они знали, что Мерле раскрыла их тайну.

Она снова взглянула вперед. Площадь быстро оставалась позади, а внизу уже волновалось море. Вода золотилась под первыми лучами солнца. Перед ними открывалась заветная дорога к свободе. Справа от них уходил назад остров Джудекка, крыши его домов и башня вскоре совсем исчезли из виду.

Мерле вдруг во весь голос пронзительно завизжала, но вовсе не от страха: ей надо было снять напряжение, выпустить пар, выразить радость и восторг. Прохладный ветерок щекочет уши, наконец-то можно вздохнуть с облегчением. До чего же приятно после омерзительной вони на площади! Ветер, кажется, пронизывает всю ее насквозь: платье, волосы, тело, ласкает волосы, глаза, душу… Она радовалась воздуху, радовалась Фермитраксу, несшему ее куда-то вдаль над самыми волнами, которые переливались всеми красками восходящего солнца. Все было залито оранжевым, желтым и багровым, и сама Мерле тоже. Только обсидиановое туловище Фермитракса чернело, как обломок ночи, спасающийся от зари.

— Куда мы летим? — Мерле старалась перекричать свист ветра, но это удавалось ей с трудом.

— Прочь отсюда! — кричал запальчиво Фермитракс. — Прочь!

— Не забывай об осаде города, — напомнила Королева Флюирия. — О египетских постах и солнечных лодках.

Мерле повторила ее слова для льва. И поняла, что Фермитракс так долго был в заточении, что ничего не знает ни о всевластии Империи Фараона, ни о жесточайших войнах, развязанных Фараоном.

— Везде идет война, — объясняла она. — На всем свете — войны. Венецию осаждают войска египтян.

— Египтян? — удивился Фермитракс.

— Да, из Империи Фараона. Они взяли Лагуну в кольцо. Не зная пути, мы не пройдем.

Фермитракс рассмеялся.

— Я смогу пролететь, малышка!

— Солнечные лодки Империи тоже могут летать, — возразила Мерле, вспыхнув: «Малышка! Ха!»

Вдруг Фермитракс на мгновение обернулся и пробурчал:

— Ты как знаешь, а мне придется ими заняться!

Мерле тоже посмотрела назад и увидела, что их преследует полдюжины летучих львов со всадниками в черных кожаных мундирах с металлическими заклепками.

— Гвардия! Ты можешь с ними справиться?

— Посмотрим.

— Только будь осторожен!

Лев снова расхохотался.

— Мы вдвоем с тобой на многое способны, храбрая Мерле.

Ей некогда было размышлять — смеется он над ней или говорит всерьез. Мимо головы угрожающе просвистели пули.

— Они стреляют!

Преследователи были уже в ста метрах от них. В погоне участвовали шесть львов, шесть вооруженных людей, подчиняющихся приказам изменников.

— Пули не причинят нам вреда, — прокричал Фермитракс.

— Да, конечно! Тебе-то нет. А как же я?!

— Знаю. Поэтому мы сейчас… — Он прервал себя и грозно рыкнул: — Ты только не пугайся!

«Он с ума сошел!» Если бы Мерле осмелилась это сказать, она произнесла бы эти слова совсем убитым голосом.

— Разве что чуть-чуть.

— Ты считаешь меня безумцем? — весело спросил обсидиановый лев.

К чему ей было лгать?

— Ты слишком долго сидел в башне. И вообще ничего не знаешь о нас, о людях.

— Разве ты не упрекала меня в том же самом? — вмешалась Королева. — Не суди обо всех так просто и легко.

Фермитракс резко накренился и взял вправо, увертываясь от очередного залпа. Мерле пошатнулась на его спине, но пушистый конец хвоста снова уперся ей в спину и прижал к гриве.

— Если они и дальше будут стрелять не целясь, скоро растратят все патроны, — пробормотала она, жмурясь от встречного ветра.

— Это всего лишь предупредительные выстрелы. Они хотят взять нас живыми.

— Фермитракс об этом знает?

— Конечно. Никогда не забывай, что он очень разумен. Эти его кувыркания в воздухе — всего лишь детская игра. Он пока просто забавляется. Хочет лишний раз себя проверить, не разучился ли охотиться за годы заточения.

Мерле почувствовала, как ее вдруг замутило, к горлу подкатила тошнота.

— Мне плохо.

— Скоро пройдет, — ответил Фермитракс.

— Тебе-то хорошо говорить.

Лев обернулся через плечо.

— Вот и они.

Он подпустил преследователей на близкое расстояние. Четверо еще оставались сзади, но двое других уже были справа и слева. Один из всадников, белокурый начальник Гвардии, смотрел Мерле прямо в глаза. Он сидел на кварцевом льве.

— Сдавайтесь! — крикнул гвардист. Дистанция между ними сократилась метров до десяти. — Мы вооружены и превосходим вас числом. Если вы дальше полетите в том же направлении, то попадете в руки к египтянам. Мы не можем этого допустить — и вы сами этого не хотите.

— Какому правителю вы подчиняетесь? — прокричала Мерле.

— Советнику Дамиани.

— Он не из тех трех предателей, — сказала Королева.

— Почему вы нас преследуете?

— Таков приказ. Но ты разве не знаешь, девочка, что сидишь на Проклятом Предателе! Он обратил пол-Венеции в прах и пепел! Не жди, что мы его так просто отпустим.

Фермитракс повернул к гвардисту голову и смерил его своими черными обсидиановыми глазами.

— Если ты откажешься от погони и вернешься назад, я подарю тебе жизнь, человек.

Тут произошло нечто странное. Нет, Мерле была изумлена не испугом гвардиста, а поведением его льва. При словах Фермитракса крылатый зверь словно очнулся от полной апатии, с какой он и ему подобные исполняли приказы своих хозяев-людей. Лев взглянул на Фермитракса, и его крылья судорожно задергались. Гвардист тоже заметил сбой, стал дергать льва за узду и бормотать: «Тихо, тихо», но ветер уносил прочь его слова.

— Лев не в силах понять, почему Фермитракс может говорить, — объяснила Королева Флюирия.

— Поговори с ним, — закричала Мерле в ухо обсидиановому льву. — В этом наше спасение.

Фермитракс резко снизился. Теперь от поверхности моря его отделяло не более трех-четырех метров. При снижении Мерле почувствовала, как у нее закружилась голова, а над волнами ей стало совсем худо.

— Попробую! — рыкнул Фермитракс. — Держись крепче!

Мерле что было сил уцепилась за его растрепанную ветром гриву, а обсидиановый лев, взмахнув несколько раз крыльями, снова вырвался вперед, развернулся на сто восемьдесят градусов, набрал высоту и полетел навстречу своим обескураженным врагам.

— Львы! — загрохотал его голос, перекрывая шум волн. — Слушайте меня!

Шесть гвардейских летучих львов в растерянности замедлили полет и едва взмахивали крыльями. А затем и вовсе застыли в воздухе, поднявшись на дыбы и повиснув над водой. Затрещали подпруги, натянулись уздечки — все шесть всадников старались удержаться в седле и не свалиться в море. Никто из них не ожидал такого подвоха со стороны львов, которые неожиданно стали вести себя так, как хотелось им, а не так, как требовали их хозяева.

Начальник Гвардии велел открыть огонь.

— Цельтесь в девчонку!

Но гвардисты, с трудом державшиеся на вертикально повисших в воздухе львах и судорожно за них цеплявшиеся, могли только одной рукой управляться с ружьем; к тому же львиные головы мешали им точно прицеливаться.

— Слушайте меня! — еще раз воскликнул Фермитракс, переводя взгляд с одного льва на другого. Он тоже парил в воздухе, но держал туловище горизонтально и не переставал ритмично взмахивать своими мощными крыльями. — Когда-то я возвратился в Венецию, чтобы освободить вас от ига поработителей. Вернуть вам свободную жизнь. Подарить дни и годы без насилия, принуждения и покорности, чего львы в прошлом никогда не знали. Я хотел дать волю и воздух вашим крыльям! Предоставить право охотиться, сражаться и снова говорить тогда, когда пожелаете! Вы достойны такой жизни, какая была у ваших предков!

— Он говорит на языке людей, — сказала Королева Флюирия. — Свой собственный язык львы уже забыли.

— Они его слушают.

— Но долго ли будут слушать?

Шесть всадников до хрипоты орали на своих львов, но голос Фермитракса заглушал их без труда.

— Вас смущает то, что вам не приходилось слышать, чтобы лев говорил на языке людей. Но пусть вас вдохновит то, что существует лев, готовый биться за вашу свободу. Посмотрите на меня и ответьте себе, не узнаёте ли вы во мне самих себя, тех, кем были когда-то?

Один из львов громко фыркнул. Фермитракс едва заметно вздрогнул.

— Он страдает, — пояснила Королева. — Они могли бы быть такими, как он, а остались животными.

Другие львы тоже зафыркали, а главный гвардист, который с малолетства состоял при львах и умел распознавать их настроение, победно засмеялся.

— Восстаньте против ваших укротителей, — гневно рычал Фермитракс. Но обстановка менялась на глазах к худшему, хотя Мерле не понимала почему. — Не подчиняйтесь их приказам! Сбросьте всадников в море или отвезите обратно в город! Оставьте нас в покое!

Лев, фыркнувший первым, выпустил когти на передних лапах.

— Нет смысла обращаться к ним, — вздохнула Королева Флюирия. — Попытка была необходимой, но оказалась бесполезной.

— Я ничего не понимаю, — растерянно думала Мерле. — Почему они его не слушают?

— Они его боятся. На них наводит страх его превосходство. Ведь уже много-много лет назад львы в Венеции утратили способность говорить. Здешним летучим львам с детских лет внушили уверенность в том, что их крылья дают им превосходство над остальными собратьями. И вдруг явился тот, кто лучше, совершеннее их. С этим они не могут смириться.

Мерле вспыхнула от гнева.

— Значит, здешние львы не лучше людей.

— Вот именно, — ответила Королева. В ее голосе звучал смешок. — Я вижу, что была ты — сирота, а стала — умная голова!

— Не смейся надо мной.

— Я пошутила, прости.

Фермитракс тихо проговорил через плечо:

— Нам надо улетать. Приготовься.

Мерле кивнула. И посмотрела на шестерых гвардистов. Пока львы зависают в воздухе, им неудобно целиться и стрелять. Но все изменится, как только львы превратятся в обычных «верховых лошадей» и полетят вперед.

— Ну, пора! — взревел Фермитракс.

Дальше все произошло очень быстро, и Мерле только потом поняла, что чудом не свалилась в море.

Взмахнув могучими крыльями, Фермитракс с ревом устремился прямо на шестерых гвардистов, взмыл перед ними круто вверх, пронесся у них над головами и стремительно полетел вдаль.

При резком взлете Мерле рывком подалась назад и… даже Королева Флюирия вскрикнула.

Фермитракс оглянулся, но Мерле уже сидела прямо, уцепившись за его гриву и не понимая, как ей удалось в последнюю секунду удержаться «в седле». В какой-то момент море оказалось над ее запрокинутой головой, но, правда, смертельная опасность ей не грозила: ловкий и осмотрительный Фермитракс, чудо-лев, никогда не дал бы ей потерять равновесие. Тем не менее… он мог хотя бы предупредить о своем рывке!

Они снова неслись низко над водой, держа курс на юг, где острова, расположенные в Лагуне, были не столь многочисленны и малы, как на севере. Беглецы по своей доброй воле теряли возможность найти прибежище и укрытие, но Мерле хотелось надеяться, что замысел Фермитракса их спасет. «У него есть свой план», — успокаивала она себя.

— Не думаю, — хрипло проговорила Королева.

— Не думаешь? — Мерле не смогла задать вопрос вслух.

— Нет. Он не знает, что предпринять.

— Вот так здорово!

— Ты должна подсказать, что ему надо делать.

— Я?

— Кто же еще?

— Чтобы ты меня обвинила в нашей гибели?!

— Мерле, все зависит только от тебя. Не от Фермитракса. И даже не от меня. Ты должна идти предначертанным тебе путем.

— Куда? Какая у нас цель?

— Ты прекрасно знаешь. Во-первых, покинуть Венецию. А затем найти союзников в войне против Империи Фараона.

— Где?

— То, что произошло на площади Сан-Марко, было лишь первой искрой. Возможно, нам удастся разжечь большой огонь.

— Ты не могла бы выразить свою мысль пояснее?

— Князья Ада, Мерле. Они предложили нам свою помощь.

Мерле почувствовала, что вот-вот свалится со льва, хотя Фермитракс спокойно летел к горизонту.

— Ты действительно хочешь принять помощь от сил Ада?

— Другого выхода нет.

— Но ведь есть какое-то другое Царство. Говорят, там тоже противятся войскам Фараона.

— Царство находится под покровительством Бабы-Яги. Я не думаю, что стоит обращаться за помощью к богине.

— Баба-Яга не богиня, а ведьма.

— У них, к сожалению, это одно и то же.

Их разговор прервал тревожный возглас Фермитракса:

— Осторожно! Сейчас будем драться!

Мерле взглянула вниз. Под черным крылом она увидела разинутую пасть льва-преследователя и его лапу с выпущенными когтями. Он подкрался снизу прямо к ней, нацеливался не на Фермитракса, а на нее!

— По-хорошему они не хотят, — печально пробурчал обсидиановый лев.

Он сделал несколько таких стремительных виражей, что Мерле то и дело судорожно хваталась за его гриву, чтобы усидеть у него на спине. Она видела, как нападающий лев в замешательстве выпучил глаза — точь-в-точь как его всадник, — а Фермитракс молниеносно нырнул под своего противника, наклонился немного набок и точным ударом когтистой лапы вспорол ему брюхо. Когда Мерле обернулась, ни льва, ни всадника не было видно. Только на волнах покачивалось красное пятно.

— Из камня — кровь!

— То, что львы каменные, не значит, что нутро у них не такое, как у других земных существ, — сказала Королева. — Смерть — это в конечном счете грязь и гадость.

Мерле быстро отвела глаза от красной пены на море и посмотрела вперед, где виднелись очертания небольшого острова. А за ним темной полоской на горизонте рисовался материк.

Тут подоспели еще два льва. С одним Фермитракс разделался так же быстро и беспощадно, как с первым. Второй лев был более предусмотрителен, сумел увернуться от обсидиановых когтей и, в свою очередь, успел чиркнуть лапой Фермитракса по бедру. Тот взревел, но вовремя уклонился от смертельного удара. С яростным рычанием Фермитракс описал дугу над своим растерявшимся от неудачи врагом и помчался прямо на него, все ближе, ближе, ближе, не сворачивая, прямо в лоб, и только в последнюю секунду взмыл вверх, разбив ему своими задними лапами морду. Вниз полетели осколки камня, а за ними в пучине исчезли и лев, и всадник.

У Мерле на глазах выступили слезы. Ей не хотелось всех этих смертей, но поделать она ничего не могла. Фермитракс предупреждал гвардейских львов, чтобы они дали ему возможность уйти. Теперь ему не оставалось ничего другого, как защищать и побеждать. И он делал это, сражаясь изо всех сил и с упорством своего львиного народа.

— Остались трое, — сказала Королева Флюирия.

— Их тоже надо убить?

— Нет, если они отступят.

— Они не отступят. Ты же знаешь.

На одном из трех львов-преследователей мчался начальник Гвардии. Его светлые волосы развевались на ветру, лицо выражало отчаяние. Он мог бы распорядиться прекратить преследование, но Мерле знала, что ему это и в голову прийти не может. Найти. Схватить. Таков был приказ. При необходимости — убить. Для него не существовало выбора.

Конец был скор. У противников не оставалось ни малейшего шанса сохранить жизнь. Начальник Гвардии сидел на последнем льве, и Фермитракс снова предложил гвардисту отказаться от погони. Но тот лишь сильнее пришпорил льва и стремглав бросился к Фермитраксу с Мерле. В какой-то миг почудилось, что гвардейскому льву удалось зацепить когтями обсидианового льва. Но Фермитракс ловко увильнул от удара, а Мерле всего лишь покачнулась, хотя опять едва не упала. Тут же он нанес ответный удар. В глазах его врага-льва читалась безысходность, но даже неизбежность смерти не могла заставить его отступить. Фермитракс со стоном рассек ему когтями бок и понесся дальше, чтобы не видеть, как лев со своим всадником рухнул в море.

Долго никто не мог проронить ни слова. Даже Королева Флюирия подавленно молчала.

Под ними проплывали острова, на которых виднелись руины старых оборонительных сооружений, некогда возведенных для защиты от войск Империи Фараона. Теперь они выглядели как нагромождения останков из стали и камня. Стволы пушек ржавели под солнцем и припудривались соленым ветром Средиземного моря. Там и сям торчали из заболоченных зарослей скелеты палаток, едва различимые в высоких камышах.

Но вот беглецы уже летели над светлой водой, где на небольшой глубине виднелось нечто вроде длинных песчаных отмелей.

— Затонувший остров, — сказала Королева. — Течением давно размыло и унесло дома.

— Я знаю, где они были, — сказала Мерле. — Оттуда еще доносится иногда звон колоколов.

Но на этот раз даже духи молчали. Мерле ничего не слышала, кроме ветра и шороха обсидиановых крыльев.

Солнечные лодки

Утреннее солнце еще не добралось до канала Изгнанников. Солнечный свет золотил верхние этажи домов на уровне семи-восьми метров от воды. Ниже царили сумерки.

Одинокая фигурка крадучись перебегала в полумраке от двери к двери. Лучи солнца не играют на руку беглецам.

Серафин миновал один заброшенный дом за другим, с опаской оглядываясь на устье канала. Если его кто-нибудь преследует, то должен показаться прежде всего там. Или обрушиться с неба на крылатом льве. Впрочем, Серафин надеялся, что преследователям не до него. После всего того, что произошло на площади Сан-Марко, у Гвардии было чем заняться — поисками Мерле, например.

Серафин увидел Мерле там, на спине гигантского черного зверя, который ураганом вырвался из дверей башни Кампанелле. Сначала Серафин глазам своим не поверил, но потом понял, что это действительно Мерле. Все же почему она оказалась верхом на летучем льве да еще таком огромном, каких в жизни не бывает? Ответ мог быть один: она спасает Королеву Флюирию. Оставалось только надеяться, что Мерле сумеет выбраться из переделки, в которую попала. По правде сказать, ведь это он, Серафин, заварил всю кашу. Надо же было ему сунуть нос туда, куда не следует. Зачем было лезть в тот дом, где предатели встречались с посланцем египтян? Да, но в ином случае галеры Фараона уже швартовались бы у пристани Заттере, а над каналами сверкал бы убийственный огонь солнечных лодок.

В суматохе и панике, царивших на площади, Серафин без помех юркнул в один из переулков. Однако он понимал, что гвардисты скоро разузнают, где живет бывший известный мастер-вор. Самое позднее в полдень солдаты уже будут искать его в доме Умберто на канале Изгнанников.

Куда же еще ему податься? Ведь Умберто тут же вышвырнет его на улицу, если прознает обо всем случившемся. Тут Серафину вспомнилось о том, что ему рассказывала Мерле об Арчимбольдо. По сравнению с Умберто зеркальщик вроде бы более добрый и гостеприимный человек, но едва ли он радушно встретит ученика-ткача после всего того, что мальчишки натворили в его доме. Нельзя не учитывать такого обстоятельства, но что делать?

На канале у дверей зеркальной мастерской была привязана лодка, на которой Арчимбольдо раз в месяц отвозил зеркала заказчикам. Никто точно не знал, что у него были за покупатели. Впрочем, кого интересовала продажа какой-то пары волшебных зеркал?

Входная дверь мастерской была открыта. Изнутри доносились голоса. Серафин колебался. Все же страшновато так просто туда ввалиться. Если встретишься нос к носу с Дарио или с другими ребятами, ничего хорошего не получится. Надо постараться поговорить с зеркальщиком наедине.

Ему в голову вдруг пришла спасительная мысль. Он тут же внимательно оглядел ткацкую мастерскую на том берегу. Там за окнами никто не маячил. Отлично. Перед домом Арчимбольдо тоже не было ни души.

Серафин выскочил из тени крыльца ближайшего к каналу дома и подобрался к лодке. Днище небольшой посудины было плоским и продолговатым. Ближе к корме стояло более дюжины зеркал в высоких деревянных ящиках, проложенных большими толстыми покрывалами.

Ворох таких же покрывал громоздился в носовой части лодки. Серафин их разгреб, забрался вглубь и натянул покрывала поверх головы. Если немного повезет, никто его там не обнаружит. Потом по пути он выберется из своего убежища и поговорит с Арчимбольдо.

Через несколько минут снова зазвучали голоса. Послышались крики Дарио, приглушенные плотными покрывалами. Мальчишки притащили на лодку последние зеркала, установили ящики и вернулись в дом. Арчимбольдо отдал несколько распоряжений, лодку снова сильно качнуло, и она отплыла от берега.

Вскоре Серафин выглянул из-под покрывал. Зеркальщик стоял у борта и орудовал веслом, как заправский гондольер. Лодка шустро скользила вниз по каналу Изгнанников, завернула за угол и поплыла дальше. Порой Серафин слышал обычные окрики гондольеров на перекрестках водных улиц, но большую часть времени царила тишина. Нигде в большом городе не было так тихо, как в сонном лабиринте боковых каналов.

Серафин решил выждать. Ему хотелось узнать, куда же направляется Арчимбольдо. Мягкое покачивание лодки успокаивало, убаюкивало…

Внезапно он вздрогнул и открыл глаза. Его, кажется, сморил сон. И неудивительно — под теплыми-то покрывалами и после такой страшной ночи. Урчание в пустом желудке окончательно отогнало дремоту.

Когда Серафин выглянул в щелочку наружу, то был немало удивлен: оказывается, они уже оставили город за собой и вышли в воды Лагуны. Венеция была довольно далеко позади, а лодка шла на север, к хаотичному скоплению маленьких болотистых островков. Арчимбольдо все так же стоял у весла и пристально смотрел вперед.

Теперь как будто можно было начать разговор. Здесь их никто не увидит. Однако любопытство пересилило. «Куда все-таки везет Арчимбольдо свои зеркала?» — думалось Серафину. С начала войны в этих местах никто не жил, близкие к вражеским позициям острова были покинуты. Умберто предполагал, что Арчимбольдо сбывает свой товар богатым светским дамам, как делал сам мастер-ткач. Но какие тут дамы, в этом пустынном краю? Даже Львиный остров, и тот они успели пройти мимо. Только ветер посвистывал над мутными зеленоватыми волнами, да летучие рыбки выпрыгивали из моря.

Прошло еще не менее получаса, когда впереди показался островок, к которому и направился зеркальщик. Вдали, высоко над материком, Серафин заметил точки, быстро летящие по небу. Фараоновы разведчики, солнечные лодки, управляемые черной магией Верховных жрецов. Они находились слишком далеко, чтобы высмотреть маленькое суденышко. Да и вообще никакие лодки не осмеливались заходить так далеко во владения Королевы Флюирии.

Остров имел в поперечнике метров двести. У берегов он порос камышом, а дальше раскинулся густой лесок. Морской ветер безжалостно трепал кроны низкорослых деревьев. Раньше такие островки были излюбленным местом отдыха венецианской знати, строившей здесь уединенные виллы. Но уже более тридцати лет сюда не являлась ни одна живая душа. Островки, подобные этому, превратились в ничейные клочки земли, над которыми властвовало лишь бурливое море.

Лодка направилась к устью узкого залива, углублявшегося в лесок. Деревья с обоих его берегов склоняли к воде зеленые ветви, где пряталось великое множество птиц. Арчимбольдо случайно задел веслом одну из веток, и откуда-то из кустов шумно выпорхнули чайки и с криками закружились над верхушками деревьев.

Еще один поворот — и узкий залив превратился в маленькое озеро, которое походило на сердце этого острова. Серафину захотелось перегнуться через борт и посмотреть, глубоко ли здесь, но риск был слишком велик. Как ни погружен Арчимбольдо в свои мысли, глаза-то у него зоркие.

Старик повернул лодку к земле, и она, мягко зашуршав, уткнулась в песок. Арчимбольдо отложил весло и сошел на берег.

Серафин приподнялся и посмотрел ему вслед. Зеркальщик присел на корточки перед зеленой стеной леса и что-то начертил на песке указательным пальцем. Потом встал, раздвинул руками густые заросли и исчез в лесу.

В мгновение ока Серафин скинул с себя покрывало и спрыгнул с лодки. Он миновал странный знак, начерченный стариком на песке, и тоже нырнул в зеленый сырой полумрак. Впереди, за листвой и ветвями, призраком мелькала фигура Арчимбольдо. Сделав еще несколько шагов, Серафин понял, куда направлялся зеркальщик. На небольшой полянке лежал в руинах дом, по виду — бывшая вилла богатого венецианца. После пожара от нее остались закопченные, почти полностью разрушенные стены и полузасыпанные пеплом, изъеденные временем обломки крыши. Растительный мир тоже постарался отвоевать некогда утраченное пространство: зеленые сплетения вьюнков наползали на развалины, трава покрывала их сверху, а сухое деревце высовывалось из оконной дыры, как скелет, приветственно машущий костлявой рукой.

Арчимбольдо приблизился к руинам и исчез среди них. Серафин, поразмыслив, вылез из зарослей и подобрался к одной из устоявших кирпичных стен. Прошел пригнувшись вдоль нее до выгоревшего окна. Вытянул шею и осторожно заглянул внутрь.

Внутри дома развалины выглядели еще страшнее. Стены были разворочены и превращены в кучи щебня и груды мусора, поросшие сорняком. Обычный, даже очень сильный пожар не мог произвести такие разрушения. Все это походило на последствия какого-то взрыва.

Арчимбольдо перешагивал через обломки и тревожно озирался. Серафин забеспокоился — вдруг на острове есть люди? Что, если его увидят? Они могут бросить его здесь одного, вдали от всех морских путей, в самом центре Лагуны.

Арчимбольдо нагнулся и снова стал что-то писать пальцем на пыльной земле, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, так чтобы знаки, написанные в пыли, сомкнулись в кольцо. Затем он выпрямился и повернулся лицом к центру развалин.

— Таламар! — крикнул он.

Серафин никогда не слышал такого слова. Может быть, это имя?

— Таламар, — повторил Арчимбольдо, — желание выполнено, волшебство возымело действие, договор соблюден.

Слова складывались в какую-то магическую формулу, в заклинание. Серафин дрожал от волнения и любопытства. Вдруг он ощутил запах серы.

— Таламар!

Из развалин, откуда-то из-за большой кучи черных кирпичных обломков потянуло смрадом.

Послышалось шипение. Серафин перебежал к другой стене с развороченным оконным проемом: оттуда можно было лучше видеть, что происходит.

Он увидел в земле отверстие, похожее на колодец. Края отверстия были выщерблены, как в кратере. Отсюда, наверное, и вырвалась огненная сила, испепелившая и взорвавшая дом. Серафин не мог разглядеть, глубока ли эта дырка в земле. Шипение становилось громче, приближалось. Что же это?

Арчимбольдо склонил голову.

— Таламар, — повторил он. Слово звучало уже не как зов, а как подобострастное приветствие.

Из отверстия выбралось диковинное костлявое существо. Фигурой оно походило на человека, но на человека искалеченного и скособоченного: его длинные руки и ноги могли выворачиваться во все стороны, как на шарнирах. Существо передвигалось сразу на четырех конечностях брюхом вверх, как ребенок, делающий «мостик». Лысая голова болталась на тонкой шее, лицо было голым и безглазым. Венок из терниев с железными шипами закрывал лоб над пустыми глазницами. Одна колючая ветка выбилась из венка и, хлеща по лицу, доставала до беззубого рта. Шипы кололи толстые твердые губы.

— Мастер-зеркальщик, — прошипело существо по имени Таламар и повторило слова Арчимбольдо: — Желание выполнено, волшебство возымело действие, договор соблюден. Всегда к услугам тьмы.

С этими словами странное существо бросило в круг к ногам Арчимбольдо полный кошелек звенящих золотых монет.

— Всегда к услугам тьмы, — повторил зеркальщик. Обмен ритуальными приветствиями был завершен. — Я доставил сюда заказ. Тринадцать зеркал, согласно пожеланию твоего Мастера.

— Он и твой Мастер тоже. — Несмотря на невнятное бормотание, в голосе послышалась угроза.

Таламар неуклюже повернулся на своих вывороченных конечностях, и его череп повис над отверстием в земле. Он несколько раз пронзительно свистнул. Из зловонной дыры тут же выскочила стая маленьких черных тварей, каждая ростом с детеныша обезьяны. Они, как и Таламар, были слепы, их глазницы — пусты. Твари тут же бросились к заливу. Скоро Серафин услышал их возню возле лодки.

— Я принес плохие новости, — сказал Арчимбольдо, не выходя из очерченного на земле круга. — Королева Флюирия покинула Лагуну. Вода потеряла свою силу. Я не смогу изготавливать зеркала, пока она не вернется.

— Не сможешь делать зеркала? — прошипел Таламар и затряс длинной сухой рукой. — Что ты мелешь, старик?

Арчимбольдо оставался спокоен и недвижим. Он ничем не выдавал ни своего страха, ни беспокойства.

— Ты прекрасно меня понял, Таламар. Без присутствия Королевы Флюирии в воде Лагуны я не могу делать волшебные зеркала. Не хватает важнейшей составной части. А это значит, что зеркал больше не будет. — Он вздохнул, впервые не сдержав волнения в присутствии странного существа. — И вообще, вопрос о зеркалах отпадает, поскольку войска Империи захватят город.

— Мастера предложили вам свою помощь, — шипел Таламар, — но вы убили нашего посланца и отказались от нашей поддержки. Отвечать за свои действия придется вам самим.

— Не нам. А тем, кто нами правит, — сказал с горечью Арчимбольдо. — Нашим проклятым правителям.

— Правители! Чушь, чушь! Ерунда! — Таламар бешено задрыгал руками и ногами. Он казался страшным диковинным пауком, пляшущим вниз головой на четырех вывернутых лапах. Только теперь Серафин заметил, что сердце Таламара билось в стеклянной коробочке, прикрепленной ремнями к брюху, — бугристая черная мышца, похожая на трясущуюся кучку дерьма.

— Чушь, чушь, чушь! — неистовствовал Таламар. — Зеркала должны быть у нас, много зеркал, масса зеркал! Так желает мой Мастер.

Арчимбольдо нахмурился.

— Скажи ему, что я охотно на него работаю. Лорд Свет всегда был хорошим покупателем. — В тоне зеркальщика скрывалась, как показалось Серафину, легкая насмешка, но Таламар ничего не заметил. — Но пока Королева Флюирия отсутствует, я не могу изготавливать зеркала. Кроме того, египтяне закроют мою мастерскую, если вообще не разнесут весь дом в щенки.

Таламар продолжал бесноваться.

— Это ему не понравится! Очень не понравится!

— Ты боишься гнева твоего Мастера, Таламар?

— Чушь, чушь, чушь! Таламар ничего не боится. Это тебе его надо бояться, зеркальщик! Тебе надо бояться Таламара! И ярости Лорда Света!

— Я не в силах ничего изменить. Я работал на вас, чтобы поддержать свою мастерскую. Без вашего золота ее давно пришлось бы закрыть. Куда бы тогда делись дети? — Старик горестно качнул головой. — Я не мог себе такое позволить.

— Дети, дети, дети! — Таламар зло мотнул головой. Его вздутые губы сложились в кривую усмешку. Ветка с железными шипами качнулась у его рта, а колючий венок плотнее прижался ко лбу. — Как там наши дети? Ты все сделал, что тебе было велено?

Арчимбольдо кивнул.

— Я взял обеих девочек к себе в дом, как пожелал твой Мастер. — Старик колебался. Серафин понял: он не знает, стоит ли сказать правду об исчезновении Мерле, но осторожность взяла верх — он промолчал.

Голова Таламара задергалась вверх-вниз.

— Ты выполнил все пожелания Мастера?

— Да.

— Девочки нас не подведут?

— Лорд Свет останется доволен.

— Откуда тебе знать? Ты его никогда не видел.

— Если бы он во мне усомнился, ты бы давно об этом сообщил, не так ли, Таламар? — Арчимбольдо презрительно усмехнулся. — Тебе, конечно, очень бы хотелось, чтобы я попал в немилость к Лорду Свету.

Странное существо издало каркающие звуки, похожие на смех.

— Ты же больше не будешь поставлять зеркала. Мастер все равно разгневается. — Таламар подумал немного, затем растянул губы в отвратительной ухмылке. — Тебе придется возместить нам ущерб, ты заключишь с нами новое соглашение на других условиях.

Как Арчимбольдо ни старался скрывать от Таламара свои чувства, он не смог утаить испуга.

— Нет! Еще слишком рано. Наши условия…

— …будут изменены. Причем немедленно.

— Но это не в твоей власти!

Таламар подобрался ближе к Арчимбольдо, его сухие пальцы почти касались начертанного на земле круга.

— Моя власть — это власть Лорда Света! Ты не вправе сомневаться, человек. Ты должен мне повиноваться, покорно и безропотно.

Арчимбольдо проговорил тихо и глухо:

— Вы хотите получить девочек?

Таламар хихикнул.

— Да, девочку с зеркальными глазами. Она принадлежит нам. Ты это знал с самого начала.

— Но речь шла о том, что несколько лет она должна провести у нас!

— Ты произвел необходимую операцию. Пока достаточно. Лорд Свет сам о ней позаботится.

— Но…

— Ты забыл, старик? Всегда к услугам тьмы! Ты дал клятву. Желание должно быть выполнено, волшебство — возыметь действие, договор должен быть соблюден. Ты нарушаешь договор, не желая поставлять нам зеркала. Поэтому мы возьмем девчонку. Сам знаешь, рано или поздно она все равно должна быть нашей.

— Но Юнипа еще ребенок!

— Она — зеркальная девочка. Ты сделал ее такой. А другая девчонка…

— Мерле.

— У нее крепкий характер. И сильная воля. Но нет такого могущества, как у первой. Поэтому привези нам зеркальную девочку, старик. Она — твое творение, но станет нашим.

Арчимбольдо понуро смотрел в землю. Ничего не поделать, беда неотвратима. Серафину стало его жаль вопреки всему тому, что он услышал.

Вереница черных маленьких тварей возвращалась с поклажей. Они несли зеркала над головами, и казалось, что низко над островом плывут куски голубого неба. Друг за другом чертенята исчезали в дыре, спускаясь в глубь земли по лестнице, которая вилась по круглым стенам пропасти. Скоро во тьме утонуло последнее зеркало. Арчимбольдо и Таламар снова стояли одни у края адской дыры.

— Всегда к услугам тьмы, — настойчиво прохрипело странное существо.

— Всегда, — прошептал убитый горем старик.

— Я буду ждать тебя здесь с девчонкой. Без нее не может быть осуществлен Великий Замысел. Не подведи нас, старик.

Арчимбольдо не ответил. Молча смотрел он, как влезает в дыру на своих тонких искривленных конечностях дьявольский паук. Через пару секунд он исчез внизу.

Зеркальщик подобрал с земли кошелек и отправился в обратный путь.

Серафин ждал его в лодке.

— Ты, значит, все слышал?

Арчимбольдо был слишком подавлен, чтобы удивиться или рассердиться. Он едва передвигал ноги, голос был тих, глаза выражали полное безразличие, скорее даже тоску.

Серафин кивнул.

— Ну и что ты обо мне теперь думаешь?

— Вы — пропащий человек, мастер.

— Мерле рассказывала мне о тебе. Ты — хороший парень. Если бы ты знал всю правду, может быть, понял бы меня.

— Расскажите мне.

Арчимбольдо поколебался и влез в лодку.

— Когда-нибудь придется это сделать.

Он шагнул мимо Серафина, швырнул кошелек на дно лодки и взялся за весло. Усталыми толчками вел он суденышко по узкому заливу к морю.

Серафин уселся на ящики от зеркал. На досках виднелись грязные следы маленьких лапок.

— Неужели вы сможете выдать Юнипу?

— Это единственный выход. Речь идет о гораздо большем, чем моя жизнь. — Он удрученно покачал головой. — Единственный выход, — повторил он почти беззвучно.

— А Юнипе вы скажете? Скажете ей правду?

— Да. Скажу, что она избрана. Уже давно, так же как Мерле. Хотя обе — для разных дел.

Серафин со свистом втянул в себя воздух.

— Да, вам есть что рассказать, мастер.

Арчимбольдо уставился невидящим взором перед собой, затем перевел взгляд на Лагуну, потом стал глядеть куда-то еще дальше — за горизонт, за край света.

Напротив Серафина на борт села чайка и посмотрела на него своими темными глазками.

— Становится холодно, — тихо проговорил мастер-зеркальщик.

* * *

Мерле вдруг вспомнила о зеркале. О своем зеркальце в кармане платья. Держась одной рукой за гриву льва, она вытащила его из кармана. События, связанные с бегством из Венеции, на нем никак не отразились. Зеркальная поверхность плотной воды весело серебрилась под полуденным солнцем и слегка покачивалась, но не расплескивала ни капли. Иногда на мгновение по зеркалу скользило легкое туманное облачко и тут же исчезало. «Призрак, — подумала Мерле. — Наверное, кто-то из другого мира, из другой Венеции. Как она выглядит, другая Венеция? Испытывают ли там люди страх перед нашествием Фараона, как жители этого города? Мечутся ли там солнечные лодки по небу, как голодные стервятники? Живут ли там свои Мерле, Серафин, Королева Флюирия?»

— Возможно, — ответил привычный голос у нее в голове. — Кто знает?

— Кому же знать, как не тебе.

— Я всего только Лагуна.

— Но ты так много всего знаешь.

— И тем не менее я не имею никакого представления о том, что происходит за пределами нашего мира.

— В самом деле?

— Да, это так.

К разговору присоединился Фермитракс. Его зычный голос перекрыл громкий шелест крыльев.

— Ты говоришь с ней? С Королевой?

— Да.

— Что она сказала?

— То, что ты храбрейший из всех львов, каких только видел свет.

Фермитракс от удовольствия заурчал, как домашний кот.

— Это очень мило с ее стороны. Но ты не должна мне льстить, Мерле. Я обязан тебе своей свободой.

— Ты ничем мне не обязан, — вздохнула она, вдруг взгрустнув. — Без тебя мне давно бы пришел конец.

Она снова сунула водяное зеркало в платье и заботливо застегнула карман на кнопку. «Кусок другого мира, — подумала она с некоторым удивлением. — И совсем рядом со мной. Наверное, Серафин прав насчет зеркальных видений на каналах».

Бедный Серафин. Где он теперь?

— Смотри вперед! — рявкнул Фермитракс. — Слева от нас! К югу!

Все трое знали, что наступит время, когда придется столкнуться с военной силой Фараона. Но так много событий произошло с тех пор, как они вырвались из башни Кампанелле, что осаду города вражескими войсками Мерле стала воспринимать как какую-то далекую и призрачную опасность, о которой не хотелось думать.

Однако теперь эта опасность грозила стать явью. Через несколько минут они должны были прорвать кольцо блокады. Пока еще армада вражеских кораблей виднелась где-то вдали, но до нее можно долететь уже очень скоро.

— Мне надо подняться выше, — сказал Фермитракс. — Воздух наверху разрежен, и ты не бойся, если будет труднее дышать.

— Я не боюсь. — Мерле постаралась, чтобы ее голос звучал твердо.

Гигантские обсидиановые крылья льва поднимали ее высоко в небо. Море превращалось в плоскую синюю равнину без волн и течений.

С высоты Мерле уже различала военные галеры Фараона, казавшиеся крохотными, совсем игрушечными. На самом же деле эти корабли представляли собой грозную силу и могли за считанные часы без труда потопить венецианский флот. Точно такие же корабли к началу великой войны мумий высадили во всех независимых странах полчища жуков-скарабеев. Эти маленькие, с палец величиной, обжоры, вооруженные хитиновым панцирем и неуемной злостью, лавиной обрушились на континент. Сначала они накинулись на собранный урожай, затем — на скот и напоследок на людей. За скарабеями шли тысячи солдат-мумий, извлеченных жрецами Фараона из могил. Мумиям, которые не чувствовали ни жалости, ни боли, дали оружие и послали их сражаться.

Великая война продолжалась тринадцать лет, хотя в ее исходе никто не сомневался. Египетская Империя Фараона поработила все народы, а ее армии прошли по дорогам всех частей света.

Мерле еще крепче прижалась к густой гриве каменного льва, будто могла там укрыться от опасности, грозившей ей снизу, с бескрайнего моря.

Борта египетских галер были позолочены, ибо золото было главным материалом, который предпочитали расточительные египетские боги. На каждой галере было по три мачты и очень много парусов. По бокам — с правого и левого борта — торчали ряды длинных весел. На корме каждой галеры возвышался высокий помост с алтарем, где жрецы в золоченых одеждах приносили в жертву своим богам животных, а порой, по слухам, и людей.

От галеры к галере шныряли юркие пароходики, предназначенные для передачи приказов, снабжения припасами или для погони и охоты. Полоса морской блокады — не более полукилометра шириной — пересекала воды Лагуны от берега до берега. На суше вокруг города были расположены укрепления с разными стреляющими аппаратами и стояли многочисленные армии, тысячи и тысячи воинов-мумий, безучастно ожидавших сигнала к штурму. Приказ фараоновых военачальников атаковать Венецию был вопросом дней: без Королевы Флюирии город был беззащитен и приговорен к погибели.

Мерле от такой мысли в отчаянии зажмурила глаза, но тут раздался голос Фермитракса:

— Это те самые воздушные лодки, о которых ты говорила?

В его голосе слышалось и удивление, и восхищение.

— Да. Солнечные лодки, — уныло подтвердила Мерле и, приподняв голову над развевающейся гривой, взглянула вперед. — Ты думаешь, они нас заметили?

— Едва ли.

Полдюжины длинных, обтекаемых, как акулы, предметов кружили в небе на значительном расстоянии. Фермитракс летел выше них. Если повезет, ему удастся пройти мимо лодок и не привлечь внимания капитанов.

Солнечные лодки Империи Фараона отливали золотом, как и галеры, но поскольку они были к солнцу ближе, чем морские боевые корабли, то сверкали гораздо сильнее. Каждая лодка была в три раза длиннее венецианской гондолы, а сверху и вдоль боков поблескивали круглые бойницы. Сколько там людей, снаружи было трудно определить. Мерле прикинула, что в одной лодке может поместиться не более десяти человек: капитан, восемь членов команды и жрец, который с помощью магии поднимает судно в воздух. При солнечном свете летающие лодки были очень быстры и легки в управлении. Если небо затягивалось облаками, они становились малоподвижны и неповоротливы. Ночью же вообще не умели взлетать с земли.

Однако в этот полдень солнце ярко озаряло море. Лодки на фоне голубизны блестели, как глаза хищных зверей.

— Мы все-таки выше них, — сказал Фермитракс.

Мерле дышала часто и с трудом. Обсидиановый лев оказался прав: воздух на большой высоте был сильно разрежен. Но вслух она не решилась об этом сказать, и так спасибо Фермитраксу, что у него хватило сил подняться высоко в небо и спасти ее от египтян.

— Сейчас мы перелетим через них, — сказала Королева Флюирия, ее голос звучал напряженно.

Солнечные лодки находились теперь как раз под ними. Сверкающими клинками они прорезали воздух над Лагуной. Во вражеском стане никто не мог и подумать о побеге одного-единственного льва. Капитаны не спускали глаз с города и не обращали внимания на то, что происходило у них над головой.

Вскоре Фермитракс снова смог опуститься ниже. Мерле с облегчением почувствовала, как ее легкие наполняются воздухом. Но не могла оторвать глаз от солнечных лодок, которые оставались все дальше и дальше позади.

— А с галер нас не могут увидеть? — спросила она чуть хриплым голосом.

Никто ей не ответил. Вот наконец преодолено и ограждение из морских военных кораблей.

— Прошли! — радостно воскликнула Королева Флюирия.

— Иначе и быть не могло, — с облегчением проворчал Фермитракс.

Только Мерле ничего не сказала. Немного помолчав, она спросила:

— Вы ничего не заметили?

— Ты о чем? — спросил лев.

— Почему была такая тишина?

— Мы слишком высоко летели, — сказал Фермитракс. — Звуки не могли до нас донестись.

— Нет, могли, — возразила Королева, но лев ее не слышал. — Ты права, Мерле. На галерах всегда царит полнейшая тишина. Мертвая тишина.

— Потому что там…

— Воины-мумии. На кораблях команды составлены из живых трупов. Так же как команды стреляющих аппаратов. И вообще как все войска Империи. Кладбища завоеванных стран служат жрецам неисчерпаемым источником для пополнения мумиями и армии, и флота. Единственные живые люди на борту галер — это сами жрецы и капитаны.

Мерле впала в глубокое раздумье. Ей представились несметные толпы мертвецов, состоящих на военной службе у Фараона. Эта картина внушала ей такой же страх, как и мысль о том, что их ждет впереди.

— Куда мы летим? — спросила она немного погодя.

Уже остались в стороне укрепления фараоновых армий, вдали виднелась земля.

— Мне хотелось бы повидать свою родину, — тихо произнес Фермитракс.

— Нет! — сказала Королева Флюирия, впервые громко заговорив голосом Мерле. — У нас другая цель, Фермитракс.

На какое-то мгновение мерно шуршавшие львиные крылья сбились с ритма.

— Это говорит Королева? — спросил лев неуверенно. — Это вы?

Мерле хотела что-то ответить, но, к своему ужасу, почувствовала, что не может преодолеть волю Королевы и заставить ее замолчать. С особой остротой она вдруг осознала, что отныне подчиняется не только себе одной.

— Да, это я, Фермитракс. Я здесь давно.

— Слушаю вас, Королева.

— Ты можешь мне помочь?

Лев, немного поколебавшись, кивнул своей массивной головой.

— Я помогу вам.

— Тогда слушай меня. Слушай и ты, Мерле. Мой Великий Замысел касается каждого из нас.

И с губ Мерле стали срываться слова, которых она не знала и не понимала: названия каких-то мест, необычные выражения и все время одно и то же имя.

Лорд Свет.

Она не могла понять, о чем речь, да и, если честно сказать, не хотела в эти минуты ни во что вникать или вдумываться. Сейчас ее ничто не могло ни поразить, ни озадачить. Они прорвались сквозь окружение — и это было самое важное. Они преодолели все препоны, которые воздвигла на их пути самая мощная армия в мире. Мерле испытывала такую радость, что все мрачные предсказания и все намерения Королевы Флюирии, казалось, совсем ее не касаются и не имеют к ней ни малейшего отношения.

Сердце у нее колотилось как сумасшедшее, в ушах звенело, в горящие глаза бил встречный ветер. Все равно. Главное — они проскочили.

Она то и дело оглядывалась и видела, как ряды галер и уйма мелькающих в воздухе солнечных лодок исчезали из виду и наконец потерялись в серо-синей дымке горизонта, как песчинки этой земли, которая слишком велика и могуча, чтобы безответно терпеть все бедствия, причиняемые ей египтянами.

Что-то должно произойти. Мерле это подсознательно чувствовала. Что-то огромное, не поддающееся самой смелой фантазии. Она внезапно ощутила, что все с ней происшедшее было только началом, детской игрой по сравнению с тем, что предстоит пережить.

Мало-помалу она начинала проникаться уверенностью, что судьба отвела ей особую роль в каких-то больших свершениях. Ей и Королеве Флюирии, а может быть, и Фермитраксу.

Королева все еще о чем-то говорила голосом Мерле, но хотя губы Мерле непрестанно шевелились и произносили незнакомые слова, она не смогла преодолеть усталость и с наслаждением закрыла глаза. Краткий покой и отдых. Наконец-то. Ей нестерпимо захотелось хотя бы минутку побыть наедине с собой. И с удивлением заметила, что это ей удается, несмотря на присутствие Королевы, которая нашла в ней, в Мерле, свое прибежище.

В скором времени беглецы достигли материка и полетели над засохшими неубранными полями, одинокими горами и сожженными деревнями, и долго-долго никто из них не произносил ни единого слова.

Лорд Свет — это имя не выходило у Мерле из головы. Она ждала, что внутренний голос ответит на вопрос, объяснит смысл имени.

Но Королева Флюирия молчала.

Пальцы Мерле еще крепче впились в обсидиановую гриву льва. Хорошо, что есть на свете что-то надежное и доброе. Эта мысль очень успокаивает в этом тревожном мире.

Вдали, далеко-далеко на горизонте, показались вершины гор. Земля, раскинувшаяся от берега моря до их подножия, была когда-то полна людей, кипела жизнью.

Но теперь здесь не было ничего. Ни растительности, ни животных, ни людей.

— Все погибли, — тихо сказала королева Флюирия.

Мерле почувствовала, что по телу Фермитракса прошла дрожь, протянула руку и ощутила на пальцах влагу. Она поняла, что обсидиановый лев плачет.

— Все мертвы, — прошептала Королева.

Они молча смотрели вперед, на приближавшиеся горные цепи.

Примечания

1

Флюирия — от итальянского слова «fluire» — течь, струиться. (Прим. перев.)

Content

Кай Майер
Мерле и каменный лев

Русалки

Зеркальные глаза

История Унки

Предательство

Конец и начало

По каналам

Посланец огня

Заклятый враг

Солнечные лодки

Примечания