Габышев Леонид Андреевич

Жорка Блаженный

Леонид Габышев

Жорка Блаженный

…Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.

Послание к римлянам святого апостола Павла. 7, 15.

Говорят: если дурак, то надолго.

А я спрашиваю: если умный, то навсегда?

Жорка Блаженный

От издателя

Летом 1991 года получил по почте бандероль. В ней находилась толстая амбарная книга, исписанная красивым почерком, и записка:

«Уважаемый писатель Габышев. Я несколько лет вел дневник-исповедь. Больше вести не хочу, потому что здоровье мое ухудшается, а на извечный вопрос, ради чего живут люди, ответа не нашел и, ломая над ним свою не окрепшую от первой продолжительной болезни голову, вновь лишился рассудка. Теперь редко прихожу в себя. Если вам пригодится моя писанина, используйте по своему усмотрению. Претензий иметь не буду. Желаю творческих успехов.

г. Москва (длинная неразборчивая подпись)».

На бандероли московский штамп, обратный адрес и фамилия отправителя: Георгий Блаженный.

Прочитав амбарную книгу, сказал себе: «Ей-ей», — и позвонил приятелю в Москву. Он выяснил: отправитель по указанному адресу никогда не жил.

Итак, было ясно: Георгий Блаженный пульнул мне блажь!

Я задумался, как использовать дневник-исповедь. А что если сократить, отредактировать и…

Несколько месяцев просидел за рукописью, приводя в порядок столь оригинальный текст.

Закончив работу, вновь задумался: какую фамилию поставить на титульный лист? В тексте она не упоминается, на бандероли — кличка, и потому ставлю свою, полагая, что имею на это право.

Л. Г.

Господи, как я счастлив: снова в своем уме! Готов прыгать, как ребенок, и хлопать в ладоши от радости. Боже, я прозрел!

Голова у меня начала болеть, когда учился во втором классе. Осенью, после сбора урожая, проходил сабантуй в соседнем селе, и родители взяли меня с собой. В березовой роще кишмя кишело людей, столы ломились от яств, взрослые причащались, а мы, дети, ели мороженое, конфеты и пили лимонад.

К вечеру многие еле держались на ногах. Отец сидел в компании за столом и травил анекдоты. Я рядом крутился.

Вот выросла тучная фигура нашего участкового Пахомыча. Он весь день в форме, при пистолете, ходил от группы к группе и пил за урожай. К вечеру и он набрался и теперь по-простецки рассказывал анекдоты.

В деревне Пахомыча за глаза называли бабником. Я думал: его так зовут потому, что он любил свою бабушку, ведь я свою бабу Шуру так сильно любил.

А тут отец рассказал анекдот, добавив:

— А ты, Пахомыч, не будь как в анекдоте, а то приедешь — и сразу в магазин и около Насти крутишься.

Настя — это моя мама. Она продавцом работала.

Пахомыч от души засмеялся.

— Да-а, после тебя твою Настю только к Воронку подпускать…

Отец, побагровев, встал и наотмашь ударил Пахомыча ладонью. Участковый, выхватив из кобуры пистолет, выстрелил и, напугавшись, выстрелил вдругорядь. Отец рухнул.

Мужики остобенели. Пахомыч развернулся и быстро зашагал в сторону правления колхоза.

На выстрелы бежали люди. Меня кто-то отвел от лежащего навзничь отца.

Прибежала мама, с рыданиями кинулась отцу на грудь.

Я несколько раз слышал слово «наповал».

Труп отца отправили в район, а поздно вечером мама, дядя Назар, дядя Дима и я поехали на телеге домой. Ночь была звездная, и месяц острыми концами как бы указывал нам путь.

На полдороге раздался вой волков. Они были впереди, и мы остановились. Мне стало страшно, и я прижался к маме. Она перестала плакать и обняла меня. Вой прекратился. Мужики стегали Рыжко, но дорога была песчаная, и он, храпя, шел медленно, звеня колокольчиком.

За поворотом волки вновь завыли, но теперь не только впереди, но и сзади. В том месте, где лес обхватывает дорогу и ведет ее, крепко сжав, до самой реки, волки некоторое время бежали от телеги так близко, что я видел их горящие глаза. Страх завладел мною, и я дрожал, крепче прижимаясь к маме. Она гладила меня по голове и утешала. Мужики покрикивали на волков и всю дорогу курили, иногда чиркая спичками. Дядя Назар торопил Рыжко: «Давай-давай, родимой!»

У реки волки отстали, а я, ни живой, ни мертвый, приехав домой, с головой забрался под одеяло, но дрожь не унималась. Мне мерещилось: участковый убивает отца, горящие глаза волков, двурогий месяц, нацеленный на нашу деревню, а в ушах — отчетливый вой и звон колокольчика.

В школу не ходил. На меня налетал страх. Вечерами боялся выйти на улицу.

Отца похоронили, участкового уволили, а мама исходила слезами.

Во сне видел отца, но мертвого, над ним склонилась мама и выла по-волчьи.

Вскоре пошел в школу, но ночью приснился участковый, кровь отца и рыдание мамы. Проснулся — она и вправду рыдала, но я все же заснул. Опять снились волки. Вот они бегут по лесу, и горят их злые глаза. Вдруг они превратились в маму и рыдали. Зазвенел колокольчик, и послышался топот копыт. Рыжко скакал по поляне, с дугой и колокольчиком, но без телеги. Вдруг он взлетел и понесся по воздуху к звездам. Звон колокольчика усилился, и на секунду-другую наступила тишина. Потом раздался звон колокола, его тяжелый бой проникал в самые мозга. Вновь все стихло, а передо мной выросла наша церковь. (С бабушкой несколько раз ездил в райцентр, и она заходила в церковь помолиться.) Зазвонили церковные колокола, звук их густел, а в голове будто кололи иглой, и я стонал от боли. Голова раскалывалась, я дико закричал. Проснулась мама и обняла меня, прижав к себе.

— Жора, Жора, сынок, что с тобой? Тебе дурной сон приснился?

— Да, — ответил я, а так как боль усиливалась, снова закричал.

Она включила свет — он так резанул глаза, что я закричал еще сильнее, вытянув перед собой руки. Я зажмурился и наложил ладони на глаза.

— Мама, свет слепит меня!

Она выключила свет и бросилась ко мне, обнимая и целуя. Звон стал стихать, покалывание уменьшилось, и на мгновение в голове стало так тихо-тихо, что я испугался тишины и прижался к маме. Она целовала меня в голову, и ее слезы текли по моим щекам…

Время от времени головные боли посещали меня по ночам, но уже несильно. После приступов быстро засыпал. Тело было легким, и я, подобно коняге Рыжко, парил в воздухе.

Мама чуть ли не каждый день ходила на кладбище и подолгу лежала на могиле отца. Наступили холода, она простудилась. У нее поднялся жар, и ее отвезли в районную больницу. За мной стала ухаживать баба Шура. Вскоре мама умерла. Ее похоронили рядом с отцом. Я не хотел уходить с кладбища, и меня до саней несли на руках.

Головные боли усилились. Чтоб меньше вспоминал отца и мать, меня отвезли в райцентр, к тетке, сестре мамы. У тетки жил мой старший брат, Павел, он заканчивал среднюю школу.

Учился я хорошо, но по ночам слышался вой волков, звон колокольчика и рыдание мамы.

С наступлением темноты часто бывал не в своем уме. Тетя Даша плакала.

После восьмого класса дядька, брат отца, забрал меня в Москву, и я поступил в профтехучилище.

Столица ошеломила меня и обрадовала. Старинные особняки завораживали, московская толпа наводила ужас, и я в свободное время искал одиночества. Шумная Москва окончательно свела меня с ума, рассудок я стал терять и днем. Ребята в училище заметили это сразу. Но ростом и сложением я пошел в отца, и потому ребята умеренно со мной развлекались, дурачась на переменах, вызывая у окружающий смех. Некоторые в группе имели судимость, а Стас и срок тащил, небольшой, правда, год всего, но зато татуировок на теле наколол столько, что иной и десять отсидит, но у него меньше.

Парни, желая сравняться со Стасом, начали тоже свои тела похабить, выкалывая короны разные и кресты.

Я бывал на квартирах у местных, у ребят в общежитии и впитывал вместе с ними воровской жаргон, дивясь: какой богатый русский язык!

Стас в зоне в половой член две бобуши[1] вставил, но теперь мало показалось, и он загнал еще две. Парням понравились бобуши — как же, стал толще! — и полгруппы стали вставлять. Потом и мне предложили. Я согласился, и скоро мой член напоминал ошелушенную кукурузину. Ребята наперебой просили показать, как они у меня смотрятся, и балдели. Тут надо добавить: Бог наградил меня не только мышцами, но и мужским началом. Понял: ребята не просто бобуши разглядывают, а его, потому что он от корня все утолщающийся, и венчала его здоровенная голова, теперь красовавшаяся в обрамлении бобуш.

Стас из всеобщего любопытства решил выгоду поиметь: с ребят из других групп стал за погляд мелочь требовать, и они не отказывали, ссыпая пятаки ему в карман. Иные, отдав мелочовку, без обеда оставались, но требовали одного: чтоб смотреть не спящего, а бодрого, и Стас заходил в туалет с большой мухой, держа ее за лапки, и чуть пытал огнем, но осторожно, чтоб крылышки не обжечь. Муха, предчувствуя смерть, неистово жужжала, стараясь вырваться. Стас прислонял ее к моему концу, и он, под гогот пацанов, устремлялся ввысь. Стас перед началом представления всегда говорил одно и то же: «С такой елдой Жорка скоро поедет в ПОПЕНгаген через РОТРдам», и напевал песенку:

Ехал на ярмарку Ванька-холуй,

За три копейки показывал ху…

То ли в деревне глодарики сухать,

Поеду я в город девушек …

У нас в Васильевке жил Минька-дурак, и хоть сопляком был, помню, как пацаны постарше уговаривали его свое мужское достоинство показать. Он отнекивался, но если совали медяки, тут же расстегивал ширинку…

Парни продолжали свое тело похабить и как-то предложили мне сделать наколку. Согласился, и Стас, недолго думая, выколол мне на плече две огромные буквы SS.

— Эс-эс — это по-английски Жорка, Джордж, значит, — сказал он, и ребята по очереди пожали мне руку.

Как-то с дядькой пошли в баню, и он на плече заметил идиотскую наколку, а на половом органе пышные возвышения…

На другой день он не отпустил меня в училище, а пошел к директору и забрал документы.

У дядьки была огромная библиотека, и я много читал, при своем уме находясь. Когда разум тускнел, диковинных зверей, на планете не существующих, рисовал.

Я был спокойный дурак и не обременял родственников. Своих детей они вырастили и теперь мной занимались.

Много книг осилил, ума набирая и одновременно дурея. Если накатывало — блажил, забавляя грустных дядю и тетю.

Восемнадцать стукнуло, и родственники на овощную базу грузчиком устроили. По утрам вместе с московской толпой спешил на работу.

На базе приняли хорошо, понимая болезнь мою и безотказность. Для них я был клад: выполнял самую грязную и тяжелую работу, но зато, как и умные, набирал вечером для дома овощей. Поначалу робел брать казенное добро, но грузчики сказали:

— Бери, Жора, не стесняйся. Государственное — значит, наше.

В первый раз принес домой килограмма три лука.

На овощной базе отработал несколько лет, накачивая мышцы. Спиртного с ребятами не употреблял, как выпью — болит голова.

Все реже приходил в себя, и дядька отвез в психиатрическую больницу.

Дежурный врач расспросила у дяди, когда заболел, как кушаю и сплю, и занесла данные в больничную карту. Поглядев пустыми, равнодушными глазами, участливо спросила:

— Ну, Жора, как себя чувствуешь?

— Хорошо.

Отдавая историю болезни санитарам, коротко бросила:

— В наблюдательную!

Два толстозадых мордоворота повели меня по больничному коридору. Заведя в душ, сказали: «Мойся», — и встали у дверей.

Окропив волосы струйкой ледяной воды, надел синие, в хлорных разводьях трусы, разорванную по груди майку, стоптанные шлепанцы, полосатую пижаму, и меня повели дальше.

Звякнул ключ-трехгранник, отворилась дверь, и я шагнул в коридор.

— У, падла старая. Не сдохнет, сволочь! — услышал голос молодой медсестры.

В коридоре стояла единственная кровать, застланная клеенкой. На ней лежал совершенно голый изможденный старик. Он выгребал из-под себя пригоршнями кал и швырял в окружающих.

— Гадина старая! Родная дочь отказалась, а мы возись тут с ним! — продолжала медсестра.

— Ничего, Ленок, скоро отмучаешься. Ставлю пару пива, если эта развалина протянет больше недели, — утешил медсестру мой конвоир.

— Скорей бы, — поддакнула Ленок.

— Ладно, кума, принимай пополнение, — сказал конвоир, толкнув меня в наблюдательную палату с металлической сеткой на окнах, битком набитую больными.

— Буйный, что ли? — спросила Ленок.

— Не-е, он мужик смирный, только от волков иногда убегает да умишко на время отключается, — сказал конвоир обо мне.

Я стоял в наблюдательной и со страхом смотрел на больных.

— А на черной скамье, на скамье подсудимых,

Молодой паренек за подлюку сидит.

Это было во вторник, а в четверг застрелили,

Но на воле кенты, ей башки не сносить…

Это — Мишка Вергазы, труболёт[2] из Туймазы, то ли с моря, то ли с гор, то ли фраер, то ли вор, то ли турок, то ли шизик, то ли зек. В общем — убийца, закосивший от вышки на прибабах и десять лет отсидевший в тесном зверинце, именуемом «наблюдательная палата». Склочный, злобный и мстительный. Ежедневные, в течение десяти лет, пригоршни психотропной дряни разрушили его организм и мозг. Возможно, ему не раз приходила мысль: лучше быть застреленным, чем затравленным. Низкий, худой, с заложенными по-тюремному назад руками, он бил пролетки между кроватями и, как дятел, долбил одно и то же:

— А на черной скамье, на скамье подсудимых…

Я почувствовал на затылке тяжелый взгляд и обернулся. За моей спиной стояло НЕЧТО и тупо скалилось. Это был Чита — постоянно прописанный жилец палаты № 2, безнадежный дебил двухметрового роста. Он почти не разговаривал.

Знакомство продолжалось. На ближней от меня кровати, вытянувшись в струнку и сложив руки по швам, лежал придурок с закрытыми глазами, как заведенный мотая башкой по подушке. Влево-вправо. Вправо-влево.

Мое появление никого не заинтересовало. Каждый был занят собой. Два дурака сидели на кровати лицом к лицу, по-мусульмански поджав ноги, и поочередно шлепали друг друга ладонью по лбу. Шлепки вызывали смех.

— А щас я!

Раздался шлепок.

— Гы-гы-гы…

— А теперь я!

Снова шлепок.

— Гы-а-гы…

Еще одна мрачная личность лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и в угрюмой задумчивости о чем-то размышляла.

— Эй! — обратилась ко мне Лена Костенко — красивая, с глазами молодой стервы и с садистской искрой в темных зрачках дежурная медсестра. — Вот твоя кровать, ложись…

Взяв за руку, хотела подвести к больничной койке, приняв мое состояние за привычное. Я вырвал руку.

— Смотри ты, гондон, еще брыкается! Ложись щас же, пока сульфозин в жопу не влупила. Говно!

Я покорно лег на кровать.

Вскоре санитар Борька, держа за локоть, привел еще одного страдальца. Это был длинный, худой малый лет двадцати с широко открытыми от недоумения глазами. Борис, подведя его к свободной кровати, приказал:

— Игорь, ложись!

Игорь сел, сложив на коленях руки, и стал со страхом озираться, вздрагивая от мычания, блеяния и движения окружающих.

— А на черной скамье, на скамье подсудимых…

Черная Скамья завел шарманку и решил размяться. Заложив руки за спину, стал быстро ходить между кроватями. Глаза новичка открывались все шире и шире, и он, встав с койки, подошел к дверному проему.

— Слушайте, а зачем меня сюда? Я ведь не сумасшедший. Выпустите меня, пожалуйста, отсюда, — обратился он к дежурным санитарам Борьке и Вовке, сидевшим на диване напротив наблюдательной, и сделал попытку выйти из палаты.

— Назад!

— Ну позовите врача, ну пожалуйста. Я объясню ему. Пусть меня вызовут к врачу. Это ошибка. Зачем меня держат с сумасшедшими? Я же нормальный.

Коротким, резким ударом ноги Борис толкнул в ноги канючащему раздаточный лекарственный столик. Алюминиевый бортик рубанул по костям.

— Что вы делаете?! — воскликнул парень и схватился за ноги. — Фашисты!

Легко вскочив с дивана, два бугая накинулись на протестанта. Серией мощных натренированных ударов по челюсти и в грудь сбили бедолагу с ног и завалили на кровать. Борька залез на спину оглушенного парня и стал выкручивать руки. Другой экзекутор, Вовка, держал жертву за ноги, чтоб не брыкался, хотя Игорь от нокаута только разевал рот, как пойманная рыба, не помышляя о сопротивлении. За экзекуцией с тайным наслаждением наблюдала прибежавшая на шум медсестра Костенко.

— Ты врача хотел? Щас тебе будет врач! Ленок, неси шприц! — крикнул ей через плечо Борис, связывая руки больного полотенцем.

Ленок несла большой шприц, наполненный желтой жидкостью. Это сульфозин. Стащив штаны с оглушенного, она с наслаждением влупила толстую иглу в правую ягодицу и сильным резким движением опустила поршень до упора. Горячий укол разорвал живую плоть. Дернулось, изогнувшись, казнимое тело и исторгло животный рев, перешедший в волчий вой. Крик хлестанул по нервам обитателей палаты. Захныкали два дурака-«игрока», забился в эпилептическом припадке красивый и несчастный двенадцатилетний малыш. Раскачивая сетку, стал подпрыгивать и издавать вопли беспрестанно мотавший до этого головой шизофреник, завыл, подражая казнимому, Чита-олигофрен…

— Заткнись, падла! — Брошенный по дуге кулак Борьки-санитара забил Чите едва зародившийся вой обратно в глотку.

Вовка-санитар схватил своими кувалдами ножки кровати, на которой, как на батуте, прыгал и завывал больной, и, приподняв, грохнул ими об пол.

Я сжался под одеялом, заткнул уши, и у меня от потрясения начался приступ. В голове завыли волки, загудели, забухали колокола, в глазах заплясали желтые круги, и я отключился.

Очнулся ночью. В палате — тихо. Несчастный, получивший чудовищную порцию смирительного, все так же лежал со связанными за спиной руками и с заголенной задницей, глухо, как в бреду, повторяя:

— Негодяи… мерзавцы… фашисты… гады…

Глаза его были закрыты. Изо рта текла слюна. Борис дремал на диване. Ему надоело слушать проклятия, и он подошел к бредившему. Взяв за волосы, задрал голову вверх и, глядя в замутненные глаза, стал назидательно говорить:

— Ну что, дружок, понял теперь, куда попал? Заруби себе на носу: сюда здоровые не попадают и выходят с клеймом — не сотрешь за всю жизнь. Так что молчи в тряпочку. А будешь на персонал хер дрочить — вообще не выйдешь! Или вынесут ногами вперед. Так что отдыхай, орелик!

Бросив голову бредящего и едва ли соображающего парня на подушку, развязал ему руки, натянул на задницу штаны.

Непривычная обстановка действовала на меня угнетающе. Я лежал с открытыми глазами, слушая хрюканье, бульканье, жалобное всхлипывание спящей палаты, и соображал — куда попал?

Захотелось в туалет.

У выхода, не переступая роковой черты, спросил разрешения у дремлющего на диване санитара Вовки.

— Давай, — буркнул потревоженный цербер.

Проходя мимо процедурки, увидел там санитара Борьку. У него на коленях сидела Ленок.

Вернулся в палату. Не спалось. Из процедурки доносились грубый голос санитара и женское воркование.

— Да… да… да., конечно… — чирикала Ленок.

— Бу… бу… бу… — басил Борис.

Стихло. Послышалась возня. Все завершилось глубоким умирающим стоном.

Борис возвратился.

— Давай, — кивнул он напарнику в сторону процедурки и грузно плюхнулся на диван.

Все повторилось. Опять возня и опять стон ненасытной стервы.

Утром Черная Скамья, расхаживая между кроватями, вновь затянул:

— А на черной скамье, на скамье подсудимых…

Кашлянье, харканье, зевание проснувшейся палаты.

Хлопанье дверей. Звяканье склянок в процедурке. Разноголосица новой смены.

— Так, пить лекарство! — Посвежевшая за ночь Ленок подкатила к наблюдательной столик, уставленный капроновыми стаканчиками с водой и горками разноцветных таблеток.

Обитатели палаты поочередно подходили и глотали пилюли. Санитар Борька наблюдал.

Черная Скамья, высыпав в рот горсть разноцветных колес, хотел отойти, но Борька, шагнув к нему, громко сказал:

— Открой рот!

Черная Скамья — так я окрестил Вергазы — злобно сверкнул глазами. Взяв в руки его узкое, хориное лицо, санитар надавил пальцами-сардельками на щеки. Открылась гнилая пасть убийцы. Из-под нечистого языка вывалились таблетки.

— У, гнида! — Борис наотмашь рубанул ребром ладони по худой кадыкастой шее.

Голова симулянта дернулась и вместе в хилым телом отлетела в угол.

Вскоре Борис повел группу дураков в туалет. Игорь, парализованный сульфозином, скакал на одной ноге, держась рукой за стену. Санитар Вовка отлучился в процедурку. Его позвала медсестра. На минутку наблюдательная осталась без присмотра. Вергазы тигром метнулся со своей койки. Воровато позыркав по сторонам, стал выламывать из кровати наказанного парня металлический прут. Прут был слегка согнут и болтался в гнездах. Выломав стал метаться по палате — куда спрятать? — и, пришлепывая прутом по ладони, злобно шипел:

— Уработаю гада, завалю, что угол дома…

Он имел в виду обидчика-санитара.

В коридоре послышались шаги. Понурое стадо плелось за Борисом. Он тащил изувеченного уколом. Вергазы сунул прут под матрац казненного сульфозином. Метнувшись на свою кровать, затаился, изображая спящего.

Санитар свалил Игоря на койку и посмотрел на грядушку. Она скалилась свежей щербиной.

— Эт-то что за херня? Кто выломал?! Ты, что ли?! — спросил он Игоря, готовый его растерзать.

— Не-е-е, — с дрожью в голосе протянул тот. Глаза его налились страхом. — Не я…

— А ну, встань!

Игорь, скрюченный, встал, а санитар, подняв угол матраца, увидел на сетке кривой железный прут.

— Это не я! — вскинулся отчаянный голос.

— Ах ты, гнида! Убить меня хотел, сволочь! — взревел Борис, не слушая протестующих, умоляющих криков.

— Это не я! Не я! Пожалуйста, не колите меня! Правду вам говорю — не я!

Но тщетно. Уже спешила, предвкушая удовольствие, Ленок с большим шприцем. Уже Вовка стянул штаны с приговоренного и держал его мертвой хваткой за ноги. Уже Борис зажал своей железной клешней худую шею парня и мстительно вминал лицо в подушку. Парень судорожно сгребал руками одеяло и протестующе мычал. За происходящим с интересом наблюдала столпившаяся в дверях новая смена.

Ленок повторила любимую процедуру, но в левую ягодицу. Мычание взметнулось до визга. Затрепыхалось в судороге тело. Быстро-быстро захлопали по кровати руки невинной жертвы, как-то пытаясь заглушить чудовищную боль. Борис отпустил шею.

— Ма-а-ма… мам-м-мочка… мама…

На облитое слезами, перекошенное от боли лицо тяжело было смотреть. Гребя руками, Игорь скатился с кровати и, сверкая голой задницей, пополз к выходу из палаты.

— Мам-ма, мам-мочка, зачем ты меня сюда… мам-ма… — бился он головой об пол.

— Я тебе дам мамочку, сволочь! — бухтел с дивана Борис. Ему такие концерты были не в диковину. — Чуть зазевайся — голову бы проломил. Сука!

— Ну ладно, ладно. Будет тебе. Сам виноват. Что уж ты, — сказал Петрович — спокойный, много повидавший на своем веку санитар. — Давай, Олег помоги…

Олег — тоже дежурный санитар. Он работал в паре с Петровичем. Интеллигентного вида, лет двадцати, студент медицинского, направленный на практику в дурдом.

Вдвоем они положили бедолагу на койку.

В столовой подсел к Угрюмой Личности. Рядом сидел похожий на уголовника молчун Леший. Они лениво хлебали больничное варево. Стук ложек. Звяканье кружек. Обиженное богом стадо метало, хлебало, сопело, чавкало, лило на пол и на больничные пижамы.

К нашему столу подошел начинающий педераст Толька Алиночкин, или Тонька, или Восьмиклиночка, как все его звали. Взяв за спинку раскладной алюминиевый стул, выдвинул его, намереваясь сесть. Не отрываясь от трапезы, Леший зацепил ногой ножку стула и с грохотом задвинул обратно. Тонька все понял и пошел искать другое место. Нашел у Читы. Чита, отбросив ложку, швырнул первое через край. В миске была мутная жижа, в ней плавали листики ржавой капусты и редкие дробинки перловой крупы.

— Давай, второе наложу. — Баба Дуня из обслуги хотела взять у Читы алюминиевую миску.

— М-м-м… — замычал дебил, прижимая ее к груди.

— Да давай, второе наложу… Господи! — Баба Дуня вырвала из рук мычащего Читы миску и плюхнула черпак гнилой толченой картошки и ложку тушеной капусты.

На третье — слабенький чаек.

Перед сном палата наглоталась таблеток и вовсю пускала пузыри. Мне лечение еще не назначили и спать не хотелось. В углу шуршал деланной феклой[3] приблатненный малый, поступивший в наблюдательную утром, но уже освоившийся в непривычной обстановке.

— Фрайера замочил, — распрягался липовый бла-та-та. — Зацепил копытом по кишке и вырубил. Лежачего ногами подровнял. А тут мусора. Я когти рвать… Бесполезняк. Нагнали, повязали… Фрайер в больничке откинул копыта. Большой срок горел. А мне на киче не в кайф париться… ну и прикинулся дураком… в натуре…

— Ты и есть дурак, — оборвал щенячий визг Угрюмая Личность. — Я крутую горку поломал, — продолжал он, — пятнадцать пасок в совокупности. И по мне лучше каша-сечка и на нары, чем больничная решка. Судимость спишешь, клеймо шизика не сотрешь. Будешь теперь, карась, всю жизнь на кукане сидеть. Как социально опасный в психдиспансере отмечаться. А чуть что — сюда. Сульфозин в сраку — и полный атас, — резюмировал пахан и снова угрюмо замолчал. Заткнулся и обескураженный бла-та-та.

Скрипнула кровать. Из-под одеяла змеей выполз Черная Скамья; подойдя к Чите, достал из трусов елду. Чита лежал на боку с открытыми глазами.

— Чита, возьми… возьми… — зашептал вонючий хорек, поднеся ко рту бессмысленно хлопающего глазами олигофрена елду. — Это колбаса… вкусно… бери, — мазал он вялым членом Читу по губам.

— Вергазы! — рассерженный голос Петровича с дивана. — Ляжь щас же, свинья, пока не прификсировал!

Страдалец нырнул под одеяло и затих.

Проснулся малыш-эпилептик.

— Дядь Жень, можно в туалет?

— Давай, Васек… А ты куда?! — осадил санитар метнувшегося за пацаном Черную Скамью.

— Петрович… тоже надо… как из ружья… не могу терпеть…

— Лежи, свинтус ты эдакий! Перетерпишь! Вот пойдет Тонька — и ты следом…

— Ха-ха-ха, — заржал интеллигентный Олег.

Скоро я провалился в бездну и проснулся от небесного голоса.

— Мальчики-и-и… Пожалуйста, пить лекарство, — говорила дежурная медсестра Наталья Триус.

Наталья не так красива, как Ленок, но у нее непоказное сострадание и участие к больным. Она без тени брезгливости убирала за стариком маразматиком; он, несмотря на пожелание Ленка, почему-то не подыхал. Наталья подавала «утку» обезноженному сульфозином парню, кормила с ложки, хотя он почти не ел, а все смотрел в потолок. И если шлюху и садистку все ненавидели, то Натаху любили. Добрая, ласковая, для всех желанная. «Мальчики, пожалуйста, вставайте…», «Петя, пожалуйста, на укол…» Даже чушку Вергазы по имени: «Миша, пожалуйста…» В общем, убежавший из доброй сказки персонаж. Боже, какие я к ней испытывал чувства!

В этой смене было двое крепких парней, лет по тридцати, Генка и Славка. Шкрабники и хохмачи. Правда, шкрабничали они над шизиками незлобиво — от скуки, и часто, если кто просил закурить, предлагали партию в шахматы.

— Выиграешь, — говорили они, — дадим закурить. Проиграешь — будешь кукарекать.

Загородив раздаточным столиком выход из наблюдательной, садились играть. За игрока-шизика болела вся палата. Но шизики всегда проигрывали. Помучив немного, санитары одаривали страдальца сигаретой.

После завтрака Вергазы бил по палате пролетки и гнусил всем осточертевшей дебильной песней-самоделкой. «Заведенный» мотал по подушке башкой, пахан угрюмо соображал, а Петя Левушкин занимался любимым делом.

— Натаха! Иди сюда, — позвал Генка-санитар медсестру.

— Что случилось? — она подошла к наблюдательной.

— Глянь.

Одеяло шизика вздымалось и опадало, как морская волна. Глаза онаниста — закрыты, на лице — удовольствие.

— Прекрати сейчас же!.. Поросенок!.. Ребята, прификсируйте…

Парни, смеясь, привязали шаловливые руки онаниста к кровати.

— Ы… ы… ы… — захныкал онанист.

— Ничего, Петюня, не горюй! Попроси Тоньку — не откажет!

— Га-га-га…

— Гы-гы-гы…

Нас повели на медицинское обследование. Надо выяснить, что еще, кроме «прибабаха», следует подлечить.

Меня общупали, обстукали, обнюхали. Нашли сухость в горле и гнилой зуб. Назначили электропрогревание, а гнилой зуб решили удалить.

Физиотерапевтическим кабинетом заведовала молодая красивая бабец с тугой грудью и стройными, затянутыми в джинсы ногами.

— Садись, — указала она на кушетку и, нагнувшись, стала прилаживать к горлу электропятаки.

Обдало густой волной сладких дорогих духов. Ее стройные горячие ноги плотно обхватили мое колено. Упругий сосок, нагло выпирающий из тесной блузки, ненароком ткнулся мне в губы, когда она потянулась включить за моей спиной аппаратуру. Сердце обдало кипятком. В голове застучало. Появилось безумное желание схватить за идеальные половинки, завалить на кушетку и мять, грызть, терзать, целовать и мучить неизведанное женское тело. Маленькие пальчики молодой дразнилки ласково щекотали горло, когда она торопясь поправляла электропятаки. Каждое прикосновение вызывало волну желания. Захотелось до умопомрачения, до зубовного скрежета.

— Что зубами скрипишь? Болит что?

— Не-е-е, так…

— А-а-а, понятно, — улыбнулась провокатор.

Зуб рвали без укола. Пытку вынес молча.

— Смотри ты! Терпеливый, — восхитилась мучительница.

В соседнем кресле верещал пидор Восьмиклиночка:

— Больно! Ой-е-ёй… больно! Сделай заморозку!..

В палате долго вспоминал физкабинет и его хозяйку, дорисовывая в воображении, чего не было. Ну когда, когда попробую женщину?

Утром раздался вопль, прервав приятный сон на интересном месте. Я вскинулся с кровати. Самый тихий, самый неприметный из обитателей зверинца — Илья Сажин — держал за глотку тупое животное Читу и полосовал ему череп зажатым в кулаке гвоздем. Илья Сажин, сорокалетний шизофреник, всегда ходил со сложенными на животе руками и со сладенькой улыбкой на небритом лице. Ни дать, ни взять — божий одуванчик; а сейчас, с перекошенным от возбуждения лицом и налитыми кровью глазами, походил на бешеного зверя.

— А-а-а, — выл Чита, даже не пытаясь вырваться.

В наблюдательную влетели санитары. Борис вырвал из рук садиста окровавленный гвоздь и с размаху сунул в солнечное сплетение свой пудовый кулак. Удар вышиб из ноздрей шизика две сопли, и они обляпали волосатую кувалду боксера. Нокаутированный икнул и рухнул.

— Когда вы передохнете, сволочи?! — распалялся Борис, зашвыривая вырубленную тушу на кровать. — Гитлера на вас нет, он бы вас блядей, живо вылечил! Вовка — пеленальник! Ленка — шприц!

Все. Участь нарушителя спокойствия, привязанного к кровати и оглушенного сульфозином, была решена. Таким прямая дорога в Казань, где на особо строгом режиме держат шизанутых преступников и убийц.

Медсестра Костенко выстригла у Читы волосы на ранах и залила йодом. Пописанный гвоздем завыл еще пуще, а Ленок, забинтовав ему голову, влупила в задницу укол против столбняка. Закончив операцию, поставила точку:

— Не сдохнет!

Наконец санитар повел меня к лечащему врачу. Борис открыл двери ключом-трехгранником и втолкнул меня в кабинет, встав у дверей. Я огляделся.

За столом сидела лет пятидесяти женщина, как новогодняя елка, увешанная украшениями.

— Ну, здравствуй, Жора. Садись… Давай познакомимся. Меня зовут Лиана Викторовна. Я твой лечащий врач.

— Здравствуйте.

Пустые глаза лечащего врача излучали фальшивое участие и сострадание. За годы работы в дурдоме она привыкла к шизикам.

— Расскажи, как себя чувствуешь, как кушаешь… — завертелась старая песня.

— Как кушаю?.. Вот в четверг приходила комиссия — кинули на тарелку пару сосисок и компот был. А так… Да вы сами знаете, что здесь за кушанье…

— Я не о том… Я спрашиваю, как у тебя аппетит…

— Я и говорю: аппетит — все нежевано летит. В этой баланде даже погрызть-то нечего, одна жижа.

— Однако колючий ты…

— И мать, говорят, при родах мучилась…

— М-да-а… Ну, а что тебя беспокоит? На что жалуешься? С чего началась болезнь?

— Как отца на сабантуе мент застрелил, так с той поры.

— Сон нормальный?

— А вы полежите с недельку в наблюдательной, и я посмотрю на вас потом. Там ночью могут запросто башку откусить. С этими придурками ухо надо востро держать. Вы бы перевели меня в другую палату, к тихим, а?

— Посмотрим-посмотрим, — мадам помолчала. — Ну, хорошо… А вот в твоей истории записано, что ты от волков убегаешь… Сознание у тебя отключается… Как часто это происходит и что при этом чувствуешь?

— Ничего не чувствую… Просто как подкуренный.

— Куришь?

— Есть грех…

— Н-да-а… Ну ладно, иди, отдыхай.

— Спасибо, я не устал. На волю бы…

— О-о-о, об этом еще рано говорить.

— А когда?

— Полежи. Посмотрим на твое поведение. Встретимся еще не раз… А там… там видно будет. Отведи, — кивнула она стоявшему в дверях санитару.

А в воскресенье — свиданка, с утра непрерывные звонки. Санитары не успевали открывать дверь и выводить больных.

— Жора! — крикнул Борис. — К тебе пришли.

Комната для свиданий рассчитана человек на пятнадцать. Столы, стулья. Все места заняты, и дядя стоял возле стены.

— Жора… Здорово! — дядя раскинул для приветствия руки.

— Здравствуй, дядя Петь.

Обнялись.

— Ну, как ты здесь?

— Потихоньку. Курева принес?

— Есть такое дело! — он достал из сумки пять пачек «Примы». — Вот, на недельку должно хватить, а в следующее воскресенье еще принесу.

Я рассовал пачки по карманам.

— Тут тебе тетя Варя харч собрала. Пирожки с картошкой, мясо жареное, сметана. Привет большой передает. Сама-то прийти не смогла — прихварывает. Отпустит, вместе навестим, — не умолкал дядя. — Больничный харч надоел небось?.. Как вас кормят-то?

— Да какая кормежка…

— Знаю-знаю, сам недавно с печенью лежал. Ну ладно, расскажи, что у тебя нашли-то? Ты с врачом-то говорил?

— Да говорил…

— Ну и что?

— Да ничего. Лежи, говорит, разберемся.

— Ты, племяш, не унывай! Все будет путем!

Говорить больше не о чем, и мы нудились, ожидая, когда освободится место за столом.

Комната для свиданий напоминала столовую. Родственники выгребали из сумок домашнюю снедь. У некоторых больных руки тряслись от, регулярного отравления лекарством, и родственники кормили их с ложки. Звенели банки, склянки, бутылки, велись пустопорожние разговоры. Гомон. Приглушенный интимный разговор между молодыми мужем и женой. Нечленораздельное мычание дебилов. Чавканье, сопение. Счастливый Чита, не сознающий своего убожества, с неизменным аппетитом уплетал принесенную бабкой домашнюю еду.

Грустный, поникший сидел за столом дважды казненный сульфозином Игорь.

— Мама, забери меня, пожалуйста. Мне здесь очень и очень плохо.

— Ну что ты, Игорек! Как же я тебя заберу? Мы же договорились! Ты полежишь немного, тебя обследуют, подлечат. Надо же что-то делать! Работать ты не можешь. Пусть хоть пенсию назначат. Веда так?

Парень грустно молчал.

— Ну, не надо, Игорек! Не рви мое сердце. Я и так дома день и ночь переживаю. Я думала, ты веселый выйдешь, меня успокоишь. — И мать Игоря потянула к глазам платок.

— Не плачь, мама.

— Как тут не плакать… Разве я не знаю этого заведения… Но надо же как-то определяться… Не можем ведь мы вдвоем жить на мои семьдесят рублей. У меня самой здоровье никудышнее. Ноги совсем не ходят. Из комнаты почти не выхожу — тяжело подыматься. Кнопка теперь одна гулять бегает. На улице лает, за голубями гоняется. По тебе скучает, — через силу улыбнулась мать.

Глаза Игоря заблестели. Крупные горошины сорвались из переполненных глаз.

— Ну вот, и ты заплакал, Игорь. Не надо, а то совсем расстроюсь. Больше не огорчай меня, пожалуйста.

— Хорошо… мама… Больше не буду тебя огорчать…

— Вот и умница. Я тебе свежий платочек принесла. Вытри слезы… А вот зубная щетка, паста, зеркальце. Прячь в карман, а то санитар увидит — отберет. И не думай больше ни о чем. Все будет хорошо. — И немного повеселевшая Мать засуетилась, выкладывая на стол завернутые в полотенце тарелки. — А сейчас поешь. Я курочку деревенскую принесла — тетя Валя передала. Ешь, пожалуйста…

— Спасибо, мама, не хочу.

— Игорь, мы же договорились, что ты не будешь меня огорчать…

Парень нехотя принялся за еду. Было видно: ему мучительно не хотелось превращаться в такое же подобие чавкающих животных, смысл существования которых свелся к набиванию брюха.

Чита «подмел» бабкины гостинцы и запросился в палату.

— М-м-м, — обратился он к санитару.

— Пойдем, Чита, пойдем. — Борис весело похлопал дебила по плечу и повел в палату.

Бабка сгребла пустые банки-склянки в кошелку и освободила место.

— Сядем, Жора, порубаешь, — сказал дядя Петя.

Есть мне не хотелось, но чтоб не обижать родных, отдал должное теткиной стряпне.

— Игорь, я была в четверг у твоего лечащего врача, и она сказала, что ты плохо себя ведешь. Вступаешь, в пререкания с медперсоналом, грубишь. Это правда?

— Нет, мама, неправда.

— Не надо, Игорек, веди себя хорошо… Как он тут у вас, не хулиганит? — вымученно улыбнулась она подпирающему дверной косяк Борису.

Он стоял со скрещенными на груди руками и слушал разговор.

— Не-е, он парень смирный, — осклабился санитар.

Голова парня низко склонилась над тарелкой. Плечи судорожно затряслись.

— Ну вот! Опять… Игорь… Если будешь плакать — уйду.

— Я не плачу, мама. Это курица что-то… суховата… застряла…

— А ты запивай. Я тебе молочка принесла… Пей, сынок…

Свиданка продолжалась. Уходили одни — приходили другие.

Засобирался и дядя.

— Ну, Жора, лежи, выздоравливай, ни о чем не думай. Что тебе в следующий раз принести-то?

— Да ничего не надо, дядя Петь. Курева только.

— Ну, это само собой.

Засобиралась и мать Игоря.

— До свидания, сынок. Веди себя хорошо, чтобы врачи мне больше не выговаривали. В воскресенье приду.

— Мама… забери меня, пожалуйста, отсюда.

— Опять! Игорь, ну что ты со мной делаешь?! Господи… Ну как я теперь домой пойду? — заплакала мать и в слезах скрылась за дверью.

— Прости… мама…

Щелкнул замок. Санитар положил трехгранник в карман халата.

— Ну, пойдем, пойдем, маменькин сынок, — чугунная лапа Бориса легла на гусиную шею парня. — Хватит сопли распускать. И ты, — кивнул мне санитар.

В наблюдательной подошел Угрюмая Личность.

— Я вижу, ты шабером разжился, малыш. Пойдем, покурим.

К пахану на свиданки никто не ходил, и он стрелял табачок у придурков.

Мы сидели с паханом в сортире на подоконнике, забравшись с ногами, и молча шабили. Дверь туалета никогда не затворялась, и мужики тужились на очке, не обращая внимания на снующий мимо сортира женский персонал. Женщины, правда, изредка бросали короткие, оценивающие взгляды на мужские достоинства.

В сортир зашел Восьмиклиночка. Спустив полосатые больничные штаны, угнездился на очке и закряхтел. Его лицо и круглая женская задница усыпаны чирьями.

Рядом, через открытое окно, лаялась старая мать с сыном.

— Ты когда меня заберешь отсюда? — сиплым голосом грозно вопрошал сын через металлическую сетку.

Сын — долговязый детина лет пятидесяти с гладко выбритым черепом и мошной, выдающейся вперед челюстью. Рожа — не подходи, зарежу.

— Как врач выпишет, так и заберу, — токовала мать.

— Что ты врачом мозги пудришь, карга старая! Я давно нормальный, забирай давай!

— Щас! Опять пойдешь с дружками хлебать да безобразничать. Лежи уж… Чаво тебе, плохо лежится, что ли? Жрешь, спишь, и все дела…

— Тебя бы, дуру старую, сюда на недельку — не то б запела.

Перепалка продолжалась, а из сортира тугого отделения, этажом выше, подымали на веревочке бутылку водки. Выписанный принес своим дружкам.

Операция прошла успешно.

— Ну давай, Витек. Неси еще и курева…

— В среду… Бывайте…

Восьмиклиночка откряхтелся и подошел к Угрюмой Личности.

— Оставь покурить…

Сделав серию последних судорожных затяжек, пахан щелкнул окурок мимо потянувшейся за чинариком руки Тоньки, легко спрыгнул с подоконника и, смачно харкнув в очко, направился к выходу. Тонька не обиделся и стал клянчить у меня. Я кинул окурок на подоконник.

— Подъем! Выходи строиться! — шутил санитар, прохаживаясь между кроватями и стуча трехгранником по грядушкам. — Подымайсь лекарство пить!

Шизики с кряхтеньем, нехотя вставали на процедуру.

— А тебе что, особое приглашение надо? — шумнул Борис спящему «крестнику» и, подойдя к койке, пнул в матрац. — Вставай!.. Маменькин сынок…

Сетка покачнулась. Парень спокойно спал, устремив открытые глаза в потолок. Борис наклонился, посмотрел в глядящие внутрь себя зрачки и рванул одеяло. В правой, покоящейся на груда руке Игоря был зажат осколок карманного зеркала, а левая прижата к бедру. Весь матрац побурел от запекшейся крови.

— Пиздец! — ляпнул Борис.

Вокруг койки сгрудились шизики и медперсонал, молча смотрели на уснувшего навеки бедолагу.

— Би-лять! Собакым!

Заговоривший Чита произвел больший эффект, нежели самоубийство.

— Би-лять! Собакым! — повторил косноязычный дебил, глядя на самоубийцу.

Я понял, кому адресовано ругательство.

Так прошла первая неделя моего лечения. Потянулись однообразные дни, изредка нарушаемые событиями местного значения.

Из окна второго этажа выбросился больной и разбился насмерть. Говорили: инженер с крупного завода. Воевал с заводской мафией. Его предупреждали — он не понял, продолжал бомбить письмами и заявлениями различные инстанции. Подсуропили вялотекущую шизофрению и отправили к нам. А здесь с такими разговор короткий: строптивым — сульфозин, себе на уме — по полкило психотропной дряни в день, пока не превратишься в тупое в покорное животное.

Умер старик маразматик, швырявшийся калом, оттяпав от отмеренного ему Борисом срока лишние дни. Пару пива выиграла Ленок. Родная дочь так ни разу и не пришла.

Меня перевели из наблюдательной к тихим. Там режим был помягче. От нечего делать день-деньской бил пролетки по длинному больничному коридору. С тихими — спокойнее, и можно поговорить. Среди них были и нормальные, попавшие по ошибке или закосившие от армии или от тюрьмы пацаны.

За полгода насмотрелся всякого. Некоторые шизики, например, писали стихи. Дома они рассылали их в различные редакции. На чистую галиматью столичных дураков редакции добросовестно присылали доброжелательные ответы. Вирши некоторых публиковали, а один так и носил с собой полуистертую газетную страницу с мелко набранным неплохим стихотворением.

Глядя на больных, брался за бумагу и я. Но стихи не шли — не было вдохновения. Зато рисовал, и медсестра Наташа Триус как-то сказала, что пошлет рисунки на конкурс в «Пионерскую правду» или в «Крокодил». Я был польщен.

Из моей палаты «ушел» пацан-уголовник. Ушел зимой, в одной больничной пижаме, через верхнюю фрамугу. А она открывалась всего лишь на ширину ладони. Беглеца взяли дома на второй день и швырнули в наблюдательную.

Им занялась Ленок с санитарами, и раздались истошные вопли:

— Начальник!.. Атас!.. Все путем!.. Не надо!.. Ленок!.. Я больше не буду!.. А-а-а!.. Суки!.. Пидоры!.. Фашисты!.. А-а-а…

За окном белый цвет сменился зеленым. За это время подружился с санитарами. Борисом и Владимиром. В общем, неплохие ребята, но работа…

Наступил долгожданный день выписки. Оделся в вольную одежду, попрощался с ребятами, и санитар повел меня на выход. Брякнул ключ-трехгранник, отворилась дверь.

— Ну, Жора, чеши и больше к нам не попадайся! — хлопнул меня по плечу Борис и вытолкнул.

— А на черной скамье, на скамье подсудимых… — неслось из наблюдательной.

Громыхнула за спиной дверь, и песня оборвалась.

Светило солнце. Чирикали воробьи. Бодро шагая с клеймом пожизненного шизика и тридцатью рублями пенсии по инвалидности, думал: «Говорят: если дурак, то надолго. А я спрашиваю: если умный, то навсегда?»

Из открытого окна наблюдательной меня проводили крики двух новичков:

— Слава КПСС!

— Хайль Гитлер!

Дядька, участник войны и ветеран труда, имел кой-какие связи и за небольшую взятку выбил мне однокомнатную квартиру. Когда я узнал об этом, обалдел: и на дураке местные власти поживились. Хотя какая бюрократам разница: с больных людей брать взятки или со здоровых? И так грустно после этого стало, так грустно… Грусть перешла в головные боли, я снова лишился рассудка.

Шли годы — я жил в однокомнатной. Дядька и телефон для меня выхлопотал, и навещал с теткой часто. Но со временем состарились они и один за другим померли. И остался при родственниках круглым сиротой. Никто не навещает. Я не обижаюсь на них. При сегодняшней жизни на умных-то времени не остается, а тут еще и дураков в башке держать надо.

Некоторое время в годы застоя жил гольным дураком, в себя не приходя, а когда КПСС обнародовала перестройку, прозревать стал и накинулся на газеты — уж так вольное слово ласкало душу.

Благодарю Бога — я вновь прозрел и потому продолжаю писать. На чем остановился? А, дядька выбил для меня квартиру. Стал жить в однокомнатной, все для себя сам готовил. Лишь Одно было плохо: пенсия маленькая. Чтоб иметь приварок, начал собирать бутылки; дядька с теткой мой маневр одобрили. Пролетариат любит выпить, и я не знал проблем в подработке. Но, оказывается, в тех местах, где много бутылок, не дремали бичи. Я им не по душе пришелся. Они часто гнали меня из скверов и парков. Бичи, как мужчины, так и женщины, носили с собой стаканы и были тут как тут, когда мужикам не во что было разливать горькую. Потом бичи забирали опорожненные бутылки.

Поняв нехитрый способ, стал и я таскать в сумке стакан. Но не всегда вписывался в такие компании — бичи опережали. Все-таки новичок, да притом робкий.

Бродил по разным местам, вынюхивая бутылки, и скоро допер: у бичей есть свои территории, они их рьяно охраняют. Если появлялся чужак, его выгоняли. Дело иногда доходило до драки.

Особенно запомнился хромой, с негнущейся ногой, седоватый бич. Он с рассветом обходил парк и скверы, собирая после вечерних попоек бутылки. И другие не дремали, но этот оказывался первым. Ранним утром, заметив свежепробороненный негнущейся ногой след, бичи разворачивались: в этом парке наживы не будет.

А один ханыга меня просто потряс. Он всегда торчал возле нашего магазина с рублем и выбирал молодняк. Сбрасывались, покупали пузырь вина и шли в сквер.

— Ох, и башка трещит, ох, и нажрались вчера, аж мутит… — бормотал он и прикладывался к бутылке…

Нутро ханыги «не принимало», и он гонял вино то в бутылку, то в себя.

Парень брезгливо, но с пониманием говорил:

— Ладно, пей, я другую возьму…

Постепенно ко мне привыкли и бичи, и пьющий люд, и я в совершенстве овладел новой профессией. Даже так стало: мужики, завидя меня, предлагали посуду. А самые сердобольные наливали вина, но я не пил и потому от чистого сердца отказывался.

Меня увлекла доходная работа, и я с утра до вечера прочесывал свой район. Не забывал и сердце столицы, и отходящие артерии. В знойные дни там много бывало бутылок!

Скоро наш маленький винно-водочный отдел гастронома перестал справляться с моей посудой. Я завалил их! То у них тары нет, то еще чего. Вот незадача: сдать гораздо труднее, чем найти. А до другого магазина далеко топать, и горы бутылок росли в моей квартире.

Тогда расставил чуть ли не во всю комнату противотанковые — восьмисотграммовые, перекрыл их древесностружечными плитами и заполнил второй ряд. Вновь перекрыл плитами. И так до самого потолка. В последние два ряда взгромоздил баночки из-под майонеза.

Как-то сосчитал — и вышло: в моей хате около десяти тысяч бутылок. Все, класть больше некуда. Стал чаще брать выходные.

Спать перебрался на кухню, поставив туда диван. Книжный шкаф придвинул к бутылкам. Книг мне дядька подарил много, около половины — политические, да сам покупал и, когда бывал в своем уме, читал. Особенно долго корпел над «Капиталом», а одолев, подумал: «Для кого эти тома написаны, если наш магазин не справляется с моей посудой?»

Стремительно летели дни, месяцы, годы, и однажды, пойдя сдавать бутылки, узнал: цена на них с двенадцати копеек подскочила до двадцати. Несказанно обрадовался и вслух благодарил коммунистическую партию и советское правительство за материальную поддержку таких безлошадных людей, как я.

Но меня постигло горькое разочарование: люди стали меньше бросать посуду, и, кроме того, ее чаще теперь поднимали деды и бабки, обеспечивая приварок к пенсии.

Время шло, народ привык к новой цене, и мой заработок увеличился.

Вскоре мне пенсию повысили, стала она семьдесят один рубль, и я опять от всей души благодарил руководителей государства за неустанную заботу о пенсионерах. Но тут подняли цены на спиртное — началась антиалкогольная кампания, — и заработки снова упали: водку и вино днем с огнем стало не достать. Но даже и в такие тяжкие для народа времена откапывал пустые бутылки.

Я очень любил музыку, а раз появились деньги, купил телевизор и немецкий магнитофон, отвалив за него полтыщи.

Музыку слушал, когда бывал вне себя; прозревая, читал книги. В перестройку набросился на газеты; дивился, открывая неведомое. В газетах, по телевидению и радио все трубили о Горбачеве, и я поверил в него. В знак признательности повесил на кухне его портрет и каждый день на него смотрел. На противоположной стене висела небольшая икона Спасителя — тетка, когда въезжал в квартиру, подарила. Дураком ли был, умным ли, молился на икону, как еще сызмальства научила бабушка в Васильевке. А при перестройке, все чаще и чаще прозревая, подумал: в этом помогает не только Христос, но и земной помазанник Михаил Горбачев. Клал им поклоны и повторял почти наравне имена Спасителя и Генсека.

Дни шли, некоторые стали называть Горбачева «меченым» за пятно на его голове. Говорили: он заведет страну в тупик, но я не верил злым языкам и клал поклоны первому человеку в государстве.

Я плохо обращался с магнитофоном, и скоро его сломал. Отремонтировав, повез в Малаховку, на толкучку, но никто не купил. Отнес в комиссионный. Приняли за полцены, а я купил другой, с приемником, за семьсот рублей. Случайно сломал антенну, вновь сдал за полцены. В магазине понравился новый, но он скоро стал барахлить. Из ремонта его не вернули, — принимая, мастер не выписал квитанцию.

И всю-то жизнь меня дурачат. Что говорить — дурак, и удел мой — очищать Москву от бутылок.

Самый больной вопрос у меня — женщины. Ни с одной не был. Когда въехал в квартиру, понравилась соседка, очаровательная блондинка, длинноволосая студентка Нина. Я ее полюбил. Бывая в здравии, дураком ли, любовался ею, и Нина всегда дарила улыбку. Но сколько терпеть? Решил признаться.

Часто поджидал ее утром, у дверей. Как только щелкал ее замок, выходил на площадку, здоровался, и мы вместе спускались по ступенькам. Иногда шли до остановки, и я думал: сейчас признаюсь. Но у меня не получалось. Робел, столбенел даже, когда оказывался с ней рядом.

И тогда написал длинное любовное послание и вручил его. Недели через две столкнулся с Ниной в подъезде, она улыбнулась и потрепала меня по голове.

Вскоре она вышла замуж и переехала к мужу, и я ее встречал, лишь когда она навещала родителей. У нее рос красивый, ох как на нее похожий, сын.

Нина недолго прожила с мужем и разошлась, вернувшись к родителям. Они были старенькие и вскоре умерли.

Нина такая же очаровательная. При встречах здороваюсь, а она всегда дарит улыбку.

Женщины для меня остаются загадкой. В тысячный раз задаю себе вопрос — что такое женщина? — и не найду на него ответа. Хоть бы раз побыть с одной — тогда бы, может, прояснилось. Сколько ни прикладывал усилий, никого не смог уговорить. Уж как ни пытался это сделать!

Многих бичевок приглашал домой, они выпивали, но под разными предлогами уходили. Одна сказала: «Мало бутылки», — и послала в магазин. В момент обернулся, бичевка пытается открыть кладовку. Там хранился магнитофон.

Как-то встретил у магазина молодую, но потасканную женщину, пригласил домой. Купил выпить, закусить, и мы пошли на остановку.

— Ты где живешь? — спросила она.

Я рассказал.

— Далеко. Пошли на стройку.

Она завела меня на первый этаж строящегося дома. Сели на кирпичи, и она выпила пол бутылки.

— Пол грязный, ты сними дверь… — Встав, заткнула бутылку. — Поднимемся выше, а то сюда могут зайти.

Взвалил на себя дверь, и мы поднялись на второй этаж.

— Здесь сквозняк. Пошли на третий.

А на третьем оказалось много наляпанного раствору…

Я таскал дверь по этажам, а они ей все не нравились… Чертовски устав, бросил дверь и сбежал от обманщицы.

Прозревая, надеваю приличную одежду и брожу по улицам. Хочется познакомиться с женщиной и пригласить домой. Со мной разговаривают, но отказываются разделить мое дурацкое одиночество. Понял: я похожу на ненормального, даже если в своем уме. Женщинам смешны умные речи столичного дурака, который так крепко сидит во мне. Особенно выдают глаза: покорные, на мир смотрящие с испугом.

Давно выдумал сам себе визитку. На миллиметровой бумаге написал адрес, имя и номер телефона, ниже: «Приходи. Я один в квартире». Визитки раздаю женщинам. И некоторые приходят. Ради любопытства. Поговорят, посмотрят на бутылки и торопятся назад.

Боже милостивый, Ты снова дал мне разум, и я до безумия рад! Какие времена наступили для меня, какие! Просто не нахожу слов. Спа-си-бо!

Но все по порядку.

У меня много знакомых мужчин. Когда встречаемся, здороваются за руку и спрашивают: как здоровье, как работа? — имея в виду собирание бутылок. Иногда отвечаю: сегодня взял выходной. Они одобряют: «Молодец, Жора!» — и это придает силы.

Вот и на прошлой неделе взял выходной и после обеда вышел из дома. В сквере сел на скамейку, стал смотреть по сторонам. Мне так хотелось, чтоб женщина заговорила со мной, а я бы вручил визитку. Все надеюсь: придет какая-нибудь, и ее уломаю.

Глядел на прохожих и мечтал. Мимо пробежала породистая собака, и я вспомнил недавний случай.

На одной из подмосковных станций мне нравится природа. Там сосновый лес соседствует с березовым и напоминает далекое детство, родную Васильевку. И я туда езжу.

Как-то на станции заметил рыжую бездомную суку. Покормил пирожками — увязалась за мной. Гулял по лесу, а она рядом бегала, признав меня за хозяина. А потом проводила до электрички.

Через неделю вновь поехал на природу и недалеко от станции увидел рыжую суку. Она, в окружении кобелей, тянула к лесу. Понятно: собачья свадьба. Пирожки у меня были, и решил подкрепить ее. Свистнув, закричал:

— Рыжая!

Собаки повернули в мою сторону морды, а я крикнул еще:

— Рыжая! Рыжая!

Сука, узнав мой голос, подбежала. Потрепал по голове и дал пирожок. Она нехотя съела и, вильнув хвостом, потрусила в окружении кобелей в сторону леса. Я направился следом. Тут остановились белые «Жигули», и водитель, кучерявый блондин лет двадцати пяти, поприветствовал:

— Здорово, земляк!

— Здравствуйте, — робко ответил я.

Он внимательно разглядывал меня и мою поношенную одежду. В левой руке старенькая сумка. Пока доехал до станции, нашел несколько пустых бутылок.

— Ты здешний? — спросил водитель.

— Нет.

— А откуда собак знаешь?

— Да в прошлый раз познакомился с рыжей сукой.

— А-а-а, — протянул водитель. — А из здешних кого знаешь?

— Кроме суки, никого.

— Тебя как зовут?

— Меня-то? Жора.

— Слушай, Жора, просьба к тебе. Ты знаком с рыжей сукой, поймай ее. За это получишь двадцать пять рублей.

— Хорошо, — сказал я, — поймаю.

— Тогда садись.

Я плюхнулся на заднее сиденье к молодому, модно одетому цыгану. Впереди, рядом с водителем, средних лет мужчина, похожий на узбека. Мы нагнали собачью свадьбу в лесу, петляя между деревьями, и остановились возле поваленной березы.

Вышли из машины. Цыган держал тонкую веревку с приготовленной петлей на конце. Он сунул ее мне в правый карман брюк так, что петля оказалась сверху и чуть выглядывала, прикрытая пиджаком.

— Жора, — сказал он, — действуй так: когда сука тебя подпустит, левой рукой погладь ее по голове и на секунду накрой ладонью глаза. В этот момент правой выхвати из кармана петлю и надень ей на голову. Помни: ты ловишь собаку, а вместе с ней четвертную.

На мой свист кобели в березняке повернули морды. Я закричал:

— Рыжая! Рыжая!

Сука завиляла хвостом. Направился к ней не торопясь, вытянув вперед руку. Не доходя, сел на корточки и стал ласково звать. Она подбежала, и я сделал все, как сказал цыган. Сука заскулила, стараясь вырваться, и петля затянулась. Подоспевший цыган выхватил у меня веревку и потащил суку к раздвоенной кривой березе. Перекинув веревку через ствол, потянул… Хриплый визг огласил лес, и раздался кобелиный лай, удаляющийся от нас.

Подошел узбек с монтировкой в руке и протянул четвертную.

Собака хрипела и дергалась. Узбек с плеча ударил монтировкой ее по голове, а у цыгана сверкнул в руке нож…

Я тронул в сторону машины за своей сумкой. Убийство собаки живодерами показалось мерзостным. Вдруг сзади услышал торопливые шаги и окрик:

— Жора, подожди!

Оглянулся. Ко мне спешил цыган.

— Слушай, земляк, не уходи, мой напарник подвернул ногу, — подойдя, сказал цыган. — Мы сейчас вырежем у собаки матку и продадим, как лекарство, за большие деньги. Помоги нам, и получить еще сто рублей.

Я слыхал: цыгане и вшей продают от желтухи как снадобье, а тут собачья матка. Любопытно! И я согласился.

Мы вернулись. Узбек растирал подвернутую ступню.

Цыган полоснул по веревке ножом, и мертвая собака упала на красную траву. Из крови он оттащил ее за хвост и располосовал живот. Я отвернулся и закурил.

Цыган вырезал у суки матку и завернул в носовой платок.

Мы медленно шли к машине. Узбек опирался о палку, несмело ступая на больную ногу.

Они сели в «Жигули», тихо между собой поговорили, и цыган, выйдя из машины с портфелем, бодро сказал:

— Ну, Жора, идем продавать матку.

За лесом свернули в улицу, потом в другую и остановились возле кирпичного особняка. Цыган толкнул калитку; она оказалась заперта. За забором раздался грозный собачий лай. Цыган, просунув руку в отверстие, отодвинул засов и надавил. Калитка приотворилась. Вытащив из портфеля пышный черный материал, ступил в ограду и швырнул его в сторону собаки. Лай прекратился, раздалось радостное, легкое повизгивание. Цыган вернулся, крепко взял меня за руку и, уверенно сказав: «Пошли», — завел в ограду. Затворив калитку, задвинул засов и пошел к сенкам особняка, держа меня за руку. Я бросил испуганный взгляд на пса: он, оседлав пышную черную материю и придерживая ее передними лапами, отменно работал задом, высунув наполовину ярко-красный кобелиный прибор…

Мы взошли на высокое крыльцо, и цыган, быстро отомкнув замок, увлек меня за собой.

— Стой здесь, сейчас продам или обменяю матку и пойдем, — сказал он и зашел в особняк.

Через отворенные двери сенок я смотрел на потерявшего бдительность кобеля. Он до экстаза увлекся онанизмом! Боже мой! В псе увидел брата по несчастью: я, как и этот кобель, но только из-за болезни, лишен половых наслаждений и всю жизнь занимаюсь мастурбацией.

Скоро вышел цыган с двумя разноцветными картонными коробками. Поставив их, сказал: «Момент», — и вновь скрылся в особняке. Вернулся с двумя большими серыми сумками. Бросив: «Бери», — вышел на крыльцо. Я взял тяжелые коробки.

В огороде мы перелезли через забор и пошли в сторону леса. В ложбине нас ждали белые «Жигули».

Узбек отдал мне сто рублей, и на одной из станций я вышел.

Я сидел в сквере на скамейке и вспоминал воров-интернационалистов, с моей помощью обчистивших подмосковный особняк…

По дорожке шла молодая пара, и я залюбовался женщиной. В белом платье, короткие русые волосы, лет тридцати с небольшим. Рядом молодой мужчина. Вглядевшись, узнал Андрея. Увидев меня, подошел, улыбнулся и поздоровался.

— Ну что, Жора, взял выходной?

— Взял, — я закивал головой.

Они сели на край скамейки, и Андрей поговорил со мной. Так, обо всем понемногу. А потом, наклонившись к женщине, прошептал:

— Вот, Оля, на нем и можно проверить.

— Да ты что! — возмутилась она.

— А ничего. А на ком тогда? Ведь нужен результат. А у него мы всегда узнаем.

Ольга, в задумчивости посмотрев на меня, выпалила:

— Нет-нет, что ты!

— Подумай. Отличный вариант, и Жоре наслаждение доставишь.

Они засмеялись.

— Да ну… с ним… не хочу… А вдруг не вылечилась?

— Вылечилась! Я лишних шестьсот кубов поставил. А если не вылечилась, тогда обоих буду колоть. А потом попробуете вновь. — Андрей улыбнулся и помолчал. — Ну, кто согласится на роль испытателя?.. Если с незнакомым, то не узнаешь…

Ольга вздохнула. Они закурили.

— Подумай, — Андрей выпустил дым.

Они молча курили.

— Георгий, — Андрей повернулся ко мне, — я давно к тебе в гости собираюсь, да все никак. У тебя сегодня выходной, а у нас бутылка есть.

Он поглядел на Ольгу. Она встала.

— Пошли!

У дверей квартиры, пока доставал ключ, Андрей с Ольгой удивленно разглядывали огромный навесной замок.

Долго мучился с врезными и накладными — быстро ломались, видно, кто-то помогал, и я исковеркал всю дверь. Тогда купил навесной. Он работал безотказно.

Зашли в убогое жилище. Из щелей изуродованной двери тянул ветерок.

Дом у меня хрущевской постройки, и Андрей с Ольгой ступили из прихожки в комнату, от пола до потолка заставленную пустыми бутылками.

Они поразились и спросили: сколько бутылок?

— Одиннадцать тысяч, — улыбнулся я, и мы прошли на кухню.

На диване я сплю, никогда его не разбирая. Он был не застлан, а из-под старенького одеяла выглядывала нестираная простыня…

Сели. Ольга из сумочки достала бутылку марочного. Я отметил: семисотграммовая. Андрей, сполоснув стаканы, стал разливать вино.

— Мне немного-немного, — заторопился я, — не пью. Как выпью, так болит голова…

Разговор не клеился. Андрей с Ольгой курили и поглядывали друг на друга.

Когда бутылку допили, Ольга сказала:

— Я не могу тут… А постель грязная…

Андрей что-то сказал ей, но я не разобрал. Она вышла.

— Жора, тебе понравилась Ольга?

— Очень.

— Хочешь побыть с ней?

Я смутился, но Андрей продолжал:

— Сейчас же побрейся, искупайся и будь как огурчик. Приду утром, и мы, пойдем ко мне. Там тебе Ольга даст. И еще: сегодня же купи бутылку водки и духи. Духи подаришь Ольге. Понял?

— Так точно!

Андрей ушел, а я от радости заходил взад-вперед: какое счастье, всю жизнь мечтал об этом! Сколько раз обманывали грязные, зачуханные бичевки, а тут, если не шутит Андрей, достанется такая красивая и чистая Ольга!

Искупался, сходил в парикмахерскую и не только побрился, но и подстригся. Освежили «Красной Москвой». Купил бутылку водки и приличные духи.

Дома курил сигарету за сигаретой, быстро расхаживая по комнате и кухне. Так напрягся, представив Ольгу в объятиях, что бросило в жар и на лбу выступил пот… Била дрожь желания; зашел в ванную и посмотрел в зеркало: лицо пунцовое, зрачки расширенные.

Боже, как мне хотелось Ольгу…

Вновь бил пролетки по квартире, и голова кукурузины щекотала пупок… Казалось, в таком напряженном состоянии не смогу долго находиться, вот-вот — и сойду с ума. Но с какого ума сходить, если и так не в своем. В голове раздался резкий удар колокола, а потом наступила тишина и легкая благодать разлилась по телу: Почувствовал невесомость, а тут вернулось сознание, и понял: я в своем уме. От радости выкрикнул: «Боже, спасибо!»

Сознание теперь работало ясно. Стал прокручивать сцену в сквере: Андрей… Ольга… Слова Андрея: «Вот на нем и можно проверить…» И слова Ольги: «А вдруг не вылечилась?…» Так, так, так… Значит, Ольга от кого-то заразилась… этим, как его… триппером. Андрей колол ей лекарство, и теперь они хотят узнать, вылечилась она или нет. Это что, я выступаю как подопытный кролик? Ну и пусть. Всю-то жизнь мечтал о женщине. А если заражусь? Ну и что. Есть же поговорка: какой ты мужчина, если не болел триппером? А какой я мужчина, если не был ни с одной женщиной? Пускай заражусь, зато побуду с женщиной! Андрей поставит уколы, а потом пересплю с Ольгой второй раз, ведь им надо знать, здоровая она в конце концов или нет. Да, да, я согласен заразиться! Пусть даже меня не Андрей лечит, а в больнице, — согласен! Что в этом особенного? Даже врачам интересно будет: всю-то жизнь они от триппера умных колют, а тут — дурак затесался. Прославлюсь на весь район! Ведь прославился же в Ставрополе восьмидесятилетний дед. Об этом услыхал, когда сидел на скамейке среди пенсионеров. Дед пустил на квартиру двух студенток. Ну, ясное дело, какие у студенток деньги? И он договорился с одной, что не будет с них брать деньги, если она иногда согласится с ним спать. И пошло дело. А в конце семестра попал дел в кожно-венерологический диспансер. Признали сифилис. Весь Ставрополь приветствовал такого сильного деда!

Так что плевал я на триппер! Оля, Оленька… Ну когда же наступит утро?

Разгоряченный, ходил взад-вперед по квартире, и сердце замирало…

Снова зашел в ванную и посмотрел в зеркало: побритый, подстриженный, вроде бы нормальный мужчина. И взгляд не покорно-рабский, как раньше. В расплывшихся зрачках плясали чертики и четко высвечивали страсть, а страсть побеждала рабство!

Взгляд с зеркала перевел на ванну. Вот оно, мое ложе! Всю-то жизнь занимаюсь онанизмом. Правда, когда дали квартиру, стал мастурбировать более утонченно. От уголовников слыхал, как они в зонах умудряются кончать, не прибегая к примитивному способу — дуньке кулаковой. Один зек, отсидевший лет двадцать, по пьянке рассказывал, как он удовлетворял свою потребность. Особенно потряс такой способ. В кочегарке у них стояла ванна, он наливал горячей воды, погружался, а вулкан оставлял на воле и сажал на него таракана. Таракан носился по вулкану в поисках спасения, но кругом — горячая вода, и он продолжал бешеный танец. Как-то в момент извержения таракан пробегал над кратером и вместе с магмой устремился ввысь… В другой зоне молодой зек недурно в компрессорной пристроился. Он направлял — с определенного расстояния — из шланга струю воздуха на свой вулкан… Однажды зек, радостный после оргазма, нагнулся выключить компрессор. Но тут зашел кент и, взяв конец шланга, приставил его, шутки ради, к заднему проходу. Мощная струя воздуха попала в прямую кишку, и зека срочно отвезли в городскую больницу.

Этими способами я не пользовался: тараканов боялся, а компрессора не было. Но мне понравился иной: я залезал в ванну, выкручивал с душа распылитель и направлял сильную струю теплой воды на кукурузину, глядя на портрет любимой Ниночки, представляя, что я на ней… Большую фотографию Нины выпросил у ее сына, когда он был несмышленым, и вставил в рамку под стекло, чтоб брызги воды не испортили портрет.

Я так получал наслаждение, а один пожилой зек, рассказывал, любил заниматься онанизмом, глядя на женщин. Он залазил на штабель досок и смотрел на автомобильный мост. Если шла женщина, начинал мастурбировать, представляя ее под собой. Однажды вдали заметил красную точку и принялся за любимое занятие. Когда точка выросла, изумился: по мосту медленно двигался красный трактор…

Допоздна ходил по квартире, рисуя в богатом воображении завтрашнюю встречу, а когда лег спать, передо мной так и стояла Оленька в белом. Засыпая, хотел одного: утром проснуться в здравом рассудке.

И все же проснулся не в своем уме. Позавтракав и надев новый костюм, в волнении стал ждать Андрея: придет — не придет, обманет — не обманет?

Не обманул, пришел и сразу с порога:

— Вот молодец, Жора! А ты и в правду как огурчик! Водку и духи купил?

— Конечно!

— Пошли!

Дверь в квартире Андрея открыла Оленька. Я задохнулся от радости и вручил духи…

Мы сидели на кухне, болтая, и медленно пили водку. Я сделал всего несколько глотков. Сегодня Ольга была веселая и с прищуром, плутовато на меня поглядывала.

Бутылка распита, и Андрей, вставая из-за стола и обнимая нас, сказал:

— Ну, к делу…

К спальне мы шли втроем, и Ольга ему шептала:

— Боюсь одного: вдруг не сможет кончить и замучает меня…

— Да ну-у-у… — протянул Андрей.

Мы зашли в комнату, Ольга закрылась и включила телевизор, прибавив громкость.

У застланного дивана пьяно улыбнулась и стала снимать белый наряд. Она стремительно разделась и, нагая, с хитринкой глядела на меня.

На загорелом теле выделялись белые груди, и я не знал, на что смотреть: все было прелестно. Взгляд скользил по стройным ногам, обворожительным грудям, а на лицо не поднимался — стыдно. Я впервые видел голую женщину.

Она порхнула под белую простыню, а я робко стоял, боясь шелохнуться.

— Раздевайся… — Ольга потянулась.

Засмущался еще сильнее, но шагнул к дивану и медленно снял одежду, представ перед ней в больших черных трусах.

— Ложись… — она приоткинула простыню…

Я ощутил горячее тело и лежал, как телок.

— Не стесняйся, будь смелее…

«Буду», — подумал я и поцеловал ее, больно и длинно, в губы…

Осмелев, провел рукой по ее телу, начиная от груди, и остановился на том самом месте, куда всю жизнь так стремился. Изнемогая, расцеловал прелестные груди и, приспустив трусы, лег на нее… Она сверкнула белками, закатив глаза, будто перевернула их. Крепко обняв, переплела мои ноги своими, и из приоткрытого рта раздался гортанный звук. Приподняв голову и найдя мои губы, принялась целовать. Как только ощутил, что скользит, погружаясь все дальше и дальше, почудилось: он попал в рай! Не знаю, он ли попал в рай, но я был точно в раю. И показалось: прозреваю!

Перестав целовать Ольга опять гортанно залилась… Потом раздался клекот, будто она захлебнулась, и затихла, сдавив меня в своих объятиях, и вдруг заголосила… В этот момент стало так приятно, а в голове светло… Господи, я прозрел!..

Она повернулась и, гладя меня по голове, горячо зашептала:

— Отдохни, отдохни, Георгий…

Боже! Меня впервые назвала полным именем женщина!

В неге и ласках, невесомый и прозревший, лежал и чувствовал себя самым счастливым!..

Привстав, Ольга жгуче поцеловала меня в губы, затем в грудь и двигалась все ниже и ниже, осыпая тело поцелуями. И вновь так захотелось! Вот она приблизилась к нему и долго разглядывала. Потом, сдернув с меня трусы, спросила:

— А что на нем за выступы?

Я объяснил. Она захохотала и, хохоча, стала целовать бабуши, а потом и выше их, и смех прекратился… Затем села на меня, как наездник, и я увидел ее сияющее лицо. Двигая своим телом и полуоткрыв рот, опять закатила глаза…

На кухне Ольга сказала Андрею:

— Как и умный…

Я возвращался домой, сияя. Дурная, на время прозревшая душа пела — видно, и у дураков бывает раз в жизни настоящий праздник!

Через несколько дней в дверях раздался звонок. Я спросил: «Кто?» — и услышал радостный женский голос.

— Это я!

Отдернул задвижку — и ко мне вошла нарядная Оленька.

— Здравствуй, Георгий, — улыбнулась она.

Мы прошли на кухню, и она обняла меня.

— Соскучился?

Засмущался, не ожидав такого вопроса, и, краснея, выпалил:

— До безумия!

Поцеловав меня в щеку, достала из сумочки бутылку марочного.

— Выпьем!

Налив себе полный стакан, а мне чуть плеснув, чокнулась и стала медленно тянуть, явно смакуя. Не допив, закурила и, несколько раз затянувшись, спросила:

— У тебя чистое постельное белье есть?

— А как же.

— Неси…

Вернулся со свежими простынями.

— А теперь побрейся и искупайся.

В ванне лежали немытые бутылки. Убрав их, напустил воды…

Вышел раскрасневшийся, на разобранном диване увидел Ольгу. Она лежала под простыней и курила, откинув в сторону руку с сигаретой.

— Раздевайся, — прошептала она.

И опять предстал перед ней в семейных трусах.

— И трусы сними, — все также шепотом сказала она…

Я стоял, готовый к бою.

Глянула на него — глаза округлились, заблестели, и она соскочив с дивана, принялась меня целовать. Потом, присев на корточки, стала сдавливать его и сосредоточенно рассматривать…

Мы пали на диван, и чего только Ольга со мной не вытворяла, обучая меня, как она говорила, любви.

В короткие передышки, начинал познавать женщину… Господи, сколько лет был лишен такого удовольствия и теперь своим дурацким умом понимал: это второй день настоящей жизни.

Все, что просила Оленька, исполнял, и мы, клубок тел, вздрагивали от наслаждения, а я представлял: так страстно мне отдается любимая соседка Ниночка…

Утром Ольга распорядилась:

— Наведи порядок в кухне, ванной и вымой полы. Купи бутылку водки. Завтра вечером приду.

Навел порядок, и вечером следующего дня раздался звонок…

И опять полночи борьба на диване, и я, прозревший, с благоговением смотрел на счастливое и сияющее лицо трепетной Олечки.

Все же она уставала раньше меня и говорила мне «отдохни» для того, чтоб самой отдышаться.

Уходя, дала новое задание: в жэке заказать дверь, купить замок и глазок.

Ребята в жэке меня знают. Замерив дверь, сказали:

— Замок и глазок свои вставим. За все плюс работа — шесть червонцев.

У них с похмелья бошки раскалывались, и половину денег они сразу забрали, пообещав выполнить заказ на следующей неделе.

Довольный, пошел на работу — так руки по родимой соскучились. Лазил по району, вынюхивая бутылки. Мне прямо-таки везло: быстро насобирал полную сумку.

И снова я в своем уме. Боже, спасибо!

Ребята навесили, правда, не новую, но вполне приличную дверь, врезали замок и глазок. А я перенес из кухни икону Спасителя и портрет Горбачева в царство бутылок. Показалось циничным, что сын Божий и сын человеческий смотрят на житейский содом.

Ольга приходит чуть ли не каждый день, и мы занимаемся, как она говорит, любовью. А я всегда покупаю бутылку. Поскольку вино дешевле, беру его чаще, и она ворчит. Ольга так любит водку!

Вчера она сказала:

— Ты такой мужчина, а в квартире бардак! Прекрати таскать бутылки и сдавай эти. Освободится комната, наведем порядок и поставим туда диван.

Она ушла, а я задумался. Жалко сдавать, как-никак в свое время они выросли в цене. Вдруг цены еще подскочат? И вообще, когда комната заставлена посудой, на душе легче. Это же валюта! Я как-то защищен и на будущее смотрю более оптимистично.

Но раз Оля говорит сдать, значит, придется. Не хочу перечить, ведь она так меня любит!

Боже, не знаю даже, кого благодарить за столь частое прозрение: Тебя ли, Горбачева ли с перестройкой? А может, Ольгу? И потому низко кланяюсь всем — спасибо!

Хоть и жалко сдавать бутылки — приходится, и Оля за это целует в щеку.

Давно хотел заиметь простенький гараж, чтобы складывать посуду. Квартира-то не резиновая. Несколько лет назад меня обманул лысый ханыга: обещал продать гараж, я дал задаток двадцать рублей, а он с глаз долой, и больше его не видел.

На прошлой неделе, сдав мешок бутылок, шел под раскидистыми деревьями и глядел на железные гаражи. Остановившись думал: вот бы иметь такой, тогда бы мигом комнату освободил, как того и хочет Ольга.

Из-за деревьев с авоськой в руке вынырнул немолодой рыжий мужчина.

— Что, Жора, смотришь? Бутылок здесь нет.

— Гаражи больно хорошие, мне бы такой, — ответил я.

Рыжий подумал и спросил:

— Что, купить хочешь?

— Неплохо бы…

— Ну, раз такое дело, купи мой.

— А твой который?

— Вот, чуть дальше…

Мы подошли к деревянному контейнеру, приспособленному под гараж.

— Вот, — кивнул рыжий, — только дверей нет.

— У меня старые есть.

Мы ступили в проем маленькой двери, а большие, двустворчатые, были заперты изнутри навесным замком. Пахло бензином.

— Недорого продам, — мурлыкал рыжий, тряпкой смахивая в углу паутину, — всего за сорок рублей.

Денег не хватало, и мы пошли ко мне домой.

Отдав рыжему четыре червонца, хлопнул его по руке и, взвалив на себя старую дверь, попер к гаражу. Прислонив к проему, стал смотреть: большая. В этот момент сзади раздался окрик:

— Ты что тут хозяйничаешь?!

Обернулся. Передо мной стоял бородатый мужчина.

— Как что? — удивился я. — Купил гараж, вот дверь примеряю.

Тут бородатый понес меня:

— Вали отсюда! — И матом.

— Дак я купил, купил этот гараж…

Мужчина, выслушав меня, объяснил…

В обиде на лжепродавца поплелся домой.

Снова я прозрел, Господи. Благодарю Тебя.

Вот уже девятый день Ольга не приходит ко мне — некогда. Зато звонит по телефону и спрашивает, как дела и сдаю ли бутылки. Бутылки сдаю, а деньги прячу подальше, чтоб потом поближе взять.

Вчера Ольга пришла с подругой. Ирина смотрела на меня с восхищением, чуть улыбаясь. Она была плотнее Ольги, моложе, ниже, с грубым голосом.

Я поставил бутылку водки, женщины выложили закуску и, наполнив стаканы, выпили в мою честь. Глотнул и я.

Забалдев, Ольга увлекла меня на диван, а Ирина вышла в комнату, притворив дверь. Отдав страсть девятидневной разлуки, Оля вспорхнула, и на ее место легла раздетая Ирина и принялась меня целовать…

Когда на нее лег, она подняла ноги, устремив пятки к потолку, и вдруг грубым голосом завыла и так сильно сжала в объятиях, что понял: она гораздо сильнее Ольги — и напугался, как бы в экстазе не задавила меня. Но руки ее ослабли, и вскоре мы втроем сидели за столом.

Женщины достали принесенную бутылку, и пьянка продолжалась. Они любили меня по очереди, но когда набрались окончательно, то в пьяном угаре пели и танцевали голые, а потом падали на диван и отдавались мне. Иногда путал, кто подо мной, тем более, если любила одна, другая целовала. И чего только они со мной не вытворяли, проказницы, соревнуясь в любви. От Олиного гортанного клекотания прозревал, а от Ириного грубого, пропитого воя вновь терял рассудок. Так продолжалось, пока не поборол сон.

Пробудился от холода. Ирина, похрапывая, спала с устремленными к потолку пятками, и одеяло колыхалось на ее загорелых ступнях. По очереди опустил ей ноги, она прекратила храпеть; и только начал засыпать, вновь устремила к потолку пятки и подняла одеяло…

Всю ночь опускал Иринины ноги. Видно, это была ее любимая поза.

Утром женщины, встав, закурили и, вспоминая вчерашнюю оргию, от души смеялись. Им так хотелось опохмелиться! Ирина вызвалась достать водку.

Скоро она вернулась с бутылкой, победно протянув ее Ольге. Выпивая, стали свои проблемы обсуждать, совсем на меня внимания не обращая. Я с утра в здравии пребывал и с удовольствием женские похождения слушал, ума набирался. Они нигде не работали и жили на счет мужчин, своим телом торгуя. Ольга была замужем, но муж в тюрьме сидел и часто письма слал, в любви признаваясь. У нее полно поклонников, ее по Москве разыскивали, а она у меня пропадала.

У женщин блестели глаза, и они, довольные, часто потягивались, изредка на меня поглядывая, и улыбались.

— Ты за последнее время растолстела, а все на жизнь жалуешься, — проворковала Оля.

— Да уж, растолстела… Я в норме. Вот тогда, после родов, расплылась так расплылась. Почти девяносто килограммов весила, — Ирина затянулась, выпустила дым и засмеялась.

— Ты чего? — спросила Ольга.

— А-а, случай вспомнила. Когда вышла из декретного отпуска, корова коровой, как-то со второй смены шла. А за мной парень увязался, щупленький такой. Заливает. Ступили в темноту, он приподнял меня и потащил в кусты. А там канава. Он не заметил и вместе со мной в канаву… И сломал ногу. Стонет. Вытащила его, взяла на руки и понесла к остановке.

Они загоготали.

— И со мной подобный случай был, — стала теперь Оля рассказывать. — Тоже со второй смены шла. Два парня схватили меня за руки — и в посадку… Сильно не сопротивлялась… Мне особенно второй понравился… Потом долго еще — на работу ли шла, с работы ли — все его в толпе выглядывала… Мне так хотелось, чтоб он меня каждую ночь насиловал…

Девки опять засмеялись, а я пошутковал:

— А вот второй был я!

Ольга, стрельнув на меня глазами, парировала:

— Если б это был ты, я б тебя не отпустила!

Закурив, продолжала:

— Когда была девушкой, за мной так один ухаживал! Он мне нравился. Целовались… Упрашивал, а я стеснялась… — Ольга помолчала. — Как людей портит жизнь! Тогда одному, почти любимому, стеснялась дать, а теперь двоим-троим по пьянке отдаюсь…

Через день да каждый день Олечка с Ириной бывают у меня, иногда до беспамятства напиваясь. Они так ладно делят меня между собой, и, если нахожусь в здравии, от такого бардака теряю рассудок.

На диване троим спать тесно, и я купил матрац. Стелю себе в комнате рядом с батареей отопления. Женщины спят на кухне. Ирина по ночам также устремляет ноги к потолку, и Ольга от холода просыпается. По утрам они над этим смеются.

Время идет, бутылки тают, и тают мои деньги. Оля ходит теперь одна. Со мной не так напивается.

Боже, благодарю Тебя и всех-всех-всех! Я опять в своем уме.

Как стремительно летит время! Сдал все бутылки, а тут ремонтировали наш дом, и в моей квартире побелили и покрасили. Благодать.

Диван оставил на кухне, а в комнату поставил тахту — Ольга достала. Спать теперь ложимся каждый в свою постель. С ней заснуть невозможно, как напьется — храпит.

Израсходовал почти все деньги, несколько раз из тайников доставал, но Ольга всегда требует бутылку, и не знаю, как буду жить дальше, когда не останется ни копейки. На одну пенсию не протянуть, и вновь придется собирать бутылки.

Сразу после ремонта Ольга привела давнюю подругу. Лидия ростом более двух метров. С такой высокой женщиной ни разу не разговаривал.

Потягивая водку, женщины вспоминали молодость. Опьянев, Лида стала о своих похождениях рассказывать. Ольга восторгалась.

Лида жила с мужем и имела сына. Он был большенький, и она часто уходила из дома, гуляя в свое удовольствие.

— В последний раз около недели не ночевала. Ну, пришла, муж открыл варежку, а я ему: «Боюсь возвращаться. Опять будешь орать. И чем дольше не прихожу, тем сильнее у меня страх, а раз боюсь, то все медлю и не возвращаюсь. Не ори, пожалуйста, а то испугаюсь и уйду. А когда вернусь — не знаю. Вновь будет страшно». Муж сразу сбавил обороты и ласковым стал, а потом: «Я ж тебя люблю…» Ну, постель помирила.

Ольга, смеясь, наполнила рюмки.

— Весной мы к родителям ездили, — продолжала Лидия, — ну и покутила я! Как-то провожали подругу, пропили все деньги, что взяли с собой, а когда стали садиться в экспресс, у нас с Аркадием не хватило мелочи. Поехали на рейсовом. У железнодорожного переезда авария: экспресс сбит товарняком, так исковеркало! Господи! Несколько человек насмерть. Много раненых. Вышли из автобуса — и меня рвать. А муж говорит: «Если бы мы ехали на экспрессе, я бы точно погиб, а ты бы живая осталась».

Женщины засмеялись.

Вскоре Лида ушла на кухню. Оля оседлала меня, и под гортанное клекотание я наслаждался жизнью…

После этого женщины достали свою бутылку. Но Лида пила мало, все на меня поглядывала, и скоро окосевшая Ольга ушла спать на кухню.

Лидия своим ростом подавила меня. Поднимая руки, несколько раз задевала люстру, и, где бы ни стояла, казалось: она рядом.

И вот мы одни. Глотнув водки, протянула через стол руку и положила на мое плечо. Я замер: такая высокая женщина — будет что-то необычное. Потрепав мои волосы, выключила люстру и зажгла ночник…

Мы лежали на тахте, и я смотрел в потолок, побаиваясь такой необычной по высоте женщины. Будь сейчас со мной Оля, я бы давно был готов к бою, но около меня лежала Лидия, и моя кукурузина покоилась в правом паху, поникшая и испуганная.

Лида повернулась и провела рукой, нежно и медленно, по моей голове, шее и остановила длинные пальчики на соске. Погладив, принялась крутить его, как горошину, и, обняв меня, поцеловала в мочку; я ощутил: ее язычок проник в ухо, раздалось шебуршание, будто рядом мяли грубую бумагу. И тут вспомнил: вот уже несколько дней не мыл в ушах, и мне стало стыдно…

Лидия продолжала меня ласкать, и я почувствовал: скоро к бою буду готов. Еще немного, и я лег на нее, а она так широко раскинула и подняла ноги, что левая уперлась в стену, а правая, как мне показалось взметнулась чуть ли не до середины комнаты. Ноги она поддерживала руками, просунув под согнутые колени.

Размеренно и искусно, без единого гортанного звука, отдавалась Лидия. Движения были отработаны, и, в какие бы позы ни становилась, мне чудилось: на тахте я не с женщиной, а с большой автоматической куклой…

С книжного шкафа полетел «Капитал». Днем его просматривал, надеясь найти высказывание основоположника марксизма об экономической потенции сексуально развращенной женщины в коммунистической формации, чтоб до конца понять мое зыбкое положение в замордованном обществе без горы бутылок, но с темпераментной женщиной на новой тахте. До сих пор не пойму, как Лидия ногами достала до шкафа, ведь до него — более метра! Она подняла «Капитал» и положила оба тома перед тахтой. Я встал на книги, она на широко раздвинутые колени и уперлась головой в стену.

Любовь продолжалась…

Меня так измучила Лида — ну все, больше не могу, но она была ненасытная и вдохновенно кукурузину поднимала. Наверное, и у мертвого смогла бы поднять.

Читая газеты, вижу: сколько при перестройке рождается новых партий! Но никто не надоумился сколотить партию дураков или душевнобольных. Лидера, видно, нет. А что, если мне взяться? Схожу на пятачок к «Московским новостям» и поагитирую. Уверен, сподвижники найдутся. Для затравки напишу устав и программу, в почетные члены возьму выдающихся людей, кто страдал душевной болезнью. Так, кого из русских взять? Прежде Чаадаева, Батюшкова, Гаршина… А из иностранцев? Можно Ницше, Ван Гога, Эдгара По… Хватит. Почетным председателем изберем своего… Лучше Чаадаева.

В стране, такой бардак, и кто знает, может, к нам валом повалят люди, и мы подсобим атрофированной экономике выйти из затянувшейся мастурбации… Надо попробовать. А то кругом только и слышно: «Ты, дурак!», «Ох и ненормальный», «С ума сошел!»… Как будто сумасшедшие или душевнобольные не люди. Дай дураку деньги — будет богатым, дай должность — будет править, дай женщину — будет нежно любить…

Я прозрел, Господи, и снова мне жизнь дарит радость. Спасибо!

В выходной Ольга пришла с бутылкой и, выпив, сказала:

— Все, Жорка, мы расстаемся. Через пять дней освобождается муж, и я к нему уезжаю. Но ты не унывай, Лидия познакомит тебя с одинокой женщиной.

Она ушла, крепко полюбив меня в последний раз, и я загрустил.

Лидия ходила ко мне в основном днем, на ночь редко оставалась и наконец повела вечером к подруге. Оксана — молодая, разведенная, ничем не привлекательная с виду женщина — жила неподалеку. Мы сели за стол, женщины подняли тост за знакомство.

Немного посидев, Лида ушла, и мы остались в полуосвещенной комнате вдвоем с хозяйкой. Пить она больше не стала, а разобрала диван, и мы перешли к более тесному знакомству. Оно продолжалось до поздней ночи. И что интересно: новая женщина дарит новый способ любви.

Господи Боже мой, вот уж никогда не думал, что и на мужском начале от непрестанной работы могут появиться мозоли.

Посмотрев как-то, наклонив голову, на свою кукурузину, ужаснулся: под нежным ободком, в углублении, рассыпано несколько мелких чужеродных дробин. Сосредоточенно их рассматривал, удивленно-испуганно хлопая глазами.

Полжизни дрочил кукурузину, струей теплой, ласковой воды, и ничего на ней не появилось, а как повысил квалификацию, перейдя на женщин, так и высыпали мозолята.

Упорно тренируя в женской долине не привыкшую, видно, к новой работе кукурузину, вскоре заметил еще две маленькие мозольки.

В детстве слыхал: кто усиленно занимается дунькой кулаковой, у того на ладонях появляются мозоли. А у меня от женщин — на кукурузине! Вероятно, это высшее достижение современного мужчины, тем более в столице никогда не набивал мозолей на руках, а теперь, как награда за совершенную работу, они будут балдеть на кукурузине, перевернутой навечно вниз головой.

Вспомнил райцентр. Подрастая, помогал родственникам по хозяйству и набил от черенка первые мозоли. Дядька тогда, глянул на них, сказал:

— Гордись, Жорка, мужиком становишься.

И я гордился, показывая их сверстникам. А как быть теперь? Внутренне восторгаться могу, но не показывать же кукурузину, как в детстве ладони?

Шел как-то по скверу и на скамейке увидел Андрея. Благодаря ему познакомился с незабвенной Оленькой, моей первой женщиной. Андрей сидел с двумя бородатыми мужчинами и, глядя на седоватого — его звали Вольдемаром, — говорил:

— Шахматы, вообще-то, не совсем искусство — нельзя перехаживать…

Вольдемар, чуть подняв голову, с жаром возразил:

— А музыканты, поэты, кто импровизирует или пишет экспромтом?..

Слушая их, подумал: «А шахматы — спорт? Если шахматы — спорт, то онанизм — тяжелая атлетика».

Андрей, увидев меня, улыбнулся и, ухмыльнувшись в рыжие усы, весело сказал:

— А, Жора, привет! Садись, как дела?

— Отлично! — радостно ответил я.

— А как с женщинами?

Улыбаясь, выпалил:

— Превосходно! — И восторженно добавил: — У меня, как у настоящего мужчины, от неустанной работы появились мозоли…

Воцарилось молчание. Андрей нарушил:

— Мозоли, говоришь? Расскажи, где они находятся?

Поведал до тонкостей. Худощавый, с русой бородой мужчина воскликнул:

— Так это же сифилис!

— Точно, он! — поддержал второй.

— Все, Жорка, собирай вещи и дуй в кожно-венерологический диспансер. Тебя положат в больницу, — поставил точку Андрей.

Мужики отодвинулись от меня, а потом, встав, попрощались и на рысях разбежались в разные стороны.

В моей башке на разные голоса закричали мужчины и женщины: «Сифилис! Сифилис! Сифилис!»

Бросило в жар, и я, скрючившись, в страшном раздумье тупо смотрел в землю. Кто же меня заразил: Ольга? Ирина? Лидия? Оксана?

Домой шел медленно, иногда поднимая взгляд. Казалось, люди сейчас на меня как-то особенно смотрят, будто знают, что я подцепил отвратительную заразу.

А может, это не сифилис, а какая-то другая, мало кому известная болезнь? Но ведь Андрей поставил точку, сказав: «сифилис», а он большой специалист по венерическим заболеваниям.

Несколько дней не решался идти в диспансер, лелея надежду: а вдруг не сифилис?

На рынке купил меду, — слыхал, от многих болезней помогает, — и мазал кукурузину, иногда надолго погружая в банку, и мед вылазил через верх.

Самолечение не помогало, пошел в диспансер.

В регистратуре заполнили карточку, спросив, что у меня, и направили к дерматологу.

К врачу — небольшая очередь.

И вот переступаю порог кабинета. За двумя столами, стоящими впритык, две женщины в белых халатах. Посмотрев на них, остановил взгляд на молодой, лет около тридцати, за правым столом. У нее блестящие, серые, манящие глаза и высокий, притягательный бюст. С Оксаной не был неделю и почувствовал, как кукурузина, заскользив по правой ноге, взметнулась вдоль живота.

Перевел взгляд на женщину за левым столом. Ей лет тридцать пять. Окинув меня живыми, светлыми глазами, сказала:

— Давайте карточку. Что у вас?

«Значит, это врач, та — сестра», — отметил про себя.

— Подойдите ближе. Показывайте.

Шагнул к столу и стал расстегивать… Господи, ну как мне сейчас… ведь он, Боже, он… Даванул косяка на сестру — она натренированно опустила взгляд. Нижняя фрамуга окна открыта, — со смущением поглядел на пеструю столичную толпу. Медленно, нехотя достал кукурузину и опустил вдоль стола, у корня придерживая, а то она неистово стремилась к животу, и, оттянув крайнюю плоть, бесстыдно обнажил набирающих мощь стаю мозолят. Голова кукурузины почти касалась отрывного календаря. Светлые, живые глаза врача округлились, из груди вырвался вздох, похожий на гортанный вскрик — резкий, до боли знакомый, но короткий, — и лицо ее сделалось пунцовым. Симпатяга сестра подняла взгляд и, не краснея, стала разглядывать.

У окна раздалось жужжание, и на голову моей кукурузины спикировала дармоедка-оса, привлеченная запахом меда, — забыл помыть, собираясь в диспансер. Оса лакомилась медом, медработники с трепетом и любопытством хлопали глазами, а я боялся шевельнуться: вдруг оса осерчает и ужалит! В напряжении потерял бдительность и опустил крайнюю плоть. Она медленно поползла, а оса в этот момент, перевалив тонкую талию через красивый ободок, стала собирать мед с мозолят. Господи Боже мой! Мгновение, другое — и плоть накрыла обнаглевшую осу, она оказалась в силках головы моей кукурузины! Изнутри, атакуя что есть мочи, оса старалась вырваться из ловушки, но не могла и, рассвирепев, больно ужалила меня в самое сердце! Поперхнулся болью и потому не закричал, а, отступив от стола, отвернулся и раскрыл обмякшую ловушку. Контуженная оса, взлетев, медленно потянула к окну между смеющихся женщин и вылетела в открытую фрамугу.

Смущенный, испуганный, стоял посреди кабинета с расстегнутыми штанами, а атакованная жестокой осой кукурузина, свернувшись, чуть не рыдала от боли, прячась между моих ног.

Врач сквозь смех все же выдавила:

— Не уходите, продолжим осмотр…

Заметив шевелящееся жало, вытащила пинцетом и прошептала:

— Поднимите рубашку.

Осмотрела незагорелый живот.

— Сейчас сдайте кровь в кабинете напротив и приходите послезавтра в это же время.

Зачембаривая рубашку, усмехнулся:

— Почти как в анекдоте…

Женщины посмотрели вопросительно.

— Ну, укусила оса или пчела одного туда же, его жена с ним к врачу, говорит: «Боль уберите, опухоль оставьте!»

Медработники засмеялись…

К вечеру кукурузину так разнесло, что, когда хотел погрузить в мед — может, полегчает, — не пролезла в банку. — Тогда стал лить на нее холодную воду, помня закон физики: при охлаждении тела сжимаются.

Через день вновь переступил порог кабинета дерматолога. Врач и сестра заулыбались. Фрамуга на окне — закрыта.

— Так, — сказала врач, — покажите еще раз… — И, осмотрев, продолжала: — Я выписываю вам оксолиновую мазь. Сначала смазывайте вазелином, потом мазью, и все пройдет.

— Что у меня за болезнь, не заразная?

— Нет, — она заулыбалась. — Это остроконечные кандиломмы. Их можно подхватить даже от ветра…

Радостный вышел на улицу — ура, не сифилис! — и потопал в аптеку.

Усердно мазал оксолиновой мазью два раза в день, как и сказал врач, но мозолята не исчезали. Вскоре заметил на нежной кожице вокруг мозолят малюсенькие-малюсенькие отверстия, будто кто бабахнул по нему из ружья бекасиной дробью, и даже мельче.

И опять — в диспансер.

На этот раз и врач, и сестра — серьезные. Фрамуга на окне — открыта. Выслушав, врач сказала:

— Георгий Данилович, это от мази. Я сейчас выпишу другую, слабее. Мы ее детям выписываем. Мажьте также два раза в день, и все пройдет.

Врач улыбнулась, а медсестра посмотрела сочувственно.

И вновь мазь мало помогает.

Много гуляю, а если звонит телефон, трубку не снимаю. Потом объясню Оксане, что уезжал к знакомым на дачу.

Вчера пошел на Красную площадь — и потянуло в музей Ленина. Столько лет живу в столице, а в музее основателя советского государства не был.

В детстве — октябренком, пионером — любил Ильича, нравился его профиль, а что теперь о нем из книг и газет узнал! Господи, и как только земля его гроб держит?

Ходил по музею, рассматривая экспонаты, и диву давался: был скромным, а сколько в нашей стране музеев Ленина, да и за границей есть, и везде висит его одежда, выставлена утварь!.. Утварь… У твари — утварь… Где столько ленинской одежды набрали? Или еще при его жизни собирали барахло для будущих музеев? Ну и скромник же самый человечный человек!

Бродил по музею и пытался влезть в шкуру Ильича, почувствовать изнутри то величие Ленина, которое помогло ему поднять Россию на дыбы, а точнее, на дыбу, но не мог, в шкуру Ленина Жорке-нешкурнику влезть невозможно. И слава Богу!

Слыхал: Ленин мстил России за повешенного брата. Согласен. Но в Шушенском Ильич в паводок ездил на лодке, подбирал с островков и льдин зайцев и мозжил о приклад их головы, по весне питаясь зайчатиной. Потрясающе! В лису на охоте дедушка Мазай — Ленин стрелять не стал: «Уж больно она красива», — а зайчишек-трусишек — бил!

Последнее время часто смотрю на свой фаллос, а сейчас вглядываюсь в портреты Ленина — и нахожу потрясающее сходство: оба лысые, непокорные, самолюбивые…

На выходе остановился, спросил у вратаря-дежурной:

— Скажите, хранится ли в запасниках музея браунинг, из которого Каплан стреляла в Ильича?

— А зачем? — парировала вратарь.

— Как зачем? Заштопанный от пули ленинский пиджак висит, надо и пулю, и браунинг выставить.

Дежурная промолчала.

— Может, браунинг находится в музее Каплан?

— Что вы несете! Какой еще музей Каплан?!

Расстроенный, вышел на улицу: так хотелось украсть из музея знаменитый браунинг и расстрелять на моем Ленине обнаглевших мозолят. Уж если после его выстрела гениальный Ильич около недели не подымался, то замухрышки мозоли, думал я, с ходу отвалятся.

О Господи, какое наслаждение дарят последние дни! А вчера вечером — опять звонок. Открываю — на пороге врач-дерматолог.

— Как ваше здоровье, Георгий Данилович?

— Почти вылечился. Людмила, ваша помощница, трижды меня посещала по вашему поручению, и мозоли почти все отвалились.

— Стерва, — не удержавшись, тихо сказала врач про свою коллегу и еще тише протянула — Оп-п-пе-ре-ди-ла-а…

Мы сели на тахту, и врач, преданно посмотрев на меня, полузакрыла глаза, чуть обнажив белые зубы…

С Оксаной встречаюсь часто. Она нигде не работает, дочку воспитывает бабушка.

Но с кем бы я ни встречался, в какие бы позы ни становились женщины, представляю: наслаждаюсь с моей любимой соседкой Ниночкой.

Как-то пришел к Оксане после обеда; только мы легли, раздался телефонный звонок. Положила трубку.

— Срочное дело. Сейчас приходит подруга. Иди домой, завтра позвоню.

Быстро натянул рубашку, брюки. Вдруг вспоминаю: трусы-то не надел. Сую в карман.

Домой шел медленно. Около девятиэтажки окликнул мужчина, сидящий в «Жигулях».

— Здравствуй, Жора. Как дела? — Он выглядывал из открытого окна машины.

— Хорошо. Не обижаюсь.

— Что-то не видно тебя. Чем занимаешься? Как заработки?

— А-а… Последнее время отдыхаю. Бутылки все сдал, и заработки упали.

— Упали, говоришь… У меня тут есть небольшая работенка, быстро выполнишь — быстро деньги получишь. Смотри — продолжал мужчина, указывая рукой на противоположную девятиэтажку, — я живу в этом доме. Надо подняться по пожарной лестнице на третий этаж, попасть на мой балкон, посмотреть в окно и узнать, чем занимается моя жена. Мы тут с ней на одно дело поспорили.

Мужчина достал из кармана пиджака черный кожаный бумажник и протянул двадцатипятирублевую купюру.

— Держи, а вернешься, получишь еще пятьдесят.

Я взял деньги, мы пошли к девятиэтажке, и мужчина показал пожарную лестницу и объяснил, как попасть на балкон.

— Буду ждать в машине, — сказал он, а я стал взбираться по пожарной лестнице…

И вот я на балконе. Подойдя к двери, уткнулся носом в стекло и обомлел: посреди комнаты, обняв друг друга, целовались голые мужчина и женщина. Мужчина стоял лицом к балкону и заметил меня. Шагнув к двери, отворил и спокойно сказал:

— Заходи.

Комнату огласил женский визг. Я испугался — не визга, мужчину: он был атлетического сложения, с волосатой грудью, с коротко остриженной черной бородой. Скрестив на груди руки и не повышая голоса, пригласил:

— Прошу.

Мне ничего не оставалось, и переступил порог.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я развернулся и закрыл.

— Слушаю, — бородач смотрел с прищуром.

Я испуганно моргал.

— Хорошо, — продолжал он, — хорошо. — И, взяв меня за руку, завел в ванную.

Бельевым шнуром крепко скрутил за спиной мои руки; взяв из тазика приготовленные для стирки мужские носки, привел обратно в комнату. Бросив носки около кресла, стоящего боком к софе, приказал:

— Садись!

Я сел, а он быстро привязал меня к креслу и затолкал в рот носки.

Я замычал.

— Не брыкайся!

Он прилег на софу и погладил по голове женщину.

— Ну зачем ты ему в рот носки запихал, ему же неприятно, — сказала она ласковым голосом.

— А нам что, приятно? Все испортил… Пусть так сидит, — прогудел атлет и стал ее целовать.

— Не надо, не надо, зачем, я не хочу при нем…

— Успокойся, милая. Он его послал посмотреть, что здесь делается, вот и пусть смотрит. — И мужчина, нырнув к ней под одеяло, принялся ее ласкать…

К любовникам я сидел боком и изредка давил косяка в их сторону… Бородач откинул одеяло и бесстыдно поместился на женщине… Она скоро заголосила, почти, так же, как Ольга, и он прикрыл ей рот поцелуем…

Вдруг раздался стон, и я вновь покосился на влюбленных: загорелое тело атлета переплелось со смуглым телом стонущей женщины, и мне так захотелось…

Она стонала недолго и вновь заголосила, и мой вулкан не выдержал, начал подыматься…

Я смотрел на свою ширинку — она топорщилась; видно, пока скакал по пожарной лестнице, где-то зацепился и оторвал пуговицу.

Моя кукурузина, набрякнув и не встречая на пути преград — трусы-то в кармане, — вылетела из ширинки и взметнулась вверх, как Эйфелева башня!

Женщина замолчала, и послышалось тяжелое дыхание мужчины…

Они одевались, а я сидел, уперев подбородок в грудь, и смотрел на свою башню, прикрытую от них полой пиджака и боковой стенкой кресла…

Из прихожей послышался тихий бас бородача:

— Милая, пока. Звони. Этого развяжи, и пусть убирается.

Она что-то возразила, но я не расслышал.

— Ну и пусть рассказывает, — пробасил атлет.

Щелкнул замок. Легкие шаги в мою сторону. Я поднял голову. Взгляд смуглянки — очаровательной, темноволосой, с легким румянцем — скользнул по мне и замер на вулкане. Лицо вспыхнуло, глаза и черные зрачки расширились, в них заплясали чертики. Необычных размеров иссиня-красная голова кукурузины в обрамлении бобуш загипнотизировала женщину, и она, шагнув ко мне, стала медленно садиться на корточки. Рука с вытянутыми и наманикюренными пальчиками поплыла к башне и накрыла ее, как зонтиком, и сжалась в кулак. Забыв обо всем и блестя жгуче-черными глазами, приблизила к вулкану румяное светящееся лицо и коснулась головки сначала одной, потом другой щекой. Встав на колени, взяла ее в ротик и начала медленно двигать головой вниз-вверх. Щеки стали впалыми. Кукурузина почти вся утопала, и я подумал: как она умудряется так глубоко заглатывать, неужели у нее «волчья пасть»?

Уперев руки в боковины кресла, все быстрее двигала головой, и слюна текла по моей башне.

Постепенно комнату наполнило легкое гортанное завывание, и она, обхватив меня за талию, продолжала голосить…

Вулкан начал бурное извержение, голос женщины поник, она завертела задом и медленно, очень медленно прекратила двигать головой и поднялась.

Я смотрел на ее лицо. Глаза большие, губы припухшие, особенно нижняя. Под ней проходила красная полоска-складка, в устьях губ перечеркнутая короткими полосками, — свидетельство бесподобной работы.

Отступив, гордо вскинула голову, потянулась. Посмотрев на победно устремленную ввысь кукурузину, стремительно разделась и села на нее, положив на боковины кресла прелестные ноги, горячими руками обхватив мою шею. Она вертелась на мне, сомкнув веки и приоткрыв рот…

Комнату вновь огласило гортанное клекотание, и она стала медленно приближать свои губы к моим губам, но уткнулась в кляп и распахнула глаза. Ухватив зубами носки, выдернула их и принялась целовать. Я не мог держать губы сомкнутыми после кляпа, и она целовала их по очереди. И снова закрутила задом, с силой прижалась ко мне — и затихла. Потом, найдя узел шнура на левом плече, развязала его зубами и освободила меня.

Когда спасительница слезла с башни, — а башня неистово стремилась ввысь, — поднялся с кресла и я. Обняв меня, ласково сказала:

— Ты извини, я ни при чем… — Она помолчала и быстро заговорила: — А теперь уходи. Твой номер телефона и адрес?

Я назвал.

— Жди моего звонка. Завтра приду.

И смуглянка затворила за мной дверь, в которую я не входил.

Мужчина, увидев меня, с сигаретой в зубах вылез из машины.

— Что так долго?

Я молчал.

— Видел жену?

Он достал из бумажника полсотни. Я сунул ее в карман.

— Ну и… как… моя жена..

Подняв правую руку с устремленным ввысь, как кукурузина, большим пальцем и сказав: «Твоя жена — во!» — я медленно тронул домой.

Вечером позвонила спасительница и поинтересовалась самочувствием и настроением.

— Еще хочу! — закричал в трубку.

— Завтра днем дома?

— Дома.

— Жди после двенадцати.

На другой день она пришла.

— Как тебя зовут? — улыбнулась она.

— Георгий.

— А где работаешь?

Рассказал о своей болезни, не упомянув, что часто прозреваю.

— Это ничего, — заключила она. — Может, даже лучше. Да, я не сказала, как зовут меня. Зови Вика.

И мы с Викой упали на тахту…

Господи, я прозрел — и принимаю прозрение как должное.

Вика предложила встречаться у подруги; как-то вечером и пошли к ней. Татьяна жила в трехкомнатной, богато обставленной квартире, и мы полночи вздрагивали на ее широкой кровати втроем.

В короткие передышки женщины обтирали меня полотенцем, поили минералкой и кофе, и кукурузина, вспотевшая и утомленная, набираясь сил на ноге или животе, оживая, манила проказниц к себе.

Иногда они одновременно кидались к ней, чуть не стукаясь лбами, и жалели, что сказочные чудовища бывают многоголовы, а мужское достоинство с двумя головами даже в сказках не упоминается.

Опустошенный, но не сдавшийся, я, почти блаженный, лежал меж двух молодых, сильных женщин, гладя их прелести, иногда мурлыча слова любви.

Вика пробежала тонкими пальчиками по волосатой груди, и рука ее зависла над моим пупком, где в ложбинке покоилась в ожидании чуда голова уставшего зверя. Пощекотав ее ноготками, нежно взялась за мошонку; чуть погодя воскликнула:

— А где второе яичко?!

Рука Татьяны спешно заскользила на помощь, и я услышал удивленный возглас:

— А правда, где?

Подумал: девки шутят, но тоже опустил руку и напугался — левого яичка не было! Куда закатилось?

От Ольги слыхал: у мужчин правое яичко меньше, чем левое, но у меня не как у людей, — и Ольга дивилась этому, — наоборот.

И вот сейчас мое маленькое исчезло.

…Три, четыре, пять, и вот уже шесть рук ищут закатившееся яичко…

Гогот проказниц разбудил очумевшего от потери зверя, и женщины, забыв, что искали, с двух сторон приблизили к нему восторженные лица…

На этот раз воевал с Викой стоя, а Татьяна, присев на корточки сзади, просунула руку между моих мохнатых ног и, чуть взявшись за мошонку, негромко, но радостно сказала:

— Нашла потерю!

Мы с Викой для достоверности тоже коснулись его.

Так повторялось часто: то яичко пропадало, то появлялось вновь и, плавая, пугало загнанного зверя, и он рычал и плевался…

Молодой двурогий месяц серебрил широкую постель, и женщины возбуждались, дыша воздухом, насыщенным терпким запахом спермы.

За полночь, утомленный, сказал:

— Мой Ленин устал, пусть отдохнет.

— Какой Ленин? — спросила Вика.

Объяснил, что голова моей кукурузины напоминает Ленина… Девкам это понравилось, и они наперебой стали говорить: «Ленин, готовься к штурму!», «Ленин, хватит в шалаше отсиживаться!», «Ох, и ренегат ты, ленин». А Вика назвала меня Жоркой-ленинцем!

С этой ночи квартира Татьяны превратилась в штаб женщин. Оказывается, у Вики много подруг, и они без стыда дурачатся со мной на кровати.

Они одели меня с иголочки, и я все увереннее и увереннее себя чувствую.

Кажется, начал постигать женщин.

В Библии пишется: люди произошли от Адама и Евы. Выходит, Каин и Сиф женились на сестрах, а от них и пошло человечество. Тогда почему христианство идет против Бога, не разрешая вступать в брак родственникам, если Творец истоки человечества пустил от кровосмешения? Еще в Библии говорится: Каин убил Авеля. Значит, определенная часть людей произошла от убийцы!

Как раньше долго жили люди: Адам — девятьсот тридцать лет, Сиф — девятьсот двенадцать, Енос — девятьсот пять… Может, потому люди и были долгожители, что занимались кровосмешением?

Соседский кот по кличке Козел всех кошек в нашем доме перепробовал, а потом дочерей и внучек… Его потомство не вырождается, наоборот, все резвые, игручие и красивые. Козла, правда, ненавидит хозяин: у него ноги сильно потеют, и кот часто оправляется в его обувь. За это он Козлу по утрам выкручивает яички.

У других соседей живет черный пудель Джой, к нему на случку приводят и дочерей, и внучат, и его потомство вон какое ядреное. Джой на Новый год, когда в квартире нарядят елку, оправляется под нее, представляя: он в парке.

В доме напротив более десяти лет мать живет с сыном, как с мужем. Правда, у них нет детей. Может, боятся, что народившиеся станут долгожителями подобно Адаму, Сифу или Еносу, и они их, не появившихся, жалеют: при такой сволочной жизни и шестьдесят-то просуществовать тягостно.

Я прозрел, Господи.

Последнее время не тянет к бумаге, да и некогда. Моя жизнь — женщины. Теперь смотрю на них без боязни, даже с некоторым превосходством.

Подруга Вики, Лилия, когда девки болтали о моих умственных и половых возможностях, воскликнула:

— Хватит вам! Дурак да дурак… Если ленин стоит, значит, умный!

В другой раз Лилия, вспыхнув, закричала:

— Опять! Какой он дурак, он не дурак, он — блаженный!

Накатила слеза. Вспомнил бабу Шуру и тетю Дашу. Когда жил в райцентре, они часто называли меня блаженным.

Пропадая у Татьяны с Викой и ее подругами, не забываю и Оксану. Она от меня — без ума!

Позавчера ехал в автобусе. На задней площадке рядом со мной стояла привлекательная девушка. От нее исходил присущий только женщинам запах. Продвинулся по салону, но шнобель мой снова уловил подобный «аромат». Его обладательница — напомаженная блондинка… Из пяти чувств у меня сильнее других развито обоняние. Женщину с месячными за версту чую. Когда пахал на овощной базе, у нас было много представительниц прекрасного пола. Работа тяжелая, и женщины регулярно волынили. «У меня начались..» — говорили они бригадиру. Таких Артур переводил на легкий труд. Наглые его обманывали и подходили в месяц раза по два… Артур негодовал: «У этой месячные, у той — квартальные, скоро у всех годовые начнутся!» Бабы гоготали, подсылая к нему пожилых, у кого давно климакс… На удивление, одна из таких родила двойню, и обалдевшие насмешницы назвали малышей: Клим и Макс.

Мой чудо-нос пользовался на базе авторитетом. Я всегда определял, в каком углу начинало гнить…

Однажды бригадир подозвал меня. Он стоял с женщиной.

«Жора, — ухмылялся Артур, — она вот подходит за месяц третий раз, и все у нее месячные. Сможешь определить, врет или нет?»

Опустив нос и втянув воздух, я категорически произнес: «Врет!»

С той поры бригадир в подобных конфликтах призывал меня, и я ставил точку.

Перед моим увольнением Артур вписал всех женщин в записную книжку, и стал месячные в ней отмечать.

А в древние времена, читал в Библии, женщины при месячных очищениях даже из дому не выходили. Верховному Совету надо открыть дебаты о месячных: пусть любимые, ласточки, как в библейские времена, в нелетные дни сидят дома…

Скоро автобус битком набился, и вокруг меня стояли опрятно одетые люди. А я думал: «Все вы упакованы, выглядите чистыми, но многие из вас развратники!..»

Дама с пышной прической так ко мне прижалась, что моя кукурузина не выдержала — поднялась. Справа от меня стояла девушка лет двадцати в желтой футболке, а когда автобус тряхнуло, она хотела схватиться за спину сиденья, но промазала и схватилась за мою кукурузину. Так она некоторое время держалась, бесстыдно, нагло и с трепетом глядя в мои глаза.

Через несколько остановок взяла меня за руку и увлекла на выход.

— Уф, — выдохнула она, ступив на землю, — жарко.

— Жарко, — поддержал я.

— Пойдемте ко мне, у меня в холодильнике пиво есть.

Пошел с девушкой в ее квартиру и, когда оказался в ванной, остолбенел: на полу лежали бордовые, огромного размера, с оторванными ремешками следы-шлепки. Видно, у молодой и симпатичной брюнетки любовник — снежный человек с гор Памира, поймать которого ученые не в силах, но которого умудрилась выудить из ущелья очаровательная мисс Сюрприз.

Опупевший, стоял перед шлепками, не решаясь на них ступить, и конец моей кукурузины, павший духом, угрюмо свернулся в испуге и прижался к мошонке…

Переборов охладивший меня испуг, шагнул на шлепки, разделся и встал в ванну, пустив из крана журчащий поток теплой воды…

«Снежный человек, снежный человек, — мысленно заговорил с хозяином шлепок, — хоть и небывалой ты для мужчин высоты, но потягаюсь с тобой на выносливость: васильевскомосковские — не подведут! Да и не все у тебя, вероятно, в порядке, если притягательная мисс Сюрприз обалдела от моей кукурузины… Наверное, прячась от людей — и от женщин, о Господи! — в студеных отрогах Памира, ты простудил лохматое диво, и оно кашляет и сутулится, вползая в темницу пригласившей меня резвой газели…»

Мисс Сюрприз так искусно двигала своим телом, что мой вулкан часто попадал не в ту квартиру, и я иногда спрашивал мисс, где ОН? Сюрприз, целуя меня, любовно обманывала, целеустремленно ведя ЕГО по темным закоулкам продолжения женской души.

Впервые в туза ОН попал случайно — Оленькиной полупьяной подруге Ирине, и она грубовато, с неземным удовольствием запела: «Не-е в ту-у-ю-ю, не-е в ту-у-ю-ю, а ря-я-до-о-ом, во-о дру-у-гу-у-ю-ю». А мне было так блаженно-блаженно, и не вдыхая выпалил: «Нет, уж квартиру менять не буду!»

До третьих петухов пил с черноглазой пиво на старинной кровати, так и не осмелившись заикнуться о снежном человеке, а когда уходил, она подала мне клочок бумаги с номером ее телефона.

Жизнь моя — разврат. А как объяснить слово «разврат»? А-а-а, вот, наверное, как: разврат — это раз в рот, раз в зад. Точно! Боже, не хочу разврата, хочу любить и жить только с одной соседкой Ниночкой!

Меняются времена года, меняется у людей одежда, но не меняются женщины и не ослабевает потенция у меня.

Ох эти подруги Вики! За свою жизнь они тяжелее ложки и толще хера ничего в руках не держали и гордились этим, говоря: «Мы созданы для любви».

Как-то, возвращаясь домой от Татьяны, обратил внимание на мужчину в черном костюме: он шел за мной, держась невдалеке, и проводил до самого подъезда. Слежка? А может, нам с ним было просто по пути?

Неужели полностью исцелился от своей болезни, Господи, неужели?

Но — по порядку.

Месяца два назад раздался звонок. Я отворил двери. На площадке стоял высокий, здоровенный мужчина в сером костюме, с черным дипломатом.

— Можно? — спросил он, внимательно меня рассматривая.

— Заходите, — ответил я.

— Тебя Жора зовут?

— Жора.

— У тебя, Жора, есть брат?

Подумав, ответил:

— Был, но я его много-много лет не видел. Не знаю, живой ли.

— А как твоего брата зовут?

— Паша.

Мужчина улыбался.

— Жора, не узнаешь? Ведь твой брат — я!

— Подожди-подожди. — Я стал внимательно мужчину разглядывать.

Точно, он походил на отца. Такие же широкие брови, нос… И я вскричал…

— Паша!

Мы обнялись и заплакали. Брат достал из дипломата бутылку водки, колбасу и полбулки хлеба, а я засуетился возле маленького холодильника.

— Да ладно тебе, нам и этого хватит.

Мы сели на кухне и выпили по рюмке. Сегодня решил пить, Бог с ним, что потом будет болеть голова. Брат приехал!

— А ты слыхал про нашу Васильевку? — спросил Паша.

— Не-е-ет.

— Все, нет больше нашей Васильевки. Неперспективной оказалась…

Мы вспоминали деревню, родителей, райцентр и пили, пили горькую.

— Как поживаешь? — спросил брат.

И я ему все о себе рассказал, все — даже о женщинах.

— Да-а-а… А ты сейчас в своем уме?

— В своем.

— Ох, Жора-Жора, попадешь ты из-за этих женщин в переделку. Я из-за них два раза сидел. Мы в Васильевке жили, когда в первый раз попал в переплет. Классным руководителем у нас была Маргарита Федоровна, учитель русского языка и литературы. После института приехала. Закончили седьмой класс и пошли как-то на речку купаться. Ну, ясное дело, баловались там с девчатами. Когда накупались, все стали одеваться, а я сижу в воде — он у меня встал. Думаю: вылезу — мы все в семейных трусах, — а он будет торчать. Маргарита Федоровна говорит: «Паша, вылазь», а я ни гугу. Она поняла, конечно, и повела класс в деревню. Я оделся и догнал.

Осенью пошли в школу, и Маргарита Федоровна говорит: «Паша, будешь помогать мне оформлять стенгазету». Она хорошо рисовала. Я подумал: почему меня? После уроков пришел к ней домой.

Оформляем стенгазету день, второй. Она такая ласковая. Несколько раз как бы случайно задевала меня своей ядреной грудью. Я ноль внимания. И вдруг как бросится на шею и стала меня целовать. И в кровать. Я стесняюсь, покраснел…

Ну и понеслось у нас. Хоть и молодой, но здоровый — вырос на мясе и молоке… И стала она учить разным способам… А на уроках стесняюсь ей отвечать, краснею…

Однажды не закрылись и к нам ввалилась завуч Антонина Ивановна, старая дева. Она через стенку жила. Увидев, схватилась за голову и как заорет! И бегом к директору школы… Собрали педсовет, и нас исключили из комсомола. А Маргарита Федоровна говорит: «Прошу уволить меня с работы. Я уеду отсюда».

Пришел домой, топчусь на кухне, мать около печки крутится. «Паша, ты что в школе натворил, вон учительница идет». Маргарита Федоровна заходит и бросается мне на шею. Целует и говорит: «Паша, Паша, давай поженимся и уедем». Мать в слезы: «Да он же еще маленький…»

А когда в райцентре заканчивал десятый класс, закрутил с учительницей истории… А она оказалась девушка… Я уезжал учиться в институт, и как она плакала!..

А что в институте было! Кошмар! После диплома у меня с одним парнем вышел конфликт — его девушка прилипла ко мне, поженимся, говорит. А я всего несколько раз с ней был, и то сама на себя затащила. И вот этот парень решил выяснить со мной отношения. Полез драться. Я отделал его, а он подал заявление в милицию — дядька у него в управлении внутренних дел работал. Ну, и дали мне за хулиганство три года. А девка эта так за него замуж и не вышла.

Ох, и осерчал я на милицию крепко. Отца убил мент, меня на три года упекли тоже при помощи мента. В зоне сидел один из Васильевки, и когда стал освобождаться, попросил его передать нашему бывшему участковому Пахомычу, что откинусь — и его, суку, замочу первым делом. Грохнул бы или нет, не знаю.

Освободился и поехал в райцентр. Иду к тетке, а по пути жена Пахомыча встречается. «Паша, — говорит, — Пахомыч-то удавился, сегодня девять ден. Пошли к нам, помянешь». Пошел. Помянул. И узнал: наш двоюродный брат, Вадим, женился на племяннице Пахомыча. Вот дела!

Брат закурил и продолжал:

— Повидался с родственниками, съездил в Васильевку и рванул подальше… Но жизнь не получилась. Закрутился с женщинами — как же, изголодался за три года. И связался с замужней. А муж с братом решили меня проучить. Но у меня кулак вон какой… И второй раз за хулиганство — четыре года.

Освободился — и тут повезло: встретил хорошую женщину, поженились. У нас сын уже в техникум пошел. А в Москве я впервые. Была командировка, упросил начальство, и послали меня. Инженером на заводе работаю. Живем в Барнауле. Думал, если ты живой, разыщу. В справочном сразу дали твой адрес. Вот такие дела.

Допили бутылку, и брат говорит:

— А что, Жора, если обменять тебе квартиру на Барнаул? Здесь ты один, а там рядом будем. Доведут тебя женщины до могилы. А в Барнауле тебе бабенку найдем. А?

— Не против.

— Приеду домой, и все с женой обсудим. А сейчас вот что предлагаю: давай махнем в Васильевку. Сходим на кладбище, пройдемся вдоль речки, погуляем по лесу.

— Поехали, — поддержал я.

— У меня командировка на неделю, но я дня за три все обстряпаю. Надо только достать билеты на самолет.

Брат ушел, а я радостный заходил по комнате. Если получится — скоро будем на родине.

На следующий день Паша позвонил:

— Братан, все в норме. Билеты достал. Завтра, после обеда, буду у тебя.

Паша пришел веселый.

— Завтра утром летим!

Пообедали и пошли гулять.

Около троллейбусной остановки я предложил:

— Поехали в парк?

Брат согласился.

Подошел троллейбус. Но тут перед нами вырос улыбающийся мужчина.

— Мужики, душа горит, а денег нет. Сейчас покажу фокус, если понравится, дайте сколько сможете.

— Валяй, — поддержал брат.

Мужчина подошел к троллейбусу сзади, отвязал от лестницы веревку и, потянул на себя, опустил штангу. Мимо проходил интеллигент в очках и с портфелем.

— Товарищ, — обратился к нему фокусник, — помогите, пожалуйста…

Интеллигент поставил между ног портфель и перекинул через плечо веревку… Фокусник исчез, а из салона вышел водитель. Обойдя троллейбус, увидел полусогнутого очкарика, с усердием державшего веревку. Штанга колебалась.

Обложив интеллигента матом, пнул ему под зад. Очкарик стал оправдываться, а водитель, неистово матерясь, установил штангу.

Мы хохотали от души. Вынырнул фокусник.

— Ну как? — он глядел выжидающе.

— Мастак, — оценил Павел и протянул червонец.

Вечером брат достал из дипломата толстую папку и положил на стол.

— Жора, тут вот какое дело. Мой сосед просил передать рукопись в какой-нибудь столичный журнал. Он отсидел двадцать лет. Здесь и проза и стихи. Я закрутился в Москве, а сегодня суббота, редакции не работают. Когда приедешь, отнеси рукопись в какой-нибудь журнал.

Утром встали рано и поехали в аэропорт.

Я впервые летел на самолете.

К обеду были в райцентре.

Тетка, узнав нас, расплакалась и крикнула дядьку.

Как они постарели!

Тетя Даша, плача и улыбаясь, гладила меня по голове и тихо, нараспев говорила:

— Си-и-ро-о-ти-и-ну-у-шка-а… ро-о-дне-е-ньки-ий… бла-а-же-е-нны-ый…

Мы объяснили цель приезда, тетка усадила нас за стол и принялась потчевать.

— С водкой у нас тяжко, но у меня есть самогон. Ешьте и пейте.

Но пили мы мало. Паша спросил:

— Как в Васильевку съездить?

— У нас-то машина сломалась, но мы сходим к Назару Наумовичу. Он в Васильевке часто бывает, сено там косит. Все на Рыжко работает, — сказал дядька.

— И билеты бы надо сразу достать. На послезавтра. У вас есть касса Аэрофлота? — спросил Паша.

— Есть. Давно открыли. Там соседка работает. Она поможет, — ответила тетка.

Поговорив, сходили к соседке и заказали билеты.

— А сейчас — к Назару Наумовичу, — сказал дядька.

Назар Наумович, выслушав, предложил:

— Да я вас на Рыжко оттартаю. Только мне завтра к обеду надо быть на работе. Так… поехали сегодня вечером, с ночевкой. У меня на речке морды стоят. Ушицы сварим.

— Здорово, Назар Наумович! Мы к ухе самогону прихватим, — восторженно сказал Паша.

На конюшне Паша помог Назару Наумовичу запрячь Рыжко, и мы тронули.

Ехали вдоль изгороди, и перед поворотом раздался окрик:

— Наумыч, привези на ушицу!

— Тпр-ру-у, — возница слез с телеги. — Это зоотехник, — сказал он нам тихо, — Васильевский. — И ему, громко — Каллистратыч, посмотри, кого везу.

Зоотехник Каллистратыч, коренастый, плотный, с редкими седыми волосами, лет сорока пяти, в белом отутюженном халате, при галстуке, подошел к пряслу и прищурился.

Назар Наумович объяснил ему, кто мы, и предложил:

— Давай с нами, там и ушицу сварим.

— В этот раз не могу. На именины приглашен. Я было уже собрался, да вот Красавицу привели.

В нескольких метрах от изгороди стояла с перебинтованным у репицы хвостом рыжая, с белой отметиной на лбу, молодая кобыла. Около нее — пожилой, в заношенном военном кителе низкорослый мужичонка. Рядом стриг ушами на гордо поднятой голове гнедой жеребец.

— А Баламут не хочет, — продолжал Каллистратыч, — троих за день огулял и притомился, видно. Баламут, Баламут, — ласково заговорил зоотехник, — хватит сачковать, давай еще одну! — Он подошел к жеребцу и потрепал по шее. — Ну, не тяни, мне же на именины. — Каллистратыч нежно гладил его, уговаривая: — Давай, милый, давай, это последняя.

Баламут шагнул в сторону Красавицы, вытянул шею, поднял верхнюю губу, негромко заржал и принялся нюхать…

Красавица, выгнув шею и слегка оттопырив перебинтованный хвост, терпеливо ждала, косясь на него левым глазом.

Втянув раздутыми, мягкими, округлившимися ноздрями зовущий запах, жеребец прыгнул на кобылу, и Каллистратыч, отведя хвост Красавицы, намеревался направить ему, как налетевший ветерок поднял серебристый галстук зоотехника — и галстук прильнул широким треугольником к набухшему зеву ожерелья Красавицы…

Голова ошарашенного зоотехника в мгновения лошадиной любви находилась почти между молотом и наковальней…

Мы долго хохотали, оглядываясь на Каллистратыча, и Рыжко косил на нас правым глазом, мотая головой и отфыркиваясь.

— В прошлом году, — улыбался возница, — у нас другой жеребец был, Огонек, и Каллистратыч как-то не перебинтовал кобыле репину, и жеребец в азарте так порезал о волосы свою штуковину, что пришлось выбраковать.

— А у нас на зоне, — поддержал брательник, — один зек перешел работать на лошадь, а ездить надо было через лес. Ну вот, поехал он в первый день, а кобыла недалеко от лагеря остановилась у пенька. Он хлестал ее, а она ни с места. Вернулся на хоздвор, рассказал Куму… Оказывается, зеки, кто раньше работал на кобыле, приучили ее к любви у пенька. Не пойдет дальше, пока не полюбят.

Мы опять загоготали, а Рыжко вновь замотал головой и начал фыркать.

Ехали медленно, часто шли рядом с телегой, и Паша, останавливая Рыжко, гладил и целовал его в бархатный нос.

Приближение родины вливало в нас струю грусти и веселья.

Иногда мы разбредались по лесу, и Назар Наумович ждал нас, кормя свежей травой Рыжко.

Когда в очередной раз тронули, на жизнь стал жаловаться: Васильевку разорили, а такая крепкая деревня была. Веселее тогда жили.

— Много в райцентре Васильевских? — спросил Паша.

— Да почти половина. А остальные по соседним деревням разъехались. Ты помнишь Саньковых?

— А как же. Дядя Дима и тетя Соня.

— Похоронили недавно. Тут целая трагедия разыгралась. У них два сына… Ты с ними учился?

— Учился, — поддержал брат. — Они младше меня.

— Ну вот, когда колхоз расформировали, Саньковы тоже в райцентр переехали. Оба сына институт закончили, там и остались. Димитрий сыновьями гордился. «Образованные, — говаривал, — инженеры!» Софья-то, когда пошла на пенсию, попивать стала. Все самогон гнала. Да и Димитрий причащался. А по весне Софья напилась и стала исповедоваться: так и так, Димитрий, грешна я, оба сына не от тебя. Он не мог такого перенести и пристрелил ее из ружья. Написал письмо, все объяснил и вторым патроном себя… Вот, спрашивается, нужна такая правда? Зачем, старая дура, мужу в этом исповедовалась? Пошла бы в церковь, к батюшке… Да не верующая была. Сейчас перестройка, столько на людей правды, как помоев, вылито, но ведь некоторые истинно в коммунизм верили, и таким людям, что, как и Димитрию, стреляться?..

— От кого у тети Сони сыновья-то? — спросил Паша.

— Кто его знает. Они в Васильевку приехали с детьми. У нас на работе есть поэт, так складно сочиняет, много читает, и он сказал, что на эту тему, ну, о правде, поэт Есенин написал:

Успокойся, смертный, и не требуй

Правды той, что не нужна тебе.

Молча ехали по песчаной дороге. Темнело. На душе неспокойно. Назар Наумович ласково покрикивал на состарившегося Рыжко: «Давай-давай, родимой!»

Когда въехали в лес, сдавило сердце. Я огляделся по сторонам. Ведь это то место, где в детстве напугался волков! Тогда возвращались с сабантуя после убийства отца. И стало так страшно! Все повторялось: также едем на Рыжко; я, как и в детстве, сижу на телеге, а Назар Наумович говорит коняге точно такие же слова… Господи! Меня бросило в жар. Лес стоял темной стеной, и показалось: в кустах мелькнула большая собака, а может быть, волк. Назар Наумович чиркнул спичкой, прикурил, а мне вспомнились огоньки спичек в тот роковой вечер, когда мужики жгли их, пугая волков. На мгновение потерял сознание, в голове ударил колокол и раздался вой волков. Пришел в себя и вытер со лба пот. Я не чувствовал тела, пропал страх, и на душе стало легко-легко.

Вот и Васильевка, вернее, то место, где когда-то стояла деревня.

Назар Наумович подъехал к единственному уцелевшему дому, стоящему на берегу реки.

— Вот и все, что осталось от Васильевки. Рыбаки да охотники сюда заглядывают, ну и я летом хозяйничаю.

Долго сидели у костра, пили самогонку и ели ароматную уху. А когда легли спать, впервые от спиртного не болела голова.

Утром, чуть свет, поднялись, побродили по лесу, прошлись вдоль речки и завернули на кладбище. Кладбище заросло, но могилки нашли быстро; постояли, помянули добрым словом отца и мать и, похлебав ухи, тронули в райцентр.

Билеты соседка нам купила. Мы еще повидались с родственниками и на следующий день поехали в аэропорт.

Мой самолет улетал раньше, и брат проводил меня, обещая помочь обменять квартиру.

Едва зашел домой, зазвонил телефон.

— Ты где пропадал? — взволнованный голос Вики.

Я объяснил.

— Завтра вечером жду у Татьяны.

Женщины встретили меня восторженно и открыли бутылку коньяка. Пил наравне, и второй раз не болела голова.

Возвращаясь домой, чувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Обернулся: по пятам в черном костюме шел среднего роста, лет сорока, смуглый мужчина. Я остановился. Мужчина приблизился.

— Ты, — начал он, прищурив глаза, — чтоб больше не ходил сюда, понял? Если еще раз увижу здесь…

Он не договорил. Подняв синие в наколках руки, ударил ребром правой ладони по левой и медленно пошел к остановке. Прикурив, тронул в другую сторону. Значит, тогда за мной следовал он. Неужели это любовник Татьяны? Все, больше туда ни ногой.

На следующий день позвонила Вика. С жаром ей все рассказал.

— Жора, спокойно, — ответила она. — Не бунтуй. Надо разобраться. Приходи вечером к Татьяне, и все обсудим.

Нехотя согласился, а когда стемнело, двинул другой дорогой в штаб женщин.

Их было трое: Вика, Татьяна и Лилия. Обрисовав пригрозившего мне мужчину, предположил: раз руки в наколках — уголовник.

Женщины в недоумении: уголовника среди знакомых нет.

— Может, это Славка подослал? — предположила Лилия, глядя на Вику.

— Да нет, что ты, — возразила Вика. — Я же говорила, что Славку рассчитала. Он и вещи забрал. Сейчас уехал в круиз вокруг Европы.

— А-а! — воскликнула Татьяна. — Вспомнила! Этого уголовника я знаю. У Вислякова встречала. В черном костюме, и руки в наколках. Живет где-то рядом. А Висляков, я говорила вам, наполовину импотент. И ревнует меня к каждому столбу. Стала реже к нему ходить, ют он и попросил этого уголовника узнать, кто у меня бывает… Висляков — коварный. Тогда с одним мальчиком встречалась, а его так избили… По указанию Вислякова, конечно. Нанял кого-то, заплатил, и все. Значит, Жорке здесь больше бывать нельзя.

Женщины загрустили.

Утром со страхом уходил, боясь уголовника. Но его не встретил.

Рукопись, оставленная братом, лежала на столе. Завтра отвезу в журнал «Юность», там публикуют воспоминания репрессированных.

Вечером позвонила Оксана: не соскучился ли?

— Еще как! — прокричал я, хотя после буйной ночи с тремя женщинами не испытывал никакого позыва.

— Тогда приходи.

Ладно, решил я, сделаю так: пойду к Оксане и возьму с собой рукопись, а завтра отвезу в редакцию.

Спускаясь по лестнице, сунул папку за пазуху.

На улице было темно, и едва завернул за угол дома, как наперерез двинулась черная тень. Тень приблизилась, и я узнал мужчину-уголовника.

— Ты, — процедил он сквозь зубы, — говорил: не ходи туда! Не слушаешь…

И ударил меня ножом в живот.

В нашу сторону шли люди, и уголовник рванул вдоль дома. Я так и стоял — нож попал в рукопись. Развернулся и пошел домой.

Вытащив спасительницу-рукопись, стал разглядывать. Нож прошил несколько десятков листов. На первом написано: «Николай Алтайский. Какого цвета любовь? Роман в письмах». И стал читать.

«…Поэт по призванию, преступник по профессии, я устал жить прежней жизнью и разуверился в людях настолько, что сейчас не могу найти нужных слов, чтобы убедить вас дочитать это письмо до конца. Я могу рассказывать романы, легенды о себе, о происках и жестокостях злой Судьбы, преследующей меня едва ли не с самых пеленок. Жизнь не щадила меня, подводя под дула автоматов, бросая за решетку тюрем и спецлагерей, стараясь бить только наверняка, с запасом прочности и с гарантией на будущее, чтобы если не пряником, так кнутом вразумить непокорное, бесхозное дитя двадцатого века. Только я был для нее не сахар.

И вот итог: двадцатилетнее прозябание, влачение судьбы и проклятие всему роду человеческому. В клоаке, в общественном дерьме и дряни, в свалке, и отбросах цивилизации перестает блистать даже бриллиант. Двадцать лет мне навсегда придется вычеркнуть из своей жизни как несуществующие. Двадцать! Хотя они были и есть, чтобы в тридцать восемь с половиной начать новую жизнь. Начать все сначала.

Человека невозможно переродить. Запугать — да. Но исправить… Это неверный термин. Человек осознает, но отнюдь не исправляется. Осознает нелепость либо пагубность своего преступления уже в первые мгновения после его совершения и раскаивается либо еще более озлобляется, когда устает раскаиваться и осознавать.

Как мыслящее существо, я не только запуган и озлоблен, но и осознал опасность того пути, по которому следовал прежде. Но отречься на словах от прожитого не так уж сложно. Куда сложнее не повторять его вновь…

Мне кажется особенно гнусным, скверным, предосудительным предательством оскорблять в себе самом ложью те чувства, которые были вызваны в моей душе давней мальчишеской мечтой. Ее осязаемым, захватывающем образом, с которым я засыпал и рано подымался с холодных жестких нар, чтобы идти из года в год в никуда. Не приближаясь, а еще более отдаляясь от своей совсем не преступной Мечты. Да и может ли быть преступлением — любить прекрасное?!

Мальчишкой, отозвавшись на людское горе, причиненное советским людям Великой Отечественной войной, я собирался по-своему переделать Мир, чтобы жизнь для всех стала щедрой, радостной и красивой, чтобы не было обездоленных и залитых слезами несчастных. Но совершил непростительно злую ошибку, по счастливой случайности не причинившую никому, кроме меня самого, большой беды. Иначе, отправленный под расстрел, я давно бы перестал существовать для других, как не существую сегодня для себя.

В августе 1965 года при переходе государственной границы я был задержан на контрольно-пропускном пункте «Чехия» близ местечка Чиерна-над-Тиссой пограничным нарядом и передан в руки органов госбезопасности. Меня обвинили в совершении вооруженного нападения на районный отдел внутренних дел с целью захвата стрелкового оружия и боеприпасов.

Это не было ошибкой. Я действительно пытался завладеть большим количеством оружия, надеясь использовать его в рядах юных подпольщиков — «патриотов» моей Родины.

Сейчас это выглядит до безумия наивно и глупо, но тогда казалось мне героическим.

После длившегося полгода следствия, проводимого органами КГБ и прокуратурой, дело было передано для рассмотрения в суд, и меня приговорили к двенадцати годам лишения свободы.

Затем отчаянные, упорные и безрассудные побеги из колоний увеличили срок наказания до двадцати лет, из которых осталось отбыть последние два года. В той же мере, с какой я жду с болью в сердце дня освобождения, я страшусь выхода на свободу. Страшусь, как может страшиться дикарь, насильственно вывезенный из милой его сердцу тишины джунглей и ввергнутый в бурную круговерть говорливого столичного города, так как не имею никакой рабочей специальности, не имею друзей и знакомых, готовых оказать мне хотя бы моральную поддержку.

Человек второго сорта, я боюсь навсегда остаться за бортом жизни. Одинокий, непонятый, презираемый всеми и всюду. Мои стихи — стихи второго сорта. Это все, что я умею делать в жизни. Они дают мне поддержку, но никого не волнуют и, как и я, никому не нужны.

Когда же я всеми силами пытаюсь выкарабкаться из этого замкнутого круга, смердящего нечистотами, из этого гадливого общественного нужника, меня безжалостно вталкивают в него вновь. Кому это нужно, где логика, где та правда, о которой у нас привыкли много и красиво говорить?

Юношей, застенчивым и инфантильным, подверженным романтике и фанатично увлеченным вопросами общественного развития, я мог вполне ошибаться. Да, я ошибся, что остался жить, что не застрелился, когда это было еще возможно…

Столкнувшись в местах заключения с преступным миром, который по своей природе мне чужд и противен, и чтобы не стать его пособником, не сойти с ума, не наложить на себя руки, так как жить с этими жалкими подонками смерти подобно, я жил призрачной мечтой о побеге, а когда терял ее — происходило самое страшное…

Не знаю, чудо ли, Провидение ли, счастливая ли звезда, под которой рожден, но в которую не верю, сохранили мне жизнь. Но для чего? Если мне, как и прежде, нет веры, если я всюду отвергаем, а в мое сердце впиваются чужие глаза презрения. А кто я вообще такой?

Я — это Мирко Болен (Стоянов) и Николай Широков (Шорохов), Андрей Томин и Алексей Сакулин, Алтайский или Стронций. В общем, особо опасный преступник, рецидивист. Впрочем, не стану понапрасну томить неведением.

Мирко меня называли мама и папа, которых я не помню. Всеми остальными пребывал по своей либо чужой воле. Мой папа, инженер-полковник вермахта Эрих Ридер фон Болен, в апреле 1945 года был похищен советскими разведчиками по пути следования в осажденный Кенигсберг. Его, получившего опасное ранение, направили в саратовский эвакогоспиталь для перемещенных лиц. Там моя будущая мама — Юлиана Стоянова — отрезала ему обе ноги.

После излечения — война к тому времени закончилась — папа не захотел возвращаться в Германию, и они поженились. По профессии папа горный инженер, и ему разрешили устроиться на Тырныаузский вольфрамово-молибденовый комбинат. Он работал над проблемой извлечения редких и ценных металлов из побочных и отработанных руд.

В 1948 году родился я, а в одну из майских ночей 1951 года, после того как папе удалось сделать важное открытие, в наш дом пришли незнакомые люди. Они убили папу и маму, а меня ранили двумя выстрелами в шею и грудь.

Когда я выздоровел, меня хотел забрать к себе в Западную Германию дедушка Эльбинг, состоящий в родстве с Альфредом Боленом, представителем одной из старейших ветвей артиллерийских магнатов Круппов, но ему меня не отдали. Приняла меня к себе тетенька Шорохова, которой папа и мама очень помогали. Ее муж, когда папу пленили, чтобы спасти важные документы, хранящиеся у папы в портфеле, прикрыл брошенную в них офицером папиной охраны гранату своим телом и погиб. Папе поранило только плечо и ноги. Тетенька Шорохова увезла меня к себе на Алтай.

У моей второй мамы было восемь детей. Оставшись вдовой, она жила очень бедно, а когда заболела, добрые люди помогли устроить меня в детский дом, хотя к тому времени мне едва исполнилось пять лет. Мне заменили метрики, указав в них, что я не Мирко Болен, а Николай Шорохов, и родился не в 1948 году, а в 1946. Иначе меня не приняли бы в детский дом.

Однако скрыть от общественности мое происхождение инициаторам подлога не удалось. Не прошло и нескольких месяцев, как в детском доме узнали, что мой папа был немецким офицером.

Однажды я услышал в спальне подозрительный шум и вслед за другими вбежал туда. Мальчишки, развязав мой узелок с незатейливым добром и тряпицами, оставшимися болезненной памятью о погибших родителях, с дурашливыми криками, с восторженным кривлянием и пританцовыванием победно бросали в разведенный прямо на полу костер фотоснимки папы и мамы, и те быстро распадались в пламени на затухающие блеклые угольки.

Потрясенный и разгневанный, дрожащий от охватившей меня жгучей обиды, боли и ненависти к ним, я подскочил к огню и выхватил из пламени только что брошенную в его пасть фотокарточку. Обезумевшая от злости ватага мальчишек со всех сторон набросилась на меня и с криком: «Бейте его — он фриц! Немец! Фашист!» — сбила с ног. Что происходило потом — не помню. Рассказывали, что взрослым едва удалось отнять меня у охваченных недетской ненавистью ребят. В тяжелом состоянии меня поместили в детдомовский санизолятор и долго, сокрушаясь о ЧП, выхаживали.

Конечно, на мальчишек обижаться было нельзя. Их родители либо умерли от голода, либо погибли на фронте, а мой папа был фашистом. Но я очень любил папу и маму и считал, что это их убили фашисты. Они и меня хотели убить, но у них не вышло.

А мальчишки приходили и стучались в окна и двери, обещая забить меня насмерть. Когда я начал шевелиться, догадливые девчонки обрядили меня девочкой, обманув въедливых мальчишек враками, что немчонка отправили в Барнаул.

В голубом платьице, с красивым белоснежным бантом, вплетенным в короткие вьющиеся волосы, я в самом деле походил на нарядную праздничную куклу. И мной забавлялись, как импозантной говорящей куклой. А когда поправился, лечившаяся в санизоляторе Лена Ирбитская с разрешения завуча детского дома и воспитателей увела меня к девочкам, и выдавала за свою сестричку Люсю, и долго опекала. И немногие из любопытных девочек догадывались, что я — тот самый фашист, которого жаждали убить мальчишки.

Но к Лене вернулся папа, и они уехали в Минусинск.

С отъездом из детского дома Лены многое в моей жизни изменилось. Рыжая Верка Григорьева, интригантка и завистница, нашептывала девочкам постарше о том, что она сама видела и клянется быть сукой, как Краля — Лена Ирбитская — клала к себе в постель немчонка — свою возлюбленную Люсеньку — и была с ним как муж и жена — совсем нагишом; и что она просто водила всех за нос, прикидываясь невинной благодетельницей и спасительницей гитлеренка, а сама каждую ночь забавлялась с ним под одеялом. И хотя в словах Верки, кроме бесстыдства, не было и крошечки правды, многие из девочек, проявлявших особый интерес к вопросам пола, охотно поверили ее вранью. И, кто смущенно, исподволь, а кто и напрямки, принялись домогаться «обворожительной мальчиковой любви». Заманив к себе под одеяло или прокрадываясь по ночам в мою кровать, они, не терпящие возражений, забавлялись мной: сдернув трусики и подняв ночную рубашку, цеплялись, щекотали, царапали и выкручивали во все стороны мальчишескую принадлежность, причиняя обидную и унизительную боль. Более сведущие и изощренные, запугивая выдать меня мальчишкам, требовали, чтобы я целовал их ножки в то место, откуда они растут. Нахальные же нарочно сикали в лицо либо, истерически вопя, принуждали пить это прямо из источника. Какое-то время, пересиливая боль и отвращение, сносил даже самые изощренные пытки, выжидая того часа, когда моей госпожой станет жестокая, бездушная ведьма Григорьева! О, эта лютая мегера в полную меру заплатила мне за свой коварный обман. Будто бешеная собака, я грыз и терзал зубами ее ослепительную невинность, пока от подернутой золотистым пушком прелести не остались рваные лохмотья. На этом был положен конец девчоночьему игу. Вернувшись из командировки, директор восстановил мои мальчишеские права, а рыжая ведьма отправилась в санизолятор…

Ко всему прочему, вступать в близкие контакты с девушками мне не доводилось. И не потому, что я какой-то урод либо неполноценный, просто как свою, так и всякую любовь считаю божественным даром и святым чувством.

Исходя из канонов профессионализма, мне сегодня следовало бы об этом горько сожалеть, потому что мне предстоит гонять порожняки или пургу[4] еще двадцать три месяца…

Мне порой чудовищно хочется забыться, раствориться, в жизни, войти в чужой, еще не открытый мне мир и почувствовать себя в нем очень нужным. Ведь для того чтобы приносить людям доброту, тепло и хотя бы маленькие радости, вовсе не обязательно быть каким-то необыкновенным и особенным человеком…»

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Жора, я заждалась тебя. Что такое? — спросила Оксана.

— Пошел к тебе и подвернул ногу. Еле доковылял назад. Перетянул и теперь кукую, — ответил я.

Оксана вздохнула.

— Завтра сможешь прийти?

— Вряд ли. Теперь буду сидеть, пока не заживет.

— Ладно. Завтра вечером приду.

Опять погрузился в чтение. К середине ночи одолел роман в письмах и принялся за стихи. Особенно понравилось это стихотворение:

Вот уже и мне не нужно вёсен.

У истоков северных широт

Я влюбился в золотую осень

И в таежный оторви-народ.

Я влюбился! Ну и что ж за диво?

Если так она уж хороша…

Впрочем, не лицом. Но как красива

Северная русская душа!

К нам пришла, пронизанная светом,

Будто доктор к тяжелобольным.

И пахнула в душу бабьим летом,

Запоздалым, но еще хмельным.

Пробудила песней журавлиной

Память о далекой стороне,

Где я бредил девушкой невинной,

Что давно забыла обо мне;

Где я жил, творил, мечтал, влюблялся,

Как дитя, купаясь в синеве,

Где любовь ушла, а я остался

Чужестранцем на родной земле;

Где луна и та иначе светит,

Обливаясь сонным серебром,

Где меня уже никто не встретит

На дороге, что вела в мой дом.

Да и тот ли он еще остался,

Притулившись к стайке тополей?

Может, он мне просто показался

В отдаленном крике журавлей?

Может, я напрасно ждал от вёсен

Щедрой, нерастраченной любви?

Чтоб уж навсегда влюбиться в осень,

В царство увядающей листвы.

Да, они кричат… Кричат об этом…

Будто стонут над судьбой моей.

Тихо веют в душу бабьим летом

В запоздалом крике журавлей.

Вот уже и мне не нужно вёсен…

У истоков северных широт

Облака на юг уносят осень,

Превращая душу в мутный лед.

Я забрался с головой под одеяло и долго не мог заснуть. Передо мной стоял образ автора, двадцать лет отбарабанившего в тюрьмах и лагерях и сохранившего поэтическую душу. Господи, один уголовник бьет ножом, другой дарит нежную поэзию. И как у меня с автором много схожего! Его не понимали в зонах, меня — на свободе, он для всех только преступник, я — дурак, в жизни он ничего не умеет — только писать стихи, я — собирать бутылки. И женщину мы познали слишком поздно.

Рукопись отнес в журнал «Юность».

Теперь встречаюсь только с Оксаной.

По вечерам из дома не выхожу.

Вике объяснил, что после попытки уголовника меня убить на пушечный выстрел не подойду к дому Татьяны.

Наконец позвонил брат и успокоил: квартиру для обмена нашел, но надо с полгода или более подождать, есть кой-какие неувязки.

Прошло несколько месяцев, как вернулся из Васильевки, и все это время в своем уме. Кажется, излечился. Спасибо Тебе, Господи!

Надо бы радоваться, что здоров, но нет мне веселья в этой жизни. На меня смотрят все также и за глаза называют Жорка-дурак. Лишь одна соседка Нина, моя любовь Ниночка, сталкиваясь со мной в подъезде или на улице, смотрит по-другому. С восторгом! И таинственно улыбается.

Как-то вечером в дверях раздался звонок. Посмотрел в глазок — никого. Пацаны, наверное, балуются, подумал и вышел на площадку. Шагов на лестнице не слышно, но дверь в квартиру Нины приотворена. Что бы это значило, подумал и вернулся к себе.

Дня через два вновь раздался звонок, и все повторилось. Только дверь Нины приотворена чуть шире. В задумчивости постоял перед дверью.

Через неделю опять звонок. На этот раз дверь Нины распахнута во всю ширь. Подумав, переступил порог. В коридоре, на кухне ее нет, и я вошел в зал. В кресле, лицом ко мне, сидела, склонившись над журналом, в темном, с вырезом на груди платье моя любимая Ниночка.

— Добрый вечер, — поприветствовал я.

Нина, подняв голову и внимательно на меня посмотрев, сказала: «Добрый». Помолчав, спросила:

— Как поживаете, Георгий?

— Живу с мечтой о вас! — чем было полно сердце, то и выпалил я.

Она улыбнулась.

— Ты не закрыл, кажется, дверь. Закрой, и свою не забудь.

Быстро вернулся и предстал перед ней.

— Идем на кухню, я тебя кофе угощу.

Она царственно встала, и я пошел следом, любуясь ее походкой.

Нина сварила кофе и поставила вазу с печеньем.

Пили молча. Я глядел на нее и не верил себе. Неужели сижу в квартире женщины, о которой столько мечтал?

Допив кофе, поблагодарил. Чуть помолчав, стал медленно, волнуясь, говорить:

— Прошло много лет, как я написал вам любовное письмо. Но я вас все так же люблю. Вы — единственная женщина, на которую смотрю, как на божество…

Нина слушала, иногда погладывая на меня, а когда замолчал, спросила:

— А как ты заболел?

Подробно объяснил историю болезни и чудодейственное выздоровление после поездки в Васильевку.

Она вздохнула, а я взял ее руку и нежно погладил.

— Нина, я люблю вас!

Она закрыла глаза, я встал и поцеловал ее.

— Ниночка…

— Георгий, не надо… Потом… Потом… Приходи завтра в это же время…

Вернулся к себе, закурил и стал быстро ходить по комнате, не чувствуя тела. Сегодня я — самый счастливый человек! Но почему Нина настойчиво — три раза — звонила мне, приглашая к себе отворенной дверью? Хотя стоп. Ее спальня через стену с моей комнатой, и она слышит, как голосят у меня женщины. Ведь мне же слышно, как она кашляет, когда простывает…

Хорошо, Ниночка, хорошо, я весь ваш и принадлежу только вам!

Взяв фотографию Нины, вставленную в рамку, залюбовался… Как она прекрасна! Хочу любить одну Ниночку, и никто, кроме нее, мне не нужен! Я ненавижу разврат! Скорей бы завтра!

Вечером позвонил Нине, держа большой букет из красных гвоздик. Она, отворив дверь, заулыбалась.

— Здравствуйте, Ниночка!

— Добрый вечер, Георгий.

Поцеловав в щеку, вручил цветы.

Снова кофе, нежные слова и поцелуи…

— Идем, — прошептала она.

Ее кровать — рядом со стеной, за которой — моя тахта! Господи, полжизни спали рядом, в полметра друг от друга!

Нина включила ночник…

Долго объяснялся в любви… Казалось: сейчас свершится чудо, ведь сбывалась мечта моей жизни… И вот я на ней. Застонав, тихо сказала:

— Помедленней, Георгий, помедленней… Вот так, — и принялась меня целовать…

Любовь закончилась так быстро, и я удивился: чудо не свершилось.

Она шептала:

— Ты не осуждай меня, что так получилось. Сын в армии, я одинока… А за стеной возбуждающие голоса женщин…

Я ласкал, целовал Ниночку и долго не мог почувствовать себя мужчиной… Наконец был готов к бою, но наслаждения опять не получил и грустный поплелся в свое логово.

У дверей, положив мне руки на плечи, Нина говорила:

— Мы будем встречаться… Приходи завтра…

Грустный, забрался под одеяло. Любимая Ниночка — первая женщина, с которой мне было плохо.

Заснул со слезами на глазах.

На следующий день Нина угостила меня мясным пирогом, потом снова пили кофе. Вспомнил ее родителей.

— Георгий, понимаешь, они не были моими родителями, хотя звала «папа» и «мама». Моя мать была… — она помолчала, — ненормальная. В детстве с ней что-то случилось, ну как с тобой, только не прозревала. Едва исполнилось семнадцать, ее изнасиловал сосед, и родители, мои бабушка и дедушка, заявили в милицию. Парня посадили, дали семь лет, а потом родилась я. Сестра моей матери с мужем удочерили меня, у них не было детей. Когда выросла, мне рассказали об этом, но мать так и не видела. Она умерла. Отца тоже не видела. Вроде бы он насильник, а для меня — отец. Не изнасилуй он мать — и не было б меня. Единственная память об отце — его отчество. Я — Дормидонтовна.

Когда тебе дали квартиру рядом с нами, я всегда с жалостью на тебя смотрела. А потом ты написал любовное письмо… Я была потрясена. Мать — ненормальная, и в любви признается ненормальный. Ты прости меня, Георгий. И я несколько дней плакала.

Нина заплакала. Я гладил ее, успокаивая. Вытерев слезы, улыбнулась.

— А теперь ты… рядом… и гладишь меня…

В эту ночь опять не чувствовал себя мужчиной.

С неделю назад шел по улице — и в туалет приспичило. По большому. До дома далеко, заторопился в кооперативный.

Мелочи не нашарил и подумал: сколько же теперь стоит опорожниться? После второго апреля цены подскочили, а меня с каждой секундой все мощнее и мощнее припирало, и я достал последний червонец.

На входе высвечивалась старая цена — пятнадцать копеек, — и в нерешительности остановился. Как же так, почему облегчение не подорожало? Набить кишку — дорого, а опростаться — почти задарма!

Глядел на сложенный червонец, лежащий поперек широкой ладони, и скрупулезно подсчитывал, сколько денег сегодня потратил на еду. Выходило: за полдня съел и выпил более чем на пятерку. И вчера в туалет не ходил, а лишь позавчера, сизым утром. А последние два дня просексуалил на широкой кровати Татьяны, девки же меня отменно, как на убой, кормят. Ночью паюсную икру в постель подавали, стылые ананасы в собственном соку…

В моих кишках, по скромным подсчетам, покоилось дерьма более чем на сотню. Внутренне возмутился, до боли сжав червонец, нет, не пойду в туалет за такую плату, Жоркино дерьмо дороже! Если б стоимость была полтинник или рубль — не раздумывал бы. А так… Хотелось закричать работникам кооперативного туалета: «Что вы, делаете? Поднимите цену! А то всех страждущих отпугнете!» Но сдержался. Ох, и лопухи же они. Зачем мелочиться! Кого припрет, не то что пять гривен, деревянный отдаст.

С каждой секундой прижимало сильнее, но я неистово терпел, держа у груди руку с червонцем.

«Господи! — взмолился я. — Почему такая несправедливость?! Съел рублей на сто, а все переработанное должен отдать дешевле в… в… (быстро разделил, в райцентре у продмага всегда мужикам быстро выдавал результат, сколько им на троих, к примеру, не хватало), дешевле в шестьсот шестьдесят шесть раз! Нет, не бывать этому! Но как поступить? Еще немного — и все свершится бесплатно!» И меня ударила дрожь.

Работница туалета, женщина средних лет, с любопытством за мной наблюдала, и я, разжав дрожащую руку, протянул ей потертый червонец, заметив у нее разноцветные глаза: левый — лунно-желтый, правый — зеленый. Прищурив зеленый, посмотрела на меня лунно-желтым и полезла в карман халата за сдачей, но я негромко сказал:.

— Сдачи не надо.

В ответ посмотрела широко открытыми глазами. Понял: плату приняла за чаевые и встала, не зная, чем меня отблагодарить.

Распахнув дверцу тумбочки, достала маленький рулон туалетной бумаги.

Принимая бумагу, обратил внимание на ее левую руку: к мизинцу прирос еще одни, шестой, более тощий палец. Опустив шестипалую руку, улыбнулась разноцветными глазами. Только теперь — ей-Богу! — левый глаз у нее был зеленый, правый — лунно-желтый!

Угнездившись с ногами на унитазе и держа рулон туалетной бумаги между колен, представил шестипалую, с меняющимися цветом глазами, и сколько ни дулся, ничего не получалось.

«Что же это такое, — думал я, — так хотелось, уж так мне хотелось, но, видно, не снестись».

Идти назад мимо шестипалой — стыдно; как же: так высоко оценил свое дерьмо, а опростаться не смог.

Окна туалета раскрыты настежь, у стены стоят железные, небесно-голубые, узорно сплетенные решетки — видать, скоро их присобачат, — и, чтоб не краснеть за неисполненный долг, сунув за пазуху розовую дефицитную туалетную бумагу, вылез через окно на улицу.

Сегодня в киоске купил газету и в статье о современной сексуальной жизни наткнулся на словосочетание «орально-генитальные ласки». О-о, такие ласки мне до безумия знакомы. После них женщины начинают орать, бодря свои и мои гениталии.

Прочитав статью, закрыл глаза и представил: над половиной полушария опустилась ночь — пора любви, и миллионы женщин, устремив к потолку ноги, заголосили… Живо нарисовав в воображении потрясающую картину полу вселенского оргазма, отчетливо услышал дружное разноголосое небесное клекотание получающих божественное наслаждение женщин. Господи! Если Ты сотворил человека по образу и подобию своему, значит, Ты вдохнул в женщину инстинкт голосить и поднимать ноги, а если мы произошли от обезьяны, тогда этот инстинкт идет, например, от гориллы… Неужели миллионы лет назад человекообразные обезьяны устремляли к звездам волосатые лапы и от наслаждения рычали?..

Боже, неужели все это — элементы любви? А может, сама любовь? Если да — потрясен! Я представлял любовь чистой и святой, думал, что в ней есть таинство… А в любви, получается, если и есть таинство, так это, это…

Позвонила Оксана.

— Жора, срочно уезжаю на месяц, а может, и больше. Приходи.

Полдня не вставали с Оксаной с дивана — я был в ударе.

Последнее время несколько раз показывали по телевизору папу римского, и с восторгом на него смотрел. Наконец-то, наша пропаганда и религиозных деятелей стала по ящику прокручивать.

Когда таращился на папу римского, чувствовал: кого-то мне до боли родного и близкого не хватает. Но вот кого, кого? Папа был неотразим, но вокруг него зияла пустота.

Выключив телек, понял: моему любвеобильному сердцу недостает мамы римской.

С Ниной встречаюсь каждый день. Правда, она не хочет, чтоб нас видели вместе.

У нее большая библиотека, и я беру читать книги.

Мне хорошо с ней, часами разговариваем, она готовит для меня вкусные блюда. Но плохо в постели.

Как-то спросил:

— А почему ты разошлась с мужем?

— Он завел любовницу, и я решилась…

— Ты такая красивая, почему второй раз не вышла?

— А-а… Встречалась потом серьезно еще с двумя… Импотенты… Про второго даже частушку сочинила:

Мы сидели визави,

При люминесценции.

Я призналась вам в любви,

Вы мне — в импотенции.

Это слово резануло мне слух. Может, и я становлюсь импотентом? В постель меня к ней не тянет. Что же это такое? С другими женщинами такой сильный.

Каждый день ломаю над этим голову, и в моем мозгу, как набат, звучит противное для меня слово: импотент!

Настал день, вернее ночь, когда с позором пошел спать к себе, так и не полюбив Ниночку. Не получилось.

Вторую неделю ничего не могу сделать. Неужели я импотент?

Мне стыдно смотреть на Нину, и перестал к ней заходить. Она пригласила по телефону, но опять осечка, и теперь даже из дома не выхожу.

Наконец-то звонок Оксаны. Приехала! Последняя надежда — на нее. Но и с ней ничего не вышло.

— Ты что, импотентом стал? — возмутилась она.

Я промолчал.

— Знаешь что, иди домой. Импотенты мне не нужны.

И я ушел, мучительно думая: что же со мной случилось?

Все, я один.

Нина, сталкиваясь со мной в подъезде или на улице, здоровается, но старается не смотреть на меня.

Господи, так что со мной произошло? Я ломаю голову: ради чего рожден человек? что такое импотенция и фригидность? что такое женщина? и, наконец, что такое любовь?

Скорей бы обменять квартиру на Барнаул.

Мне надоела жизнь. Я варился в этой грязи, пока был мужчиной, а чем мне теперь заниматься? Собирать бутылки? Одно было удовольствие — женщины, а теперь и его лишился. Ни профессии, ни работы. Боже, подскажи, как мне быть?

Господи, подскажи, как мне жить? Задал в тысячный раз вопрос и поехал в воскресенье в Загорск, надеясь найти ответ на святой земле Троице-Сергиевой лавры.

Заходил в храмы, глядел на лики святых, неистово крестился и спрашивал: как мне быть? Святые молчали, но на душе становилось светлее.

В небольшой старинной церкви в длинной очереди переминались с ноги на ногу молодые женщины. Куда они стоят, что за ритуал, посвященный только женщинам, почему ни одной старушки? Женщины косились на меня, и лица их недоуменно вопрошали: зачем я к ним затесался? Может, улавливают взгляд ненормального, ведь эта рабская покорность так и сидит в моих глазах, особенно — если задумчив. Милые женщины, но почему, почему вы так на меня смотрите? На Руси испокон веков блаженных считали Божьими людьми. Иногда они, выполняя волю знати, кричали с паперти, что время сменить того или иного неугодного сановника. И этому прорицанию внимала не только толпа, но и самодержец. И даже если они несли в церкви несусветную чушь, в их словах выискивали затаенный смысл. Взять хотя бы Ваську Блаженного. Юродствовал на паперти Покровского собора, прорицал, а после кончины был погребен под сводами собора, и место его упокоения осеняет один из куполов, а храм, стоящий в сердце России, называют именем русского блаженного. В наше кровавое время для пророков понастроили дурдомов и тюрем. А если выйти сейчас на паперть и прокричать: «Долой!..» Стоп. Кого долой? Кто виноват?..

Раньше блаженных чтили и простой люд, и духовенство, а теперь, если взять, к примеру, меня, то пользовался благосклонностью только у женщин, и то пока был мужчиной.

А сейчас как мне жить?

Все же решил узнать, за чем очередь.

— На исповедь, — тихо ответила зеленоглазая в голубой блузке.

Медленно брел по святой земле Троице-Сергиевой лавры на выход и думал: милые, любимые женщины! Грешите в одиночку, каетесь — в очереди!

Вспомнился давний случай. Как-то, бродя по Подмосковью вышел к полуразрушенной стене из красного кирпича с большим проломом. Шагнул в него. Передо мной — деревянный магазинчик, закрытый на обед. Возле него на лавке, с бидоном у ног, клевал носом старик.

— Здорово, дедуль!

Старичок встрепенулся и посмотрел на меня.

— Здорово, коль не шутишь.

— Скажи, дедуля, что здесь раньше было?

— Монастырь, паря, женский монастырь.

Дед оказался словоохотливым и рассказал, как Христовы невесты в монастыре царствия небесного искали.

— Вон гараж. Там раньше кельи ихние стояли. Я парнем тогда был, так мы, сельские, как ночь — так через забор, по приступочкам, и туда, туда… — Усы у старика поползли вверх. — А как начали при Сталине в монастыре все крушить — добрались и до келий. Полы вскрыли, а в земле-е-е… вот такие вот черепа. — И дед для наглядности показал свои высохшие, сложенные вместе, кулаки. — Скидывали и закапывали, и снова грешили. Вот так, паря. — Дед помолчал и добавил — Сладок был грех.

— А из монашек в живых кто остался?

— Не так давно последняя померла. Калерией звали. Со мной доживала Я ее все пытал: «Скажи, Калерия, грешна?» Она отмалчивалась, а перед смертью покаялась: «Грешна. И мой ведь ТАМ». Ее келья была угловая, а я в угловой бывал не раз. Кто знает, может, моего и скинула. Н-н-да-а-а.. — Дед поскреб пятерней за ухом. — Стоило прятаться за монастырскими стенами, чтоб творить любовь по-воровски. Монашки и лиц-то наших в потемках толком не могли разглядеть. Какая тут, к черту, любовь.

Хочу, стремлюсь, но не могу понять себя, Боже. Уж если я, дурак, не пойму себя, то как же умные поймут друг друга? Помоги им, Господи.

Каждый день ломаю голову: для чего живу? Однажды так напрягся, что меня бросило в жар, в голове раздался женский визг, перешедший в вой, затем вселенское гортанное клекотанье, и я отключился.

Больше месяца был не в своем уме и, купаясь в ванне, почувствовал себя мужчиной. Вспомнил Вику, и кукурузина взметнулась к животу, выплеснув на пол воду.

Целую неделю ходил мимо дома Вики и наконец встретил.

— До безумия соскучился по тебе! — выкрикнул я.

— Молодец блаженный! Ступай домой. Сейчас приду.

И вот Вика снова в моей постели! Какая она великолепная!.

Уходя, сказала:

— Скоро приедет из отпуска моя подруга, Валерия, и мы будем встречаться у нее.

Все реже и реже прозреваю, и вести дневник не хочется. Сколько можно.

С Викой встречаюсь у Валерии. Ее квартира в центре Москвы превратилась, как и Татьянина, в штаб женщин. Они меня до сумасшествия любят. Боже, сделай так, чтоб больше не прозревал: надоел вселенский бардак. Когда не в своем уме, я — блаженный.

Примечания

1

Бобушами в тюрьмах и лагерях называют пластмассовые шарики. Формой они напоминают бобовый плод, только чуть меньше. (Горох — горошина, боб — бобушина — бобуша.) Вытачивают их обычно из зубной щетки и вставляют в половой член под кожу. Некоторые перед освобождением вставляют по две-три, и редко кто — четыре бобуши. (Здесь и далее — примечания автора.)

2

Труболёт — бродяга, бич (жаргон).

3

Фекла — несовершенный уголовный жаргон.

4

Гонять порожняки, гонять пургу — мастурбировать (жаргон).

Content

Габышев Леонид Андреевич Жорка Блаженный

Леонид Габышев Жорка Блаженный

От издателя

Примечания