Сергей Марнов

Три блудных сына

Предисловие священника

Каждое слово Святого Евангелия драгоценно для нас, каждая притча, рассказанная Господом, полна множества скрытых смыслов, открывающихся нам не сразу, а после многократных прочтений. Но «Притча о блудном сыне» – особая. Митрополит Антоний Сурожский писал, что она «…лежит в самой сердцевине христианской духовности и нашей жизни во Христе». Другие говорили, что она «…являет образ покаяния грешного человека и милосердия Божия к нему», «…призывает к покаянию изображением неизреченнаго милосердия Божия ко всем грешникам, кои с искренним раскаянием обращаются к Богу».

Да, факт покаяния блудного сына бесспорен. Бесспорно и милосердие Отца, проявленное к человеку, виновному без всяких оправданий. Но только ли об этом говорит нам Господь? Ведь блудный сын, попав в беду, не сразу раскаялся. Вначале он испытал такие страшные муки голода, что рад был пище для свиней, но ему не давали. То есть мы видим ситуацию, в которой человек испытывает нестерпимые мучения и рад получить любую помощь. Кается он? Нет! Он просто хочет есть и вспоминает, как сытно жилось дома, у Отца.

Тогда он решает встать и пойти к Отцу, и это чисто волевое усилие направлено к единственной цели – утолить нестерпимый голод, утолить любой ценой. Один шаг навстречу Отцу, и Отец увидел, увидел издалека и побежал навстречу! Не пошел, обратите внимание, а именно побежал! Блудный сын идет, едва передвигая ноги, а Отец бежит навстречу, чтобы как можно быстрее прекратить страдания любимого существа.

И только тогда, когда Отец обнял и поцеловал его, слова покаяния вырвались из сердца у блудного сына, не раньше! Мы опять видим, что любовь и всепрощение Отца первичны, а покаяние грешника вторично и побуждается именно любовью.

А дальше напрашивается вывод, утешительный для всех нас, побывавших в роли блудного сына хоть раз в жизни: в минуту отчаяния, когда страдания, казалось бы, нестерпимы, надо просто вспомнить, что есть у нас Отец! Надо перестать валяться со свиньями своего уныния и встать, и сделать шаг, что посильно для каждого. И тогда Отец увидит издалека, и побежит навстречу, и простит – бесчисленное количество раз.

Этому чудесному и радостному для нас факту и посвящены новые исторические повести писателя Сергея Марнова, объединенные под общим названием «Три блудных сына». Повести не поучают, ничего читателю не навязывают, а в легкой, почти развлекательной форме рассказывают подлинные истории, случившиеся в разные эпохи с очень непохожими людьми.

Желаю всем приятного и полезного прочтения. Храни вас Господь!

Протоиерей Серафим Правдолюбов

Non facio[1]!

Историческая повесть

Автор хотел взять за основу этой повести историю священномученика Киприана и святой мученицы Иустины – историю колдуна и христианской девушки, вступивших в смертельный поединок друг с другом. Поединок, где ставкой была живая человеческая душа. Погрузившись в исторические материалы третьего века от Рождества Христова, я с удивлением обнаружил, как же много было подобных историй! Появилось желание написать обо всех таких случаях, что невозможно; зато возможно эти случаи обобщить и соединить в одной повести.

В те времена волшебство, чародейство, черная магия были для людей вещами привычными, заурядными и любой римлянин шел к волшебнику, как мы ходим на прием к зубному врачу: не хочется, но ничего не поделаешь – надо! Существовали школы чародейства, повсюду промышляли «учителя» – бродячие колдуны и колдунишки, шарлатаны и бесноватые, обманщики и настоящие слуги ада. Волшебство было обычной и очень престижной профессией: «Я в волшебники пойду, пусть меня научат!».

Но были люди, в присутствии которых волшебство давало осечку, отказывалась работать самая надежная магия. Римляне их не любили и называли святотатцами – «сакрилегами». Сами себя эти люди называли христианами…

Священномученик Киприан и святая мученица Иустина, молите Бога о нас!

Господи, благослови!

1

– Катон, а как твое имя?[2] Мне надо знать, чтобы воспеть его в стихах…

Жирный Флакк сощурил свои маслянистые, глубоко посаженные глазки, отчего они почти исчезли, утонули в булках не очень чистых щек. Рука Флакка положила стило[3] на пюпитр и потянулась к лицу юноши.

– Ты так прекрасен, Катон! Сам Ганимед[4] в сравнении с тобой просто…

Описать ничтожество Ганимеда Флакк не успел, так как губы его были разбиты вдребезги кулаком Катона.

– За фто?! – изумился Флакк, отнимая окровавленную ладонь от стремительно опухающих губ.

Катон не ответил, так как был очень занят: он избивал Флакка. Сначала свалил его на мозаичный пол святилища ударом ноги в челюсть, а затем вооружился длинной крепкой палкой, при помощи которой дежурные жрецы, прикрепив тряпку, чистили особо высокие статуи и капители колонн.

Флакк верещал, пытаясь откатиться в угол, но юноша умелыми ударами возвращал его в исходное положение. Красивое, чисто выбритое лицо Катона оставалось холодным и бесстрастным, стального цвета глаза глядели презрительно и высокомерно.

– Встань и приведи себя в порядок, – приказал Катон, окончив экзекуцию. – Если бы ты, лопоухий трактирщик[5], хоть немного учился, то знал бы, что в семье Катонов из патрицианского[6] рода Порциев есть только одно мужское имя – Марк. Вот уже более пятисот лет! И никогда – запомни – никогда Катоны не были бабами. Мы не испакостили своего честного имени греческим развратом!

Послышались редкие, но звонкие аплодисменты. В нише святилища стоял жрец в полосатом длинном хитоне, подчеркивающем и без того немалый рост владельца. Черная длинная борода была завита мелкими кольцами, на голове сверкал драгоценными камнями золотой обруч. Катон и Флакк почтительно склонили головы.

– Неплохо, Катон, совсем неплохо! – одобрил жрец, выходя из ниши. – Сначала палкой, потом словами – да ты его просто раздавил, как червя!

Настоящий маг должен запомнить: люди – жалкие черви, которых мы топчем и давим! Мы – высшие существа, а люди нужны лишь постольку, поскольку они полезны нам! Пусть это и не так, но если маг думает иначе, ему место на рынке, среди фокусников. Ты выполнил задание?

– Да, великий Василид!

Катон протянул жрецу исписанный свиток, с виду очень старый, и несколько деревянных дощечек, покрытых воском.

– Так-так… – бормотал Василид, просматривая записи. – Гермес Трисмегист, Аполлоний Тианский, Александр Асклепий[7]… хорошо, хорошо… посмотрим, как усвоил.

– Но… велено было переписать, и только, – растерянно проговорил Катон.

– Настоящий маг всегда стремится расширить границы дозволенного! – наставительно сказал Василид и сделал вид, будто только что заметил Флакка:

– Ты еще здесь?! Убирайся в свою грязную нору, ползать с такими же червями, как ты! Маг никому не позволяет себя унижать, никому!

– Сжалься, великий! Отец убьет меня, он уже столько денег истратил…

– Я давно прогнал бы тебя; только деньги отца и удерживают. Хотя… владелец двадцати харчевен мог бы платить и побольше! Хорошо. Двадцать амфор вина – по амфоре с харчевни – и можешь оставаться. Думаю, не стоит напоминать, что вино должно быть хорошим.

– Благодарю, великий!

– Ты виноват, Флакк. Вступая в коллегию, ты давал клятву в период обучения воздерживаться от плотских утех. Вся твоя сила должна быть направлена к Фебу-Аполлону, а вожделение обращено в силу! Возненавидь Катона, и ты его испепелишь!

– Я ненавижу Катона!

Василид расхохотался и с довольным видом потер руки.

– Катон, мой мальчик, поздравляю: у тебя есть враг! Не поворачивайся к нему спиной.

Темная волна прошла по лицу Катона, отчего оно на миг стало настолько страшным, что даже у Василида забегали мурашки по спине, а Флакк сжался, как сушеная смоква.

– Враг – это хорошо, – сказал Катон, криво усмехнувшись, – без врагов жить скучно!

2

– Вытягиваем руку, плавно, без резких движений… сжимаем в кулак… раскрываем ладонь, но пальцы остаются полусогнутыми… чувствуем ладонью тепло, ласкаем это тепло… тепло превращается в жар, жар уже нестерпим… бросаем!!!

Огненный шар отделился от ладони Катона и полетел в сторону соломенной мишени. Мишень вспыхнула ярким белым светом и сгорела неестественно быстро. Раздался вопль, напоминающий поросячий визг: магический огонь прилип к руке Флакка, и теперь она пылала.

– Катон!!! Твои шуточки?! – закричал Василид. – Погаси немедленно!!!

Катон пожал плечами и, не глядя на Флакка, щелкнул пальцами. Огонь погас, и вопль сменился судорожными всхлипываниями.

– С ума сошел?! – бушевал Василид. – Без вина хочешь нас оставить?! Твои нищие аристократы не больно-то раскошеливаются!

Кричал маг, не глядя на ученика: последнее время он как-то опасался смотреть ему в глаза.

– Не бойся, великий Василид, без вина мы не останемся… (Слово «великий» Катон сказал с едва заметной иронией и повернулся к Флакку.)

Флакк дернулся и застыл, глаза его остекленели.

– Ты пойдешь к своему грязному, вонючему отцу и скажешь, чтобы прислал сорок амфор сладкого фалернского в святилище Феба-Аполлона. Великие пить хотят.

– Я пойду к своему грязному, вонючему отцу и скажу…

– Иди!

– Не останешься ты без вина, великий, – устало сказал Катон и вдруг зевнул, широко и шумно. – Скучно. Ты прав, Василид, – это черви, но давить их – тоже скучно.

3

Катон шел по улице, сопровождаемый любопытными, чуточку испуганными взглядами. Обрывки фраз, произнесенных сдавленным шепотом, доносились до его ушей:

– Мист![8] Посвященный мист Аполлона!

– Такой молодой, и уже мист?!

– Тише, тише… это же Катон.

– Марк Порций Катон? Потомок того самого?[9] Разрушителя Карфагена?

– Да тише ты! Порчи захотел? Щелкнет пальцами – и привет!

… Камень, жара и пыль – это Рим. Миллионный город, прожаренный солнцем, собирал толпы вокруг фонтанов, дающих лишь временное облегчение. Те, кто мог себе это позволить, устремлялись к общественным садам, где в тени и прохладе трактирщики раскинули свои навесы. Катон нашел уединенное местечко под таким навесом и устало сел на скамью, прислушиваясь к пустоте, медленно растущей в его груди. «Радость ушла… радость ушла… – билась в голове надоедливая мысль, а ей вторила другая: – Украли радость…»

Суетливый трактирщик подскочил и затараторил:

– Такая честь, такая честь… для тебя все бесплатно, заказывай что хочешь!

– Вина.

– Холодной воды? У меня ключевая, со льда…[10]

– Не надо.

Трактирщик не уходил. Опять! Одно и то же…

– У тебя есть конкурент, – уверенно заговорил Катон и обвел глазами окрестности. – Вон его шатер…

По мгновенной бледности трактирщика Катон понял, что попал в точку. Он продолжил, добавив в голос немного льда:

– Ты хочешь, чтобы он умер?

– Нет, нет, – замахал руками трактирщик, – этого совсем не нужно…

– Пожалуй, я пойду отдыхать к нему…

– Не надо, господин, – трактирщик стал совсем серым от страха, – здесь тебе будет спокойней…

– Проследи за этим. А если напьюсь… знаешь, куда меня отнести?

– Знаю, господин.

И Катон действительно напился.

4

При храме Аполлона тайно собирались жрецы разных храмов Рима, что было нарушением закона, запрещающего тайные собрания. Не исполнялся также и закон, согласно которому на любых собраниях должен присутствовать представитель Римского Народа. Впрочем, власти уже давно смотрели на такие нарушения сквозь пальцы.

Если бы представитель пришел, он увидел бы много любопытного. Рядом с почтенными служителями традиционных римских, греческих и некоторых восточных богов сидели непонятно откуда взявшиеся жрецы запрещенных культов Молоха, Беленоса, Луга[11] и других, за принадлежность к которым полагалась смерть.

Участников ночных собраний объединяла принадлежность к братству высших магов. Хотя название «брат» меньше всего подходило к членам этого странного сообщества, девиз которого можно было выразить так: «Каждый за себя, и все против одного». Только необходимость координировать усилия по воздействию на внешний мир заставляла их собираться вместе.

Маги бродили по святилищу, угощались около уставленных яствами столиков и ждали, когда капитул братства закончит свое отдельное заседание. Конечно, это было унизительно, и некоторые участники собрания открыто возмущались, но… как-то вяло. Капитул терпели потому, что каждый надеялся когда-нибудь в него войти и получить вожделенную возможность унижать остальных.

Капитул состоял из пяти магов и главы не имел: подчиниться одному для остальных было бы уж слишком… Говорили по очереди, решения принимали только единогласно.

Очередь говорить выпала старейшему магу капитула, друиду Вигеториксу, тайному служителю Беленоса. Впрочем, в миру Вигеторикса звали Паниск[12] и промышлял он торговлей мулами. Белоснежную бороду, непременную принадлежность друида, он при этом отвязывал.

– Так он и вправду так хорош, как о нем рассказывают? – спросил Вигеторикс.

– Да! – ответил Василид. – Он совсем не ошибается и никогда не прибегает к иллюзии. Здесь, между своими, мы можем признаться, что половина всех наших чудес – обыкновенные фокусы…

– Что уж там половина, – хмыкнул краснобородый пуниец[13] Гамилькар, жрец Молоха, – почти все!

– Это у кого как, за себя говори, – жеманно огрызнулся Анаксимен, завитой и надушенный жрец Асклепия[14].

– Хи-хи-хи, – тоненьким голосом засмеялся кастрат Апепи, жрец Исиды[15], – а кто говорящую змею публике показывал?!

– Ну и что? – обиделся Анаксимен. – Змея была настоящая! Почти…

– Братья, братья, не будем ссориться! – призвал магов к порядку Василид. – Все мы знаем, как это происходит. Сначала сила дается нам легко и чудеса почти всегда получаются; потом сила исчезает и приходят существа, которые ее давали. Они предлагают сделку… э… скажем так, посвящение, и сила возвращается, но уже под контролем… э… этих существ. Если… существа… нами довольны, то сила возрастает, а если нет – убывает. У всех ведь так?

Ответом ему было молчание, видимо, так было у всех.

– У Катона сила хлещет через край и не кончается! У него не бывает этих досадных «почти»! На моей памяти ничего подобного не случалось, а ведь я вырастил тридцать семь магов! – с жаром говорил Василид.

– Расскажи, какой он? – задумчиво попросил Паниск-Вигеторикс.

– Ну, он горд, высокомерен…

– Мы все такие! – отмахнулся Паниск. – Что его отличает от других магов?

Василид задумался, стараясь припомнить, потом неуверенно заговорил:

– Он не умеет лгать. Всегда доискивается правды. Справедлив даже с врагами…

– Девственник?

– По-моему, да… И еще: однополый эрос вызывает у него какое-то патологическое омерзение, не выносит даже намеков.

– Понятно, – Паниск с важностью помахал привязанной бородой. – Наш – только не обижайтесь на правду! – наш э… Хозяин стремится сам подчинить человека милым и естественным слабостям – удовольствиям, которые мы все так любим. Для Хозяина это дело чести, что-то вроде спорта. Второй ученик ведь не блещет успехами?

– Флакк? На уровне рыночного фокусника.

– И какой он, этот Флакк?

– Обычный человек, стремится взять от жизни все… довольно дрянной мальчишка, между нами.

– Вот видите! Хозяину просто неинтересно с ним возиться; он, так сказать, уже готовый результат. Вспомните, какие жертвы мы приносили во время… посвящения.

Присутствующие поморщились: воспоминания никому радости не доставили.

– Итак, – продолжил Паниск, – достопочтенный Василид предлагает провести досрочное посвящение своего ученика…

– Я против! – пискнул Апепи, которому за всю жизнь не удалось воспитать ни одного порядочного мага. – Пусть все идет своим чередом!

– Да, собственно, голосования и не нужно, – смущенно сказал Василид. – У меня был контакт…

Все разом поскучнели, задвигали креслами, только огненнобородый Гамилькар захохотал, грозя пальцем Василиду:

– Ну Василид, ну хитрец! Если бы мы все проголосовали за посвящение, получилось бы, что великий Василид великого мага вырастил! А у него, оказывается, контакт был! Хозяин приказал – говорить не о чем! Ха-ха-ха!

Василид притворился, что не обижен, и деловито сказал:

– Подготовьте все. Подходящая статуя у кого-нибудь есть?

– У меня, – откликнулся Анаксимен. – Новенькая, только из мастерской, в два человеческих роста. Аполлон, между прочим.

– По такому случаю, – с необычайной мягкостью в голосе сказал Паниск, – хорошо принести в жертву младенца. Или, на худой конец, девственницу. А?

– Указаний не было, а проявлять инициативу… сами знаете, – сухо сказал Василид.

Судя по мрачным физиономиям, знали все.

– С этим решили, – подвел итог Паниск. – Что у нас вторым вопросом? Засиделись мы, маги ждут.

– Подождут, – сурово отрезал Василид. – Второй вопрос их тоже касается. Второй вопрос – христианство. Мы все хорошо поработали, проводя в императоры Деция[16], на которого можно исподволь влиять, подталкивая к нужным решениям. Он сделает все, что мы захотим; надо только определиться, чего мы от него хотим.

– Как это «чего»?! – задохнулся от возмущения Гамилькар. – Истребить всех сакрилегов под корень, и все! Я всегда за простые решения!

– А я с самого начала возражал против кандидатуры Деция, – подал голос Апепи, – слишком уж он положительный, ну просто человек без недостатков! Сорвется, что будем делать?

– Убьем, – отмахнулся Василид. – Ты забыл, что это был не наш замысел – сделать инициатором гонений честного и энергичного человека, искренне радеющего о благе народа.

– А ведь они отвыкли от гонений, – усмехнулся Паниск. – Расслабились, разжирели… приняли в свои общины много случайных людей. Нет, Гамилькар, не надо «под корень». Или… Василид, нам позволено проявить инициативу?

– Приказано.

– Тогда я предлагаю никого, по возможности, не казнить. Никаких толп, скандирующих: «Христиан – львам!», никаких показательных убийств в духе старины Нерона! Пусть все будет просто и по-деловому; я бы даже сказал – буднично…

– Поясни, – заинтересовался Василид.

– Деций издаст эдикт, предписывающий всем, без исключения, жителям Империи продемонстрировать свою лояльность. Понимаете? – Паниск поднял палец, привлекая внимание к этой своей мысли. – Всем, а не только сакрилегам! Принести чисто символическую жертву гению императора, поклониться его изображению – все пристойно, культурно, без драматических отречений… Хорошо бы даже подчеркнуть казенный формализм этого акта.

– Справки! – тонкий голосок Апепи срывался от восторга. – Пусть им выдают справки![17]

– Эдикт ударит и по иудеям, – озабоченно сказал Гамилькар, – а они оказывали нам помощь в сборе сведений о сакрилегах… могут быть полезны и в будущем.

– Детали! – отмахнулся Паниск. – Решим по ходу. Ну… как последователи древней и разрешенной религии, иудеи получат право продемонстрировать свою лояльность при помощи денег. Это всего лишь предположение, уточним позже. Главное – получить как можно больше отрекшихся от этого… Распятого; каждый отступник прибавит нам сил и могущества. Сакрилеги за последнее время привыкли к безопасности и благополучию, многие из них – вполне здравомыслящие люди, как и мы. Поставим их перед выбором: горошина фимиама в огонь и справочка в руки – или разорение, тюрьма, муки, крушение всей привычной и уютной жизни.

– Паниск умен настолько, что отныне я буду называть его только Вигеториксом, даже наедине, – с важностью изрек Гамилькар. – Думаю, мы решили единогласно? Действуем, как предложил Вигеторикс?

Маги молчали.

5

В святилище храма Асклепия, в специально устроенной нише, установили новенькую статую Аполлона. Эти «боги» не враждовали между собой, поэтому их идолы вполне могли соседствовать; к тому же, пока новая статуя не прошла через ритуал отверзания уст и глаз[18], она самостоятельной силой не обладала.

Ровно в полночь окованные бронзой двери святилища раскрылись и в зал вошла небольшая процессия. Впереди, освещая себе путь факелами, шествовал капитул пяти магов, за ними четверо младших посвященных несли длинный закрытый ящик. Поставив свою ношу на пол, они поклонились магам и вышли. Двери закрылись, а факелы нашли свое место в специальных низких подставках перед статуей Аполлона; таким образом, статуя и стоящий перед ней алтарь оказались как бы в полукольце огня.

Василид и Гамилькар сняли крышку ящика, и все присутствующие запели древний гимн Аполлону, почему-то не на греческом, а на мертвом халдейском языке. Человек, лежащий в ящике, зашевелился и тихо выругался.

– Марк Порций Катон, готов ли ты принять от нас посвящение высшего мага? – пропел Апепи.

Катон встал из ящика и прошелся по залу, с вялым любопытством рассматривая убранство. Маги с упреком уставились на Василида: посвящаемый ломал весь древний ритуал.

– Катон!!! – прикрикнул Василид. – Веди себя, как положено при посвящении!

– А! – махнул рукой Катон. – Прости, великий. Надоело в ящике валяться, затекло все. Да, я готов принять посвящение. Давайте побыстрее перейдем к делу, а то есть хочется…

– Последнее говорить не стоило, – проворчал Василид. – Достаточно ясно высказанного согласия. Сначала мы должны открыть тебе великую тайну о природе нашего могущества, об источнике силы, из которого мы черпаем…

– Тоже мне, великая тайна! – рассмеялся Катон. – Силу дают нам мелкие служебные боги-гении, населяющие сопредельный мир.

– Откуда…

– Ты же сам говорил: «Настоящий маг всегда стремится расширить границы дозволенного» – я и расширил. Читал кое-что, экспериментировал и понял: человек, сам по себе, никакой магической силой не обладает и обладать не может. Никто! Сверхъестественными способностями наделены лишь коренные жители сверхъестественного; но сами по себе, без людей, и они бессильны. А еще они вечно голодные и злые! За помощь этих «богов» мы их кормим – собой. Давая могущество, гении съедают в нас жизнь. Первой исчезает способность радоваться обыкновенным вещам… да что я говорю? Вы и сами все прекрасно знаете. Это же вы меня посвящаете, а не я вас!

Маги потрясенно молчали. Наконец один из них, Анаксимен, прокашлялся и серьезно, безо всякой наигранности, спросил:

– И ты, зная цену, все-таки идешь на посвящение? Мы-то, в свое время, ничего не знали…

– Обратного пути, насколько я понимаю, нет? – Катон горько усмехнулся. – Жизнь – печальная штука, и конец ее для всех одинаков. Все уйдут к Орку[19]: и пастух, и маг, и сенатор; все станут бледными, унылыми тенями в царстве мертвых! Так пусть хоть здесь, на земле, я поиграю в могущество – все не так скучно. Посвящайте дальше, великие!

– Я отказываюсь в этом участвовать! – злобно завизжал Апепи. – Весь ритуал сломан!

– Так уходи, никто не держит, – ехидно сказал Гамилькар. – Посмотрим, что по этому поводу скажет Хозяин…

– Тихо! – зашипел Паниск и высокомерно возгласил: – У великих нет хозяев!

– Катон, мальчик мой, – смущенно заговорил Василид, – мы должны провести ритуал открывания уст и глаз новой статуе Аполлона, а потом представить тебя… ему. Он сам назначит испытание при посвящении, и ты выполнишь все точно и безукоризненно… понимаешь? Не возражая и не рассуждая! Готов?

– Нет!

– Что значит – «нет»? Обратного пути нет, ты сам сказал!

– Я сам проведу ритуал, а вы смотрите!

Катон подошел к статуе, полоснул себя ножом по левой ладони и помазал кровью алтарь. Затем протянул обе руки к Аполлону и выкрикнул звонко и повелительно:

– Аполлон! Сет! Молох! Баал-Зебуб! Люцифер!

Твоими именами заклинаю тебя: открой глаза – и смотри! Открой уста – и говори!

Ослепительное сиреневое пламя вспыхнуло на алтаре, со скрежетом открылись глаза, из которых ударили лучи белого света. Послышался низкий, рокочущий голос, от которого дрогнул пол святилища:

– Все, кроме Катона, – пошли вон!

Великие исчезли, будто просочились в щели между створками дверей, только Катон продолжал стоять перед жутким, ожившим идолом. Тишина, от которой вибрировали камни святилища, становилась все оглушительней и невыносимей. Ледяной холод сковал тело Катона, смертный ужас опутал его душу. Казалось, ни одного мгновения этого страха невозможно выдержать, хотелось вжаться в камни, забиться в какую-нибудь норку, раствориться…

– Поклонись! – пророкотал бас.

Даже мысли о неподчинении этому голосу не могло возникнуть; самым естественным, самым желанным движением для Катона было лечь на живот и ползти к подножию идола…

– Поклонись!!! – снова прогремел бас, и юноша со слабым удивлением понял, что не ползет на брюхе, а продолжает стоять.

– Non facio![20] – услышал он вдруг свой голос и ужаснулся собственной дерзости, но как-то… не до конца. Потом ему удалось перевести дух и сбросить напряжение; страх отступил, осталась только смертная, ледяная тоска.

Тишина совсем перестала звенеть, стала обычной тишиной; рокочущий голос, в котором поубавилось басовитости, произнес:

– Хорошо. Можешь не кланяться. Ты горд, я горд. Это было испытание…

Катон усмехнулся криво и устало сказал:

– Понимаю. Я тебе зачем-то нужен, только потому и жив до сих пор. Хватит пытаться меня согнуть, давай договариваться!

– Договариваться? – голос беса стал вкрадчивым. – Ну что же, давай. Могущество, долголетие, здоровье, слава… ну как? Подойдет?

– Подойдет. А взамен?

– Исполнение отдельных моих поручений, которые ты и так исполняешь. Я проведу тебя на самый верх, ты станешь величайшим из императоров… но будешь выполнять мои приказы.

– Конкретные приказы, не более трех.

– В год?

– За все время действия нашего договора. И никаких твоих обычных штучек: «Приказываю всю жизнь делать то-то и то-то!». Один приказ – одно дело, ограниченное по времени. Если прикажешь убивать детей или стать извращенцем – не сделаю. Non facio!

Существо, которое высшие маги называли Хозяином, досадливо проговорило:

– Трудно с тобой, Катон. Но я рад, что не ошибся в выборе. Пусть будет по-твоему Что-нибудь еще?

– Прикажи своим духам, чтобы перестали поедать меня изнутри, пусть служат бесплатно. Не хочу стать пустой оболочкой от человека, даже за могущество, долголетие и славу. И так уже…

– Принято! Легионы моих подданных будут служить тебе бесплатно, и я сам приду по первому же зову… но зови пореже, уважай старость. Я видел, как создавались звезды, как создавался этот мир, я…

– Договорились.

Катон подошел к алтарю и еще раз полоснул ножом по руке; кровь, пролившаяся на камень, тут же вспыхнула фиолетовым пламенем. И в этот момент ему вдруг показалось, что оживший истукан чем-то похож на Флакка, с наслаждением набивающего себе брюхо бараньими потрохами. Гадливость подступила к горлу и вытеснила последние остатки страха.

– Ешь, старый обжора, – буркнул Катон, повернулся к статуе спиной и пошел к выходу из святилища.

6

Самый молодой, но и самый могущественный из высших магов Марк Порций Катон принимал посетителей в специальной комнате при святилище Аполлона. Теперь он мог позволить себе виллу, да уже имел ее, но дома полагалось отдыхать и принимать многочисленных друзей, а не работать. Кроме того, политика требовала его постоянного присутствия в столице. Могучего и прославленного мага вскоре должны были представить императору Гаю Мессию Траяну Децию, благочестивому и благополучному Августу. Что же, прославленное в веках имя Марк Порций Катон уверенно и по праву прозвучит и во дворце, и в сенате!

– К тебе посетительница, великий! – раб-привратник отвесил глубокий поклон. – Вот, велела передать.

На стол, за которым сидел Катон, лег увесистый мешочек. Что там? Ага, золото… Мешочек полетел в специальный ящик, к своим собратьям. Богатство растет, растет. Скучно. Может быть, власть окажется веселее.

– Зови.

В комнату вошла красивая, но уже несколько перезрелая матрона в длинной столе[21], ниспадающей до пола. Она с изумлением уставилась на Катона.

– Но… ты так молод, великий… сможешь ли ты мне помочь?

Катон посмотрел на женщину особым, недавно обретенным зрением и тяжело вздохнул. Одно и то же, одно и то же!

– Муж надоел тебе еще до свадьбы, все дети – не от него. Ты привыкла покорять мужчин, потакать малейшей своей прихоти, и вдруг – неудача. Приглянулся смазливый мальчишка, ты вертишь перед ним хвостом, готова сама из тряпок вылезти, а он – ни в какую! Не нравишься ты ему, и все тут!

– Но я люблю его, люблю, люблю! – истерично разрыдалась женщина и упала в кресло, прикрыв лицо рукой. Впрочем, она умудрялась посматривать на Катона сквозь пальцы, и взгляд был вполне охотничий, изучающий.

– Давай, – сказал Катон и протянул к ней руку. – Что у тебя там?

Прядь волос, конечно! Катон прикрыл глаза и вступил в контакт.

– Ради него я готова на все, на все! – тараторила женщина. – Он просто не понимает, как я…

– Заткнись!

Женщина послушно замолчала и перестала плакать. Готово!

– Все, иди! Придет к тебе твой… сегодня же придет! – Катон специально употребил грубое слово, услышанное в тавернах: женщина была ему неприятна. Было немного жаль незнакомого парня, которого он только что швырнул в объятья этой ненасытной старой кошки, но ничего, со временем сбежит, если дураком не будет.

– Но…

– Иди, я сказал! Тебе нужен твой… или чтобы я тут прыгал и завывал?!

И Катон посмотрел ей в глаза так, что у бедной дуры от страха застучали зубы. Все, теперь она получила, что хотела, – будет что подругам рассказать! Скучно.

Посетительница исчезла, но следом за ней появился пожилой всадник[22], недавно заказавший селевой поток на виллу соседа. Он пришел с жалобой на неточно выполненный заказ.

– Виллу этого поганца накрыло, но и моей досталось! – возмущался всадник. – Половину построек затопило! Кто возместит убытки?! Кто расчистит всю эту грязь?!

Катон щелкнул пальцами в воздухе перед носом болтуна, и тот замолчал.

– Ничего расчищать не придется, уважаемый! – ласково сказал Катон. – Теперь твою виллу накроет всю, можешь подыскивать себе другую. Эту услугу я оказываю тебе бесплатно, можешь не благодарить.

И подарил посетителю свой знаменитый «мертвый» взгляд. Скучно, скучно!

Тот, кого высшие маги называли Хозяином, конечно же, обманул. Легионы бесов служили исправно, не было еще ни одной неудачи, но… они грызли его живую душу, и она тонула в мертвящей пустоте. Меньше, аккуратней, не так явно, как раньше, но – грызли. Видимо, не может бес побывать внутри человека и не откусить кусочек, и никакой приказ его не остановит! Однажды, возвращаясь на свою прекрасную виллу, расположенную рядом с садами Мецената, Катон напугал рабов, несших его паланкин. Из его глотки без всякой причины вдруг вырвался тоскливый вой, очень похожий на волчий…

Третьим посетителем оказался молодой провинциал, приехавший поглазеть на Город. Напористый, жизнерадостный, он был уверен, что мир создан специально для него, и если что-то получается не так – это всего лишь недоразумение, которое легко уладить.

– Диоклом меня зовут, – сообщил он с порога. – Это значит, Диокл я, фракиец. Не гладиатор-фракиец[23], а из Фракии родом, ха-ха-ха! Римский гражданин, могу документ показать. Не надо? А я могу… точно не надо? У моего отца сукновальни, в армию плащи поставляет. Фракийское сукно самое лучшее, а у вас, италиков, вино хорошее, домой поеду, обязательно бочек пять прихвачу. Нет, вы его в бочках не держите, нет, в чем-то другом…

Катон отдыхал душой. Вот перед ним стоит честный простак и никому-то он на всем свете зла не желает! И проблема у него, наверняка, такая же честная и простая, как он сам. Скорее всего, девушка отказала. Причем девушку он не соблазнить хочет, а сделать матерью своих детей-фракийцев…

– Вот я ей и говорю: «Выходи за меня, чего тебе здесь мучиться? Поедем во Фракию, дом у нас большой, просторный, будет где детишкам нашим побегать…» Ведь понимаешь, колдун, ютится с отцом в такой конурке… на четвертом этаже, и сказать-то страшно! А девушка-то славная, у нее родинка на шее… вот тут. Славная такая родинка, на бабочку похожа…

А ведь у парня действительно проблема – это Катон увидел магическим зрением. Не любит фракийца славная девушка и не полюбит никогда! И чего этой дурехе надо?!

– Ладно, Диокл-фракиец, помогу. Заставим эту девушку полюбить тебя, силой заставим! Мне нужен какой-нибудь предмет, которого она касалась, а еще лучше – волосы…

– Как это – заставим? – испугался парень. – Не надо заставлять…

– А ты чего хотел, когда шел ко мне? – с легким раздражением спросил Катон.

– Чтоб она поняла, что я ей только добра хочу, – бормотал парень, пятясь к дверям. – Ничего не надо. Пойду я…

Катон вдруг почувствовал нестерпимое желание наслать смертельную порчу на этого чудака; настолько нестерпимое, что пальцы правой руки начали сами, помимо воли, складываться в проклинающий знак…

– Уходи!!! Уходи скорей!!! – из последних сил прорычал маг.

7

Толпа веселилась от души: такого развлечения ей давно не предлагали. Слава доброму императору Децию! Глория! Глория![24]

Алтари Юпитера Капитолийского и Гения Императора стояли на пересечении больших улиц, на площадях, около фонтанов. Все было устроено так, чтобы не было очередей и сутолоки. Любой житель или гость Рима должен был подойти, бросить в огонь шарик фимиама и получить справку о том, что он совершил положенное всем лояльным гражданам жертвоприношение. Около алтаря раздавали жареное жертвенное мясо, завернутое в свежеиспеченную лепешку, и предлагали выпить за здоровье императора. Лепешку с мясом давали одну, а вот выпить можно было сколько угодно. Одним словом – праздник! Слава доброму императору Децию! Глория!

Предупредили всех заранее, и завтра праздник закончится. Не покажешь справку – отправляйся в тюрьму; посиди, подумай, в тюрьме тоже алтарь есть. Правда, мяса с вином там уже не получишь, но справку дадут. Но если и в тюрьме откажешься приносить жертву – милости просим к палачу, на пытку. Убивать не велено, поэтому после пытки – опять в камеру, думать. Слава доброму императору Децию!

Свистом и насмешками толпа встречала христиан, спешащих к жертвеннику. Пряча от людей глаза, они суетливо кидали шарик в огонь, скороговоркой произносили предписанную ложь о том, что всегда почитали римских богов, и получали справку Тут же появлялись доброжелатели, предлагавшие отступникам выпить за здоровье императора и закусить жертвенным мясом… несчастные пили и закусывали. Им было уже все равно…

– Эй, сакрилеги! – кричал пьяненький гладиатор-бестиарий[25], однажды чуть было не принявший Крещение, но отступивший перед требованием оставить нечестивую профессию. – Что, справочка-то императорская подороже будет, чем Царство Небесное?!

Ответом был дружный хохот толпы. К христианам давно уже привыкли, их учение было, в общих чертах, всем известно. Язычников всегда удивляло поведение христиан: их упрямство в приверженности своей вере вошло в поговорку, каждое гонение сопровождалось массовыми казнями, а тут… Бегут к алтарям наперегонки с благочестивыми римлянами, будто опоздать боятся! Вот и смеется толпа, вот и не слышно нигде яростных криков: «Христиан – львам!»

Шутники притихли: к алтарю подходил всем известный и уважаемый человек. Он приветливо кивал знакомым, останавливался, чтобы поговорить с людьми; особенное внимание уделял матерям, имеющим маленьких детей.

– По три ложечки в день, не больше. Когда кашель пройдет, все равно давай, еще дня три, – говорил он богатой матроне, только что сошедшей с носилок. Та судорожно уцепилась за рукав врача и стала уговаривать:

– Не ходи, Целерин, не надо, мы достанем тебе справку…

Из толпы тоже послышались голоса:

– Не ходи, Целерин, пережди, скоро все это закончится… мы тебя спрячем… справку купим…

– Спасибо, милые! – Целерин приветливо оглядел толпу, и его морщинистое гладко выбритое лицо осветилось любовью. – Христос меня с такой справкой к себе не примет!

И решительно направился к алтарю. Презид[26], исполнявший императорский указ, как-то съежился и попытался улизнуть, но четверо помощников удержали его. Делать нечего, надо проводить формальный допрос:

– Кто ты?

– Я Цестий Целерин, врач, свободнорожденный римский гражданин. Пресвитер[27] христиан.

– Ты… пресвитер сакрилегов?

– Я.

– Император приказал тебе принести жертву Юпитеру Капитолийскому…

– Non facio! Я не признаю никаких богов, кроме Единого Бога.

– Подумай о себе…

– Делай, что тебе приказано. Мне раздумывать не о чем.

– Ты отправишься в Мамертинскую тюрьму, где будешь подвергнут пытке…

– Deo gratias![28]

Стражники отвели Целерина в специальное помещение, откуда всех, кто отказался возжечь фимиам, ночью вывезут в самое страшное место Рима, об ужасах которого принято было разговаривать только вполголоса.

В наступившей скорбной тишине, из богато украшенного крытого паланкина, вдруг послышался капризный и повелительный женский голос:

– У тебя есть кто-нибудь в Мамертинской тюрьме?

– Но, дорогая…

– Никаких «но»! Найдешь! Палач не коснется человека, спасшего жизнь нашему маленькому Луцию!

– Конечно, конечно… не волнуйся так, в твоем положении это вредно, вспомни, что Целерин говорил…

Этот диалог ослабил драматизм ситуации, в толпе снова послышались смешки. Водоносы предлагали ледяную, чистую воду, но вино в гуляющей толпе уже почти перестали разбавлять. Праздник! Слава доброму императору Децию!

Истошный девичий визг, сопровождаемый мужской бранью, послышался с дальнего конца улицы. Толпа напряглась и притихла в ожидании нового развлечения. Вскоре показалась странная пара: могучего телосложения седой старик тащил за собой хрупкую девушку. Девушка не только вырывалась и царапалась, как дикая кошка, но и норовила локтем или ногой ударить старика побольнее. Тому это надоело – огромной ладонью он отвесил девчонке легкую оплеуху, после чего взвалил на плечо.

– Метелл! Куда дочку тащишь? – крикнул пьяный бестиарий. Старик остановился:

– Представляешь, связалась с сакрилегами, чтоб их! В богов наших не верит, чтоб их! Император ей не указ, чтоб его! Совсем от рук отбилась…

– Тяжело тебе, Метелл, одному дочку воспитывать… Арену забросил, а какой боец был! Ребята тебе денег собрали, на вот, возьми, – бестиарий протянул старику тихо звякнувший мешочек. – Заходи сегодня в казармы после захода солнца… посидим, вспомним.

– Зайду. Вот только с этой разберусь…

Метелл поставил дочь на ноги и ловким, профессиональным движением завернул ей руку за спину. В таком положении и повел ее к алтарю.

– Кто ты? – тут же послышался вопрос презида.

– Гай Кассий Метелл, бывший гладиатор. Вольноотпущенник, получил свободу на арене. Римский гражданин. А вот эта – дочка моя, Кассия, ее тут все знают.

– Non facio!!! – отчаянно заверещала Кассия и попыталась вырваться. Куда там! Метелл хорошо знал свою дочку, поэтому держал ее крепко.

– Император приказал тебе принести жертву Юпитеру Капитолийскому, Гению Рима и Гению места. Сделаешь?

– Конечно, плевое дело! И Юпитеру, и Гениям, чтоб их всех!

– Non facio!!! Non facio!!! Non facio!!! – кричала Кассия уже сорвавшимся голосом, и Метелл опять ее легонько шлепнул.

– Не слушай ее, почтенный презид…

– Я и не слушаю. Кидай быстрее фимиам, две горошины, да уводи ее подальше. У меня от визга уши болят!

…Когда все кончилось, Кассия перестала вырываться, уткнулась отцу лицом в грудь и тихо заплакала. Старик поглаживал ее по волосам и, как мог, утешал:

– Это не ты, это я сделал, все видели. И Бог твой видел, так что все в порядке. Мне Целерин, чтоб его, объяснял, что так не считается…

– Ты не понимаешь, папа! Я же могла стать исповедницей, а то и мученицей…

– Ну, – ворчливо сказал Метелл, – таких сопливых в исповедницы не берут! Вон фонтан, умойся. А потом зайдем в таверну, еды купим. Деньги у нас сегодня есть.

– Папа, – с ужасом прошептала Кассия, – кто это?

Перед ними стоял богато одетый молодой парень и разглядывал девушку немигающим, пустым взглядом. Красивое, скульптурное лицо иногда подергивало едва заметной рябью нервного тика.

– Иди своей дорогой, колдун, – тихо проговорил Метелл. – Что тебе до нас?

Парень послушно повернулся и пошел прочь, а Кассия с удивлением смотрела на отца. Сегодня она впервые в жизни увидела его испуганным.

* * *

Катон шел по улице к оставленным на углу носилкам, привычно не замечая расступавшейся перед ним толпы. Его губы механически шептали:

– Славная такая родинка, на бабочку похожа…

Добравшись до дома, Катон приказал рабу-секретарю собрать все, что можно было найти о христианах в библиотеках Рима.

8

Капитул магов подводил итоги атаки на Церковь. Итоги неутешительные: Церковь устояла и окрепла. Несмотря на огромное количество отпавших, ядро сохранилось, и авторитет исповедников веры возрастал не только среди христиан, но и среди язычников.

– Не понимаю! – всплеснул руками Гамилькар. – Нормальные, обычные люди, любители вкусно поесть и выпить, приласкать женщин! Не бледные, испостившиеся до веса пуха фанатики, а вполне полнокровные люди прячут христиан, предупреждают их, носят еду в тюрьмы! Мы же при помощи магии усилили комические эффекты во время отречений, уважение к христианам должно было рухнуть, почему этого не произошло?!

– Есть такая вещь, как подлинное величие, – пожал плечами Катон, – его нельзя подделать. В исповедниках и мучениках оно есть, и народу это нравится. Гонение, которое вы устроили, стало первым общеимперским, и число исповедников выросло, по сравнению с прежними временами, в несколько раз. Так что христиане должны быть вам благодарны.

– Нет! – завизжал, брызгая слюной, Апепи. – Величие раздражает людей, оно колет им глаза! Людишки радуются, когда великий падает: тогда его можно извалять в грязи, топтать, вытирать об него ноги! Нет никакого величия, все одинаково мерзки! Ты, я, все мы!

– Вот-вот, как раз этим и отличаются люди от людишек, – усмехнулся Катон. – Людей величие радует, потому что дает надежду его достичь; людишек – раздражает, потому что для них недостижимо.

Апепи вскочил со своего места, уставил палец в лицо Катону и зашипел:

– Ты, мальчишка, выскочка, предашь нас, я это чувствую! Ты ненавидишь нас… а-а-а, мы все друг друга ненавидим, это неважно… ты ненавидишь то, что нас объединяет, то, что мы больше всего ценим в жизни!

– Скучно, – сказал Катон и вытянул руку вперед растопыренными пальцами. Затем медленно сжал пальцы в кулак и повернул его на четверть оборота.

Апепи схватился обеими руками за горло и захрипел; глаза его полезли вон из орбит, ноги подкосились. Несколько мгновений маг еще пытался бороться, но не выдержал и рухнул на мрамор пола.

– Катон, мальчик мой, отпусти его, – с опасливой ноткой в голосе попросил Василид.

– Скучно, – повторил Катон и разжал кулак. Апепи на четвереньках добрался до своего кресла, вскарабкался и застыл, злобно посверкивая черными глазками.

– Здорово это у тебя получается, Катон, – завистливо сказал Гамилькар. – Научишь?

– Нет.

– Правильно, – вздохнул Гамилькар, – я бы тоже не стал. А как ты объяснишь то, что отрекшиеся христиане буквально на коленях ползают перед исповедниками и просят принять их обратно в Церковь? И мучений больше не боятся…

– Не понимаю, – задумчиво ответил Катон. – Этого я пока не понимаю. Но обязательно пойму!

– Так что же делать? – раздраженно спросил Паниск. – Я признаю, что моя идея была не из лучших, но делать-то что?

– Можно попробовать убить их Церковь, – предположил Катон.

– Легко сказать! Как убить-то? Истребить сотни тысяч христиан?! – поинтересовался Анаксимен.

– Не нужно сотни тысяч, достаточно двух-трех сотен человек, точно не знаю, но могу выяснить, – ответил Катон. – Я кое-что читал о сакрилегах. Если уничтожить всех епископов, а их не более двух-трех сотен, Церковь умрет. Без епископов невозможны сакрилегские мистерии.

– Выберут новых!

– В том-то и дело, что невозможно! Нового епископа могут рукоположить только старые, у сакрилегов очень строгая преемственность.

– Деций на это не пойдет, – с сомнением проговорил Василид.

– Уберем Деция, и все! – отмахнулся Паниск. – Идею нашего юного коллеги надо воплощать в жизнь. Сыновья Деция оба в отца: набиты идеалами до самой макушки, поэтому годятся лишь как промежуточные фигуры. Пусть сакрилеги опять расслабятся, а мы за это время вычислим всех епископов. Я даже знаю имя императора, который всех их уничтожит!

– И кто же это? – с любопытством спросил Гамилькар.

– Марк Порций Катон!

9

Метелл шел домой из бани, где вдоволь попировал с друзьями-гладиаторами. Настроение было сносным: Деций ушел в поход на готов[29], без него гонения поутихли, и пока можно было за дочку не опасаться. Эх, рано, рано умерла Юлия, оставив ему пятилетнюю Кассию! Еще несколько лет боев – и денег хватило бы на небольшую виллу, можно и умирать! А так… двухкомнатная квартирка в пятиэтажной инсуле, жалование охранника и случайные заработки тренера, когда срочно требовалось подготовить расходный человеческий материал к большим боям[30]. Конечно, драться по-настоящему неумелого человека не научишь, но красиво умереть…

Мысли о смерти снова заставили вспомнить Кассию и упереться лбом в привычный вопрос: что с ней будет, когда он умрет? Только этот проклятый вопрос и не позволял ему окончательно запретить дочке шляться к сакрилегам. Всем известно – сакрилеги своих не бросают! Этим они немного похожи на гладиаторов.

Вспомнились большие бои при Максимине Фракийце[31] – последние бои, в которых Метелл выступал в роли секутора[32]. На разогрев публики тогда выпускали сакрилегов, и амфитеатр Флавиев сотрясался от воплей: «Christianos ad leones!!!» – «Христиан – ко львам!!!» Львы были обученные, настоящие людоеды, и без обычных кошачьих капризов кидались на добычу Для жертв это было лучше: мучений меньше! Память старого гладиатора вдруг показала яркую, цветную картину: огромный желтый лев тащил за прокушенную голову молодую девушку; по песку арены за ним тянулся алый след. Зверь бросил жертву прямо у ворот, за которыми ждали выхода пары гладиаторов, и не спеша принялся за свою жуткую трапезу… После боя Метелл подошел к распорядителю игр и попросил на следующий день выпустить его бестиарием. И не было на арене бестиария более беспощадного ко львам, чем бывший знаменитый секутор!

Старик остановился, чтобы немного успокоить зачастившее сердце, и вдруг застыл, пораженный ледяным ужасом: на месте той девушки с нестерпимой четкостью представилась Кассия… рука сама взметнулась ко лбу и начертила охранительный знак сакрилегов, которому Метелла научила дочка. Рядом кто-то негромко вскрикнул, как от неожиданной боли.

– Чем это ты меня ударил? Какая странная магия…

Перед Метеллом стоял тот самый парень, что так напугал его в «день справок».

– Я мог бы скрутить тебя в бараний рог, – задумчиво и равнодушно сказал парень.

А вот этого ни в коем случае не стоило говорить гладиатору, пусть даже и бывшему! На угрозу он привык отвечать немедленным действием. Метелл посмотрел за спину юнцу (старый прием, но безотказный с новичками!) и шагнул чуть в сторону. Парень, естественно, оглянулся, и это была его вторая ошибка: вмиг он оказался на мостовой, упершись носом в камень и с вывернутой за спину рукой.

– Я тоже пока еще могу, и без всякой магии, чтоб ее, – сказал старик, усмехаясь.

– Отпусти, – спокойно попросил парень. Голос его был как-то по-мертвому бесстрастным; мол, отпустишь – хорошо, не отпустишь – так полежу. Метелл отпустил руку, и колдун поднялся на ноги, потирая растянутое запястье.

– Хорошо, – сказал он. – Мы друг друга пугали, мы друг друга не боимся. К делу! Вот здесь, – он похлопал по увесистому мешочку на поясе, – золотые ауреусы. Сто, наверное, или больше, не считал.

Насыпал, сколько поместилось. Возьми их. Бери и трать – еще принесу, у меня много.

– Что взамен? – севшим голосом спросил Метелл и судорожно сглотнул, стараясь преодолеть внезапную сухость во рту. К гладиатору могло быть только два дела: или убийство, или защита от убийц. В защите от убийц колдун явно не нуждался.

– Я буду встречаться с твоей дочерью. Просто встречаться: разговаривать, гулять… не трону, слово патриция. Я – Марк Порций Катон!

– Нет.

– Почему? – Катон взглянул в заледеневшие глаза старика и кивнул головой. – Понятно. Деньги все равно возьми – не тащить же обратно?

И кинул мешочек старику. Тот отступил в сторону, и золото с плеском шлепнулось в сточную канаву.

– Посмотрим! – криво усмехнулся Катон и удивленно добавил: – Не скучно! Надо же – совсем не скучно…

Повернулся и пошел прочь. Метелл долго глядел ему вслед и едва слышно шептал:

– Вот и беда. Вот и настоящая беда пришла к нам, дочка…

Вдруг острая, нестерпимая боль пробила грудь старика. Ноги его подогнулись, и могучее, состоящее из крепчайших костей и тренированных мышц тело рухнуло на мостовую.

10

– Странно, – бормотал врач, осматривая ногти Метелла, – очень странно. Сердце здоровое, но, по всем признакам, оно работает вполсилы и с перебоями. Мы, конечно, поможем сердцу, но… не понимаю.

Врач оставил настойку, забрал последние деньги и вышел, брезгливо наморщив нос. Запах в инсуле[33] стоял не самый приятный.

– Сбегай к ребятам, в казарму, – едва слышно прошептал Метелл дочери. – Расскажи им все. Я состою в коллегии соумирающих[34], так что похоронят как надо. Потом уходи к своим сакрилегам, здесь одна не живи… Иди, посплю немного… устал.

– Можно я священника к тебе приведу? Пожалуйста, папа… я ведь уже рассказала тебе о Христе все, что знала, тебе можно креститься, если веришь Ему… Привести?

Кассия сжалась, как в ожидании удара, но обычной грубоватой шутки не последовало. Старик молчал, глядя в обшарпанный потолок, и она уже подумала, что ответа не будет, но вдруг едва слышно прозвучало:

– Целерина приведешь?

– Нет, он еще в тюрьме. Говорят, скоро выпустят, но нам ждать нельзя. Придет Плавт, ты всегда любил с ним поболтать о старых временах.

– Приведи…

Кассия сорвалась с места и убежала. Спустя немного времени она вернулась в сопровождении дряхлого лысого старичка и двух могучих парней, которые тащили на плечах чем-то позвякивающие тяжелые мешки.

11

Катон принимал очередного посетителя, который очень осторожно, не называя имен, выпрашивал заклятие на смерть. Маг потешался над трусом, но настоящего веселья не испытывал: эту способность он давно утратил. В той полужизни, которую он сейчас вел, остались лишь два чувства: «скучно» и «не скучно». Сейчас ему было скучно, но не так безнадежно и тоскливо, как обычно, поэтому Катон позволил себе немного пошутить: выдал заклинание с «отдачей». Такое заклинание через некоторое время бьет в человека, купившего и со злым умыслом его прочитавшего, и злоумышленник полной мерой получает все, что пожелал другому. Было забавно наблюдать, как дряблый, неумеренно потеющий мужчина лет тридцати тщательно записывает на дощечке симптомы заболевания, от которого сам же вскоре и умрет.

– Прощай, маг! – сказал посетитель в дверях и вышел вон.

– Прощай, покойник! – сказал маг закрытым дверям. Настроение Катона стало почти сносным, и он замурлыкал пошлую песенку, где через слово – грязное ругательство. Странно: раньше, до посвящения, ему совсем не нравились такие песенки, а сейчас – ничего. Смешно. Почти смешно.

И тут его скрутило. Жгучая, непереносимая боль стиснула грудь, дыхание перехватило. Он даже растерялся и не сразу определил происхождение атаки, но вскоре все понял и принялся исправлять ситуацию.

– Прочь, прочь, именем Аполлона! Прочь! – Катон сначала только хрипел, но с каждым словом говорил все увереннее. – Я вас покормлю, но завтра, завтра…

Внезапная идея осенила его. Маг взял мешочек золота, оставленный последним посетителем, и поднял его вверх на раскрытой ладони.

– Нет, не завтра… сегодня, сейчас… нюхайте, нюхайте это золото, ищите того, кто его принес… Нашли? Взять!!! Фас!!!

Особой опасности не было: Катон не приказывал своим невидимым слугам убивать Метелла, поэтому бесы могли лишь мучить, не более того.

Внезапно лишившись добычи, эти жалкие существа бросились на своего хозяина только по одной причине – хотели есть. В планах Катона было явиться на следующий день и чудесным исцелением отца произвести впечатление на Кассию. Ничего не поделаешь, такой уж у магов способ ухаживания. Кто-то вмешался, но кто?!

– Странно, – бормотал Катон, доставая из тазика со льдом бутыль своего любимого фалернского. – Такое надежное заклинание… кто же смог его снять?! И почему гении набросились на меня, а не на мага, снявшего заклинание? Очень странно…

12

– Как отец? – спросил Катон, поравнявшись с Кассией.

– Спасибо, уже совсем хорошо, будто и не было ничего, – автоматически ответила девушка и вдруг осеклась, увидев, с кем разговаривает. – А тебе что за дело?

Катон молча шел рядом, не зная, что ответить. Действительно, что ему за дело до этих червей?

– И кто его вылечил? – спросил он наконец.

На этот прямой вопрос Кассия не могла ни отмолчаться, ни солгать, поэтому чуть дрогнувшим голосом ответила:

– Христос.

– Тот распятый еврей, которого вы, сакрилеги, считаете богом? – спросил Катон. Спросил без всякой насмешки, просто уточнил.

– Мне ничего считать и не нужно, – запальчиво ответила Кассия, – я точно знаю, что Он мой Бог и Спаситель! И тот, кто в Него не верит, никогда не сможет испытать настоящей радости, ни сейчас, ни после смерти!

– После смерти радости не будет, – убежденно сказал Катон. – Нет ее и сейчас – только иллюзия. И верить в твоего бога мне вовсе незачем – свое существование он уже доказал. Я только хочу познакомиться с тем жрецом Христа, что сумел снять мое заклятие с Метелла.

– Так это ты сделал?! Это ты хотел убить моего отца?!

– Убивать я не хотел, не то обязательно убил бы. Немного помучить, а затем исцелить – это да…

– Но зачем, зачем?!

Катон опять встал в тупик: а и правда – зачем? Ответ пришел не сразу и был какой-то потасканный, драный, с куцым хвостиком:

– Не скучно.

– Мучить людей – не скучно?!

– Не всегда. Чаще бывает, что и это скучно. Ты же бываешь на гладиаторских играх? Ну вот, когда выпускают неподготовленных бойцов для разогрева публики, все скучают, ждут выхода фаворитов. Люди умирают в муках, а публике скучно.

– Я не бываю на играх!

– Ну да, я забыл, у тебя же отец гладиатор… это личное.

– Христианам запрещено бывать на играх: радоваться страданиям ближних – смертный грех!

– Про грех я не понимаю; это мертвое понятие.

– Так значит… ты хочешь познакомиться со священником, чтобы выдать его властям?

Катон обиделся. Так обиделся, что кровь бросилась ему в лицо, захотелось резко ответить или ударить наотмашь, чтобы заплакала эта противная девчонка с родинкой на шее, чтобы не смела так бесстрашно сверкать на него синими, как небо, глазами!

Внезапно обида отступила, на ее место пришло изумление – откуда?! Откуда в нем эта свежесть и сила чувств? Он поднял голову, увидел сверкающее синее небо и вспомнил, что таким же оно было в детстве. Тогда он счастливейшим летом гостил у богатых родственников, имевших виллу на берегу моря. С утра до вечера он плавал, нырял за ракушками; ходил по мокрому песку босыми ногами; волны с шипением накатывали, подмывали и приятно щекотали песчинками между пальцами. И была там девочка из рыбацкой деревушки…

– Нет. Властям я никого выдавать не буду; если понадобится – сам убью, – услышал он свой голос, по-прежнему ледяной и бесстрастный. Катон остановился, а девушка пошла дальше, не оглядываясь на страшного собеседника. Она удалялась, и с каждым ее шагом привычная зловонная муть заполняла душу молодого мага; тускнели краски, исчезали запахи. На всякий случай Катон еще раз взглянул на небо и пожал плечами: небо, как небо. И что это с ним такое было?

– Какая странная магия, – пробормотал колдун и щелкнул пальцами. Тотчас из-за угла выскочили две фигуры из тех, что можно увидеть в любом уголке огромного римского мира, от Британии до Египта. Черные курчавые бородки, сверкающие карие глаза, грязные, латаные-перелатанные туники; пальцы ног торчат в разные стороны в знак презрения к любому виду обуви; то ли греки, то ли сирийцы, то ли пуны. За самую скромную плату они готовы сделать все: приготовить эликсир молодости, украсть трезубец Нептуна, достать пояс Венеры, помыть ездовых козлов. И везде, где они только ни появляются, местные жители шепчут им вслед с неприязнью: «Понаехали!»

– Проследите за ней, скрытно, – приказал Катон. – Запомните все адреса, по которым она ходит, выясните, кто там живет и чем занимается. Определите, какие общины сакрилегов посещает, кто у них жрецы, когда проводятся мистерии.

– Сделаем, хозяин, будешь доволен!

– Не сделаете – в крыс превращу…

Бродяги чуть сгорбились и растворились в горячих камнях Рима, будто сами, без магической помощи, обернулись хвостатыми обитателями сточных канав. Катон еще немного постоял на месте, оглядываясь по сторонам, и задумчиво проговорил:

– Очень странная магия! Охотно купил бы несколько заклинаний…

13

Дома Катону стало совсем плохо. Слуги старались не попадаться на глаза, но быть рядом: они знали, чем может окончится очередной приступ хандры их хозяина.

Этот приступ не был обычным. Черная, безнадежная тоска лилась прямо в душу, заполняя самые дальние ее уголки липким страхом. Бывает страх, от которого хочется бежать, спасаться, что-то срочно предпринимать, – это живой страх живого человека. Страх Катона был совсем другим, в нем не было ни единого светлого пятна, ни капли надежды: «Все плохое уже случилось, и все, что может еще случиться, будет только хуже, хуже…»

Хриплый вой вырвался из глотки мага, и страх стал невыносимым. Рука сама нашарила горлышко кувшина; крепкое, неразбавленное вино потекло в пересохшее горло, упало в пустой желудок, разлилось теплом по животу, теплой волной поднялось обратно к голове. Эта волна принесла гнев – лучшее лекарство от страха, и гнев охватил все его существо. Он злился на всех людей, способных испытывать иллюзию радости, способных на краю могилы смеяться при виде своих жалких детенышей… Как смеют они, черви, радоваться жизни, в то время как он, высшее существо, насмерть отравлен тоской?!

– Вы радуетесь, черви? Я погашу вашу радость, я втопчу ее в грязь и заставлю вас ползать по этой грязи! Я заставлю вас хлебать эту грязь до тех пор, пока она не станет вашей сущностью, и тогда посмотрим… посмотрим…

Что «посмотрим», он так и не сказал, потому что снова присосался к горлышку кувшина. Подсматривающие из щелей слуги вздохнули с облегчением: теперь хозяин неопасен: будет пить, пока не заснет тяжелым сном, похожим на смерть.

14

– Сносят? Но почему, крепкий еще дом…

– Не знаю… говорят – приказ императора…

– Какого, к Орку, императора?! Деций в походе, готов бьет!

– Ну, это уж кто кого… а приказ был сверху, это точно. Какой-то богач выкупил несколько домов, снесет – термы построит.

– Термы – это хорошо, давно пора. А какой богач-то?

– Скоро узнаем. Термы просто так не строят[35]; видно, человек во власть пошел. А нам что? Нам только лучше! Пусть хлеб раздает, деньги, пусть игры устраивает, а уж мы ему покричим: «Слава! Слава!»

– Кому?

– Какая разница – кому? Кому-то из семьи Катонов, говорят.

Такие разговоры шли в толпе зевак, собравшихся вокруг инсулы, из которой полным ходом шло выселение жильцов. На мостовой образовались кучки пожитков, около которых стояли их невозмутимые хозяева; среди большинства выселяемых господствовал здоровый фатализм. И то сказать – проверенному квартиросъемщику найти замену утраченной конуре было легче легкого; агенты-инсулярии уже сновали повсюду, хватали узлы с вещами, тащили за собой людей, громко расхваливая предлагаемые «хоромы».

Переселенцев интересовало, прежде всего, сколько лет дому: чем старше постройка, тем больше шансов, что она не рухнет среди ночи, погребая под собой спящих жильцов. Вселиться в новостройку соглашалась только распоследняя голытьба: оно и понятно – грохот падающей «скороспелки», наспех сооруженной жадным застройщиком, был звуком, привычным для римского уха.

– Метелл! Это ты?!

– Я-то Метелл, а вот ты что за гусь? Что-то не припомню…

Пожилой, чисто одетый инсулярий, италик по виду, лучился от восторга. Агент в сопровождении двух носильщиков – это не для последней бедноты, это для публики чуть-чуть почище, поэтому никого не удивил его выбор; да и сам Метелл ждал чего-то похожего.

– Я много раз видел тебя на арене, ставил на тебя и всегда выигрывал! Я твой должник!

– Пришел долг отдать? Давай…

– Ха-ха-ха! Можно сказать и так. Пойдем со мной, не пожалеешь!

– Дом новый? – подозрительно спросил Метелл.

– Что ты! Времен Траяна. Или Адриана… но уж никак не Антонина Пия[36]; если моложе – можешь свернуть мне шею!

– Сверну, не сомневайся. Где дом-то?

– На Эсквилине, рядом с Большим Цирком.

Метелл нахмурился: район считался дорогим, но расположение дома более чем устраивало.

– Больше пятидесяти денариев не дам[37].

– Договоримся!

– Папа, пойдем туда, – вступила в разговор Кассия, – тебе пора отдохнуть, да и я устала…

Носильщики подхватили узлы, и Метелл с Кассией двинулись за ними к новому месту жительства. Шли молча: Метелл пресек несколько попыток инсулярия завязать разговор, и тот отстал. Закончился массив инсул, пошла двухэтажная Сапожная улица, где они немного отдохнули у одного из шестисот римских фонтанов. На пересечении с Этрусской улицей Метелл встал.

– Куда идем?! Эсквилин заканчивается, а дальше инсул нет!

– Да пришли уже… вот сюда.

Инсулярий остановился перед воротами в серой, невзрачной стене.

– Издеваешься?! Это же особняк!

– Да, особняк. Твой особняк, Метелл. Прости мне глупый розыгрыш, но я не инсулярий; я нотариус Габиний Фуск. Гай Габиний Фуск – для тебя. Прежний владелец виллы[38], мой наниматель, умер, не оставив потомства. От немногочисленных дальних родственников он откупился деньгами, а дом в Риме оставил своему любимому гладиатору Гаю Кассию Метеллу и его дочери Кассии. Дом стоит… О, и не спрашивай, сколько он стоит! Захочешь продать – помогу, но это будет очень трудно: людей с такими средствами в Городе немного. Документы внутри, почитай, если хочешь, но там все ясно: собственность без всяких условий и ограничений, факт вступления в права уже состоялся. Заходи и владей!

С этими словами нотариус открыл окованную дверь в воротах особняка и сделал приглашающий жест. Метелл и Кассия, совершенно ошарашенные, вошли внутрь.

Уютный двор-атриум, выложенный мозаикой, в центре – фонтан с бассейном; по периметру – коринфские колонны, поддерживающие портик, словом – римская вилла, всю роскошь обращающая внутрь себя, для хозяев. Для прохожих – унылая, серая стена без окон!

– Папа, смотри, вода! – Кассия, не помня себя от восторга, кинулась к фонтану.

– Вода ворованная?[39] – Метелл едва пробил вдруг одеревеневшее горло.

– Что ты! Именное[40] разрешение от власти на тебя и дочь – покойный позаботился. Все чисто! – Фуск понизил голос и завистливо вздохнул. – Туалет свой, слив – прямо в городскую канализацию. Вот и документы, читай, изучай, а я пошел. Дела! Понадоблюсь – спроси на Субуре[41] нотариуса Фуска, моя контора у самых ворот. Прощай.

Атриум опустел, только сиротливо лежали около входа скромные узлы с пожитками бедняков. Мозаика пола под ними стоила в несколько раз дороже самих вещей.

* * *

– Как все прошло? – лениво спросил Катон. Он полулежал за низким столиком, уставленным фруктами и напитками. Нотариус стоял, застыв в полупоклоне у самых дверей.

– Все, как ты приказал! Я не дал им времени подумать, поставил перед фактом. Девчонка прыгает от восторга, гладиатор никак не поймет, что это с ним случилось! Ха-ха! Можно спросить, великий?

– Спрашивай.

– Документы составлены так, что отобрать виллу у гладиатора невозможно… ну, законным способом. Как ты собираешься на него воздействовать? Я не из любопытства, не думай! Надо же приготовиться…

– Метелл заглотил наживку, это хорошо, – задумчиво проговорил Катон. – Теперь пусть попробует содержать такой дом без денег или попытается от него отказаться. К хорошему быстро привыкают! Будь рядом с гладиатором: оказывайся у него на пути, встречайся с ним бане… как только заикнется о деньгах – дай. Сколько спросит.

– Расписка…

– Никаких расписок! Просто давай, и все!

– Но зачем?! Зачем такие расходы?! – решился вдруг Фуск. – Обыкновенная римская девчонка, таких…

Тут он посмотрел в глаза Катону и слова застряли в горле нотариуса. Он вдруг почувствовал нестерпимое желание скрыться, исчезнуть, испариться…

Катон брезгливо поморщился и процедил сквозь зубы:

– Пошел вон.

Фуск вылетел из дома и, не разбирая дороги, побежал в сторону ближайшего общественного туалета.

15

Капитул магов теперь предпочитал собираться без Катона. Маги смертельно, до судорог, боялись своего молодого коллегу, хотя никто из них не сознался бы в этом. Только Василид как-то обмолвился:

– В нем живет дух Хозяина… если к Хозяину вообще применимо слово «живет».

Сегодня капитул обсуждал первые, предварительные итоги исполнения нового плана.

– Что там с термами Катона?

– Инсулы снесены, площадь расчищена. Можно приступать к строительству.

– Место мне не нравится…

– Ничего не поделаешь, он сам выбирал…

– Денежные раздачи прошли как надо: на улицах уже кричат: «Слава Катону!»

– А если Деций вернется?

– Деций не вернется…

– Хорошо бы Катону хоть немного в армии послужить… жаль, не успеем…

– Не обязательно. Наша ставка на его безупречное патрицианское происхождение. Таких императоров давно не было… слава предков, ля-ля-ля, тра-та-та…

– У кого контакт был? Хозяин одобряет?

– Одобряет. Говорит, скоро у Катона будет новое имя.

– Какое?

– Не сказал, только число сообщил. Шестьсот шестьдесят шесть…

– Братья, а вы заметили, что мы совсем перестали спорить? У меня такое ощущение, будто сам с собой разговариваю…

– А у меня ощущение, будто уже и нет меня… сегодня утром пытался имя свое вспомнить…

Маги опустили головы и замолчали.

16

Катон принимал своих шпионов. Имена их он не трудился запомнить: вполне хватало короткого «ты».

– Ты, говори!

– Сакрилегов выпускают из тюрем. Кого выкупают, за кого сенаторы хлопочут… Отступники их встречают, руки целуют, деньги предлагают… Исповедники отступников жалеют. Ха-ха! Изломанные на пытках, больные, голодные – здоровых жалеют! Сумасшедшие…

– Кто у них теперь Папа?

– Еще не выбрали… боятся пока.

– Ты!

– За главного у них Цестий Целерин, врач, его недавно из тюрьмы выпустили. Живет на вилле Метелла, бывшего гладиатора…

– Где?!

– Да там полным-полно сакрилегов, и храм свой они на вилле устроили… А в фонтане атриума новообращенных крестят!

Шпионы с недоумением переглядывались, ожидая, пока у нанимателя прекратится приступ непонятного веселья. Катон хохотал, откинувшись на подушки, вставал, снова падал, увидев вытянутые лица своих людей. Отсмеявшись, маг щедро расплатился с осведомителями и отпустил их. Новых поручений он никому не дал, к великому облегчению оборванцев. Деньги, конечно, хорошая штука, но от этого странного и жуткого парня лучше держаться подальше – целее будешь!

17

– Почему бы нам просто не поговорить, Кассия? Ты же не изнеженная дочка сенатора, ты обычная, простая римская девчонка! Если кто попробует тебя обидеть, ты в обморок не упадешь, ты будешь драться, царапаться, кусаться, визжать на весь Рим! Так ведь?

– Нам не о чем говорить!

– Ну, наконец-то! А я уж думал, что у тебя от болтовни с подругами язык опух!

– С какими… да ну тебя!

– Давай корзинку, донесу. Или боишься, что я украду твою тухлую рыбу?

– Какая рыба?! Там овощи с рынка…

– А я думал – с помойки!

Тут Кассия не выдержала и треснула Катона корзиной по спине. Тот согнулся пополам и заскулил, изображая побитую собачонку; девушка невольно рассмеялась, но тут же спохватилась:

– Уйди! Мне нельзя с тобой разговаривать!

– Почему?!

– Потому, что я христианка, а ты бесам служишь!

– Ха! Это они мне служат! Вот, смотри, сейчас они поднимут меня над крышами!

Катон раскинул руки в стороны и сложил пальцы особым знаком, лицо при этом поднял к небу. Ничего не произошло. Маг повторил жест и нетерпеливо топнул ногой – результат тот же. Кассия залилась смехом, глядя на обескураженное лицо парня.

– Ой, не могу! – причитала она сквозь слезы. – Тебе надо было в мимы[42] идти, большие деньги бы зарабатывал!

Отсмеявшись, девушка сунула Катону в руки корзину.

– Неси, летун. Она и вправду тяжелая.

Катон послушно взял корзину, и они пошли рядом, не замечая глазеющих на странную пару прохожих. Страшный, могущественный маг, именем которого уже и детей пугали; начинающий политик, на чьи деньги пили во всех тавернах Города, нес за всем известной егозой, дочкой гладиатора, огромную и не очень чистую корзину!

– Слушай, без всяких шуток, она действительно рыбой воняет, твоя корзина! Что там?

Кассия вздохнула и обреченно созналась:

– Это гарум[43]. Отец его очень любит, просил купить. И купила-то всего пузырек маленький, а вся корзина провоняла! Гадость страшная; и как вы, богачи и патриции, можете его есть?!

– Я ни разу не пробовал…

– Рассказывай! Небось, в детстве паштетом из павлиньих язычков[44] кормили…

– Миска вареной полбы в день, и то не всегда. Ну, и что на храмовой кухне украду.

Заметив недоуменный взгляд девушки, он пояснил:

– Я сирота, родителей не помню. Знатные родственники совсем малышом отдали в храм Аполлона, учиться. Вроде как, способности у меня особые; на самом деле – просто сбыли с рук. Иногда, правда, брали к себе на приморскую виллу: родственные связи восстанавливать. Ну, а в храме… там все друг друга ненавидят, слабых шпыняют: подай, принеси, помой… Одна радость была – в Город сбежать! Бывало, до позднего вечера не возвращался.

– И что в храме? Били?

– Если замечали, что сбежал, – били. Чаще, правда, не замечали – кому я нужен? А, это не интересно. Ты лучше скажи, почему девчонки так щипаться любят? Нет, серьезно! И почему у них такие тонкие и костлявые пальцы? Была одна такая, дочка рыбака; как воткнет свой палец в бок, аж до печенок достанет!

– Не надо девочек за волосы дергать! Это больно и обидно!

Некоторое время они шли молча, и прохожие перестали обращать на них внимание – пара и пара, каких тысячи. Удивительно, как может человек измениться даже внешне, в зависимости от своего внутреннего состояния! Напряженная, звенящая мрачной силой тьма, всегда окружавшая Катона, рассеялась и что же осталось? Обычный парень, полностью поглощенный общением со своей девушкой! Его не узнавали, даже пару раз чувствительно толкнули; потом, обмирая от страха, рассыпались в извинениях.

– А где она сейчас?

– Кто?

– Та девочка, дочка рыбака.

– Не знаю… наверное, уже замужем, детей штуки три, не меньше. Муж, загорелый могучий рыбак, на закате возвращается домой, а она с детьми стоит на берегу и высматривает в море его парус… один малыш, очень толстый, на руках у матери, двое цепляются за края столы…

– Рыбачки не носят столы, на ней широкая юбка и рубаха с корсетом!

– Ага! Корсет распущен, потому что в животе – четвертый.

– Пусть все так и будет! – горячо сказала Кассия. – Подай, Господи!

И перекрестилась. Катон дернулся, как от удара, и остановился.

– Что с тобой? – встревожилась Кассия. – Ты побледнел весь… сердце, да?

– Нет, ничего… это от гарума твоего… надо же, мерзость какая! Сейчас все пройдет…

– Да тебе лежать надо! Зайди к нам – пришли уже.

– Нет. У вас мне лучше не станет, это уж точно. Домой пойду. Вот твоя корзина с тухлятиной…

Поставил на мостовую корзину, повернулся и быстро зашагал прочь. Из дома вышел Целерин и задумчиво посмотрел вслед магу.

– Так жалко его, отец Цестий, так хочется ему помочь, – прошептала девушка, – он добрый и очень несчастный…

– Этот «добрый и несчастный» вступил в сговор с дьяволом, убил несколько человек, множество искалечил, – жестко сказал священник. – Боюсь, помочь ему уже невозможно…

Кассия опустила голову, чтобы скрыть набежавшие слезы. Целерин погладил ее по голове и попытался утешить:

– Впрочем, что невозможно человеку, возможно Богу. Пойдем, девочка, помолимся о спасении души этого заблудившегося в жизни человека…

18

Домой Катон не пошел, а направился сразу в святилище Асклепия, вне себя от ярости. Только ярость и поддержала его дорогой, когда изголодавшаяся бесовщина набросилась на него. Маг пинком вышвырнул из святилища зазевавшегося жреца; тот поклонился и почтительно прикрыл все двери, чтобы никто из случайных посетителей не помешал великому общаться с «богом».

– Открывай глаза и рот, поговорить надо! – крикнул Катон, встав перед статуей.

– Что так рассердило моего любимого ученика? – раздался рокочущий бас.

– А почему ты сегодня свет из глаз не пускаешь? – подозрительно спросил Катон.

– Это для чужих, между своими такие вещи не проходят. У тебя от этого ко мне уважения прибавится? Тогда посвечу, если хочешь, мне не жалко!

– Обойдемся. Я требую точного соблюдения нашего договора, или ищи себе другого ученика! Первое – твои псы продолжают меня жрать, этого я больше не потерплю! Я снисходил к их слабости, но источник жизни во мне может иссякнуть, что и не в твоих интересах тоже. Немедленно прекратить!

– Принято.

– Второе и главное: сегодня они вышли из повиновения. Простенькое заклинание полета они просто проигнорировали! Такое не должно повториться!

– Накажу! Ох, как я их накажу! Выть будут!

– По-моему, ты смеешься, но это меня не касается. Смейся, сколько тебе угодно, но наш договор ты выполнить обязан, иначе я буду считать его расторгнутым. Ты известный законник и буквоед, поэтому произношу и формулирую: все мои обязательства перед тобой прекратятся в тот момент, когда подчиненные тебе духи, один или много, откажутся или не смогут выполнить мой приказ. Согласен?

– Согласен…

– Все мои обязательства перед тобой прекратятся в тот момент, когда подчиненные тебе духи, один или много, прикоснутся, вольно или невольно, к моему источнику жизни. Согласен?

– Согласен…

– Теперь последнее. Я требую от тебя, лично от тебя, устроить мой брак с Кассией, дочерью бывшего гладиатора Метелла. Зная, с кем имею дело…

– С кем?

– С проходимцем, способным обмануть даже торговца из Субуры. Так вот, зная с кем имею дело, кладу волос Кассии на алтарь и требую, чтобы она не позднее, чем через двадцать суток от этой минуты вошла в мой дом как моя жена – добровольно и с радостью.

– Зачем тебе эта девчонка? Хочешь дочь императора?

– Не хочу. Кроме того, у императора нет дочери!

– Хорошо, я дам тебе будущую царицу Пальмиры Зенобию, только пусть подрастет немного… договорились?

– Кассию, дочь гладиатора Метелла! Как и в первых двух случаях, ты должен четко и без прибавлений произнести слово «согласен». Ну?

– Мне надо подумать.

– Как хочешь. Договор расторгнут! Я пошел…

– Подожди! Нельзя же так поспешно… согласен!

19

Дома Катон подошел к полкам с книгами. В ячейках аккуратно лежали цилиндрические футляры-цисты, закрытые золотыми крышечками с надписями. На полке «Сакрилеги» Катон перебирал цисты, пока не вытащил объемистый цилиндр с надписью:

«Письма еврея Савла из Тарса, римского гражданина, которого сакрилеги называют апостолом Павлом. Переписаны для М. Порция Катона. Переписчик – младший хранитель библиотеки Божественного Августа Сократос Плавт».

Катон установил свиток в специальных зажимах, позволяющих легко его перематывать, и принялся читать с того места, на котором остановился в прошлый раз:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание, и всю веру, что могу и горы переставлять, а не имею любви; то я ничто. И если я раздам все имение мое, и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею; нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»[45].

– Но любовь из них больше, – повторил Катон вслух. – Почему? Вера, по его собственному утверждению, может горы двигать… могучая магия. Исследуем этот вопрос!

И принялся ходить по кабинету, заложив руки за спину. Кувшин с крепким вином, заранее приготовленный рабами, остался нетронутым.

20

– Слава! Слава императору Галлу![46] – разносилось по Риму. Слабенько разносилось: никто не проплатил ликование толпы, а напрасно. Сначала Деций, сгинувший в болотах Мезии вместе с сыном, лишил столицу праздника своего погребения, потом этот новый император Галл, решивший сэкономить на коронации; неправильно это! Умер правитель – все скорбят за казенный счет; вступил на престол – все за казенный счет радуются; вот это – правильно, это – по-римски! Если людям станет безразлично, кто сидит на престоле, если на крик: «Слава императору!» будут отвечать вялым: «Да пошел он…», то он и пойдет, причем точно туда, куда послали!

Галл, не читая, подписывал все указы, что ему подсовывали, в числе прочих подмахнул эдикт о введении в число сенаторов некоего Марка Порция Катона. Впрочем, этот эдикт он прочитал и даже изволил по его поводу высказаться:

– Ну наконец-то, настоящее римское имя! Не из вольноотпущенников[47], нет? Что? Из тех самых Катонов? Да что вы говорите! Они не вымерли? Скажете еще, что и Бруты до сих пор в Риме живут? Нет? Хвала богам…

Первое появление в сенате Катона позабавило. Новая тога с пурпурной каймой[48] раздражала, путалась под ногами, обнаженное плечо хотелось чем-нибудь прикрыть, но в самом сенате он увидел множество тех, кто пользовался его услугами. Они смущались, пугались, отводили глаза, а Катон приветливо здоровался со всеми. Тех, кому он помог восстановить мужскую силу, громко расспрашивал о здоровье; тем, кому помог избавиться от врагов, рекомендовал беречь себя от злоумышленников.

Когда проходило голосование о назначении Катона на какую-то должность (он не вникал, какую), никто не высказался против. Еще бы!

На втором заседании сената ему стало нестерпимо скучно. Все эти люди были так предсказуемы, так легко было ими управлять, что Катон вдруг увидел весь свой путь, до конца. Да, он станет императором, и тогда придется терпеть эту публику всегда; власть не принесет ему ни малейшей радости, она будет только в тягость. Он понял, что нормальный человек не может любить власть ради самой власти; что только высокая цель может оправдать властителя в его же собственных глазах. Но ведь у него-то не было такой цели! Уничтожить христианскую Церковь по приказу Хозяина? А зачем? Ему-то это зачем?!

Придя домой, Катон напился так, как еще ни разу не напивался. Утром, против ожидания, он не испытал похмелья. Он вдруг вспомнил, что сегодня двадцать первый день, а Кассия не пришла.

– Тоже мне, Аполлон, – бормотал Катон, плескаясь в ледяном бассейне. – Ладно, поговорим!

21

– Наш договор нарушен тобой в одностороннем порядке, и, де факто, он потерял силу, – рассуждал Катон, расхаживая перед статуей. – Власть мне не нужна, в императоры не пойду. Non facio!

– Но ты не можешь вот так все бросить, – рокотал бас. – Ты не знаешь, от чего отказываешься! Рим – только начало, дальше – весь мир! Слава Александра Македонского – ничто, по сравнению с тем, что ждет тебя! Цари будут ползать у твоих ног и ждать твоего милостивого взгляда… только одного взгляда!

– Ищи другого дурака. Что придумал – чтобы всякая дрянь у меня под ногами ползала! Из всего, что ты сейчас сказал, верно только одно: слава Александра Македонского – ничто! Ничто, по сравнению с тем, что ты отнял у меня. Ищи другого императора!

– Я отнял?! Ты сам отдал, еще и взять уговаривал! Вспомни, как ты упивался могуществом, как топтал людей, с какой жадностью шел от заклинания к заклинанию! Ха-ха! Заклинания, магия, Гермес Трисмегист – будто все это имеет хоть какое-то значение! Как смеялся я, наблюдая за вашими глупыми ужимками, маги! Маги, ха-ха! Обезьяны бесхвостые! Скрючит пальцы особым образом, картинку глупую нарисует и думает, что мной управляет! Мной! Ха-ха-ха! Кусок сыра едоком управляет!

– Чего так развеселился, змей? – Катон был абсолютно невозмутим: видимо, ничего нового собеседник ему не сообщил. – Про магию я и сам понял – обман это, ничего, кроме обмана. Любой римский бродяга, последний нищий, банный раб – все они неизмеримо выше самого сильного мага, потому что они – живые, а мы – выеденные изнутри, как червивый плод. Но и ты, едок, с псами своими, ниже человека! Вот он, твой главный секрет, твоя самая охраняемая тайна! Что, угадал? Все твое могущество – мыльный пузырь. Давай, что там у тебя в запасе? Дым, молния, гром, свет из глаз? Рыночный фокусник! Старый и уже совсем не смешной мим!

Никаких молний, никаких вспышек из глаз – только каменное и очень тяжелое молчание. Ледяной, неизбывный ужас стал заполнять святилище, и не было никакой возможности выдержать в нем даже миг, а ужас все рос, ширился, и выхода не было, не было…

– Ну, как тебе мой фокус? Смешно? – в рокочущем басе не было уже ничего, кроме самой черной злобы.

– Что это?

– Мое обычное состояние. Всегда так живу. Нравится?

– Нет.

– Мне тоже. Но это и тебя ждет, причем навсегда, навеки… поможем друг другу, а? Я сейчас немного… ограничен, так можно сказать…

– Ты сейчас связан и валяешься на самом дне ада, я читал писания сакрилегов.

– С твоей помощью я могу вырваться. Ты получишь всемирную власть, ты станешь живым богом-правителем; будет осуществима любая, самая прекрасная сказка, о которой ты только мечтал в детстве, причем для всех, для всех! Золотой век, о котором грезило человечество, станет реальностью!

– Опять ты за свое! Любая, самая прекрасная сказка, которой ты только коснешься кончиком своего грязного когтя, превратится в зловонную помойку. Золотой век, о котором грезило человечество, станет царством непрерывно жрущего друг друга быдла, стремящегося взять от жизни все. Повинуясь твоим желаниям, они испачкают свою бессмертную душу самыми грязными извращениями, а потом широкой толпой пойдут прямо тебе в пасть; в конце концов, на десерт, ты слопаешь и правителя мира, то есть меня. Там, в аду, тебе не нужны слуги-люди, они тебя интересуют только в одном качестве – в качестве еды. И это вторая твоя тайна, которую ты прячешь от своих приверженцев!

– Но мы можем обсудить гарантии для тебя, любые гарантии! Придумай их сам, ты же умный…

– Даже если бы это было возможно, у тебя ничего нет для меня. Тебе просто нечего мне предложить: любая из твоих приманок – обман, пустышка. У тебя нет самого главного, что нужно человеку – жизни. Я был уверен, что перед Кассией ты бессилен, что ты даже подойти к ней не сможешь, но хотелось проверить, убедиться окончательно. Нелегко расставаться с привычными ценностями, даже если все они были сплошным недоразумением! Ну, прощай, старый обманщик. Надеюсь никогда больше с тобой не разговаривать!

– Подожди… по старой дружбе, ответь мне только на один вопрос. Мне казалось, что учение… Распятого… никогда не приживется в Риме, что оно глубоко чуждо римскому духу, римским добродетелям. В чем я ошибался?

– В том, что принял за римский дух ту мерзость, которую сам же и насадил здесь. Старинные римские добродетели – доблесть, честь, самопожертвование, нравственная чистота – только и ждали Христа, чтобы пробиться сквозь твою грязь и расцвести новыми цветами, принести новые плоды. Вспомни подвиг Сцеволы, который сжег свою руку, чтобы спасти Город; на его примере воспитывались поколения маленьких римлян.

А тут – Бог, Владыка Вселенной, давший Себя распять за всех людей! Римлянам – настоящим римлянам – это близко и понятно.

– Объяснил, благодарю. А теперь – прощай. Сейчас ты умрешь, и я доем то, что от тебя осталось. Жаль, десерта не получилось, но… хоть что-то. Чем ты так удивлен? Неужели ты и в самом деле думал, что я тебя отпущу? Нет, мой милый Катон, ты – не Кассия, далеко не Кассия. Ты – мой с потрохами, и даже Распятый ничего против этого не возразит. А какой из тебя мог бы Антихрист получиться – загляденье! Даже есть жаль… но – ничего не поделаешь, пора нам с тобой немного перекусить…

Катон подошел к самому подножию статуи, взглянул ей прямо в открытые глаза и сказал:

– Жри. Смотри, не подавись только!

– Да, – задумчиво пророкотал бас. – Никаких слез, никаких просьб о пощаде… следовало ожидать. Трудный материал, эти римляне.

Сноп фиолетового пламени ударил прямо из-под ног юноши, но он продолжал стоять в нем, без видимого вреда для себя. Сноп постепенно опал, съежился и вовсе исчез.

– Что ты там шепчешь? Весь аппетит испортил…

– Тебе интересно? Могу и громко, слушай! Верю в Иисуса Христа как в Единственного и Всемогущего Бога! Люблю Его за то, что Он дал мне все самое лучшее, ради чего стоит жить: способность любить Кассию, память о маленькой девочке на берегу чистого моря, способность радоваться при мысли, что на свете живет хороший парень Диокл Фракиец, которого я не убил вопреки твоей воле! Люблю Бога моего Иисуса Христа и точно знаю, почему из всего, что пребывает ныне, любовь – главнейшая!

– Уходи!!! Скорее!!!!!

– Сейчас, последнее дело осталось!

Катон шагнул вперед и ударом ноги сбил алтарь, затем крикнул в лицо статуе:

– Во имя Иисуса Христа, которого я исповедую, закрой глаза и ослепни! Во имя Иисуса Христа, которого я люблю…

Катон собрался произнести: «Закрой уста и умолкни», но в последний момент в нем проснулся наглый римский мальчишка и закончил фразу так:

– Захлопни пасть и заткнись!

Повернулся спиной к мертвому мраморному истукану и пошел к выходу, не оборачиваясь.

22

На улице ему стало плохо. Страшная боль сдавила голову, звоном отдавалась в ушах; она давила на глаза, терзала шею и затылок. С каждым шагом становилось все хуже, хотелось лечь прямо на мостовую, свернуться клубком, уснуть, умереть…

Он не сразу понял, что это нападение, а как понял, совершил непростительную ошибку: на инстинкте, автоматически произнес не молитву, а защитное заклинание, и тем открылся врагу.

Бесы набросились на него со всех сторон одновременно, набросились не мучить, а убивать. Никто в Риме не узнал бы теперь в несчастном больном знаменитого мага, сенатора, восходящую политическую звезду Он шел, натыкаясь на стены, натыкаясь на людей, ничего не разбирая перед собой, пока не свалился у фонтана бесформенной кучей. Доброхоты облили его водой, Катон встал и кое-как двинулся дальше. Несколько раз он падал, вставал, снова падал… одежда промокла и испачкалась – теперь все принимали его за пьяного, больше никто не помогал подняться, никто не предлагал проводить его домой.

Вдруг он понял, что бороться незачем: никуда он не дойдет; те, что так долго служили ему, уже не бьют, а добивают. Радости эти существа испытывать не способны, да и личности их уже почти стерлись – убьют, съедят и уйдут к хозяину. Псы. Интересно, что делают сакрилеги, когда умирают? Ведь он теперь тоже сакрилег… нет. Надо говорить христианин, так правильно. Кассия какой-то знак рукой делала… Надо позвать Иисуса, он добрый… Кассия…

– Папа, смотри! Это Катон, ему плохо! Сидит, спиной к стене привалился… а грязный какой!

– Пьяный, наверное…

– Нет, не пахнет… ой, смотри! Он пытается осенить себя крестным знамением!

– Невозможно!

– Целерин говорил: «Что невозможно человеку, возможно Богу». Надо позвать кого-нибудь, чтобы отнести к нам…

– Да что ж ты, отца совсем в старики записала? Слава Богу, двух таких мозгляков могу отнести и даже не вспотеть!

Метелл легко, как ребенка, взял Катона на руки, и понёс к себе домой.

23

– Видимых признаков заболевания нет, – сказал Целерин, закончив осмотр. – Только крайнее истощение, как будто он месяц голодал. У богачей такое вижу впервые.

– Может быть, он разорился? Или все раздал бедным? – наивно спросила Кассия.

– Девочка, его недавно в Сенат ввели, весь Рим об этом судачил. К тому же на поясе он носит не медь, и не серебро; вот, полный мешок ауреусов! Смотри! Глаза открывает!

Катон приподнялся на лежанке и осмотрел атриум. Особенно долго, и с каким-то странным выражением лица, он разглядывал бассейн с фонтаном.

– Ты была права, Кассия, – сказал он слабым голосом. – Это я служил бесам, а не они мне.

– Тебе надо поесть! – всполошилась девушка. – Я принесу бараньей похлебки!

– Только без гарума, – брезгливо поморщился Катон, – и попозже. Я должен кое-что сделать, срочно.

– Что же? – спросил Целерин.

– Принять Крещение. Ты ведь можешь крестить меня, священник?

– Тебя?!

– Ну да. Я что-то не пойму, у меня рога выросли? Чему ты удивляешься?

– Но… так нельзя. Сначала – оглашение, тебя надо наставить в вере, ознакомить с нашими книгами…

– Евангелия, письма Апостолов и рассказ об их жизни я читал… крести меня, священник! Пойми ты, если сегодня же меня не окрестишь, мне – смерть. Или хуже смерти…

Целерин заглянул в глаза Катона и отшатнулся: такое отчаяние, такая боль в них плескались.

– Ладно! Готовимся…

И пошел отдавать распоряжения.

24

– Ну, как ты? – спросила Кассия, когда все закончилось. Они сидели вдвоем на бортике бассейна и ждали праздничного, в честь Крещения Катона, ужина. В доме Метелла постоянно проживали пятнадцать христиан, пришли и другие, по особому приглашению Целерина.

– Однажды, когда я был еще маленький, храмовый повар поймал меня на краже сыра. Он был огромный – не сыр, а повар – с красными волосатыми руками. Так вот, этими руками он засунул меня в бочку с водой и держал, чтобы я почти задохнулся. Почти… Знаешь, как страшно было?

Хочется вздохнуть, легкие разрываются, а лапища здоровенная держит… Зато, когда он меня отпустил, я увидел солнце, небо и дышал, дышал… Вот, так я себя теперь чувствую. Дышу, радуюсь…

– Чему?

– А всему! Вот, пчела над цветком – хорошо! Прядка волос дрожит у тебя на лбу – хорошо!.. Тебе не понять… и не надо этого понимать. Никому не надо этого понимать! Я свободен!

– Ты останешься с нами?

Катон долго молчал, размышляя, потом грустно ответил:

– Нельзя. Мне бы очень этого хотелось, но нельзя. Пока нельзя. Пропажу сенатора заметят, меня будут искать и обязательно найдут. Есть кому указать! Вашу общину накроют. Гонений, слава Богу, сейчас нет, но меня вам не простят. Я буду приходить, часто приходить, и, когда закончу все дела, когда буду знать, что не навлеку на вас опасность, – останусь. С тобой останусь.

– С нами…

– С тобой. Я, видишь ли, жениться решил, на тебе. Или мне еще рано жениться?

– Ты что, с ума сошел?!

– Значит, рано?

– Нет, но…

– Ух ты! А я уж подумал, что ты против!

– Да ну тебя…

Кассия отвернулась, надувшись, но не ушла. Так они посидели еще некоторое время, и Катон позвал:

– Кассия!

– Чего тебе?

– Ты не понимаешь всех выгод брака с патрицием. Не надо мучиться с выбором имен для детей!

– Почему? – заинтересовалась Кассия.

– Если мальчик, то Марк, это освященная веками традиция. Если девочка, то Порция.

– Отвратительное имя.

– Не смей обижать нашу дочь!

– Дети! – между колонн показалась огромная фигура Метелла. – Идите ужинать! А знаете, что старая Кенида к ужину принесла?

– Только не гарум, только не гарум, – шептал Катон, бледнея от ужаса.

– Гарум! Целый кувшин, на всех хватит!

25

В тот самый миг, когда Катон в таинстве Крещения произносил формулу отречения от дьявола, в Городе произошли два события.

Сама собой рухнула новая статуя Аполлона, что стояла в храме Асклепия. Она распалась на множество осколков, что для мрамора нехарактерно. Удар был настолько сильным, что некоторые осколки выкатились из дверей на мостовую. Аккуратно отделившийся нос подобрал уличный мальчишка и стал размышлять, куда бы его лучше пристроить. Размышлять пришлось недолго: как раз напротив располагалась мастерская скульптора, делавшего портреты на заказ[49].

Мастеру позировала изрядно перезревшая матрона, предварительно подновившая при помощи косметики остатки былой красоты. Мастер скрипел зубами, выслушивая пожелания заказчицы убрать двойной подбородок, не показывать всех морщин, – то, чего физически не мог сделать ни один римский скульптор. Искусству копировать натуру его учили с раннего детства, а за попытку что-либо приукрасить били, и очень больно. Император мог заказать свой портрет в виде бога Юпитера, но получал он лопоухого и носатого Юпитера, если таков был оригинал!

Мальчишка улучил момент, когда скульптор особенно яростно заспорил с заказчицей, и быстрым движением воткнул огромный мраморный нос в мягкую глину скульптурной заготовки, прямо в середину лица матроны. Воткнул – и с невинным видом удалился. Услышав позади вопль ужаса, он удовлетворенно кивнул и расплылся в довольной улыбке. Улыбка стала еще шире, когда сзади послышался разъяренный крик мастера:

– Сципион, скотина мелкая! Вот поймаю! Второе событие произошло на заседании капитула высших магов. Они уже давно все слова произносили почти одновременно, а все жесты делали почти синхронно, вот и теперь они одновременно вздрогнули, подняли головы и вдруг обмякли в своих креслах. Если бы их обычное состояние можно было назвать жизнью, то событие называлось бы «смерть». Утром младший служитель, пришедший убирать помещение капитула, нашел в креслах пять тел. Пять пустых футляров из-под бывших людей…

26

Беда пришла неизвестно откуда, без всяких предвестников, без обычных слухов. Обычно эпидемия переползала по империи медленно, пожирая по одной-две провинции в год; соберет свою жатву и дальше идет, а тут…

Чума ударила одновременно и по Италии, и по Африке, и по далекой Британии. Она пятнадцать лет, не ослабевая, выкашивала население империи, повергая жителей в смертный ужас.

«Боги гневаются за то, что мы терпим в государстве сакрилегов», – утверждали, с голоса нового капитула магов, официальные жрецы, и в канцелярии Галла их слушали. «Гневается Аполлон Салютарис»[50], – решил Сенат на основании наблюдений за местами скоплений зараженных крыс. Больше всего их оказывалось именно около храмов Аполлона; а некоторые нечестивые люди даже утверждали, что именно оттуда крысы и появляются.

По всей великой империи прозвучал категорический приказ императора: немедленно приносить очистительные жертвы Аполлону, всем, от мала до велика, свободным и рабам, гражданам и Перегринам[51].

И снова указ вызвал гонения против христиан, отказавшихся приносить эти жертвы, причем на этот раз отступников почти не было. Всякий раз, когда христианина подводили к жертвеннику, звучало спокойное и уверенное: «Non facio!». Как и столетия назад, поведение христиан вызвало в народе ярость, зазвучали полузабытые призывы «Христиан ко львам!»… впрочем, как зазвучали, так и смолкли. Не до христиан стало…

Повсюду лежали неубранные трупы, по ним свободно бегали огромные крысы. Заболевших людей никто не лечил, никто не оказывал им даже минимальной помощи; больных выбрасывали на улицу их же родственники. Прежде бесперебойно работавшая машина римской власти начала скрипеть и останавливаться, не выдерживая напора лавины, имя которой – паника.

И тут на улицы римских городов вышли христиане. Они убирали трупы, хоронили их в отведенных государством местах и поэтому неизбежно вступали в контакт с представителями власти. Впервые те, кто по долгу службы организовывал гонения, обращались за помощью к гонимым.

Откликнувшись на призыв святителей Киприана Карфагенского и Дионисия Александрийского, христиане ухаживали за больными и, когда заражались от них, уходили к своему Небесному Отцу, радостные и свободные.

Чума не отступила, но паника прошла. Рядом с христианами все чаще вставали язычники; лучшей проповедью стало общее скорбное дело. Церковь росла, и числом, и качеством.

Впереди ещё гонения, причем гонения свирепые; но никогда больше они не будут сопровождаться криками «Христиан ко львам!». Император мог приказать уничтожить сакрилегов, власти на местах могли поспешить выполнить этот приказ, но со стороны простых людей христиане получали только поддержку, уважение и симпатию.

* * *

– Почему язычники так себя ведут, Марк? Вот этого мальчика выгнала на улицу мать, родная мать! Полгода убивает людей болезнь, а страх смерти в них все сильней и сильней…

Кассия поила зачумленных: они хотели пить непрерывно, а Катон помогал Целерину менять под ними подстилку. На вилле Метелла устроили что-то вроде больницы, хотя правильнее было бы назвать это место хосписом: из тех, у кого появились признаки заражения, не выживал почти никто. Но это «почти» дорого стоило: все выжившие требовали Крещения и вскоре становились в ряды похоронных и санитарных команд.

– Не суди их строго, милая, – ответил Катон. – Ты даже и представить себе не можешь, как они боятся смерти. Там, за чертой, для них только тоска и ужас, и все это знают точно, тут бес их не обманул.

– Почему же тогда они так часто кончают жизнь самоубийством?

– Из того же страха… римляне, все-таки. Страх смерти – это враг, а на врага надо идти с оружием. Глупые! Если бы они слышали, как смеется тот, кто ожидает их!

– А ты слышал?

Катон не ответил. Он как раз закончил работу и мыл руки в растворе винного уксуса, как учил Целерин.

В помещение вошел Метелл и положил на пол два тела, еще издающие слабые стоны.

– Еще два, – прохрипел он. – Всего за сегодняшний день – пять. Если хотя бы один из них выживет, чтоб его, число спасенных превзойдет число тех, кого я убил на арене.

– Сколько можно повторять, Метелл: ты не убийца, – рассердился Целерин. – Крещение смывает все, абсолютно все грехи!

Метелл только махнул огромной рукой, взял из угла охапку свежей соломы, расстелил на полу и лег.

– Все, – выдохнул он устало. – Дай попить, дочка.

Целерин кинулся к нему, бегло осмотрел и безнадежно сказал:

– Последняя стадия. Как же ты держался, старик?

– А я считал, – прошептал Метелл, отрываясь от чаши с водой. – Убитый – спасенный, убитый – спасенный…

– Подожди умирать, подожди! Причастие…

Дары находились тут же, на подставке, идти никуда не пришлось. Целерин едва успел причастить умирающего, приложить плат к его губам и услышать тихое:

– Deo gratias…

– Deo gratias, – повторил священник, закрывая глаза старику.

Кассия, не веря глазам, всматривалась в мертвое лицо папы – человека, который был рядом каждый день её короткой жизни – и только собиралась закричать, как раздался резкий мальчишеский голос:

– А мне сегодня пить дадут?!

Один из принесенных Метеллом сидел, прислонившись спиной к стене. Это был мальчишка лет семи, невероятно худой и грязный. Кассия кинулась к нему с чашей и, когда мальчик напился, не удержалась и умыла его. Под слоем грязи оказалось миловидное лицо типичного маленького италика: прямой нос, голубые глаза, ровным овалом очерченные скулы. Целерин осмотрел ребенка и потрясенно выдохнул:

– Выздоравливает! Чудо Господне!

Катон наклонился над трупом Метелла и едва слышно прошептал:

– Счет в твою пользу, отец…

– Как тебя зовут, маленький? – спросила Кассия.

– Я не маленький! А зовут меня Публий Корнелий Сципион![52]

– И где же ты живешь, Публий Корнелий Сципион?

– В Городе, – мальчик неопределенно махнул рукой, – везде!

– Марк, – проговорила Кассия, улыбаясь сквозь слезы, – давай возьмем себе этого замечательного Сципиона!

– Пойдешь к нам жить, Сципион? – небрежно спросил Катон.

– А ты хорошего рода? – спросил мальчик озабоченно. – Мне ко всяким нельзя!

– Я – Марк Порций Катон! – важно ответил Катон.

– Подходит, – спокойно сказал мальчик, встал на шатающиеся тонкие ножки и протянул руку приемному отцу.

Они пожали друг другу запястья, традиционным римским рукопожатием равных.

Эпилог

Пятьдесят лет спустя

– …Всех приверженцев зловредной и лживой секты, именующей себя Христианской Церковью, пытками принудить к принесению жертв божественному императору, августу Диоклетиану Юпитеру; божественному императору, августу Максимиану Геркулесу и всем истинным римским богам. Всех епископов, пресвитеров и диаконов христианских поместить в тюрьмы и пытать, пока не отрекутся от своих заблуждений, не принесут жертв и публично не обругают своего ложного бога. Все храмы христианские разрушить, книги их сжечь. Свидетельств христиан в суде не принимать, имущество их вывести из-под защиты римского закона. Подписали: август Диоклетиан, август Максимиан, цезарь Хлор, цезарь Галерий.

Глашатай читал этот текст с помоста непрерывно, копии эдикта были развешаны по всему Городу. Алтари с изображением божественных императоров-соправителей стояли повсюду, а рядом с ними – орудия пыток и палачи. Все было очень серьезно; чиновники на местах впервые за всю историю получили четкий и недвусмысленный приказ: христианство истребить, вычистить из империи без остатка. В отличие от прежних времен, христианам не предлагалось добровольно прийти, их тащили силой, сверяясь с заранее приготовленными списками; кого не удавалось схватить, того разыскивали. Но…

…В кресле на помосте сидел совсем старенький, но еще очень бодрый презид сенаторского достоинства. Он обязан был лично вести допрос христиан, он и выносил решения по каждому случаю. Все показания тщательно записывались и отправлялись в императорскую канцелярию.

– Следующий!

Два солдата поставили перед помостом угрюмого вида пожилого мужчину и остались стоять рядом с ним.

– Кто ты? – спросил презид.

– Тит Витрувий Ахала, булочник, свободнорожденный гражданин.

– Ты был диаконом христиан?

– Я!

– Пиши: он больше не диакон, сам сказал, – наклонился презид к секретарю. – Так и сказал!

– Я не… – вскинулся было Ахала, но тут же согнулся пополам от удара солдатского кулака.

– Не перебивай меня, отвечай точно на вопросы, и коротко, коротко! Устал я вас тут выслушивать, стар уже! Скажи: ты не сдал священных книг потому, что у тебя их нет?

– Нет, я…

– Пиши: нет у него никаких книг! Теперь – жертвоприношение…

Странная сцена разыгралась перед помостом. Дюжий легионер отработанным движением двинул булочника кулаком в живот, вдвоем с товарищем они потащили упирающегося мужчину к алтарю, причем один из солдат зажал подмышкой голову жертвы, так что Ахала мог издавать лишь придушенные звуки. Жрец коснулся куском мяса руки мужчины и швырнул его в огонь. В толпе послышались смешки:

– Эй, Ахала![53] Как тебе на родине?

– Тихо! – крикнул презид. – Будете шуметь – прикажу очистить площадь! Жертва принесена, отпустите его! Секретарь, запиши. Следующий!

Перед помостом поставили стройного, подтянутого старика, державшегося непринужденно, даже весело. В толпе старика узнали; послышались сочувственные возгласы.

– Тихо! – еще раз прикрикнул на толпу презид. – Кто ты?

– Марк Порций Катон, епископ христиан.

– Я тебя про епископа не спрашивал, так не полагается! Секретарь, не пиши!

– Хватит жульничать, презид. Скольких ты приказал казнить? Молчишь? Ни одного за все время действия указа, я выяснял. Подозрительно это. Тебя уберут и поставят какого-нибудь людоеда, все эти улицы кровью зальет. Сегодня надо обязательно вынести хоть один смертный приговор, больше тянуть нельзя.

– Но кому?

– Мне, конечно.

– Солдаты! Очистить площадь!

Толпа не сопротивлялась: никому не хотелось подставлять доброго презида.

– Ты тоже отойди, сынок, – сказал презид секретарю. – Старикам поговорить надо…

– Ты не узнал меня, презид? – спросил Катон, когда все разошлись.

– Как же… узнал, конечно. Одно имя чего стоит! Ты у меня девушку увел… славная такая девушка, с родинкой на шее…

Водянистые глаза старого сенатора глядели в прошлое, и глядели с удовольствием, а что слезились немного, так это от усталости… возраст!

– Из нее и старушка славная получилась, – прервал молчание Катон.

– Как она сейчас?

– Очень хорошо, спасибо! Казнили ее, еще до начала гонений. Пытали, перенесла все до конца и меня поддерживала. Очень по ней скучаю. Ничего, скоро увидимся!

Презид с изумлением уставился на Катона и пробормотал:

– Все-таки вы очень странные, сакрилеги… завидую.

– А чего завидовать, Диокл-Фракиец? Крестись! Ты хороший человек, значит должен быть христианином. Пора тебе, можешь и не успеть.

– Разве хороший человек не может спастись так… без Крещения?

– Не может, и нечего себя обманывать!

Диокл тяжело вздохнул и с тоской проговорил:

– Нельзя мне, пока гонения не кончились. На этом месте я пользу приношу, придется ждать… как это у вас говорят? Божья Воля! Да, заварил кашу паршивец! Племянник мой, тоже Диокл. Пастух был хороший, овец стриг – загляденье, а потом в солдаты пошел и на самый верх залез…

– Постой, постой… так твой племянник – император Диоклетиан?!

– Я и говорю – паршивец! Ты думаешь, я чего сенатор? Это он родню всю наверх тащит, дурак несмышленый. Он ведь совсем неплохой человек был, добрый, честный. Что с собой сделал? Такое творит – и подумать страшно… Мальчишку одного, солдатика, строгал живьем и уксусом поливал, а потом на медленном огне зажарил! Целый город христианский сжег, с детишками малыми, всех! Разве может человек так поменяться?! Я ж его, маленького, на коленках качал!

– Помогли ему, – строго сказал Катон. – Один мой старый знакомый, узнаю его руку. Ладно, поговорили, давай за дело. Строго по закону, не отступая, ну?

– Подожди, куда ты так спешишь? А! Понимаю – Кассия… Потерпи еще немного, ладно? По старому знакомству…

– Ладно, немного потерплю.

– Скажи, а Марк Порций Катон Корнелиан, легат[54] у Констанция Хлора[55], тебе не родственник?

– Сын, – заулыбался Катон, – приемный. Из Сципионов, между прочим.

– А это кто такие?

– О Рим, что с тобой? – вздохнул Катон. – Сенатор, ничего не слышавший о Сципионах!

– Подумаешь! – обиделся Диокл. – Зато я умею такое сукно валять, какое и не снилось твоим Сципионам!

Помолчали.

– Ну, пора? – напомнил о себе Катон. – Не обижайся, мне уже в тягость… тут. А хочешь, сделаем так: я тебя сейчас крещу – на словах, но не до конца; а ты потом, если начнешь неожиданно помирать, платком с моей кровью…

– Сам же сказал: не жульничать! А еще епископ! Нет уж, приму Крещение как положено… а если не успею, начну кричать в Сенате или перед самим Диоклетианом, что я христианин. Может, и убьют. Так ведь считается?

– Так – считается. Ну что? Теперь пора?

– Теперь – пора… эй, секретарь! Иди сюда! Зови всех…

Площадь заполнилась народом; секретарь, солдаты, палач заняли свои места.

– Ты Катон, епископ христиан?[56] – спросил Диокл громко.

– Я!

– Назови пресвитеров, каких знаешь.

– По римским законам доносы запрещены.

– Императоры приказали тебе сдать все священные книги, которые у тебя есть.

– Non facio!

– Императоры приказали тебе принести жертву истинным римским богам.

– Non facio!

– Подумай о себе.

– Делай, что тебе приказано.

– Ты долго жил как сакрилег. Ты показал себя врагом римским богам и священным законам. Августейшие императоры не смогли убедить тебя возвратиться к исполнению римских религиозных обрядов. В предостережение тем, кого ты вовлек в свое преступное сообщество, ты своей кровью заплатишь за нарушение законов. Марка Порция Катона, как римского патриция, подобает казнить мечом.

– Deo gratias!

Катон поклонился президу, поклонился толпе и в полной тишине пошел к палачу. Он знал, что истекают его последние мгновения на земле, что нужно молиться, но как-то не получалось, не приходили единственно точные слова.

– Помоги, Господи, – прошептал епископ, и вдруг, словно яркая вспышка озарила старческую память: вспомнилась самая первая его молитва, та, что полвека назад спасла ему жизнь и душу:

– Верю в Иисуса Христа как в Единственного и Всемогущего Бога! Люблю Его за то, что Он дал мне все самое лучшее, ради чего стоит жить: способность любить Кассию, память о маленькой девочке на берегу чистого моря, способность радоваться при мысли, что на свете живет хороший парень Диокл Фракиец, которого я не убил… Люблю Бога моего Иисуса Христа и точно знаю, почему из всего, что пребывает ныне, любовь – главнейшая!

Царь

Историческая повесть

Царь Иван Грозный всегда привлекал и будет привлекать внимание русских людей: он слишком значимая фигура нашей истории. Каким он был? Что чувствовал? Чем объяснить некоторые его поступки, совершенно непонятные с точки зрения здравого смысла? Почему к концу жизни он вошел в состояние мучительного, надрывного покаяния?

Автор повести «Царь» дает свою версию ответов на эти вопросы и нисколько не настаивает на ее окончательной истинности. В конце концов, вниманию читателя предлагается не научное исследование, а всего лишь литературное произведение.

Глава 1

Февраль 1570 года, Псков

Псковский воевода князь Юрий Токмаков не знал, что предпринять. Слухи о масштабах погрома, учиненного государем в Новгороде, казались преувеличенными, нереальными, но беженцы говорили одно и то же: славный город умылся кровью.

Поражала чудовищная нелепица происходящего. Какое-то изменническое письмо, якобы найденное за иконой в Софийском соборе… Какими же недоумками надо быть, чтобы этакую улику без присмотра оставить?! И зачем вообще было его писать?! Нет, так заговоры не устраивают, их плетут с глазу на глаз и следов не оставляют…

Князь встал на колени перед образом Пречистой и заплакал от бессилия: «Как жить, Заступница? Как сохранить верность свирепому чудовищу, за грехи людские поставленному Господом в московские цари? Скорее бы уж на войну…» Пушки – они простые и честные, а уж в пушкарском деле князь Юрий был настоящий художник![57]

В низкую дверцу просунулась бородатая голова подьячего[58].

– Он пришел, воевода!

– Зови.

Странное существо переступило порог воеводских покоев. Лохматое, до глаз заросшее спутанными, похожими на войлок волосами, оно прикрывало наготу лишь обрывками овчины, когда-то бывшей тулупом. От босых заиндевевших ног шел пар.

– Жарко у тебя, князь, – неодобрительно заметил вошедший, – и дух тяжелый. Нешто в баню не ходишь? Негоже Рюриковичу[59] так себя запускать!

– Вот придет царь наш – всем баню устроит, как новгородцам, – горько пошутил воевода. – Что делать-то, Микула[60]? По лесам разбегаться? Выловят: с государем полторы тысячи опричников[61], каждый с боевыми холопами… сила!

– Нельзя православным людям от православного царя бегать, – твердо сказал Микула. – Он только того и ждет!

– Царь?

– Нет, – Микула неопределенно махнул рукой, – не царь. Тот, кто нашего Иванушку мучает. Встретим государя как положено – хлебом-солью. Ты, князь, впереди, а словене[62] около своих домов, на коленях. Отведет беду Господь!

– Хлеб! – вздохнул воевода. – Выбрал же время Иван играть в свои кровавые игрушки! Голод лютый на Руси стоит, уж и человечину стали в бочках засаливать. А я навстречу опричной сволочи сотни подвод с продовольствием выслал… как до осени доживем?!

– Что-то часто плакать ты стал, воевода, словно баба. Пора тебе на войну, пора!

– А скоро? – робко спросил Юрий Токмаков.

– Годик еще нас потерпи и отправляйся… чего спросить хочешь? Спрашивай, отвечу.

– Микула, а почему ты со мной всегда просто разговариваешь? Никаких «Юрашка, Юрашка!», «На мори акияни, на острове Буяни…», ну, как со всеми?

Микула весело расхохотался; глаза его засверкали озорством.

– Вон ты о чем! Так человек ты простой и правильный, с тобой и надо по-простому. Чего тебя смешить-то?

– А других смешишь?

– Кого смешу, а кого и пугаю, это уж как Господь положит. Я ведь не человек, а притча, которую Он рассказывает; своей воли не имею.

– А как ты понял, что на юродство благословлен?

– Этого не открою. Не велено.

* * *

Конные опричники черной змеей вползали в город. Царь на прекрасном тонконогом аргамаке ехал в середине колоны. Нет, покушений на него не было, но… на всякий случай. Боевые холопы расставляли пушки на окраине. Государь объявил, что казней во Пскове не будет, но… на всякий случай. В Тверь вон тоже входили под колокольный звон, и жители хлебом-солью встречали, а царь приказал – и разграбили Тверь! Весело с ним, с царем…

Около Троицкого собора стоял воевода с подносом, а вокруг дьяки[63] псковские, все на коленях.

Иван Васильевич сошел с коня и направился к воеводе. Нет, не к нему, а мимо, прямо ко входу в собор. Князь Юрий почувствовал всю нелепость своего положения: поднос этот глупый, булка на нем… ох, Микула, Микула! Неожиданно для себя князь шагнул вперед и заговорил:

– Великий государь! Прими…

Слова застряли в глотке воеводы – царь остановился и взглянул на него. Юрий Токмаков хорошо помнил прекрасный лик молодого Ивана Васильевича, его лучистые, добрые глаза, в которых лишь изредка просверкивали молнии гнева. Гнева, которому царь никогда не давал воли… Господи, да что же с ним случилось?! Ему же только сорок лет!

На воеводу смотрел оживший мертвец. Красноватая дряблая кожа складками лежала вокруг тусклых глаз, нижняя губа огромного синюшного рта выдавалась далеко вперед и слегка подрагивала, а вокруг неопрятными сосульками свисала сильно поредевшая борода… Кощей!..

…Иван Васильевич узнал этот взгляд, полный ужаса и какой-то странной, горестной жалости. Так смотрели на него все оставшиеся в живых соратники славных дней начала царствования. Те, кто помогал когда-то переделывать устаревшие государственные учреждения, писать новые законы, брать Казань, усмирять крымского хана. Их уцелело немного: Михайло Воротынский, Иван Висковатый[64], Юрий Токмаков… кого еще вспомнить? Иван Выродков[65]… нет, его еще в прошлом году… или в позапрошлом? Неважно… Почему все они, самые умные, самые храбрые, самые талантливые из помощников, оказались изменниками?!

Да потому, что слишком много имели своей воли! Не может быть в государстве иной воли, кроме царской, неужели так трудно понять? Да, иногда царь ошибается, но он же за все и отвечает…

Знакомая волна неуправляемой ярости кровавым потоком заливала глаза. Да кто он такой, этот князь?! Как смеет он жалеть царя?! Попробовали бы сами, умники!!! Не нужны!!! Псы ему нужны, верные, злобные, чтобы грызли врагов зубами, рвали когтями и не смели его жалеть, не смели!!!

– Прочь с дороги, холоп, раб лукавый!

Удар царской плети пришелся по лицу князя Юрия, хорошо – не в глаз. Поднос вылетел из рук, хлеб покатился в толпу, где его мгновенно подобрали чьи-то жадные руки: голод… А жить воеводе оставалось недолго: царь уже тащил саблю из ножен. Только одна женщина в такие минуты могла усмирить царский гнев, но ее уж давно не было в живых. Анастасия, первая жена, бывало, шепнет, ласково коснувшись руки царя: «Иванушка…» – и проясняются глаза, исчезает зверь, готовый вырваться наружу…

– Иванушка! Иванушка! Иванушка!

Сабля так и не покинула ножен на этот раз. Царь, недоуменно потряхивая головой, медленно приходил в себя. Вокруг него верхом на палочке скакал Микула, взметая босыми ногами снежную пыль. Тоненьким чистым голоском, то ли детским, то ли женским, юродивый приговаривал:

– Иванушка, Иванушка! Не пей крови христианской, покушай лучше хлебушка!

Опричники бросились было ловить юродивого, но он исчез, как сквозь снег провалился. Царь небрежным жестом отозвал своих слуг и молча двинулся к вратам собора.

– После службы он спросит обо мне, – прошептал Микула на ухо воеводе, платком отиравшему кровь с лица. – Под колокольней есть каморка, туда и проводите. Встречу! И… молитесь. Непрерывно молитесь!

На литургии царь стоял строго, не пропуская ни слова из службы, часто начинал петь вместе с хором. Священник знал, что Иван Васильевич не терпит спешки во время богослужения, поэтому служил старательно, при этом постоянно поглядывал на венценосного прихожанина. Опричники у него за спиной откровенно скучали, но так, чтобы Иван этого не замечал. Затевалась своеобразная игра: дразнить священника и пытаться предугадать момент, когда царь обернется, чтобы успеть принять благопристойный вид[66]. Наконец царь приложился ко кресту и пошел к выходу, знаком приказав воеводе следовать за ним.

– Не серчай, воевода, – царь потрогал пальцем свежий рубец на лице князя Юрия. – Между своими чего не бывает? Что спросишь отступного?

Воевода хотел было сказать что-то льстивое, но у него неожиданно вырвалось:

– Отпусти на войну, государь! Сил нет смотреть, как люди с голоду мрут!

Некоторое время после Божественной литургии Иван мог трезво мыслить, черная муть отпускала его, поэтому он не разгневался, а лишь горько усмехнулся в ответ:

– А кого я на твое место пришлю? Вора, который еще и наживаться будет на голоде? Потом я его, конечно, на кол посажу, но тебе какой с того прибыток? Терпи, воевода, пока на войне затишье… Как большая драка пойдет, сам тебя здесь не оставлю. Где Никола-юрод? Это ведь он давеча скакал на палочке? О нем уж и на Москве разговоры идут, интересно поглядеть…

– Да здесь Микула, в каморке под колокольней. Велел сказать, чтобы тебя, как спросишь о нем, туда и вели.

– Велел?! Ну так и веди, раз велел. По-местному, значит, Микула? Запомню….

* * *

Каморка Микулы была чисто прибрана, но не натоплена: печь в ней и вовсе отсутствовала. Изморозь была повсюду: на стенах, на узком слюдяном оконце, на выскобленном дубовом столе. Только иконы в углу благодаря лампадкам светились теплом, да огарок свечи оттаивал небольшое пятнышко на столе.

– Иванушка пришел! – обрадовался Микула. – Устал с дороги, есть, небось, хочешь? Садись к столу, покушай… У меня хорошо, прохладно, не то, что у воеводы. Кто жарко топит, тот заранее к аду привыкает, так-то! Ну что же ты? Кушай!

Иван остолбенел. На столе лежал окровавленный кусок сырого мяса и больше ничего. Чудит юродивый, но обижать его нельзя, не поймут люди… Вот эти опричники, угрюмо стоящие за спиной, и не поймут, и воевода чистенький не поймет, и люди псковские. Отвечать надо, а что тут ответишь? Надо сказать что-то очень правильное, чтобы запомнили, чтобы повторяли как часть легенды «Микула и царь». Только ведь правду надо говорить Божьему человеку…

– Я православный христианин и мяса в пост не ем! – деревянным горлом выдавил из себя царь.

– Ох ты, не угодил, – огорченно запричитал Микула, – не ест Иванушка коровьего мясца-то! Ты уж прости меня, глупого, что человечинки не приготовил, как ты любишь. Привык Иванушка в Нове-городе кушать человечинку, от говядины-то и нос воротит! Одно слово – царь!

Иван стиснул кулаки так, что кожа на костяшках пальцев чуть не лопнула. Нельзя трогать юродивых, нельзя! Лучше сотню бояр казнить, чем обидеть одного юродивого. И дело вовсе не в глупой человеческой болтовне: поболтают и замолчат, а не замолчат, так и языки отрезать можно. За юродивым сила, с которой нельзя не считаться, за ним – Бог! А Микула, тем временем, подошел совсем близко, лицом к лицу, и заговорил серьезно и веско:

– Не трогай нас, прохожий[67] человек. Проходи себе, проходи быстрей – как бы бежать не пришлось, а бежать-то и не на чем будет!

Мертвая тишина повисла в каморке. Одно дело, кривляясь, ругать царя (юродивым это всегда позволялось), но совсем другое – угрожать. Угроз Иван Васильевич не терпел ни от кого. Гнев, тяжелый и мрачный, вскипал, накатывал, требовал выхода наружу. В таком состоянии царь Иван был способен на все, и Микула это понял. Он дерзко глянул в уже подернутые безумием глаза и четко произнес:

– Проходи, проходи, прохожий. Не нас – себя пожалей!

В этот момент дверца каморки распахнулась от удара снаружи, и под ноги царю вкатился человек. Вкатился не сам, а направляемый мощными пинками ног дюжего опричника. Человек тихонько подвывал, не то от боли, не то от ужаса.

– Говори, пес! – кричал опричник, сопровождая каждое слово новым пинком. Было заметно, что он и сам обмирает от страха.

– Прости, государь, – заскулил человек у ног царя, – не усмотрел! Конь твой любимый пал. Только что стоял, веселый был, всех укусить норовил и вдруг – лег и не двигается. Даже не дернулся, не заржал, а просто лег… Смотрю – мертвый, совсем мертвый! Сколько лет за лошадьми хожу, а такого не видел!

– Васенька, – тихо, и даже как-то ласково, сказал опричнику царь, – ты не бей больше Одолбу-то. Не виноват Одолба[68], за лошадей моих ты отвечаешь… Да не бледней, не бледней… и ты не виноват. Я правильно говорю, Микула?

– Правильно, прохожий, правильно! – обрадовался Микула.

– Уходим из Пскова! – отрывисто приказал царь и стремительно выбежал из каморки. Снаружи послышались выкрики команд, конское ржание и прочие звуки уходящей армии. Юрий Токмаков без сил опустился на обледеневшую скамью и горько заплакал, уже не в первый раз за эти страшные дни.

– Что с ним, Микула? – недоуменно спрашивал князь. – Почему так страшно стало жить на Руси?

– С ним беда случилась, большая беда, – вздохнул Микула. – Господь православному царю дает много, ох, много! Помнишь его – прежнего? Что ни пожелает – все свершается; за что ни возьмется – во всем удача! Сила, что через тебя в мир изливается, – соблазн большой; враг начинает сладкие слова нашептывать: «Это твоя сила, это ты сам такой могучий!» По себе знаю…

Микула надолго задумался, припоминая давнее, полузабытое. Князь терпеливо, затаив дыхание, ждал продолжения.

– Их двое было, тех, кто берег нашего Иванушку от самого Иванушки, – очнулся Микула. – Царица Анастасия Романовна[69] да Макарий-митрополит[70]. Царица умерла, через три года после нее и старенький митрополит преставился, тут Иванушка свою долю-то и забрал.

– Какую долю?

– А помнишь притчу о блудном сыне? Как сын потребовал у отца свою долю наследства, да и промотал с блудницами. Так и царь наш Иванушка подумал, что может сам, без Господа, управлять той силой, которую от Него же и получил. Ведь он – Иванушка – такой могучий, такой умный, такой добрый, такой правильный! Такой, такой, такой… Вот и сказал Иванушка-дурачок Господу: «Отче! Дай мне следующую мне часть имения»[71]…

И стал по своему разумению решать, что грех, а что добродетель. Поначалу-то еще помнил, чему Макарий-митрополит учил, потом все стал по себе мерить.

– Это как?

– Просто. Спрашивает себя Иванушка: «Я хороший?» И сам же себе и отвечает: «Конечно, хороший! Лучше и не бывает! К тому же, я не просто так, а помазанник Божий…» Все! Поставил человек мерочку: что ему не нравится, то и грех, а что нравится, то и добродетель. Как он Филиппу-митрополиту[72], мученику, сказал: «Благослови – и молчи! Только молчи!»; мол: «Руками помаши, отдай, что причитается, а сомневаться в моей безгрешности не смей!» Бедный Иванушка, слепой, слепой… совсем перестал черное от белого отличать. Опричники-то его черные, адово воинство, в Нове-городе младенчиков к спинам матерей привязывали, да в полынье топили… кто выплыть пытался, баграми под лед заталкивали[73]. А он смотрел, и сердце его не разорвалось… а помнишь, князь, что в старину называли словом «опричнина»?

– Содержание вдовы, выделенное из наследства…

– Вот-вот. «Отче! Дай мне следующую мне часть имения».

– Значит, блудный сын, – задумчиво сказал воевода. – Но если так, то и покаяние возможно?

– Покаяние, князь, человеку никогда не заказано. Но кто тебе сказал, что блудный сын покаялся?

– Но как же, – растерялся воевода, – в Писании…

– Писание следует с рассуждением и вниманием читать! – назидательно сказал Микула. – Блудный сын валялся со свиньями, у него от голода брюхо к спине прирастало… ты оглянись кругом, князь! Давеча, хлебушек-то царский, прямо перед носом у опричников слопали! Верной смерти не испугались… У нас-то еще ничего: ты хоть Бога боишься – помогаешь словенам, а в Нове-то Городе словене могилы раскапывают, из мертвяков солонину делают. Голод! Да с голодухи люди на все готовы! Блудный сын встал и пошел к Отцу потому, что надеялся едой пузо набить. Так-то! Какое покаяние?

– Но он же сказал: «Я недостоин называться сыном…», – возразил князь.

– Нет! Это уж потом, когда Отец принял его, а поначалу-то он вот как сказал: «Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих». Различаешь? Не «я согрешил», а «скажу, что я согрешил».

Знает лукавый сын, что и как надо сказать Отцу, как подобрать ключик к Его сердцу; но не знает, глупый, что никакого ключика и подбирать-то не надо.

– А я всегда думал, что эта притча – о силе покаяния, – растерянно проговорил князь.

– И об этом, и об этом! – обрадовался Микула. – Но главное – о Любви, о бесконечной любви Господа, которой хватит на все и всех. Даже на то, чтобы заставить покаяться блудного сына, изменить его. Сын сказал «я согрешил» уже после того, как Отец сжалился, побежал ему навстречу, обнял и поцеловал. По всему выходит, что Отец просто подарил сыну и покаяние, и прощение.

– Но за что?!

– А за то, что сын перестал валяться со свиньями; за то, что встал и сделал шаг.

Оба замолчали, мыслями обратившись к только что покинувшему город царю.

– Я понял, – тоном усвоившего урок ученика сказал князь, – не на покаяние Ивана надо нам надеяться, а уповать на Милость и Любовь Господа.

– Да, Любовь. К тебе, ко мне, ко всем словенам и низовским людям[74]… и к Иванушке.

Глава 2

20 февраля 1570 года, Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь

Страх, безнадежный и тоскливый, поедал Ивана изнутри. Хотелось сойти с коня и биться лбом о мерзлую дорогу; биться до тех пор, пока не вылетит память о недавних событиях. Не было этого, не было! Не было младенцев с разбитыми головками, не было матерей, не желающих тонуть в полынье. Их баграми под лед, с царских глаз долой, а они, дерзкие, все выплывают, выплывают! Никола этот… только пришло успокоение, а он опять напомнил! Почему его, государя всея Руси, никто не пожалеет?! Нет, не так, как пожалел Юрий Токмаков, а без упрека, просто… Никто же не знает, как ему плохо, плохо, плохо…

Стон, похожий на вой, вырвался из глотки царя, но быстро перешел в рычание. Бес, вот уже несколько лет мучивший царя, хорошо умел вытеснять смертный страх гневом. На кого? А на всех! Они сами виноваты, что ему пришлось их убить! Ведь не со зла же он это сделал?! Он же справедливый, добрый, умный, а значит, просто не умеет поступать неправильно! Может быть, и были среди этих баб с их щенками невиновные, но дело того требовало, дело! Этим людишкам не понять всех забот и тягот, которые приходятся на долю великих…

Что-то на этот раз мешало Ивану уговорить себя так, как обычно у него получалось. Юродивый… ведь он же от Бога! Царь всмотрелся в низкое серое небо и едва слышно прошептал:

– Я в Твоей воле, я Твой помазанник, но как человек могу и ошибаться. Не мешай пока, ладно? Посмотрим и посчитаем потом, по итогам, тогда и накажешь, если что. А пока – не мешай!

Настроение улучшилось, и царь дал коню шпоры. Вороной сделал длинный прыжок и пошел ровным, плавным галопом. Неплохо, очень даже неплохо! Не аргамак, конечно, только его уж не вернуть. Так что и жалеть?!

Белые стены монастыря почти сливались со снегом, только что не искрились под солнцем. «А стены добрые, осаду выдержат, – взглядом профессионального военачальника отметил царь. – Толковый человек, игумен-то местный! Вот, кстати, и он, в воротах стоит, поднос держит с караваем. И что им всем так нравится этот глупый обычай?! Лучше бы горячего вина[75], с мороза оно в самый раз…»

Царь легко, по-молодому, соскочил с коня и, благодушно улыбаясь, пошел к игумену.

– Хорошо поработал, отче Корнилий! – заговорил он приветливо. – Загляденье, а не стены! Пришлю тебе стрельцов, пушкарей, наряду огненного[76], и пусть приступает, кто сме…

Слова застряли в горле царя, а внутренности скрутило ледяным ужасом. Перед Иваном, ласково на него поглядывая, стоял недавно убитый митрополит Филипп.

– Что с тобой, государь? – озабоченно спросил Филипп, отдал монаху блюдо с хлебом и протянул руки к голове царя. – Голова заболела? Дай-кось я тебе ее помну, боль-от и уйдет…

Царь страшно закричал, замахал руками; черты покойного митрополита дрогнули, стали таять, и проступило совсем другое лицо. Герман, архиепископ Казанский[77], умерший два года назад.

– Нет вас, нет! Призраки, морок, сгинь, сгинь! Сознание покинуло царя, и во владение телом вступил тот, кто когда-то вселился в него. Вселился, сыграв на самых черных страстях осиротевшего, оставшегося без доброй поддержки Ивана. Самый обыкновенный бес, тупой и злобный; по-звериному хитрый, но неспособный до конца предвидеть последствия своих действий. Ему, лишенному Источника Жизни, было нестерпимо присутствие святого – человека, переполненного благодатной Жизнью Христовой. Сбежать бес не мог, поэтому и попытался уничтожить того, кто причинял ему страдания.

От боли, прожигающей насквозь все черное его нутро, бес завыл, зарычал, потом жалобно заскулил. Кровь игумена Корнилия[78] хлестала во все стороны, лилась потоком, жгла. Кровь святого мученика. Если бы это было возможно, бес сгорел бы дотла, но он не мог; поэтому всего лишь свернулся в обугленный клубок и улегся на самое дно души несчастного государя. Иван очнулся…

…Дымящаяся от горячей крови сабля – в руке, у ног – два трупа. «Кто второй? – с мучительным усилием пытался вспомнить Иван. – Келарь[79], вроде…»

– Господи, я же не хотел… совсем не хотел… как же это? – растерянно шептал царь, а сзади уже нарастал привычный шум: свист, гиканье, шорох сабель о ножны…

Царь медленно обернулся, и шум стих. Улыбался только румяный и лихой помощник Васька Грязной[80]. Предан, как пес, храбр, но туповат, туповат… а может, прикидывается только? Жаль, если так!

– Гойда[81], государь? – весело спросил Васька.

Царю сразу представился кровавый угар опричного веселья, разгромленный монастырь, кровь на снегу… Иван опустился на колени, обнял еще теплое тело Корнилия и тихонько, по-детски, заплакал.

* * *

Черная змея, состоящая из тысячи с лишним всадников, скользила по снегу прочь от монастыря. Иван Васильевич, против обыкновения, ехал впереди, и никто не видел его изменившегося, помолодевшего лица. Впрочем, эта перемена держалась недолго. Как только перестал доноситься отзвук монастырских колоколов, Иван снова перебрался в середину колонны и милостиво позволил телохранителям взять себя в кольцо…

Глава 3

1579 год, Александрова Слобода

– Стой прямо, не гнись. Государю в глаза гляди, и чего спросит – отвечай без утайки. Врать не смей, сразу поймет!

– Гнуться и врать не обучен, – буркнул в ответ окольничий[82] Федор Нагой, недавно приехавший ко двору по царскому вызову прямо с войны. – А Ивана я знаю, и он меня должен помнить.

Ближний государев боярин, глава Аптекарского приказа[83] Богдан Яковлевич Бельский придирчиво изучал своего «выдвиженца», имя которого намеками и оговорками, якобы случайными, подсказал царю. Двор постепенно освобождался от опричной нечисти, пополнялся людьми толковыми, умелыми, следовательно, – не обученными «гнуться и врать». Это не было выздоровлением, до него еще было далеко, но страх, липкий и грязный страх, не дававший в присутствии Ивана Васильевича вздохнуть полной грудью, начинал понемногу выветриваться.

– Помнит, помнит… он никого не забывает, – ответил боярин.

– Ну, значит, так тому и быть: приму смерть. И так уж пережил многих…

– Невинных он больше не казнит, не бойся, – сухо сказал Бельский. – Теперь можно служить.

– Что так?

– Тут много чего накрутилось. Лекаря Бомелия[84] помнишь?

– Не к ночи будь помянут…

– Сварил его Иван, заживо.

– Как?!

– В масле. Приказал, конечно, сам не варил, он теперь этого не любит. Сбежать хотел колдун, уж и сокровища свои приготовил, да мимо Разбойного приказа не проехал, а там его живо так в котел с маслом и определили.

– Туда ему и дорога! – в сердцах сказал Федор Нагой.

– Аминь. Стольких людей этот злой колдун сгубил – пришел и его черед. Лекарства его помогать перестали, а государь наш болен, очень болен[85]. Я посмотрел запас зелий, оставшихся от колдуна, и велел все сжечь. Там, где ученый доктор Арнольд Линдсей[86] по крупинке на весах отмеривал, Бомелий ложками сыпал… Боль-то сначала отпустит, а потом хуже прежнего мучит, и не помогает ничего. А отрава копится, нутро разъедает, и уже не поймешь, что хуже – болезнь или лекарства[87].

Наши родные травки куда лучше, чем эти порошки немецкие!

– Я-то Ивану зачем понадобился, Богдан Яковлевич? Не в лекари же?

Бельский испытующе смотрел в лицо Федора Нагого. Разрядная книга[88], а не лицо, чуть не каждый год государевой службы отмечен! Следы обморожений – это пограничная служба в степи: зимний ветер там злой! Загар – оттуда же… а вот рубцы – это уже от польских мечей, с татарами редко до сечи доходит, они любят издали стрелами бить. Послужил государю Федор Федорович, что и говорить![89]

– Лекарей к государю больше не допущу, – мрачно сказал Бельский, – хватит с нас Бомелия. Ты мне нужен, мне, окольничий. Устал я, не могу больше один нести эту ношу, помогай.

– Не пойму что-то, куда ты клонишь?

– При государе надо быть неотлучно, и днем и ночью; людей подбираю самых верных, умных, и… храбрых. А где их взять?! Почти всех проклятая опричнина съела… Понимаешь, Иван встать пытается, а бес его держит, снова в грех кидает.

– И ты веришь, Богдан Яковлевич? Сколько уж раз государь овечкой прикидывался, а как все поверят, опять лютым волком оборачивался! Играет он с нами, как кот с мышами!

– Все, отыгрался наш кот! Страшно ему: боль терзает, смерть в лицо дышит, а там, за порогом смерти, ждет хозяин, хвостатый и с копытами! Встать пытается Иван, убежать от хозяина, а тот держит, не пускает…

Федор Нагой непонимающе уставился на боярина, и гнев, горький, бессильный гнев поднялся из его груди.

– Ладно, боярин. Пусть меня в масле сварят, как этого жалкого колдунишку немецкого, но скажу тебе правду, – прошептал Нагой, приблизив лицо вплотную к собеседнику. – Я в няньки к бесноватому не пойду, кровавые сопли его вытирать мне невместно! Друга своего, Мясоедова, чью жену царь над обеденным столом повесил, не забуду! Не забуду детишек новгородских! Боится хозяина? И поделом ему!

– Если бы нас всех судили по делам, ад бы переполнился, – грустно сказал Бельский. – Ты-от, по делам своим, чего заслуживаешь? То-то! Пожалей Ивана, Русь несчастную пожалей!

Бельский задумался, перебирая губами в нескончаемом внутреннем монологе.

– Ишь, что скажу? – вспомнил Богдан Бельский. – Государь мне сейчас благоволит, вотчину пожаловал – огромную! И не где-нибудь – под Тверью. Побывал я там: места хорошие, спокойные – захотелось терем себе поставить, семью туда перевезти.

– И что?

– «Что-что!», – сердито передразнил Бельский, – до сих пор ставлю! Мужиков нет! Шестая часть от доопричного осталась! Кто сбег, кто помер… Если завалящего какого оторвать от пашни – остатние перемрут! И это под Тверью! В Новгородчине так вообще один из тринадцати…[90]

– Не пойму я что-то, Богдан Яковлевич, – вздохнул Нагой. – Ты думаешь, я в ином государстве живу? Уж и забыл, как с поместий доход получают.

– Да кому они нужны, наши вотчины! – крикнул Бельский. – Русь погибает, да и погибла уже! Война двадцать с лишним лет длится, и конца ей не видно, а у поляков новый король, вояка, не чета прежнему[91]. Двинет полки – и нет нас, никого нет! Голыми руками возьмет! Царь нам нужен, умный, крепкий, добрый царь, словом, – Иван Васильевич в молодости, а другого и взять-то негде! Нам бы этого подживить немного, пусть хоть войну закончит, нас от свар удержит, а там…

Простой и честный ум воина уже понял приказ, который нельзя не исполнить, поэтому Федор Нагой не стал больше спорить, а сразу перешел к делу.

– Ладно, главная нянька Сопливого приказа, иду к тебе в подьячие. Давай, говори, чего делать надо.

Богдан Бельский вздохнул с облегчением и заговорил деловито:

– Ивана нельзя оставлять одного. Ни днем, ни ночью. Уходишь куда – вместо себя надежного человека оставляешь. Когда все спокойно, можешь выйти из покоев, но будь рядом, чтобы крик услышать. Как закричит – беги скоро, не мешкая!

– А чего он кричит-то? – робко спросил Нагой.

– А вот это ты слушай, внимательно слушай! Если говорит с кем-то, кого ты не видишь, а лицо при этом имеет человечье, ничего не делай. А как зарычит по-звериному, тут и подноси ему икону Пресвятой Богородицы… список с той, что два месяца назад чудесно в Казани явилась. Ладанку вот надень, мы в нее частицу мощей преподобного Сергия вставили… и молись.

– Как?

– А как можешь, только сердцем. Ничего, научишься. Мы тоже не сразу…

– Да… страшно тут у вас!

– Это тебе не татар крошить на границе! Я ж тебе сразу сказал: тут нужен храбрый человек. И помни главное. Бес, что в нашем царе сидит, может убить тебя. Не допускай этого, иначе вся работа насмарку. Ну, почти вся. Хорошо бы поститься тебе и чтобы домашние молитвой помогали… есть кому?

– Дочка, Машенька[92], – заулыбался окольничий, – сердечко у нее золотое!

Бельский как-то странно посмотрел на окольничего и невпопад пробормотал:

– Ладно… посмотрим. Потом. Ты в шахматы[93] играешь?

– Не, в тавлеи[94] только.

– Ничего, и шахматы освоишь. Пойдем в покои, князя Дмитрия отпустим. Он уж давно не отдыхал.

– Это какого ж князя Дмитрия?

– Хворостинина[95].

– Как?! И он в няньках?! Кому же тогда полки в бой водить? Бабкам-повитухам?

Бельский тяжело вздохнул и долгим, полным скрытой боли, взглядом впился в глаза окольничьего.

– Главный бой – здесь, – сказал он наконец. – Проиграем царя – все проиграем.

* * *

Здоровенные рынды[96] у дверей царских покоев не шелохнулись при появлении Бельского и Нагого: видимо, были предупреждены. Двери открылись, как бы сами собой, и пришлось шагать внутрь без всякой подготовки. Федор Федорович мысленно произнес краткую молитву Животворящему Кресту.

В покоях, несмотря на открытое окно, присутствовал застарелый запах – спутник долгой и безнадёжной болезни, тот самый, что становится нестерпимым смрадом, если не проветривать покои больного.

Сам царь, сидевший за шахматным столиком, больным не выглядел. Мощные плечи развернуты, спина прямая, борода ухожена. Крупный, слегка крючковатый нос чистокровного Рюриковича; тяжелая, брезгливо оттопыренная нижняя губа; ярко-синие, насмешливые глаза.

– Испугался, Федко? – язвительно спросил Иван Васильевич. – Прямо как в медвежью клетку входишь! Не бойсь, не съем… пока.

Бельский принужденно засмеялся, а Хворостинин, игравший партию с царем, неодобрительно хмыкнул и двинул вперед фигуру.

– Взял твоего коня, государь!

– Увы мне, окаянному! – чуть покривлялся Иван и переместил короля.

– Но тогда… шах!

– Надо же, шах! Да еще ладьей! – продолжал издеваться царь. – Придется бежать мне в грады дальнеконные или… разве, вот так попробовать?

Царь переместил ферзя, взял дерзкую ладью и тихонько засмеялся. Князь Дмитрий недоуменно уставился на доску.

– Это что? – тупо спросил он.

– По-персиянски это называется «мат» – съехидничал царь. – Ты хорошо играл, князь, только забыл, что я просто так коней не отдаю. То-то!

Царь радовался победе, как ребенок, а Хворостинин злился совершенно непритворно. По его моложавому, красивому лицу, обрамленному аккуратно подстриженной бородкой, пробегали судороги – от рваного шрама под глазом до уголка рта.

– А ты играешь в шахматы, Федко? – спросил царь.

– Не обучен, государь.

– Обучу, коли уж Богданка мне новую нитку прицепил. Вон, Митька тоже не умел, а сейчас нет-нет, да и обыгрывает.

– Какую такую нитку? – поинтересовался Нагой.

– Такую, из поговорки, слыхал? «Куда иголка, туда и нитка». Иголка, стало быть, я, а вот нитка – ты. Только иголка и сама не знает, куда ей ткнуться. Степка Обатур[97] бьет нас повсюду, вот уж и Полоцк отобрал… Отряды малые в дальний поиск отправляет, чуть не до Москвы добираются. Ну, не до Москвы, конечно, только это утешение слабое. Что делать?

Три пары глаз уставились на окольничего. Всем было интересно, что он скажет: пограничный воевода мог увидеть то, что ускользало от глаз верховной власти.

– Договариваться надо, государь, – печально сказал Федор Нагой.

– Ты, пес, хочешь сказать, что я проиграл войну?! Войну, которую вел больше двадцати лет?! – взорвался вдруг царь. Перемена, произошедшая с ним, оказалась настолько неожиданной и разительной, что Федор в страхе попятился к стене. Глаза Ивана налились кровью, он встал во весь свой немалый рост, нашаривая на поясе рукоять кинжала.

– Это не я, это все измены ваши, подлости холопьи! Обатуру продался?! – гремел царь, но вдруг взгляд его упал на ладанку, висевшую на груди Нагого. Иван часто-часто заморгал глазами, повел головой и взгляд его прояснился.

– Да пытались мы договориться, – как ни в чем не бывало сказал Иван Васильевич и сел на прежнее место. – Степка такие условия выдвинул, что хоть ложись и помирай. И ни в какую не уступает, уперся, как онагр-конь[98].

– Надо его пошевелить, – осторожно сказал Нагой, – послать отряд, не слишком большой, но и не малый. Пусть погуляет по Литве, да поглубже зайдёт. Глядишь, онагр-конь и стронется.

– Митька, сколько Разрядный приказ собрал войск на этот год? – спокойно спросил Иван Васильевич.

– Двадцать три тысячи, да еще маленько.

– А с казаками?

– Это с казаками.

– А с татарами?

– С татарами считал.

– А боевые холопы?

– Ну, не знаю. Тысяч десять наберется, если поместники не зажидятся. Хотя, скорее, зажидятся. Обезлюдели поместья-то, служилые люди по дворам пометаются[99].

– Это все, Федко, все, что у нас есть для похода. Или сторожу снять с границ?

Нагой ясно представил себе татарскую лаву, весело и лихо идущую на грабеж беззащитной Руси. Из Крыма, из ногайской степи, даже из Сибири. Казаков запорожских, что хоть и крещены, да хуже нехристей бывают… их тоже понять можно: а чего не взять, если плохо лежит?

– Нет, – прошептал Нагой, – сторожу снимать нельзя, никак нельзя.

– А хороши ли эти двадцать три тысячи, Митька? Скольких из них ты взял бы в настоящее дело? – прежним тоном спросил Иван.

– Одного из пяти, государь. Остальным месяц отъедаться, полгода учиться.

– Так, – немного зловеще прошипел царь, – а скольких бойцов Обатур сейчас в поле двинул?

– Пятьдесят тысяч.

– А сколько может?

– Еще столько же – легко. И никаких татар с казаками. Польская панцирная конница, лучшая на всем свете; немецкие стрелки со скорострельными пищалями, литовская латная пехота… как упрутся в землю своими алебардами – не сдвинешь! Да еще рыцари ливонские, что пошли под польскую корону. Хорошее войско, государь, очень хорошее.

– Видишь, Федко, – горько промолвил царь, – до чего довел Русь царишко безумной? И что присоветуешь?

– Пусть князь Дмитрий берет эту пятую часть, и уходит в дальний посыл. А с оставшимися можно и кому другому Обатура попугать. Издаля попугать, в большую драку не лезть.

– Ну попугаем – в этом годе уйдет Обатур, а дальше? Вернется же…

– Готовиться надо, государь, – задумчиво проговорил Федор Нагой. Опытнейший воевода пограничья, он сразу включился в привычные поиски решения унылой и постылой задачи под названием «Тришкин кафтан». Как малыми силами остановить нашествие? Как предупредить последующие нашествия? Где взять людей, для которых топор не только инструмент, но и оружие? Чем накормить этих людей? Задача имела бесконечное количество вопросов; с ответами было значительно хуже…

– Конечно, пятая часть – это мало, слишком мало, – бормотал Нагой, а перед глазами у него проходил последний смотр служилых людей, на котором он отбирал пограничную стражу. – Надо, чтобы половина, не меньше. Тогда и все войско подтянется. Ты, государь, вели, чтобы воина не со ста, а с пятисот четей брали, но доброго, на хорошей лошади, и оружного, по росписи. И чтоб не воеводы местные в царское войско людей отбирали, а дьяки московские[100]. Понимаешь, дурят тебя воеводы; что получше, себе оставляют, а поплоше – тебе, государь…

– И кто же повинен в таких делах? – тихим от скрытой ярости голосом спросил царь. – Имена знаешь?

Нагой не заметил отчаянных сигналов, что подавали ему Хворостинин с Бельским, и простодушно продолжил:

– Да все! Я вот – первый! А что было делать? Ты же…

Договорить он не успел. Иван взревел раненым медведем, вырвал кинжал из-за пояса и пошел на окольничего. Царь был страшен, в нем не осталось ничего человеческого. Тоскливый, безнадежный ужас тисками сжал сердце Федора Нагого; странный, невещественный смрад угнетал душу. Захотелось лечь и не вставать – никогда. Федор всегда был бойцом, и по профессии, и по душевному своему строю, поэтому разозлился на себя, стиснул в кулаке ладанку и стал творить самую короткую молитву, забыть которую невозможно: «Господи, помилуй!»

Иван раскачивался из стороны в сторону и выл на очень низкой ноте, стиснув голову руками. Брошенный кинжал валялся у его ног.

– Смотри! – потрясенно крикнул князь Дмитрий. – Он борется, сам борется! Так еще не было!

Бельский и Хворостинин бросились на колени перед образом Пресвятой Богородицы, списком с иконы, чудесно явленной в Казани. Вой стал тише, затем сменился бормотанием и всхлипываниями. Нагой вдруг заметил, что царь без чувств заваливается набок. Кинулся к нему, подхватил падающее тело и чуть сам не рухнул под его тяжестью.

Когда царя совместными усилиями усадили в кресло, по его окаменевшему лицу пошли судороги, оно обмякло и расслабилось.

– Все, теперь спать будет, – шепотом сказал Бельский, – пойдем отсюда. Часа два у нас есть…

– Я тебе пойду! – прохрипел царь, открывая глаза. – Все живы?

– Все, государь, – растерянно ответил Хворостинин. – Слава Богу!

– Слава Богу! Федко, дальше…

– Что – «дальше»? – не понял Нагой.

– Твои последние слова были: «А что было делать? Ты же…», – нетерпеливо сказал царь. – Продолжай!

– Ты же мне голову снимешь не за худых ратников, а за то, что татар пропущу! И все воеводы так рассуждают. Сам посуди: у меня враг в поле, его видно всегда, вот он! Ну, отбираю я себе воинов, с которыми в бой пойду, так что же? Возьму кого подохлее, на клячах худых, да в доспехах дощатых?!

– А мне, значит, можно?!

– Так это… мы как думаем? Царь и подкормит, и оружием пожалует…

Повисла нехорошая тишина. Казалось, бесовское нападение вот-вот повторится, но Иван Васильевич лишь сказал с горечью:

– Царь пожалует… догонит – и еще пожалует. Бесноватый он, царь-то ваш. Только говорить об этом не смей, слышь, Федко? Убью. Знаешь – и знай; тебе – полезно, остальным – не надо. А ты, Богданка, вели указ писать, по Федкиной сказке[101]. Подите все за дверь, посплю. Решите промеж себя, кто сторожить останется… ступайте…

…За дверью окольничий отер пот со лба и выдохнул:

– У вас всегда так страшно?

Бельский и Хворостинин переглянулись недоуменно, и князь Дмитрий приобнял Нагого за плечи.

– А сегодня, Феденька, у нас совсем не страшно, – сказал он весело, – сегодня самый лучший день за последний месяц! Страшно бывает, когда не поймешь сразу, кто перед тобой: Иван или тот… другой. Вроде и говорит разумно, и не рычит по-звериному, а… вот тут-то и держись! Ничего, привыкнешь!

– Сейчас-то легче, сейчас сам Иван помогает, – вступил в разговор Бельский. – Раньше куда хуже было. Как сорвется в оргию, в разгул кровавый, потом обязательно кого-нибудь хороним.

– Бывает и сейчас, – сухо сказал Хворостинин.

– Бывает, – согласился Бельский. – Но куда реже, и без крови. Это много, что без крови: без нее враг слабеет.

* * *

Иван не спал: он ждал гостей, приход которых всегда узнавал заранее по исчезновению досадной, привычной боли в костях. Он не знал только, кто придет первым. Хорошо, если Микула, – он самый добрый из покойников, что взялись опекать несчастного царя. Когда Микула долго не приходил, Иван даже начинал скучать, хотя и от бывшего юродивого ему доставалось не намного меньше, чем от остальных. Микула, во всяком случае, никогда не называл его ни фараоном, ни иродом, и лично перед ним царь ни в чем виноват не был.

– Иванушка! – раздался совсем рядом ласковый голос Микулы. – А ты сегодня молодец, совсем молодец: уж как искушал тебя червяк твой, ан устоял! Можешь ведь!

– Микула! – обрадовался Иван. – Что не приходил долго? Или какие неотложные дела не отпускали?

Это у них такая игра завелась: хитрый Иван стремился выведать что-нибудь о потустороннем мире, а Микула делал вид, что проговаривается. Правда, как ни старался Иван потом сложить «оговорки» в целостную картину, ничего у него не получалось: видать, Микула-то хитрее был!

– Дел у нас и правда хватает, – ответил Микула серьезно. – Только младенцам про то знать не по чину. Сказал же вам Павел: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»[102]. А большего вам пока и знать не надо – вредно. Придет твое время – все узнаешь!

– На радость или на горе? – дрожащим голосом спросил царь.

– Пока что на горе, – ответил Микула. – Что спрашиваешь, или сам не понимаешь?

– Но я же покаялся! – закричал Иван.

– Покаялся? – насмешливо спросил Микула. – Ой ли? Боли страшные тебя мучат, дела прахом идут, смерть в лицо глядит, вот ты и пробуешь сбежать от кары неминучей! Ты, как блудный сын из притчи, валяешься со свиньями и мечтаешь их баландой брюхо набить, но никто, никто не дает! А если б здоров был, если б армия побеждала, каялся бы ты?! Сам знаешь, что нет! Вспомни, вспомни всех невинных, что убил просто по прихоти, чтобы червяка своего потешить! Младенцев, отроков, девиц – вспомни!

– Я и вспоминаю! – с легким раздражением ответил Иван. – Синодик опальных[103] велел составить, по всем убиенным будут заупокойные службы служить – чего еще?!

– А вот это молодец, хорошо придумал! Панихидки послужишь, и все, по окаянству твоему, невинно убиенные, встанут, оживут!

– У Бога мертвых нет! – уже рычал царь.

– И опять молодец! Эллинский бес Крон своих детей поедал, а ты – подданных, и ничего! Господь наш все исправит, можешь опять кровь лить… на радость червяку, что у тебя внутри сидит!

– Я в своих холопах волен! И казнить, и миловать! А не отняли бы у меня юницу мою, Анастасию, и не было бы тех Кроновых жертв![104] – кричал Иван с пеной у рта, поднимаясь во весь рост.

– Вот оно, истинное покаяние! – воскликнул Микула. – Оказывается, Бог во всем виноват!

– Да!!! – нечеловеческий рык вырвался из глотки Ивана, руки его рванули ворот сорочки и заскребли ногтями по груди, оставляя на ней кровавые борозды.

Микула шагнул навстречу несчастному и впервые с начала посещения стал виден отчетливо и ясно. Никто теперь не назвал бы юродивым молодого красавца, одетого в сверкающие белизной одежды. Глаза Микулы полыхнули огнем, он поднял руку открытой ладонью вперед и с брезгливым презрением отдал команду:

– На место, червяк!

Иван рухнул в кресло, как подкошенный, и глухо застонал, обхватив голову руками.

– Не плачь, Иванушка, не отчаивайся, – с горестным состраданием сказал Микула. – Ты, главное, старайся, и Господь поможет…

Иван отнял руки от мокрого лица и будничным голосом спросил:

– Может быть, убить меня, а Микула? Чего со мной возиться? Всем только лучше станет…

– А пекла не боишься?

– Боюсь. Так ведь все равно туда иду… ну, чуть пораньше, а людям полегчает…

– Не полегчает, Иванушка, в том-то и дело. Исправить все, что ты наворотил, невозможно, это так. Но только вот любит тебя Господь и не хочет твоей гибели. Да и силы в тебе – немерено, жалко впустую потратить; и царем ты можешь очень хорошим быть… был же когда-то, помнишь? А покаяние, вот только что, у тебя было настоящим. Немного, самую малость, но было! Это когда ты о людях подумал, а не о себе. Встает блудный сын, встает, не хочет больше валяться со свиньями. Вставай, Иванушка.

– Постараюсь, – без надежды в голосе сказал Иван. – Микула… ты вот червяка моего, проклятого, на место послал. Значит, слушается он тебя?

– Пусть только попробует не послушаться! – усмехнулся Микула.

– Может, совсем прогонишь, а?

Микула тяжело вздохнул, помолчал немного, и грустно сказал:

– Прогнать легко, да что толку? Все равно вернется. Ты его не отпускаешь, Иванушка, ты. Изменись – и сам сбежит. Присосался он к твоим страстям, ими питается, их питает. Он ведь простой и глупый, бес-то. Существо, не имеющее сыновней связи с Господом, только тратит разум, полученный при творении. Пополнить нечем. Вот ты, например, гораздо умнее того червяка, что на тебе ездит, но у него опыт в тысячи лет! Захочешь встать, а он тебе шепнет: «Отдохни, устал ведь, завтра встанешь, жизнь длинная, успеешь». Захочешь чистоты, а он тут как тут: «Гульни напоследок, а там и почистишься; будет что вспомнить, в этой чистоте твоей скучной… не согрешишь, не покаешься…» Вот и получается, что умный глупого слушает, собой кормит, на себе катает. Поможем, конечно. И я, и Филипп, и Корнилий, только главное ты должен сам сделать. Встать и пойти к Отцу.

– Легко тебе, ты святой…

– Легко, – согласился Микула и предложил: – Давай, помолимся вместе, а?

Уговаривать Ивана не пришлось: для него это был лучший подарок, минуты счастья, которых он ждал с нетерпением. Только в эти минуты тяжкий груз злодеяний отпускал его полностью, и душа, как в детстве, летела к Небу. Царь упал на колени перед недавно обретенной Казанской иконой Богородицы и запел чистым, красивым голосом:

– Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго, за всех молиши Сына Твоего, Христа Бога нашего, и всем твориши спастися, в державный Твой покров прибегающим…[105]

…Всякий, кто заглянул бы в царскую горницу, мог увидеть коленопреклоненного Ивана Васильевича и услышать его глубокий баритон. Но только существа из другого мира смогли бы услышать тенорок Микулы Свята, подпевающего царю.

* * *

Рейд, совершенный царем в 1579–1580 годах в Ливонию, не принес успеха, и враг опять перешел в наступление. Над Русью нависла реальная угроза нашествия.

Глава 4

1581 год, Москва

Царь стремительно ветшал телом; боли теперь отпускали его редко, иногда из-за них приходилось отменять приемы иностранных послов. Послы оставляли подарки и уныло отправлялись писать отчеты для своих монархов.

– Вот эти шахматы, государь, прислал король Генрих из Франции, – доложил Федор Нагой, ставший недавно думным боярином[106].

– Который Генрих-то? Тот, что из Польши сбежал?[107] – ворчливо спросил царь. Тело его слегка раздуло водянкой, но знахари уверяли, что это скоро пройдет. «На этот раз пройдет…» – соглашался царь.

– Нет, государь, другой Генрих, Бурбон[108]. Тот, что еретиками командует и сам первый в драку лезет; тот, которого ни пуля, ни меч не берет.

– Ага! Еще он ни одной юбки не пропускает, – усмехнулся царь. – Кто привез подарок? Из Франции никого, вроде, и не было.

– Еремейка Ульянов[109]. Он из Англии напрямик через фряжские и германские земли проехал; даже через Польшу ужом прополз – и война ему не помеха. Ловок, шельмец!

– Понятное дело; соглядатай – он соглядатай и есть. А чего сам не пришел?

Боярин замялся и опустил глаза.

– Говори! – приказал царь.

– Уж больно запугал ты его своими шутками, государь! Как идти к тебе – сам не свой молодец, ноги не идут. Зачем так-то?

Царь довольно улыбнулся и поманил Нагого пальцем. Когда тот приблизился, царь прошептал значительно:

– Ерема Горсей у нас кто? Разведчик! А когда разведчик боится, он ошибается, проговаривается… а я слушаю, да на ус мотаю. Расставляй шахматы.

Нагой принялся расставлять на шахматном столе изящные, выточенные из слоновой кости фигурки.

– Чтой-то не пойму, государь, куда эту ставить? – с недоумением сказал Нагой, рассматривая странную фигурку, выполненную в виде крепостной башни с зубцами.

– Ладья это, Федко. Фрязины[110] ее в виде крепости делают, так и зовут: «тур», сирень крепость. Ходит, как наша ладья.

Двери вдруг распахнулись, и в покои стремительно ворвалась одетая в простой сарафан красивая молодая женщина, упрямыми чертами тонкого лица немного похожая на боярина Федора.

– Опять закрылся?! – налетела она на царя. – Не продышать у тебя, хоть топор вешай! При твоей болезни тяжелый дух – погибель!

Она подошла к узкому оконцу и раскрыла его настежь – в комнате заметно посвежело.

– Дует, Машенька, – жалобно захныкал царь. – Прикрой, хоть маленько…

По едва сдерживаемой улыбке было заметно, что он играет, наслаждается ситуацией, при которой приходится подчиняться совсем молодой женщине, почти девочке. Недолюбленный в детстве, Иван в каждой из своих женщин искал мать. Не Елену Глинскую, конечно, а воплощение мечты брошенного ребенка о Матери, которая разведет руками беду, поцелуем снимет боль и всегда будет любить; злого, доброго, больного – только потому, что он ее самый-самый-самый…

Мария Федоровна Нагая, шестая по счету жена Ивана Грозного[111], укрыла царя теплым шерстяным покрывалом, поцеловала в лоб и решительно заявила:

– Так дыши! А что это говорят такое: ты опять жениться собрался? Аглицкую королеву сватаешь? От живой жены?

Видно было, что Марию нисколько не пугает развод, она в него не верит, а царя просто дразнит. Иван насупился и сдвинул брови.

– Ты, Маша, в это не лезь, тут не бабьи слезы, а дела державные! Мне сушеная аглицкая вобла не нужна, да и не пойдет она ни за кого, – мне нужны разговоры о сватовстве. Откажет Лизавета – стану сватать принцессу какую, из ее дома. Пока переговоры идут, враги аглицких кораблей боятся…

– Да кто ж поверит в такое?!

– Про меня – всему поверят, – горько усмехнулся Иван, – такая уж у меня слава…

Мария задумалась, но долго хранить серьезность она не умела.

– Видела я парсуну[112] Лизки этой! – прыснула царица. – Морда лошадиная, желтая, прыщи пудрой замазаны – красавица! Да сколько же ей лет?!

– Сорок восемь…

– В самом соку девушка! Пора замуж! А и повезло ей: никто не брал, и вдруг – такой красавец!

Иван захохотал – весело, беззаботно; а как отсмеялся, легонько шлепнул жену пониже спины и подтолкнул к выходу.

– Ступай, Маша, чего тебе тут… с батюшкой твоим дела у нас.

– Окно не закрывай!

Улыбка еще играла на страшноватом припухлом лице Ивана, когда двери закрылись за царицей.

– Будто Настенька моя воскресла, – сказал он и добавил, внезапно помрачнев: – Только отсылать ее все равно придется.

– Почему? – спросил Нагой, заранее зная ответ.

– Убьют, – буднично сообщил царь. – И винить мне, кроме себя, некого: сам этот змеючник и создал. А слышал ли ты, Федко, какие разговоры о моей смерти ходят?

– Нет, государь, – соврал Нагой.

– Ой ли? Будто я упырем обернусь, буду ночами из могилы вставать, да кровь христианскую пить? Ужели не слышал? По глазам вижу, что слышал! Наклонись-ко ближе, чтой-то скажу…

Когда испуганный боярин наклонился послушно, царь внезапно выкатил глаза и втянул щеки, отчего вид приобрел уж совсем кошмарный.

– Это правда!!! – страшным голосом заорал он в лицо Нагому, а тот сел на пол, часто крестясь.

– Ты что, государь, ты что, – испуганно залепетал боярин и вдруг осекся, увидев, что Иван хохочет.

– Собирай родню, Федко, будете охранять царицу, когда я ушлю ее на удел, – веско сказал царь, без всякого промежутка переходя от шутовства к серьезности. – А не убережешь – из могилы встану, упырем обернусь да всю кровь твою и выпью!

– Когда ушлешь-то?

Царь надолго замолчал, отдавшись своим думам. Нагой решил уже, что ответа не будет, но вдруг услышал:

– Погожу пока. Порадуюсь еще. Что про Обатура слышно?

– Силы собрал несметные и не раскидывает – все в кулаке держит. Хворостинин думает: двинется на Москву, через Смоленск.

– А ты что думаешь?

– То же и думаю. Я бы и сам так пошел. Смоленская крепость слаба, возьмет легко[113].

– А дальше?

– Да кто ж его, венгерца, знает? Он даже со своими панами или через толмача говорит, или на латыни, кто понимает. Я бы не шел сразу на Москву; укрепился бы и пускал отряды в поиск. Ну и ждал бы, пока мы сами не передохнем.

– Небось, многие тогда к нему переметнутся…

– Не без того.

– Полный разгром, – задумчиво проговорил царь. – Погибла Русь. Довел до ручки царишко бесноватый. А как все начиналось! Уж и корабли наши по морю пошли… Ты вот что: пришли-ка мне Бельского.

– Богдана, Бельского-то? Так он здесь, только кликнуть.

– Нет, не Богдана. Давида. И молчи про то, никому ни слова!

– Но он же в опале…

– В опале, в опале. И все об этом знают, вот что главное.

Иван взял в руку ладью, которую французы называли «туром», повертел между пальцами, потер зубцы на башне. Задумчиво поставил на доску, выдвинув далеко вперед. Затем, ответив за «противника» ферзем, передвинул своего коня.

– Съест лошадку вражеский ферзь, государь!

– Коль резва будет, то и не съест!

И нацелил слона пройтись по вражеским пешкам, создавая угрозу королю.

– Теперь ферзь атакует твою крепость, государь! – удивленно сказал Нагой.

– А вот это нам и надобно! Пусть атакует… а еще вызови мне слона.

– Кого?!

– Князя Дмитрия Хворостинина.

– Он далеко, государь, воюет.

– Вызови, и пусть поспешает. Нет у нас времени, совсем нет… иди, боярин.

– Государь…

– Что еще?

– Из Сольвычегодска нарочный прискакал, от Семена Строганова. Хан Кучум ясачную самоядь[114] обижает и купцов-покрутчиков[115] бьет, житья от него нет!

Царь дернулся, как от удара, и заскрипел зубами.

– Осмелел сибирский хан, чует нашу слабость, – со злобной горечью сказал он. – Раньше перед русскими послами чуть не на брюхе ползал, а теперь вон что… ох, не ко времени, не ко времени…

Иван вдруг замолчал, лицо его перекосило гримасой боли. Царь почти перестал дышать, пытаясь перебороть приступ, но тот никак не отступал. Нагой метнулся в угол, где около жаровни лежали заранее прогретые мешочки с солью. Схватил несколько штук и обложил Ивану поясницу; вскоре пот струями потек по царскому лбу. Опытный боярин тут же поднес к губам царя кубок с брусничной талой водой[116]; Иван осушил его тремя глотками и облегченно вздохнул:

– Отпустило. Спасибо, Федко. А Строгановым отпиши так: «Войска дать не могу, пока с Обатуром не улажу. До тех пор Кучума не дразнить, улусы его не тревожить, ханских жен ублажать подарками. Про бедность не врать, все равно не поверю».

– Так они ж и не просят, войска-то. У них у самих есть: казачки нанятые. Они только дозволения просят в посыл их пустить, за Камень[117], ну и потом…

– Запретить! Мне еще только на Востоке войны не хватает. Велю про ханские безобразия до сроку забыть… Ступай, Федко, не мучай меня. Заснуть попытаюсь…

* * *

Лучше бы и не засыпать вовсе, чем такое видеть! Кошмар шел за кошмаром, стоило только закрыть глаза. Привиделся старый, добрый и верный дьяк Иван Висковатый, бессменный глава Посольского Приказа[118]. Дьяк был привязан к столбу и корчился от боли, а палачи вокруг не спешили, старались… Царь дал шпоры коню и поспешил на выручку; родное лицо повернулось навстречу, засветилось надеждой, лаской. Иван вытянул острую, как бритва, саблю – перерубить путы, да соскользнула рука, удар пришелся прямо по шее, и взлетела голова, толкаемая фонтаном крови! Больной страшно закричал и проснулся.

Пробуждение не принесло желанного облегчения: казнь старого дьяка вспомнилась во всех ужасных подробностях[119]. Уж лучше бы как во сне: удар саблей – и все!

– Не было этого, не было, – стуча зубами от страха, шептал несчастный, а нестерпимая тягучая боль уже сдавила поясницу – Не я это!

– Было, Иван, и это был ты. Червяк может только то, что тебе и самому нравится. Ты научился ему противиться, и где он? Скорчился в глубине твоей души и не смеет высунуть свое мерзкое рыльце. А чуть поддашься, и… сам знаешь.

– Покажись, Корнилий, – жалобно попросил Иван.

– Совсем плохо?

– Да…

Перед креслом больного возникла рослая фигура монаха, как бы сотканная из света.

– Так легче?

– Отпустило… спасибо, отче.

– Запустил ты себя, Иван. Больше двигаться надо, меньше есть, а пить – только воду. Тогда поживешь еще.

– Зачем?

– Поправлять все, что ты наворотил. Это ж надо – проиграть войну, от которой зависит будущее Руси; по собственной глупости, жестокости и гордыне отдать все, что само в руки шло! Теперь сто с лишним лет должно пройти, прежде чем твои потомки снова попробуют к морю пробиться!

– Пробьются?

– Не знаю. Думаю, пробьются… если силы, накопленные предками, попусту в распыл не пустят.

– Как я?

– Как ты.

Иван обиженно засопел носом, потом черты его лица разгладились – оно стало печальным.

– А Он… Он простит меня? – спросил Иван и сжался, как в ожидании удара.

– Ох, не знаю, – Корнилий с сомнением покачал головой. – Знаю только, что Он хочет простить тебя, как и всех, а уж как будет, это… не знаю. От тебя зависит, только от тебя.

– Вот и Микула так говорит, – вздохнул царь.

– А ты слушай умных людей, плохого не посоветуют!

– Не бросай меня, отче преподобный, моли Христа Бога о христианской кончине живота грешного раба Иоанна, не хочу в пекло, не хочу! Я знаю, как там, – прошептал Иван. – Там снятся страшные сны, а как проснешься, явь еще страшнее…

– Помолимся вместе…

– Давай! – обрадовался Иван и вдруг спросил: – А как я узнаю, что изменился, покаялся? Знак бы какой, а то уж очень страшно…

– Знак тебе? – улыбнулся Корнилий. – А блудному сыну какой был знак? Что сказал Отец рабам своим? «Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его…» Вот тебе и знак!

– Смеешься? Давай лучше помолимся…

Глава 5

1581 год, Полоцк, ставка Стефана Батория, короля Польского и великого князя Литовского

– Иштван!

– Я Ласло, ваше величество…

– Неважно… Замойского ко мне. Немедленно.

Потомок побочной ветви славного венгерского рода Хуньяди, служивший переводчиком при короле Стефане, кинулся исполнять приказ. Переводчиков при короле работал целый штат; все, как и сам король, чистокровные венгры. Стефан Баторий, он же Штефан Батори, не любил поляков, литовцев и русских – своих подданных, считая их всех грубыми, необразованными и дикими. Единственные польские слова, которые выучил король и часто любил повторять, применяя к своим подданным, были «быдло» и «пся крев»[120].

Впрочем, венгров король тоже не любил: трудно любить людей, если у тебя хроническая почечная недостаточность. Всем языкам Баторий предпочитал классическую латынь, а всем народам – древних римлян; потому, видимо, что еще ни один древний римлянин не пробовал досаждать ему во время приступов болезни.

Стефан Баторий был совсем не похож на полководца. Вялый, апатичный; сухая желтоватая кожа дряблого лица лежала складками; тонкий, плотно сжатый рот подходил скорее банкиру, чем королю. Если рядом не грохотали пушки, в глазах явственно читалось: «Отстаньте от меня все!»; если же пушки грохотали, настроение старого воина чуть изменялось: «Отстаньте от меня все, дайте послушать музыку!». Несмотря на внешность и болезнь, полководцем польский король был настоящим; королем – тоже.

– Повелитель? – в двери просунулась румяная усатая рожа Яна Замойского, коронного гетмана[121].

– Входи, Ян, – чуть поморщившись, ответил король. Оба были выпускниками Падуанского университета и общались на классической латыни, но гетман говорил с ужасающим акцентом. Еще бы! Горло сызмальства привыкшее извергать эти ужасные польские «ше-пше-быше», хорошо приспособлено для вонючей водки, а не для языка Вергилия и Овидия. Тем не менее, Замойский был образован – не то, что большинство этого «ясновельможного» быдла. Пся крев!

Замойский лучился здоровьем и оптимизмом. На болезненного ипохондрика смотреть ему было неприятно, да и постоянный гнилостный запах изо рта короля мешал общению, но гетман героически терпел и явно отвращения не выказывал.

– Что думаешь о возможных действиях Московита, гетман? – король склонился над картой, перебирая рассыпанные по ней шахматные фигуры.

– А что тут думать? Добивать надо медведя, и все тут! Ты, повелитель, такую силу собрал, что расколешь Московию одним ударом, как перезрелую дыню!

– А зачем нам расколотая перезрелая дыня, Ян? – вкрадчиво спросил Баторий. – Что мы с ней делать будем?

– Как это? – не понял гетман. – А зачем ты вообще эту войну затеял?

– Я?! – возмутился король, но как-то вяло. – Это вы, ясновельможные, по наследству мне ее передали. Просто я лучше воюю, чем эти ваши…

Баторий взял со стола фигурку белого короля, брезгливо покрутил ее между пальцами и кинул обратно. Потом взял черного короля и указал на него Замойскому:

– Сил у Московита нет, почти совсем нет, но он не глуп. Что ему делать?

– Просить мира…

– Нет, мира, какого он хочет, я не дам. Что еще?

– Собрать все имеющиеся силы в кулак и дать бой на своих условиях, чтобы сбить скорость нашего наступления. Только бесполезно это! Как дыню перезрелую…

– Ты гетман или огородник? Чем тебя привлекла эта несчастная дыня? Конечно, он даст бой, но где? Какие крепости нам брать неизбежно?

– Смоленск…

– Вот! – король поставил на карту «туру», на Руси именуемую ладьей. – Если его хорошенько укрепить, прислать отборные силы, добавить артиллерии… кстати, она у московитов совсем неплохая… Да еще воеводу толкового… они остались у Ивана, не всех еще передушил?

– Хворостинин, Скопин, Нагой…

– Ну вот… сколько Смоленск продержится?

– Месяца три, не больше.

– А больше и не надо. Кровью умоемся, добычи – никакой, зимуем на головешках. Наемники уйдут, а дальше… военное счастье переменчиво!

– Но ведь нет же сил у Ивана, нет!

– Так не бывает, чтобы в своей стране уж совсем ничего не было – сколько-нибудь да наскребет. Слышал, он к английской старухе сватается?

– Теперь уже не к ней, а к племяннице.

– А нам их родство будет безразлично, когда английские вымпелы у наших берегов появятся!

– Не пойдут англичане драться за вампира московского, не пойдут!

– За вампира не пойдут, а вот за денежные интересы Московской Торговой Компании – могут.

– Так что же нам делать, повелитель? – слово «повелитель» Замойский произносил на латыни – «император».

– Прежде всего, не колоть переспевшую дыню. Нам нужна сильная каменная крепость, где можно разместить армию. Это – гарантия против перемен военного счастья. Из крепости можно делать вылазки и рейды глубоко в тыл Московиту и уничтожать последние остатки его сил. Год, два – неважно, только обязательно надо дождаться момента, когда наносимые нами раны и кровоточить перестанут. Труп! И вот тогда, и только тогда, – мы заберем все.

– Как… все? – оторопел гетман.

– Тебе нравится название: «Воеводство Московское Речи Посполитой»?

– Ты, – Замойский даже задохнулся от восторга, – ты великий человек!

– Пока еще нет, – вяло усмехнулся король, – но могу им стать. На карту поставлено гораздо больше, чем интересы нашей короны. Скажи, сколько независимых держав исповедуют греческую ортодоксальную схизму[122]? Не напрягай лоб, тебе это не идет, я сам скажу: только одна – Московия. Если мы ее сокрушим и освободим от тирании кровожадного упыря, если объявим веротерпимость и разрешим братьям-иезуитам свободно открывать свои колледжи…

– Дни схизмы будут сочтены!

– Не преувеличивай. Среди моих подданных тоже много диссидентов-схизматиков; они духовно подпитываются из Московии. Скажем так: позиции схизмы будут подорваны, и она постепенно превратится в безобидную секту наподобие Моравских Братьев. К Вящей Славе Господней!

– К Вящей Славе Господней! – гетман благоговейно прошептал девиз ордена, в котором они с королем состояли еще с университетской скамьи. Замойского так покорило величие замыслов невзрачного больного человека, стоявшего перед ним, что гнилостный запах из королевского рта почти не замечался.

– Мне бы сейчас глубокую разведку при московском дворе, – шумно вздохнул король, отчего мерзкий запах волнами пошел по комнате. – Или знатного перебежчика… Что-то их нет последнее время.

– Есть перебежчик! – стукнул себя по лбу коронный гетман. – Родственник самого Малюты, чтоб ему в пекле жарче было! Уж неделю как под стражей у меня сидит…

– Аби круцем![123] Так что же ты! – взвизгнул Баторий, и во взгляде воспитанного и образованного короля ясно читались все те выражения, что никак не подобает произносить вслух человеку воспитанному и образованному.

* * *

Давид Бельский почти не вслушивался в речь короля, он ждал перевода.

– Ласло, переводи.

– Я Иштван, ваше величество. Ласло на польский переводит.

– Неважно. Переводи.

Потомок побочной ветви славного венгерского рода Ракоци обиженно хмыкнул, но перевел:

– Ты не предатель, ты воспользовался старинным правом русского рыцарства на переход от дурного сеньора к хорошему. На моей службе много русских, твоих единоверцев, и я доволен ими. Послужи и ты, будь верен – и не пожалеешь. Благородное шляхетство Речи Посполитой пользуется правами и священными привилегиями, которые никто не может отнять. Ваш царь, как я слышал, называет бояр своими холопами и может выпороть любого?

– Выпороть, отобрать имущество, убить – в любой миг, как захочет, – угрюмо ответил Бельский.

Баторий подавил завистливый вздох и с приветливой ласковостью сказал:

– У нас тебя никто не тронет; за измену, конечно, казнят, но только по приговору суда равных. Жалую тебя…

Дальше пошел перечень никому не известных названий; наверняка, пески да болота, а население – комары да лягушки. Бельский поклонился в пояс и принялся усиленно благодарить за милость. Благосклонно выслушав его слова, Баторий подвел боярина к карте и спросил, понимает ли он, что на ней изображено. Бельский показал и назвал основные ориентиры, стараясь дышать в сторону.

– Скажите, пан Бельский, хорошо ли царь укрепил Смоленск? – прямо спросил король.

– Куда там! Хорошо укрепить – это старые стены сносить надо, да новые строить. Говорил я ему, только он не слушал…

– А моя разведка доносит, что земляные работы там ведутся.

– Конечно! Вы ведь на Москву через Смоленск пойдете, этого только слепой не увидит, а Иван не слепой. Сволок в Смоленск все, что стреляет, войск лучших нагнал! Даже с Дикого Поля людей снял; сунутся крымчаки – остановить нечем.

– Но в Смоленске мне предстоит серьезный бой, не так ли?

– На то и война, ваше величество, вам не привыкать. Но верх ваш будет, не сомневайтесь.

– Не сомневаюсь. А есть крепости сильнее смоленской?

– А то! Псков, Новгород Великий… но это в стороне от вашего пути.

– Вам, пан Бельский, известны мои пути? Что вы можете сказать о Пскове?

– Большой город, каменная стена. Не шибко высокая, но толстая, крепкая.

– «Шибко, не шибко»… ни одной цифры, как всегда у русских… это не переводи. Спроси, сколько пушек на стенах, велики ли, сколько войск в городе, кто воевода…

– Пушки есть, но немного и невелики; при них пушкари городовые, по наряду. А войск и вовсе нет: где взять-то и чем кормить? Ратные люди[124] городские есть, сколько – не знаю, но поставить на стены хватит. А воеводой там Иван Шуйский. Ничего про него не скажу, в деле не видел. Говорят – толковый.

Король задумался, глядя на карту. Его тонкие губы брезгливо поджались, взгляд застыл, пальцы теребили шахматную фигуру, похожую на крепостную башню.

– Идите, пан Бельский, – сказал он наконец. – Служить будете на юге, стеречь границу от татарских набегов, вам это знакомо. Вишневецкий укажет, где.

Бельский поклонился и вышел. За дверью он перевел дух и нащупал в поясном мешочке фигурку шахматного коня, подаренную на прощание Иваном Грозным.[125]

* * *

– Что скажешь? – спросил король своего гетмана, когда они остались одни.

– По-моему, он говорит правду.

– Это несомненно. Псков – готовая армейская крепость, которую мы возьмем легко, без потерь. Это как раз то, что нам нужно.

– Выступаем, повелитель?

– Конечно. Несколько отрядов, и медленно, медленно. Посмотрим, как отреагирует Московит. И еще подумаем.

* * *

Через неделю возбужденный гетман ворвался в королевские покои с известием о том, что выдвинутые ко Пскову отряды атакованы русскими и частично порублены.

– Кто? Кто командует русскими? – нетерпеливо спросил Баторий.

– Князь Дмитрий Хворостинин…

– Очень хорошо! – король удовлетворенно потер руки. – Лучший из лучших! Нас уводят от Пскова, Ян. Пся крев! Псков беззащитен. Двигаем армию, всю, и немедленно!

Глава 6

1581 год, Псков

Иван Шуйский и Василий Скопин, псковские воеводы, со стен города изучали позиции врага. Сила пришла несметная, расположилась правильным осадным лагерем, а войска все прибывали.

– Грамотно венгерец пушки ставит, – одобрительно заметил Скопин.

– Ничего, пусть ставит – погасим! Слава Богу, теперь есть чем, – ответил Шуйский. – Давненько так хорошо не готовились.

Внизу, у подножия стены, раздался шум какой-то невнятной возни. Воеводы прислушались.

– Пустите к воеводам! – надрывался дребезжащий старческий голос – Чего за руки хватаешь?! Счас как дам палкой в лоб!

– Не велено!

– Кем не велено?! У меня от самой царицы приказ!

– Пропустить! – крикнул князь Василий Скопин.

На стену поднялся благообразный старик; лицо его, довольно хитрое, выглядывало из облака пушистой седины.

– Кто таков, чего шумишь? – спросил Скопин. Он по опыту знал, что человека, который настойчиво рвется к военачальнику во время вражеского нашествия, надо обязательно выслушать.

– Я? – удивленно развел руками старик. – Так местный я, Дорофей-кузнец, меня все тут знают![126]

– А от какой это царицы у тебя приказ?

– От Самой Царицы Небесной! Явилась Матушка Заступница ночью, в луче света, на это самое место, а с ней святые угодники…

– Какие?

– Много… а среди них – Корнилий-игумен, которого царь убил, да наш Микула-свят. А приказала Матушка здесь пушки поставить, да метать из них ядра за холм… там король ихний свои шатры поставит.

– Когда поставит-то?

– А как учнут по стенам из пушек гвоздить, так почитай, и шатры стоят. Еще Она велела передать, что вон там, у башни Свинусской, супостаты стену до земли проломят, аккурат на день Ее рождества, чтоб, значит, вы готовы были. А в саму башню хорошо пороху заложить; поляки захватят ее, тут и рванем.

– Больше ничего не велела передать?

– Велела. Чтобы иконы Ее на стене поставили, молились – а уж Она поможет, не оставит.

Отобьемся! Все, я в кузню пошел, присматривать надо.

– Да подожди, старик, куда ты…

– Недосуг. Мое дело маленькое – передал, что велено, а вы уж как знаете… да! Вот еще что… Корнилий велел передать – за монастырь его не бойтесь, устоит. Теперь все, прощайте.

Старик исчез, а воеводы растерянно переглянулись.

– Что думаешь? – спросил князь Василий.

– Люди ночью видели столб света над стеной, разговоры такие ходят, – задумчиво проговорил князь Иван. – Надо же! Пушки поставить, пролом защищать, башню заминировать – командует нами Царица Небесная, Сама командует! Надо исполнять.

* * *

Седьмого сентября по стенам Пскова ударили вражеские пушки, но быстро замолчали: мощные орудия защитников города были заранее пристреляны по местности и легко «гасили» осадную артиллерию поляков. Баторию пришлось убирать пушки, устанавливать на новых позициях, увеличивать мощность зарядов, отчего одно орудие тут же и взорвалось, поубивав немцев-пушкарей. Наемники потребовали увеличения жалования, чем проделали изрядную дыру в королевской казне.

Король велел сконцентрировать огонь на ключевых направлениях обороны города и как можно скорее пробивать бреши. Когда рухнула часть стены у Свинусской башни, Баторий скомандовал общий штурм. Из отборной латной пехоты была сформирована штурмовая колонна, к пролому подтащили легкие орудия и дали несколько залпов по защитникам крепости, стараясь сбить их со стен. Наконец стальная лавина пошла в город, выкрикивая победные кличи на разных языках…

– Пали! – завопил стрелецкий голова Михаил Косицкий, и пятьсот стволов ударили огнем, как один. Городские ополченцы передавали стрельцам[127] заряженные пищали, и стрельба не прекращалась. Пороховой дым повис густыми облаками, но обученные стрельцы работали по близкой и неширокой цели; плотности огня хватало, чтобы завалить пролом вражескими трупами.

Псковские ратники любовались непривычными красными кафтанами и четкими, слаженными движениями стрельцов.

– Надо же! Одинаковые, как горошины в стручке, и стреляют как один! – с восторгом говорил молодой ратник стоявшему рядом Дорофею-кузнецу. – Интересно, а бердышами[128] они также ладно работают?

– И бердышами, и саблями, – отвечал Дорофей. – Постоянное царево войско! Сотня таких «горошин» легко тысячу татар разгонит! А уж вояк вроде тебя, Митька, – без счету!

– Да ну тебя, дед, – обиделся Митька. – За рогатину – спасибо, ладно сковал, а в бою ты меня еще не видел!

– Лестницы волокут! – закричал кто-то сверху. – Обатур на приступ полез! На стены, словене, все на стены!

В грохоте боя перестали различаться отдельные детали. Треск пищалей, звон сабель и палашей, истошные крики раненых… все перемешалось, только стрельцы продолжали держать строй перед проломом. Их спокойный, невозмутимый вид внушал защитникам Пскова уверенность в победе. Время от времени по городу прокатывалось:

– Что стрельцы?

– Стоят стрельцы! Живем, словене!

Когда Дорофей с Митькой вскарабкались на стену, несколько штурмовых лестниц уже зацепились железными крючьями.

– Навались!!! – кричал статный красивый воин ратникам, пытавшимся сбросить лестницу баграми.

– Погодь! – крикнул Дорофей, снял с пояса тяжелый молоток и двумя ловкими ударами сбил крючья со стены. – Вот теперь – навались!

Лестница легко пошла от стены, снаружи послышались крики отчаяния. Одна рука успела ухватиться за край, но Дорофей легонько стукнул ее молотком.

– Не замай! – назидательно сказал кузнец. – Не лезь во Псков! Богородица пускать не велела…

– Воюешь, старый? – красивый воин, командовавший ратниками, подошел поближе.

– Дык ведь… – начал было Дорофей и вдруг осекся. – Микула?! Ты же мертвый!

– Ну и что? Это не повод, чтобы от службы уклоняться!

– Помер ведь, а все насмешничаешь…

– Радуюсь, Дорофей. На тебя, на Митьку, внука твоего, на всех словен… всегда бы так! Но хватит болтать. Смотри, что на Свинусской башне делается!

На башню прилепилось сразу три лестницы, и по ним нескончаемой вереницей лезли поляки. Взята башня!

– Беги, старый, к Мишке Косицкому и скажи «пора», он поймет.

Кузнеца как ветром сдуло со стены.

Косицкий хладнокровно командовал стрельцами, медленно продвигая вперед их чуть поредевший строй. Дорофей издали закричал ему, перекрывая своим визгливым голосом треск выстрелов:

– Пора, Мишка! Микула говорит – пора!

Стрелецкий голова серьезно кивнул, а потом прошептал несколько слов своему помощнику, стоявшему рядом. Тот немедленно умчался. Косицкий обернулся к стрельцам и заорал:

– Прекратить огонь! Двадцать шагов назад!

Стрельцы выполнили команду, и в этот момент земля у них под ногами приподнялась и встала на место. Раздался оглушительный грохот, Свинусская башня утонула в дыму и сложилась внутрь себя; во все стороны полетели камни, куски дерева, части человеческих тел.

– Стрельцы! – хрипел Косицкий. – Пищали – наземь! В бердыши! Вперед!!!

Стрелецкий строй двинулся к пролому, страшные широкие лезвия бердышей выставились вперед. Когда до оглушенного и потерявшего управление противника осталось пять шагов, стрельцы вскинули оружие над головами и кинулись в бой. Загрохотал металл о металл, послышались вопли ужаса и боли. Стрельцы орудовали своими топорами с удивительным проворством и ловкостью, нанося удары и лезвием, и окованным в железо острым торцом, легко отбивая выпады длинных, неуклюжих алебард врага. Ополченцам оставалось лишь держаться позади строя и вязать пленных.

Вдали мелодично и печально пропели горны, а по стенам и башням Пскова покатился нарастающий восторженный рев. Штурм, произведенный войсками Стефана Батория на Рождество Богородицы, был отбит; поляки, венгры, литовцы, немцы понесли огромные, невосполнимые потери.

Осада продлится еще пять месяцев; будут предприниматься попытки взорвать стены, провести подкопы, поджечь город калеными ядрами, но повторить общий штурм осаждающим уже не хватит ни сил, ни храбрости.

Глава 7

1582 год, ставка Стефана Батория под Псковом

Не любил холода король Стефан, да и какой почечник его любит? Поясницу тянет, голова болит, сонливость одолевает, настроение – хуже некуда. Жить не хочется. Одно утешение – русская баня, к которой король пристрастился во время затянувшейся осады.

После того, как королевские шатры в самом начале накрыло чудовищным артиллерийским огнем, Баторий перебрался в местечко с труднопроизносимым названием Киверова Гора и занял большой теплый дом. Не совсем удобно: войска всегда должны видеть командующего, но…

Недавно король выучил русскую фразу, которая очень радовала его и смыслом, и звучанием. Когда ему особенно начинали досаждать несносными просьбами вдохновить войска появлением в осадном лагере, он с наслаждением произносил:

– А пошли вы все – в баню!

Большинство его командиров понимали русский язык и шли, куда приказано. Король оставался наедине со своими мыслями; точнее сказать, с одной-единственной мыслью, которая формулировалась примерно так: «Как же меня угораздило во все это вляпаться?! Пся крев!»

– Иштван!

– Я Ласло…

– Неважно. Замойского ко мне.

Коронный гетман и канцлер Речи Посполитой вошел к королю чуть прихрамывая: при попытке захватить упрямый Успенский монастырь он получил пулю в сапог. Кости пуля не задела, прошла вскользь, но ранка гноилась и противно зудела.

– Что будем делать, Ян? – спросил король напрямую. – Влипли мы. Пскова нам не взять, это ясно.

– Я не понимаю! – простонал Ян Замойский. – Откуда у Московита взялись такие силы?! Во Пскове не просто много солдат – во Пскове отличные солдаты и умные воеводы! Даже монастырек этот дерется, как разъяренный лев! Кетлера, самого магистра Кетлера в плен взяли! А что же тогда в Смоленске?!

– А в Смоленске ничего нет, – хихикнул король, – все, что у Московита было, – здесь. Он обставил нас, как детей. Он не просто отобрал у меня победу, он стянул ее из-под самого носа, как кот-воришка рыбку у рыбака. Что же? Молодец Московит!

– Так что же мы здесь делаем?! – опять закричал Замойский. – Надо идти на Москву…

– Знаю, знаю – колоть перезрелую дыню… боюсь, теперь не получится. Время потеряли – подготовился царь. И потом, сколько солдат за эту неделю покинули лагерь?

Замойский насупился, помолчал немного и неохотно ответил:

– Три сотни. Немецкие пехотинцы. И…

– Говори!

– Поляки. Половина хоругви[129].

– Армию пополнить можно, это не беда. Беда в другом… Ласло! Пусть приведут дезертира, этого… Ржевусского. Ну и фамилии у вас, поляков!

– У венгров не лучше, – обиженно буркнул гетман.

– Лучше! – строго сказал король. – Ласло, как звучит твоя фамилия?

– Хуньяди…

– Вот! – с оттенком торжества сказал Баторий. – Какое может быть сравнение? Ну что там дезертир, Ласло?

– Сбежал, ваше величество!

– Сбежал. А сбежал потому, что помогли. А помогли потому, что заплатил. Неважно. Я успел его допросить, он прелюбопытные вещи рассказывает. Будто на стене Пскова женщина появляется, и сколько не стреляй – попасть в ту женщину не получится. Дезертир говорил: «Не можно!» А еще старик седой на коне ездит и водит псковитян на вылазки; в него тоже попасть «не можно». Женщина та – Пресвятая Дева Мария, а старик на коне – святой Николай. Ты бы видел, как этот Ржевусский усы топорщил и глаза выпучивал, когда рассказывал! Что скажешь, пан гетман?

Гетман промолчал. Старика он видел своими глазами и стрелял в него из мушкетона с пяти шагов; женщину видела вся армия, но ведь не скажешь этого образованнейшему из королей!

– Ничего не скажешь? Тогда я скажу: это разложение! Если эта проклятая осада еще немного продлится, мы потеряем армию! А ты говоришь «переспелая дыня». Сам ты… дыня. В какой-то степени.

Замойский заскрипел зубами и сухо проговорил на польском:

– Смею напомнить великому крулю, что это он привел нас сюда.

Ласло с удовольствием перевел фразу, но Баторий, против ожидания, не рассердился.

– Я это помню, Ян, не сомневайся. Вопрос в другом: как поприличней выпутаться…

– Уходить надо и бить Московита! Две-три победы – и псковский позор забудется!

– Хорошо бы, но просто так уйти нам не дадут. Уйдем, но с позором на всю Европу. Ты бы упустил случай ударить по арьергарду растянувшейся на марше армии, имея сильный гарнизон и неприступную армейскую крепость? Я – нет!

– Ты что-то придумал, повелитель.

Баторий походил по комнате, заложив руки за спину, выражение его землистого тусклого лица стало совсем кислым.

– Выйди, Ласло, – отрывисто приказал король.

Когда за переводчиком закрылась дверь, Баторий заговорил, отвернувшись от гетмана и рассматривая какое-то пятно на стене.

– Вчера прибыло посольство от Московита, с мирными предложениями. Ходатаем за Ивана выступает наш собрат по ордену, Антонио Поссевино, ты его знаешь: глуп, как… дыня. Русский царь его совсем очаровал, и Поссевино потерял последние мозги – он всерьез утверждает, что Иван со всем своим народом готов перейти в католицизм. Бедняга Антонио уже растрезвонил «великую новость» по всему штабу, скоро и до армии дойдет.

– Но это же чепуха, кто этому поверит!

– Я! Понимаешь, пан канцлер, я такой наивный, добрый и великодушный христианский король, что верю! Вот верю, и все! – король резко развернулся к своему гетману и пристально посмотрел ему в глаза. – Пусть лучше в Европе говорят, что коварный Московит обманул доброго польского короля, чем увидят правду.

– Какую правду?

– След русского сапога на моей августейшей заднице!

Глава 8

Конец 1582 года, Москва

Царь умирал. И хотя страшные муки еще будут сменяться короткими периодами улучшений, слово приближающейся смерти звучало все непреклоннее: «Пора!»

Царь умирал. Придворные уже сцепились между собой в борьбе за власть, создавались группировки, коалиции, временные тактические союзы; бояре при встрече обменивались вопросительными взглядами: «Как?» – и отвечали безмолвным покачиванием головы: «Пока нет».

Иногда Иван вдруг оживал и начинал активно заниматься делами; группировки моментально распадались, а их участники самозабвенно «стучали» друг на друга, озабоченные спасением собственной драгоценной шкуры. Сразу вспоминалось прозвище их царя – Грозный.

* * *

В покоях было жарко натоплено, царь, одетый в тонкую льняную рубаху, полулежал в креслах перед шахматным столиком. Его партнером был ближний боярин Борис Федорович Годунов, один из сильнейших шахматистов своего времени. Молодой, красивый, умный, он как-то неожиданно быстро возвысился, заняв рядом с Иваном одно из ключевых мест. Боярин Богдан Бельский стоял рядом и наблюдал за игрой.

– Прижал меня Бориска, совсем прижал; не жалеет больного… сдаваться надо! – и дрожащая рука Ивана потянулась к белому королю – положить в знак признания победы противника. – Хотя… разве что вот так попробовать?

Рука царя перестала дрожать, взяла белого коня и поставила рядом с вражеским ферзем.

– Возьму, государь! – предупредил Борис.

– Увы мне…

Белый конь полетел в коробку, а Иван, на одну клетку переставив ладью, устало откинулся на подушку.

– Как?! – Годунов уставился на доску, не веря своим глазам. – Как?!

– А вот как давеча Обатура, – засмеялся царь. – Люблю, грешным делом, этот расклад – и почему на него все покупаются? Просто же… ты лучше скажи, Борис, получается собрать подати, или опять пусто?

– Пусто, государь. Но…

– Что «но»?

– Мужики начинают возвращаться на пашни. Понемногу, но начинают…

– Ага! – подтвердил Бельский. – Я даже терем в тверской вотчине начал строить.

– Сейчас надо бы отменить подати, государь, совсем отменить, – горячо заговорил Годунов. – Годика на три, все равно ведь ничего не собираем. Пусть мужики жирком обрастут…

Грозный задумался, потом кивнул головой.

– Хорошо. Посчитай все и напиши; почитаю, подумаю…

Годунов смущенно засопел, а Иван засмеялся.

– Ох ты! Опять забыл, что ты неграмотный! Учись, Бориска, голова у тебя светлая… а пока что диктуй подьячим. Ступай, займись.

Годунов ушел, а царь предложил Бельскому:

– Сыграем?

– Тебе неинтересно со мной, государь…

– И то… расскажи, что там слышно про Обатура?

– Занялся делами королевства; хозяйство налаживает, школы открывает, управление меняет. Кто понимает, говорят, очень толково.

– А что родич твой, Давид? Жив?

– Жив! – Бельский удивленно развел руками. – Обатур его приблизил и обласкал. Шляхетский герб пожаловал: шахматный конь на лазоревом поле. Все гадают, что бы это значило…

– Ха-ха! Вот с Обатуром играть интересно, жаль, что не успею…

– Государь, – осторожно начал Бельский, – я лекаря арабского выписал, говорят – чудеса творит…

– Мертвых оживляет? – деловито спросил царь.

– Ну…

– Тогда не надо. Хотя – давай. Еще одного шарлатана поглядим, все веселей. Говорят, арабы хорошо в шахматы умеют…

– Он хорошо боль унимает…

Иван вдруг напрягся, цепко схватил боярина за руку и жарко заговорил ему прямо в ухо:

– А вот боли своей я никому не отдам! Может, с ней грехи мои выходят, может, и простит меня Господь! Пусть боль, пусть муки – лишь бы не в пекло!

Царь откинулся в кресле и обессиленно махнул рукой:

– Тебе не понять… никому не понять…

Снаружи послышался невнятный шум, двери раскрылись и в покои вбежал боярин Федор Нагой, которому доступ к царю был дозволен в любое время.

– Государь! – задыхаясь от волнения выкрикнул Нагой. – Радость, государь!

– Говори, Федко!

– Помнишь, ты запретил Строгановым казачий посыл за Камень?

– Помню!

– Опоздал тогда гонец, ушли казаки. Хан Кучум разбит, нойоны его казакам поклонились, улусы погромлены! Атаман Ермак Тимофеев кланяется тебе, великому государю, новой твоей землей – Сибирью! Грамоту от Ермака привез его есаул, Иван Кольцо.

В царских покоях установилась долгая тишина, которую никто не смел нарушить. Вдруг прозвучал спокойный, сильный голос Ивана Грозного:

– Иван Кольцо – не тот ли это разбойник Ванька Перстень, что и раньше с Ермаком ходил?

Никто не ответил, и опять повисла тишина. Лицо Ивана Грозного приобрело немного наивное, детское выражение, слезы непрерывным потоком лились из глаз на бороду, а губы едва слышно шептали:

– «Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих»… «Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его…»

Эпилог

1626 год, Англия, графство Букингемшир, поместье сэра Джерома Горсея, шерифа графства и члена парламента, бывшего агента Московской торговой компании

«Старик, дряхлый старик, и нечего себя обманывать. Волосы покрасил, дурак, теперь осыпаются, как листья осенью. Хорошо, хоть зубы на месте, не подвели предки, оставили в наследство фамильную «улыбку Горсеев»… можно еще и ростбиф порвать… да. Последнее старческое удовольствие».

Так размышлял сэр Джером в ожидании завтрака, ощупывая десны языком. Зубы действительно были крепкие и совсем не желтые, несмотря на пристрастие к табаку. Впрочем, от былой привычки остались лишь две трубки в день: после завтрака и перед сном. Режим! Старая добрая Англия…

Горсей вздрогнул: перед глазами, как наяву, встали картины жутких пиров в Александровой Слободе, когда от тяжелых закусок раздувался живот, а от бесконечных «здравиц» трещала голова, и это хорошо, если только трещала – могла и слететь. Запросто, и никой статус посла, никакая близость к государю не защитит. Протрезвеет царь и напишет королеве письмо с извинениями: «Я с твоим слугой поиграл неосторожно…», а если та выразит неудовольствие, обзовет ее «пошлой девицей» прямо в официальном послании. Великую Елизавету!

Сэр Джером рассмеялся, вспомнив, как вытянулось и без того длинное лицо королевы, когда он перевел ей эти строки из царского письма… а он еще смягчил, сказал «простая девица»! Да… надо признать, «пошлая девица» действительно была великой правительницей, не то что нынешний король[130]. За год правления все накопленное по ветру пустил!

Вошел лакей и застыл, ожидая, когда хозяин обратит на него внимание.

– Говори, Чарльз, что там?

– Он приехал, сэр. Прикажете впустить?

– Да, да, скорее! И пусть подают завтрак, на двоих.

Энергичной походкой вошел крепкий, сухопарый, чисто выбритый старик, одетый в черный облегающий камзол и простые, черные же панталоны. Кавалерийские сапоги с квадратными мысами, без всяких подвязок и пряжек, гулко топали по каменному полу; тяжелая шпага, висевшая на левом боку, указывала на принадлежность старика к дворянскому сословию.

– Ты прямо как пуританин[131], Михал Михалыч! – сказал сэр Джером по-русски, почти без акцента.

– Пуритане – самые достойные люди во всей этой вашей Англии; живут правильно, благочестиво; жаль только – верят во всякие жидовские сказки, – проворчал вошедший и поставил на стол тяжелый с виду саквояж.

– Чем же тебе, сквайр[132] Нейгоу, пуританская вера не понравилась? Я слышал, они тебя уважают, – Горсей явно забавлялся ситуацией.

– А тем, Еремей Ульяныч, что они считают богатство признаком избранности; а Господь наш говорил, что богатому трудно попасть в Царство Небесное!

– Ну ладно, открывай скорей, показывай…

Майкл Нейгоу, он же Михаил Нагой[133], открыл свой саквояж и достал несколько толстых томиков, на обложке которых золотым тиснением выделялось название:

«Рассказ, или Воспоминания сэра Джерома Горсея, извлеченные из его путешествий, занятий, служб и переговоров…»

Длинное название занимало почти всю обложку. Горсей раскрыл томик, проверил качество печати, удовлетворенно хмыкнул.

– Завтра начнем развозить. Бекингему и королю – я сам, остальным, по списку – ты. Сам-то прочитал?

– Ну… маленько читал, пока ехал.

– И?

– Горазд же ты врать, Еремей Ульяныч! У тебя написано, что царь Иван Грозный построил 155 крепостей и триста городков… да на Руси их всего, от силы, двести – и новых, и старых. Тебе поверить, так он всю державу застроил! Интересно, кем? Тогда полстраны с голодухи вымерло…

– Не мог я этого написать, сам понимать должен… чем могущественней Русь, тем значительней была моя роль в политике, тем больше чести всему роду.

– А правда значения не имеет?

– В политике? Конечно, не имеет; только впечатление что-то и значит.

– Но и врать надо умеючи! Вот, ты пишешь, что Иван Васильевич убил в Новгороде 700000 человек. Это что же получается?! Государь согнал в Новгород, чтобы убить, население всех русских городов, вместе взятых?!

– Ну… европейцу трудно понять, почему поселение в пятьсот человек у вас городом называется. Что еще не так?

Нагой помялся, потом прямо взглянул в глаза собеседнику и тихо заговорил:

– Ты, Еремей Ульяныч, почти двадцать годков на Руси прожил, вон, как по-нашему шпаришь. Добра твоего никогда не забуду… как прятал меня от ищеек годуновских, как сам при этом жизнью рисковал, а не выдал! Тогда убивали не только тех, кто видел убийство царевича Димитрия, но и тех, кто самовидцев слушал. Все помню! Как грохотали в твою дверь сапоги, а ты меч свой из ножен потянул… закрою глаза, и слышу этот шорох – сталь о кожу!

– Перестань! Я дяде твоему, Федору Нагому, тоже многим обязан. Да и ты, Михал Михалыч, не раз мне спину прикрывал. Квиты.

– Нет, не квиты! То на тайной службе было, Лизавете-королеве, да Якову-королю. За службу я поместье с гербом получил и живу припеваючи. Детишкам есть что оставить… детишки, правда, ни гу-гу по-русски, ну да ладно. Я к тому, что тебя, Еремей Ульяныч, благодетелем своим считаю и другом, а сказать должен – грех на тебе!

Появление слуг с подносами прервало разговор. Многолетняя привычка разведчиков заставляла быть осторожными даже тогда, когда существовала почти абсолютная гарантия, что русского языка в радиусе многих миль вокруг не знает никто. Останавливало это неуловимое «почти».

Позавтракали с аппетитом, под традиционный стариковский разговор: «Там болит, здесь стреляет». Лишь когда слуги унесли последний поднос, а сэр Джером раскурил трубку с длинным тонким чубуком, он благодушно спросил:

– Какой еще грех?

– Клевета, Еремей Ульяныч. Половины тех гадостей, что ты написал про царя Ивана, не было.

– Знаю. Но ведь другая половина гадостей – была?

– Было гораздо больше и страшнее, чем ты написал, но это – его грех, и сейчас он за то ответ держит, а вот клевета – твой. И так человек тяжкий груз на тот свет потащил, а ты ему еще добавляешь. За что ты его так ненавидишь? Лично тебя он просто осыпал милостями…

– Дай-ка подумать, – сэр Джером задумчиво уставился в прошлое, которое видел в клубах табачного дыма, и надолго замолчал. Наконец разглядел что-то, усмехнулся и удовлетворенно кивнул головой. – Чтобы объяснить это как следует, Шекспир[134] нужен. Помнишь того лысого поэта, с которым я тебя знакомил лет десять-пятнадцать назад? Недавно вышел в свет фолиант его пьес, очень занятно, почитай. А! Ты же и не читаешь ничего, кроме Библии…

– А больше ничего человеку и не нужно… еще жития православных святых, да здесь их и не достать, – Нагой не отводил от Горсея испытующего взгляда. – Да ты говори, хошь сам, хошь через Шекспира своего лысого…

– Ну, если всю правду, то это страх. Я бывал в разных переделках, во многих – вместе с тобой, и никогда никто не называл меня трусом. Но после встреч с вашим царем мне пару раз приходилось штаны менять, и не в переносном смысле. Я встречал в книгах такие сильные выражения, как «застыл от ужаса», «смертный страх охватил его», и так далее. Пробегал глазами и не обращал внимания, думал, это просто так принято у литераторов. Так вот, когда я увидел Ивана Грозного, вспомнил все эти выражения, еще и свои придумал.

– Поэтому ты и написал, что он тысячу девиц растлил, да тысячу младенцев, детишек своих, собственными руками задушил?!

– Положим, это он сам мне сказал, я ничего и не придумал!

– А показать тебе, как?

Нагой встал, сделал «страшное» лицо и начал дико вращать глазами. Пальцы вздетых над головой рук зашевелись, как лапки у паука, а из оскаленного рта послышались заунывные, мертвящие звуки:

– Я тысячу девиц растли-ил!!! Я тысячу младенцев задуши-ил!

Когда Горсей подавился дымом от хохота, Нагой со смешком добавил:

– Да, любил государь пошутить, покривляться, что и говорить! Перед крымскими послами такое устроил[135], что вся Москва смеялась… сквозь слезы. Но надо же отличать шутку от правды!

– Ага! – легко согласился Горсей. – Шутник был государь! Я его шуточки хорошо помню.

Он выпустил целое облако сизого дыма и начал задумчиво что-то рисовать в нем чубуком трубки. Наконец, рисунок окончательно сложился в старческой памяти, и сэр Джером веско сказал:

– А вот еще хорошая шутка: приказал повесить князя Овцына, а рядом с ним настоящую овцу; вроде как, две овцы рядом висят. Меня еще локтем в бок тыкал, предлагал вместе посмеяться; в гробу вспоминать буду.

– Но он же и много хорошего сделал: татар усмирил, постоянное войско создал, а уж управление державой придумал такое, что благодаря ему Русь пережила Смуту!

– Ну да, ну да. Только никой бы Смуты и вовсе бы не случилось, если б царь Иван своими «шуточками» страну не разорил!

Нагой сел обратно в кресло, плечи его бессильно опустились; ответить было нечего.

– Бог ему судья, Ульяныч, – тихо сказал он. – Бог, а не ты. Царь Иван каялся, он старался вырваться из греха, подняться над собой. Он, как моя родная страна: сил – немерено, света хочется, добра, а вместо этого – пьянство, разгул, мордой в грязь; и снова на ноги, и к свету, к свету! Вам, европейцам, не понять этого, хоть и сотню лысых Шекспиров вместе соберете. Вот ты, умнейший из англичан, встречался с нашим святым, Микулой Псковским, и что увидел? «…Мошенника или колдуна, жалкое существо, нагое зимой и летом…»[136] Вот уж поистине: «уста имут, и не возглаголют; очи имут, и не узрят»[137]! Ты каждый день видел, как мучается царь Иван, и не пожалел.

– Но разве можно жалеть упыря, тирана, кровопийцу?!

– Можно, Еремей Ульяныч, и нужно, если тиран кричит, просит тебя о жалости, умоляет, руки к тебе тянет! Милосердие Божие выше человеческой справедливости, а нам всем стоять перед Высшим Судом, никто этого не избежит. Может быть, тогда и зачтет нам Господь капельку жалости к тому, кого и пожалеть-то невозможно? Может быть, эта капелька окажется решающей для нашей судьбы?..

Блаженная помоги!

Повесть из недавних времен

Имена и некоторые названия изменены, так как живы еще дети и внуки непосредственных участников событий. Особую благодарность за уникальные сведения о блаженной Матроне Анемнясевской автор выражает Бугаенко Татьяне Андреевне, поделившейся воспоминаниями своей бабушки, Урклиной Домны Александровны (1890–1977 гг.)

Глава 1

«Ну и дорога! Это не дорога, это издевательство над самим понятием перемещения в пространстве! Что это за дорога такая, которую в некоторых местах надо лесом объезжать?! Нет, в социализм по такой дороге не въедешь!» – так размышлял сотрудник УНКВД по Московской[138] области, старший лейтенант госбезопасности[139] Маузер.

Свою природную фамилию – Хамерклоп – он поменял еще во время гражданской войны, что в те времена делалось исключительно легко, и старорежимные свои корни вспоминать категорически отказывался.

Что это еще за «клопы» такие во время грандиозной революционной бури?! Правда, многие в руководстве смеялись, прочитав его анкету, и не раз этот смех становился на пути карьеры, но… где они теперь, те, кто смеялись? Исчезли куда-то… у Маузера даже примета сложилась, верная примета: если кто из начальства уж очень веселится по поводу его фамилии-имени-отчества, значит, исчезнет скоро.

А ему что? Пусть люди смеются, коли весело им. В далеком детстве мудрый дедушка не раз говаривал: «Не огорчайся, Изя, если люди смеются над тобой. Смеются – значит, радуются, а если радуются, то и не обидят!» Его, и правда, не обижали.

Пусть служба в рязанской глухомани, в медвежьем углу; пусть его считают глуповатым и карьерный рост, видимо, достиг потолка, пусть! Зато и спецпайки, и путевки в лучшие санатории страны он получает исправно, а вот некоторые весельчаки почему-то машут кирками на дальних стройках социализма. Говорят, недавно сам Генрих Ягода[140], нарком внутренних дел, чуть не лопнул от смеха, читая личное дело старшего лейтенанта Маузера: «Был клоп – стал Маузер. Растут люди!» Жалко будет, если и Ягода исчезнет. Все-таки, нарком до благоразумной смены имени назывался Енох Иегуда…

– Далеко еще? – раздраженно спросил чекист, в очередной раз крепко приложив тощий зад о жесткое сиденье «полуторки»[141].

– До поворота с шоссе на проселок еще пять километров, товарищ старший лейтенант, – ответил шофер.

– Какое шоссе?! Где?!

Дорога, будто испугавшись, стала ровней, и мысли Маузера опять потекли плавно:

«Не знал я, когда брал боевую фамилию, что у товарища Маяковского есть стихотворение «Левый марш»[142], а то еще бы подумал. Долго не мог понять, почему простое обращение председателя на партийном собрании: «Ваше слово, товарищ Маузер!» – всегда вызывает нездоровое веселье аудитории. Надо же, как подгадил Маяковский! И ведь не холомозер[143] какой, а великий пролетарский поэт! Зато после Гражданской, во время кампании по изъятию церковных ценностей, никто из церковников не улыбался, услышав грозное имя: «Изя Гадович[144] Маузер». Товарищ Ленин тогда приказал, пользуясь уникальным историческим шансом, расстрелять как можно больше попов, и чекисты выполнили его приказ! Жаль, что не всех…»

На это дело старший лейтенант мог и не ехать, не по чину ему заниматься такими мелочами, как изъятие сельской религиозной кликуши, но… захотелось вспомнить боевую молодость, тряхануть мракобесов! Любить надо свою работу, как любил ее товарищ Ленин! Вот был человечище!

– Поворачиваем, товарищ старший лейтенант! Теперь два километра, и мы на месте!

Узкая дорога пошла лесом, ветви деревьев иногда задевали крышу грузовика. Охрана в кузове встречала каждую ветку веселым смехом… молодежь! И ухабы им нипочем… впрочем, ухабами это назвать трудно, скорее – волнами. Вверх – вниз, вверх – вниз… опытный шофер притормаживал на спуске и давал газ на подъеме, получалось плавно… слишком плавно…

– Стой! – крикнул Изя Маузер, едва успев выпрыгнуть из кабины. Тошнота подступила внезапно, он ухватился за ствол березы, наклонился и весь свой завтрак выложил на землю.

– Укачало, товарищ старший лейтенант? – слышались из кузова участливые голоса вохры[145]. – Сухарика пожуйте ржаного… помогает.

Чекист утерся носовым платком, сухарик послушно взял и засунул в рот. Действительно, помогает… до окраины деревни доехали без приключений.

Глава 2

Тошно было на душе у председателя сельсовета Петра Аркадьевича Троицкого, так тошно, что не помог бы никакой сухарик. Сегодня заберут Блаженную, и никто на всем свете не поймет, что означает это событие для села, для людей, для него лично. Не одно поколение выросло рядом с Чудом, к Чуду привыкли, о нем говорили просто, без страха… знали, и все. Знали, что Блаженная может заглянуть в будущее, может вылечить от любой болезни, может сказать слово – и отступит беда. Не все к ней обращались, но даже партийным было легче жить от сознания, что Чудо рядом, только шаг сделай, один шаг! Партийные – они тоже люди…

Много лет назад маленького мальчика Петю вылечил камушек, один-единственный камушек, который передала его матери Блаженная… мать не знала, что делать с камушком, просто отдала его сыну, и все. Петя зажал подарок в кулачок, сунул под подушку и тут же крепко уснул, без боли и жара, первый раз за несколько дней!

Петр Аркадьевич тяжело вздохнул, припомнив ощущение надежной твердости камня в детском кулачке. Еще вспомнилось, как ходил благодарить Блаженную, как мама подтолкнула его под занавеску, которой была закрыта кроватка… и как потом, обижаясь на недоверчивые смешки, он рассказывал взрослым:

– Она не слепая, она же смотрит, и глазки открыты! Синие-синие, как небо!

Потом Петр узнал, что многие дети видели ее вот так – зрячей… Однажды он, став уже совсем большим парнем, шел ночью по лесу. Решил немного срезать, свернул на знакомую тропку – и неожиданно заблудился. Страшно стало: в лесах Мещеры полно волков, да и медведи не редкость. Уже и вой отдаленный почудился, отчего совсем плохо сделалось; уже и звезды, сквозь черноту сучьев мерцающие, стали казаться волчьими глазами… Вот тут-то первый раз в жизни и крикнул Петя два слова, которые в трудные минуты повторяли, шептали, стонали и орали все его односельчане:

– Блаженная, помоги!

Страх отступил, а над головой вдруг звонко запел соловей, которому было и не время, и не место. Птичка мелькала перед самым лицом, садилась на кусты и звала, вела за собой; вскоре тропинка под ногами стала широкой и удобной, послышался собачий лай, а между черными деревьями показались отдаленные огоньки окон родной деревни…

А позавчера они, сельские активисты, во главе с председателем сельсовета Троицким, приняли постановление просить органы НКВД изъять Блаженную. О том, что такая просьба со стороны селян весьма желательна, председателю усиленно намекали уже давно, чередуя намеки с угрозами. Неделю назад его вызвали в район и сказали прямо: больше тянуть нельзя. Или-или. Делать нечего – собрал актив, рассказал все как есть, проголосовали единогласно. Вся деревня потом вслед плевала…

Из леса выскочил зеленый грузовичок и бодро побежал через поле к деревне. На окраине начинался крутой подъем, который надо было одолевать с ходу, но шофер этого не знал и разогнался недостаточно. Машина замедлила ход, противно завизжала двигателем и встала, увязнув по брюхо в песке. Охранники попрыгали из кузова – выталкивать, а из кабины вылез маленький и тощий человечек в синих галифе, сверкающих сапогах и зеленой гимнастерке, на рукавах которой пламенели, издали бросаясь в глаза, красные звезды. На голове человечка чудом держалась огромная голубая фуражка с малиновым околышем… да. Крупный чин; может, даже из самой Москвы.

– Как мне найти председателя сельсовета, товарищ колхозник? – спросил офицер, отдуваясь после подъема.

– Я председатель, – уныло сказал Петр Аркадьевич.

– Троицкий Петр Аркадьевич? А я – старший лейтенант госбезопасности Маузер, будем действовать сообща. А что это за бумагу вы нам прислали, товарищ Троицкий?

– Постановление… эта… сельсовета, значит.

– Как же так, товарищ? Вот это постановление, у меня с собой, послушайте: «Данная гражданка является вредным элементом в деревне, она своей святостью сильно влияет на темную массу. Ввиду этого задерживается ход коллективизации…»[146]. Как это понимать? Получается, что она действительно святая? И чудеса творит?

– Творит. Ох и творит… не остановится никак.

– Наша задача, товарищ Троицкий, объяснить и наглядно показать «темной массе», что никаких чудес и никаких святых не бывает. Я вот своими руками вскрыл десятки так называемых мощей – и ничего, жив и здоров, как видите.

– Вижу…

– Ну так и перепишите свое постановление!

– Опять актив собирать… не получится. Запил сильно.

– Кто?

– Эта… кворум.

– Да, товарищ Троицкий, много еще пережитков проклятого прошлого нам мешают! Пьянство – еще не самое страшное. Ага! Вот и машину вытащили. Далеко отсюда до места расположения… э… объекта?

– Рядом совсем. Вон, дуб виден… там.

– Что же, пройдем пешком, авто следом поедет. А постановление вы, все же, перепишите, нехорошо получается.

– Тудыльча…

– Простите, не понял.

– Эта… скоро, значит. Как только кворум протрезвеет, так и сразу.

Грузовичок обогнал их: шоферу, видимо, подсказали, куда ехать. Старший лейтенант выругался, глотнув пыли, но сердиться не стал: понимал, что песочные ловушки надо преодолевать на скорости. Вдруг из облака пыли проступило видение, от которого чекиста замутило, еще хуже, чем от лесной дороги.

– Не может быть… этого не может быть, – прошептал Маузер и даже на шаг отступил назад.

Существо, родившееся из пылевого облака, было проклятьем всей служебной и личной жизни чекиста Маузера, его ночным кошмаром, его неизбывным горем! Старший майор[147] госбезопасности Клим Собакин был бы весьма удивлен, узнав, какие эмоции вызывает у человека, которого считал своим старым другом и соратником…

…Они познакомились еще в двадцатом, когда Маузера прислали комиссаром в отдельный отряд ЧОНа[148] к бесшабашному и вечно пьяному Климу Собакину – дисциплину подтягивать и генеральную линию партии обеспечивать.

С первой же встречи Клим почему-то решил, что его комиссар – «свой в доску», «настоящий мужик», «другая», «братишка» и «кореш», и поэтому просто обязан в огромном количестве поглощать зловонный, омерзительный самогон. Жалкие попытки комиссара держаться официально воспринимались Климом как остроумная шутка и заканчивались всегда одинаково: каскадом дружеских тычков, шлепков и затрещин. Если учесть, что кулаки у Собакина были размером с комиссарскую голову, а рост и стать – поистине богатырские, легко понять, почему Маузер соглашался, в конце концов, «выпить капельку».

– Ха-ха-ха! – грохотал Клим Собакин. – Знаем мы твою капельку! Ща стаканищу засосешь!

Облапливал за плечи несчастного комиссара и тащил к столу, на котором, посреди тарелок с огурцами и некошерным салом покоилась огромная бутыль с мутной жидкостью, от одного вида которой начинались спазмы в желудке и боли в печени. Если при этой сцене присутствовал еще кто-то, Клим объяснял с суровой дружеской нежностью:

– Это же Гадыч, корешок мой… мировой мужик!

Миновали грозные годы, ушли в прошлое лихие налеты на монастыри, но возможность встретить в коридорах Лубянки «старого друга» по-прежнему повергала чекиста Маузера в ужас, и не без основания. В каждый свой приезд в Москву, подходя к уродливому гранитному сундуку ВЧК – ГПУ – НКВД Изя шептал, как заклинание:

– Только бы не Клим, только бы не Клим…

Заклинания не помогали: Клим его как сердцем чувствовал и тишину грозного учреждения в клочья рвал восторженный рев:

– Ты где пропадал, скотина?! (По плечу – хлоп!) Чтоб ты сдох, свинья! (По другому – хрясь!) Сдавай скорее свои бумажки, и – ко мне! (Кулаком – в пузо!)

И пусть генеральский чин позволял Собакину заменить самогон дорогим коньяком, объем «стаканищ» по-прежнему был убийственным…

…Из облака пыли проявился Клим, но в каком виде! Голый по пояс, жирное брюхо переваливается через резинку грязных сатиновых шаровар, лысину прикрывает расшитая узбекская тюбетейка.

– Гадыч, скотина, чтоб ты сдох! – Клим сгреб его в потные объятья и принялся тискать, время от времени бросая реплики угрюмым зрителям, стоявшим около своих домов: – Это же Гадыч, дружок мой закадычный! Мы с ним еще в Гражданскую попов душили!

– Что с тобой, Клим? – осторожно спросил Маузер, потихоньку высвобождаясь из объятий. – Почему в таком виде?

Безумная надежда, что «старого друга», наконец, выгнали из органов за пьянство, наполняла душу тайным ликованием.

– А! В отпуске я, у тетки гощу. Надоели эти курорты: режим, кислятина вместо вина – тьфу! Самогон здесь – не поверишь, как в молодости! Заканчивай скорее дела и гульнем, вспомним Гражданскую!

У Маузера подкосились ноги, печень заныла тоскливо.

– Не могу, прости, никак не могу: должен сопровождать арестованную…

– Блаженную? Брось, без тебя сопроводят. Парализованная слепая старушка метр ростом – куда она денется? Вот, председатель и сопроводит… правда, Петька?

– Эта… бумагу пусть. Приказ.

– Напишет тебе Гадыч бумагу, не волнуйся. Что-то все пугливые стали, с Блаженной этой… Честно говоря, и я не в своей тарелке. Если бы не самогон…

Глава 3

Домик, где уже несколько десятилетий лежала Блаженная, расположился в кругу вековых дубов и старых, но еще плодовитых яблонь. Плотная толпа людей окружила полуторку и охранников, но никаких внешних признаков агрессии не выказывала. Напряженное молчание сковало и местных, и приезжих. Надвигалось не просто событие – близилось Свершение, один из тех редких моментов бытия, когда временное соприкасается с Вечным. Тоскливо стало старшему лейтенанту Маузеру, так тоскливо, что почему-то захотелось завыть по-собачьи.

– Мистика, – досадливо бормотал чекист. – Если даже я это чувствую, то каково темным массам?

– А ты им речугу толкни, Гадыч, – почему-то шепотом сказал Клим. – Раньше у тебя это здорово получалось…

– Может, лучше ты?

– Ага! – хохотнул Клим. – С голым пузом и в тюбетейке!

Делать нечего. Изя прокашлялся, зачем-то снял фуражку и крикнул:

– Товарищи! Сегодня мы делаем еще один шаг на пути к светлому социалистическому будущему, избавляясь от груза проклятого, рабского прошлого! Мы изымаем так называемую Блаженную, которая годами морочила вам головы сказками о так называемом Боге! Она…

Слова застряли в горле чекиста, будто кто-то заткнул ему рот. Факты из «дела» Блаженной вереницей потянулись в сознании: исцеления, исцеления, исцеления… Возмутительное, противоестественное бескорыстие и терпение, сверхчеловеческое терпение, какого и быть-то на свете не может! Что сказать, что?!

– Она своей святостью задерживает ход коллективизации! – сказал Маузер и сам ужаснулся сказанному. И как его угораздило?! Хуже всего то, что Клим раздвинул похабной улыбкой свою пропитую рожу и показывает большой палец, сволочь. Изя сделал вид, что закашлялся и сурово приказал командиру конвоя:

– Приступайте к изъятию, товарищ старшина.

Никто не двинулся с места, лишь командир конвоя улыбался смущенно. Неповиновение, невыполнение приказа! Ярость охватила чекиста, пальцы сами потянулись к деревянной кобуре с наградным маузером – единственной неуставной вещью, которую он себе позволял и называл ласково «братишка».

– Погоди, Гадыч, не горячись, – прошептал на ухо Клим, удерживая его руку на полпути к оружию. – Попробуй сам подойти к дому поближе, поймешь, в чем дело.

Изя решительно пошел к избе, но больше трех шагов сделать не смог: лютый, безнадежный страх скрутил его, полностью парализовав волю. Старший лейтенант осторожно перевел дух и отступил назад. Страх отпустил, осталось лишь ощущение мертвящей тоски.

– Что за чертовщина?!

– Нет, Гадыч, там – по другому ведомству, – Клим горько усмехнулся. – А чертовщина – это мы с тобой. Я несколько раз пытался к ней подойти, охота поглядеть было – не смог. Ни пьяный, ни трезвый. Видно, у нас слишком много за спиной такого… ну, ты помнишь, какого. Всякого.

– И ты во все это веришь?

– А ты – нет? Против чего же мы боролись, против пустоты?

– Ну… суеверия, поповские сказки, – жалобно проблеял Маузер.

– Узко мыслишь, поэтому генерал я, а не ты. Ладно, Гадыч, не боись, прорвемся. Петька, сходи, возьми Блаженную! Видишь, кроме тебя некому.

– Эта… не пойду.

– Как это не пойдете?! – вскинулся Маузер. – Я вам приказываю, товарищ председатель сельсовета!

– А я в органах не служу, – огрызнулся Троицкий.

– Петька, – ласково проговорил Клим, – с огнем играешь. Вот арестует тебя Гадыч за саботаж важного политического мероприятия, скоро ли домой вернешься? Дети без папки вырастут! А про деревню вашу новую разнарядку напишут – на раскулачивание. Сочувствующих там, подкулачников всяких…[149] Три-четыре семьи наскребем, да за Урал вывезем. Хорошо будет? Иди, вытаскивай Блаженную, не артачься.

Петр Аркадьевич обвел глазами угрюмую толпу, пытаясь найти сочувствие в лицах односельчан. Куда там! Отвращение, ненависть, страх – только не жалость. Слезы потекли по лицу председателя, он наклонил голову и пошел к дому.

Глава 4

В темной каморке стояла маленькая кроватка, которую можно было бы назвать детской, если бы не крошечная слепая старушка, которая в ней лежала. Старушка непрерывно перебирала недоразвитыми ручками предметы, лежавшие у нее на груди, при этом тихонько напевала что-то церковное, давно забытое Петром Аркадьевичем. Голос Блаженной был удивительно чистым, и пела она красиво, правильно, будто училась этому всю жизнь. Рядом с кроваткой, на низкой скамейке, две женщины в черном окаменели от горя.

– Петя? – спросила вдруг Блаженная, прервав пение. – Что не шел так долго? Помог тебе мой камушек?

Петр Аркадьевич попытался ответить, но лишь слабый хрип вырвался из перехваченного спазмом горла.

– Ты не отвечай, Петя, если не можешь, – вздохнула Блаженная. – Жалко мне тебя, жалко. Глупый ты, заблудился совсем, упал, в грязи валяешься, а встать не хочешь… и соловушку уже не слышишь, бедный.

– Да как встать-то?

– Трудно, трудно, а ты потрудись, потрудись… Как совсем тяжело станет, благодари скорей Господа, это Его подарок; и проси помощи у Пресвятой Богородицы. Трудна жизнь, трудна; помоги, Господи, крест понести… А если невмоготу терпеть станет, меня вспомни да позови – услышу, помолюсь.

– Ты добрая. А я пришел, чтобы…

– Знаю. Как вытаскивать меня будешь, не дергай сильно, тихонько бери. Больно мне, Петя, очень больно, и Слава Богу! Только… могу не переневолиться, закричать: жар в голове, и слабость. Ну, что же ты? Бери скорей!

Петр Аркадьевич послушно шагнул вперед и наклонился над кроваткой.

Глава 5

– Брось, Гадыч! Отлично ты понимаешь, против Кого мы боремся! Это и здорово, аж дух захватывает! И пусть все наше только здесь и сейчас, зато все, что здесь и сейчас, – наше!

Маузеру стало не по себе. В звенящей тишине, сомкнувшейся вокруг домика Блаженной, пьяная богоборческая проповедь Клима звучала особенно жутко; но и не слушать его было невозможно.

Вдруг тихий, на высокой ноте звучащий крик послышался из дома, и как бритвой обрезал разглагольствования Собакина; все возможные слова, которые он мог нагромоздить, оказались жалкими, праздными и неуместными перед этим криком. Распахнулась дверь, и будто солнечным огнем резануло по глазам Клима и Маузера; они невольно попятились назад.

На пороге дома стоял Троицкий с небольшим черным свертком на руках. Председатель жалко улыбался и растерянно повторял:

– Какая легкая… легкая какая!

– И твои детки, Петя, такими легкими будут, – послышался мелодичный, почти детский голосок. – Им и тебе это не в наказание, а как памятка: помнить будете – спасетесь, Господь милостив!

Этот голос будто плеткой хлестнул Изю. Чекист распрямился и хорошо поставленным, «командирским» голосом отчеканил:

– Арестованную – в машину! В кузов!

Мгновенно откинули борт, положили деревянные сходни со ступенями-планками; председатель сельсовета Петр Аркадьевич Троицкий поднялся в кузов и сел на скамейку, стараясь поудобнее устроить Блаженную, которую так и не выпустил из рук. Конвой запрыгнул следом и в полной тишине стал устраиваться на скамейках – без привычной суеты, без мата и сальных шуток. Один боец сел рядом с председателем и робко попросил:

– Можно, я подержу?

Петр Аркадьевич отрицательно помотал головой.

– Потом. Как устану, – и с тоской спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: – Неужели и такого, как я, можно простить?!

Через некоторое время послышался тихий голос Блаженной:

– Можно, Петя.

Изя одел фуражку, расправил под ремнем гимнастерку и сурово сказал Климу:

– В следующий раз Гражданскую вспомним – сам видишь, что творится. Поеду.

Коротко и мужественно сжал руку «старого друга» и пошел, чуть ли не чеканя шаг, к кабине «полуторки». На полдороге вдруг стал плавно заворачивать влево, пока прямая не превратилась в дугу, а направление движения не изменилось на противоположное. Лицо пламенного чекиста было бледным как полотно, а в глазах плескался первобытный ужас.

– Держись, Гадыч, темные массы смотрят, – прошипел Клим в ухо Маузеру, приобняв его за плечи. Генерал – он и в тюбетейке генерал, поэтому полуторка послушно взревела мотором и тронулась, когда он крикнул:

– Езжай! Старший лейтенант остается, дела у него! На моей машине поедет, завтра… или послезавтра.

Полуторка покатила вниз по песчаной дороге, сопровождаемая странным звуком. Только вслушавшись, можно было понять, что это плачут выстроившиеся вдоль дороги жители деревни.

А чекист Изя Маузер удивил своего старого друга и соратника. Ворвавшись в дом тетки Клима, он рванул ворот гимнастерки так, что на пол посыпались латунные пуговицы; затем кинулся к накрытому столу, налил себе полный стакан крепчайшего самогона и выпил, как воду. Налил еще полстакана и снова выпил.

– Оба-на! – крякнул Клим, поднося ко рту товарища соленый груздок на вилочке. – Так и надо, братишка-бес. Наше с тобой – только здесь, только сейчас, а что потом – суп с котом, и не бери в голову.

– Значит, бес? Уверен? – спросил Маузер, стремительно пьянея.

– Не сомневайся, братишка, и не думай. Когда такие, как мы, думать начинают, они из окон бросаются или в психушке подыхают. А кто социализм строить будет?! Лучше давай-ка еще по стакану, а тетка нам яичницы с салом сообразит…

Глава 6

– Только бы не Клим, только бы не Клим, – привычно повторял Изя, подходя к зданию НКВД на Лубянке. Хотя, если честно признаться, лукавил чекист, сам себя обманывал.

Страшная, переполненная ужасом пропасть возникла в душе Маузера после «дела» Блаженной.

Легче становилось только в присутствии тех, кто был сопричастен к «изъятию»: с ними можно было поговорить о ней, с болезненным любопытством заглянуть в глаза – а нет ли у каждого своей, личной пропасти? Потом – обязательно принималось внутрь «лекарство Клима», немного, но… возникала потребность. Словом, мысль о генеральском коньяке не вызывала прежнего омерзения.

Изя развернул при входе удостоверение, назвал причину визита, подождал, пока часовой созвонится с нужным кабинетом и получит приказ пропустить провинциального сотрудника. Он не обижался, когда мимо него в дверь-«вертушку» пробегали рядовые, отделенные, старшины – порядок есть порядок. Наконец его пропустили, и строгая тишина знакомых коридоров успокоила, укрепила сознание собственной значимости. Власть! Здесь живет настоящая, а не парадная власть; недаром звания в госбезопасности на две-три ступеньки превышают армейские. Это – официально, а в жизни, пожалуй, и побольше…

Но где же Клим? Ему давно пора выпрыгнуть и орать свои похабные фамильярности. Маузер чуть было не остановил пробегавшего мимо сотрудника, но вовремя спохватился, обругав себя последними словами. А вдруг Клим «исчез»? Об исчезнувших спрашивать не положено…

Проходя мимо кабинета старшего майора Собакина, он скосил глаза на табличку и похолодел: на ее месте выделялся пустой прямоугольник. Исчез Клим, скотина, и тем подставил старого друга! Так вот чем объясняется срочный вызов в Москву! Пожалуй, могут и не выпустить… у Изи от страха подкосились ноги.

– Вам плохо, товарищ? – раздался рядом участливый голос.

Изя поднял голову, и сердце его остановилось: в петлицах вопрошавшего сияли золотом четыре звезды. Впрочем, остановилось сердце, или нет, а когда спрашивает начальник спецотдела Главного Управления Госбезопасности НКВД Глеб Иванович Бокий[150], отвечать надо.

– Никак нет, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга!

– А! – обрадовался Бокий. – Товарищ Маузер! Это я вас вызвал в Москву. Пройдемте-ка в мой кабинет, там будет удобно. Вы уверены, что не нуждаетесь в помощи врача?

– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга!

Интеллигентное, утонченно-красивое лицо Бокия тронула чуть заметная брезгливая гримаса.

– В моем отделе, к которому вы, Изя Гадович, временно прикомандированы, принято обращаться друг к другу по имени-отчеству и без званий. Привыкайте.

– Слушаюсь, Глеб Иванович!

– Да уж постарайтесь, сделайте милость. Вот сюда, пожалуйста, в эту дверь… садитесь в кресло. Вам удобно? Сейчас принесут чаю… вы предпочитаете китайский, я знаю.

Маузер, сраженный радушием великого человека, беспомощно хлопал глазами, не в силах сказать ни слова. Его имя-отчество Бокий выговорил естественно, без всякой иронии – одним этим он навсегда купил душу простого рязанского чекиста.

– Я вас вызвал, Изя Гадович, в связи с делом Блаженной. Должен вам попенять: с ее арестом вы поторопились, поторопились. Надо было установить наблюдение, сообщить в Москву и ждать указаний. Ведь вокруг этой женщины происходило столько удивительного, необычного… вам не приходило в голову, что все это можно использовать?

– Она своей святостью мешала колхозному движению! – выпалил Маузер и покраснел. – То есть, я хотел сказать, мнимой святостью…

«Глуп, – подумал Бокий с досадой. – Безнадежно глуп. Все дело провалит».

– Но ведь можно же поместить ее в лабораторию, изучать…

«Не так уж и глуп; скорее то, что в народе называется словом «придурок». При Собакине был чем-то вроде любимого шута… любопытно, любопытно… – настроение Бокия немного улучшилось.

– Можно использовать, если не слишком перенапрягать его мозги…»

– Подобные объекты, – сказал он вслух, – надо изучать в естественной обстановке, иначе они сворачиваются и на контакт не идут. Не помогают даже… э… специальные методы. Но это к нашему делу не относится. Вот вы, Изя Гадович, тоже подверглись воздействию Блаженной, но сохранили рассудок, поэтому вам поручается специальная операция по установлению с ней контакта. Поедете в лазарет Бутырской тюрьмы, поговорите с Блаженной, успокоите. Важно, чтобы она вам поверила. Можете прибегать к любым обещаниям, но помните: лично ей ничего не нужно. Обещайте облагодетельствовать ее знакомых попов, ее почитательниц, ну, на месте сориентируетесь. Вопросы?

– А кто еще… подвергся?

– Друг ваш, старший майор Клим Собакин. Сошел с ума, сейчас находится в лечебнице; врачи говорят – безнадежен. Ходит по коридорам с вытянутыми руками и повторяет: «Легкая какая, легкая какая…» Вам понятно, о чем это он?

– Да…

– Э, да вы, похоже, боитесь ее?

Хотел старший лейтенант ответить бодро, молодцевато, но вместо этого сознался:

– Боюсь, Глеб Иванович.

– И правильно! Силы, с которой мы столкнулись, надо опасаться, но в меру, чтобы страх делу не мешал.

– Не помешает, Глеб Иванович! – запоздалая молодцеватость пришла к Маузеру, но какая-то натужная, ненатуральная.

«Идиот? – подумал Бокий и сам себе ответил: – Временами похож, но скорее, все-таки, придурок». Вслух же сказал:

– В таком случае, отправляйтесь прямо сейчас, я позвоню, предупрежу. Вы ведь знакомы с начальником тюрьмы?

– Да.

– Передайте ему привет от меня; отправляйтесь, машина ждет вас у подъезда. Черный «Опель-Капитан», в нашем гараже один такой, новейшая модель, не спутаете.

Когда за старшим лейтенантом закрылась тяжелая дверь, в кабинете как бы сами собой возникли разномастные и разновозрастные люди в штатском. На улице увидишь – мимо пройдешь и не вспомнишь.

– Наблюдайте за ним, – Бокий стоял у окна и смотрел, как старший лейтенант садится в сверкающий черным лаком автомобиль. – К тюрьме приедете раньше, шофер «опеля» получил соответствующие инструкции. К лазарету объект наблюдения, скорее всего, подойти не сможет. Фиксируйте точные расстояния, на которых он почувствует дискомфорт, замедлит шаг, остановится. За лицом следите: фиксируйте мельчайшие изменения в мимике. Завтра утром – подробнейший письменный отчет мне на стол, от каждого. Отчеты друг с другом не согласовывать. Ну… идите, товарищи, работайте.

Глава 7

Во внутренний двор старинной тюрьмы автомобиль не пустили, несмотря на принадлежность к грозному ведомству. Зато Изе сразу дали в провожатые молодого сержанта-охранника.

– Тюрьма у нас старая, здесь еще Пугачев сидел, перед казнью, – тараторил сержант, быстро входя в роль экскурсовода. – В подвале во-он той башни. Клетку в музей увезли, а кольцо в стене, к которому цепь крепилась, осталось. Если хотите, покажу, когда закончите свои дела.

– Видно будет. А где начальник тюрьмы?

– Ждет вас в лазарете. Лазарет у нас хороший: смертность самая низкая по Москве; вообще наша тюрьма по условиям содержания заключенных – лучшая в стране. Правда, последнее время сильный наплыв арестованных, в камерах приходится содержать вдвое больше предусмотренного, зато питание стараемся поддерживать на уровне…

– Я вижу, вы гордитесь своей тюрьмой?

– А как же! Здесь и отец мой служил. При царизме тут сам товарищ Дзержинский[151] сидел; отец рассказывал, очень доволен был и режимом, и питанием. Все шутил: «Меня тут нарочно откармливают, чтобы на виселице долго не мучился».

– Да как же вас взяли на службу с таким происхождением?!

– Мой отец – член партии с 1903 года, подпольщик, выполнял самые опасные поручения. Я в анкетах так и пишу: «Из семьи профессионального революционера».

– Извините…

– Ничего, ничего… Здесь я временно; вот закончу юридический, пойду в следователи.

Изе стало не по себе: через несколько лет этот мальчишка сядет высокопоставленным пауком в самом грозном кабинете, а он, старший лейтенант Маузер… Нет в мире справедливости!

– А вот и наш лазарет! И товарищ Попов, начальник тюрьмы, в беседке вас поджидает, видите? Ой, он опять закурил! Бросил же… все папе расскажу, пусть его отругает!

От размеров авторитета неведомого папы Маузеру стало совсем плохо, но, вспомнив, чье особое поручение он сейчас выполняет, чекист приободрился. А сержант, между тем, вскинулся и сделал стойку, как охотничий пес.

– Прислушайтесь! – как-то даже радостно предложил он. – Опять начинается! Такого больше нигде не услышите, только у нас! И главное, не сговариваются ведь – проверено…

Повисла тишина, и вдруг зазвучал из открытого окна лазарета уже знакомый Изе чистый голосок:

– Ангел предстатель с небесе послан бысть рещи Богородице: радуйся, и со бесплотным гласом воплощаема Тя зря, Господи, ужасашеся и стояше, зовый к ней таковая…

Находившийся рядом тюремный корпус отозвался дружным и слаженным хором:

– Радуйся, Еюже радость возсияет; радуйся Еюже клятва исчезнет!

Хор становился все мощнее, все крепче. Пение подхватили соседние корпуса, и для Изи Гадовича Маузера это стало нестерпимой пыткой.

– Радуйся, падшаго Адама воззвание; радуйся, слез Евиных избавление! – пела сама Бутырская тюрьма. – Радуйся, высото неудобовосходимая человеческими помыслы; радуйся, глубино неудобозримая и ангельскима очима…

От каждого «радуйся» начальник тюрьмы дергался, как от удара, и раскачивался, зажав уши ладонями. Из зажатой в зубах папиросы клубами валил дым, летели искры.

– Вам плохо? – сочувственно спросил сержант Изю. – Многим из наших становится плохо, а мне вот – ничего. Это у церковников называется «акафист», минут на тридцать, не больше; придется потерпеть.

– И давно это началось?

– Как Блаженную привезли, так и началось. Главное, такие у нас иногда матерые попы сидят, целые епископы, и ничего! А старушка слепенькая приехала – и на тебе! Массовое религиозное помешательство! Начальник тюрьмы извелся весь: куда ее девать?! Товарищ Бокий трогать запрещает, говорит, «феномен», а папа мой ему так и врезал: «Тебе, Глебка, – феномен, а по-нашему – контра!»

От растущих масштабов сержантиного папы Маузеру стало почти также тошно, как и от гремящего со всех сторон «радуйся!». Он не мог двинуться с места, ноги как будто приросли к булыжной мостовой тюремного плаца. Румяный сержант сочувственно хлопал ресницами, прикрывавшими ярко-голубые глаза, время от времени отмечая: «О! Уже десятый икос, теперь совсем немного осталось!»

Когда акафист закончился, сержант предложил:

– Пойдемте же скорей к начальнику тюрьмы, он ведь специально ради вас пришел, неудобно…

Изя вдруг хрипло и невпопад выпалил:

– Кончать надо всю эту поповщину! Под корень кончать!

– Товарищ Сталин говорит, что в этом деле нельзя рубить сплеча. Я вот недавно его спрашиваю: «Дядя Иосиф, а почему нельзя закрыть все эти церкви?» А он и отвечает…

Что ответил вождь мирового пролетариата тюремному охраннику, чекист Маузер не расслышал: он временно отключился. А когда включился, сержант настойчиво уговаривал его продолжить движение по направлению к лазарету:

– Ну что же вы, товарищ старший лейтенант, идемте же скорее, пожалуйста…

…Как и во время первой попытки подойти к дому Блаженной, старший лейтенант испытал скручивающий внутренности страх, происходящий из ясного осознания собственного ничтожества. Комар, букашка, пылинка – никакое сравнение не могло бы передать ощущение бесконечной малости старшего лейтенанта перед лицом огромной, вселенской силы, находящейся впереди. Припомнилась надпись на иконе, которую он в юности изрубил шашкой и растоптал ногами: «Дивен Бог во святых Своих». «Дивен Бог… дивен Бог… дивен Бог…» – похоронным звоном стучало в висках, и сделать шаг вперед было вовсе не трудно, нет – абсолютно невозможно!

– Товарищ старший лейтенант, обопритесь на меня, пойдемте вместе, – уговаривал сержант, впившись голубыми напряженными глазами в лицо. Почему это раньше Изе казалось, что глаза у сержанта цвета васильков? Это же цвет стали, и руки у него стальные… «дядя Иосиф»…

Маузер вырвался из рук сержанта, развернулся и быстро пошел к выходу из тюрьмы. Никто его не задерживал, и на КПП пропустили, не спросив документов. Водитель «опеля» предупредительно распахнул дверцу, но услышал невнятное:

– Поезжайте, поезжайте… пешком пройдусь, погуляю…

Глава 8

На Малой Дмитровке он вдруг вспомнил директора тюрьмы, остановился около табачного ларька и купил пачку папирос «Герцеговина Флор»[152]. Сел на скамейке в сквере, раскрыл пачку, и к нему тут же подскочил приблатненный подросток с зажженной спичкой:

– Прикуривайте, гражданин начальник! Разрешите угоститься?

Полпачки исчезло разом, но Маузер этого даже не заметил. От волнения тряслись руки, дым с первой затяжки вошел в легкие неудачно, на выдохе он мучительно закашлялся. «В Гражданскую… махорку с корой…» – мелькнула привычно-хвастливая мысль, но тут же исчезла, растаяв перед фактом огромной правды, которая только что ему открылась. Стыдно врать самому себе в такой день. Бог есть. Оказывается – Бог есть! И что теперь с этим делать?!

…Тогда, в глухой рязанской деревне, он сумел отмахнуться от этой правды, залить ее самогоном, убедить себя, хотя бы наполовину, что все происшедшее можно объяснить «естественными» причинами. Теперь же никакие объяснения не действовали, да они просто не были нужны. Потому что пришло точное знание, пришла беспощадная, трезвая ясность. Бог есть, и Он осудит Изю Хамерклопа, более известного под собачьей кличкой «Маузер», на срок, который и не снился прокурору Вышинскому[153]. Страшно стало Изе, ох, как страшно!

Конечно, по долгу службы, Изя неплохо разбирался в основах христианского вероучения, но Бога представлял себе больше по рассказам старого Сруля Хамерклопа, нищего портняжки в еврейском местечке, и почтенного ребе Ицхака. «Накажет, покарает, накажет, покарает…» – звучало нескончаемым рефреном. Когда в тюрьме политические заключенные объяснили мелкому мошеннику Изе, что Бога нет, он испытал небывалое облегчение, как будто для него отменили неизбежную порку.

Оказывается, будет порка, причем такая, что мало не покажется! Перед глазами проходили яркие картины боевой молодости, одна страшней другой. Расстрелянные попы, разоренные храмы… Чего стоил один женский монастырь, где они с Климом разрешили погулять своим ЧОНовцам, да и сами не стояли в стороне. Придется отвечать, придется отвечать… Бог есть! Причем не тот, о котором в детстве рассказывал ребе Ицхак, а Тот, против Кого Изя боролся всю сознательную жизнь, Христианский Бог! Изе вдруг вспомнился строгий лик с иконы, которую он когда-то рубил шашкой после Климова «стаканища»…

Неужели ничего нельзя сделать?! Христианский Бог – он же добрый, он всех любит! «Помоги! – взмолился вдруг бывший еврейский мальчик, сам не зная, Кому. – Помоги!»

И внезапно к Изе пришло озарение, открылась яркая картина возможного варианта его дальнейшей жизни. Вот Глеб Иванович Бокий встречает его приветливой улыбкой, затем улыбка сходит с аристократического лица, на нем проступает брезгливое выражение. Вот он, Изя, избитый до полусмерти, валяется на цементном полу тюремной камеры… вот стылый барак, в щели которого пурга заметает колючий снег… заключенный священник читает молитву над алюминиевой кружкой с водой, а потом поливает ему голову… Крещение! Яма, пробитая в мерзлоте, из которой в беспорядке торчат перепутанные человеческие конечности… И теплой волной накрыло Изю. Обещание, Слово, Завет, тверже и вернее которого не бывает. Это – избавление, это – выход!

А как же спецпайки, которым так радуется его пышнотелая подруга Зина? Санаторий в Гаграх, куда он собирается через месяц? А там – нежные и страстные подруги Маша, Асият и Медея? Отказаться от всего этого?! Променять на ежедневные издевательства уголовников?! Нет! Должен быть другой выход, должен!

И тут Изю осенило. Христианская притча о работниках, нанятых в последний час, но получивших равную плату с теми, кто работал весь день! Вот оно! Он будет жить прежней жизнью, он поедет не в Магадан, а в Гагры; когда же почувствует, что умирает, тогда и крестится! Хорошо, все-таки, что не всех попов истребили; хорошо иметь умную еврейскую голову.

Он встал со скамейки, властным щелчком пальцев подозвал давешнего приблатненного пацаненка.

– Держи, шкет! – небрежно протянул черно-золотую коробку с папиросами, – Но курить лучше бросай. Вредно!

– Я постараюсь, товарищ командир!

Ага! Не «гражданин начальник», а «товарищ командир»! То-то! Неужели еще несколько минут назад он выглядел такой кислятиной? Изя расправил под ремнем складки гимнастерки, застегнул все пуговицы, поправил фуражку и щелкнул «шкета» по носу. Четким шагом по направлению к центру Москвы шел уже не запуганный отсталым дедом-портняжкой еврейский мальчик Изя Хамерклоп, а старший лейтенант госбезопасности Маузер, коммунист и неутомимый борец против всякого мракобесия.

На пересечении Малой Дмитровки с Бульварным Кольцом водитель «хлебовозки» не успел затормозить перед пешеходом, который переходил улицу, даже не повернув головы в сторону приближающегося грузовика. Задумался, наверное. Толчок был несильным, но уж очень неудачно упал пешеход-растяпа: виском на угол каменного парапета. В общем, когда водитель вылез из кабины «полуторки», ругать было уже некого. Да и слова застряли в глотке несчастного шофера, когда он увидел на рукавах гимнастерки трупа красные звезды старшего офицера НКВД.

Глава 9

Агенты наружного наблюдения стояли в кабинете Глеба Ивановича Бокия, опустив головы. Вины никакой за ними не было, и начальник самодурством не грешил, но… на всякий случай. Докладывал агент, сыгравший роль сержанта-охранника в Бутырской тюрьме.

– Факт воздействия можно считать установленным, Глеб Иванович! Критическое расстояние – пятьдесят метров, дальше он не смог сделать ни шага. Глаза были предельно раскрыты, лицо бледное, речь бессвязна.

– Может быть, самовнушение, психологический настрой? – спросил Глеб Бокий, задумчиво потерев пальцами гладко выбритый подбородок.

– Исключено, Глеб Иванович. Я применил вариант «Хлестаков»[154], и всякие мысли о Блаженной покинули голову объекта, там поселился мой величественный образ. Было воздействие, это несомненно.

– Не переиграли? Объект был не так глуп, как казался.

– Поверил! Я смог бы убедить его, что президент США Рузвельт прилетает на самолете сапоги мне чистить.

– Кто же, все-таки, мог убить старшего лейтенанта? Ваши предположения?

– Глеб Иванович, а несчастный случай вы совсем исключаете?

Бокий прошелся по кабинету, заложив руки за спину, подумал.

– Не верю я в такие случайности, – с тоской сказал он. – Кто-то копает под меня, но кто, кто?

Никто из присутствующих не посмел даже предположение высказать, и Бокий мысленно отругал себя за распущенность. Такое ляпнуть при подчиненных! Он сел за стол, достал папку с делом Блаженной, всмотрелся в ее фотографии, в который уж раз перечитал агентурные донесения:

«Объект «Д» в доверительной беседе утверждала, что Блаженная может оживлять некоторые предметы. Так, однажды она оживила игрушечную рыбку, и та плескалась в ладонях у разных людей. Тем Блаженная, по ее утверждению, проверяла силу веры. Я хотел выкрасть эту рыбку, но подойти к дому Блаженной по-прежнему не могу. В другой беседе «Д» рассказывала о методах, которые Блаженная применяет при воздействии на людей. Это, конечно, так называемая «молитва». Как я понял, в «молитве» она просит для людей только самого лучшего, но если человек не соответствует церковным стандартам, молитва причиняет Блаженной страдания. В полушутливом тоне я попросил у «Д», чтобы она похлопотала за меня перед Блаженной, и получил соответствующее обещание. О результатах «молитвы» доложу позднее».

Далее шла приписка, сделанная другим почерком:

«Это последнее донесение агента «Деций», вскоре после этого он исчез из нашего поля зрения. По неподтвержденной информации, похожего человека видели в Сарове и Дивеево, проверить пока не удается».

Бокий вздохнул и проговорил в своей обычной любезно-бесстрастной манере:

– Блаженную переводим в обычную больницу при доме престарелых, всякое наблюдение снимаем. Дом престарелых должен быть лучшим в Москве: не для тихого умерщвления, а с нормальной медициной и уходом.

– Осведомителя вербуем среди персонала больницы или внедряемся? – тихо спросил «сержант».

– Нет, ничего этого не надо. Вы, Александр Иванович, гуляете около дома престарелых, знакомитесь с какой-нибудь симпатичной медсестрой, ненавязчиво ухаживаете, слушаете ее милую болтовню о больничных новостях. Все.

«Сержант» заметно повеселел, остальные агенты завистливо на него поглядывали.

– Вы, Владимир Геннадьевич, займитесь шофером «хлебовозки». Проследите все связи, даже, на первый взгляд, случайные. Но главное, не допустите, чтобы его обвинили в теракте. Ни в коем случае! Стечение обстоятельств, и только. Все остальные – в подчинение Владимиру Геннадьевичу. Свободны, товарищи.

Когда все вышли, Глеб Иванович Бокий глубоко задумался: «Копают под меня, копают – к гадалке ходить не надо. Но кто? Кто мог осмелиться на такое? Неужели?!..»

* * *

Всякое государство должно себя защищать, для того и создаются спецслужбы. Если их нет, или если они работают плохо, государство гибнет стремительно и неизбежно. Не следует думать, что органы НКВД только и делали, что боролись с «религиозным дурманом», с остатками царской интеллигенции, с лучшими военачальниками, просто умными людьми. Органы эффективно очищали страну от уголовников и делали жизнь советских людей, на бытовом уровне, одной из самых безопасных в мире.

Но логика массового государственного террора, развернувшегося в тридцатые годы, лишала разума даже талантливых людей из руководства НКВД. Они «копали» друг под друга азартно, самозабвенно и с наслаждением. В процессе этого «копания» получат свою законную пулю в затылок и Глеб Бокий, происходивший из семьи русского дворянина, и Генрих Ягода, происходивший из семьи местечкового еврея, и многие, многие другие. Машина террора перемалывала кости всем подряд и даже не замечала, если в мясорубку попадал кто-то из ее создателей или механиков.

Между тем, в страну почти беспрепятственно проникали настоящие, непридуманные враги. Немецкие шпионы и диверсанты закреплялись на местах, готовились, составляли для немецкой армии карты, которые будут лучше и подробнее советских. В роковой день 22 июня 1941 года они перережут линии связи, внесут дезорганизацию в работу тыла, полностью обеспечат «товарищу Гитлеру» то, что на языке военных называется «стратегическая внезапность». Впрочем, это всего лишь абстрактный термин, в реальной военной практике такого почти никогда не бывало. Если точнее, то это самое «почти» полностью укладывается в день 22 июня 1941 года.

«Товарищ Гитлер» и генералы его штаба разжижением мозгов не страдали, и план «Барбаросса» не был глупостью. По всем законам военной науки гибель Красной Армии представлялась неизбежной; она и состоялась. Почти. Ветераны войны, ценой огромных, несопоставимых с немецкими потерь отбившие чудовищный натиск нацистов, часто говорят: «Все висело на волоске!» Кто же удержал этот волосок?

В мемуарах немецкого солдата, воевавшего в 1941 году под Ленинградом, есть интересный эпизод. В ночном небе появился «огромный портрет русской Мадонны»; по мнению того солдата, именно Она и остановила немецкое наступление.

Кто знает? Нация «блудных сыновей» тысячами убивала священников, превращала храмы в места разврата – под пение дурацких частушек, написанных дурацкими «поэтами». Чем эта нация заслужила такую милость? Да ничем! По человеческой справедливости, она заслужила уничтожение; но Милосердие Божие – выше любой справедливости.

Чудо произошло по молитвам святых исповедников и мучеников, которых в России первой половины XX века оказалось больше, чем за предшествующую историю христианства во всем мире.

И в хоре этих молитв звучал чистый, прозрачный голос слепой с детства старушки, отошедшей к Господу 29 июля 1936 года. Место ее захоронения неизвестно; предположительно, где-то в районе метро Владыкино, недалеко от храма Рождества Пресвятой Богородицы. Проезжая мимо этого храма, почитатели святой старицы обязательно осенят себя крестным знамением и крикнут, шепнут, подумают:

– Блаженная, помоги!

И помощь приходит.

Глава 10

Дети председателя сельсовета Петра Аркадьевича Троицкого почти совсем перестали расти. Перепуганная жена пыталась водить их по врачам, но Петр Аркадьевич лишь качал головой и тихо говорил:

– Эта… не надо. Никакие доктора не помогут, потому – памятка это, от Блаженной. Лучше им маленькими в… хорошее место, чем рослыми в плохое…

Даже в разговоре с домашними коммунист Троицкий опасался произносить слова «Царство Небесное», «Ад», но мысленно представлял себе «плохое место» и очень боялся. После «изъятия» Блаженной он вообще стал осторожным и старался никого не обижать, никого не задевать. Шел по жизни, как по стеклянному лесу, где за каждую разбитую веточку придется непомерную цену платить.

Каким-то чудным стал Петр Аркадьевич. Когда ему жаловались на трудности, он всегда произносил странную фразу:

– Но это же хорошо! За трудности благодарить надо! А как совсем тяжело станет, надо скорее, скорее благодарить!

Одни крутили ему вслед пальцем у виска, а другие с недоумением и вопросом в голосе произносили:

– Блаженный?

Услышав от врачей страшный диагноз, по существу, приговор, Петр Аркадьевич повеселел и даже внешне как-то помолодел. Быстро привел в порядок свои земные дела, написал заявление об уходе с работы «в связи с предстоящей скорой смертью» и лег умирать.

Странная это болезнь – рак. Одни считают ее проклятием рода человеческого; другие – милостью Божией. Действительно, какая еще болезнь задолго до смерти предупреждает: «Готовься, ты получил повестку»?

Причем при одних и тех же обстоятельствах боли могут быть такими чудовищными, что и наркотики не помогают, а может их и вовсе не быть; после появления первых признаков заболевания прожить можно и полгода, и год, и пять лет, и больше… В общем, каждому – свое. Очень странная болезнь!

Петр Аркадьевич Троицкий умирал мучительно. Жена освоила несложные навыки медсестры: сама делала ему уколы, ставила капельницы, но самое большее, чего ей удавалось добиться, – несколько часов тревожного забытья. Не помогали даже сильнейшие лекарства – те самые, после использования которых пустые ампулы полагалось сдавать под расписку.

По случаю жаркой погоды окна в избе были раскрыты, и вся деревня могла слышать, как кричит от нестерпимой боли умирающий председатель. Бывший председатель.

Двое мужчин остановились недалеко от избы председателя и слушали. Тот, что моложе, злобно сплюнул в песок и сказал:

– Кричи, кричи! Это тебе не Блаженную поднимать!

Старший покачал головой и укоризненно ответил:

– Что ты такое говоришь?! Ему же больно! Разве Блаженная учила нас чужой боли радоваться?!

– Прости, дядя Макар. Просто… сердце заходится, как вспомню, что он сделал. Я ж три года мучился: горб на спине рос, помнишь? Врачи ничего понять не могли, не то что сделать. Ходить не мог, лежать не мог… уже и дышать не мог! А больно-то как было! День, ночь – без разницы.

Три года, дядя Макар! Помазали мне горб маслицем из лампадки Блаженной – сразу дышать смог, а через полгода и вовсе от горба избавился![155] А этот ее с кроватки сгреб и потащил. Слышал, она кричала от боли?

– Один раз крикнула, потом успокоилась. Погоди, погоди… давай послушаем, что он кричит.

А между тем, вопли больного становились все громче и пронзительнее. Они разносились по деревне, и многие жители затыкали уши, закрывали окна, чтобы ничего не слышать.

– А-а-а!!! Не могу больше, а-а-а!!! Слава Богу!!! Слава Богу!!! А-а-а-а-а! Сил уже нет никаких, а-а-а-а!!! Слава Богу, слава Богу, слава Богу, а-а-а-а-а!!!! Помоги, Блаженная, помоги-и-и-и-и!!!!

Крик внезапно оборвался, и побледневший молодой мужчина схватил старшего за рукав рубахи.

– Дядя Макар, давай помолимся о нем, скорее! Пусть он больше не мучается!

Макар согласно кивнул, вытащил из кармана старенький, потрепанный молитвослов и раскрыл заранее заложенную страницу: «Канон молебный при разлучении души от тела»…

…А в избе высохшая от постоянного недосыпания женщина кинулась к постели мужа, готовясь увидеть покойника. Но тот был еще жив, находился в сознании, смотрел весело и спокойно.

– Тебе лучше, Петя? Что-нибудь принести?

– Лучше, лучше. Эта… совсем хорошо. Ты бы послала за священником, а? Я потерплю еще чуток, но тудыльча помру, скорей бы попа…

– Да я уж послала, Петя, давно. Должен скоро приехать…

– Умница! Ты, Катя, пригляди, чтобы дети коммунистами не стали… глупость это – социализмы всякие строить, одна только глупость. Вот моя жизнь и кончилась, а что осталось? Ничего не осталось, как и не было ничего. Вчера еще босиком на речку бегал, пескарей для мамки ловил, а сегодня вот ухожу… Хорошо как, и не болит ничего. Ты мне, Катя, верь, я подсмотрел, что там, дальше! Нет для человека ничего важнее смерти, ничего…

Он откинулся на подушку и немного отдохнул. Жена собралась было отойти по своим нескончаемым делам, но голос мужа послышался снова, причем звучал более уверенно и твердо.

– Домой иду, Катя. Как меня там примут, не знаю, но что ждут и любят – это точно. Ох и заблудился же я! Куда ходил, зачем – и сам не знаю; устал в чужих краях, измучился… Колхозы какие-то, сельсоветы… Ничего этого не нужно, ничего! Вот пескариков маме принести, чтобы она их на сковородку и яичком залила и похвалила: «Молодец, Петя, добытчик, кормилец», это – нужно… Все, в чем есть любовь, – нужно. Уколы твои, Катя, слезы твои – нужно; чтобы дети смеялись – нужно, чтобы старики не плакали – очень нужно. А планы соцсоревнований – нет, с ними туда не пустят. Там – любовь, а она никаких социализмов не терпит… Вот Блаженная любить умеет! Она меня встретит на границе, поможет перейти туда… обещала.

– Когда обещала, Петя? Когда ты ее нес?

– Нет, сейчас, когда я кричал. Она откликнулась, боль убрала, помочь обещала. Раньше, вишь, камушки давала, маслице, свечки… с любовью давала, любовь через них и действовала. А теперь так может, без камушков. Ей Господь большую силу дал… а красивая стала, глаз не отвести! Смотрит ласково, и всякая боль проходит!

– Смотрит?! Она же слепенькая была!

Петр Аркадьевич немного подумал и уверенно сказал:

– Это мы слепенькие, вся страна. А Блаженная всегда была зрячей.

Крошечный мальчик вбежал в комнату и затараторил «страшным» шепотом:

– Папа! Там поп пришел! Огромный, страшный, с крестом на пузе! За дверью стоит, тебя спрашивает!

Петр Аркадьевич Троицкий приподнялся на локте и крикнул, напрягая последние силы:

– Входите, батюшка! Я готов!

Павловский Посад, апрель-август 2013 г.

Примечания

1

Non facio (не сделаю, лат.) – официальная формула отказа от судебного распоряжения в римском праве.

2

Римляне обращались друг к другу по фамилии (cognomen). Имена личные (praenomen) употреблялись только внутри семьи, изредка – между очень близкими друзьями. – Здесь и далее примечания автора.

3

Стило – палочка для письма на дощечке, покрытой воском, изготовлялась из разных материалов, в зависимости от достатка владельца.

4

Ганимед – в античной мифологии красивый мальчик, любимец богов.

5

Flaccus – лопоухий (лат). Трактирщики в Риме считались отбросами общества, им запрещалось даже выдвигаться на выборные должности.

6

Патриции – потомки отцов-основателей Римского государства, вели родословную с восьмого века до Рождества Христова.

7

Гермес Трисмегист («трижды величайший»), Аполлоний Тианский, Александр Асклепий – знаменитые маги античного мира, почитаются и современными шарлатанами-оккультистами.

8

Мист – посвященный в мистерии, секретные действа в честь кого-либо из «богов».

9

Среди римских аристократов было несколько семей, которые особо почитались в народе за наследственные добродетели (в римском понимании этого слова). К ним относились Сцеволы, Катоны, Бруты, Сципионы, Гракхи и.т.д.

10

Лед привозили с гор, хранили в глубоких погребах.

11

Финикийские и кельтские «божества», требовавшие постоянных человеческих жертвоприношений.

12

Паниск – лесное козлоногое «божество», маленький Пан, «панчик». Обычная кличка ездового козла. (Любимая детская забава в богатых римских семьях: козлов запрягали парой в маленькую колесницу.)

13

Финикиец.

14

Асклетш – бог-врачеватель. Жрецы Асклепия были знатоками ядов и колдовских зелий.

15

Исида – древнеегипетская богиня, ее культ стал очень моден в Риме, начиная с первого века до Рождества Христова. Власти пытались запретить почитание Исиды, так как ее жрецы нарушали закон о членовредительстве. Во время мистерий они иногда сами себя оскопляли.

16

Гай Мессий Квинт Траян Деций (Декнй), римский император 249–251 годов. При нем состоялось первое всеимперское гонение христиан.

17

Подлинники этих справок – «либелли» – дошли до нас. Ровный одинаковый почерк раба-переписчика и пропуски – для имени и особых примет приносящего жертву.

18

Отверзание уст и глаз – ритуал подселения беса в свежеизготовленного идола, после чего тот становился объектом особого поклонения. Конечно, большая часть статуй «богов» была просто мертвыми изваяниями, но некоторые имели в себе вполне реальную нечисть. Среди магов древности широко практиковались подселение, обмен и даже покупка бесов друг у друга. Случай с Симоном-Волхвом, отображенный в Писании, не исключение, а правило. Просьба мага продать ему апостольский дар никого не удивила; несчастный колдун просто не понял, почему нельзя!

19

Орк – древнейшее имя Плутона, бога мертвых у римлян. В представлении римских обывателей Плутон раздваивался: в «хорошем» образе оставался Плутоном, а в образе Орка занимался всякими пакостями. Заимствован римлянами из религии древних этрусков, одной из самых мрачных религий древнего мира.

20

Non facio (не сделаю, лат.) – официальная формула отказа от судебного распоряжения в римском праве.

21

Традиционное платье знатной римлянки.

22

Всадники в Риме считались знатью второго ранга после сенаторов. Всадники были купцами, откупщиками налогов, содержали частные коммунальные службы, словом, имели в глазах народа репутацию кровопийц.

23

Гладиатор-фракиец – боец, сражавшийся на арене фракийским мечом.

24

Слава (лат.).

25

Гладиатор-бестиарий – боец, дравшийся на арене цирка против зверей. Прямыми наследниками бестиариев являются современные тореадоры, у них сохранились даже некоторые внешние атрибуты древней профессии.

26

Чиновник, исполняющий распоряжение властей по должности.

27

Священник.

28

Deo gratias – благодарение Богу (лат.). Весь приведенный диалог соответствует установленной законом процедуре допроса христиан в третьем веке от Рождества Христова. Из документов отчетливо видно, что цель властей – добиться хотя бы формального отречения.

29

В Рим Деций не вернется, он погибнет в бою, преданный своими военачальниками, и утонет в болоте. Тела так и не найдут.

30

Большие бои проводили в особых случаях: в честь победы в войне, по случаю триумфа императора, и.т.д. В качестве организаторов выступали частные лица, для которых это был вопрос престижа и доступа к должностям. Обученные гладиаторы стоили очень дорого, их выступление было «гвоздем программы»; публику «разогревали» при помощи театрализованных схваток тех, кого не жалко: негодных рабов, пленников, приговоренных преступников.

31

Гай Юлий Вер Максимин Фракиец, римский император с 235 по 238 год. Поднялся из самых низов. Лютый гонитель христиан, испытывавший к ним личную ненависть.

32

Секутор – гладиатор в доспехах и с мечом, выступавший против ретиария – гладиатора, вооруженного сетью и трезубцем. Обычно побеждал ретиарий, поэтому умелый секутор ценился высоко и был очень популярен среди зрителей.

33

Инсула – древнеримский многоквартирный дом, иногда – несколько домов, прилепленных друг к другу. В домах для бедноты канализации не было, помои выливались на улицу. Правда, система стоков очень быстро очищала канавы и уносила всю городскую дрянь под землю; оттуда, трубами клоаки – в Тибр.

34

Погребальные коллегии были чем-то вроде клубов. Люди собирались вместе, выпивали, закусывали, беседовали о чем угодно, кроме смерти: это считалось бестактным. Делали небольшие взносы, а после смерти получали гробницу и памятник с надписью в охраняемом государством месте. «Коллегии соумирающих» были даже у рабов.

35

Строительство общественных бань – терм было в Риме одним из средств завоевания популярности. Сделать настоящую карьеру можно было только при поддержке большинства населения.

36

Траян, Адриан, Антонин Пий – императоры первой половины второго века.

37

Квартплата в Риме вносилась по полугодиям. Пятьдесят денариев – четверть годового жалования легионера.

38

Слово «вилла» у римлян означало, прежде всего, загородное поместье, но употреблялось и для обозначения особняка в Городе, наряду со словом «domus».

39

По ночам в Риме орудовали банды «водяных воров», которые перекапывали улицы, перекладывали мостовые, проводя водопровод от общественных фонтанов к частным домам. Наказание полагалось суровое, но профессия «черного водопроводчика» никак не умирала. Характерно, что утром нельзя было заметить и следа ночной возни. Вот бы у кого поучиться нашим коммунальным службам!

40

Разрешение на частный водопровод принадлежало человеку, а не дому. По наследству это разрешение не передавалось, и на новых владельцев надо было получать новое.

41

Субура – рынок и деловой центр Древнего Рима; считалось, что на Субуре можно достать все, что придет в голову.

42

Мим – древнеримский актер.

43

Гарум – деликатесный древнеримский соус, очень дорогой. Основной компонент при его изготовлении – сок протухшей рыбы.

44

Реально существовавшее блюдо древнеримского стола.

45

Первое послание к Коринфянам, гл. 13.

46

Требониан Талл, римский император в 251 – 253 годах.

47

Вольноотпущенники римских граждан по закону получали римское гражданство и родовое имя прежних владельцев. Таким образом, Порций Катон может быть и потомком знаменитого консула, и потомком его раба, по имени отличить невозможно.

48

Внешними признаками сенаторского достоинства было золотое кольцо на пальце и белоснежная тога с широкой пурпурной каймой. Одежда эта была на редкость неудобной (длинная полоса ткани, особым образом накрученная вокруг тела и утяжелённая снизу свинцовыми полосками), но, к счастью, надевать ее надо было только по официальным поводам.

49

В Риме скульптурный портрет был вещью обыденной, почти как у нас фотография. До нас во множестве дошли портреты булочников, гладиаторов, просто неизвестных, даже рабов.

50

Аполлон Спаситель.

51

Перегрины – приезжие, лица без гражданства. Правда, после указа 212 года императора Каракаллы, их почти не осталось: большинство свободных жителей империи стали гражданами.

52

Публий Корнелий Сципион Африканский Величайший, Спаситель Отечества (старший) – римский полководец третьего века до Р.Х., победитель Ганнибала. Публий Корнелий Сципион Африканский Величайший, Спаситель Отечества (младший) – римский полководец второго века до Р.Х., разрушитель Карфагена. Всего семья Сципионов дала Риму более десяти полководцев.

53

Ahala – подмышка (лат.).

54

Легат – командир легиона, генерал.

55

Констанций Хлор – отец святого равноапостольного Константина Великого.

56

Приведенный ниже диалог является почти документальным воспроизведением протоколов допросов христианских мучеников.

57

Художником на Руси 16 века называли любого специалиста в своем деле. – Здесь и далее примечания автора.

58

Подьячий – мелкий чиновник на Руси XV–XVII веков.

59

Князья Токмаковы происходили из Черниговской ветви Рюриковичей, поступили на московскую службу в начале XV века.

60

Микула – блаженный Николай Салос, Христа ради юродивый (память 13 марта по новому стилю). Еще при жизни почитался псковичами как святой.

61

Опричники – личная гвардия Ивана Грозного, существовала с 1565 по 1572 год. Поверх доспехов носили черные рясы, напоминавшие монашеские, а к седлам лошадей привязывали свежеотрубленные собачьи головы, заменявшиеся по мере протухания. Опричник Генрих Штаден, составлявший русско-немецкий словарь, понятие «опричник» определил как «человек, которому можно все».

62

Словене ильменские – восточнославянский племенной союз, в древности основавший Новгород и Псков. В разговорной речи эта территория до XVII века именовалась словенской, а население – «словене» или «люди».

63

Дьяк – крупный чиновник на Руси XV–XVII веков.

64

Князь Михайло Воротынский – герой взятия Казани в 1552 году, в 1572 году – победитель крымской орды в битве при Молодях (недалеко от Подольска). Умер после пыток в 1573 году. Дьяк Иван Висковатый – глава дипломатической службы – казнен летом 1570 года.

65

Дьяк Иван Выродков – талантливый инженер-самоучка, казнен в 1568 году вместе со всей семьей, включая малолетних внуков.

66

По наблюдениям современников, обнаглевшие опричники иногда развлекались так и в Москве.

67

Прохожий («минухне») – так назвал Ивана Грозного блаженный Николай Псковский.

68

Одолба – в XVI веке и раньше у некоторых суеверных людей был обычай скрывать «от сглаза» свое настоящее (крещеное) имя. Среди знатных людей того времени мы встречаем мужчин с именами: Пуговка, Одолба, Аленка, Бородатый Дурак, Глупой, Помяс, Тюфяка, Бобос, Голодный, Хрен, Плетень, Честокол (последние трое – братья), Сом, Дубовый Нос и даже Неблагословенный Свистун. Одного священника-летописца мы знаем исключительно по кличке, его собственноручной подписи, «Упырь Лихой»!

69

Анастасия Романовна Захарыша-Юрьева (1532–1560) – первая жена Ивана Грозного. Вероятно, единственный человек за всю его жизнь, которого он по-настоящему любил.

70

Святитель Макарий (1482–1563) – воспитатель Ивана Грозного в юности и молодости (к сожалению, не в детстве!). Авторитет старого митрополита во всех делах: и в семейных, и в государственных для молодого Ивана Васильевича был непререкаем.

71

Лк. 15:11

72

Святитель Филипп II (Колычев) (1507–1569) – заступался за невинно осужденных, выступал против опричнины. Был смещен с митрополичьего престола, подвергнут унижениям и сослан в монастырь под стражу. По официальной версии «угорел от неуставного зною келейного» после беседы с опричником Малютой Скуратовым.

73

Этот невероятный факт подтверждается несколькими независимыми друг от друга источниками.

74

«Низовскими» новгородцы и псковичи называли всех, кто южнее.

75

Горячее вино – водка, точнее, самогон очень скверного (другого тогда просто не было) качества.

76

Селитра и сера. Третий компонент для изготовления черного пороха, древесный уголь, жгли на месте.

77

Святитель Герман Казанский – умер в 1568 году от моровой язвы (по официальной версии), выступал против опричнины, с особым мужеством вступался за опального митрополита Филиппа. Его мощи, обследованные в 1922 году, свидетельствуют о насильственной смерти, наступившей в результате двух рубящих ударов, спереди и сзади. Голова отделена от тела.

78

Святой преподобномученик Корнилий Псково-Печерский погиб 20 февраля 1570 года. Есть разные версии обстоятельств его смерти, все они изобилуют жуткими описаниями мучительств, совершенных по приказу Ивана Грозного. Все эти версии представляются недостоверными. По монастырскому преданию, св. Корнилий был убит царем собственноручно, в припадке необъяснимого гнева. Царь тут же ужаснулся и раскаялся в содеянном.

79

Святой преподобномученик Вассиан Псково-Печерский.

80

Грязной Василий Григорьевич, дата рождения неизвестна, не упоминается в документах после 1577 года. Один из руководителей опричнины, особо отличился в 1570 году, после чего впал в немилость. Попал в плен к татарам, откуда царь его выкупил за 2000 рублей.

81

Криком «Гойда!» Иван Грозный давал сигнал к началу грабежа.

82

Окольничий – второй по значению чин в Московском царстве после думного боярина. Впрочем, все зависело от близости к царю; влиятельный человек мог иметь и небольшой чин.

83

Мы бы назвали его министром здравоохранения.

84

Придворный врач Ивана Грозного, неуч, шарлатан и чернокнижник.

85

В 1963 году антрополог Герасимов обследовал скелет Ивана Грозного. Позвоночник был поврежден огромными остеофитами, соляными наростами, которые при жизни причиняли Ивану сильнейшую боль. Видимо, с середины семидесятых годов царь не мог обходиться без обезболивающих средств.

86

Врач Ивана Грозного, предшественник Бомелия.

87

Лечение в средние века было сродни современной гомеопатии; если врач был талантлив и умен, то давал больному минимальные, индивидуально рассчитанные дозы. Обычные врачи медленно или быстро убивали больных, так как в состав лекарств, особенно обезболивающих, обязательно входили минеральные яды (мышьяк, сурьма, ртуть).

88

Разрядные книги в Московском государстве отмечали порядок прохождения службы высшими должностными лицами государства. В них помещались выдержки из указов о назначении, история судебных исков (местничества) о том, кто из служилых людей знатнее.

89

Представление современного человека о боярине XVI века, сформированное сказками и художественными произведениями, не соответствует исторической правде. Бояре иногда годами не бывали дома; отпуск полагался лишь по ранениям и болезням (подтвержденным документально!).

90

Эпизод с вотчиной Бельского – подлинный. Цифры взяты из писцовых книг XVI века.

91

Стефан Баторий – король Речи Посполитой с 1575 года. Один из самых выдающихся полководцев своего времени.

92

Мария Федоровна Нагая, с 1580 года – шестая по счету, последняя жена Ивана Грозного, мать святого мученика, благоверного царевича Димитрия Угличского.

93

Несмотря на церковный запрет, шахматы были широко распространены на Руси. Иван Грозный любил эту игру, и, по отзывам современников, не только сильно играл, но и составлял этюды.

94

Шашки.

95

Князь Дмитрий Иванович Хворостинин (умер в 1591 году, в монашестве – Дионисий) – один из самых блестящих полководцев XVI века. Войска, которые водил он лично, поражений не знали даже в самых безнадежных ситуациях. Отличался склонностью к нестандартным решениям и какой-то продуманной лихостью.

96

Рынды – парадные царские охранники, набирались из отпрысков самых знатных семей. Обычно – первая ступенька придворной службы.

97

Обатур – так на Руси называли польского короля Стефана Батория. Значение слова – упрямец, своевольник, нахал.

98

Онагр-конь – осел. Так Иван Грозный обращался к Стефану Баторию в письме.

99

Поместники (помещики) – составляли основу ополчения; воевать выходили в сопровождении боевых холопов, которых вооружали за свой счет. В описываемое время многие помещики «жидились» (жадничали) вооружать холопов, так как сами впали в крайнюю нищету и даже попрошайничали – «по дворам пометались». Все эти выражения взяты из подлинных документов 1579 года.

100

Все эти меры были приняты. Сто четей – около пятидесяти гектаров поместья. Таким образом, в конце правления Ивана Грозного одного воина брали с двухсот пятидесяти гектаров.

101

Сказка – доклад, отчет (древнерусск.).

102

Первое послание коринфянам, 13,11–13.

103

Синодик опальных царя Ивана Грозного – уникальный памятник его эпохи. Младенцы, бояре, простолюдины, монахи, монахини, горожане, слуги, холопы, князья… убитые «ручным усечением», стрелянные из пищали, просто «отделанные»…

104

Цитаты из писем Ивана Грозного.

105

Этот тропарь был написан священником Ермолаем, будущим патриархом, священномучеником Гермогеном. Именно Ермолай в 1579 году принял из рук стрелецкой дочери Матроны Онучиной новообретенный образ Казанской Божией Матери.

106

Думный боярин – член Боярской Думы, высший придворный чин.

107

Генрих III Валуа, король Польши 1573–1574, король Франции 1574–1589.

108

Генрих IV Великий, король Франции 1589–1610. В 1581 г. воевал против Генриха III.

109

Еремей Ульянов – сэр Джером Горсей, английский дипломат, торговец и разведчик, около двадцати лет прожил в России эпохи Ивана Грозного, был приближен к царю. В конце жизни издал интереснейшие мемуары. Папа у Горсея был Уильям, потому и «приклеили» ему на Руси фамилию «Ульянов».

110

Общее название для итальянцев и французов, которых, впрочем, также называли немыми – «немцами».

111

О количестве жен Ивана Грозного ведутся споры. В достоверных источниках 16–17 веков только ошести царских женщинах говорится как о женах. Разряды, в которых описывается чин царских свадеб, говорят о пяти венчаниях царя. Мария Нагая, несомненно, венчана.

112

Парсуна – портрет, от слова «персона».

113

Мощные укрепления будут воздвигнуты только в самом конце XVI века.

114

Ясачная самоядь – финно-угорские племена, выплачивающие царю дань (ясак).

115

Покрута – меновая торговля.

116

Так на Руси лечили мочекаменную болезнь, почти неизбежную спутницу отложения солей. Обычным средством лечения была и русская баня с обильным питьем после парной.

117

Камень – старинное название Уральских гор.

118

Мы бы назвали его «министр иностранных дел».

119

Ивана Висковатого царь принародно «по суставом розъя», то есть расчленил заживо.

120

«Скоты», «собачья кровь» – польские ругательства.

121

Великий гетман коронный – военный министр и главнокомандующий войсками Речи Посполитой.

122

Православие.

123

Чтоб ты сгнил! (лат.).

124

Ополченцы.

125

Версия о том, что Давид Бельский не был предателем, а выполнял задание Ивана Грозного, принадлежит великому русскому историку, профессору Р.Г. Скрынникову.

126

Рассказ Дорофея-кузнеца, как и другие свидетельства о чудесах, случившихся во время осады Пскова Стефаном Баторием, взят из летописи Псково-Печерского Свято-Успенского монастыря.

127

Стрельцы – первая в русской истории постоянная армия, создана при Иване Грозном.

128

Бердыш – боевой топор с длинным серповидным лезвием, разновидность алебарды. Штатное вооружение русского стрельца.

129

Хоругвь – полк королевского войска Польши.

130

Карл I Стюарт – его неумное правление приведет к революции.

131

Пуритане (чистые) – так в Англии называли кальвинистов. Отличались строгостью нравов, одевались во все черное. В революции XVII века сыграли роль вождей.

132

Сквайр – помещик.

133

Михаил Нагой – родственник царицы Марии, последней жены Ивана Грозного. После гибели царевича Димитрия некоторое время прятался в доме Горсея в Москве. Дальнейшая его судьба неизвестна.

134

Факт знакомства Шекспира с Горсеем не установлен, но слишком узок был литературный мир того времени. Они не могли не знать друг друга.

135

Переоделся в дырявую одежду, соответственно бояр нарядил, и причитал, как нищий на паперти.

136

«Рассказ, или Воспоминания сэра Джерома Горсея…».

137

Пс 134,16.

138

До сентября 1937 года территория нынешней Рязанской области числилась в составе Московской. – Здесь и далее примечания автора.

139

Соответствовало армейскому майору.

140

Арестован как враг народа в 1936 году, а в 1938 расстрелян.

141

«Полуторка» – полуторатонный грузовик ГАЗ-АА. Передние колеса на этой модели независимой подвески не имели, поэтому амортизация была весьма условной; сзади амортизаторы и вовсе не были предусмотрены.

142

Для тех, кто не помнит упомянутых стихов Маяковского: «Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер…» и.т.д.

143

Холомозер (еврейский жаргон) – в еврейских местечках специалист по чистке отхожих мест. Работал при помощи ведра и веревки, транспортировал продукт в бочке, поставленной на ручную тележку.

144

До революции начальники, выдававшие паспорта местечковым евреям, не утруждались правописанием еврейских имен, за этот труд надо было доплачивать. Вот и ходили по белу свету вместо почтенных Мордехаев Израилевичей неприличные Мордки Срулевичи. Кстати, Гад в данном контексте вовсе не ругательство, а вполне уважаемое еврейское имя.

145

Вохра – вооруженная охрана (жаргон).

146

Строки из подлинного документа.

147

Соответствовало армейскому комдиву (генерал-майору).

148

ЧОН – части особого назначения, военно-партийные отряды, выполнявшие, в основном, карательные функции.

149

При раскулачивании совсем не обязательно было, чтобы в деревне жили настоящие кулаки. Если сверху поступал приказ раскулачить определенное количество семей, хватали любых. Согласно партийной инструкции («ВКПб в документах», М. 1935 г.), кулаком можно было считать владельца маслобойки (ручной сепаратор для получения масла из молока, был почти в каждой деревенской семье), крупорушки (ручной мельницы для размалывания зерна в крупу). Если же деревня состояла из одной голытьбы, а раскулачивать кого-то все равно надо было, в ход пускали понятие «подкулачник». Никаких признаков подкулачника мудрая партия так и не придумала.

150

Бокий Г.И. (1879–1937) – один из создателей системы концлагерей в СССР. Считался самой загадочной фигурой в органах госбезопасности. Его отдел занимался дешифровкой и шифровкой, а также всей мистикой, с которой сталкивались большевики. Есть данные (непроверенные), что Бокий был активным адептом какого-то сатанинского культа. Расстрелян в 1937 году.

151

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) – по происхождению – знатный польский дворянин, по роду занятий – профессиональный революционер. Создатель советских спецслужб, талантливейший разведчик и контрразведчик. Начинил советской агентурой все сколько-нибудь влиятельные страны мира.

152

Любимый сорт табака И.В. Сталина.

153

Вышинский Андрей Януаръевич (1883–1954) – прокурор СССР с 1935 по 1939 годы. Наказания, которых он требовал в суде для обвиняемых в политических преступлениях, отличались особенной суровостью.

154

Хлестаков – центральный персонаж комедии Н.В. Гоголя «Ревизор», безудержный хвастун и выдумщик.

155

Подлинный случай.

Content

Сергей Марнов
Три блудных сына

Предисловие священника

Non facio!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог Пятьдесят лет спустя

Царь

Глава 1 Февраль 1570 года, Псков

Глава 2 20 февраля 1570 года, Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь

Глава 3 1579 год, Александрова Слобода

Глава 4 1581 год, Москва

Глава 5 1581 год, Полоцк, ставка Стефана Батория, короля Польского и великого князя Литовского

Глава 6 1581 год, Псков

Глава 7 1582 год, ставка Стефана Батория под Псковом

Глава 8 Конец 1582 года, Москва

Эпилог

Блаженная помоги!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания