Евгений Наумов

Загадка острова Раутана

Предисловие из двух слов

Слово Эдьки Галкина

Когда незнакомые ребята, увидев, как я снимаю кинокамерой, спрашивают меня, где научился, я всегда отвечаю:

— Где же еще? В нашей киностудии Дворца пионеров, которой руководит Ксаныч. То есть Константин Александрович.

На студию мы пришли в первый раз два года назад. И надо же: первым делом нас спросили про оценки, как мы учимся. А должен вам по секрету сказать, что из «двоек» и «троек» мы в то время не вылезали. Мы — это Ленька, Василек и я, неразлучные друзья. Правда, потом к нам еще примазалась Светка. Это уже потом, когда нас приняли в студию, приняли, несмотря на наши «тройки». Мы ведь про них ему не сказали.

Нехорошо все это, но мы так хотели научиться снимать фильмы! Ксаныч сделал очень хитро: он позвонил в школу и узнал, как мы учимся, но решил посмотреть, что будет дальше. Он думал так: если исправят свои оценки, то оставлю их, если нет, то выгоню. Но я лично не верю, чтобы он нас выгнал. Да и никто не верит. Не такой человек Ксаныч. С виду он незаметный, обыкновенный, а на самом деле… на самом деле он очень необыкновенный, В армии служил воздушным десантником, на его счету триста парашютных прыжков! Он ничего нам об этом не говорил, но однажды на Снежной долине разделся позагорать, и мы увидели на его груди глубокий синеватый шрам. Когда спросили его о шраме, Ксаныч сначала коротко ответил:

— Пожар тушил.

Но потом; рассказал о своей службе. Однажды загорелся лес, и командование десантников решило помочь его тушить. Вызвали добровольцев, и пошла вся часть. Прыжки на лес — самое опасное. Вот тогда-то Ксаныч и напоролся на острый сук, получил тяжелое ранение. Долго лечился, а потом его уволили в запас.

Светка, глядя на шрам, даже заплакала от жалости, а Ксаныч засмеялся:

— Тут радоваться надо, что жив остался…

Ну, это я немного в сторону ушел. В общем, как-то так получилось, что, занимаясь на киностудии, мы и учиться стали лучше. Хотя свободного времени у нас стало меньше. А когда Ксаныч объявил, что отчислит тех, кто плохо учится, мы и вовсе приналегли на учебу: очень уж не хотелось нам уходить со студии. Ведь здесь мы нашли новых друзей — Степу Дрововоза, Светку, Рафика.

Иногда на занятиях Ксаныч крепко ругал нас за ошибки. Некоторые говорят: вы боитесь Ксаныча.

А чего нам бояться его? Он не завуч, не «двойка» и не микрорайонный хулиган Федька Гусак, который, кстати сказать, тоже попросился потом к нам в студию и сейчас успешно занимается.

Прошло два года, мы сдали экзамены, получили удостоверения операторов и право снять свой самостоятельный фильм. И даже тему фильма мы должны были выбрать самостоятельно. Мы — то есть наша съемочная группа: Василек, Степа Дрововоз, Ленька, Светка и я. Но мы никак не могли придумать интересной темы.

Неудачно начался и этот день.

— Всю жизнь приходится чего-то ждать! — вдруг горько объявил Василек. — Или кого-то…

Мы вздрогнули и посмотрели на нёго. Он стоял посреди студии, скрестив руки на груди. На лбу его прорезалась суровая морщина, а вид был настолько глубокомысленный, что Дрововоз, с унылым упрямством крутивший ручку перемоточного станка, прекратил на минуту свое занятие, а я отложил в сторону «Остров сокровищ», который перечитывал в пятый раз.

— На уроках ждешь, когда прозвенит звонок, — продолжал Василек. — Дома — когда дед отпустит гулять. Зимой ждешь, когда начнутся каникулы. Ждешь, когда вырастешь…

— …большой, — ехидно подсказал Ленька.

— …и станешь взрослым, — повысил голос Василек и метнул на Леньку сердитый взгляд. — А вот сейчас приходится ждать…

— …когда ты закончишь молоть чепуху, — добавила Светка.

Василек обиженно насупился и замолчал.

А мы задумались. Действительно тяжело ждать. Мы сидели в студии и ждали Ксаныча. Он обещал прийти и сообщить нам что-то «сверхинтересное», как он выразился. А что — не сказал. Ксаныч никогда заранее ничего не говорит, «чтобы мы не разочаровывались преждевременно».

А мы и так разочаровались. Все студийцы уже разъехались: кто на каникулы с родителями, кто на съемки. Первая группа старшеклассников поехала по Колымской трассе, и все бешено им завидовали.

— Трансколымский рейс! — убивался Ленька. — На тыщу километров! Такие кадры!

Поговаривали, что еще одна группа поедет снимать ВАМ. Даже группа малышей под руководством Рафика снимала какой-то пионерлагерь. И только наша пятая съемочная болталась без дела.

— Сами, сами ищите тему! — отмахивался Ксаныч, когда мы приставали к нему. — Проявляйте инициативу.

И мы маялись который день, раздираемые сомнениями и спорами. Откровенно говоря, все портил Ленька. Он или многозначительно молчал, ехидно улыбаясь, или без конца разглагольствовал. Последнее время у него появилась эта противная привычка молчать и улыбаться, будто он знает что-то такое, о чем другие и не подозревают. Знает, но не скажет. Очень эта его привычка меня раздражала, да и не только меня, а и всех остальных. Раздражала потому, что на поверку оказывалось: ничего Ленька не знал.

— Хватит плестись в хвосте у современности! — выкрикивал он, становясь в позу. — Идти впереди, быть в поиске! Искать и находить!

— Что искать и находить? — прищуривалась Светка.

Ленька неопределенно водил руками — жест, который он перенял у одного московского режиссера, приезжавшего на студию. И его ясе тоном говорил:

— Все. Новое. Необычное. И даже не-ки-но-ге-ничное.

Однажды он принес на студию какой-то журнал и показал статью известного драматурга, который писал, что в кино время от времени должны появляться «безумные идеи».

Чего-чего, а безумных идей у Леньки хватало. То он предлагал нам смастерить батискаф и снять фильм в глубинах моря, то, наоборот, залезть на хребет Черского и снять «заоблачный фильм».

Самое удивительное было то, что Ксаныч нисколько, не высмеивал Леньку. Он лишь говорил:

— А вы спорьте, спорьте с ним. Доказывайте, переубеждайте. Не сумеете доказать — значит, он прав.

И все из кожи вон лезли, споря с Ленькой. Вот и сегодня, едва я отложил в сторону книгу «Остров сокровищ», он схватил ее и сразу же выпалил:

— Нашел! Остров сокровищ!

— Это моя книга! — полез я к нему. — Ишь ты, нашел!

— Не книгу нашел, а идею, балда! — Ленька быстро переходил от научных выражений к ругательным, за что его часто жучил Ксаныч.

— Какую там идею, — я вырвал книгу из его рук. Но Леньке книга уже была не нужна. Он забегал по студии, размахивая руками:

— Надо снять фильм про остров сокровищ. Понимаете?

— Да ведь был уже такой фильм! — вытаращил глаза Дрововоз.

— И не один, — вставил Василек. — Черно-белый и цветной.

— Это художественные! — огрызнулся Ленька. — Мы же не снимаем художественные. А нужно найти остров сокровищ…

— Где ты его найдешь?

— Мало ли где… Есть такие острова.

— Нет таких островов, — авторитетно заявил я, постукивая пальцем по книге. — Был один, и на том уже сокровищ тю-тю…

— А я тебе говорю, есть! — крикнул Ленька.

— Нет!

— Есть! — Ленька придвинулся ко мне и угрожающе засопел.

— Мальчики, не петушитесь, — пропела Светка. В ее голосе было столько превосходства, что я действительно почувствовал себя петухом. — Разговаривайте спокойно. Итак, Ленечка, что ты предлагаешь?

Ленька тоже остыл и заговорил тише.

— Острова сокровищ открывают и в наше время. Я по телевизору видел такую передачу, точно, точно! И вообще, сокровища чаще всего прятали на островах. Положение клочка суши, окруженного водой…

Он опять перешел на научный язык и прочитал целую лекцию. По его словам выходило, что любой остров битком набит сокровищами. Копни в любом месте — и обязательно найдешь мешок, набитый золотом, сундук или на худой конец горшок. Он говорил уверенно, словно сам открыл не один остров сокровищ, совал всем в доказательство свою потертую записную книжку с неразборчивыми каракулями, и мы вдруг поверили ему.

— А ведь он прав! — хрипло сказал Дрововоз. — Надо раздобыть лодку…

— Моторную, — уточнил деловито Василек.

— Хорошо бы на подводных крыльях, — мечтательно добавила Светка.

— И будем искать такой остров, — победоносно закончил Ленька.

Правда, мне не хотелось мириться с поражением, и я спросил:

— У тебя хоть один остров на примете есть?

Ленька отвел глаза в сторону.

— Вообще-то есть… этот… как его… Врунгеля.

— Врангеля! — покатился я со смеху. — Географ! Сам ты Врунгель!

Ленька сник. Поражение его было полное. Спорить со мной он не смел — в географии я был дока. После того как я исправил «двойку», я так увлекся этой наукой, что изучил ее от корки до корки, никто не мог со мной тягаться, даже отличница Тоня Шевырева.

Мне стало жалко Леньку, и я сказал:

— Да… знать бы, где такой остров, — я взглянул на книгу и продолжал: — Если бы в один прекрасный день открылась дверь и вошел старый просоленный пират Билли Боне, знающий тайну острова сокровищ…

Открылась дверь, и вошел Ксаныч. Вид у него был озабоченный.

— Тут такая новость. Приехал журналист, который про нас в газетах писал… в общем, вы его знаете.

— Знаем! — нестройно ответили мы и переглянулись.

— Еще что-то про нас напишет? — испуганно спросил Василек.

— А ты славы боишься? — поддел его Ксаныч. Василек потупился.

— Ничего я не боюсь… А только дразнятся потом.

В одной газете про Василька было написано, что у него «ясные голубые глаза», и девчонки стали называть его «голубоглазенький».

— Крепись, — Ксаныч похлопал его по плечу. — Испытание славой не все выдерживают.

Тут вошел журналист. Мы сначала не узнали его, потому что он весь зарос бородой. Но он объяснил, что приехал из Арктики, а там все отпускают бороды, чтобы теплее было.

И он попросил слова.

Слово автора

Прошло два года, и герои мои повзрослели.

Увидел я их и не узнал. Батюшки! Как растут сейчас дети! Не то что в наше время. Помню, я уже закончил седьмой класс и каждый день украдкой становился к косяку двери, на котором чернели едва заметные карандашные черточки. Чернели густо, слипались друг с другом, никак не желали вытягиваться вверх размашистой лесенкой. «Нет, никогда я не вырасту большим!» — с отчаянием думал я.

Летом в детском доме начался ремонт, и все мои черточки закрасил маляр дядя Терентий…

А потом я поступил в мореходное училище, и на первом же построении меня поставили на «шкентель», на левый фланг… Какой же ты маленький, пятнадцатилетний капитан!

Все мы тогда, в послевоенное время, росли плохо.

А мои герои? Гляжу я на них — и не нагляжусь.

Эдька Галкин вытянулся почти с меня ростом. Карие глаза, затененные пушистыми ресницами, глядят пытливо. А голос, голос уже ломается, и в нем прорезаются басовые нотки.

Ленька Пузенко отпустил чуть ли не до плеч волосы — мягкие, русые, слегка выгоревшие от яркого весеннего солнца. И глаза у него весенние — светло-серые, почти синие. Киноартист! Киноартист Олег Видов! Он и похож на него.

Дрововоз… Куда делся тот вечно жующий, сонный увалень? Правда, в его фигуре еще сохранилась какая-то округлость, да и в лице тоже, но плечи… На эти плечи можно взгромоздить шкаф! И — послушайте! — что-то такое пробивается над его верхней губой! Усики! Разрази меня гром — у Дрововоза завелись усики! Уж не отращивает ли он их специально? Может, бреет отцовской бритвой… На мой вопрошающий взгляд Степа ответил ясным и спокойным взором уверенного в себе человека.

Василек… Маленький ты мой «шкет»! Кто же посмеет сейчас тебя так называть? Хоть и по-прежнему ты меньше всех, но, пожалуй, уже перерос того «пятнадцатилетнего капитана», который… Худощавый, быстроглазый, с белозубой улыбкой, то и дело освещающей загорелое лицо. Руки его не могут даже секунду побыть спокойными: что-то теребят, перебирают, трогают. Ученые назвали бы это жаждой познания мира.

Све… Нет, нельзя сказать «Светка». Светлана? Слишком официально. Как же назвать эту девочку с серыми, чуть диковатыми глазами, опушенными густыми (гуще, чем у Эдьки!) ресницами? Тоненькая, угловатая… но в этой угловатости чувствуется неуловимая грация: движения нарочито ленивые, будто она делает кому-то одолжение.

«Ишь, какая самоуверенная!» — подумал я.

Не зря ее раньше называли задирой. Но тогда она была задирой от неуверенности. А сейчас чувствовалось, что спуску никому не даст. И в отношении ребят к ней сквозило уважение.

Только Ксаныч остался все тот же: невысокий, стройный, подтянутый. Лицо стало еще суше и строже, но доброта и мягкость, светившиеся в глазах, так противоречили этой напускной строгости! Милый Ксаныч! И как только ты управляешься с этими неугомонами? Каждому объясни, расскажи, растолкуй, покажи… В дождь ли, в мороз отправляешься ты с этими сорванцами на съемки. А поздно вечером, когда ноют косточки от усталости и ты расположишься в мягком кресле отдохнуть после хлопотного дня — книжку любимую почитать или телевизор посмотреть, — вдруг звонок, стук в дверь, и целая орава вваливается: шапки набекрень, пальто расстегнуты, щеки и глаза горят.

— Ксаныч! А что мы придумали, Ксаныч!

И — прости-прощай книжка, телевизор! Безропотная жена Ксаныча Нина Ивановна, улыбаясь, ставит самовар, блюдо с пирожками, все рассаживаются вокруг стола, начинается шум, гам, спор. Но разве променяешь ты эти беспокойные минуты на какие-нибудь другие? Ведь ты счастлив, счастлив именно тем, что идут они со своими «придумками» к тебе, только к тебе.

Да, а вот на висках у тебя прибавилось седины, они, пожалуй, совсем уж белыми стали.

Увидев ребят повзрослевшими, я сначала даже растерялся.

«Как же мне теперь с ними разговаривать?» — подумал я и, чтобы хоть что-то сказать, начал:

— Вернулся вот из Арктики… Такое дело.

Наступило тягостное молчание.

— Ну и как там? — спросила Светка, как мне показалось, с усмешкой. — Что новенького в Арктике?

— Холодно, — сказал я. — То есть сейчас уже тепло. Двенадцать градусов выше нуля.

Василек протяжно свистнул.

— А у нас двадцать пять! Жаримся целый день на бухте! Лето что надо.

— Зато там моржи, — продолжал я, и они насторожились. — Моржи, тюлени, нерпы, а еще… — я сделал паузу перед главным козырем, — белые медведи!

Глаза у ребят округлились, и я с удовлетворением понял, что мои маленькие друзья попались на крючок. Заинтересовались.

— И вы… видели их? — дрожащим голосом спросил Василек.

Я набрал в грудь побольше воздуха и протяжно вздохнул. Разве можно врать им, разве можно обманывать эти широко распахнутые чистые любопытные глаза?

— Нет, — сказал я, и лица ребят разочарованно вытянулись. — То есть видел, но издалека. Я летал на вертолете в ледовую разведку, и пилот показывал мне сверху двух белых медведей.

Бели говорить честно, я так и не разобрал, были ли то белые медведи или продолговатые обломки льдин. Но пилот не должен был ошибиться.

— В ледовую разведку? — заинтересовался вдруг Эдька. — А что это такое?

И я стал рассказывать им о ледовой разведке, О’ Северном морском пути, об айсбергах, о полярных, станциях. Лица ребят раскраснелись, глаза так и блестели. А когда я принялся рассказывать о золотоискателях, приисках и самородках, они придвинулись поближе, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Снять фильм о золоте, — вдруг выдохнул Ленька, — и назвать его «Золото».

— Не оригинально. Такое название уже было, — деловито сообщил Ксаныч. — Но суть не в том. Ничего из этой затеи не выйдет.

— Как не выйдет? Почему? — зашумели все.

— А очень просто. Кто нас отпустит? Кто даст денег на поездку?

Я смотрел на Ксаныча в восхищении. Ну и артист! Так разыгрывать ребят, когда можно сказать, что и деньги и командировка у него в кармане.

Дело в том, что (это знал только я) местная студия телевидения заказала Ксанычу документальный фильм об Арктике. Он согласился. Теперь нужно было согласие ребят. Но тут Ксаныча стали одолевать опасения, которыми он поделился со мной. Если преподнести ребятам поездку как обязательную, говорил он, то у них не будет такого энтузиазма, как если бы они додумались до этого сами и решили поехать.

Вот если они станут добиваться поездки, если такая мысль и такое желание придут к ним «изнутри», тогда совсем другое дело. Тогда они загорятся, проявят бездну энтузиазма, выдумки, смекалки. Я охотно согласился сыграть роль в инсценировке, которую тщательно разработал Ксаныч. Я в самом деле приехал недавно из Арктики и видел все то, о чем рассказывал.

Ребята загорелись. Они так и сыпали вопросами, что-то записывали в блокноты, иногда подталкивали локтями друг друга. Наконец Светка, решительно тряхнув буйными волосами, спросила:

— Значит, поехать в Арктику нельзя по финансовым соображениям?

Ксаныч молча вздохнул и картинно развел руками. Вид у него при этом был такой убитый, что я чуть не прыснул. Зато, когда ребята ушли, он беспрестанно потирал руки и спрашивал меня:

— Ну как, а? Здорово получилось? Говорил же я тебе… Однако мне кажется, они что-то задумали: толкали друг друга локтями, подмигивали.

— Просто они раскусили твою хитрость, — ехидно сказал я.

Ксаныч остолбенел.

— Не может быть! Мы ничем не выдали себя.

Я пожал плечами.

— Кто знает… Они и не такое умеют разгадывать.

— Да, верно, — пробормотал он. — Однако тут ты ошибаешься. Мы слишком тщательно закон-спи-ри-ро-ва-лись.

Последнее слово он произнес по слогам, как бы подчеркивая, что конспирация была — лучше некуда. Я только с сомнением посмотрел на него.

Дальнейшие события развивались так. Ксаныч почти каждый день прибегал ко мне и рассказывал:

— Плохо дело. Они только и говорят о Чукотке. Бредят ею. Читают о ней книги.

— Почему же плохо? Ведь этого ты и добивался!

— Было бы хорошо, если бы они говорили, бредили и читали о ней при мне! — выпаливал Ксаныч. — А то они сразу же, как я появлюсь, замолкают, а потом заводят совершенно посторонние разговоры: о футболе, о рыбалке. Вчера вот говорили о технологии обработки пленки в полевых условиях. Они что-то замышляют!

Я как мог успокаивал его, поил чаем и отпускал. Но однажды утром, было это в начале июня, он ворвался ко мне с возгласом:

— Они удрали!

От испуга я уронил авторучку на пол, и от нее полетели брызги.

— Что случилось?

— Они удрали, — Ксаныч обессиленно опустился на диван.

— Куда? — спросил я, поднимая авторучку.

— В Арктику!

Оказывается, ребята не теряли времени даром. Они разработали подробный план поездки и пошли с ним в обком комсомола. Там они показали свои удостоверения кинооператоров («Даже продемонстрировали фильм — наш лучший фильм «Белое безмолвие!» — с отчаянием сказал Ксаныч), сказали, что им нужно снять фильм, но у студии нет средств на поездку, и просили помочь. Работники обкома созвонились с комитетом комсомола авиапредприятия и договорились, что киногруппу увезут бесплатно на транспортном самолете. Связались с Певеком и попросили райком комсомола взять над ребятами шефство и помочь им. Несколько раз звонили на студию, чтобы переговорить с руководителем группы, но он в этот день встречал кого-то в аэропорту, а рейс задерживался. В конце концов попросили передать, чтобы он сам позвонил, как только вернется.

«Заговорщики» взяли из студии кинокамеру, пленку — якобы для текущих съемок за городом, попрощались с Ксанычем, который возвратился поздно («Сказали, что едут на целый день за грибами, но так тепло прощались, что я заподозрил что-то неладное», — жалобно рассказывал Ксаныч), и поехали в аэропорт. С родителями они попрощались заранее.

— А сегодня получил я письмо, — Ксаныч вертел в руках белый листочек, — позвонил в аэропорт и узнал, что они уже прилетели.

— Так чего же ты ждешь? — вскочил я. — Надо бежать на почту, дать «молнию», чтобы их задержать, вернуть!

— Вернуть… — вздохнул Ксаныч, — Их не вернешь. Если они что задумали… Я хорошо знаю их!

Я насмешливо хмыкнул, вспомнив о розыгрыше, который Ксаныч устроил ребятам с Арктикой. Тогда он тоже с пеной у рта утверждал, что хорошо знает их. Ксаныч понял мой взгляд и отвернулся. Что-то вроде краски выступило на его щеках.

— В общем так, — он встал. — Я дал телеграмму, чтобы их встретили там и разместили. И присмотрели за ними! До моего приезда!

Он пошел было к двери, но остановился. Повернулся ко мне и взял меня за пуговицу пиджака.

— Знаешь, а мне стыдно… за то, что мы придумали, — медленно сказал он.

— Ну, — возмутился я, — во-первых, придумали не мы, а ты…

— Но в ответе оба! Мы в чем-то сомневались, а ребята доказали, что… в общем… словом… — он запутался и махнул рукой. Но я понял его.

И мне тоже стало стыдно.

* * *

Последующая история написана со слов самих участников, очевидцев, с использованием различных документальных материалов и легенд, которые до сих пор передаются в тех местах из уст в уста. Если поедете в Арктику, можете сами проверить. Счастливого пути!

Ночной полет

Они летели всю ночь.

Большой транспортный самолет, разрывая мощными винтами воздух и густой мрак, летел на север. «Заговорщики» сидели в маленьком салоне для пассажиров, а позади них все пространство было забито пакетами, мешками, ящиками. В темном иллюминаторе ничего не было видно, но Ленька то и дело заглядывал в него, вертел головой и уверял, что различает какие-то огни на земле.

— Город! — орал он, стараясь перекричать шум моторов. — Нью-Йорк! Пролетаем над Нью-Йорком!

— Какой там Нью-Йорк? — басил Дрововоз. — Село, наверное… да ничего не видно.

— Это звезды, — мечтательно говорила Светка.

Время от времени из кабины пилотов выходил веселый бортмеханик Торопов и, подмигивая, садился на диванчик.

— Ну, как самочувствие? Пять баллов?

Никто из родителей не провожал их в аэропорт. Этот обычай пошел давно — после одного бурного собрания студийцев. Однажды они ездили снимать пригородную птицеферму, и на автовокзал их, как обычно, пришли проводить родители — у кого отец, у кого мать. А Рафика пришли провожать папа и мама, две тети, один дядя, бабушка, двое дедушек и три сестренки. Все они обнимали Рафика, давали ему наставления, совали в карманы конфеты и пирожки. Одна из бабушек заплакала. Шум стоял неимоверный! Когда стали садиться в автобус, заплакала и мама Рафика, за нею стали плакать, рыдать и сморкаться остальные.

Потом выяснилось, что Рафик забыл во всей этой суматохе свой кофр. А там лежали кассеты с пленкой. И пришлось возвращаться назад, так ничего и не отсняв. Вот тогда Ксаныч сказал на собрании, чтобы студийцы прощались с родными дома. Он добавил, что оператор должен уезжать на съемки собранный, с ясной головой и бодрым рабочим настроением, а не раздерганный, как ясельная кукла, и замороченный. Он сказал, что так дело не пойдет, и студийцы с ним согласились.

Ленька сразу занял кресло у круглого окошка и прилип к нему. В окошко были видны большие размашистые пропеллеры и кусок крыла из белого алюминия. У самых винтов алюминий потемнел.

— Сейчас полетим! — внутри у него что-то замерло. Он еще ни разу не летал на самолете. И никто из студийцев не летал, кроме Василька, который прошлым летом ездил с родителями отдыхать в Крым.

Все завидовали ему и первое время после его возвращения без конца расспрашивали;

— Страшно летать?

— Нисколько, — снисходительно отвечал Василек. — Чего там страшно — сидишь в самолете и летишь. Конфеты тебе дают, ситро.

— Лафа! — вздыхали вокруг. — А голова не кружится?

— Может, у кого-нибудь и кружится, а у меня нет.

Василек постоянно хвастался тем, что летал на самолете, и часто ни к селу ни к городу начинал рассказывать:

— Когда я летел на ТУ-114,— а потом вдруг говорил совсем о другом.

«Ну, теперь. Василек, тебе не хвастаться перед нами», — подумал Ленька и оглянулся на Василька. И удивился. Василек жалобно кривился и ерзал на месте. Проходивший мимо Торопов нагнулся над ним:

— Что с тобой? Болит что-нибудь?

— Нет, — выдавил тот и отвернулся.

Томительно тянулось время. Вдруг все зашевелились, встрепенулись — по узкому проходу шли летчики. В синей форме, в фуражках с золотыми ремешками, они прошли твердым стремительным шагом и исчезли за дверцей, на которой было написано: «Посторонним вход строго воспрещен».

— Видал? — Ленька нагнулся к Эдьке.

— Что?

— Нет, ты командира видал? Ух, какой громадный! Ну, сейчас полетим.

Но опять минуты шли за минутами, а ничего не происходило. Вдруг тоненько, протяжно запел комар: «вз-зы… в-зы-ы…»

«Откуда здесь взяться комарам?»— не успел подумать Ленька, как пропеллер шевельнулся, лениво пошел вниз и — завертелся. Вместо него образовался мутный круг. Самолет вздрогнул, медленно поплыла внизу серая асфальтовая полоса.

— Летим? Уже летим? — подскочил рядом Эдька.

— Нет, еще едем, — Ленька не отрывался от окна. Эдька сопел рядом и пытался оттолкнуть от иллюминатора Ленькину голову.

— Ты чего? — спросил Ленька.

— Дай и мне посмотреть, — жалобно протянул Эдька. Они оба устроились у окошка.

— Братцы, оторвитесь от иллюминаторов, — вдруг раздался голос. Перед ними стоял Торопов. Лицо его было серьезно.

— Сейчас пристегните ремни, чтобы носы не по-разбить в случае чего. Вот, показываю, как это делается, — он нагнулся и стал пристегивать ремнем Светку.

— А конфеты когда будут? — пробасил Дрововоз. Наверное, вспомнил рассказы Василька. Торопов усмехнулся.

— Э-э, на таких самолетах летают без конфет. Впрочем… — он порылся в кармане и вытащил горсть ирисок. — Угощайтесь!

Самолет теперь мчался по взлетной полосе. Потом он замедлил ход и стал разворачиваться. Торопов исчез.

Рев моторов усилился и стал громом, все вокруг дрожало.

— Что это? — крикнул Ленька, но не услышал собственного голоса. Его вдавило в кресло — самолет стремительно сорвался с места. Ленька в каком-то безотчетном страхе закрыл глаза, но тут же их открыл. Асфальтовая полоса внизу текла гладкой серой рекой. На краю ее мелькнули какие-то красные и белые треугольнички.

«Вот… теперь… летим», — Ленька проглотил ириску.

Рядом Эдька рвался из ремня. Он хотел заглянуть вниз, хотя всегда боялся высоты.

Уши вдруг заложило, да так сильно, что Ленька затряс головой. С трудом он глотнул — и в уши снова ворвался чудовищный рев моторов. Появился Торопов и уставился куда-то за Ленькину спину. Ленька обернулся и вздрогнул — Василек был сине-зеленый! Он страдальчески закатил глаза, по лицу его струился пот.

— Что такое? — Торопов подскочил к Васильку. — Ты ни разу, наверное, не летал?

— Как раз он-то летал! — пояснил Дрововоз. — Это мы все ни разу не летали.

— Ага, ясно, — сказал Торопов. — Такое тоже бывает. Сейчас примем меры.

Он убежал и вернулся с бутылкой минеральной воды, такой холодной, что бутылка даже запотела. Из открытого горлышка рвались пузырьки.

— Вот, — он налил воды в пузатый стаканчик и дал Васильку. Тот выпил и откинулся на спинку кресла.

— Ну как, теперь лучше?

— Лучше, — Василек закрыл глаза.

Торопов и другим дал по стаканчику. Дрововоз выпил целых два и отдувался довольно:

— Хорошо помогает!

Спинка кресла впереди вдруг поехала на Леньку, так что он отшатнулся. Перед ним очутилась русая головка Светки. Она задрала вверх лицо и счастливо рассмеялась. Словно под солнышком нежилась.

— Ты чего… Кресло сломалось?

— Нет, — она изогнулась и протянула руку к подлокотнику Ленькиного кресла, — смотри.

Что-то щелкнуло, и. Пенька опрокинулся назад. Наверное, вид у него был смешной, потому что Светка снова залилась.

— Это для сна так делается. А если хочешь снова сесть, то нажми на этот рычажок.

— Откуда ты знаешь? — удивился Ленька.

— А Василек рассказывал, помнишь?

Василек уже спал, временами вздрагивая. Оказывается, он очень плохо переносит полет, но ничего об этом не говорил.

Несколько минут ребята только тем и занимались, что раскладывали и складывали удивительные кресла-кровати. До тех пор, пока Дрововоз не выдержал.

— Ну, хватит вам, ваньки-встаньки! — сонно пробурчал он. — Хотите спать, так спите, а нечего тут…

Моторы самолета мерно и оглушающе ревели. Постепенно глаза Леньки стали слипаться. Он уж не помнил, успел ли откинуть кресло для сна или нет — будто провалился.

Проснулся он от тишины. Потом что-то грохнуло, кто-то пробежал с веселым криком:

— Прибыли, путешественнички! Собирайтесь!

Ленька взглянул в иллюминатор.

— Где мы?

— Где, где, — раздался сиплый бас Дрововоза. — На месте.

— Вам хорошо, — жалобно сказал Василек и потер обоими кулаками покрасневшие глаза. — Всю ночь спали, ничего не слышали. А мы два раза садились. Грузились-разгружались.

Они спустились друг за другом по трапу и зажмурились.

Ярко сияло солнце. Рядом с аэродромом плескалось зеленое море, усеянное белыми льдинами. Несколько больших оплывших льдин лежало на берегу, по ним журчала вода и впитывалась в песок. Далеко слева горбились черные сопки в тигриных полосах снега.

— Арктика!

На верхней ступеньке трапа, жмурясь, стоял командир. Его громадная фигура полностью заслоняла дверной проем, а голова возвышалась над фюзеляжем самолета. Трап, казалось, прогибался под ним.

— И как тебя, Петрович, самолет носит? — пробормотал Торопов, Командир погрозил ему пальцем, потом потер подбородок, заросший черной щетиной.

— Побриться надо. А то вид как у медведя. Бурого.

Светка прыснула, потом деловито раскрыла блокнот:

— Как ваша фамилия?

— Цуцаев, — ответил летчик, потом подозрительно посмотрел на Светку. — А тебе зачем?

— Нам для фильма нужно, — деловито пояснила Светка. Летчик еще раз подозрительно посмотрел на нее, потом спустился и зачем-то пнул ногой скаты.

— Ну, до встречи! — он протянул руку Дрововозу, и в ней Степина ладонь исчезла, как воробей в скворечнике. — Может, еще и увидимся. Арктика тесная.

Ребята подхватили свои рюкзаки и кофры и двинулись к зеленому домику аэровокзала. От здания шел навстречу милиционер в новенькой стального цвета форме, поскрипывая ярко начищенными ботинками. Он шел прямо на ребят, и те невольно замедлили шаг.

Подойдя, милиционер остановился, приложил ладонь к козырьку и сказал:

— Лейтенант Гусятников. Это киногруппа?

— Так точно, — почему-то по-военному ответил Дрововоз и невольно вытянулся. Милиционер был молодой, круглолицый, на курносом носу его золотились веснушки. Но голубые глаза смотрели строго.

— Значит, беглецы. Так, так. Будем брать.

— Как… брать? — шепотом спросил Василек, пятясь.

— Задерживать то есть.

Двадцать пять тысяч «во!»

«Заговорщики» от такого заявления оторопели. Вдруг Светка, побледнев, выступила вперед и сказала:

— А вы не имеете права!

— Имеем, — сурово отрубил лейтенант, — мы все права имеем.

Он полез во внутренний карман и достал какую-то бумажку. Тряхнув ею перед носом Светки, внушительно сказал;

— Вот. Ваш руководитель прислал телеграмму. Приказано вас задержать и доставить.

— Куда?!

— Задержать в аэропорту и доставить в город, в гостиницу, — губы лейтенанта тронула едва заметная улыбка. — Затем накормить обедом и провести экскурсию по городу.

Ребята изумленно переглядывались, не веря своим ушам.

— Ничего не понимаю! — сказал Ленька.

— А что тут понимать? — теперь милиционер улыбнулся широко, откровенно, обнажив ровные зубы. Улыбка словно осветила его лицо. — Буду вашим руководителем, пока не приедет Константин Александрович.

— Какой Константин Александрович? — подозрительно спросил Василек. Светка сообразила первая.

— Да Ксаныч же! Ксаныч приедет, ура! — и она запрыгала от радости. Тут развеселились и остальные.

— Когда он приедет? Он телеграмму дал, да?

Лейтенант Гусятников, не теряя солидности, объяснил:

— Он вылетает вечером на пассажирском самолете. Завтра, наверное, будет здесь. А теперь слушай мою команду: в буфет шагом марш! Небось хотите есть?

— Хочу, — сказал Василек. — Я сначала испугался и теперь очень есть захотел. От страха я всегда хочу есть.

— Полезная реакция, — одобрил лейтенант. — Буду знать, что для аппетита тебя надо припугнуть.

В вокзальном буфете они плотно позавтракали. Ребята хотели заплатить сами (каждому родители дали денег на дорогу), но Гусятников не позволил.

— Деньги вам еще пригодятся, — рассчитался с буфетчицей и повел их на автобус.

Через двадцать минут они высадились на центральной площади у почты, и через несколько минут были в гостинице. Оставив там чемоданчики и большой рюкзак Дрововоза, отправились на экскурсию по городу.

Они шли по высокому тротуару, похожему на нескончаемый деревянный ящик. Дрововоз выхватил блокнот. Василек, стараясь обогнать всех и быть поближе к Гусятникову, сорвался вниз. Пришлось ему бежать к ступенькам, по которым люди взбирались на высокий тротуар.

— А почему здесь тротуары такие? — спросил Ленька.

— Это не тротуары, а короба, — пояснил «экскурсовод». — В них трубы парового отопления, водопровод, канализация, кабели разные. В земле трубы не проложишь, сплошная вечная мерзлота. Ну, а по коробам удобнее ходить, вот и стали они тротуарами. Городом поселок стал недавно, — продолжал Гусятников. Но растет, растет быстро! В горисполкоме я видел генеральный план застройки города, рассчитанного на двадцать пять тысяч жителей. Во!

Дрововоз записал в блокноте: «Двадцать пять тысяч «во»!»

— Все дома, даже многоэтажные, стоят здесь на сваях. Летом верхний слой вечной мерзлоты оттаивает, получается болото, а зимой опять замерзает. Если построить дом прямо на земле, он развалится и утонет. Поэтому глубоко в землю бьют сваи, концы их достигают слоя вечной мерзлоты, которая никогда не оттаивает. Вот и получается, что дома стоят, как аисты на болоте: длинная нога прошла сквозь грязь и укрепилась на твердом грунте.

Дрововоз опять распахнул блокнот: «Дома держатся на аистах, аисты — на вечной мерзлоте».

— Обратите внимание: зелени вокруг никакой, рыжий мох.

— А зеленые заборы? — указал Василек.

— Хе-хе-хе, — сдвинул на затылок фуражку лейтенант. — Тоже зелень. Но подождите немного, скоро вы увидите такие клумбы…

Степа нацарапал: «Клумбы из заборов».

— А здесь на собаках ездят? — спросил Ленька.

— Ездят. Только не сейчас, зимой. У нас в милиции тоже упряжка есть, на всякий случай.

Дрововоз оторвался от блокнота и вдруг спросил:

— А комары у вас есть?

— Еще какие! Они попозже появятся. И комары есть, и оводы, и мошка, и слепни, — сообщил Гусятников с такой широкой улыбкой, будто речь шла о каких-то сказочных богатствах. — Заедают насмерть!

Дрововоз вздрогнул. Он не переносил комаров. Эдька деловито жужжал камерой. Пока суд да дело, он решил заснять виды города — на всякий случай. Он свято руководствовался правилом Ксаныча: «Никогда не откладывай на завтра то, что ты мог заснять еще вчера».

«Хорошие кадры никогда не повторяются, — говорил Ксаныч. — Их нельзя положить в холодильник или засолить, как капусту в бочке».

А как раз было хорошее освещение — солнце сияло вовсю. «Пока оно зайдет, я таких кадров наберу…»— бормотал Эдька.

Перед обедом заглянули в гостиницу, чтобы оставить там аппаратуру. На стене в вестибюле висела карта «Природа Магаданской области». Ребята часто видели эту карту в школе, на уроках, но только теперь обратили внимание, сколько животных водится в Арктике: и киты, и моржи, и тюлени, и белые медведи, и лоси, и песцы, разные рыбы и птицы.

— А это правда? — спросил Василек. — Все эти звери действительно здесь водятся?

Гусятников засмеялся.

— Эта карта уже устарела! На острове Врангеля недавно новые животные появились. Овцебыки называются.

— Откуда они появились?

— На самолете привезли из Америки. И живут, чувствуют себя хорошо.

— А как они выглядят? Как овца или как бык?

— И не как овца, и не как бык. Лохматые такие…

Ребята целый день ходили по городу. В широкоэкранном кинотеатре, «Чукотка» посмотрели фильм, поужинали в кафе «Огни Арктики». После ужина у ребят стали слипаться глаза.

— Вам спать пора, — сказал решительно Гусятников. — Идите в гостиницу, а я зайду в отдел, нужно кое-что узнать.

— Рано еще! — запротестовал Эдька. — Солнце вон где, высоко!

Ниже и не слезет, — отрезал лейтенант. — Сейчас арктический день. Спать, спать!

Но прежде чем лечь спать, устроили летучее совещание. На этом настоял Дрововоз. Он сразу взял слово.

— Я, как старший группы… — начал он.

— А кто тебя назначал старшим? — ехидно перебила Светка, и он поперхнулся.

— Как кто? Я… старший, — бормотал Дрововоз.

— Ты не старший, ты толстый, — сказала Светка, и все засмеялись.

— Так и говори: я, как самый толстый в группе, — хлопнул его по плечу Василек. Дрововоз обозлился.

— Во-первых, я не толще тебя, а во-вторых, давайте поговорим. Что будем завтра делать? Я предлагаю начать съемки, разработать сценарный план…

— А что будем снимать?

— Город, — важно сказал Дрововоз. — Снимем исторические места. Слыхали, лейтенант говорил, что здесь есть исторические места…

— Ничего мы завтра не снимем, — мрачно перебил его Ленька. Дрововоз вытаращил глаза:

— Это почему же?

— Да потому что Гусятников завтра же отправит нас обратно! Неужели вы ничего не понимаете? Он заговорил нас лекциями, а вы и уши развесили.

— Но ведь он сказал… Ксаныч приедет… — тянул Дрововоз.

— Это для усыпления нашей бдительности, — сказал Ленька. — А завтра утром пожалте в аэропорт, домой.

Он говорил так убедительно, с таким жаром, что все невольно призадумались. Да, если Ксаныч рассердится, он настоит на том, чтобы их вернули. Они-то просили в обкоме комсомола от имени студии, а если Ксаныч скажет, что студия тут ни при чем, то их живо вернут обратно. Все планы насмарку!

Но ведь не мог Гусятников их обманывать! У него такие простодушные веснушки…

А Ленька шептал:

— Пока не спохватились, надо на рассвете смыться. Понимаете? Гусятников приедет, а нас — тю-тю! Нету! Мы уже на прииске или у золотоискателей. Пока он нас найдет, мы и фильм снимем. Или большую часть — тогда возвращать нас не будут.

— Нет, — решительно объявил Дрововоз. — Будем дожидаться Ксаныча. Так ведь, Эдька?

Но Галкин неопределенно пожал плечами.

— Большинство за, — удовлетворенно сказал Степа. — Значит, с утра займемся разработкой плана.

— Планомерной разработкой плана, — кисло поддакнул Василек.

— Слишком ты любишь планомерность, — напустилась Светка на Дрововоза. — Ну, ладно…

Она отозвала Леньку в сторону, и они долго шептались в коридорчике. Дрововоз подозрительно прислушивался, но ничего не мог уловить.

— Спокойной ночи! — вдруг громко сказал Ленька. Дрововоз вздрогнул, а Светка, весело напевая что-то, вприпрыжку отправилась в свою комнату.

— Что она тебе говорила? — бросился Степа к Леньке, но тот хмыкнул:

— А тебе какое дело?

— Эх ты, с девчонкой связался! — попытался было воздействовать на него Дрововоз. Ленька огрызнулся:

— Девчонка, да боевая! Не то что ты… планомерный!

Василек хихикнул и сразу же уснул, как только опустил голову на подушку. А Дрововоз долго ворочался и что-то бубнил. В глаза ему било яркое полярное солнце.

— Дай заснуть! — не вытерпел Эдька. Ему и так не спалось.

— Как тут заснешь? Солнце светит прямо в глаза!

— А ты черные очки надень, — посоветовал Эдька и довольно засопел.

Но его идея пришлась Степе по вкусу. Хотя и мучили всякие беспокойные мысли, он все же быстро уснул. Эдька повернулся к нему, чтобы окликнуть, и вздрогнул: черные очки были направлены прямо на него, словно Дрововоз и во сне стерег каждое его движение.

Чтобы не видеть зловещих очков, Эдька с головой закутался в одеяло.

«…И присыпать островами Фиджи!»

Проснулся Эдька Галкин от того, что кто-то сорвал с него одеяло и завопил над ухом:

— Вставайте, вставайте все! Ленька пропал!

Эдька открыл глаза и увидел странную картину: Дрововоз в трусах и черных очках метался по комнате, толкая то его, то Василька:

— Вставайте, эй, вы!

— Ну, чего орешь? — кисло протянул Эдька. — Поднял бучу на всю гостиницу… Никуда твой Ленька не пропал.

— Не пропал? — Дрововоз схватил стул и начал тыкать под нос лежащему Эдьке. — А это что такое?

— Стул, — Эдька слабо отбивался. — Да не лезь ты… При чем тут стул?

— А при том, что на этом стуле вчера, когда мы ложились спать, висела вся Ленькина одежда и лежал кофр с камерой и пленками. Понятно тебе?

Эдька так и подскочил. Остались без камеры!

— Светка… — выдохнул Василек, и, вскочив с коек, толкая друг друга, они вывалились в коридор и кинулись к Светкиной комнате.

Первым ворвался в комнату Дрововоз. И — оторопел. За столом, несмотря на ранний час, сидела какая-то седая женщина и внимательно просматривала бумаги, лежащие в папке. Она с интересом посмотрела на Дрововоза, потом на других мальчишек.

— Ну, — сказала она, откладывая бумаги, — рассказывайте. Наверное, у вас есть серьезный повод врываться в комнату вот в таком виде…

Дрововоз снял очки и стал машинально протирать их, осторожно пятясь к двери.

— Нет уж, — остановила его женщина, — раз ворвались, говорите, что случилось.

— Тут… — выдавил Дрововоз, — тут у вас Светка наша живет…

— Какая Светка? Ах, та девочка, которую вчера подселили? Милая, милая девочка. Жаль, что она утром уехала. Вежливая такая, обходительная.

— Как уехала? — вырвалось у всех.

— Очень просто. Зашел за ней какой-то мальчик с сумкой, постучал вежливо, не так, как вы, и ждал ее в коридоре.

Они переглянулись.

— Ясно, — зловеще сказал Дрововоз. — А она не говорила, куда едет?

— А я ее и не спрашивала.

Ребята вернулись в свою комнату и стали держать совет.

— Это все ты виноват! — набросился Эдька на Дрововоза. — Стал командовать, когда тебя не просят…

Дрововоз опешил.

— А ты хорош! — огрызнулся он. — Сидел, как воды в рот набрал. Высказал бы свое мнение, поддержал бы меня. Да и Василек.

— Это я должен тебя поддерживать? — вскипел Василек. — Не маленький, не упадешь.

Так они сидели и препирались, когда вдруг распахнулась Дверь, и на пороге показался лейтенант Гусятников. Он был свеж, выбрит, и веснушки на его носу сияли еще ярче, чем вчера.

— Кто пропал? — строго спросил он, оглядывая комнату.

— Ленька! — хором ответили ребята и растерянно переглянулись. — И Светка… А откуда вы знаете?

— Милиции положено знать все, — он снял фуражку и сел на стул. — Рассказывайте.

И они, перебивая друг друга, рассказали о коварном бегстве Леньки и Светки, захвативших кинокамеру.

— Они думали, что вы отправите нас обратно, — нерешительно добавил Василек.

— Больно вы мне нужны! — махнул рукой Гусятников. — Говорил же я вам: ждите руководителя! Похоже, что у вас хроническая тяга к побегам. Да, не привили вам суровую дисциплину.

— Я… я и говорил им вчера, — вскочил было Дрововоз, но лейтенант взмахом руки посадил его на место.

— Ваши предположения.

Ребята таращили глаза на него.

— Ну, догадки, теории, — пояснил лейтенант. — Куда они могли направиться?

— К золотоискателям, — буркнул Степа. — Только мы не знаем куда. Они шептались, шептались…

— Понятно. Это сужает круг поисков, но не намного. Золотоискателей в районе хватает. Что ж, придется объявить розыск.

— Значит, найдете их? — спросил Эдька.

— Найдем! Но когда — вот вопрос. Район у нас знаете какой? По площади равняется Дании, Швейцарии и Нидерландам, вместе взятым. А такие страны, как Болгария, ГДР или КНДР, поодиночке полностью умещаются, по бокам их можно еще присыпать островами Фиджи.

Потрясенные, ребята молчали.

— Как же мы без камеры? — протянул жалобно Дрововоз. — Нам снимать надо, а…

— Из-за нее-то вы и раскричались? — улыбнулся лейтенант. — Сижу в милиции, слышу крик: «Пропал! Пропал!» И тут телеграмму приносят из Черского…

— От Ксаныча? — привстал Василек. — Когда он прилетит?

— Он не прилетит, — хмуро сказал Гусятников. — Самолет на подходе к хребту Черского накрыло туманом, и он сделал вынужденную посадку. Когда вылетит, неизвестно.

А Ленька и Светка в это время топтались на окраине города, у автобазы. Они поджидали попутную машину, идущую на прииск.

— Ты не ошибся, Ленечка? — в десятый раз спрашивала Светка. Щеки ее раскраснелись от утреннего холодка, густые ресницы вздрагивали. — Может, отсюда машины не идут?

— Трасса одна, — бубнил Ленька, озираясь. — Слыхала, что лейтенант Гусятников вчера говорил? Эта трасса связывает все прииски района с центром.

— А если Ксаныч действительно приедет?

Ленька на минуту задумался. Видно, и раньше такая мысль приходила ему в голову.

— Ну и что? — сказал он как можно беспечнее. — Ругать не будет. Он всегда говорил нам: «Проявляйте инициативу, не сидите на месте, ожидая указаний и инструкций». Это Дрововоз любит дремать на ходу. А мы к приезду Ксаныча уже сюжет отснимем… Золотоискатели! Золото! — мечтательно протянул он.

Но тут же ему пришлось отскочить в сторону. Рядом, подняв облако пыли, затормозил голубой сверкающий бензовоз. Из кабины показалось скуластое лицо шофера:

— Куда собрались, ребятня? На Северный полюс?

— На прииск… — перхая от пыли, как овца, еле выговорила Светка. Шофер присвистнул и сбил кепчонку на короткий широкий нос.

— Эге! Бедовые… Одни?

— Одни, — оробев, пробормотал Ленька. — А что, далеко этот… прииск?

— По нашим масштабам — недалече, — махнул рукой шофер. — Ну, ладно, коли так, подброшу вас. Как раз места двоим хватит. Садись!

Ленька обежал машину, рванул дверцу и помог забраться Светке. В кабине было чисто и уютно, пахло бензином. Светка плюхнулась на широкое сиденье, одернула брюки на коленях, поправила голенища сапожек.

— Эх, люблю таких бедовых! — воскликнул шофер, широко улыбаясь. — Тронули!

Бензовоз мягко сорвался с места и с могучим ревом принялся набирать скорость.

Знакомство с говорящей собакой

Подняв вверх пухлый указательный палец, Степа Дрововоз по обыкновению разглагольствовал:

— Так подвести киногруппу! Где честность, порядочность, где…

— Какая мы киногруппа? — неприязненно прервал его Эдька. — Беглецы…

— Ну и что? — вскинулся Степа. — Мы беглецы в творческих целях!

Они стояли у гостиницы и вяло спорили. Куда идти, что делать? Странное дело — без кинокамеры они как будто утеряли смысл поездки. На все вокруг они уже привыкли смотреть как бы через глазок видоискателя и прикидывали: стоит это снять или не стоит и как снимать, при каком освещении.

А сейчас они просто приходили в отчаяние. Вокруг столько интересного, а они лишь глазеют, да изредка Степа нацарапает что-то в записной книжке, но при этом лицо у него такое кислое, будто записывает он условия задачки из учебника.

Вдобавок ко всему не появлялся лейтенант Гусятников. Как ушел утром, только его и видели. А без него ребята почувствовали себя вовсе неуютно.

И вскоре они поссорились. Когда Степа принялся нудно рассуждать о товарищеской спайке, взаимовыручке и доверии друг к другу, Эдька оборвал его:

— Что ты в этом понимаешь?

— Грубиян! — крикнул Степа.

Тогда Эдька покраснел, молча повернулся и пошел куда глаза глядят. Он очень не любил, когда его называли разными нехорошими словами. И бывало так, что и в драку лез, не глядя на то, что обидчик сильнее его. Но с Дрововозом он не хотел связываться — все-таки столько дружили!

Не успел он, однако, пройти и двадцати шагов, как сзади опять послышался бас Дрововоза:

— Хам!.

Этого Эдька не мог простить даже Степе!

Он круто развернулся, приготовившись к бою.

Но сзади никого не было!

То есть не было никого из людей, зато была собака. Большая лохматая собака с белым пятном на груди и умными блестящими глазами. А на шее у нее висела сумка, обычная продовольственная сумка, с которой женщины ходят в магазин.

Эдька смотрел на собаку, а собака на него. Потом она открыла пасть и сказала:

— Хам!

Вернее, она сказала «гам», но бас собаки жутко напоминал Степин.

— Чего тебе? — спросил Эдька, хотя это и было глупо: спрашивать собаку.

— Она говорит: дай дорогу.

Эдька поднял глаза и увидел перед собой смуглого мальчишку. Тот широко улыбался. Но главное, что поразило Эдьку, — это поблескивающая в его руках кинокамера «Лада». Эдька настолько опешил при виде ее, что сморозил новую глупость.

— Откуда у тебя кинокамера?

— Из киностудии «Северное сияние», — по-прежнему улыбаясь, ответил тот.

— Какое… — начал было Галкин, но спохватился. — Здесь есть киностудия?

— Есть, — мальчишка опустил кинокамеру, и Эдька увидел, что кожаная петля от ручки захлестнута вокруг кисти, как у заправского оператора. — При школе-интернате.

— Вот здорово! — обрадовался Эдька. — А мы и не знали!

Он тут же засыпал мальчишку вопросами: сколько на студии человек, сколько фильмов снято, кто руководит.

— Фильма мы еще не сняли, — застенчиво ответил мальчишка. — Только снимаем. Называется он «Мы живем у кромки льдов».

— Хорошее название, — важно похвалил Эдька. — Интригующее. Сколько же вас человек?

— Двенадцать… То есть сейчас я один, потому что все остальные разъехались на каникулы. А руководителя у нас нет, все осваиваем по учебникам.

— Молодцы! — сказал Эдька и тут вдали увидел Дрововоза. Мгновенно созрел план. Он схватил мальчишку за руку и потянул за угол. Собака, разлегшаяся было на коробе, пока они разговаривали, поднялась и грозно зарычала на Эдьку. Но мальчишка прикрикнул на нее, и она покорно затрусила за ними.

Все трое спрятались за угол дома. Мимо, пыля ботинками, задумчиво протопал Дрововоз. Лицо у него было страдальческое. Эдька понял, что Степа ищет его, чтобы извиниться. Дрововоз был добрый и не выносил, если на него кто-то обижался.

Но Эдьке было сейчас не до него, он посмотрел на мальчишку и шепотом спросил:

— Тебя как зовут?

— Миша.

— А меня Эдик.

Собака молча стояла рядом.

— Ее зовут Лада, — указал на нее Миша.

— Как кинокамеру? — удивился Эдька.

Миша засмеялся:

— Она родилась, когда колхоз подарил школе-интернату кинокамеру. Нам так понравилось ее название, что и собаке мы дали кличку Лада.

— А почему у нее сумка на шее?

— Она идет в магазин за продуктами.

Стремительно бросился под колеса машины отчаянный «смертник»…

Но шофер был начеку, он нажал педаль тормоза, Леньку и Светку швырнуло к лобовому стеклу. А «смертник» благополучно проскочил перед самыми колесами и, вильнув рыжим хвостиком, исчез в придорожной канаве. Но тотчас встал столбиком и невозмутимо огляделся.

— Хитрее суслика-евражки нет на земле зверя, — проговорил шофер, отпуская педаль тормоза. — Даже лисе не тягаться с ним. Куда-а… А вот единственную слабость имеет: под колеса кидаться с маху. Может быть, храбрость свою испытывает, а?

— Может быть, — засмеялся Ленька. — Или правила уличного движения не изучал.

Голубой бензовоз летел по насыпной тундровой дороге и, почти не сбавляя хода, пересекал мелкие речки со звонким галечным дном. Вода во всех речках была мутная.

— Почему это? — спросила Светка.

— Золото, — коротко бросил шофер.

— Что — золото?

— Золото моют. Тут ведь ни одной речушки не найдешь, где бы не сидела драга, либо гидроэлеватор промывочный, либо колода старателей. Моют золотишко, всю грязь с него смывают. А грязи много! Еще какой-то поэт сказал: «Грамм добыча, а грязи — тонны!»

— В грамм добыча, в год труды, — поправила Светка. — Это Маяковский сказал.

— А хоть бы и Маяковский, — согласился шофер. — Маяковский сказал, а Шастун взял да и пересказал.

— Какой Шастун?

— Я, значит.

Светка покосилась на него. Странный какой-то шофер. Почти на глаза надвинута кепочка-восьмиклинка с пуговкой, глаза хитрые, быстро шарят по дороге, жилистые большие руки цепко держат баранку.

Мимо промелькнул столбик с цифрой «21».

— Зимой тут самая гибель, на этом вот отрезке до самого тридцать третьего километра. Как рявкнет пурга, как возьмет разгул! Груженая машина не идет, порожнюю кувыркает…

Он ловко объехал яму, наполненную водой.

— В прошлом годе, значит, еду по трассе и недалеко от этого места сталкиваюсь лоб в лоб с пургой. Как будто к уху репродуктор приставили и на всю катушку включили. Воет, ревет… своих мыслей не слышно. Ну, съест пуржишка, думаю. Однако на Руси не все караси, есть и ерши. Едем дальше, пробиваемся с ним, значит…

— С кем?

— С бензовозом, значит. А налит он до краев первосортным бензинчиком. Который от спички за три шага вспыхивает. Еду — и вдруг рядом будто кто-то закурил. Дымок я почуял. От того дымка волосы у меня — проволокой!

— Почему? — испуганно спросил Эдька.

— Дымок в бензовозе — это же верная смерть, — ласково пояснил шофер. — Тут сразу выскакивай и дуй без оглядки куда глаза поведут, куда дуть, если в тундре пурга? В момент сосульку соорудит из тебя. К тому же не хотел я друга в беде кинуть, на полную гибель.

— Кого? — Не поняла Светка. — Вы же один ехали?

— Да бензовоз-то мой, объясняю! Немало мы с ним поколесили, подружились. Выручал, от несчастья уносил не раз, безотказный человек, никогда не подводил меня. Мог ли я сподличать?

Ленька открыл было рот, чтобы спросить: какой человек? Но встретившись с укоризненным взглядом Шастуна, поперхнулся. Он ведь бензовоз, машину, называет человеком! Леньку так поразило это, что он на некоторое время онемел.

— Да, да, — кивнул Шастун, — я сразу понял, в чем дело. Загорелась электропроводка. Машину стоп на все тормоза, выскакиваю и — под кабину! Смотрю: горят, синенькими огоньками посверкивают проводишки. Стал рвать их голыми пальцами, рукавицы уже некогда напяливать. Оборвал их начисто и лежу, не могу понять — жив или нет. Может, взорвался бензовоз, а за бурей я не услышал? То ли меня горящим бензинчиком морозит, то ли снежком жжет? Ну наконец разобрался, что все в порядке, заменил провода, и дальше покатили.

— Уф! — выдохнул Ленька, будто он сам только что в сплошную бурю рвал голыми руками горящие провода. — Вы же могли погибнуть!

— Мог, — кивнул Шастун. — Ну, да на Руси не все караси, есть и ерши.

Дорога пошла вверх, мотор надсадно работал. Поворот…

— В облака! — воскликнула Светка. — Дорога ушла в облака.

— Перевал Туманный, — объяснил Шастун, — Здесь всегда на дороге облака валяются.

По лобовому стеклу неслышно хлестнули белые космы. Стекло запотело, покрылось капельками. Заработали дворники.

— А вот и перевал Журавлиный! — объявил шофер. — Быстро заложило его.

Облака клубились вокруг отсыревшей дороги, мох у обочины поседел от влаги. Вскоре в воздухе замерцали снежинки.

— Внизу — лето, вверху — зима, — покрутил головой Ленька.

Но вот дорога спустилась с перевала и прямо стрелой вытянулась к самому горизонту. Яркое солнце брызнуло из-за облаков.

— Вот и в лето въехали, — сказал шофер.

Справа, как зерна, рассыпанные на рыжем ковре тундры, забелели палатки.

— Что там?

— Там? Золотоискатели, — ответил Шастун. — Геологи.

Ленька так и подпрыгнул.

— Ой, остановите! — крикнул он. Шофер удивленно посмотрел на него, но послушно приткнул машину у обочины.

— Нам ведь и нужно золотоискателей! Правда, Свет?

Она кивнула, во все глаза рассматривая лагерь геологов.

— А на прииск, значит, не поедете? — задумчиво спросил шофер.

— Потом… — Ленька выскочил из кабины, прыгнул с дороги на ковер мха и угодил в топкое болото. Он еле выбрался, чавкая ботинками, наполненными водой.

— Тут вода, — сказал Шастун, высунувшись из кабины. — По кочкам норови, где суше…

— Спасибо! — крикнул Ленька и запрыгал с кочки на кочку. За ним, отставая, спешила Светка.

Лейтенант Гусятников как в воду канул. В гостинице он не появлялся уже несколько дней, и Дрововоз впал в отчаяние. Он чувствовал, что Эдька и Василек что-то замышляют, а может, ему только так казалось. Он подозрительно фиксировал их перешептывания, перемигивания. Однажды он даже пытался подслушать под дверью, о чем они говорят, но устыдился раньше, чем что-то услышал. Тогда он твердо решил уехать домой. Кто его упрекнет? Ленька лишил их кинокамеры, а без нее что здесь делать? И все-таки ему было горько. За несколько дней он исходил город вдоль и поперек, побывал в местном краеведческом музее, видел там громадные, как стволы дерева, бивни мамонта и его медно-рыжую шерсть в коробочке, хрустальные друзы с острова Врангеля. Все это можно было так здорово снять на пленку!

В отчаянии стоял Дрововоз на причале и плевал на каждую проплывающую мимо льдину. Он вытащил и пересчитал деньги: на обратный путь не хватит. Пойти на поиски Гусятникова? А что он скажет в милиции? Что они сбежали от Ксаныча, а теперь и шагу не могут ступить без провожатого?

Из облаков с нарастающим гудением вывалился самолет и стал падать на домик штаба ледовой проводки. Степа с интересом смотрел на него: ну и пике!

А у штаба с таким же, если не с большим интересом за самолетом следили три пары глаз: Эдьки, Василька и их нового знакомого — Миши. Василек, почесывая за ушами умницу Ладу, часто оглядывался: не видно ли Дрововоза.

Дело в том, что они уговорили Мишу помочь им сделать съемки здесь, в городе, пользуясь его кинокамерой, а за это, как сказал важно Эдька, «мы научим тебя современным приемам киноискусства». Миша с радостью согласился. Но Эдька, выведенный из себя беспрерывным нытьем Дрововоза, предложил Васильку ничего не говорить Степе: пусть помучается. К тому же они извлекали из его нытья немалую пользу: каждый вечер Дрововоз чуть ли не со слезами на глазах рассказывал, что нового он увидел и как бы он это снял. Раньше Степа не особенно делился с другими своими творческими планами — скуповат был на Обмен опытом, боялся «конкуренции». А теперь кого бояться — камеры все равно нет. И Дрововоз давал волю своему творческому воображению. Эдька и Василек потихоньку мотали все это на ус, и на следующий день многое из того, что бубнил им Дрововоз, шло в съемку, только автор ничего не знал.

Вот и сейчас они стояли у штаба ледовой проводки, и Миша под руководством Галкина снимал зеленый домик с тремя мачтами, над которым сплелось кружево антенн.

— Гудит, — вдруг сказал Василек.

Из штаба вышел пожилой человек в черной блестящей куртке и стал смотреть в небо. Раскосые глаза его чуть щурились.

— Капитан ледовой проводки Елисеев, — толкнул Эдьку локтем Миша.

— Снимай скорее! — задышал тот. Миша застрекотал кинокамерой. Капитан не обращал на них внимания и смотрел в небо.

Серебристый самолет с ярко-красным носом так стремительно спикировал на штаб, что Василек присел от испуга. Но над самым штабом самолет выровнялся. А на гальке перед крыльцом, подскакивая, звонко билась серебряная рыбка.

— Вымпел сбросили, — пояснил Миша. — Там карта ледовой разведки.

И он покраснел. Он краснел каждый раз, когда ребята обращались к нему за разъяснениями, — наверное, от удовольствия, от сознания того, что он такой незаменимый человек. Миша действительно все знал о Чукотке, о Севере.

— Вот это точность! — вырвалось у Эдьки. Капитан Елисеев подобрал вымпел и улыбнулся, услышав его слова.

— Это пилот Цуцаев, — сказал он. — Точно кидает!

— Мы же его знаем! — затараторили наперебой ребята. — Вместе сюда летели.

Капитан еще раз улыбнулся и скрылся в штабе. Вскоре он вышел снова и махнул рукой. Стоявший поодаль «газик» зарычал. Елисеев повернулся к ребятам.

— Едем на аэродром? — спросил он. — Там ваш старый знакомый сел, — он сделал ударение на словах «старый знакомый».

Эдька первым молча рванулся к машине. За ним с топотом мчался Василек.

— Быстрей, быстрей! — замахал из кабины Эдька стоявшему в нерешительности Мише. — Садись, поедем знаменитого полярного летчика снимать. Ну, что же ты?

Миша подошел к машине. Он никогда не лез вперед, и это вызывало уважение. Елисеев ласково подтолкнул его.

И вот по автостраде, ведущей на аэродром, летел, разбрасывая гальку и песок, «газик». Сгрудившись в крытом кузове машины, ребята смотрели, как по сторонам мелькают зелено-рыжие мхи тундры. Василек убивался:

— Эх, Ладу оставили! Что она делать будет?

— Пойдет в интернат, сторожиха накормит ее, — успокоил его Миша. — Да ведь мы ненадолго.

— Все равно — нельзя такую умную собаку оставлять одну. Вдруг она что-нибудь придумает такое… — он неопределенно пошевелил пальцами, и все засмеялись.

Палатка начальника геологического отряда была просторной, с широким дощатым столом, заваленным камнями, которые назывались образцами.

Светке и Леньке нравилось жить в этой палатке — здесь всегда шли интересные разговоры, из которых они узнавали много нового. Спали они в теплых оленьих мешках. Каждый день приходили и уходили люди — усталые, пропахшие тундрой, заляпанные грязью. Они приносили новые образцы. Начальник отряда, звали его все Ник Палыч, хватал каждый камешек так, словно это был золотой слиток, и тогда круглые маленькие глаза его за круглыми очками на буром от загара лице вспыхивали ярким голубым огнем. Разговаривая, он то и дело вскакивал и бегал по палатке, в которой ему было явно тесно, и каждый раз, когда он подбегал к выходу, казалось, что он рванется и побежит прочь, в тундру.

Появление Светки и Леньки нисколько его не удивило. Он писал, наклонившись так, что носом почти касался густо исписанных листков. Перед ним на столе лежали две кучки камней — Ник Палыч брал камешек из одной кучки, быстро, по-птичьи осматривал его и переносил в другую.

— Мы… из киностудии, — робко сказал Ленька, останавливаясь на пороге.

— А-а, рад, рад! — не поднимая головы, приветливо забасил начальник экспедиции. — Проходите, садитесь, я сейчас…

Ребята сели, нерешительно озираясь.

Прошло минут пятнадцать.

— А вы пейте чай, не стесняйтесь, — предложил геолог, обращаясь к очередному камешку. — Вот печенье, сахар, масло…

Он локтем пододвинул к ним закопченный чайник. Светка и Ленька набросились на печенье. Они уже изрядно проголодались.

Потом геолог убежал куда-то, вернулся, схватил книгу и снова убежал.

Пришла женщина с красным распаренным лицом и позвала их в столовую обедать. Столовая представляла собой навес, под которым тянулись грубо сколоченный стол и длинные скамьи. Ребята ели вкусный дымящийся суп и посматривали на суровые горы вдали.

И только вечером начальник экспедиции обратил наконец на них внимание:

— Погодите… вы откуда взялись?

— Мы из киностудии, — оторопел Ленька.

— Так ведь из киностудии были взрослые. Вы их дети?

— Нет, мы ничьи не дети… То есть мы чьи, но не дети киностудии… — Ленька запутался. На выручку пришла Светка:

— А вы нам разрешили остаться!

— Я? Вам? — геолог потер лоб. — Ничего не понимаю. Это вы пришли сегодня утром?

— Мы…

— Тогда вы сильно помолодели за это время, — геолог вдруг рассмеялся. — Заработался. А мне показалось, что это пришли взрослые!

— А мы и так уже почти взрослые! — Светка обиженно оттопырила губы. О, она умела вовремя обидеться так, чтобы собеседник почувствовал себя неловко.

— Ну, ладно, ладно, оставим спорный вопрос, — заторопился геолог. — Из какой же вы киностудии?

— «Пионер».

— А! Тогда все ясно. Будете снимать киножурнал «Хочу все знать». Ну, ладно, снимайте. Я тоже вон хочу все знать, да не получается… Живите.

И ребята стали жить в экспедиции. За несколько дней они отсняли много интересных кадров и теперь упрашивали Ник Палыча, чтобы он отпустил их с кем-нибудь из геологов в маршрут. Ленька добыл маленькую книжечку «Как искать золото» и раз десять прочитал ее от корки до корки. Отдельные места он знал наизусть и шпарил их при каждом удобном случае. Светка заметила, что, когда он рассматривал образцы, глаза его загорелись точно так же, как у Ник Палыча. И еще у него появилась скверная привычка пинать все камни на пути, так что правый ботинок его на мыске разлохматился.

Когда Светка сделала ему замечание, он, оглянувшись по сторонам, зашептал;

— Говорит, один первоклассник в соседнем поселке самородок нашел. С кулак величиной. Шел себе по улице из школы, пнул камешек и зашиб ногу, а камень хоть бы шелохнулся. Присмотрелся он — самородок! Во!

— И ты тоже пинаешь камни, как первоклассник? — сощурилась Светка. Он отвел глаза.

— Всякое бывает…

И вот наступил торжественный день. Ник Палыч ’ объявил:

— Сегодня отправляетесь в маршрут. Вместе со мной. Будем разведывать золотую жилу.

— Золотую… жилу? — Ленька побледнел.

«Зайцы» в воздухе

Над аэродромом стоял туман, Словно невиданные гигантские птицы, сутулые и скучные, нахохлились самолеты. «Газик» проскочил мимо них, проехал под обвисшими лопастями большого вертолета и остановился у самолета с открытым люком и опущенным железным трапом.

Пока Елисеев возился с рулонами карт и какими-то пакетами, Эдька выскочил из машины и стал взбираться по трапу, держа кинокамеру наперевес, как пулемет. За ним, пыхтя, лезли Василек и Миша.

Эдька ступил в самолет и очутился перед чьей-то согнутой кожаной спиной.

— А где… товарищ Цуцаев? — пролепетал он. По пути Эдька все прикидывал, как бы напроситься в полет, ледовую разведку. Слова-то какие: ледовая разведка! Льды разведывать…

Что Цуцаев не возьмет их, было ясно сразу, однако Эдька решил бить на официальность, выступая под флагом киностудии. Занимаясь в кружке Дома пионеров, Эдька не помнил, чтобы взрослые отказали им когда-нибудь в разрешении провести съемку.

— Командир, к тебе, — прохрипела спина, не оборачиваясь.

— А кто там? — грохнул голосище из темного нутра, и Эдька вздрогнул, узнал бас Цуцаева. Тут у него закралось подозрение, что не все получится так гладко, как он задумал.

— Видать, пресса, объёктив на объективе.

— Пресса? Не пускать! Мне лишний вес не нужен.

Но тут спина окончательно разогнулась, и Эдька узнал веселого бортмеханика Торопова.

Тот крепко пожал руки Эдьке, Васильку и Мише, который застенчиво назвал свое имя. Из глубины самолета, как медведь на дыбах, вышел громадный Цуцаев. Его хмурое лицо осветилось улыбкой.

— В гости, проведать? — спросил он.

И тут Эдька, ободренный улыбкой командира, выпалил:

— Нет, мы не в гости. То есть в гости, но… В общем, хотим, товарищ Цуцаев, лететь с вами!

Лицо пилота снова посуровело.

— Вот неугомонная ребятня пошла! Я вон тоже в космос хочу лететь, на Марс, — сказал он строго. — Хватит, ребятки, накатались. Мы не на прогулку.

— Но мы должны снять ледовую разведку для нашего фильма! — с отчаянием убеждал его Эдька. — Очень нужно.

— А в фильмах мы и вовсе не любим сниматься, — нахмурился Цуцаев. — Не артисты… Нет, ребятки, ничего не выйдет.

— Почему? — вырвалось у Василька. — Ведь места у вас много…

— Места много, а горючего мало, — пояснил летчик. — Дело в том, что каждый самолет может взять определенное количество горючего. И на этом горючем летать, скажем, пятнадцать часов. Но если сядет лишний человек, то время в полете будет уже четырнадцать часов. А за этот час мы какую площадь еще можем облететь, знаете?

Тут вмешался бортмеханик.

— Вообще-то они весят тьфу, — сказал он задумчиво, — На три буханки хлеба…

Эдька сразу оживился.

— Правда, правда… Я вот всего десять килограммов вешу. А Василек еще легче!

Цуцаев засмеялся.

— И к тому же кое-какой груз оставим в Черском, — продолжал бортмеханик. Услышав слово «Черский», Эдька и Василек насторожились. Ведь там должен быть Ксаныч!

И может быть, все окончилось бы благополучно, но тут появился Елисеев, нагруженный свертками и рулонами.

— Полетели, командир! — весело сказал он. — Очищай борт от старых знакомых и прочих посторонних.

Он подмигнул ребятам, а Цуцаев сразу же махнул рукой:

— Слезайте, мальцы. Как-нибудь в другой раз полетите.

Вместе с Елисеевым он отправился в нос самолета. А бортмеханик сочувственно похлопал ребят по плечам и, вздохнув, тоже пошел за командиром.

Эдька уныло повернулся к трапу. Он уже сделал шаг, второй, как вдруг взгляд его упал на загородку, где висели непромокаемые плащи и куртки летчиков, лежали сваленные в кучу оранжевые, как апельсины, спасательные жилеты.

Он судорожно оглянулся — никого. Все скрылись в кабине пилотов. Там гудели голоса, видно, собрался весь экипаж.

Эдька приложил палец к губам и потянул Василька и Мишу за собой. Те мгновенно поняли его замысел. Секунда — и они уже замаскировались складками плащей.

Они сидели так несколько минут, сдерживая дыхание, но вдруг Василек жалобно протянул:

— Ой, я лучше выйду! Мне же нельзя лететь! Будет плохо…

— Тебе будет плохо, если ты не замолчишь, — прошипел угрожающе Эдька.

Медленно тянулось время. Где-то лихорадочно стучал мотор: тук-тук-тук! Прислушавшись, Эдька сообразил, что это бьется его собственное сердце. Оно прямо рвалось из груди, и, чтобы сдержать стук, Эдька стиснул зубы.

Явственно послышались голоса, они приближались. Все покрыл могучий бас Цуцаева:

— Маршрут обсудили. Время! Как у нас механическая часть, готова?

— Все в порядке, командир, — это ответил Торопов.

— Тогда вылетаем… Ребятишек отправил?

— Ушли… Уж больно расстроенные они были.

— А ты бы дал по шоколадке из нашего бортового запаса… подсластил пилюлю.

— Ох, черт, не сообразил!

— Вот то-то. Не сообразил, — пилот пробормотал еще что-то невнятное и скомандовал: — Заводи!

Несколько минут еще слышались неясные шумы, стуки, поскрипывания. У Эдьки вдруг нестерпимо зачесалось в носу, захотелось чихнуть. Он сидел, боясь вздохнуть. Где-то вдалеке тонко заныл комар. Зудение сменилось гулом и громом, самолет задрожал. Пол под ногами спрятавшихся «зайцев» качнулся, и они почувствовали, что самолет движется. Его движение все убыстрялось, последовало несколько толчков — один за другим. Потом толчки прекратились, и Эдька увидел, как скорчился Василек. Тут же его обожгла мысль: Василька тошнит! Сейчас он не выдержит, охнет, и их услышат! Эдька стал лихорадочно шарить по карманам в поисках конфеты, чтобы сунуть Васильку в рот, но не нашел. А у Василька, задыхающегося в темноте в душных запахах брезента и резины, спазмы так сдавили горло, что помутилось в голове. С протяжным стоном он вывалился из-за плащей…

В салоне, на расстоянии вытянутой руки, стояли бортмеханик Торопов и капитан ледовой проводки Елисеев. Они удивленно смотрели на Василька.

Это был последний удар для Дрововоза! Исчезли Эдька и Василек! Он дважды прошел город вдоль и поперек, заглянул везде, где могли быть его друзья, — в столовую, интернат. Дворец культуры, музей, книжный магазин, баню — и нигде не обнаружил их.

Придя в гостиницу, он некоторое время сидел, тупо глядя в пол, потом вскрикнул:

— Все! Хватит! Уезжаю! — и стал, озлобленно сопя, собираться.

Тут распахнулась дверь, и вошел лейтенант Гусятников. Он был одет в синий спортивный костюм, теплую куртку, а на голове у него красовался белый мотоциклетный шлем с очками, сдвинутыми на лоб.

— Здорово! — сказал он и сел на стул. — Ну, как вы тут без меня? А?

Дрововоз всхлипнул от радости и тоже сел.

— А где вы были? — слабым голосом спросил он.

— Выполнял задание, — коротко ответил Гусятников. — Остальные гуляют?

— Удрали, — горько сказал Дрововоз и скривился. — Вслед за Ленькой и Светкой поехали… охотники за золотом.

Гусятников нахмурился.

— Это точно или… предположение?

— Конечно точно! — уверенно сказал Степа. — А куда же они еще могли исчезнуть?

— Значит, предположение, — веснушки на носу Гусятникова иронично сморщились. — На чем основано?

— Они каждый день только о золоте и говорили! Я замечал. Вот, например, сегодня они трижды заводили о нем разговор, — Дрововоз полистал блокнот. — Я все записал! Утром Эдька выглянул в окно и сказал: «Солнце золотое». А Василек ответил, что у него настроение золотое. Вот. Тут все, все записано! Думают, я не понимаю их намеки.

Лейтенант Гусятников широко раскрыл глаза, а потом захохотал.

— Уф! — сказал он. — По-моему, золото стало твоей идеей-фикс.

— Какой идеей? — подозрительно спросил Степа.

— Ладно, одевайся, поедем на прииск. Вижу, одного тебя оставлять здесь нельзя. Соберу всех ваших беглецов в сумку и задам им перцу! Будет у них золотое настроение!

Он критически осмотрел куртку Дрововоза и сказал:

— Продует. Заедем в милицию, возьмем полушубок.

Лейтенант положил руку на плечо Степе.

— Вот что, приятель. Пока мы с тобой ездить будем, никому ни слова о том, что я из милиции.

— Почему? — спросил Дрововоз с недоумением.

— Потому что задание, о котором я тебе говорил, еще не выполнено. И мы будем его выполнять. Вместе с тобой. Очень важное задание.

— Я понял, — Степа гулко ударил себя кулаком в грудь. — Можете не беспокоиться: я сохраню тайну.

Через десять минут из города на трассу выскочил зеленый мотоцикл с коляской, который вел человек в белом шлеме.

Как же разбушевался Цуцаев, когда на борту самолета обнаружились «зайцы»! Он топал ногами, и бас его гремел так, словно разразилась гроза. А может быть, так казалось «зайцам», подавленным командирским гневом.

Они стояли перед Цуцаевым, съежившись от страха, а Василек даже посматривал на дверцу, хотя самолет был уже в воздухе. Уж не думал ли он, что безопаснее выпрыгнуть из самолета, чем оставаться вместе с разъяренным Цуцаевым? В конце концов командир ушел в кабину, хлопнув дверцей.

Конечно, Эдька никогда не решился бы спрятаться в ледовом разведчике, особенно после того, как командир разъяснил ему насчет горючего. Но, во-первых, он услышал магическое слово «Черский», а во-вторых, бортмеханик проговорился, что горючего хватит, даже если они возьмут на борт их троих.

К поникшим «зайцам» подошел Торопов и заговорил, косясь на дверь кабины пилотов:

— Ладно, ребятки, не расстраивайтесь. Командир наш хоть и крут, но отходчив. А вас изругал справедливо, не самовольничайте. Раньше с такими, как вы, знаете, что делали? За борт на лету выбрасывали!

При этом он так страшно вращал глазами, что ребята засмеялись. Потом Василек скривился и жалобно сказал:

— А чего он упрекает нас за лишний вес? У него небось вон какой вес, и ничего…

— Правильно. Здесь его зовут самым тяжелым летчиком Арктики. Но командиру в виде исключения разрешается иметь большой вес — уж таким он уродился.

Торопов комично развел руками, и ребята опять засмеялись.

— Ой, мне плохо! — вдруг вскрикнул Василек.

— Что такое? — участливо склонился над ним бортмеханик.

— Набираем высоту… тошнит.

— Что ты! — засмеялся бортмеханик. — Мы уже давно набрали высоту.

— Не может быть! Мы в прошлый раз целых полчаса набирали высоту!

— Хм… Тогда мы на шесть тысяч метров поднимались. А сейчас знаете, на какой высоте летим? Всего в ста метрах от земли. То есть ото льда.

— Так низко?

— А выше что увидишь? Одни облака да туман. Нам нужно море видеть, льды…

Из иллюминаторов открывался широкий обзор. Но все вокруг было затянуто зыбкой белесой пеленой. И только внизу, совсем близко, стремительно мелькали серые торосы, темные разводья, сине-голубые льды.

Туман стал гуще. У иллюминаторов снаружи кипит, завихряясь, вода, вытягивается длинными прозрачными нитями по всему стеклу.

Ребят заинтересовало, что делает капитан ледовой проводки Елисеев. Он сидел рядом со странным иллюминатором — не плоским, а выпуклым, как глаз. Елисеев вкладывал в этот «глаз» свою голову и подолгу смотрел вниз. А потом цветными карандашами раскрашивал лежавшую перед ним карту.

— Скажите, а что делает капитан?

— Составляет карту ледовой обстановки. Потом по карте будут сверять свой путь капитаны судов.

Торопов подошел к Елисееву, что-то сказал ему и поманил ребят.

— Ну вот, — сказал капитан, откладывая в сторону карандаш. — Лед пошел однообразный, десятибалльный, можно пока с вами потолковать, если хотите. Лед, значит, различается по баллам… Десятибалльный — это значит, сплошной, без просветов. Чем реже лед, тем меньше балл. Но не только по баллам различается лед, а и по формации, образованию, возрасту. Вот так, неровным кружком, я обозначаю поля, треугольничками — торосы, ромбиками — обломки полей.

Елисеев объяснил, какой краской раскрашиваются плотные десятибалльные льды, какой слабые, до пяти баллов.

— Это для удобства и быстроты оценки. Посмотришь на карту и видишь — коричневые разводы, значит, тяжелый лед. А тут коридор из коричневой и зеленой краски. Это наш галс — то, где мы пролетели и увидели все, что нарисовано.

— Такой тяжелый лед здесь? — ужаснулся Эдька.

— Загляните сами в блистер. Ну, в иллюминатор то есть.

Василек первым засунул голову в блистер.

— Уй, как здорово все видно! — загудел оттуда его голос. — Даже живот самолета! И хвост, и нос!

— А уши самолета не видно? — хихикнул Миша. — Ты на лед смотри!

Ребята поочередно посмотрели в блистер. Под «животом» самолета, как выразился Василек, тянулись угрюмые торосы.

Отвалившись от блистера, Эдька случайно посмотрел в кабину и почувствовал, как волосы его зашевелились от страха.

Самолет летел низко-низко. В кабине находился один Цуцаев. А впереди стремительно вырастал из тумана громадный гребень. Самолет летел прямо на его ледяные зубы, сверкающие холодным хищным блеском.

Золотая лихорадка Леньки

Тропинка змеится по склону крутой сопки.

Впереди Ник Палыч. В руках у него геологический молоток с длинной ручкой. Чуть сутулясь, он постукивает молотком по встречным камням — словно негромко спрашивает: «Как дела?»

За ним семенят Ленька и Светка, Ленька размахивает кинокамерой, но ничего не снимает, пристально смотрит себе под ноги. В одной руке у него такой же, как у Ник Палыча, молоток. Светка держит наготове блокнот, заносит в него впечатления об увиденном.

Под ногами трещат острые камни. Там и сям ярко белеют куски кварца, издали они кажутся разбросанной яичной скорлупой. Приметив особый интерес Ник Палыча к этим камням, Ленька теперь колотит усердно своим молотком по кварцу. Но так как он не умеет одним легоньким ударом точно расколоть камень, то много энергии у него расходуется вхолостую: на пыхтение, приплясывание вокруг зловредного образца и остервенелые удары молотком.

Светка напускается на Леньку:

— Ты почему не снимаешь? Такие виды кругом, а ты баклуши бьешь!

— Не баклуши, а камни… то есть кварцы! Ник Палыч, посмотрите, золото!

Но геолог охладил его пыл:

— Пирит. Между прочим, спутник золота. Но самые ближайшие спутники золота здесь — галенит и сульфид железа.

— Какие они с виду? — хрипит Ленька.

— А похожи на золото. Легко спутать.

Ленька шарит глазами по склону.

— Ты же совсем не снимаешь! — возмутилась Светка. — Возьми хоть блокнот, записывай.

Она отобрала кинокамеру. Но Ленька не глядя сунул блокнот в карман.

— Да что с тобой? — строго спросила она. — Учти, ты срываешь съемки.

Ленька умоляюще посмотрел на нее:

— Погоди ты, Светочка, я сейчас… — и кинулся вверх по склону, размахивая молотком.

— Типичная золотая лихорадка, — махнул рукой Ник Палыч. — Весьма частая болезнь у тех, кто впервые сталкивается с золотом.

— Болезнь? — встревожилась Светка.

— Нестрашная, — успокоил ее геолог. — Пройдет. Пусть поколотит камни…

Перевалив через сопку, они увидели на склоне две фигурки.

— Наши геофизики. Ищут ископаемые приборами.

Оба геофизика были одеты в телогрейки и сапоги, оба румяные от ветра. Один стоял и записывал в тетрадку то, что говорил ему второй у какого-то сложного прибора на треноге.

— Отойди подальше, беспокоишь прибор!

— Да я и так дальше чем за пять метров…

— А почему искажаешь показания?

Геофизик с тетрадкой растерянно хлопнул себя по карману.

— Фу ты, опять ножик перочинный с собой прихватил…

— Тогда удались на десять метров!

Ребята остановились в недоумении:

— Вот это прибор! Ножичек в кармане учуял.

— Магнитометр, — объяснил Ник Палыч. — Если потеряешь ключ, перочинный нож, с магнитометром найти их легко. А мы с помощью этих приборов ищем золото.

— Так вам же ничего не стоит его найти! — воскликнул Ленька. — Такой у вас чувствительный прибор…

— А золото — металл непростой. Магнитометр укажет его присутствие, но как оно располагается, на какой глубине, жила это или россыпь, в каком направлении идет — неизвестно.

— Как же тогда быть?

— Есть другие методы.

Ленька вскоре опять увлекся, замельтешил впереди по склону. Бросался то к одному камню, то к другому и стучал, как дятел.

— Этот метод у геофизиков называется исхаживанием, — указывая молотком на Леньку, заметил Ник. Палыч. — Только делается это не так бестолково. Геолог лесенкой спускается или поднимается по склону, проверяет попадающиеся куски кварца — есть ли там спутники золота, а уж потом начинаем копать, исследовать магнитометрами, другими приборами.

Ленька перевалил через вершину и исчез.

— Привал, — сказал Ник Палыч и сразу же, как подкошенный, опустился на камни. Вытащил коробку леденцов, угостил Светку и лег, блаженно щурясь и посасывая конфету.

Вокруг зашуршали, запрыгали камни. Геолог рывком сел, озираясь.

— Батюшки, что это такое?

С вершины сопки, кряхтя, сползал туго набитый рюкзак. Из-под него виднелись две ноги, отчаянно упирающиеся и обрушивающие каменные лавины.

— Р-ры! — в облаке пыли и скрежете рюкзак затормозил и; грохнулся у ног Ник Палыча. — Я… золото нашел!

Вид у Леньки был ужасный: весь перемазан в земле, будто в нору ввинчивался, с ушей свисают клочья моха, руки в ссадинах.

— Ну-ка, — геолог спокойно придвинул к себе рюкзак. Высыпал камни, бегло поворошил. — Да, небогато… Даже спутников нет. Вот только мышьяк, кажется… нет, слюда.

На Леньку жалко было смотреть. Обмякнув, он уселся на камни и принялся отряхиваться.

— Как же так… в кварце полно золота. А вот, смотрите, блестит!

— Ковырни ногтем, — не глядя, посоветовал геолог. — Осыпалось? То-то. Не все золото, что блестит. Народная мудрость.

Он лениво поднялся, вдруг сделал стремительный рывок и плашмя упал на землю. Торжествуя, поднялся, держа что-то в руках.

— Попалась, любопытная, — ласково говорил он.

— Что там? — подскочил Ленька.

— Лемминг. Полярная мышка. Ее называют мышка-олень. Смотрите, какие у нее коготки! Зимой они превратятся в настоящие маленькие копытца.

Ленька бережно взял лемминга. К нему боязливо придвинулась Светка.

— Я мышей боюсь, — сказала она на всякий случай.

— Это же олень! — Ленька чуть больше разжал ладонь. Диковинная мышка с черными коготками смотрела испуганными бусинками глаз. Вдруг она прыгнула на землю и молниеносно исчезла в камнях.

— Эх ты! — сказала Светка. — Упустил.

— Ничего, мы еще поймаем, — сказал Ник Палыч. Он оглядел окрестные синевшие горы. — Да. Это произошло где-то здесь. Но где именно? Вот в чем вопрос. И мы над ним сейчас бьемся…

— Что произошло? — насторожились ребята.

— Случилось это в самом начале войны. Летом 1941 года работал в этих местах легендарный геолог Дмитрий Пухов. Мы называем его легендарным, по: тому что он в те времена, когда еще не было такой совершённой поисковой техники, открыл несколько месторождений олова. На металлы у него было какое-то сверхъестественное чутье. Такой геолог рождается раз в сто лет. Да-а. А здесь его группа наткнулась на золото. Группа была маленькой — всего пять человек. Но эти пять человек сделали столько, сколько не сделает иная поисковая партия. Они работали как дьяволы — день и ночь. Стране в то время особенно остро нужно было золото, и вот месторождение оконтурено, детально нанесено на карту.

Но Пухов решил обследовать эти места шире. А документацию на месторождение и образцы он отправил в город с одним геологом тракторным поездом. Кстати, среди образцов был уникальный самородок весом почти в десять килограммов. По форме он напоминал собачью голову, его так и назвали — Собачья голова. Сохранились зарисовки этого самородка, сделанные самим Пуховым. Никто в поезде не знал ни о самородке, ни о документации. И тем не менее в пути геолога ограбили и тяжело ранили.

— Э-эх! — стиснул кулаки Ленька. Светка смотрела на Ник Палыча, широко распахнув глаза.

— Да, ребята, на этой северной земле случалось такое из-за золота, — продолжал Ник Палыч. — Негодяи, наверное, думали, что убили геолога, и бросили его. Но он выжил. Однако похищенное так и не удалось найти. Когда Пухов вернулся из поля поздно осенью и узнал, что документы и образцы пропали, он был в отчаянии. Ему удалось по памяти нанести месторождение на карту, а потом он попросился добровольцем на фронт. Это был отважный, благородный человек. С войны он не вернулся.

Несколько минут Ник Палыч молчал.

— И вот до сих пор мы «Ищем это месторождение.

— Но ведь он оставил карту! — задышал у него над ухом Ленька.

— Карта эта несовершенная. Окажется на местности ошибка хотя бы в сто метров — и долби шурфы сколько угодно, выходов золота не найдешь. Правда, геологи оставляют обычно после себя точные ориентиры на местности — траншеи, шурфы, но ведь прошло столько лет! Мы находим лишь старые отметки Пухова. Чувствуем, золото здесь есть, то и дело попадаются его следы, а по-настоящему никак его не нащупаем. Нужна светлая голова Пухова, его точные разработки. Вот так-то…

Ну, — сказал Ник Палыч, закидывая за спину свой тощий рюкзак, — потопали.

Солнце опустилось к горизонту в мягкие белые облака, отдыхает перед тем, как снова поползти вверх. Стало холоднее, ветерок — резче.

Сопка, еще сопка, еще… Последняя — самая высокая. Долго карабкались они по ее угрюмым склонам, пока не взобрались на вершину.

— Вот она, красота Чукотки! — раздался восторженный, какой-то детский голос Ник Палыча. Он стоял на вершине, подставив разгоряченное лицо ветру, поблескивая очками. Ленька и Светка встали рядом и огляделись.

Покоясь в розовых облаках на дальних горах, солнце, словно из-под полуопущенных век, освещало все вокруг. Там, вдали, где белели игрушечные палатки, бежал живой серебряный ручей, вокруг него все ярко зеленело, в этой зелени поблескивали лужицы. Направо громоздились черно-сизые сопки. Светлой нитью петляла по ним каменистая дорога, а слева почти все закрывал туман — плотный и нежный.

Здесь снова сделали привал. За вершиной, в низинке, Ник Палыч вскипятил на спиртовке чай, и они перекусили.

— Куда теперь пойдем? — спросила Светка.

— К старателям. Вон дымок на излучине…

Теперь солнце било им прямо в глаза. Чем ниже они спускались, тем становилось холоднее.

Они дошли до широкого серого отвала — груды промытой пароды. За ним рокотали бульдозеры.

— Вовремя, — пробормотал Ник Палыч. — Погодка портится.

Солнце пригасло. В воздухе возникли и закружились пухлые снежинки. На берегу ручья стояли две избушки, к их стенам привалились железные бочки.

— Вот старательская колода.

Они подошли к длинному желобу. Человек в коричневом клеенчатом плаще и клеенчатой кепке держал в руке наконечник шланга, во многих местах заклеенного и замотанного изоляционной лентой. Из него во все стороны били струйки. Шланг походил на длинное дерево с серебряными веточками.

— Здорово! — крикнул Ник Палыч.

Человек повернулся, но глаз его из-под глубоко надвинутого козырька не было видно. Торчал лишь толстый сизый нос да густая бородища, какая-то пегая, с подпалинами.

Человек выпростал из рукава широкую ладонь и пожал всем руки. Ленька почувствовал, что рука у незнакомца мокрая и ледяная.

— А где звеньевой?

— Якименко? — переспросил человек. — Чешет сюда.

Из-за отвала, ревя, вылезла машина. Кабины у бульдозера не было. На сиденье, укутанная в брезент, возвышалась широкая, как копна, фигура, ее секло мокрым снегом.

— Я звеньевой! — прохрипела фигура. — А вам чего?

— Вас и надо, — сказал Ник Палыч. — Переночевать здесь можно?

И он, забравшись на гусеницу бульдозера, зашептал что-то, кивая на Светку и Леньку. Звеньевой внимательно слушал и стряхивал снег. Казалось, слушал и бульдозер, тихонько ворча.

— Уразумел! — и фигура проворно соскочила с бульдозера. — Жмакин, покажи пионерам, как моют золото лотком.

Человек в плаще вытащил из-под желоба большой деревянный совок без ручки. Дно у совка было составлено из двух досочек, сходившихся под тупым углом. Старатель зачерпнул лотком грунт и пошел к речке. Ребята бросились за ним.

— Жмакин коричневой большой лягушкой сидел у воды, красные ручищи его вертели и поколачивали лоток, а набегавшая волна уносила то, что не нужно, — мусор, пустую породу, песок… И вот лоток совершенно сухой, а на дне — словно веснушки проступили.

— Россыпное! — выдохнул Жмакин.

Как зачарованный, Ленька потянулся к веснушкам и накрыл их ладонью. Повернул ладонь к небу — что за нежные золотинки!

Вдруг вспыхнула боль в руке. Жмакин резко ударил по пальцам. Золотинки осыпались в речку.

— Эхе-хе! — старатель погрозил пальцем-сарделькой. — Маленький, да скороспелка. Уже липнет золотишко к рукам!

— Да я… — Ленька поперхнулся от обиды. Неужели он думает, что пионер Пузенко может украсть золото?

— То не игрушки, — ватным серым голосом говорил — старатель. — Государственное ископаемое. На строгом учете.

Казалось, он механически повторяет накрепко заученные фразы. У Леньки дрожали губы, но звеньевой успокаивающе потрепал его по плечу.

— Ну-ну, Жмакин, — сказал он, — хлопчик ничего» плохого не хотел. А ты навалился…

Жмакин, выворачивая сапогами камни, покарабкался к желобу.

— Строгий товарищ, — одобрительно кивнул звеньевой. — Вы уж, пожалуйста, на него не обижайтесь. Бережет золото.

И приставив ладони ко рту, заголосил:

— Приготовься на съем!

У колод зашевелились фигуры старателей. По временам их закрывала пелена мокрого снега. Ребята ежились, носы у них посинели.

— Подадимся в теплушку, — махнул рукой звеньевой.

Теплый, пахнущий нагретым свежим деревом воздух охватил ребят. Они сели на длинную лавку, чувствуя, как оттаивают уши и носы.

Половину просторной комнаты занимали двухъярусные деревянные нары. На них спало несколько человек. В углу пыхала жаром раскаленная железная печка. Под вырубленным в стене оконцем на столе покачивали черными чашечками блестящие аптекарские весы.

— Тут мы проживаем в свободное время, — пояснил звеньевой. — Когда не работаем, значится. У джурмы греемся, — он кивнул на печку, — фарт подсчитываем на тех весах.

— Фартит вам? — спросил Ленька солидно. Из книг о золотоискателях он уже знал некоторые их словечки.

— Пофартит, как потом умоешься… Однако пока дела катятся по-доброму. Идет металл… Тьфу-тьфу. И работают хлопчата отменно.

— С энтузиазмом! — сказал кто-то на нарах.

Ребята оглянулись. Там лежал белобрысый парень, — видно, очень усталый, но веселый. Он как вошел, так и бухнулся на нары, — в телогрейке, в штанах, только сапоги успел снять, и одна портянка тянулась с ноги и исчезала под нарами.

Звеньевой закивал головой:

— Во, во…

Дверь открылась, медленно вплыл Жмакин. В руках он бережно нес маленький цинковый совочек. Кепочка сбита на затылок. И только теперь Ленька по-настоящему увидел его лицо — белое, как недожаренный блин, а борода отсыревшая, висит мочалом. Он умиленно и растроганно улыбался, будто нес новорожденного.

— Хороший вес, чую! — сказал Жмакин.

Сунул совок в раскаленную топку. Совок запарил. Жмакин осторожно подбрасывал его, словно дитя. Вот он вытащил совок и тихонько сдул дым. Тотчас лицо его плаксиво сморщилось.

— Пирит обозначился. Здешнему золоту конец.

— Точно, — звеньевой глянул через его плечо. Заглянул и Ник Палыч. Очки его блеснули. — Клади на весы.

Ребята, чувствуя на себе настороженный, косой взгляд Жмакина, подошли. И тотчас замерли в восхищении.

На белом цинковом совочке мерцал красным пламенем пологий холмик. А у самого края, словно черная накипь, — разные примеси.

Самолет с громадной скоростью несся прямо на ледяную глыбу. Эдька хотел крикнуть, вскочить, но не мог пошевелиться. Он только смотрел, как стремительно вырастают ледяные клыки.

Тут Цуцаев поднял голову. Он чуть тронул штурвал — и самолет с ревом пронесся над оскаленными торосами.

— Как я испугался! — зашумел Эдька. — Смотрю: летим прямо на айсберг. Ну, думаю, конец… Аж похолодел!

— Если на разведчике летишь, пугаться и холодеть не стоит, — усмехнулся капитан. — Не будешь успевать разогреваться. Так и превратишься в сосульку. А таких летчиков, как Цуцаев, даже в Арктике мало.

Мимо пробежал штурман.

— Приготовиться к повороту! — крикнул он. — Побережье.

— Ага, — оживился Елисеев. — Смотри-ка, точка в точку выходим.

Самолет накренился и стал разворачиваться.

— Колыма!

Внизу, совсем близко, чернела среди зеленых берегов широкая река. На ней белели льдины, потом они исчезли, стали появляться, как подсолнечные семечки, катера и лодки, срёди которых изредка арбузными корками проплывали большие морские суда.

Елисеев с силой потянул носом воздух.

— Видать, обед знаки нам подает.

Ребята тоже почувствовали, что по самолету разнесся вкусный запах борща. Это бортмеханик Торопов хлопотал у блестящих высоких бачков. Он поманил ребят:

— Сюда, с ложками!

Но ложки и миски он раздал сам, налил по большому черпаку борща. Ребята молниеносно опорожнили миски. Они даже и не подозревали, что у них такой аппетит. Бортмеханик обрадовался:

— Это по-нашему! Получайте второе.

В те же тарелки он горкой положил дымящейся гречневой каши, а на каждую горку бухнул по куску сливочного масла.

— Стоп, стоп! А шницели?

Большие коричневые шницели были очень аппетитными.

— Когда вы успели все это приготовить? — удивился Миша.

— Если бы готовил, то не успел бы. Все это получаем на земле, остается только разогреть. Но кое-что и сами готовим. Покушаете, загляните в книгу отзывов нашего ресторана «Крыло ворона».

— Какого ресторана? — не понял Василек.

— «Крыло ворона». Так мы называем «кухню» нашего самолета.

Пообедав, ребята чинно составили миски в стопочку. Сверху положили ложки и вилки.

— Эге, так не пойдет! — Торопов сделал большие глаза. — У нас твердое самообслуживание. Каждый моет тарелку за собой.

Ребята ужасно смутились, а Миша даже покраснел. Он схватил свою миску и начал мыть ее в тазу с теплой водой.

— А то небось дома папа и мама моют за вами тарелки? — допытывался Торопов, когда они сдали ему чистую посуду.

— Нет, — обиделся Василек, — по воскресеньям я сам мою посуду.

— Только по воскресеньям? А ешь-то каждый день?

Василек понял, что сморозил глупость, и, чтобы скрыть растерянность, уставился в иллюминатор.

— Черский! — сказал Миша. Самолет задрожал, подпрыгнул несколько раз и покатился по земле.

— Бежим искать Ксаныча, — зашептал Эдька Васильку. — Самолет стоит пятнадцать минут.

Скрытой камерой

Эдька и Василек бродили по залу аэропорта, заглядывая в лица ожидающих, но не могли найти Ксаныча. Какой-то бородач с подозрением посмотрел на них, когда они подошли к нему во второй раз.

— Кого ищете, мальцы? — спросил он, откладывая в сторону книжку с пестрой обложкой.

— Одного… знакомого, — промямлил Эдька.

Незнакомец стал расспрашивать их, потом посоветовал:

— А вы идите к диспетчеру. Она наверняка знает.

Ребята робко приотворили дверь с табличкой «Диспетчер» и остановились у порога. За столом сидела молодая женщина в голубой форме и разговаривала со телефону.

— А вам что? — она положила трубку.

— Мы Ксаныча ищем. Нашего руководителя. Мы из студии кинохроники. Вот… — и Эдька для убедительности показал кинокамеру.

Глаза у женщины округлились. Она побледнела.

— Неужели… неужели он вернулся? — Она так испугалась, будто увидела за дверью привидение. Ребята тоже испугались и оглянулись. Но сзади никого» не было.

— Где он? — вставая и держась за стол, спросила диспетчер. — Где этот, в берете? Я сейчас все-все скажу ему!

— А мы не знаем, — попятился Эдька. — Мы сами его ищем.

Женщина упала на стул и засмеялась счастливым смехом.

— Ох, как вы напугали меня, мальчики! Значит, его нет?

— Нет, — уныло сказал Эдька. — Мы думали, что он до сих пор здесь сидит.

Женщина рассказала, что человек в берете долго сидел в Черском. Ему ужасно не везло: как только он брал билет на какой-нибудь самолет, погода неожиданно портилась, или самолет совершал где-то вынужденную посадку, или вообще рейс отменяли.

Все это ребята узнали от диспетчера и крепко приуныли. Женщина смягчилась.

— А вы, значит, не дождались своего руководителя и отправились за ним? — спросила она.

— Мы прилетели на ледовом разведчике, — сказал Эдька.

Утром Ленька проснулся от того, что скрипнула дверь.

— Выходи, парок, освобождай совок, — бормотал знакомый голос.

И Ленька сразу вспомнил и вчерашнее путешествие по сопкам, и встречу со старателями, и совок с золотом, и прощание с Ник Палычем, который должен был пойти дальше, в горы. Он звал их с собой, но Ленька наотрез отказался, увидев золото. Здесь он хотел снять лучшие кадры своего фильма.

Не открывая глаз, он узнал обладателя надтреснутого голоса — старателя Жмакина. Дома Ленька тоже по утрам никогда не открывал глаза сразу. Сначала он чуть-чуть размыкал веки и сквозь ресницы смотрел, что делается в комнате. Он так натренировался в этом деле, что даже мама не знала точно: спит он или притворяется. И прозвала его Притворяшкой.

Вот и сейчас, едва приоткрыв веки, он увидел у печки Жмакина. Толстая складка на его шее налилась краской, на лысине прыгал солнечный зайчик. Ленька окинул нары взглядом: никого. А где же Светка? И тут он услыхал за спиной ровное дыхание. Ага, ведь их спальные мешки положили рядом, у стенки.

Жмакин повернулся к столу. Издали Ленька не мог различить: то ли руки дрожат у него, то ли он отсеивает на совке примеси. Золотая горка сверкала, переливалась. Жмакин осторожно положил совок на стол, посмотрел в окошко. Ленька удивился, какое у старателя напряженное и злое лицо. Глаза остро поблескивали, движения стали быстрыми и бесшумными.

Жмакин вытащил из-за пояса маленький черный мешочек. Сложенным листком бумаги зачерпнул из совка что-то и высыпал в мешочек. Раз, другой, третий…

И тут Леньку обожгло: ведь Жмакин ворует золото! Он так и вздрогнул. Старатель, видимо, уловил это движение на нарах. Он быстро повернул голову.

Но, как мы уже говорили, даже Ленькиной матери не удавалось определить, спит он или притворяется. Жмакин тоже, видимо, решил, что мальчишка просто пошевелился во сне. Однако моментально спрятал мешочек и на цыпочках стал приближаться к нарам. Губы его сложились трубочкой. И Ленька понял, что его ждет испытание.

Есть верный способ определить: спит человек или притворяется. Достаточно осторожно дунуть ему в лицо. Если человек не спит, ресницы его обязательно дрогнут.

Конечно, Ленькиной маме тоже был известен этот способ. Однако не всегда ей удавалось уличить Притворяшку. Дело в том, что Ленька выработал свой «антиспособ»: до предела, до боли заводил глаза в сторону или вниз, и тогда, напрягаясь, веки его не реагировали на дуновение. Но и антиспособ иногда давал осечку.

Скрипнула половица, слышно хриплое дыхание. Сейчас… сейчас! Ленька изо всех сил свел глаза к переносице. Глубоко в мозгу возникла тупая боль. Жмакин рядом.

И тотчас снова скрипнула половица, стали удаляться тихие шаги. Значит, «спящий» выдержал испытание! Боль начала стихать.

Снова разомкнув веки, Ленька увидел, что Жмакин схватил совок и метнулся к печке.

Открылась дверь, и вошел звеньевой. Он стряхнул: снег с плаща.

— Фу ты, сыплет, как зерно на посевной! Плохо дело, грунт не оттаивает. Ножи скребут мерзлоту. Съем отпариваешь?.

— Ну, — Жмакин с преувеличенной старательностью отдувал примеси. — Есть маленько…

— Точно что маленько! — звеньевой заглянул в совок. — Грамм двести будет, я ожидал больше.

— Откуда быть золотишку, коль пирит повалил!

Леньке хотелось вскочить и крикнуть: «Он вор, он золото украл, я видел!» Но разве кто-нибудь ему поверит?

— А ребятишки спят еще? — шепотом спросил звеньевой и с грохотом уронил что-то. Светка зашевелилась, толкнула Леньку:

— Эй, засоня, вставай!

Тот, словно только что проснулся, стал потягиваться и деланно зевнул. Повернулся к Светке и тоже толкнул ее. Они шутливо завозились. Звеньевой наблюдал за ними.

А Ленька думал: «Это кто еще из нас засоня! Пока ты спала…»

Жмакин настороженно смотрел на них, завязывая контрольный мешок с золотом. Звеньевой опечатал мешочек пломбой.

— Готово! Завтракайте, а мы за новым съемом: пойдем.

В голове Леньки молниеносно созрел план.

— Где кассета с высокочувствительной пленкой? — спросил он Светку.

— Вот, — она достала из чемоданчика сверток в черной бумаге. — На десять минут.

— Хватит. Становись сюда, к столу…

Он лихорадочно зарядил камеру, залез на верхние нары, положил камеру так, что объективы были нацелены на Светку.

— Что такое? — удивилась она.

— Выбираю точку съемки, — прохрипел Ленька. — Можешь не задавать пока вопросов?

— Не могу.

— Потом я тебе все расскажу, а сейчас нет времени, — Ленька забросал камеру телогрейками, оставив снаружи один объектив.

— Скрытая камера? — Светка понизила голос. — Кого снимать будешь?

— Важное дело, — он просунул руку под телогрейку и нажал кнопку. Стрекот камеры был чуть слышен, как песня сверчка. — Теперь все нормально… О, уже идут!

С досады он прикусил губу: Жмакин шел со звеньевым.

— Ты беги им навстречу, — Ленька заметался, — и задержи звеньевого. Только звеньевого!

— Как я его задержу? И зачем?

— Ну, как хочешь, придумай что-нибудь. Сделай, прошу тебя. Светик! — он неожиданно для себя крепко сжал руку девочки. Щеки ее вдруг залил румянец, но он даже не заметил этого — напряженно смотрел в окно.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я пойду.

— Оденься, снег! — он накинул ей на плечи телогрейку. Приник к окошку.

Вот они уже встретились. Два высоких человека наклонились к маленькому. Потом звеньевой начал размахивать руками, а Жмакин стоял-стоял и, повернувшись, побрел к избушке.

Старатель с грохотом поставил на стол съемную кружку. Искоса он взглянул на Леньку, осторожно высыпал содержимое кружки в совок. Горка золота влажно блестела.

«Он должен спросить, должен», — билась в голове настойчивая мысль. И, словно уловив ее, Жмакин поднял голову:

— А чего завтракать не идешь? Проголодался, поди? — он пытался говорить ласково, но голос ржаво скрипел.

— Я сейчас… — Ленька сделал вид, что ищет что-то в чемоданчике. Когда старатель нагнулся и открыл дверцу джурмы, он сунул руку под телогрейку, включил камеру.

Мокрый снег хлестнул в разгоряченное лицо. Двое стояли на том же месте. Длинная фигура всплескивала руками, словно собираясь взлететь. Ленька шмыгнул в домик-столовую.

Светка пришла, когда Ленька, осоловев от горячего чая, приканчивал третью кружку.

— Вот как! — язвительно сказала она. — Меня послал к звеньевому с каким-то дурацким поручением, а сам чай распивает.

Он смутился.

— Я просто не хотел подходить к вам.

Светка села и с аппетитом принялась есть хлеб с маслом.

— Ну давай, рассказывай, зачем скрытую камеру приладил.

Ленька замялся. Рассказать? А вдруг ничего не получится?

— Да понимаешь, я хочу снять секретный способ очистки золота от примесей, — начал плести он. — Говорят, старатели никому его не показывают, скрывают. Вот я и подумал: а может, удастся снять скрытой камерой этот способ?

Светка с сочувствием посмотрела на него и покачала головой.

— Совсем ты помешался на золоте, Ленечка. Не зря Ник Палыч говорил, что у тебя золотая лихорадка.

Чтобы отвести разговор от опасной темы, он спросил:

— А как тебе удалось задержать звеньевого?

Светка самодовольно улыбнулась.

— А очень просто. Я попросила его подробно рассказать, как работают старатели, назвать фамилии лучших. Это, мол, нашей киногруппе для фильма очень нужно.

Позавтракав, они помчались в теплушку. Там уже никого не было: ни звеньевого, ни Жмакина. Ленька с порога бросился к камере и вытащил ее. Она почему-то была теплая, словно лежала на солнце. Одного взгляда на счетчик было достаточно: почти вся пленка отснята.

Но почему почти? Почему не вся? Кто-то остановил камеру?

Для проверки он нажал на кнопку и похолодел: мотор не работал. Кинокамера была сломана.

Вдруг Ленька увидел, что руки у него стали черными.

Пассажир в берете

Капитан Елисеев посмотрел вниз:

— Моржи промелькнули.

Василек с кинокамерой подошел к иллюминатору. Там он нацелил объектив и решил, не сходя с места, ждать, когда снова появятся моржи. Уже несколько раз видели они их на льдинах, но Василек не успевал вовремя подскочить к иллюминатору. Елисеев делал пометки на карте. Он объяснил, что там, где моржи, — тяжелый лед.

Василек дал себе слово «поймать момент», но не заметил, как задремал под усыпляющий рев моторов. Перед глазами все поплыло.

Он проснулся оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо. Перед ним стоял капитан Елисеев.

— Скорей! Иди снимать язык.

Василек спросонья перепугался:

— Чей язык?

— Там увидишь! Быстрее!

Василек вскочил и рысью затрусил за капитаном.

— Самолет специально делает круг! — на ходу кричал Елисеев. Он втолкнул Василька в свою кабину и велел посмотреть в блистер.

Василек ожидал увидеть какое-то чудовище с невероятно разинутой пастью, но ничего, кроме льда, не увидел.

А Елисеев наседал:

— Ну, видишь? Теперь видишь? Язык темного льда? Снимай!

Внизу, под самым «животом» самолета, действительно было видно нечто вроде большого серого языка. Василек пристроил в блистере кинокамеру и затрещал ею. Самолет закончил круг и уходил вправо.

— Хорошо, — сказал капитан. — Теперь я спокоен.

Он рассказал, что такие языки, состоящие из многолетних паковых льдов, встречаются чрезвычайно редко. Знакомый ученый не раз просил его сфотографировать язык для книги, которую он пишет о льдах Арктики. По форме и направлению языка можно сделать вывод о движении льдов в этом районе. Язык тянется с севера, значит, льды движутся к побережью Чукотки.

— Ну и что? — захлопал глазами Василек.

— Это же очень важно! — говорил Елисеев. — Через несколько дней у побережья может быть сжатие льдов. Если там окажутся суда, их повредит, а то и на дно… Бывали такие случаи, — капитан потемнел лицом. И, видя, что Василек еще не до конца все понял, закончил: — А теперь штаб ледовой проводки, получив наши сведения, предупредит суда, изменит график движения караванов. Понял? Уяснил?

— Ага, — Василек обрадованно заулыбался. — Об этом обязательно надо рассказать в фильме!

— Если что-нибудь получится у тебя, то мы покажем его в штабе ледовой проводки тому ученому…

— Остров Врангеля! — раздался голос.

Все прильнули к иллюминаторам и увидели низкие плоские берега, изрезанные лагунами. Со спокойной глади воды с приближением самолета взмывали словно бы стайки белого пуха.

— Гуси, — пояснил бортмеханик Торопов. — Их тут больше, чем комаров. Арктический заповедник. Сейчас они линяют.

Самолет делает круг, заходя на посадку. Небольшой поселок — деревянные домишки вразброс. Возле одного из домиков стоит вездеход. Бегают здоровенные собаки.

Вот и земля. Бешено струится под колесами грунтовая взлетная полоса. Казалось, командир, притянув штурвал к груди и откинувшись назад, своими могучими руками осаживал сотни лошадиных сил, что бушуют в моторах. При ударе о грунт приборная панель задрожала.

Торопов уже сидит между пилотами, деловито щелкает переключателями.

Спущен трап, и все выходят.

На острове резкий, пронизывающий ветер. К самолету бегут два человека в шубах. Они передают почту бортмеханику, тот забрасывает мешок в дверцу.

— Человека возьмите, — говорит один из подошедших, красноносый от холода. — Просится на материк.

— Кто такой? — лениво полюбопытствовал Цуцаев.

— А вон идет.

Эдька и Василек переглянулись и, не сговариваясь, наперегонки бросились навстречу идущему.

— Ксаныч! Ксаныч! — орали они.

В ушах свистел ветер, и слезы выступали на глазах — то ли от ветра, то ли от того, что вновь видят знакомую сухощавую, подтянутую фигуру. Ксаныч был в кожаной куртке, синих джинсах, сапогах. Он шел, размахивая белым платком. Когда приблизился, стало видно — в руке не платок, а гусь. Ксаныч держал его за крылья, а гусь норовил ущипнуть ненавистную руку.

Ребята с разбегу кинулись Ксанычу на шею. Он загорел, оброс клочковатой светлой бородкой.

— Вот так встреча, — сказал он растерянно. — Откуда вы свалились, с Луны?

— С неба, — засмеялся Эдька.

— А… — начал было Василек и вдруг закричал: — Ай-ай-ай!

Гусь изловчился-таки и зверски ущипнул его за ухо. Василек запрыгал на одной ноге.

Ксаныч неодобрительно встряхнул пернатого разбойника:

— Ну ты, хулиган! Смотри, в суп попадешь.

— А зачем он вам? — Эдька опасливо отошел в сторону. Гусь, шипя, потянулся за ним.

— По дороге поймал. Путайся под ногами, не давал идти. Драться лез… Возьму на память, все-таки арктический гусь.

Эдька захихикал. Потом озабоченно сказал:

— Ксаныч, только вы не говорите, кто вы такой. И самое главное, берет спрячьте.

— Врать? Это почему же? — брови Ксаныча сошлись.

Эдька и Василек, торопясь, стали объяснять, гусь перебивал их не то гагаканьем, не то дадаканьем. Ксаныч неохотно спрятал берет.

Они подошли к самолету.

— Возьмете на материк? — спросил Ксаныч, протягивая командиру гуся. Тот критически осмотрел птицу.

— Больно худой для супа.

— Да не гуся, а меня!

Торопов нагнулся, взял птицу за крылья и взвесил. Снова изловчившись, гусь цапнул его за бок. Бортмеханик скривился и забросил его вслед за мешком в люк.

— Несознательная живность. Это я должен ее есть, а не она меня… Ладно, отвезем ученым, пусть изучают.

— Ненормальный, — подтвердил Ксаныч. Василек обиженно тер ухо.

— Откуда — куда? — спросил Цуцаев, с подозрением глядя на большой кожаный кофр. Ксаныч сказал, что он корреспондент «Пионерки» и просит забрать его с острова.

Эдька так и съежился. Эх, Ксаныч, нашел кем назваться! Сейчас Цуцаев скомандует: «Прессу кыш с борта! Лишний вес».

Но командир внезапно сказал обмякшим голосом:

— Ох уж эти корреспонденты… Их нынче здесь больше, чем гусей. Кого другого не взял бы, но корреспондента «Пионерки» уважить надо. Сын у меня выписывает эту газету, да и сам, помню, в детстве читал каждый номер. Интересно… Ну ладно, садитесь.

И тут Ксаныч сделал непростительную ошибку: вытащил и надел смятый черный берет. Капитан Елисеев посмотрел на него и ахнул:

— Батюшки! Пассажир в берете! Тот самый… несчастливый? Ах, так? Обманывать?

Ксаныч молча вытащил и протянул ему красную книжечку. Тот раскрыл ее, сбил фуражку на затылок:

— Действительно внештатный корреспондент «Пионерки». Виноват… А я слышал, тот, в берете, киношник.

— Тот в берете я и есть, — сказал Ксаныч. — Что ж, не возьмете?

— Возьмем, — пробасил Цуцаев. — Мы своему слову хозяева.

— А приметы? — сощурился Ксаныч. — Не боитесь, что пассажир в берете принесет вам несчастье?

— Если б боялись, дома сидели б за печью, — сказал Цуцаев, а Торопов добавил:

— Других пугай, корреспондент, только не ледовых разведчиков.

Ксаныч улыбнулся и полез по трапу вверх.

«Мы едем, едем, едем…»

Ленька лежал на нарах и мрачно смотрел в потолок. Дела складывались плохо. Кинокамера не работает, а вокруг столько интересного! Вдобавок стала ворчать на него Светка, он ведь не хотел объяснять, кого и зачем снимал скрытой камерой. В «скрытый метод» она не очень поверила и, судя по всему, имела на этот счет свои соображения. К тому же последние три дня к старателям не приходили машины и уехать в город было не на чем.

— М-да… — Ленька вздохнул и в сотый раз подумал: получилось что на пленке или нет? Если получилось, пленка поможет разоблачить Жмакина.

От мрачных мыслей разболелась голова. Он посмотрел в окошко: сыпал снег. Начиналась настоящая летняя чукотская метель, буйные космы ее завихрялись, кружились.

Светка ушла к старателям смотреть, как промывают золото. Она целыми днями что-то записывала в блокнот, выспрашивала старателей обо всем. А Леньке было тошно — вокруг кадры, кадры, и какие — великолепные! Эх!

Кто-то вошел, стал шумно отряхивать снег с одежды.

— До чего тесная Чукотка стала — везде знакомые, — сказал вошедший.

Ленька так и подскочил. Это был шофер Шастун. Он засмеялся, и Ленька тоже.

— Как вы сюда попали?

— Ну, мне легче, я с товарищем.

Ленька хотел было спросить, с каким товарищем, но вовремя спохватился, вспомнив, какой у Шастуна товарищ.

— Привез, понимаешь, топлива старателям. Значит, куда теперь везти вас?

— В город! — Ленька соскочил с нар.

— Как раз туда еду, — Шастун смахнул кепку на нос и принялся скрести затылок. — Ладно, поедем. Зови свою приятельницу.

Через час они выехали. Машина долго прыгала по ухабам, пока не выехала на основную трассу. Метель разгулялась. Дворники работали вовсю, но стекла тут же затягивались белой пеленой.

— Вот и трасса! — Шастун свирепо крутанул баранку. — И что за сумасшедший скачет на мотоцикле? Эге, да их двое!

При выезде на трассу мотоцикл и бензовоз разминулись. Лейтенант Гусятников не разглядел быстро промелькнувших лиц за туманным лобовым стеклом. Дрововоз был наглухо закутан в тулуп и закрыт пологом коляски.

— А тот, в коляске, совсем замуровался! — хихикнула Светка.

— Видать, снег больно хлещет в лицо, — посочувствовал шофер.

В кабине было тепло и уютно. Мягко, успокаивающе гудел мотор. Вскоре Ленька ощутил какую-то тяжесть. Скосил глаза и увидел, что Светка, уронив голову на его плечо, заснула. От толчка на выбоине окатили Ленькину куртку густые русые волосы.

Он одеревенел, боясь пошевелиться и разбудить ее.

И опять низко над льдинами бреющим полетом идет ледовый разведчик. Теперь его курс лежит на восток.

Ксаныч отдышался, его накормили, напоили чаем, и он стал рассказывать ребятам о себе.

Так бы и сидеть ему в Черском, если бы не приземлился большой транспортный самолет, который вез на полярную станцию оборудование и продовольствие. Приземлился он здесь случайно — необходима была дозаправка.

Ксаныч, услышав об этом, загорелся: редкий случай попасть к полярникам, отснять там сюжеты для фильма. Он и про свои неудачи забыл. Подошел сразу к командиру. Отрекомендовался, попросил взять на борт.

Смуглый, красивый, со щегольскими, усиками командир пренебрежительно окинул его взглядом, но когда куртка Ксаныча распахнулась и на груди блеснул значок парашютиста с цифрой «300», пилот приветливо заулыбался. Однако тут же сделал озабоченный вид.

— Возьму, дорогой, но при одном условии, — он многозначительно поднял палец.

— Каком? — Ксаныч насторожился.

— Поймай мне четырех собак в поселке.

— Вы что, смеетесь надо мной?

— Разве над таким человеком можно смеяться? — командир кивнул на его значок. — Не только у меня самого безвыходное положение. Без собак улететь не могу, а ловить некому, все люди заняты по горло.

— Да зачем вам собаки?

— Не мне, а полярникам. Белые медведи их зимой одолевают. Продукты таскают, оборудование, приборы портят, на самих покушаются. Им собаки позарез нужны. Понимаешь?

В поселке собак было видимо-невидимо — полудиких, свирепого вида, лохматых, ростом с теленка. Они носились целыми сворами, грызлись друг с другом, но людей не трогали и сторонились. Они зорко следили за каждым человеком и, как только тот приближался, проворно отбегали в сторону.

Часа два гонялся Ксаныч по поселку за собаками, но безрезультатно. Тогда он купил в магазине оленью ногу и стал их подманивать. Собаки стояли в отдалении, облизывались, глядя на мясо, но не подходили.

Странные действия Ксаныча заинтересовали участкового инспектора милиции. Он подошел, взял под козырек:

— Чем занимаетесь, гражданин?

— Собак ловлю, — ответил тот.

— Вижу, что собак, а не людей. А для чего, для какой надобности? Предъявите документы.

Ксаныч предъявил документы и все чистосердечно объяснил. Милиционер сразу подобрел.

— Для полярников? Это другое дело. Надо было сразу ко мне обратиться, а вы тут устроили гонки с окороком… Пройдемте.

Он привел его в избушку под сопкой. На стук вышел старик с коричневым морщинистым, продубленным морозом лицом, в зеленом стройотрядовском костюме. На ногах его были короткие мягкие сапожки из кожи.

— Здравствуйте, Фома Парфентьевич, — уважительно поздоровался с ним инспектор. — Тут у товарища затруднение. Собачки для полярников требуются.

Старик выслушал его молча, присел на корточки, закурил. Инспектор и Ксаныч с оленьей ногой на плече стояли молча рядом.

Покурив, старик ушел в дом, вернулся с пучком веревочек, ремешков, неторопливо разобрал их, рассортировал по одним ему знакомым признакам и ушел в поселок.

— Известный охотник, — уважительно сказал инспектор, глядя ему вслед. — Уж он-то не подведет.

Действительно, минут через двадцать Фома Парфентьевич вернулся, ведя на поводу четырех самого жуткого и свирепого вида псов. Они смирно трусили следом за ним, Ксаныч поежился, но храбро протянул руку к веревке. Псы хрипло заворчали.

— Погоди, — старик отвел его руку. Он взял с плеча Ксаныча окорок, длинным острым ножом отрезал от него четыре полоски мяса. — Покорми их.

Ксаныч каждому псу кинул по куску мяса. Щелкнули устрашающие челюсти — такими зубами можно растерзать среднего африканского льва, и мясо было мгновенно проглочено.

— Теперь бери, — старик протянул веревку. Собаки уже не ворчали.

Ксаныч долго благодарил инспектора и Фому Парфентьевича. Охотнику он оставил оленью ногу. Тот с достоинством принял ее, подвесил в сенях на крючке. Сказал:

— Эти медведя отгонят.

У самолета командир пожал Ксанычу руку:

— Раз тебя собаки любят, ты хороший человек! Милости прошу!

Так Ксаныч оказался на острове. Жил на полярной станции, снял много интересных кадров, услышал огромное количество захватывающих историй, но ему не давали покоя мысли о питомцах. Теперь наконец-то они все вместе.

— А где остальные? В городе? — спросил он.

— Наверное, — Эдька отвел глаза.

— Как это — наверное? — насторожился Ксаныч. — Что ты имеешь в виду?

— Ничего я не имею, — спохватился тот. — Просто поехали на разные съемки.

И тут же постарался перевести разговор на другую тему.

— Откуда у вас удостоверение «Пионерки»? Вы нам ничего не говорили.

— Потому что раньше его у меня не было, — ответил Ксаныч.

— А я подумал, что вы нарочно так сказали, — подал голос Василек. — И тут Елисеев… Ну, думаю…

— Ну, думаешь, попался ваш руководитель, — подхватил Ксаныч. — Вот сейчас краснеть будет. А? Так подумал?

— Н-нет… — смутился Василек.

— Разве ты забыл, что я учил вас не врать, — Ксаныч нахмурился. — Врут, обманывают только слабые, неуверенные в себе, трусливые люди. Ведь ложь — это та же трусость.

Ребята потупились. Они искоса посмотрели: где Миша? Только бы он не слышал, не видел их позора. Ведь Ксаныч явно намекал на их бегство…

К счастью, Миша стоял далеко — у блистера.

— Я вижу, что вы и сейчас что-то скрываете от меня. Ну, будете рассказывать или закончим разговор? Кстати, чья это камера? Где наша?

Эдька и Василек переглянулись, синхронно вздохнули и стали рассказывать о том, как исчезли Ленька и Светка, о лейтенанте Гусятникове, о размолвке с Дрововозом.

А на столике под руками капитана Елисеева расцветала карта. Причудливые коричневые, зеленые и синие разводы переплелись, образуя диковинные узоры. Эдька подвел Ксаныча к карте и, «вводя в курс дела», сыплет бойкой скороговоркой:

— Здесь паковый лед, тяжелый, десять баллов, а вот пошли поля, дальше лед ломаный, торосы… потом разводья, слабый лед. Отдельные стамухи.

— Которые интенсивно вытаивают, — радостно добавляет Василек.

Самолет делает разворот, идет над проливом Лонга. Прямо по курсу во льдах показались темные пятнышки.

— Караван! — капитан Елисеев сунул голову в блистер. — Ледокол «Ермак» ведет.

Он прикладывает к голове наушники, слушает, потом говорит:

— Он нас приветствует!

— Кто? — не понял Василек.

— Ледокол. Просит дать рекомендацию по курсу. — Он поднес микрофон ко рту и зарокотал: — «Ермак», «Ермак», я борт 04175. Подворачивайте левее на ветер, ветер юго-западный, от берега гонит лед, там льды реже, выйдете на прогалину… Счастливого пути!

Хвост самолета накрывает пятнышки.

— Показался остров! — крикнул командир. — Приготовиться к бомбометанию.

Ребята насторожились. Бомбометание? Они не сводили глаз с бортмеханика. А тот молниеносно обвязал бечевкой какой-то плотный серый тючок и встал у дверцы люка.

Прямо по курсу ребята тоже увидели остров: пятачок суши словно поднялся из моря на рыжих скалах. Посреди пятачка — домик-коробок с антенной на крыше. У железной бочки на берегу суетятся пять темных фигурок.

Торопов открыл дверь и швырнул тючок вниз. Кувыркаясь, он полетел прямо на бочку. Сейчас взрыв… Но тючок ударился о землю возле бочки, подпрыгнул, и к нему бросились темные фигурки. Внизу снова забелели льды.

— Все снял! — Эдька, самодовольно улыбаясь, перезаряжал «Ладу».

— Когда тючок разорвут, радости будет на весь остров, — сказал Торопов.

— А что там, в тючке?

— Почта. Письма, газеты, журналы. С месяц, наверное, не получали их полярники.

Так вот, значит, как здесь доставляют письма и газеты! Никаких почтальонов, а прилетает самолет и прямо вам на голову сбрасывает почту.

Миша заглянул в иллюминатор.

— Мыс Шелагский!

Слева ползли угрюмые черные скалы. Видно было только узловатое подножье мыса, верхушка ушла в туман и облака.

— Хватит кататься, — улыбнулся Торопов. — Мы дома.

Самолет тянул на посадку. Василек не успел даже побледнеть — так быстро она произошла. Перед самой землей мелькнули у фюзеляжа одна за другой три чайки. Одна чуть не попала под винт.

— Отчаянные!

Татакнул напоследок мотор, и вскоре дверь распахнулась. Над взлетной полосой висела тягучая туманная тишина. Пилоты устало надевали кожаные регланы, капитан Елисеев собирал карты.

— Штурман, справку, — негромко сказал Цуцаев.

— Полет длился десять часов двадцать пять минут, а пролетели мы за это время три тысячи триста километров!

— Добро.

Вслед за Ксанычем ребята спустились по трапу и оглянулись на самолет. В сумеречном свете стальная птица, выкрашенная светящейся алой краской, казалась раскаленной. Можно было подумать, что туман охлаждал ее большое натруженное тело, но ребята знали: самолет в полете не нагревается.

— Вон там, на развилке, наверное, вы и разминулись со своими хлопчиками, — сказал звеньевой Якименко.

Гусятников кивнул.

— Да, помнится, мимо промелькнул голубой бензовоз.

— А как же вы не заметили их в кабинке?

— Вьюжило сильно… Еле дорогу видел.

Они сидели в жарко натопленной избушке старателей. Дрововоз медленно оттаивал. Плотно поев, он сонно мигал глазками и только переводил их с одного говорившего на другого, ничего не понимая. Лейтенант Гусятников представился работником райкома комсомола, которому поручили разыскать ребят. Старатели отдыхали. Бульдозеры не скребли ножами замерзший грунт. Все с интересом прислушивались к разговору.

— Жаль, жаль, — протянул Гусятников.

— И я говорю: жаль, — подхватил звеньевой. — Хотя с какой стороны жаль. Они в теплой кабине, доберутся до места. А на вашем драндулете еще простудились бы хлопчики. Вот тогда бы их было жаль. Проворные, шустрые такие ребята.

Гусятников поинтересовался:

— А вы, товарищи, кто откуда?

Звеньевой принялся словоохотливо рассказывать:

— Семашков из Магадана, Щербаков из Владивостока, Гена Лысенко тоже оттуда, Егоров родился в Ленинграде, Билоненко и Алаторцев из Сумской области, я и Жмакин из Днепропетровска, земляки, значит… А где Жмакин, хлопчата?

— Видали у колоды — шланг чинил.

— Ну, ладно… Петя Комаровский — хлопец здешний.

— Погодите, — перебил его Гусятников. — Жмакин… Знакомая фамилия. Кажется, я знаю его.

— Вполне может быть, — развел руками звеньевой. — Встречались где?

— Да, встречались. Нельзя ли его повидать?

— Чего ж нельзя? Сашко! Мотанись за Жмакиным.

Бородатый старатель с ворчанием поднялся с нар.

— Хороший хлопец Сашко, — звеньевой погладил наголо бритую крепкую голову, и круглые голубые глаза его подобрели. — И работает здорово. Только ворчать любит.

Вскоре Сашко вернулся.

— Идет…

За разговорами прошло полчаса. Звеньевой забеспокоился.

— Сашко, где же он?

— А откуда я знаю? — огрызнулся тот. — У меня нет прямой телефонной связи с ним.

— Как он тебе сказал?

— Сказал, что щас придет.

— А ты что ему сказал?

— Сказал, что милиционер ждать не будет, пусть поторопится.

В избушке наступила тишина. Гусятников смотрел на старателя Сашко так, словно тот на его глазах превратился в орангутанга.

— Откуда… откуда вы взяли, что я милиционер? — наконец выдавил он.

А кто этого не знает? — Сашко равнодушно посмотрел в потолок.

— То неважно, что знает! — вмешался звеньевой Якименко. — Говорить не следовало. Может, гражданин милиционер интересуется Жмакиным не как милиционер. А ну, Серега, — обратился он к другому старателю — сухощавому, смуглому, — прыгни с нар, раздобудь нам Жмакина.

Когда второй старатель исчез за дверью, звеньевой повернулся к лейтенанту Гусятникову.

— А все ж, дорогой товарищ милиционер, не знаю, кто вы по званию и чину, может, съемщик наш и действительно провинился чем перед властью. Золото — дело серьезное, к нему и серьезных людей допускать надо.

Гусятников ударил по столу ладонью.

— Нет, вы прежде скажите, почему вы решили, что я милиционер?

Якименко засмеялся.

— У вас же мотоцикл…

— Что — мотоцикл?

— Ну, его все тут знают. Из райотдела милиции.

Гусятников медленно обвел старателей взглядом.

— Ну что ж, разговор пошел начистоту. Хотите знать, почему милиция интересуется Жмакиным?

Дверь распахнулась. Глаза старателя были как серебряные пластинки.

— Нету! — выкрикнул он. — Нигде нету… Убег!

— С кружкой убег? — Якименко сорвался с места.

— Нет, кружка вот она. Валялась возле колоды.

— Ну, до золота он без меня не доберется, — Якименко вытер внезапно выступивший пот. — И все ж таки убег…

— Теперь вам понятно, почему милиция интересуется Жмакиным? — сказал лейтенант Гусятников, играя желваками.

Полевая сумка

У столбика с цифрой «21» Шастун притормозил.

— Двадцать пять лет назад в осеннюю пургу здесь все и произошло, — сказал он задумчиво, с отрешенным видом. — Да, лютые пурги бывают у нас поздней осенью…

Ребята почувствовали в его голосе что-то необычное.

— Расскажите, пожалуйста! — в один голос попросили они.

— Мне было тогда двадцать лет, и работал я у одного знаменитого геолога… но вы, наверное, о нем не слышали.

Леньку словно током ударило.

— Пухова! — неожиданно выдохнул он.

Шастун удивленно посмотрел на него.

— А, значит, слыхали все же о нем? Или читали? Дотошные вы ребята, я вижу. Ну, ладно. Разведывали мы тогда олово, а нашли золото. Нас было мало…

— Пять человек! — на этот раз перебила Светка.

Шастун, сбив на затылок кепку, глянул на нее и покачал головой, но продолжал рассказ:

— Да, пять человек. Дмитрий Ананьевич, золотая головушка, над нами начальствовал. Да как начальствовал? Родной отец так не заботился бы о нас, как он. Последний кусок хлеба делили, последнюю заварку чаю. Спали в одной драной палатке. И вот объявил нам Дмитрий Ананьевич, что открыто перспективное месторождение. Это в тот день, когда самородок нашли…

— Собачью голову! — не вытерпел Ленька. Шастун даже машину остановил.

— Э-э, шустрые мальцы! А вы откуда все знаете? Ведь вас тогда и на свете белом не было!

— Нам Ник Палыч рассказал, — потупился Ленька.

— А-а. Он знает, — с уважением сказал Шастун. Машину он не трогал с места.

— Дмитрий Ананьевич решил продолжать поиски, а меня с документацией и образцами послать в город доложить, чтобы скорее начали разработку. Золото нужно было стране. Мимо проходил поезд — трактор и вездеход. Доставил он на прииск продовольствие, груз и теперь возвращался. Дмитрий Ананьевич и уговорил старшего, как сейчас помню, Вакульский его фамилия, чтобы взял он меня. Сложил я все документы, образцы в полевую сумку — большая такая сумка у меня была, а на самое дно сунул самородок. И вроде никто не видел, не знал, а все ж оказалось, что Вакульскому об этом стало известно. Может, с геологами поговорил, а те парни открытые, ничего не скрывали, может, случайно подслушал наш последний разговор с Дмитрием Ананьевичем, когда он напутствовал меня — палатка-то драная, все слышно. Это уж я потом все ворожил, доискивался, как оно так случилось.

Словом, выехали мы. Впереди на тракторе Вакульский — он сам его вел, а позади на вездеходе — несколько человек с прииска, вездеходчик и я. Едем, ни о чем таком не думаем, говорим о том о сем.

Холод стоял лютый в ту осень, и здесь, на двадцатом километре, как водится, началась пурга. Ударила, затянула все вокруг. Ну, вездеходчик опытный, ведет машину уже по чутью. Особенно не беспокоится, знает, что здесь теплушка должна стоять. В ней обычно пережидали пургу. Дошли до столбика «21», а теплушки нет! Что такое? Тут-то ошибочку и сделал вездеходчик — стал на месте крутиться, искать теплушку. Крутнулся раз, крутнулся другой — и себя потерял. Каждый лезет с советом — еще хуже. Словом, заблудились мы. А все потому, что Вакульский, проезжая мимо теплушки, зацепил ее тросом да и потянул за собой: она на полозьях была.

— Зачем? — спросил Ленька.

— А чтоб заблудились мы и перемерзли, — спокойно ответил шофер. — А он золото заберет. В пургу ведь как получается? Живет человек, пока в теплом вездеходе сидит. А как горючее выкачается, мотор охладится — все тепло сразу и выдует. Никакие тулупы не спасут тогда. Вот и мы кружили, все горючее вышло, стали замерзать.

Светка испуганно моргнула.

— Ну, на Руси не все караси, есть и ерши. Колеса не идут, так ведь ноги есть! Не стали мы сиднем сидеть, ждать по-овечьи погибели. Огрызок карандаша отыскался у меня в сумке, ну и каждый написал домой последнее письмо.

— Как это последнее? — не понял Ленька.

— Ну, если нас после замерзшими найдут, так чтобы родным передали последний привет и последнюю волю.

Светка и Ленька переглянулись.

— Выбрали самого молодого, каждый дал ему что потеплее, укутали его, чтобы потом, когда все замерзнут и он последним останется, мог донести драгоценный груз.

— Золото? — догадался Ленька.

— Про золото никто из них не знал. Письма! — Шофер зачарованно смотрел вдаль. — За пояса держались, за телогрейки, чтобы друг от друга не оторваться. И как только кто падал, ему на помощь кидались, поднимали. Вижу, люди рядом из сил выбиваются. А я не могу помочь, не имею права. Золотое месторождение в сумке, а на груди письма горят, жгут сердце.

— Так это вы несли письма? — догадался Ленька.

— Я нес, — кивнул Шастун. — Идут люди, падают, а меня под руки держат. Рванулся, кричу: пустите, сам пойду! Сначала шел, потом полз. Лечь хочется, заснуть, а меня будто толкает что: иди! Понял я тогда — самое тяжелое мне оставили, не мог я остановиться, как они, не имел никакого права.

Шел, шел и уткнулся лбом в стену теплушки. Еле дверь нащупал, открыл. Глазам своим не верю — сидит у печки горячей Вакульский и смотрит на меня. По взгляду его ледяному, змеиному я все и понял. Рванулся к нему, за горло хотел ухватить, а сил никаких нет. Ударил он меня чем-то по голове, я и обмяк…

— А дальше что? — шепотом спросила Светка.

— Очнулся в больнице аж через два месяца. Все это время в беспамятстве лежал. Узнал, что все спаслись, — следом шел другой тракторный поезд и подобрал замерзающих. А меня в теплушке нашли, доставили в больницу. Хватился я сумки, кричу: где сумка? И снова надолго в беспамятство впал. А когда уж совсем очухался, вызвали следователя, все я ему рассказал. Искали Вакульского, искали, да так и не нашли. Уволился он, пока я в больнице лежал, и уехал неизвестно куда. Так и затерялся в гуще людской, а может, и погиб — неизвестно.

— А почему вы не поможете Ник Палычу разыскать месторождение Пухова? — подался вперед Ленька. — Ведь вы были тогда с ним, знаете.

— Какой из меня помощник, — махнул рукой Шастун. — Я и тогда в его работе мало что понимал. Был простым рабочим, шурфы ломом долбил. А чтобы помочь, нужно многое знать. Да и сколько уж времени прошло… Ко мне обращались, да все без толку.

Он снова надвинул кепку на сосредоточенное, хмурое лицо и осторожно тронул свой верный ЗИЛ.

Знакомство с мастером Бекоевым

— Сегодня радостный день в моей жизни, — хмуро сказал Ксаныч, когда «беглецы» собрались в гостинице. — Наконец-то все нашлись. Эту ночь буду спать спокойно.

Он не выдержал и улыбнулся.

— Эх, братцы, если бы знали вы, сколько я пережил за это время! Поостереглись бы убегать и разбегаться.

— Да разве мы хотели вас расстраивать? Зачем вы переживали, Ксаныч? Все нормально, — закричали ребята наперебой.

— Нормально кончилось, — поднял палец Ксаныч, — А могло кончиться ненормально. Кроме того, вы подсчитали, сколько средств затрачено на все ваши путешествия?

— А мы ничего не тратили! — возразил Ленька.

— И мы, — поднял руку, как на уроке, Василек.

— Я тоже, — пробасил Дрововоз. — Я ведь на мотоцикле с Гусятниковым ездил…

Ксаныч прищурился.

— Значит, везде «зайцами» ездили, бесплатно? На самолете, машине, мотоцикле… А вы знаете, что каждый оборот пропеллера ледового разведчика стоит рубль? Сколько оборотов потрачено на ваши полеты, а, Галкин?

Эдька испуганно молчал. В голове его, как на счетчике такси, прыгали цифры. И все затихли, уставившись в пол.

— Зато мы сняли язык, — хмуро сказал Василек.

— Чей язык?

— Ледовый. Из паковых льдов. Капитан Елисеев сказал, что этот язык очень нужен ученым.

— А мы золотоискателей сняли! — добавила Светка.

— И еще ледовых разведчиков…

— Мало, мало, — нахмурился Ксаныч. — Приключений много, а дела мало. Ну-ка, садитесь поближе, наметим, что кому снимать.

…Ленька осторожно пола по крыше, держа в руке кинокамеру. Отсюда открывался великолепный вид на порт. Вдали за узким проливом синел остров Раутан, справа насупился мрачный мыс с шапкой облаков набекрень, а слева расползалась толстая сопка. Позади Леньки за крышей никакого вида не открывалось — все закрывала высоченная сопка. Понизу она была подпоясана двумя дорогами — на рудник и на прииски. По дорогам пылили машины: одни с рудой, другие порожняком, третьи с чистой ключевой водой.

В блокноте у Леньки недавно появилась запись: «Город на ключевой воде». Эту воду возят автоцистернами из ключа, расположенного неподалеку, между рудником и городом. Однажды Ленька прыгнул на подножку автоцистерны и проследил путь ключевой воды в городе. Из нее варили компот в многочисленных детских садиках, она охлаждала турбины электростанции, струилась из сетки душа на усталого грузчика и шофера. Вода питала весь город.

Ленька вернулся в гостиницу, шатаясь от усталости, но довольный — блокнот его распух от записей. Он встретил в коридоре Дрововоза, загнал его в комнату и до хрипоты читал эти записи. Степа молча слушал, потом спохватился, достал свой блокнот.

— Ты что, мои наблюдения будешь записывать? — переполошился Ленька.

— Наоборот, свои вычеркивать, — уныло сказал Дрововоз.

Сейчас город был весь затоплен бело-желтым цветом — из тундры навезли северных ромашек. Для этого по городу был объявлен специальный субботник. В нем участвовали и ребята во главе с Ксанычем. Жители вырезали цветы прямо с кусками дерна, а в городе эти куски очень легко укладывались в клумбы. К вечеру город золотился цветами.

И тут повалил снег, колючие снежинки опускались на большие, величиной с ладонь, цветы.

Светка расстроилась:

— Ой, теперь ромашки погибнут!

— Они выдерживают даже мороз, — успокоил ее Ксаныч. — Я узнавал. Это же северные ромашки!

И теперь. Пенька полз по крыше, чтобы снять панораму города, украшенного буйным цветом ромашек. Но едва он приник к визиру…

— Эй, а не слетишь? — в слуховом окне появилась всклокоченная голова Эдьки. Он был очень сердит.

— Не слечу, — пробурчал Ленька. «Эх, не успел!»— подумал он тоскливо.

— А ну, подползи сюда на минутку.

— Не могу, я снимаю ответственный кадр.

— Давай камеру, говорю! — заорал Эдька.

Дело в том, что «группа Пузенко» (то есть Светка и Ленька), которая испортила камеру, лишилась права снимать второй камерой, привезенной Ксанычем. Разрешалось камеру брать только Эдьке и Степе да еще Васильку. «Не уберегли камеру, сидите на сборе материалов», — отвечал Ксаныч, когда Ленька принимался ныть и выпрашивать у него «съемочку хоть маленького сюжетика». Особенно огорчало Ксаныча то, что было непонятно, отчего же не работает камера. Он потратил как-то целых полдня, разбирая и собирая ее, но так ничего и не узнал. Тогда он сказал:

— Отнеси в здешний быткомбинат. Может, там отремонтируют.

Но Леньке все некогда. Он повадился тайком брать вторую камеру, и на него постоянно обрушивался град упреков.

Грохоча железом, Эдька пробежал по крыше и плюхнулся рядом с Ленькой.

— Давай сюда! Ответственные кадры чужими камерами не снимают.

— Ну, Эдь, дай на минутку, — заныл Ленька. — Что тебе стоит?

— Нечего, — сосредоточенно сопя, Эдька проверил работу камеры. — А то еще и эту сломаешь…

— А ты куда, Эдь? Может, скоро управишься?

Эдька метнул взгляд карих глаз из-под густых ресниц.

— Футбол снимать.

Ленька тяжело вздохнул: футбол — это надолго.

Еще в самолете бортмеханик Торопов рассказывал, что в Арктике очень любят играть в футбол. Дрововоз удивлялся:

— В чем футболисты там мяч гоняют — в майках из оленьих шкур, что ли?

Но теперь он уже не задавал таких глупых вопросов, потому что в городе часто было жарко: столбик термометра поднимался до двенадцати градусов тепла. В такие дни на стадион с раннего утра по улицам начинали двигаться люди, а вскоре над городом разносилась бодрая мелодия «Марша футболистов».

Ленька взял в гостинице поломанную камеру и поплелся в быткомбинат.

— Что у тебя, мальчик? — спросила толстая приемщица.

— Кинокамера поломалась, — грустно сказал Ленька. — Отремонтируете?

— Кинокамера? — проходивший мимо высокий худой человек с морщинистым лицом остановился. — Ну-ка, дай сюда.

Он молча осмотрел камеру и, кивнув Леньке, пошел по коридору.

— За вами записать, Игнат Семенович? — крикнула ему вслед приемщица.

Они вошли в маленькую комнатушку. В углу стоял миниатюрный токарный станок, а у стенки под окном — широкий стол, заваленный фотоаппаратами, часами, транзисторными радиоприемниками и различными инструментами.

Мастер придвинул Леньке расшатанный стул, а сам быстро отсоединил блок объективов, надел очки в черной оправе и стал проверять мотор.

— Ну, рассказывай, молодой человек, где повредил механизм? — спросил он, ласково посмотрев на Леньку.

Ленька принялся было плести, как ехал на грузовике и его вместе с камерой зверски трясло, но мастер перебил:

— Видишь, сколько у меня работы? — он мягко взял Леньку за плечо и подвел к столу. — А я взялся за твою машинку, потому что ты мне понравился. У меня самого такой же малец на материке. Но, — он, улыбаясь, шутливо погрозил Леньке пальцем, — если ты мне будешь заливать, то ремонтируй сам.

Ленька, потупясь, молчал.

— Ну пойми, мне же нужно знать, при каких обстоятельствах сломалась камера, — тогда я быстро пойму, что к чему.

— А разве не видно? — быстро взглянул на него Ленька.

— Видно-то видно. Затвор заклинило. А отчего — не пойму.

И так задушевно-тепло звучал его утомленный хрипловатый голос, что Ленька неожиданно для себя начал рассказывать. Он не назвал фамилии Жмакина, а лишь сказал, что, будучи в одной артели старателей, заметил, как съемщик потихоньку ворует золото.

— Как же это могло, случиться?! — всплеснул руками мастер. — А где же был звеньевой, другие старатели?

— Звеньевой в это время куда-то вышел. А я проснулся и вижу: он золото в свой мешочек складывает…

— Ах, подлец! — не выдержал опять мастер. — Ах, мерзавец! — Он даже забегал по мастерской.

— И тогда я установил камеру на нарах, прикрыл ее, чтобы она была незаметной, — увлекся рассказом Ленька, — и зафиксировал кнопку пуска, ну, заклинил ее. А сам ушел. Чтобы, значит, Жма… — он запнулся, — чтобы старателя этого камера незаметно сняла, когда он ворует. У нас это называется «снять скрытой камерой», — гордо добавил он.

— Какой ты молодец! — мастер остановился перед ним и потрепал его по плечу. — Да ты просто умница! Шерлок Холмс!

Щеки Леньки порозовели от похвал. Он опустил глаза.

— И ты снял его? — спросил мастер.

— Не знаю, — Ленька пожал плечами. — Когда я вернулся, в теплушке никого не было, а кинокамера уже не работала.

— Может быть, ее открывали? — мастер пытливо смотрел ему в лицо.

— Нет, — покачал головой Ленька. — У нее там защелка барахлит, и, кроме меня, никто ее не откроет. Я бы сразу узнал.

— Наверное, тот старатель обнаружил кинокамеру и стукнул ее об пол, — предположил мастер. — Хотя нет, линзы не выдержали бы, побились. Что же он мог сделать?

Мастер еще раз внимательно осмотрел кинокамеру и хмыкнул. Взял клочок ваты, осторожно потер камеру. Потом поднес ватку к самым глазам. На тонких губах его появилась улыбка.

— А ты ничего не заметил, когда кинокамеру сломали?

— Да… кто-то вымазал ее сажей, У меня все ладони стали черными.

— Ага, ага, кстати, какой пленкой ты снимаешь?

— Только вы не смейтесь, ладно?

Мастер картинно развел руками.

— Значит, позвонили Ксанычу, это нашему руководителю, из универмага — вам нужна бесплатная пленка? Ксаныч: как так? А так, говорят, приезжайте и забирайте. Ну, мы и помчались в универмаг. Оказывается, сюда, на Север, случайно прислали ящик специальной тропической пленки, для съемок в Африке. У нее эмульсия не плавится при высокой температуре. Потом мы узнали, что кто-то спутал Африку с Арктикой. Ну и пленку никто не берет — ни телевидение, ни фотоателье. Тогда ее списали и решили подарить нашей киностудии. Вот этой пленкой мы и снимаем. Она оказалась хорошей.

Мастер долго смеялся.

— Значит, вместо Африки послали пленку в Арктику?

Он пообещал до завтра отремонтировать камеру.

— Завтра? — глаза Леньки заблестели. — Вот здорово! Точно?

— Бекоев пообещал — будет, — веско сказал мастер. — Это в уплату за хорошую историю с Арктикой и Африкой. Да, а пленку ту проявил уже? — спохватился он. — Со старателем-то?

— Негде, — пожал плечами Ленька. — Здесь есть, правда, любительская студия при школе-интернате, да у них сейчас химикатов нет.

— Надо как можно быстрее проявить ее! — мастер заволновался. — Вывести мошенника на чистую воду! Он ведь продолжает воровать! Ты понимаешь это?

— Понимаю, — Ленька даже попятился.

— Знаешь что? — мастер приставил палец ко лбу. — Один мой приятель едет в Магадан, он может захватить с собой эту пленку и там проявить в городской кинолаборатории. Так что приноси, — и он заговорщически подмигнул ему.

Ленька выскочил из быткомбината и нос к носу столкнулся с Ник Палычем.

— Ба, вот это встреча! — воскликнул геолог. — Ну, как живешь, чем занимаешься?

— Камеру в ремонт сдавал. Сломалась.

— Вот беда! Взяли в ремонт?

— Взяли. Завтра сделают.

— Ну и хорошо, — Ник Палыч поправил очки.

— А вы… а вы, — захлебнулся Ленька. — Золота много в той жиле?

— В какой жиле? — озабоченно спросил геолог. — Ах, что мы вместе с тобой открыли? Да, хватает. Сегодня буду докладывать об изученных нами рудных телах.

— А можно и мне с вайи? Хоть немножко послушать…

— Думаю, что нет. А вот в перерыв приходи — свожу в музей. — Ник Палыч посмотрел на часы. — Извини, спешу.

И если бы Ленька обернулся, то увидел бы, как отдернулась занавеска на одном из окошек быткомбината. Мастер Бекоев проводил его долгим взглядом немигающих острых глаз, в которых уже не было ласковости. Потом повесил на дверь табличку «Ушел на обед» и вышел из быткомбината.

Подняв воротник пальто, хотя было тепло, он прошел по коробу улицы Обручева, не доходя до стадиона, свернул направо, миновал промтоварный магазин и вышел на длинный мост через заливчик. Мимо него пылили машины, но вскоре Бекоев сошел с основной трассы на дорогу, ведущую к моргородку. То и дела ему приходилось прыгать — дорогу пересекали ручейки, струившиеся с сопки: пускала слезы вечная мерзлота. Справа у дороги плескалось море.

Мастер остановился у домика на окраине моргородка. Он пошарил по карманам, ища ключ.

— А я думал, ты дома, соседушка, — окликнул его старичок, гревшийся на скамеечке с другой стороны дома. — Слышу, шаги за стенкой.

— То, наверное, кот, — Бекоев ласково улыбнулся.

— Ну, если кот, то в сапогах, — прошамкал старик. — Уж больно тяжелы шаги-то.

Бекоев поскорее юркнул в дом. Он тщательно запер дверь на ключ. Створки старого платяного шкафа медленно раскрылись. Оттуда вылез Жмакин.

Олень с серебряными копытцами

— Сколько раз я говорил, — свирепо зашипел Бекоев, — чтобы ты не шатался по комнате в мое отсутствие! Старик уже заподозрил…

— Не могу же я цельный день сидеть, — прохрипел Жмакин, — не начальство! Уж и обутку снял, в носках шастаю.

— У тебя ступни как добрые копыта.

Они помолчали, пока мастер раздевался.

— Какие новости? — спросил Жмакин. — Скоро ты меня в контейнере на материк отправишь?

— Пока нет контейнерного груза, — Бекоев поставил чайник на электроплитку. — Слыхал, «Ванкарем» подойдет, будет брать отсюда пустые контейнеры из-под мебели. Вот тогда тебя и спровадим. Грузчик, знакомец, надежная душа, уж и контейнер тебе как следует оборудовал.

— Скорее бы! — вздохнул Жмакин, потирая шершавые ладони.

— Появились новости, — глаза Бекоева сверкнули. — Оказывается, крупно наследил ты с золотишком.

— Все шито-крыто! — Жмакин пытался подняться, но диван страшно заскрипел. — Никто и не подозревал… даже звеньевой верил мне, как родной тетке. А что сбежал я, так мало ли кто бегает от милиции? Может, когда-то нахулиганил?

— Нет, брат, пойман ты, можно сказать, за клешню. Кинокамерой тебя сняли, когда ты снимал золотую пенку.

— Знаю, — ухмыльнулся тот. — Только ничего не получилось у сопляка. Поостерегся я, как-никак принял меры.

— Какие? — на тонких губах Бекоева ужом заструилась улыбка. — Сунул камеру в джурму, чтобы пленка оплавилась?

У Жмакина отвисла небритая челюсть.

— А ты откель узнал?

— Неважно. Почему не открыл камеру, не засветил пленку?

— Откуда я знаю, с какого конца ее открывать? — огрызнулся тот. — Другое придумал, хитрое.

— Хитрое… — Бекоев неторопливо отхлебнул чай и со стуком поставил кружку на стол. — А дурной случай тебя обхитрил.

— Неужели вторая камера стояла?

— На такого дурака и одной хватит. Знаешь, на какой пленке тебя снимали? На специальной, тропической. Ее хоть огнем жги.

— Эх! — толстые пальцы старателя сжались. — Знай, бы…

— Ничего, — сказал Бекоев. — Кажется, я заберу у него пленочку. Дай только срок…

— Поторопись! — задышал старатель. — А то тебе такой срок дадут…

— Мне-то что торопиться, — Бекоев метнул на него острый взгляд. — Тебя дело касается.

— Одним концом тебя, другим — меня, — старатель подался к нему. — Я золотишко добывал, ты в бруски сплавлял, хоронил. Одной мы, брат, веревочкой схлестнуты…

— А ты меня веревками не вяжи, — нахмурился мастер. — Не люблю таких намеков!

Лицо его перекосилось, стало страшным.

— Да я без намеков, — Жмакин понял, что пересолил, и стал отрабатывать назад, — я так просто…

Бекоев перегнулся через стол. Его пронизывающие глаза приблизились к самому лицу старателя.

— Не я у тебя в руках, а ты у меня. Понял?

Лицо Жмакина посерело. Мастер понял, что желанный момент, которого он ждал давно, наступил. Он с нажимом, с расстановкой произнес:

— Где зарыт самородок?

— Какой самородок? — прохрипел старатель.

— Знаешь какой. Тот самый. Ведь за ним сюда вернулся. Из-за той мелочи, что нахапал из колоды, не стал бы так рисковать… — он многозначительно помолчал. — В общем, давай начистоту!

Он так хлопнул ладонью по столу, что Жмакин вздрогнул.

— Без меня тебе отсюда не выбраться. Это понятно? А задаром ни я, ни знакомец мой не будем рисковать. Самородок пополам — и все дела. Тебе половины до конца жизни хватит.

— Да я… — начал было старатель, но, увидев гримасу, замолчал.

Долго стояла тишина.

— Ладно, — глухо сказал Жмакин. — Я уж давно все обдумал. Без тебя мне все равно его не видать, не вывезти. А второй раз сюда мне ходу нет… Словом, дам я тебе планчик, по нему и найдешь. Но помни, — он взъерошенным диким медведем поднялся, — в нем моя жизнь. Обманешь — я на все пойду! Мне тогда жизнь — копейка!

— Ладно, ладно, — Бекоев улыбнулся так, как только он умел улыбаться: ласково, умиротворяюще. — Ты мое слово знаешь. Разве я когда-нибудь подводил? Разве нарушал свое слово?

— Нет, не нарушал, — помотал головой старатель.

— И я понимаю, — Бекоев положил ему руку на плечо, — что мы одной веревочкой повязаны. Друг с другом — навеки. А кто старое помянет — тому два глаза вон.

И опять у Жмакина морозец прошел по спине от его голоса. Он окончательно сник.

— Ладно. Ты вот лучше замани мальца в укромное местечко, а уж там я… — он выразительно сжал свои толстые пальцы.

— Погоди, — поморщился Бекоев, — сначала нужно пленку у него выманить. А другое… придумаем.

— Богата северная земля. Рассказывают старинную легенду о том, как скакал по белому свету золотой олень с алмазными рожками и серебряными копытцами, а за ним гнался охотник. Бежали они, бежали и достигли берега Ледовитого океана. Видит олень, что дальше пути нет, ударился о сырую землю. Рассыпался и в землю ушел. С тех пор находят люди на северной земле золото, серебро и алмазы…

Ник Палыч налил себе в стакан воды и отпил. Стояла тишина, люди, собравшиеся в зале, слушали геолога очень внимательно.

— А жизнь продолжает легенду. Наша геологическая партия нашла рудное золото.

Во время перерыва Ник Палыча нашел Ленька. Пробиться было нелегко: вокруг была плотная толпа, геолога засыпали вопросами. Наконец они остались с Ленькой вдвоем.

— Пойдем, покажу наш музей, — сказал Ник Палыч.

Они вошли в светлую комнату, и Ленька замер от восхищения.

На длинных стеллажах под стеклом лежали образцы: красные, синие, черные, снежно-белые камни. Посередине комнаты на небольшом возвышении находились два огромных изогнутых бивня с потрескавшейся серой поверхностью, словно два деревца со старой корой.

— Бивни мамонта! — с гордостью объявил геолог. — Наши ребята нашли их в вечной мерзлоте.

— Ух ты! — Ленька попытался приподнять один бивень.

— Каждый весит девяносто килограммов. И как это не надоедало мамонту таскать на носу?

Ленька переходил от экспоната к экспонату. Геолог пояснял:

— Алый камень — это киноварь. Вулканическая бомба говорит о том, что когда-то здесь были вулканы. Хрустальная друза с острова Врангеля.

Солнечные лучи дробились в бесчисленных кристаллах, словно распустился по знаку волшебника невиданный каменный цветок.

Вдруг сзади раздался голос:

— Здравствуйте, Ник Палыч!

— А, Виктор! — геолог крепко пожал вошедшему руку. — Давненько тебя не видел… Вот работал у меня в партии, а потом сбежал. Под землю.

— Как под землю? — удивился Ленька.

— А, говорит, не люблю, когда меня то дождиком мочит, то снегом посыпает да ветром гоняет. И ушел на рудник. С тех нор такого хорошего взрывника найти не могу. Может, вернешься. Вить?

— Нет, — тот засмеялся и откинул назад волосы.

— Понятно. Читал, читал в газетах. «Дважды орденоносец В. Саночкин ведет скоростную проходку…» Трум-туру-рум!

— Ладно, ладно. Ты его не слушай, парень, а вот лучше скажи мне: это не ты ли снимал футбольный матч?

— Нет, это Эдька. Мой товарищ.

— А нельзя ли потом, когда фильм будет готов, как-нибудь посмотреть его? Кажется, айонцы один гол из аута заколотили…

— Фильм не скоро будет готов.

— Неважно! — замахал руками взрывник. — Нам для истории нужно разоблачить их.

Ник Палыч покрутил головой:

— Ох уж эти болельщики! До чего додумались…

— Ладно, — сказал важно Ленька. — Постараемся устроить для вас демонстрацию.

— Во! — Саночкин удовлетворенно потер ладони. — А за это… — он нагнулся к Леньке и заговорил шепотом: — А за это хочешь посмотреть подземное царство? С добрым подземным царем и злым подземным драконом? А?

Ленька уж давно не верил в сказки, но Саночкин проговорил это таким тоном, что он невольно заинтересовался.

— Где? Где такое царство?

— Приезжай, проведу и покажу.

За грибами с Ладой

Рано утром Ленька проснулся оттого, что кто-то больно-пребольно дергал его за уши.

— Что такое? А? Пожар? — подскочил он. В глаза ему било утреннее полярное солнце. Перед ним стоял Эдька.

— Во-первых, пожар, — монотонным голосом сказал Эдька, — а во-вторых, поехали за грибами на остров Раутан.

Ленька со стоном зевнул.

— Зачем я-то тебе понадобился? Ехал бы сам.

— И поехал бы. Просто ты должен у Ксаныча ключ от лодки попросить.

— Сам проси.

— Понимаешь, — зашептал Эдька, косясь на спящего Дрововоза, — мы втроем, он, Светка и я, должны выехать на прииск после обеда. Автобус туда идет. А Ксаныч ни за что не поверит, что мы до обеда с грибами управимся. И ключ не даст.

Речь шла о весельной морской шлюпке, которую порт выделил специально для киногруппы. Ребята снимали с нее панораму города, наезд на ледокол (точнее, ледокол «наезжал» на шлюпку), льдины крупным планом.

Ленька сел на койке, не в силах раскрыть глаза.

— Никаких грибов мы не найдем на острове.

— А мы и не будем искать. С нами пойдет грибная собака.

Ленька широко раскрыл глаза.

— Какая собака?

— Ну, Лада Мишина. Оказывается, она грибы насобачилась искать. С ней ведро набрать за пять минут можно! Мы полную шлюпку привезем!

— Это другое дело, — Ленька стал торопливо натягивать штаны. — А где собака-то?

— На крыльце сидит. Вахтер Степаныч говорит, что незнакомых собак он в гостиницу не пускает.

Вошел Ксаныч. Тронул Дрововоза за плечо.

— Эй, любитель поспать! Смотри, товарищи уже одеты…

Дрововоз открыл глаза и сказал, потягиваясь:

— Хе-хе! Знаем, почему они одеты… Собираются удрать на остров Раутан за грибами.

Эдька и Ленька мрачно посмотрели на Дрововоза… Ксаныч нахмурился:

— Опять? Ваша группа, Галкин, сегодня отправляется на прииск! Ты об этом знаешь?

— Знаю, только…

— Только он боится, что вы ни за что не поверите, будто до обеда они вернутся, — опять влез Дрововоз.

— Интересное дело! — Ксаныч сел на стул верхом. — Значит, решили, что я не поверю? И не отпущу вас?

— Вы же сами сказали, что возьмете нас под строгий контроль, — буркнул Эдька.

— Но это не значит, что я буду ходить за вами тенью. Раутан рядом, остров как на ладони, отчего же вас не отпустить?

— Ксаныч! — Эдька захлебнулся от радости. Теперь пришла очередь помрачнеть Дрововозу.

— Грибов хоть привезете? — спросил Ксаныч.

— С нами Лада пойдет, а она любой гриб за версту чует. И Миша…

— Ну, с Мишей я тем более вас отпущу. Он хотя и младше вас, но вызывает доверие и окрестности хорошо знает.

Миша очень понравился Ксанычу. Он то и дело ставил его ребятам в пример. Никто не обижался, потому что сам Миша никогда не задавался. Сначала он снимал плохо, а потом Ксаныч взял над ним шефство и быстро выучил его всяким премудростям съемки.

Тем более, что Миша все схватывал на лету. «Очень способный юноша, — говорил о нем Ксаныч. — Из него получится большой кинооператор. А то и режиссер…»

— Только камеру я вам не дам, — сказал Ксаныч. — Будете снимать «Ладой».

— Собакой, что ли? — опешил Ленька.

— Камерой Мишиной, — толкнул его Эдька.

— Постойте, мне обещали сегодня камеру отремонтировать! — воскликнул Ленька. Он вспомнил, что должен принести мастеру Бекоеву пленку со старателем, нырнул в чемоданчик и вытащил жестяную коробку.

— А это зачем? — спросил Ксаныч.

— Надо! — крикнул Ленька на бегу. Он спустился в вестибюль и огляделся.

— Где же она? — вырвалось у него.

— Собака-то? — спросил вахтер и указал на крыльцо. — Вона сидит… в ожидании. Выгнал я ее, нечего в помещение собак приглашать. Нежная станет. Вот раньше, помню…

Степаныч любил рассказывать разные истории, и около него всегда вечерами толклись люди.

— Степаныч у нас вместо телевизора, — говорили они. — Вот проведут сюда телевидение, так Степаныч его на обе лопатки положит… да!

Но сейчас Леньке некогда было слушать Степаныча. Он выскочил на крыльцо. Лада лежала, жмурясь на солнце.

Ленька погладил ее и шепнул:

— Погоди, Ладушка, сейчас за грибами поедем… — и вихрем помчался по улице.

Мастер встретил Леньку широкой улыбкой.

— А-а, кинорепортер! — глаза его остро скользнули по коробке с пленкой. — Что скажешь?

— Готово? — пропыхтел Ленька.

— А как же, — мастер неторопливо принялся копаться на своем столе, заваленном аппаратурой, и как бы между прочим спросил: — Принес пленку?

— Вот она.

Бекоев быстро выхватил коробку из рук Леньки, повертел ее, рассматривая.

— Это что нарисовано? На этикетке?

— Пионерский значок. Эмблема нашей студии, — Ленька приплясывал от нетерпения.

— Ага. Ну получай свою машинку. Работает…

Камера ласково жужжала, едва нажмешь кнопку.

Ленька испробовал ее на разных скоростях.

— Куда теперь, кого снимать?

— На остров Раутан едем, за грибами. И снимем природу…

— А хватит на всех грибов-то?

— Хватит! — беззаботно бросил Ленька. — Нас всего четверо. Не считая собаки.

— Так вы с собакой?

— Она грибы умеет искать. Когда Ксаныч, наш руководитель, узнал про собаку, он сразу нас отпустил.

— Так, так, — оживился почему-то мастер. — Как же вы одни… на чем поедете, с кем?

— Сами. У нас лодка есть… то есть шлюпка. Ну, я пойду.

Ворвавшись в комнату, Ленька чуть не свалил сидевшего на корточках Мишу, который с интересом наблюдал, как Светка и Эдька, толкая друг друга, заряжают «Ладу». В глазах Миши горели веселые огоньки.

— Куда ты тянешь, тут же петля образовалась! Порвешь! Ну вот, а теперь заклинило.

Ленька пожал руку Мише и кивнул на суетившихся ребят:

— И ты доверяешь им свою камеру? Они же не умеют с ней обращаться.

— Ничего, пусть учатся, — сказал Миша, а Эдька только зло сверкнул глазами: во рту он зажал отвертку.

Вошел Василек с полотенцем через плечо, умытый, розовый от холодной воды, причесанный. Эдька настороженно покосился на него, ожидая, что Василек станет сейчас проситься с ними, но тот повернулся к Мише и солидно спросил:

— Ну что, проявили?

Миша молча полез в карман куртки и отдал Васильку небольшой рулон пленки. Тот бегло посмотрел ее на свет и удовлетворенно кивнул головой:

— Отлично. Понесу в штаб, пусть посмотрят.

Ленька оторопело переводил глаза с одного на другого. Потом не выдержал:

— Где это вы проявили пленку?

— У нас в интернате, — ответил Миша.

— Но ты же говорил, что у тебя нет химикалий?

— А вчера прислали, — невозмутимо ответил Миша. — Наши шефы из колхоза прислали.

— Здорово! — обрадовался Ленька. — Значит, и мою пленку можно проявить?

— Конечно, можно, — кивнул Миша. — Вот ключ от лаборатории.

Ленька схватил Василька за рукав.

— Иди сейчас же в быткомбинат, разыщи там мастера Бекоева и забери у него пленку, пока он не отправил ее в Магадан, — он говорил повелительным тоном, рассчитанным на обычное беспрекословное повиновение Василька. — А потом пойдешь в интернат и срочно проявишь ее. Понял?

Но Василек уже кое-что повидал, летал в ледовую разведку. Василек высвободил свой рукав и сказал холодно:

— Конечно, понял. Вы поедете грибы собирать, а я — сиди в лаборатории и проявляй пленку. Так?

— Ну, Василек, ну чего ты, — бормотал Ленька и все совал ему ключ от лаборатории. — Прояви, что тебе стоит, а?

— Нет, — отрезал Василек, — у меня свое срочное дело. Я должен отнести мой язык в штаб.

— Зачем твой язык нужен в штабе? — изумился Ленька.

— Не мой, а ледовый. Который я снял в полете над морем, — важно сказал Василек. Ленька обозлился:

— Ну и носись со своим языком… Ты хоть пленку забери, а то увезут!

Жмакин скрывается

На берегу Эдька со скрипом открыл замок на цепи шлюпки и побежал получать у дежурного по пирсу весла.

— Ленька! Эй, Ленька! — от ворот порта к ребятам поспешал Дрововоз. Ленька попытался спрятаться за шлюпку, но было поздно.

— Чего? — спросил он хмуро.

Дрововоз потребовал, чтобы Ленька срочно шел с ним. Он даже тащил его за рукав.

— Куда? — вырывался Ленька.

— Секретное дело! — шипел ему Дрововоз в ухо. — Не спрашивай.

— А надолго?

— Пусть едут без тебя.

— Но мне Ксаныч разрешил… — заныл было Ленька.

— Он уже отменил свое разрешение. Пошли!

По дороге Ленька приставал к Степе:

— Чего от меня надо? Не дали с собакой-грибоискательницей поохотиться. Зачем отвлекли?

— Там увидишь, — Степа таинственно озирался.

Вдали показался Василек.

— Ой, вы куда? — заорал он. — Погодите!

Ленька тотчас накинулся на него:

— Ты чего здесь бродишь? Пленку мою получил?

Но Василек отмахнулся от него и с торжественно-радостным видом сообщил:

— Слыхали? Мою пленку демонстрировали в штабе, и ученые поголовно все ее смотрели. Они сказали, что как только увидели мой язык…

Он бы еще долго разглагольствовал, но Ленька взял его за шиворот:

— Спрячь свой язык и немедленно беги за пленкой. Понял?

Василек обиженно затрусил по коробу.

Они свернули в переулок, и Степа шмыгнул в подъезд трехэтажного дома. Ребята поднялись по тесной каменной лестнице. На одной из площадок открылась дверь. Перед ними, мягко улыбаясь, стоял лейтенант Гусятников.

Он приложил палец к губам и жестом отпустил Дрововоза. Тот вытянулся, козырнул зачем-то и покатился вниз по лестнице.

Гусятников ввел Леньку в комнату.

— Садись. Приходится вот прибегать к конспирации… обстановка тревожная.

Ленька смотрел на него непонимающе.

— Перейдем к делу, — сказал лейтенант и вытащил картонный квадратик. — Узнаешь?

Ленька взглянул и вздрогнул: с фотографии на него смотрел Жмакин. Он был без бороды, но его холодные рыбьи глаза Ленька не спутал бы ни с какими другими. Видимо, от яркого света он широко открыл глаза и откинул назад голову. Казалось, старатель увидел что-то страшное.

— Еще бы не знать, — хрипло сказал Ленька. — Я-то его знаю!

— А почему ты так хорошо его знаешь? — тут же зацепился лейтенант.

Ленька замялся, потом выпалил:

— А я снимал его… когда он золото воровал!

Ленька дал себе слово никому не говорить об этом, пока не будет проявлена пленка, но тут подействовало то, что у лейтенанта Гусятникова было такое тревожно-таинственное лицо, что они были вдвоем, и, наконец, неожиданно показанная фотография Жмакина. Значит, что-то случилось, надо говорить все начистоту.

— Его разоблачили? — спросил он.

— Погоди, — перебил лейтенант. — Говоришь, снимал его за… этим самым? А где пленка? Проявил?

Ленька отвел глаза.

— Не знаю. Камера испортилась… как раз в этот момент. А… пленку я отдал. Проявить.

— Кому?

— Одному человеку. Мастеру быткомбината. — Ленька заметил, как изменилось лицо Гусятникова, и торопливо сказал: — Да вы не беспокойтесь, я уже послал Василька забрать ее.

— Постой, постой! Ты сам дал ему пленку?

— Нет, он попросил.

— Именно эту пленку? — Гусятников сощурился.

— Я… я рассказывал ему, — с усилием сказал Ленька, — когда камеру сдавал в ремонт. А он говорит: давай я пошлю ее в Магадан, там проявят.

Гусятников достал потрепанную записную книжку и полистал её.

— Мастер быткомбината… фамилия его Бекоев, не так ли?

— Да…

— Эх, дружище! — лейтенант с треском захлопнул книжку. — Простая душа. Как же ты первому встречному взял так и выложил все?

— Он камеру не хотел ремонтировать, — пролепетал Ленька. — Пристал… и так расспрашивал…

— Знаю. Умеет подъехать на ярко раскрашенной тележке.

— А что? — встревожился Ленька. — Он плохой человек, да?

— Когда-то был очень плохим. С тех пор как будто исправился, хорошо работает. Но знаем, что к золоту неравнодушен. И вот теперь его странный интерес к пленке. Неужели он связан со Жмакиным?

— А вы Жмакина спросите, — простодушно посоветовал Ленька.

— Думаешь, он ответит? — усмехнулся Гусятников. — К тому же и не спросишь его… Сбежал.

— Сбежал? — ахнул Ленька. — Куда?

— Далеко убежать не мог, — задумчиво пояснил лейтенант. — Все пути перекрыты. Предполагаем, что затаился где-то здесь, в городе. Мы ведем постоянное наблюдение, раздали фотографии всем работникам милиции и дружинникам. Да фотографии-то, видишь, какой давности… Мы очень просим тебя помочь.

— Как? — загорелся Ленька, приподнимаясь.

— Слушай. Ты один из немногих здесь людей, кто знает Жмакина в лицо. Если увидишь его, постарайся не выпускать из виду, посмотри, куда он пошел, с кем встретился. И при малейшей возможности сообщи нам, в милицию. Понял?

— Понял, — кивнул Ленька.

— Ну, иди. Только старайся на глаза ему не попадаться при этом. Сам ничего не предпринимай. Это человек жестокий, отчаянный.

Ленька пошел было к двери, но тут же остановился.

— Когда мы возвращались от старателей, шофер рассказал нам одну страшную историю. Про золотой самородок.

— Какую историю? — оживился лейтенант.

Ленька передал все, что слышал от Шастуна: о пурге, об исчезнувшей теплушке, сумке с золотым самородком и о схватке с бандитом. Гусятников все больше хмурился, слушая его.

— Вспоминаю одно архивное дело, — сказал он, помолчав. — Запутанное дело, тяжелое. Так говоришь, рассказал тебе о нем шофер Шастун?

— Он? — Гусятников протянул шоферу фотографию. Тот долго рассматривал ее, то отодвигая, то приближая к глазам. Наконец с сомнением проговорил:

— Похожего мало… Только… Вот если бы не сказали, так сам никогда бы не подумал. А все-таки какая-то похожесть есть. Что-то такое… — Шастун пошевелил пальцами. — Он ведь тогда без бороды был.

— А это? — Гусятников с ловкостью фокусника извлек другую фотографию. — Здесь он без бороды.

— Он! — с уверенностью выдохнул Шастун, едва взглянув на фотографию. Гусятников удовлетворенно кивнул и постучал по снимку пальцами.

— К сожалению, у нас есть только вот эта, ранняя его фотография, из личного дела. А бороду мы пририсовали… Да, видно, неудачно. Значит, все-таки он.

— Как же он выплыл? — взволнованно спросил Шастун. — Что этого волка обратно сюда привело?

— Видно, что-то важное… Хоть и сменил он документы, бороду отпустил, а все ж риск большой. Вдруг кто из старых северян опознает? Правда, мало их нынче осталось, старых северян. На том, видно, и строил свой расчет. Ну-ка, расскажите мне историю с золотым самородком, да поподробнее.

Одни на острове

Под пирсом моргородка, где стояли частные моторные лодки, теплились два папиросных огонька.

— Ну как, видишь что-нибудь?

— Катеришко меж льдин, видишь, шмыгает… дымит. Шлюпки не видать.

— Эх, ослабли мои глаза. Раньше-то я морских блох на животе у чайки пересчитать мог.

— Тихо! Ползет лодка… весельная. Фигурки черненькие.

— Это они. Отвязывай моторку!

Жмакин шершавой лапой сдернул с цепи маленький замочек.

Бекоев влез в лодку. Он был закутан в большой плащ-дождевик с капюшоном. На Жмакине был такой же плащ.

— Жди меня здесь, не высовывайся.

Он рванул шнур подвесного мотора. Зататакало гулкое эхо под сумрачным пирсом. Между позеленевшими сваями высунулся тупой, приподнятый над водой нос. Он нацелился на маячившую на горизонте ярко-красную шлюпку.

— Налегай! И раз, и два! — весело командовал Миша, резко откидываясь назад. Эдька тоже остервенело дергал весло, но только поднимал брызги. Шлюпка то и дело кренилась в его сторону, и рулившая Светка сердилась, с трудом выправляя ее.

Шлюпка с размаху ткнулась в песок. Эдька уронил весло и со стоном разжал ладони: на них красовались вздувшиеся пузыри. Миша озабоченно посмотрел на него.

— Обратно не сможешь грести… или придется чем-то завязать.

Светка ступила на мягкий песок и сказала певуче, оглядываясь вокруг:

— Краси-и-иво-то как!

Действительно, если бы не льды вдалеке, ни за что нельзя было бы сказать, что это Север. Зеленые откосы острова, ласковый желтый песок, на который море вынесло побелевшие щепки и длинные полосы водорослей. И жаркое солнце, такое жаркое, что Эдька воскликнул:

— Давайте купаться!

Миша улыбнулся.

— Вода холодная, простудишься.

Он вытащил ведро, сложил весла в шлюпке и привязал цепь за бревно, которое наполовину вросло в землю. В его потрескавшиеся серые бока были вбиты железные костыли — здесь причаливали лодки.

Ребята сняли теплые куртки, побросали их в лодку и поднялись на крутой склон.

За проливом в синей дымке лежал город. Белые дома живописно расположились у крутой сопки. Черные сухопарые журавли-краны трудолюбиво клевали трюмы судов, покачивающихся на темно-синей воде. Вдали, за домами, как многотрубный линкор, дымила ТЭЦ. Ближе жучком-водомеркой скользил по глади воды портовый катерок, осторожно огибая льды, а еще ближе, внизу у берега, разворачивалась чья-то лодка, оставляя на воде кружевной след.

— Тоже за грибами, — заметил Миша.

— Пошли быстрее! — заторопился Эдька. — А то набежит народ, все грибы у нас из-под носа повыдергивают.

— Успокойся, — улыбнулся Миша. — Сюда только по воскресеньям приезжают, а в будни редко кто заглянет.

Он свистнул собаку. Лада моментально очутилась у его ног.

— Тагам! Грибы, Лада, грибы!

Собака, пристально глядя на мальчика, вздернула вверх черненькие пятнышки над глазами — словно подняла брови. Все засмеялись.

— Удивляется!

Лада, не обращая внимания на смех, устремилась прочь от берега. Ребята понеслись за ней.

Неожиданно собака остановилась. Она смотрела вниз, под кочки. Прямо под мордой собаки блестела коричневая шляпка, к которой прилип желтый листочек.

— Гриб! Ура! И верно, что чует грибы!

Эдька восторженно хлопал Мишу по плечу, тот счастливо улыбался. Светка потянулась было к грибу, но Эдька отогнал ее и снял сначала Ладу, потом крупным планом — гриб.

Вскоре собака уже делала стойку у другой шляпки. Потом у третьей. Тут ребята и сами стали замечать грибы. Они шли цепью, и каждый лихорадочно обшаривал глазами свой участок. Замечая очередную шляпку, Светка вскрикивала. Вот под кочкой притаился невысокий крепыш на белой ножке. А рядом — старый, изъеденный червями. Шляпка у него обвисшая и почти черная. Ну его! Зато чуть подальше — молодая семейка, шляпки круглые, как мячики.

— Ой, ой, ой! — закричала она. — Сколько я нашла! Смотрите!

Миша рассмеялся. А Светка шла по высокому мху, счастливо улыбаясь. Словно коричневые лужицы, там и сям поблескивали шляпки первосортных грибов. Как, добрый волшебник, открывало ей солнце в дремучем — мху все новые и новые грибные россыпи.

Эдька предпочитал идти за Ладой. Она то и дело останавливалась, а он подбегал и срезал грибы.

— Во, еще один в сумке!

По временам он неистово стрекотал кинокамерой, снимая Ладу в поиске.

— Почему нет разнообразия? — брюзжал он. — Все грибы одинаковые. Разве Лада не умеет другие грибы искать? Хотя бы мухомор или поганку…

— Она все умеет, — сказал Миша. — Но здесь, на Раутане, одни подберезовики да белые растут.

— Значит, вредных грибов нет?

— Ни одной поганки.

— Ага, не климат!

Эдька нагнулся.

— Какие они подберезовики? Скорее надберезовики. Видишь, березки здесь меньше, чем грибы.

— Они называются березками Миддендорфа, — пояснил Миша. — Мы учили.

Ребята вышли на берег большого озера. У воды густо росла осока.

— Смотрите, какой большой камень! — сказала Светка. — Посидим?

На пригорке лежал широкий ноздреватый камень. Он был теплый — нагрелся на солнце. Ребята сидели, любуясь озером, гладью его воды, зеленью берегов.

— Что это? — рука Эдьки нащупала какие-то линии, узоры. Он стал счищать реденький мох в углублениях. Светка помогала ему.

— Собака! — вдруг воскликнула она.

— Голова собаки, — поправил Эдька. На камне кто-то грубо высек изображение головы собаки.

— Это, наверное, колдовали здесь, да? — Светка обернулась к Мише. Но тот, глядя на изображение, покачал головой.

— Нет, это не чукотский рисунок. Нет… так наши не рисуют.

— Наверное, туристы, — решил Эдька.

Они еще посидели на теплом камне и двинулись дальше.

Вскоре ведро наполнилось отборными крепкими грибами.

— Вот Ксаныч обрадуется! — сказал Эдька. — А еще говорил: не найдем грибов.

Вдруг Светка перестала видеть коричневые шляпки. Она пристально смотрела вокруг, но ни одного гриба нигде не было. И тут поняла: нет солнца. Она запрокинула голову — тяжелые тучи ползли по небу.

— Однако надо возвращаться, — хмурясь, сказал Миша. — Видно, зря мы сняли куртки…

Они шли назад, не глядя по сторонам, быстрым шагом. Навстречу задул ветер, он все усиливался и вскоре стал пронизывающим. Не успели они пройти половину пути, как повалил снег. Эдька на ходу сорвал большой гриб, на шляпке которого лежала крохотная горка снега.

— Ну, дела! — ежась, сказал он. — В первый раз собираю грибы-подснежники.

— Быстрее, быстрее! — подгонял Миша. Добежав, они остановились над крутым обрывом. И ведро выпало из рук Эдьки.

— А где… шлюпка?

На пустой берег с шумом набегали волны. Может быть, они не там вышли? Нет, внизу, до половины врытое в песок, виднелось бревно, ощетинившееся вбитыми в него костылями. Сбежав вниз, пристально осмотрели бревно.

— Обрывка цепи нет, значит, шлюпку не могло оторвать, — стуча зубами, заметил Миша. — Здесь кто-то был.

Он указал на глубокий след сапога, отпечатавшийся в сыром песке. Высокая, больше других, набежавшая волна рассыпалась у его ног, размыла песок, разгладила.

— Та лодка, — сказал Эдька. — Помните? Она пришла сразу же вслед за нами. И какой-то тип в плаще сидел на корме. Наверное, он украл шлюпку.

Миша с сомнением покачал головой.

— Никогда не слышал, чтобы здесь кто-то у кого-то крал. А шлюпку…

— Не могло же ее унести! — горячился Эдька. Миша посмотрел на море.

— Ветер на берег… Да, кто-то взял лодку.

И ребятам стало совсем холодно.

Вокруг пленки

Ленька распахнул дверь мастерской и увидел Бекоева. Тот склонился над столом, пристально рассматривая что-то. Он даже вздрогнул, увидев Леньку, ведь, по его расчетам, тот должен быть именно в это время на острове.

— Отдайте… пленку! — выдохнул Ленька. Мастер инстинктивно пытался загородить собой полку, но было поздно: мальчишка уже заметил блестящий край коробки. — Вон она лежит!

«Эх, черт! — выругался про себя мастер. — Надо было ее спрятать».

С трудом овладев собой, он безразлично усмехнулся:

— Лежит, ну и лежит. Только собирался ее отнести, самолет уходит, — он взглянул на часы.

— Нет, нет, — перебил Ленька. — Я проявлю ее сегодня же!

— Как? — насторожился мастер.

— В школе-интернате. Там химикалии привезли.

Бекоев взял остро отточенный нож и провел им по ногтю. Осталась тоненькая белая бороздка.

— Та-ак… Ты чем-то взволнован?

— Нет, — Ленька как зачарованный смотрел на тонкое узкое лезвие.

— Ты, может, думаешь, что я не верну тебе пленку?

— Ничего я не думаю, — Ленька упрямо нагнул голову, не сводя глаз с ножа. Бекоев уставился на него тяжелым неподвижным взглядом. У Леньки по спине побежала струйка холодного пота.

— А ты почему не на острове? — неожиданно спросил мастер. — Ты же собирался за грибами.

— Я не ездил, — выдавил Ленька.

— Ага, — нож со стуком упал на стол. — Ну, возьми свою пленку.

Ленька ослабевшими руками взял скользкую холодную коробку с нарисованным пионерским значком на этикетке и выскользнул за дверь. И тут, не выдержав, он припустил во весь дух, так что ветер свистел в ушах. Вдруг он остановился: у гостиницы он увидел светлую «Волгу». Рядом с ней топтался Саночкин, задумчиво глядя на дорогу и покуривая папиросу.

— Эй! — сказал он, увидев Леньку. — А я за тобой заехал.

В жаркие солнечные дни, если не было срочных съемок. Василек загорал на крыше гостиницы.

— Это же красота! — доказывал он студийцам. — Рядом льдины толкутся, на берегу ромашки цветут, а ты на крыше загораешь под рев белых медведей. Здешний загар самый сильный!

Вот и сегодня денек выдался на славу: солнце пекло совсем по-южному, и Василек даже задремал. Проснулся он оттого, что кто-то дергал его за ногу.

— Ты что здесь делаешь? — кричал Ленька. Василек подскочил и недоуменно посмотрел на него.

— Как что? — прохрипел он. — Не видишь — загораю…

— Загораешь или замерзаешь?

Только тут Василек почувствовал адский холод. Где же солнце? Взглянул на небо и ахнул — падали снежинки.

— Так недолго самому белым медведем стать! — пошутил Ленька. Василек, стуча зубами от холода, кинулся к слуховому окну. Спустившись, он влетел в кабинку душа и открыл вентили. Но тотчас с криком отскочил. Подошел Ленька.

— Ты чего? Вода-то теплая, — он подставил ладонь под кран.

— Сжег спину, — просипел Василек. — Так и горит… Видать, на солнце перележал.

— Фокусник! И сжег, и обморозил спину — все сразу.

Потом Василек сидел на табуретке посреди комнаты и пил горячий чай с медом.

— Ты почему не забрал пленку в быткомбинате, как я тебя просил? — подступил к нему Ленька.

— Забыл.

— Эх ты! Ну, ладно, я сам забрал, — Ленька показал коробку. — Только ты прояви ее сейчас, а, Василек? Это очень важно, понимаешь?

— Ты знаешь правило, — Василек налил новую кружку. — Важные пленки проявляешь сам.

— А если я не могу? Ты забыл другое правило: помоги товарищу?

— Ничего я не забыл, — Василек смахнул пот со лба. — А ты почему не можешь?

— За мной горняк приехал, повезет на рудник. Буду снимать, понял? «Волга» ждет! — с гордостью сказал Ленька.

— Это где же она тебя ждет? — Василек подскочил к окну.

— Ну… сейчас не ждет, взрывник поехал по делам в порт, а на обратном пути меня возьмет.

— Угу, — сказал Василек.

— Так проявишь?

Василек деловито взвесил коробку на руке.

— Надо разрешение Ксаныча.

Ленька застонал. Напуганный разносом Ксаныча после их самовольного путешествия. Василек стал дисциплинированным до тошноты. Все свои поступки он «согласовывал» с Ксанычем и без его разрешения не делал и шагу. Даже уходя в столовую или кино, он ставил Ксаныча об этом в известность.

— Да разрешит Ксаныч, разрешит!

— Вот когда разрешит, тогда и проявлю.

Ленька яростно сверлил его глазами. Но и это не подействовало на Василька. Он пил чай и осторожно почесывал сгоревшую спину.

— Ну, ладно. Побежали в штаб!

Еще в коридоре они услышали рокочущий бас начальника штаба Виктора Семеновича Лебедя, высокого человека с совершенно белой головой:

— Положение предвидится исключительное — скорость ветра достигнет шестидесяти и более метров в секунду. Мы приняли срочные меры. Работы в порту приостановлены, грузы закреплены и укрыты брезентами, краны принайтовлены с двойной страховкой. Мелкие суда привязаны за все кнехты, крупные выгоняем за остров Айон. Два ледокола — «Ермак» и «Адмирал Лазарев» стоят на аварийном дежурстве. Поднята по тревоге группа водолазов и спасателей.

Ленька подошел к самой двери и, улучив момент, дернул Ксаныча за рукав. Тот бросил на него искоса быстрый взгляд.

— Можно Васильку проявить пленку в интернате?

Ксаныч молча кивнул и опять приник к визиру. Рядом Дрововоз держал в высоко поднятой руке яркие лампы-софиты, от блеска которых недовольно морщились моряки. Лицо его побагровело от напряжения и важности. Он даже не взглянул в сторону Леньки.

— Погодка для серьезных дел! — пробормотал мастер Бекоев, низко пригибаясь и защищая лицо от секущего ветра. — Как раз вовремя…

Он захлопнул за собой дверь подъезда старого многоквартирного дома, прошел по коридору, заставленному бочками с питьевой водой. Потом юркнул в какую-то каморку и прислушался. Скоро забухали тяжелые шаги.

Вошел Жмакин. Он настороженно огляделся.

— Лодку угнал?

— Угнать-то угнал, — Бекоев посмотрел в щель. — Да вишь ты, сорвалось дело. Шкет объявился и пленку забрал. Он не пошел на остров.

— Чего ж ты отдал? — Жмакин почернел лицом.

— А как не отдать? Увидел ее, плохо лежала…

— Ну, тогда надо было… — Жмакин сжал пальцы.

— Ишь чего захотел! — насмешливо процедил Бекоев. — В комбинате, в общественном месте… Это все равно, что с сопки вниз головой.

— Гм… Верно. Да на карте-то сколько! Что же делать?

По губам Бекоева скользнула ухмылка. Он знал, что Жмакин без него шага не может шагнуть. И тот знал, что мастер хитрей змеи, в любую щель проникнет. На этом пока держалась их дружба, если можно было назвать дружбой то, что их связывало.

— Иди к трансформаторной будке и отключи школу-интернат. Он там пленку проявляет. Как свет отключишь, он и уйдет оттуда. Если без коробки в руках, пропусти его, а сам — в школу. В лаборатории увидишь коробку с пионерским значком на этикетке, бери.

— А если возьмет с собой пленочку-то?

— Отними. Только закутайся так, чтобы и носа твоего не увидел. Да, впрочем, в такую погоду вряд ли что увидишь… Действуй!

Южак

Ветер усиливался. Пролив кипел волнами, пока еще маленькими, но злыми. Они бросались на берег, как разъяренные крысы, одна за другой, и свирепо грызли его. Пена стлалась по воде длинными лентами.

Ребята укрылись в небольшом овражке, промытом в крутом берегу снеговыми ручьями. Но овражек плохо защищал от ветра. Чтобы согреться, они плотно прижались друг к другу. Лада лежала в ногах у Миши, свернувшись калачиком.

— Д-дело плохо! — Наконец выговорил Миша. — Замерзнем. Южак сильный идет…

Светка хотела что-то сказать, но синие губы ее еле-еле шевельнулись.

— Может, укрытие получше найдем? — спросил Эдька.

— Нет, — покачал головой Миша. — Остров ровный, нет укрытий. — Он опустил ладонь на голову Лады.

— Надо вызвать помощь, — сказал он твердо. Услышав слово «помощь», Лада насторожила уши.

— Как… вызвать? — не понял Эдька. — По радио, что ли?

— Зачем по радио? Лада у нас есть.

— Не надо! — Светка обняла собаку за шею. — Утонет!

Как бы понимая, что речь идет о ней. Лада смотрела на них умными печальными глазами.

— Она хорошо плавает, — убеждал Миша. — Домой на Шелагский из города бегает, все заливы переплывает.

— Так то заливы! Они маленькие и мелкие, — запротестовала Светку. Миша мягко отнял ее руки от собаки.

— Лада!? — голос его прозвучал повелительно.

Собака вскочила на ноги.

— Ынкы — там, — указал Миша рукой на город. — Ынкы, помощь! Помощь!

Собака переступила с ноги на ногу и вильнула хвостом.

— Тагам! — сурово крикнул Миша.

Собака рванулась вперед. Она пересекла берег, перед водой на миг замешкалась, потом решительно прыгнула в волны. Высунувшись из овражка, ребята следили за четвероногим другом, на время забыв о холоде, не обращая внимания на пронизывающий ветер. Голова Лады чернела вдали, расстояние между нею и берегом все увеличивалось. Вдруг она исчезла.

— Утонула!

— Нет, плывет. Смотрите! — Миша указал на черную точку, появившуюся из-за полосы пены. Не то из-за ветра, не то из-за еще чего-то на глазах Светки выступили слезы.

Вскоре черная точка затерялась в ревущих пенных валах.

«Волга» вырвалась из города и покатилась по горной дороге, опоясывающей сопку, За обтекаемым сверкающим кузовом ее гудел и стонал ветер, а внутри было тепло и уютно.

— Хорошая машина, — погладил Саночкин приборный щиток. — Зашел я как-то в магазин, а продавец говорит: появились «Волги», будете покупать? А что, говорю, можно. Заверните одну…

— Завернуть «Волгу»? — удивился Ленька.

— Нет, смеюсь, просто выкатили. А где ездить на ней? Мотаюсь из поселка в город, из города в поселок. Иногда, правда, к своим друзьям на прииск забегу.

Хлестнул по ветровому стеклу снег. Саночкин включил дворники, и они зашаркали по стеклу.

— Южачок разгулялся. Что ни день, то небо с землей дерутся.

— А что это за ветер такой — южак?

— Когда циклон идет, то много воздуха скапливается за горным хребтом. Потом он переливается через вершины, как вода через плотину. А что возникнет, когда вода через плотину перекинется? Водопад! Ниагара! Громадные массы воздуха рушатся на дома и людей. Южак ревет и крошит все на пути, как раненый медведь. Да что говорить! Мой друг Ваня Перегудов приехал как-то в порт на своем «Запорожце» и оставил его на причале. Тут-то и захватил его южак. Отсиделся Ваня в диспетчерской, боялся выйти, чтобы не смахнуло его в море. А когда поутихло, высунул он нос, глядь: нет «Запорожца». Ясное дело, скинуло в море. Попросил Ваня водолазов, чтобы дно обследовали. Спустились они, посмотрели — ничего нет на дне. Дальше обследовали, еще дальше, дальше, дальше… и вышли на острове Раутане. Там и нашли машину. Стоит она у самого берега на всех четырех колесах, будто сейчас приехала, только была в песке по самые ступицы.

— Через пролив перенесло? — удивился Ленька.

— Точно, — в глазах горняка заиграли веселые смешинки, и Ленька понял, что его разыгрывают. Он засмеялся.

Саночкин оглянулся и присвистнул:

— Все! Дорога назад отрезана.

Ленька тоже повернулся и увидел странное зрелище: гора стала дрожать и расплываться. Засвистело и запищало в щелях машины.

— Самый южак пошел. Легковую в два счета под сопкой перевернет, пробиться назад можно сейчас только на бульдозере или грузовике.

Полёт Ксаныча

— У меня все, — сказал начальник штаба. — Вопросов нет, диспетчерское закончено. Время дорого, товарищи, ветер набирает силу.

По коридору застучали, приближаясь, шаги, и дежурный положил на стол очередную сводку.

— Ветер тридцать пять метров в секунду.

Ксаныч ослабил на пусковой кнопке онемевший палец, а Дрововоз по его знаку погасил софиты. Только теперь Ксаныч почувствовал, как устала рука, как болят глаза, гудит от напряжения голова.

Мимо, переговариваясь, проходили участники диспетчерского совещания. Противно дребезжали стекла от нарастающего напора ветра.

— Ага, киногруппа здесь! Вас к телефону, — заглянул дежурный.

Это звонил Василек.

— Здесь, в школе, погас свет! — кричал он. — Проявлять пленку нельзя. Что мне делать?

— Ты можешь быть самостоятельным? — не выдержал Ксаныч.

— Могу.

— Вот и будь. Ты знаешь, что такое штаб ледовой проводки?

— Понимаю, — ответил Василек. — А можно мне прийти в штаб?

— Можно, — Ксаныч с ворчанием повесил трубку и поправил берет. Ему не давала покоя мысль, что ребята на острове. Схватив телефон, он лихорадочно завертел диск.

— Порт? Это порт? Алло? Это руководитель киногруппы звонит! Трое моих ребят уехали на остров Раутан за грибами.

— Будут вам теперь грибы! — ответил капитан порта. Этот маленький человек с большими седыми бровями козырьком был известен в городе своей строгостью и вспыльчивостью. Как никто другой, он умел давать нерадивым нахлобучки и «накручивать хвосты». И так много было хлопот в этот момент у старого моряка, а поэтому звонок Ксаныча переполнил чашу его терпения. — Почему отпустили их в такую погоду?

— Утро было чудесное… — виновато пробормотал Ксаныч.

— Вы не на курорте, а на Севере! Надо не на утро смотреть, а на сводку, что вывешивается у штаба!

— Хорошо, впредь так и буду делать. По как быть с детьми?

— Отогреваются тут, — буркнул капитан.

— Как отогреваются? Где? — обрадовался Ксаныч.

— Здесь, в порту под горячим душем. Доставили их только что на спасателе. Иначе перемерзли бы на острове, как суслики.

— А откуда вы узнали?

— Собака приплыла… — сильные помехи мешали разговору.

— Лада? — крикнул Ксаныч.

— Она самая! — донеслось в ответ. — Еле живая… тут ее все знают… снарядили спасатель… — последние слова утонули в реве и дребезге стекол.

— Ну, распалился ветерок… — сказал кто-то. — Людей швырять начало. Вон завхоз Зуйкин уже ползком движется. Сколько ветер?

— Сорок один метр! — крикнул дежурный.

Вот несчастливый день! А он разрешил Васильку идти в штаб. Ведь он такой легкий и маленький, действительно ветром может унести. Надо отменить распоряжение! Он торопливо набрал номер школы-интерната, но никто не отвечал. Приказав Дрововозу дежурить у телефона, Ксаныч выскочил на улицу.

Едва Василек повесил трубку, после разговора с Ксанычем, как раздался новый звонок.

— Алло! — сказал глухой голос. — Это Леня?

— Нет! — закричал Василек в трубку. — Он уехал на рудник, понимаете, на рудник! Алло, вы слышите?

После долгой паузы голос ответил:

— Слышу.

— А кто его спрашивает? Что передать?

В трубке не раздалось больше ни звука. Василек при свете тоненькой овечки навел порядок в проявочной, потом взял коробку с пленкой и вышел.

Едва он повернул ручку двери, как та, словно живая, с огромной силой рванулась и выбросила его на улицу. Василек не успел ойкнуть и закувыркался, крепко прижимая к груди коробку с пленкой. Он пропахал в прибрежном песке глубокую борозду и, сжавшись в комок, остановился. Плотный режущий ветер не давал даже поднять голову. Васильку казалось, что он лежит на дне глубокой бурлящей реки и над его головой перекатываются камни, струится песок, бушуют волны.

Вдруг он почувствовал, что кто-то тянет у него из рук коробку с пленкой. Он вскочил и увидел стоящего перед ним здоровенного мужчину в плаще. Лицо его было наполовину закрыто капюшоном. Он молча вырывал у Василька коробку.

— Что вы делаете? — хотел крикнуть Василек, но ветер не давал говорить. Василек изо всех сил вцепился в коробку.

Зарычав, верзила замахнулся огромным кулаком, но кто-то перехватил его руку и дернул назад так стремительно, что, не удержавшись, человек в плаще грохнулся навзничь. Он тотчас же вскочил и низко пригнулся, как разозлившийся кабан, готовясь отразить новое нападение. Однако никто не нападал на него. Среднего роста худощавый человек в берете, едва удерживаясь на ногах от ветра, прокричал:

—...о… а… ао… аиа!

Жмакин по движениям губ догадался: «Что вам надо от мальчика?»

— А вот я тебе сейчас покажу, хлюпик! — рявкнул он, бросаясь вперед. То ли Ксаныч лучше мог использовать силу ветра, то ли сказалось давнишнее умение десантника сражаться в рукопашном бою, на Жмакин, еще два раза вспахав носом гравий, остановился, тяжело дыша. «Нет, такого угря голыми руками не возьмешь».

Коротким привычным движением он выдернул из-за голенища сапога нож. Узкое граненое лезвие тускло блеснуло в пасмурном свете.

Ксаныч уже приноровился к ветру. Тело его само, бессознательно, время от времени напрягалось, выдерживая очередной удар. Голова Ксаныча была занята вопросом: где Василек, что с ним? Его маленькая фигурка внезапно и необъяснимо исчезла в крутящейся пелене песка и пыли.

А вокруг происходили странные события. Заговорило то, что раньше молчало. Пронзительно, по-поросячьи визжали многочисленные антенны и растяжки мачт, глухо гудели деревянные столбы, бормотал что-то короб. Верещал гравий, будто дробили его тысячи звонких молоточков. Жутко, по-разбойничьи завывали пустыми отверстиями брошенные железные бочки. Потом они сдвинулись и покатились, прыгая через короба. Стоявший у берега рыбацкий кунгас повалило набок, и из распахнутого трюма хлынул серебряный поток свежего улова.

Тут внимание Ксаныча полностью сосредоточилось на приближающейся фигуре в плаще. В опущенной вниз руке он уловил острый блеск.

Нож!

Ксаныч подался вперед, и навстречу ему мгновенно бросился бандит. Из осторожности он сделал сначала ложный выпад. Стоявший перед ним человек в берете отклонился в сторону, и его рука уперлась в бедро, согнувшись калачиком, словно он собирался идти с кем-то «под ручку». Старый бандит понял, что если бы его удар был настоящий, то рука с ножом нырнула бы в эту внезапно открывшуюся западню, а потом — зажим, поворот туловищем и хруст сломанной руки.

«Эге, стреляный воробей… Теперь получай!»

Жмакин резко, без промаха ударил ножом и вонзил его по самую рукоятку. Что-то противно чавкнуло… и тут бандит получил такой сокрушительный удар по скуле, что его зашатало. Упав на колени, он тупо уставился на лежавшую перед ним… разрубленную пополам большую рыбину. Рядом лежала другая — та, что нанесла ему удар. А в воздухе летала рыба, подхваченная с кунгаса, все серебрилось вокруг и поблескивало. Мелькали выпученные белые глаза, красные плавники…

Противника его нигде не было видно.

Старатель опасливо втянул голову в плечи и, не поднимаясь с песка, пополз к мосту.

В пыльной мгле обозначился круглый бок автоцистерны. Открылась дверца, и Жмакин влез в кабину.

— Где пленка? — там уже сидел мастер Бекоев.

— Улетела… — Жмакин промаргивался от набившегося в глаза песка, мотая головой, как медведь. — И пацан не тот оказался.

— Опять упустил! — злобно глядя на старателя, процедил мастер. — Ну, что бы ты без меня делал, а?

— Ладно…

— Тот пацан на рудник уехал.

— Откуда узнал? — Жмакин подозрительно уставился на него.

— Мое дело, — мастер умолчал, что, когда старатель, отключив ток, лежал в засаде у школы-интерната, он для страховки позвонил в школу. — Гони на рудник!

— Зачем?

— Пленку взять не удалось, возьмем парнишку.

— Слушай, может, оставим это дело? — Жмакин прислушался к тоскливому реву южака. — Дался тебе этот сопляк…

— Завтра приходит «Ванкарем», — равнодушно сообщил Бекоев. — Если хочешь уехать чистеньким и со своей законной половиной золотишка, гони как можно быстрее. Понял?

Жмакин крякнул и уцепился за баранку.

Ксаныч парил над городом. Грудь его распирало неведомое чувство. Ему приходилось летать на турбовинтовых и реактивных лайнерах, на планерах, на «кукурузниках», на вертолетах и даже на воздушном шаре, но никогда не чувствовал он такой свободы полета и радости от своей власти над миром. Как десантник, он много раз совершал затяжные прыжки с парашютом, при которых нужно было управлять полетом с помощью рук и ног. Но всегда в его уме секундомер отсчитывал время: десять, семь, пять, три секунды… а потом — медленный спуск под гигантским зонтом. Здесь же Ксаныч, широко раскинув руки и ноги, лежал на мощных восходящих потоках воздуха, как детский мячик лежит на струе фонтана.

Вот когда пригодился опыт парашютных прыжков! Как только невероятный порыв ветра смахнул его с земли, как пушинку одуванчика, он быстро погасил нелепое кувыркание в воздухе и, поставив свое тело косо, как воздушный змей, быстро вознесся на самую высоту, куда не доставали пыльные смерчи. Он не думал о том, что его ожидает и как удастся приземлиться. Ксаныч устремил свой взгляд туда, где, по его предположению, должен был находиться преступник.

И вскоре увидел его. Старатель полз, как большая толстая жаба, укрываясь от ветра за коробом. У Ксаныча мелькнула было мысль броситься на него сверху подобно ястребу, но, не имея опыта в таких делах, он побоялся промахнуться. Тем более что, как только он спустился чуть ниже, его так начало швырять вихрями, что едва удалось прекратить неуправляемый полет и снова выбраться в чистое поднебесье.

С трудом выровнявшись, он увидел, как старатель вполз в стоящую на обочине дороги автоцистерну. Машина тронулась и выехала на трассу, ведущую к руднику. Ксаныч некоторое время гнался за нею по воздуху, ловко используя различные завихрения, но вдруг почувствовал, что мощные восходящие потоки ослабевают. Его неудержимо повлекло вниз, к земле.

В кабинете начальника милиции в это время шло оперативное совещание.

— Пока что дело продвинулось ненамного, — выслушав доклад лейтенанта Гусятникова, сказал начальник милиции. — Ну, обложил ты зверя, закрыл ему все выходы. А когда решительный бой? Согласен, нужно быть осторожным, потому что здесь замешаны дети и от опрометчивых поступков они могут пострадать. Преступники охотятся за членом киногруппы Пузенко — он снял на кинопленку факт хищения золота. Так обеспечь мальчику надежную охрану.

— Мальчик в безопасности. Сегодня можно брать преступников. Но я не знаю еще, где спрятано украденное золото…

— Так-то оно так, — постучал ногтями по столу начальник. — Но медлить больше нельзя. Почувствовав неладное, эти волки могут такое натворить… А где мальчик?

— Под землей.

— Как под землей?!

— Ну, на руднике. Взрывник Саночкин увез его. Никто не знает об этом, кроме меня.

— А руководитель киногруппы?

— Летит! — вдруг крикнул дежурный.

— Что летит? — вскочил лейтенант Гусятников.

— Кто-то летит, — дежурный с опаской открыл окно. В кабинет начальника милиции стремительно влетел Ксаныч. На бреющем полете он пронесся над столом, смахнул бумажки и карандаши, сапогом опрокинул чернильный прибор и плюхнулся на продавленный диван.

— Гусятников смотрел на неожиданно появившегося Ксаныча удивленными глазами.

— Константин Александрович? Вы как сюда…

— Тревога, — хрипло сказал Ксаныч. — В городе появился вооруженный бандит.

— Что? — начальник милиции подался вперед.

— Он пытался напасть на моего студийца, потом уехал на автоцистерне.

— Куда? — это выкрикнул Гусятников.

— По трассе на рудник.

Начальник милиции и лейтенант переглянулись, пораженные одной и той же мыслью. Не зря он поехал на рудник…

— Срочно мчись туда, — приказал начальник лейтенанту.

— Есть! — вытянулся Гусятников.

Через минуту из ворот, рыча, выполз тяжелый бульдозер — специальный «ураганный транспорт», которым работники милиции пользовались во время южаков, потому что обычные «газики» переворачивало. В кабине рядом с водителем сидел лейтенант Гусятников.

В подземном царстве

Они вошли в большой зал, где стоял гул и лязг. Пахло машинным маслом, пылью и землей. Мимо прокатилась, истошно дребезжа, маленькая вагонетка. В центре зала возвышалась широкая зарешеченная коробка лифта. Саночкин подошел к ней и открыл дверцу.

— Ну, провалимся? — спросил он Леньку.

— На лифте?

— Горняки и шахтеры называют это клетью.

Ленька и Саночкин одеты в брезентовые робы, на головах поблескивают текстолитовые каски — у взрывника красная, у Леньки желтая. На козырьке каждой каски укреплен фонарик.

Они ступили на помост клети, который покачнулся взад и вперед, взялись за поручни. Взрывник махнул рукой, клеть тронулась, и сердце Леньки екнуло. Они бесшумно рухнули во мрак.

В тусклом свете лампочек на касках было видно, как вылетают снизу из темноты перекладины, проносятся мимо и исчезают. Накатывались мягкие волны прохладного сухого воздуха.

Ноги налились тяжестью — клеть затормозила и остановилась.

— Где мы?

— Нижний руддвор. Глубина сто пятьдесят метров.

Ярко сияли тарелки прожекторов. Рядом с клетью стояли два длинных состава вагонеток с рудой. Широкие щиты с рубильниками, а вверху переплелись толстые лианы кабелей.

— Добыча горняков за смену, — Саночкин указал на составы.

Ленька украдкой ощупал еще раз свою шуршащую робу, дотронулся до холодного скользкого козырька каски. В санбыткомбинате долго не могли подобрать ему подходящей робы, и даже самая маленькая оказалась ему великоватой.

Но теперь он, как настоящий горняк, в резиновых сапогах, в каске, с аккумуляторной батареей на поясе. А в руке наготове кинокамера, заряженная пленкой высокой чувствительности — тысяча единиц, можно снимать почти в полной темноте. Правда, здесь горят лампы и очень светло.

— Откуда течет вода?

— Грунтовые воды сочатся.

— А куда мы идем? — полюбопытствовал Ленька.

— На остановку трамвая.

Ленька захихикал.

— А я не шучу. Рельсы видишь? Они проложены по главному ходу горизонта — квершлагу. Он тянется на два с лишним километра. Не будут же горняки идти пешком такое расстояние. Им силы нужны для работы, а самое главное — время надо беречь. Вот и ездим на трамвае, а точнее, на электропоезде.

Удивительный уголок появился перед ними — словно из сказки. На маленьком столбе светилась табличка: «Посадка людей», рядом на игрушечных скамейках сидели и курили горняки, в уютном полумраке вспыхивали красноватые огоньки и блики на текстолитовых касках.

Из-за поворота выскочил карликовый трамвайчик из двух вагонов. Горняки согнувшись полезли в него. Ленька отошел в сторонку, чтобы снять картину. Саночкин замахал ему:

— Отстанешь!

Ленька прыгнул в вагон и плюхнулся на деревянное сиденье. Заверещал звонок, трамвайчик тронулся и побежал по узеньким рельсам.

Постукивали на стыках колеса, фонари заглядывали в окошки маленького трамвая. И Леньке вдруг почудилось, что едет он в сказочную подземную страну, чтобы сразиться с многоглавым драконом. На боку у него тяжелый меч, на голове стальной шлем, а силы у него — ого-го! Уползай, дракон, не то твои бешеные головы полетят в разные стороны!

Трамвай остановился.

— Здесь соскочим, — Саночкин, кряхтя, полез из вагончика.

Поезд ушел.

— Вот жила по своду идет.

Вверху по граниту тянулась широкая темная полоса. На ней слабо что-то посверкивало. Волнисто изгибаясь, жила скрывалась за щитом с цифрой «85». Окованный блестящей жестью, он вспыхивал, когда по нему скользил луч фонаря.

Взрывник полез наверх и молотком отколол от старой жилы кусочек. В агатово-черных кристаллах дрожали бесчисленные искорки.

— Касситерит, оловянный камень.

Ленька бережно завернул камешек в носовой платок. На память.

Взрывник остановился и посветил. Сбоку в стене открылась ниша, а дна у нее не было — чернел колодец. Где-то глубоко-глубоко внизу мерцал светлый кружок.

— Там нижний горизонт, — Саночкин оттащил Леньку подальше от края. — Не спеши туда — долго лететь будешь.

— Зачем этот колодец?

— Это восходящая. Свежая, еще не заложили щитом, — он указал на два маленьких белых флажка рядом с колодцем.

Они идут, сапоги мерно шаркают по камню. Воздух словно мутнеет. Рельсы обрываются, дальше лежат груды камней. Заканчивается и квершлаг. В гранитной стене чернеют дырочки, будто норки мышей.

— Смена шпуры насверлила. Вишь, пыль встревожилась, — взрывник пробежался пальцами по «норкам», как пианист по клавишам. — Теперь мое слово.

В боковой нише лежали палочки взрывателей с малиновыми головками, мотки серого бикфордова шнура и картонные ящики. Саночкин распотрошил ящик и вытащил гроздь коротких палок.

— Патроны детонита. С ними надо быть очень осторожным. Если человек рассеянный или трусоватый, взрывник из него не получится.

Простоватое лицо его изменилось: оно словно каменным стало. Пыль залегла в глубоких морщинах на лбу, глаза остро смотрели из-под каски. Руки его двигались словно сами по себе, но уверенно, четко и быстро! Неуловимым движением ножа они надрезали патрон детонита и вставляли его в шнур. Длинный деревянный шест, отполированный ладонями до блеска, мягко, осторожно входил в черное отверстие, чуть прикасался к патрону, потом быстрый бросок — и несколькими ударами патрон загонялся на место.

Взрывник забивал в каждый шпур по три патрона, закладывал взрыватель, от которого тянулся наружу шнур. Казалось, гранит прорастал серыми тощими стеблями.

— Пятнадцать, — взрывник смахнул пот со лба.

Только теперь Ленька понял, в каком напряжении был до сих пор Саночкин. Не торопясь, взрывник свел шнуры в пучок.

— Они разной длины! — заметил Ленька. — Нужно подравнять.

— Длина выверенная. Каждый последующий чуть длиннее. Чтобы не разом был взрыв, чтобы породу не сдвинуло, но выбросило руды столько, сколько надо.

Он подбил концы и сунул их в маленький приборчик, крутнул рукоятку. Шнуры задымились.

— Уходим!

Они стояли в боковой выработке. Медленно текло время.

— Знаешь, где мы сейчас? Под самым Восточно-Сибирским морем. И тупик тот как раз в глубинку ведет.

— А вода сюда не хлынет? — испугался Ленька.

— После взрыва-то? Нет, мы же не вслепую ломимся, а с инженерными расчетами в руках. Иногда, правда, вода в проходку засочится. Ну, сразу торец конопатим цементом и туда уж не возвращаемся.

Он мельком взглянул на часы и насторожился. Рядом звонко стукнул молоток, тотчас надавило на уши, и вокруг сухо, грозно вздрогнул воздух. Едва заметно шевельнулся и несокрушимый гранитный свод, на нем обозначились тоненькие молнии трещин. С шорохом посыпалась крошка.

Первый взрыв!

Через пять секунд все повторилось. Мимо по штреку прошла дымная пыльная волна, по краям входного отверстия закурилось.

— …два, три, четыре, — считал Ленька. Тишина наступила после пятнадцатого удара.

— Все взрывы на месте.

В горле запершило от пыли и запаха детонита.

— Пойдемте посмотрим! — рванулся Ленька в квершлаг. Но взрывник остановил его:

— Что там увидишь? Пыль столбом. Подадимся на другую работу, к дучке.

— А что это такое?

— Дучка? А ходец, что две восходящие соединяет. Их тут тьма-тьмущая. И еще пробивать надо.

Когда они вышли из укрытия, вдалеке мигнул чей-то фонарь. Темная фигура, торопясь, нырнула в боковушку.

Западня

— Сейчас водички хлебнем, чистой, холодной, — говорил по пути Саночкин. — А то в горле пересохло.

Свернув в сторону, поплутав какими-то лабиринтами, они вышли на площадку, ярко освещенную сильными лампами. Посреди стоял барабан, от которого тянулся толстый трос, державший маленькую вагонетку, готовую ринуться вперед, по круто уходящим под землю рельсам.

— Рудоспуск. Жила наклонно пошла, выработка за ней и покатилась. Во-он там родничок внизу. Сейчас попьем.

Рядом с рельсами узенькие деревянные ступени с перилами. Взрывник спускался впереди, легко касаясь перил руками.

— Стой? Что слышно?

Стынет тишина. Но вот: кап… кап…

— Родничок работает.

Между рельсами воткнут в мокрый грунт обыкновенный матовый плафон. Он до краев наполнен водой.

Стоя между рельсами, Ленька пил чистую ледяную воду, которая казалась ему необыкновенно вкусной.

— Уф! — еле перевел он дух. — Зубы ломит.

Взрывник повернулся к Леньке.

— Подниматься будем по лестнице или эскалатором?

— Давайте эскалатором, — Ленька опасливо взглянул наверх.

Через несколько минут они остановились у проволочной сетки другой клети — не той, по которой спускались сюда. Вокруг клети вилась деревянная лестница. Войдя, взрывник нажал кнопку на щите — совсем как в лифте.

— Это гезенг номер один — автоматическая клеть. Мы называем ее эскалатором — ползет больно медленно.

Клеть остановилась.

Они лезли по восходящей вверх, под ними осыпались куски руды. Ход расширялся — сбоку чернело новое отверстие.

— Вот дучка, — Саночкин выволок из-под стены несколько досок, соорудил немудреный помост и вскарабкался на него. — Лезь сюда!

— Я сейчас, — из головы Леньки не выходила темная загадочная фигура. Кто же это? Он потихоньку выбрался из дучки и в штреке осмотрелся. Не увидел, а лишь почувствовал, как в одной из выработок что-то шевельнулось. Он кинулся туда.

Перед ним в робе горняка стоял… лейтенант Гусятников. Прищурясь, он приложил палец к губам: «Молчи!»

Ленька на секунду остолбенел, потом осторожно попятился. Снова огляделся. Никого. Почему здесь лейтенант? Что случилось? Уж не появился ли на руднике Жмакин? Пугливо озираясь, Ленька нырнул обратно в дучку.

— Вот я все приготовил, — сообщил ему Саночкин. — Желаешь — посмотри, как я буду заряжать дучку.

— А можно… мне самому? — замирая, спросил Ленька. — Ведь я все видел, я смогу!

— Что сможешь? — недоуменно спросил мальчика взрывник.

— Зарядить… — Ленька вдруг испугался. Сейчас Саночкин как его турнет из дучки за такое нахальство!

Но тот неожиданно сказал:

— А что, попробуй! Посмотрю твою руку.

Ленька ухватил нож и осторожно провел по навощенному патрону детонита. Осталась лишь царапина. Нажал сильнее, брызнула крошка.

— Не дергайся, ровнее работай.

Вскоре дело пошло на лад. Ленька взрезал патрон, как селедку, и заталкивал его в шпур над головой. Детонит, правда, иногда просыпался, но Саночкин подставлял широкую ладонь. Он зорко следил за каждым движением новоиспеченного «взрывника». Особенно острым становился его взгляд, когда Ленька брал в руки нежно позванивающий запал мгновенного действия.

— Его не бойся, но уважение имей. Сила, чувствуй!

Косым ударом ножа Ленька отсекал шнур. Каждый следующий отрезок длиннее предыдущего ровно на пять сантиметров. На рукоятке ножа была метка, по которой и отмерялся шнур.

— Где моя терочка? — взрывник взял в руки зажигательный приборчик. — Сам и крутанешь?

Ленька, затаив дыхание, сильно повернул рукоятку. Шнуры разом задымились.

— Эвакуация!

Ленька выкатился из дучки, за ним, скинув доски вниз, выбрался и Саночкин. Он захлопнул за собой щит и завел засов.

— Ведь его сорвет! — встревожился Ленька.

— Первым взрывом положит — и ничего. Надо было его снять, а у плотников работы много. Мы иногда так и снимаем.

— Зачем же ставили?

— Думали, не вернемся. А жила-то с другой стороны сюда выскочила.

Он вытащил из кармана плоский портсигар и сунул папиросу в рот.

— Серебряный! Видишь, олени начеканены? А тут вмятины — памятка. Забыл я как-то перед взрывом, спохватился, да поздно — уж назад ходу нет. Махнул рукой: пропал портсигар! А бригада руду погружала и нашла. Целехонек! Другие часы забывают, зажигалки, — взрывник хлопал себя по карманам. — А я вот спички забыл где-то. Пойду у ребят огонек возьму.

Если бы он посмотрел на Леньку, то наверняка забеспокоился бы. Тот побледнел. Он забыл камеру в дучке!

Метнул взгляд на часы. Оставалось четыре минуты пять секунд до первого взрыва. «Успею!» Ленька вихрем помчался к окованной двери, вскочил в дучку. Полез на животе вверх и невольно оцепенел.

Дрожащий лучик фонарика выхватил из темноты извивающихся серых змей, которые злобно посверкивали красноватыми глазками-огоньками. «Мы ж-жда-ли тебя, — шипели они, и дымки вырывались из смертоносных пастей. — Тиш-ше, мальчик, от нас не убежишь!»

Избавляясь от наваждения, Ленька мотнул головой. Змеи снова превратились в бикфордовы шнуры. Ведь он держал их в руках и сам заряжал. Он хорошо знает, что змеи не могут его ужалить раньше, чем… — он взглянул на часы, — через три минуты сорок пять секунд.

Ага, вот и камера! Поблескивая мудрыми объективами, лежит у стены. Проверяя, Ленька поднес ее к глазам и нажал на кнопку. И тотчас забыл про все на свете. Он снимал горящие бикфордовы шнуры. Огоньки все ближе и ближе подбираются к чернеющим отверстиям шпуров. Исчезнут там — и раздастся взрыв.

Вдруг он полетел вверх тормашками. Кто-то свирепо дернул Леньку за ноги и стащил вниз из дучки.

— С ума сошел! — лейтенант Гусятников рывком поставил его на ноги. — Шнуры горят, а он съемки устроил, Марш!

Ленька кинулся к двери и с размаху ударился в нее. Гусятников налетел сзади и тоже толкнул дверь. Но она осталась неподвижной. Недоумевая, Гусятников еще раз изо всей силы пнул дверь.

Засов снаружи был кем-то заложен, и они оказались в смертельной западне. Торжествующие змеи, укорачиваясь, подбирались все ближе и ближе. В голове Леньки мелькнуло: сорвать шнуры. Но он вспомнил, что говорил взрывник: «Не вздумай шнур дергать, потревожишь запал».

Торопливыми жалкими ударами сердце Леньки отсчитывало последние секунды жизни.

Гусятников забарабанил в дверь кулаками и ногами:

— Эй, сюда! Слышите? Кто есть, сюда, сюда! На помощь, люди!

Они прислушались. В глубокой тишине за дверью раздались торопливые шаги. Гул их нарастал.

— Сюда! — с новой силой крикнул лейтенант. — Откройте дверь!

— Сейчас! — задыхающийся голос Саночкина раздался у самой двери. — Беда… кто ж там…

По дереву скребнуло, потом со стоном упало тяжелое.

— Ну чего? — вполголоса спросил лейтенант, — Что там? Открывайте!

В ответ молчание. Чьи-то шаги удалялись.

Гусятников обнял Леньку и прижал к себе.

— Прощай, друг, — почему-то шепотом сказал он. — Дома у меня такой же растет. И прости, что не уберег тебя. Но я еще попробую, может, и не достанет тебя.

Он пригнул Леньку к земле и навалился сверху, закрывая своим телом от взрыва. Что-то сильно кольнуло мальчика в живот.

— Ой! — вскрикнул он. — Больно!

«Смешно теперь жаловаться на боль», — тут же подумал он. Но Гусятников выпустил мальчика. Ленька выпрямился и засунул руку в карман. Глаза его стали как блюдца.

В кармане лежал нож.

Тот самый острый нож Саночкина, который Ленька по рассеянности сунул в карман и в спешке забыл отдать взрывнику.

До первого взрыва оставалось ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ секунд.

Решение пришло мгновенно. Не успел Гусятников и глазом моргнуть, как Ленька уже карабкался вверх, в дучку. Но у лейтенанта была неплохая реакция. Он метнулся за мальчиком и уже в самой дучке успел ухватить его за пояс. Возможно, он подумал, что мальчик сошел с ума. Леньке некогда было объяснять Гусятникову, зачем он кинулся в дучку.

До взрыва оставалось ДВАДЦАТЬ секунд.

Он упирался изо всех сил. Но тут под ногами Гусятникова поползли камни, и он с грохотом упал. Прости, лейтенант!

До взрыва оставалось ПЯТНАДЦАТЬ секунд.

Ленька с закрытыми глазами мог указать, в каком шнуре находится этот, первый патрон. Ведь он сам, собственными руками заряжал его. Луч фонарика моментально разыскал шнур. И сразу же ноги Леньки ослабели.

Шнур выгорел почти весь и теперь находился высоко-высоко! Леньке никак не достать его. Это конец!

Но он не хотел сдаваться. Когда он брал камеру, в углу лежали две доски. Ленька схватил одну из них. Концы доски Легли на гранитные выступы, как белка, метнулся он на доску. А снизу уже карабкался лейтенант Гусятников и тянулся к нему цепкой рукой. Он хрипло дышал.

До взрыва оставалось ДЕСЯТЬ секунд.

Обжигаясь, Ленька схватил кончик первого шнура и полоснул его ножом. В тот же миг один конец доски сорвался, и Ленька, держа в руках обрывок горящего шнура, рухнул вниз.

Но не упал.

Мощные руки подхватили его и подняли высоко-высоко, к самому своду. Прямо перед своим лицом Ленька увидел догоравший отрезок второго шнура. Он моментально отсек и его. Схватил третий… потом четвертый, пятый…

В запасе у него было всего пять секунд. Их едва хватило на то, чтобы отыскать очередной, самый короткий шнур и отрезать его. Ошибиться было нельзя: следующий огонек уже подползал к темнеющей норке шпура, чтобы нырнуть в нее. Постой! Ленька хватал жалящую змею за хвост и рассекал ее. Боли от ожогов он не чувствовал. Рука словно закована в железную рукавицу, а глаза зорко выбирают, куда нанести очередной удар. Так вот он, его бой со Змеем Горынычем! Только Змей оказался не трехглавым, а семнадцатиглавым, и любая из голов торопилась смертельно ужалить. Разящим мечом одну за другой отрубал Ленька головы, и они, шипя, изрыгая огонь и искры, падали вниз и догорали.

Гусятников держал Леньку на вытянутых руках. Больше всего он боялся оступиться и потому почти не шевелился, а, выставив голову из-под локтя мальчика, наблюдал за его действиями. Он понимал, что жизнь их обоих теперь в этих быстрых ребячьих руках.

Руки и плечи Гусятникова онемели. Он качнулся, но устоял.

— Все, — хрипло сказал Ленька. Потом застонал: ладонь нестерпимо жгло. Лейтенант бережно опустил его на землю. Посмотрел: Ленькина рука почернела от ожогов. Гусятников вытащил платок, кое-как завязал ладонь.

Они услышали, как упал засов и со скрипом, медленно стала открываться дверь.

Над пропастью

Прикурив у проходившего мимо горняка, Саночкин поспешил назад, в штольню. Он машинально взглянул на часы: до взрыва оставалось две минуты с небольшим. Шагнул в выработку и застыл: мальчика там не было.

— Не балуй, парень! — крикнул он. — Под камень угодишь!

Стыла вокруг тишина. И тут ее раскромсали крики. Они неслись от дучки. Взрывник со всех ног бросился туда. «Ай, беда, там же фитильки тлеют!»

Он добежал до щита и увидел, что дверь закрыта на засов. Но едва протянул руку, чтобы отодвинуть деревянный брусок в сторону, его словно налетевшая вагонетка углом ткнула. Он еще успел удивиться: рельсов нет, откуда вагонетка? В голове будто патрон детонита взорвался: вспышка, грохот и — полная тишина. Упав, он уже не видел, как ушла во мрак фигура с коротким пожарным ломиком в руке…

Саночкину показалось, что он открыл глаза сразу же. Поднес к лицу светящийся циферблат часов — пролежал пять минут. Были взрывы или нет? Его должно было накрыть сорвавшимся щитом. В голове будто шпуры бурят. Он поднял руку и пощупал: щит стоял. Цепляясь за выступы стены, поднялся. Откинул засов и с усилием открыл дверь.

— Выходи… кто там, — прохрипел он. И почувствовал, что его поддержали.

— Что с вами? — рядом мигнул огонек.

— Виктор Филиппович! — это голос парнишки с кинокамерой.

— Я тут… вот побежал открывать, а кто-то тюкнул в голову… хорошо, каска смазала удар, — он поднял руку, ощупал ссадину за ухом. Пальцы скользнули: мокрое. — Выживем.

— Я знаю, кто это! — крикнул Ленька. — Бекоев! Мастер из быткомбината.

— Бекоев? Тогда понятно. Мастер он… только по другому делу.

— Как бы не ушел он, — встревоженно проговорил Гусятников, озираясь.

— Не ускачет… дойдем до квершлага, позвоню. — Взрывник спохватился: — Что-то не пойму, были взрывы или нет?

— Не было! — сказал Гусятников. — Он все шнуры срезал.

— Как же удалось-то? — Саночкин пошатнулся.

— А вот ножом вашим! — Ленька протягивал ему нож. — Повезло, что он остался случайно у меня.

Саночкин пристально смотрел на него.

— В другом тебе повезло, парнишка… Смелый ты, и рука твердая.

Гусятников и Ленька помогли взрывнику добраться до квершлага. Он открыл небольшой щиток в стене, снял телефонную трубку.

— Дежурный? Саночкин снизу. Отключи пока лифт, аварийная обстановка. Что? Нет, помощи не нужно, сами справимся.

Он сунул трубку в нишу.

— Теперь ход наверх у него один — гезенг. Добежит до клети, увидит, что та стоит, и назад кинется, к гезенгу. Там мы его и встретим.

— Да как он вообще в рудник-то проник? — удивился Гусятников.

— А так. В вагонетке. Их-то никто не проверяет, не заглядывает. Подошла от бункера порожняя вагонетка, в клеть ее и вниз. Все на автоматике.

Он скрипел зубами. Боль при каждом шаге отдавала в голову.

— Идем медленно… Может опередить. Кому-то надо бежать к гезенгу, отключить его.

— Объясните, как туда дойти? — рванулся Гусятников.

— Это тебе не город, мил человек, не улицы с табличками. Я-то объясню, да ты враз заплутаешься. Да и что такое гезенг, еще объяснять надо.

— Мне разрешите! — вскрикнул Ленька. — Мы же были там, я все помню!

— Помнишь? — с сомнением спросил взрывник.

— Помню, честное пионерское! У меня хорошая память…

— Должна быть, — взрывник остановился, отирая пот со лба. — Молодая. Ладно, пущу. Только если почуешь, что заблудился, дале не ходи, стой и жди, пока отыщут. А то уйдешь в старые выработки, неделю искать будем. Увидишь ход на гезенг, в него не сворачивай, иди в следующую боковушку, на стене электрощит. Открой его, отключи рубильник второй снизу. Да надень перед тем перчатки, что лежат в щите.

— Есть! — и Ленька полетел как на крыльях.

Змеились под ногами рельсы, промелькнула одна светящаяся табличка, вторая. У стены темнеют пузатые бочки, в них поблескивает тусклая маслянистая вода. Не сюда, нужно искать следующий ход. Ага, вот он. Ленька нырнул в него и побежал, шаря по стенам лучиком своей фары. И вдруг он чуть не налетел на деревянный щит.

Что это? Он ошалело огляделся. Глухой закуток. Может быть, электрощит там, за дверью? Он рванул ее, и холодный воздух пахнул в лицо. Ленька остановился, будто его облили ледяной водой. Взглянул под ноги — толстый слой нетронутой пыли. Если бы здесь был электрощит, к нему часто подходили бы, истоптали бы всю пыль вокруг. Значит, он проскочил ход на гезенг. «Сиди и жди, пока отыщут». Нет, он не может ждать!

Бочки он отыскал быстро. Снова пошел, теперь медленнее. Так вот в чем дело: выработка резко загибается вправо!

Пройдя еще несколько шагов, Ленька увидел тянувшиеся по земле кабели. Они взмыли вверх и исчезли за широкой зеленой крышкой.

Он распахнул крышку. Четыре рубильника жарко поблескивали в луче света. Под щитом увидел толстые перчатки. Натянул одну из них и осторожно взялся, за ручку. С мягким щелчком контакты выпустили рубильники из своих зажимов.

Липкая резиновая перчатка никак не хотела сниматься с руки. Ленька зажал ее под мышкой — левая рука нестерпимо болела. С трудом, по одному, еле высвободил пальцы. Из дучки донесся шорох осыпающихся камней. В нем почудилась опасность.

Мальчик заметался. Бежать назад, по освещенной боковушке? В ней он виден как на ладони. Он заметил темную нишу и два маленьких белых флажка. Кажется, там есть карниз!

Выхода не было. Ленька погасил фару на каске и шмыгнул в нишу. С трудом удержался на узеньком карнизе над бездной. Распластавшись на стене, вцепившись пальцами в камень, Ленька скосил глаза и увидел Бекоева. Озираясь, тот торопливо прошел мимо, лязгнул крышкой электрощита. Повозился немного, раздался мягкий щелчок рубильника. Значит, Бекоев увидел, что гезенг отключен, пришел сюда и поставил рубильник на место.

Он двинулся обратно и внезапно остановился рядом с Ленькой.

Мальчик затаил дыхание. Он искоса видел, как Бекоев подошел ближе, вот он совсем рядом… Всей спиной своей Ленька чувствовал громадную глубину, распахнутую у его ног. Она тяжело дышала. По ногам Леньки струился холод. Одно движение руки бандита — и Ленька полетит вниз.

Зашуршало. Ленька увидел, что Бекоев, повернувшись к свету, листает что-то. Удовлетворенно хмыкнул, оторвал листок и смял. Шагнул к колодцу. Яркое пламя ударило Леньке в глаза. Бекоев зажег спичку, поднес к смятой бумаге и бросил горящий комок в черный провал.

Когда стихли шаги, Ленька еле разжал пальцы. Встал рядом с флажками и глубоко, прерывисто вздохнул. Глухо вздохнул и колодец, выбросив из своих недр слабо тлеющий комочек. Токи воздуха в многочисленных подземных ходах постоянно меняются. Вот и сейчас потянуло снизу, возможно, насосы погнали воздух в нижний горизонт.

Ленька нагнулся и затушил слабый огонек по краю бумажки. Развернул — карандашом нарисованы какие-то линии, точки. Спрятав листочек в карман, он поспешил к щиту. «Отключу снова!»

Но Бекоев оказался предусмотрительным. Он унес перчатки. Ленька в отчаянии озирался — ни палки, ни веревки, чтобы сорвать рубильник. Одна пыль.

Надо бежать к гезенгу и помешать бандиту уйти. Как — Ленька об этом не задумывался, мчался со всех ног. Поворот, еще поворот… Он остановился так неожиданно, что сапоги поехали по граниту.

Спиной к нему стоял Бекоев. Двое преграждали путь к гезенгу: взрывник и лейтенант. Но почему так бледны их лица, так расширены глаза?

В согнутой руке над головой бандит держал нож.

— Видать, успел, — сказал взрывник. — Гезенг темный стоит…

В ту же минуту решетчатая громада гезенга вспыхнула яркими огнями.

— Ах ты! — Саночкин в сердцах выругался.

— Кто же включил снова? — Гусятников нахмурился.

— Вот и гадай кто. Может, горняк какой увидел парнишку и с пылу поправил. А может Бекоев…

— Он знает, где находится щит? — встревоженно спросил лейтенант.

— Знает. Многое он тут знает. Недобрый гостюшка.

— Что ж, тогда он прямо сюда пойдет.

— Здесь и схватим.

— Спрячемся?

— Зачем? Я тут никого не боюсь. Пусть он боится.

— Я не поэтому, — смутился лейтенант. — А на предмет неожиданности.

— Куда же он теперь денется? Мы тут ход перекрыли…

«Гость» выскочил откуда его не ждали. Он появился в темной норе дучки, держа нож над головой.

— Не подходи, не подходи, прикончу!

Но тут на него прыгнул лейтенант Гусятников. Нож, чиркнув по граниту, высек искру. Лейтенант заломил бандиту руки.

— На вот веревочку, скрепи, — взрывник подал моток бикфордова шнура.

— Готов, — лейтенант, подтолкнул связанного Бекоева к гезенгу. — Теперь можно отдохнуть.

Он махнул Леньке:

— Чего встал, иди сюда!

Ленька подошел, восторженно блестя глазами:

— Как вы его… — и вдруг стукнул себя по лбу. — Ой, что я наделал!

— Ты чего? Что случилось?

— Надо снять было все это на пленку! Такие кадры!

— Потеха… — лейтенант и взрывник переглянулись. — Самого чуть не ухлопали, как муху, а он все про кадры думает. Ох, малец!

Саночкин, вздохнув, поднял нож и подал лейтенанту. Но едва протянул руку, как покачнулся и сильно побледнел.

— Врача, скорее! — лейтенант подхватил его и кивнул Леньке на клеть гезенга. — Жми наверх!

Погоня

Легко сказать: жми! Гезенг полз медленно, по-черепашьи. Ленька в нетерпении приплясывал в кабине — ведь внизу лежит без сознания Виктор Филиппович, с ним плохо, он, может быть, умирает! Едва лифт остановился, Ленька выскочил и со всех ног помчался в санбыткомбинат.

Когда дежурный врач санбыткомбината и медсестра торопливо направились к зданию рудника, Ленька двинулся было за ними, но врач сказал:

— Ты оставайся здесь, мы и без тебя управимся.

Ленька вышел на площадь, где у домов сгрудились машины, пережидавшие южак. Ветер еще свистел и завывал, но это был уже не тот ветер. Ленька постоял минуту, соображая, пойти ли в столовую и там дожидаться Гусятникова или; все же вернуться на рудник.

Тяжелая автоцистерна тихо тронулась под уклон и поехала прямо на него. За ветровым стеклом мелькнула спутанная пегая борода. Ленька обернулся, когда машина была в каком-то метре от него. Пронзительно взревел мотор. Ленька метнулся в сторону, но бампер успел его задеть и сбить. Словно каменное колесо прошло рядом с его головой.

Ошеломленный ударом, Ленька лежал некоторое время, хотя машина уже умчалась и затих вдали рев мотора. Чьи-то руки подняли его с земли, ощупали:

— Что с тобой, малец? Ты жив?

Ленька встрепенулся. Это был шофер Шастун. Тот тоже узнал его и обрадовался, когда Ленька сказал, что у него как будто все в порядке, нигде не болит.

— Это меня Жмакин машиной сбил! — выпалил он. Лицо шофера потемнело, он огляделся.

— Ах, вот кто! Где же он?

— Уехал! Вон туда, — махнул рукой Ленька. — На автоцистерне.

— Догоним, — процедил сквозь зубы Шастун. — Ну-ка, айда, вон мой друг стоит.

Они сели в голубой бензовоз, который тотчас рванул с места, как застоявшийся конь. И опять помчалась, заструилась под колесами дорога, снова сидит рядом с шофером Шастуном Ленька, только теперь лица у обоих мрачные и настроение отнюдь не для разговоров. Один раз Шастун спросил:

— Номера машины не заметил?

— Нет, — покачал головой Ленька.

Подъехали к роднику, и первое, что они увидели, была автоцистерна, стоявшая в сторонке от других машин, выстроившихся в длинную очередь: вода сегодня еле шла. А посреди дороги шофер потрясал кулаками и ругался.

— Чего бушуешь? — высунулся из кабины Шастун. — На южак злобу накопил?

— Машину угнали! — захлебнулся шофер. — Мою «Татру». Да он, гад, и не знает, наверное, какие рычаги там нажимать…

— Видать, знает. — Шастун рванул бензовоз так, что тот чуть на дыбы не встал. — Теперь поднажать надо, «Татра» — машина серьезная… Хорошо, я нынче порожняком.

— «Татра»? Это красная такая громадина? — поинтересовался Ленька.

— Шестнадцатитонка, — пояснил Шастун. — Недавно партия пришла сюда, ох и хороший механизм! Если б не мой друг бензовоз, попросился б на нее.

Такой езды никогда не видел Ленька даже в кино. Бензовоз, остервенело рыча, заглатывал мутно-серую ленту дороги. — Через выбоины и рытвины он просто перелетал, поднимался, как по ровному месту шел, а опускался так, что у Леньки сердце останавливалось и прерывалось дыхание. А Шастун был спокоен. Казалось, шофер лениво поворачивает баранку, но всегда чуть раньше, чем под колесами возникнет крутой поворот, и бензовоз вместо того, чтобы ракетой вылететь под откос, послушно забирал в сторону.

Когда машина выскочила на опояску сопки, Шастун негромко процедил:

— «Татра» хвост показала.

Вдалеке, там, где дорога вонзалась в город, двигался толстый ярко-розовый жук, из-под него вырывались и стелились по воздуху полоски пыли. Миг — и он исчез за домами.

Шофер чертыхнулся. Заднее колесо на полном ходу зависло над провалом — обрывистый берег спускался к морю. Ленька невольно подался вперед. Но бензовоз уже летел по дороге.

Они насквозь прочесали город — красной «Татры» нигде не было видно.

Вверх мимо ТЭЦ и угольного склада, мимо столовой, булочной, потом автобазы выехали они из города на длинную строчку тундровой дороги.

— Вот она! — закричал Ленька.

Шастун удовлетворенно кивнул.

— Поехал к старым приискам. Там легко схорониться…

— А потом?

— Потом к оленеводам прибьется, кочевать уйдет. Те спрашивать ничего не будут, гостеприимный народ, хоть всю зиму у них живи. Так — от бригады к бригаде — до Якутии доберется, в Сибирь шмыгнет…

— И не поймают? — переполошился Ленька.

— Оно, конечно, поймают… Но сколько бед натворит матерый зверь!

Жмакин, видимо, заметил погоню. «Татра» больше не приближалась, но и разрыв не увеличивался.

— Как же ты можешь на чужой машине уйти от меня? — приговаривал Шастун. — Пусть она в три раза мощнее, только души ее ты не постиг, вот она вполсилы и работает, хоть стегай ее кнутом. Ну, друже, прибавь ходу!

И бензовоз будто его понял. Машина вдруг увеличила скорость. «Татра» росла на глазах.

— Теперь настигнем.

Начался длинный пологий подъем. Далеко вверху маячила красная «Татра». Бензовоз несся вперед, как подхваченный ветром, и быстро настигал машину. Она перевалила гребень и исчезла. Через минуту на гребень взлетел и бензовоз. Шофер затормозил.

— Что такое? — Ленька весь в нетерпении подался вперед.

— Грамотный, читай, — Шастун кивнул на табличку, приколоченную к короткому столбу: «Шофер, впереди опасный участок. Проверь тормоза». — Я хоть и уверен в тормозах, а все ж… — он сосредоточенно подвигал рычагами. — Мы на серпантине.

Ленька вздрогнул. Он слышал о дороге-серпантине, которая ведет на старые отвалы прииска.

ЗИЛ стоял на высоченной сопке. Вдалеке синели отроги. Внизу, в долине, словно запуталась среди мхов полоска фольги — там струилась речка. Слева виднелись гигантские серые муравейники — старые отвалы прииска, а недалеко он них приземистые полуразрушенные каменные бараки. Светлая лента дороги исчезала бесследно в этом заброшенном таинственном поселении без людей и без признаков жизни.

А по крутому склону сопки дорога спускалась причудливыми извивами-петлями. В одной из петель барахтался красный жук.

— Ну, поехали.

И началось такое, от чего у Леньки волосы поднялись дыбом. Бензовоз с ревом летел в пропасть. В последний миг Шастун ударял ногой в тормоз, и машина, визжа, разворачивалась прямо на месте, словно пытаясь схватить блестящими зубами радиатора собственный кузов. Опять стремительно приближалась пропасть, и снова крутой разворот со стоном тормозов.

Теперь и Шастун был бледен — он закусил губу, намертво вцепился в баранку. Поворот, снова поворот! Красный жук находится всего на один виток ниже. Но шофер даже не смотрит на него, руки рвут баранку.

Врз-з-з!

Голубой радиатор висит над пропастью, передние колеса его, наверное, разворачиваются по воздуху. Ленька, сжавшись и тоже закусив губу, поднял камеру и припал к визиру. Теперь он не упустит момент, будет снимать.

«Татра», вильнув, спрыгнула на нижнюю петлю. Голубой ЗИЛ висел уже у нее на хвосте. Они почти одновременно вышли на очередную прямую. Тяжелый, высоко поднятый кузов подпрыгивал в нескольких метрах впереди. И…

Вдруг он разросся до чудовищных размеров, закрыл собой весь горизонт. Ленька вместе с камерой так и врезался бы в ветровое стекло, если бы рука шофера не придержала его. Тут он понял: «Татра» неожиданно затормозила, чтобы ЗИЛ на полной скорости разбился, ударившись о кузов.

— Не подловишь! — Шастун принялся выворачивать влево, чтобы срезать поворот. «Татра» опередила его. Она тяжело перевалила передними колесами через бровку дороги и ухнула вниз. Как только передние колеса ее достигли нижней петли, радиатор потянул в сторону, выходя на прямую. Но не вышел.

Ленька не успел ничего понять. «Татра» вдруг накренилась, показав задний мост. Шастун тотчас затормозил.

— Соскочила… Ы-ых!

Красная машина секунду держалась на бровке, потом качнулась и сорвалась. Со все нарастающей скоростью она катилась по крутому склону. Подпрыгнула на следующей петле, и от этого несильного, казалось, толчка одно колесо отломилось и взмыло выше кабины. Тотчас облако пыли окутало машину, в нем на миг показались колеса, потом кузов, потом радиатор… Ударила острая длинная струя пламени. Дымный шлейф потянулся за кувыркающейся маленькой коробочкой. Она остановилась и жарко заполыхала, выстреливая острыми огненными копьями.

— Жалко, — хрипло сказал Шастун, — хорошая машина была…

Камень Собачья голова

— А — обрадовался ребятам Ксаныч. — Все сразу пришли. Хорошо… отлично даже! Что нового у вас?

— Как вы себя чувствуете, Ксаныч? — загалдели ребята. — Когда выпишетесь?

Ксаныч показал большой палец:

— Во чувствую! Но врачи не хотят выписывать. Говорят, рано еще. А по-моему, — он понизил голос, — они просто-напросто эксплуатируют меня.

— Это как? — поразился Эдька.

— А так. Где вы видели человека, который летал бы по воздуху вместо самолета, сверзился на землю… то есть на диван, и получил бы при этом всего-навсего легкое сотрясение мозга. Говорят, один врач обо мне пишет научный труд.

— У вас не легкое, а тяжелое сотрясение мозга! — вскричал Василек.

— Это у тебя тяжелое, — сердито отрезал Ксаныч. — Тяжелое — это когда человек своих не узнает. А я ведь узнал вас. Да или нет?

Ребята рассмеялись. Нет, Ксаныч и в больнице оставался прежним.

Ксаныч расспросил ребят и дал каждому новое задание. Соседи-больные проявили к этому «производственному» совещанию большой интерес.

Вдруг раздался голос лейтенанта Гусятникова:

— Вот вы где! А я вас по всему городу ищу.

Он сел и вытер лоб полой белого халата:

— Плохи дела, Бекоев…

— Сбежал? — переполошился Ленька.

— Хуже. Не можем его шараду-викторину отгадать, — и он потряс обгорелой бумажкой, которую Ленька подобрал в руднике.

Ребята сгрудились вокруг. На листке шариковым карандашом был нарисован неровный, вытянутый, как яйцо, кружок. С одной стороны кружка пестрели запятые, с другой — тире. Несколько поодаль был нарисован непонятный предмет и рядом — два гриба. Между предметом и кружком стоял жирный черный крест.

— Ясно, что это примитивная карта местности, — пояснял ребятам Гусятников. — Кружок обозначает сопку, запятые и тире — какую-то растительность и болото. Неподалеку от сопки лежит большой камень. А между сопкой и камнем зарыт, по-видимому, похищенный металл.

— А самого Бекоева спрашивали? — поинтересовался Ленька.

— Спрашивали… — вздохнул Гусятников. — Он, как увидел эту бумажку, побелел как стена. Говорить категорически отказался.

Листок переходил из рук в руки. Все посмотрели его, даже больные.

— Сопок на Чукотке черт знает сколько! — жаловался Гусятников. — Какая из них нарисована, вот вопрос. У кого листок?

Все недоуменно переглядывались.

— Вот он! — Дрововоз вытолкнул из-за спины Эдьку вместе с листком. Тот глядел растерянно, крепко сжимая бумажку в руке.

— К-кажется, я знаю, где это место… — сказал он. Гусятников, сидевший на стуле, приподнялся:

— Где?!

— Остров Раутан. Это не сопка. Это озеро. А тут нарисован камень Собачья голова. Кругом грибы растут…

Гусятников посмотрел в бумажку.

— Как же я раньше не догадался, что это озеро… Клочок бумажки принялись вырывать друг у друга.

— И верно, похож на собачью голову…

— Мы же были там, — улыбаясь говорил Миша, — и видели этот камень с собачьей головой.

— Даже сидели на нем! — добавила Светка. Гусятников обнял Эдьку.

— Ну, Галкин, ну, друг… если под этой собачьей головой действительно собака… то есть клад зарыт, я тебя к медали представлю.

Берег Раутана был изрыт так, будто по нему прошли танки. Три бригады землекопов рыли землю то там, то здесь, но безрезультатно. Съемочная группа толкалась у камня с собачьей головой, где Ленька расстелил на мху палатку и разложил аппаратуру, запасные кассеты.

Прибежал Дрововоз.

— Я уж записываю, записываю на магнитофон копание, а все без толку, — кисло бормотал он. — Самого главного звука не дождусь…

— Какого? — полюбопытствовал Миша.

— Стука лопаты о железный сундук, — понизил голос Степа. — И крика: «Золото!»

— А если крика не будет? — простодушно спросил Миша. Дрововоз на секунду задумался.

— Тогда я сам крикну, — решительно объявил он.

Ребята наблюдали за землекопами, чтобы не пропустить того момента, когда найдут «клад старого пирата Кидда», как окрестил зарытое золото Эдька, начитавшийся приключенческих книг. Но клад все не находили. Раздраженные бесплодной работой землекопы пытались покрикивать на назойливых ребят, но Гусятников сразу оборвал их:

— Ребят не трогайте! Они здесь, можно сказать, самые главные…

И теперь «главные» собрались вокруг камня и тоскливо советовались, как же обнаружить место, где зарыто золото.

— Надо было тщательно осмотреть все вокруг еще до того, как начали копать, — бубнил Эдька. — Дерн обязательно должен быть стронут, мох более желтый на этом месте, какие-то следы… А теперь что заметишь?

— А, следопыт, — поддразнил Ленька. — Милиция и так уж каждую травинку ощупала до нас и до землекопов. Вон тот человек в кепке, эксперт его зовут, сказал, что, если золото зарыто хотя бы месяц назад, никаких следов практически обнаружить нельзя. Понял — практически!

Слово «практически» почему-то напугало ребят. Они притихли.

— А что… а что, если пригнать бульдозер? — встрепенулся Миша. — Он знаете как копает? Ух! Два раза пройдет, весь грунт снимет — и пожалуйста, клад как на ладони.

— Идея! — поддержал Эдька. — Скажу-ка я товарищу лейтенанту…

Гусятникову предложение это показалось интересным, он подумал, а потом поволок Мишу и Эдьку к строгому эксперту в большой клетчатой кепке. Тот внимательно выслушал их.

— Думаете, мы забыли о такой возможности? — он поднял левую бровь и вытащил записную книжку с вложенной в нее фотокопией карты. — Смотрите. Крест выглядит очень маленьким только в масштабе этого листочка. А на местности он образует квадрат со сторонами четыреста и триста метров приблизительно. Даже если металл зарыт на глубине одного метра, что маловероятно, то нужно вынуть, — голос эксперта приобрел торжественность, — сто двадцать тысяч кубометров грунта! При глубине два метра эта цифра удваивается. А если искомое находится на глубине трех-четырех метров, то нужно переработать полмиллиона кубометров грунта! Вы представляете, сколько времени займет работа?

Эдька вернулся к ребятам.

— Эксперт сказал, что бульдозеру придется рыться полмиллиона лет.

Ленька охнул.

Эксперт поднял руку, подавая сигнал прекратить работу. Землекопы вылезли из ям и устроили перекур. На поле вышло несколько человек с миноискателями и черными наушниками. Они цепью двигались по полю.

— Миноискателями найдут, — уверенно сказал Дрововоз. — Они знаешь какие чуткие?

— А магнитометры, что у геологов, еще чутче, — машинально возразил Ленька. — Ножик в кармане за десять метров чуют…

— Вот бы сюда магнитометр! — вздохнула Светка.

Они посмотрели друг на друга, пораженные одной и той же мыслью.

— А что… если попросить геологов?

— Верно! — заорал Ленька так, что один из землекопов выронил папиросу.

Они припустили к лейтенанту Гусятникову.

— Еще предложение? — снисходительно спросил эксперт, снова завидев делегацию. Но когда ребята сказали о магнитометре, он задумался.

— Помнится, в Магадане был один случай… Ну что ж, попробуем прибор у геологов попросить.

Гусятников помчался к берегу и с разбегу вскочил в быстроходный милицейский катер. А эксперт повернулся к ребятам:

— Однажды со склада был похищен ящик с ценными инструментами. Милиции стало известно, что ящик зарыт в одном дворе. А двор широкий, большой. Тогда мы попросили геологов, чтобы они прошли по двору со своим магнитометром. И что же вы думаете? Место указали точно! На глубине пяти метров откопали ящик.

Гусятников вернулся скоро. Вместе с ним на катере приехал геолог в зеленой выгоревшей куртке. Согнувшись, он возился с большим ящиком, и спина его показалась Леньке знакомой.

— Ник Палыч! — крикнул он, когда геолог разогнулся. Тот заулыбался и помахал ему рукой.

— А-а, старый золотоискатель. Без тебя здесь, конечно, не обошлось.

Он бережно вынес на берег магнитометр. Потом, велел ребятам нарезать из тальника колышки, а сам, обходя изрытую местность, процарапал палкой в земле огромный квадрат.

Колышки воткнули на равном расстоянии друг от друга. Ленька и Светка носили магнитометр и устанавливали возле каждого колышка. Ник Палыч считывал показания и записывал их в тетрадку. Дрововоз путался под ногами и жужжал кинокамерой.

Через полтора часа работа закончилась. Ник Палыч сел на камень и углубился в расчеты. Ленька бегал от него к лейтенанту Гусятникову и эксперту и докладывал:

— Систематизирует данные.

Строит изолинию.

Рассчитывает место.

Наконец геолог встал и, окруженный ребятами, пошел по полю, держа в руке тетрадку. Он остановился возле одного колышка, задумчиво почесал щеку и сказал:

— Ройте здесь.

Отдохнувшие землекопы с остервенением вгрызлись в землю. Теперь вокруг новой ямы топталась плотная толпа людей. Дрововоз лез вперед с микрофоном в надежде записать долгожданный стук лопаты. И вдруг веселый голос из ямы гаркнул:

— Кажись, добрались!

Толпа прильнула к яме, но ничего не увидела: на дне лишь мокрая земля. Один из рабочих тыкал лопатой:

— Позванивает…

Гусятников спрыгнул в яму. Вслед за ним чуть не свалился Дрововоз с микрофоном. Лейтенант присел и руками стал разгребать грязь. Обнажился угол. Гусятников схватился за него и потянул, но угол не сдвинулся с места. Лопатой окопали вокруг. Показался облепленный землей ящичек. Руки рабочих одним махом вынесли его наверх.

Двое милиционеров подвели Бекоева, а третий сфотографировал его и яму.

— Ваш? — спросил лейтенант, указывая на ящичек. Бекоев молчал, глядя перед собой остекленевшими глазами.

— Приглашайте понятых. Вскрывайте.

От катера стали подходить еще люди. Крышку ящичка поддели ломиком. Пронзительно взвизгнув, она откинулась.

Сверху лежала желтая промасленная бумага, под ней — пять толстых черных мешочков. Ленька сразу вспомнил, что такие же он видел у старателей. Гусятников поднял один мешочек.

— Тяжеловат.

Кто-то расстелил на траве бумагу. Лейтенант вспорол ножом мешочек, и на бумагу хлынул тусклый желто-красный песок.

— Золото… — прошелестело в толпе. Бекоев вдруг закричал, страшно выкатывая глаза. На губах его выступила пена. Милиционеры поспешно увели его.

— Ясно, золото его, — лейтенант нагнулся над ящиком, вынул мешочки.

Под мешочками лежал большой пакет, обернутый клеенкой. Гусятников развернул его.

— Какие-то бумаги…

— Постойте! — Ник Палыч прямо вырвал пакет из рук лейтенанта. Секунду он смотрел на пожелтевшие листы. Вид у него был остолбенелый.

— Вот они! Вот документы Пухова! — И Ник Палыч пустился в какой-то нелепый танец вокруг ямы. — Нашлись! Нашлись! — кричал он. Очки его подпрыгивали на носу. Гусятников с испугом смотрел на него.

— Да что нашлось-то? — спросил он наконец.

— Карты Пухова! — крикнул прямо ему в лицо Ник Палыч. — Все это золото не стоит и одного квадратного сантиметра этих бесценных бумаг!

Принесли лабораторные весы. Из ящичка доставали мешочки, высыпали золото, взвешивали его и снова ссыпали в мешочки, пломбировали их. Все наблюдали за этой процедурой.

— Сколько же пришлось преступнику красть, тайком промывать, дрожать, прятать и прятаться, чтобы накопить это золото, — проговорил Гусятников. — А оно по справедливости досталось его истинному владельцу — государству.

Со дна ящичка извлекли еще один сверток. Он был очень тяжелый. Когда развернули его, под лучами солнца что-то блеснуло.

— Самородок!.

— Какой-то странной формы… — протянул Гусятников.

Ник Палыч на минутку оторвался от бумаг и сказал:

— Собачья голова! Знаменитый самородок, найденный Пуховым и затем похищенный, — и снова уткнулся в бумаги.

Самородок взвесили. Он потянул 9999 граммов. Все теснились поближе к нему, осторожно трогали драгоценное чудо.

По улице бежал, размахивая листком бумаги, Ленька. За ним, сгорая от любопытства, трусили Дрововоз и Эдька.

— Где Ксаныч? Не видел Ксаныча? — налетели они на Василька.

Тот стоял посреди короба и с блаженным лицом ел мороженое. Местный мясо-молочный комбинат только недавно освоил выпуск этой продукции. Василек отрицательно замотал головой.

— В Арктике ест мороженое! — Степа с возмущением выхватил из его рук вафельный стаканчик. — Простудишься, а потом отвечай за тебя. — И стаканчик исчез у него во рту.

— Фу… и… ган, — с усилием просипел Василек. — Ну, ладно, я уже почти наелся, три с половиной порции съел. Вы куда?

— Ксаныча ищем! Телеграмма ему пришла!

— Бесполезно, — сказал Василек. — Ксаныча разве поймаешь?

С тех пор как его выписали из больницы (не через месяц, как угрожал врач, а гораздо раньше), Ксаныч развил кипучую деятельность. Это он объяснял «наверстыванием бесполезно потерянного в больнице времени», хотя в больнице Ксаныч прочел «Историю открытия и освоения Северного морского пути», которую прятал, потому что врачи не разрешали ему читать.

За углом мелькнул силуэт Светки.

— Стой! — крикнул Ленька. — Где Ксаныч?

— В штабе, — быстро ответила Светка, и вся процессия ринулась к штабу.

Ксаныч был у диспетчера — слушал сводки, поступающие с судов. Он прочитал телеграмму, раз, второй поднял недоумевающе-радостные глаза на ребят.

— Ничего не понимаю. Точнее, понимаю, но еще сообразить не могу. Точнее, сообразить могу, но… — он запутался и махнул рукой. — Короче, ребята, управление сообщает, что за помощь при розыске похищенного золота и документов Пухова оно премирует группу поездкой по любому маршруту, который мы выберем.

Минуту все растерянно молчали.

— Ура! — гаркнул басом Дрововоз.

И все, забыв, что они находятся в штабе, заорали:

— Ур-ря-я-а!

— Что за крики? — сзади стоял начальник штаба, грозно хмуря брови. Ребята смутились, а Ксаныч молча протянул ему телеграмму. Лицо начальника штаба разгладилось.

— Это хорошее дело. Слыхал о ваших подвигах, слыхал… Теперь, я думаю, в самый раз в тропики вам махнуть, чтобы отогреться после Арктики. А? Например, в…

— Африку! — выпалил Василек и спрятался за спину Дрововоза. Все заулыбались, а Ксаныч хлопнул Василька по плечу:

— Далась тебе эта Африка. Ну что там интересного?

— Точно, — поддакнул солидно Дрововоз, — там даже белых медведей нет…

И все снова засмеялись.

Послесловие из одного слова

Слово автора

Ксаныч написал мне письмо, и я сразу прилетел в город. Ребята рассказали о своих приключениях, а потом мы с Ксанычем ушли на берег моря и долго стояли там, любуясь медленно проплывающими белоснежными льдинами.

— Да-а… — протянул я. — Все это могло и не так хорошо кончиться.

— А кто знал, кто знал? — сокрушался Ксаныч. — Разве можно было представить, что мой невинный розыгрыш, который имел целью… в общем, хотелось, чтобы ребята проявили побольше самостоятельности.

— Они проявили самостоятельности больше чем достаточно, — ехидно вставил я.

— Это все арктические сюрпризы! — вскипел Ксаныч. — Я застрял в Черском, а ребята как-то мгновенно растеклись по тундре. Как шарики ртути по полу! Знаешь, когда разбивается градусник…

— Кстати, проявили ту пленку, где снят Жмакин, ворующий золото?

— Проявили, — махнул рукой Ксаныч. — Не в фокусе оказался бандит. Ленька торопился и не отрегулировал…

— Жаль, — сказал я. — Собственно, теперь это неважно. Зря, оказывается, Жмакин и Бекоев охотились за пленкой. Кстати, Жмакин-то понятно почему охотился, а вот Бекоев… Какой у него был расчет?

— На суде выяснили это. Бекоев признался, что не в его интересах было разоблачение Жмакина: тогда тот сразу бы выдал его. Он хотел, чтобы Жмакин бежал куда-нибудь подальше, а для этого нужно было завладеть пленкой и припугнуть дружка. Ну, а Жмакин тоже не дурак, дал ему план острова, где клад был обозначен на сто метров дальше его настоящего места. Без магнитометра Бекоев рылся бы на острове сто лет. А нам магнитометр точно указал клад.

— Пауки, — сказал я.

— Точно.

— А почему Жмакин не прихватил с собой самородок еще тогда, когда похитил его и бежал на материк? И зачем зарыл здесь, на острове? И зачем ему нужны были документы Пухова?

— Жмакин, как выяснилось, очень боялся своих дружков, боялся, что они убьют его и завладеют золотом. И действительно, пока он выбирался с Чукотки, бандиты не раз осторожно проверяли его и его вещи. Он решил вернуться попозже, когда все дружки его рассеются по белу свету. А смог вернуться лишь через двадцать пять лет. Но один, самый терпеливый, остался и дождался его. Правда, Бекоев не сидел все эти годы без дела — не раз пытался организовать хищение золота, но это ему не удавалось, его контролировали. А карты Пухова… Все объясняется очень просто. Там были обозначены несколько выходов жил на поверхность. Зная точно место, можно взять на выходе несколько килограммов, а то и десятков килограммов золота. Так что Жмакин не терял надежды подобраться и к этим сокровищам. Не вышло.

— Завтра же упаковываем все вещи и уезжаем домой, — сказал Ксаныч решительно. — И больше ни в какие путешествия ни ногой!

Сзади послышался голос:

— Константин Александрович! А я вас ищу!

К нам спешил милиционер.

— Что случилось? — встревожился Ксаныч.

— Из штаба позвонили и попросили вас разыскать. На подходе ледокол «Владивосток».

— Ну и что? — спросил Ксаныч, делая милиционеру какие-то знаки. — Зачем мне этот ледокол?

— Ну как же, — удивленно сказал милиционер. — Ведь вы собирались вместе со своей киногруппой и студийцами школы-интерната пройти по Северному морскому пути. С капитаном ледокола начальник штаба договорился. Завтра можете начать свое путешествие.

Ксаныч посмотрел на меня.

Я ехидно посмотрел на него.

— Что, раздумали? — спросил милиционер.

— Знакомьтесь. Это товарищ Гусятников, — обратился ко мне Ксаныч.

— Тот самый лейтенант Гусятников? — воскликнул я, крепко пожимая ему руку.

— Старший лейтенант Гусятников, — поправил меня Ксаныч. — Ну, вы тут поговорите, а я пошел по делам. Нужно кое-что утрясти.

И он быстро зашагал к штабу.

Content

Евгений Наумов
Загадка острова Раутана

Предисловие из двух слов

Ночной полет

Двадцать пять тысяч «во!»

«…И присыпать островами Фиджи!»

Знакомство с говорящей собакой

«Зайцы» в воздухе

Золотая лихорадка Леньки

Скрытой камерой

Пассажир в берете

«Мы едем, едем, едем…»

Полевая сумка

Знакомство с мастером Бекоевым

Олень с серебряными копытцами

За грибами с Ладой

Жмакин скрывается

Одни на острове

Вокруг пленки

Южак

Полёт Ксаныча

В подземном царстве

Западня

Над пропастью

Погоня

Камень Собачья голова

Послесловие из одного слова