Юлия Андреева

Ирод Великий

Книга Первая

Обреченный на царство

Глава 1

Тихо рассыпает луна свое колдовское серебро по земле. Блестящей накидкой сна покрывает она воду в озерце учителя, в бассейне и поилках для ослов, чуть подует теплый ветерок и всколыхнется дивный плат на глади воды, точно скрытая на дне танцовщица поведет округлыми бедрами, затрясет в такт неслышной музыки грудью и животом, заблестят дорогие украшения, польется песня.

После недавнего дождя на листьях смоковницы блестящие капли, словно драгоценные каменья – собирай, не хочу. Все, чего бы не касалась своим дивным светом луна, немедленно обращается в сказку, плененное молчаливыми чарами небесной прелестницы.

Там же, куда не заглядывает луна, темень непроглядная, черная госпожа тьма. Страшная волшебница ночи, злая, но от того не менее прекрасная – Луна Черная для глаз невидная, незаметная на небе среди звезд. Светит она своим избранникам таинственным воинам великой и прекрасной тьмы, питая их собственным молоком из темных упругих сосцов. Поет древний заговор.

Мальчик глубоко вздохнул, словно пытаясь впустить в себя как можно больше лунного света и шагнул в темноту. Коридор не освещался, но он отлично знал, сколько ступенек нужно преодолеть, чтобы повернуть затем в новый коридор, чтобы потом… Квинт остановился, прижимаясь спиной к стене и прислушиваясь к своим ощущениям. Тайная галерея учителя – это будет почище, чем полоса препятствий для старших учеников, пройти ее – дело чести. Ага. Вот и сквознячок, в этой части галереи всегда дует, так что и без света можно сориентироваться, где находишься. Хорошо, учитель не подозревает о том, что ночью кто-то лазает по его тайным путям, не то, непременно набросал бы на пол колючек.

Он поежился и, подставив лицо прохладному потоку воздуха, пошел, выставив перед собой руки и бесполезно вытаращив глаза. Восемнадцать шагов прямо, и затем полоска света. Точно! Получилось. Ну, теперь отдышаться, и самое страшное, пройти по тонкому карнизу, чтобы оказаться за комнатами, занимаемыми в разное время разными наставниками.

Не простой такой карниз, Квинт его не вдруг победил, в первый раз так и вовсе, чуть было ни рухнул на школьный двор, так что пришлось потратить несколько вылазок только для того, чтобы научиться стоять на нем, смотря вниз.

Вообще-то смотреть вниз нельзя, но ежели взблазнется или окликнет кто? Отец учил, что настоящий «Черный паук» всегда должен быть готов к таким случайностям. Зато теперь карниз для него плевое дело. И высота, и страшные рожи на стенах. Жуткие особенно в лунную ночь, когда даже птичий помет под ногами только что не светится, всегда видишь, куда ногу поставить.

В середине карниза маленький сюрприз. Для других сюрприз, он-то все эти учительские штучки давно вызубрил. Карниз как бы разрывается, без веревки не допрыгнешь. Но это для всех остальных невозможная преграда, а для него, что разбухшее в теплом навозе ячменное семечко раскусить – легкотня, потому как давно уже найдены специальные углубления в стене, по которым можно опасный отрезок пути перебраться. Не сразу определил, учитель и те, кому он доверяет, в этом месте узкими кинжалами пользуются, ими за стену цепляются, оттого она и исцарапана, точно все чудища Тартара сколько их ни есть ее тиранят. Он же – простая душа, все пальцами своими многострадальными. Но да, коли голова с изъяном, телу, понятное дело, достается уже по полной. Впрочем, это учителя так говорят, а он Квинт Публий все одно сделает по-своему, как отец учил.

Квинт улыбнулся про себя, подумав об отце. Вот кто не стал бы полагаться на ненадежные приспособы. Пальцы – другое дело. Пальцы, пока враги «Паука» не изловили, и ножом их не оттяпали, всегда при тебе, а вот, коли к ножам, да веревочкам привыкнешь, опосля уже без них, как без рук.

Отец… выяснить бы что-нибудь про отца. А ведь учитель знает. Знает и ничего не говорит. Впрочем, кто сказал, что настоящему «Черному пауку» кто-то обязан разжевывать? Потребна информация – добудь, а не тянись к начальству с вопросами, точно малышок за мамкиной титькой.

Квинт даже поежился от ощущения собственной важности. Повел плечами, и сам же чуть на влажном карнизе и не навернулся. Вот бы завтра срамота была, когда школьный дворник, наткнулся бы поутру на покалеченного ученичка. Тьфу!

Отец всегда наставлял слушать, наблюдать и считывать тайные знаки. Даже дома не говорили прямо, измышляя словесные обороты из которых дети должны были извлечь приказ или просьбу, пожелание или предложение.

В тот день, когда в дом пришли солдаты и одетый в красный плащ и золотой шлем с торчащим поперек, точно лучи красного солнца, конским волосом, младший офицер оптио сообщил матери о смерти отца – Тита Публия Лимуса, предъявив для опознания залитую кровью тунику и родовой перстень… Все это одиннадцатилетний Квинт видел через особую щелку, через которую он привык наблюдать за происходящем в атриуме. Вокруг всего дома, пристроенный отцом, тянулся тонюсенький коридорчик – двойная стена, в котором взрослому человеку приходилось передвигаться боком, а ребенку – ребенку – раздолье.

Прекрасно зная, где расположена наблюдательная дыра, мать развернулась к ней лицом, позволяя затаившему дыхание старшему сыну читать на нем, как в открытой книге. Ну и красивым же было лицо матери – совершенно белым, с каштановыми волосами, которые рабыни перед завтраком укладывали в высокую прическу, обильно подзолачивая специальной пудрой. Глаза у мамы – темный янтарь, а бровей почти совсем нет, отчего лоб кажется невероятно высоким. Маленький рот и пухлые вишневые губы.

Мама смотрит на развернутую перед ней тунику, и какое-то время молчит, принесший печальное известие офицер тоже молчит, исподволь изучая мамино лицо. Но, ее глаза сухи и губы не дрожат. Подошла, подержала в руках грязную тряпку, с отвращением обтерла о гематий[1] руку. Равнодушно глянула на перстень.

– Нет. Не моего мужа вещи. Ты ошибся.

Мама дышит спокойно, даже слишком спокойно, ровно. Подозрительно. Какая женщина не вздрогнет при виде окровавленной одежды, а она сдержалась. Зачем? Поняв, что здесь ловить нечего, маленький Квинт тишком перемещается по дуге к материнской комнате. Не случайно же госпожа Ирина явила олимпийское спокойствие, явно же зацепила этим наблюдательного стража порядка, и теперь тот неприминет проверить, так ли будет спокойна жена или вдова известного во всем Риме «тайных дел мастера».

Мама заходит в свою комнату, садится перед зеркалом, дверь за ее спиной закрыта не плотно. Специально оставила. Квинт устраивается таким образом, чтобы не спускать глаз с маминого лица и заодно держать в поле наблюдения узкую дверную щель в коридор, что-то еще дальше приключится. И точно, мама не успела еще поменять ожерелье, как возле дверей зашуршало. Совсем неслышно зашуршало, но «Черный паук» не ухом, всем телом слышит. Точно преторианцы[2] подкрались проверять, не выдаст ли себя госпожа Ирина.

Мама тоже почувствовала слежку, руки вздрогнули, она стянула с пальца перстень, и тот покатился по полу, попыталась поднять, и низвергла всю шкатулку.

Смешно наблюдать, как мама из себя дурочку строит.

Все. Дверь распахнулась. На пороге давешний офицер с солдатами. Мама на полу, и по щеке ее течет единственная слеза. Рука метнулась к лицу, поздно. Все видели.

– Так, стало быть, ты все-таки вдова. И этот перстень я должен отдать тебе! – Победно восклицает оптио[3] и вдруг прямо при солдатах, схватив мать за волосы, запрокидывает ей голову и целует в шею. У меня с твоим муженьком личные счеты – ох, и здорово же он поиздевался надо мной перед Первым Копьем[4] своей центурии, когда мы вместе пили вино в кабаке. Другом прикинулся. Много мы с ним пировали в былые времена, смотрели на танцы рабынь, а все он отнекивался от моих подружек, и славил свою прекрасную жену. Так много говорил о тебе несравненная Ирина, что я невольно поклялся себе вкусить при случае твоих прелестей, дабы убедиться, что сказанное не было враньем.

– Пусти меня! – Мать вырывается из рук оптио. Разворачиваясь так, чтобы я ясно видел ее лицо. Отец не стал бы делать что-то просто так. Это знак – для нас и для мамы шанс выпутаться и остаться в живых. Если пришедшие в дом воины получили приказ прикончить нас всех, у меня есть шанс сбежать, пока младший офицер будет развлекаться с мамой, если, такого приказа нет, мать получает шанс заворожить простака оптио и сделаться его любовницей, и тогда…

Что же делать? Бежать прямо сейчас, а потом проследить за домом, или дождаться развязки. И где интересно мой младший брат? Уже убит, или прячется где-нибудь поблизости.

Квинт оглянулся, но никого не обнаружил.

Меж тем оптио завалил мать на постель.

Широка родительская кровать, вся сделана из бука, а толстенькие ножки из ясеня. Та часть, что повернута в сторону гостей, выложена бронзовыми квадратиками с серебряными листьями. На кровати лежит мягкий тюфячок с красной и фиолетовой шерстью внутри – ни безрукие домашние рабы, поди, мастерили, торговец Юпитером поклялся, что левконы[5] постарались. Да что мы и сами не видим – товар качественный! Несколько подушек набитых мягчайшим гусиным пухом, с наволоками галльской работы, поверх тюфяка и простого одеяла алое покрывало с узорами красоты неописуемой – чистый шелк!

«Если какой-нибудь мужчина пробудет с нашей мамой хоть пол секунды, он сделается на веки вечные ее покорным рабом, – говорил бывало отец. – Потому как наша мама получила посвящение в храме Кибелы, и знает такое, о чем не догадываются ни искусные в делах любви рабыни-танцовщицы, не привозимые с Кипра синеглазые массажистки, ни знаменитые своими разработанными губками флейтистки с Крита. Если нашей маме когда-нибудь понадобиться соблазнить одного из богов, она так и сделает».

«А почему тогда до сих пор не сделала?» – лезет с наглыми вопросами трехлетний Марк. Квинт краснеет, он-то знает, мама рассказывала, что в его жилах течет кровь бога Термина, явившегося к юной и прекрасной жрице богини Кибелы Ирине. Не самый главный бог, даже не один из основных, но Термин – бог границ и приграничных камней. Очень полезное покровительство для «Черного паука». Потому как, если правильно задабривать Термина и, не полагаясь на рабов и слуг, самолично относить ему подношения на перекрестки дорог, с переходом границ проблем не возникнет. А это того стоит! Квинт даже родился в день празднования Термина, чем еще раз подтвердил свое божественное происхождение, и, кроме того, сразу же избавил семью от косых взглядов. Потому что 23 февраля все от мала до велика празднуют Терминалии, все – значит все. Не стоит распускать язык, давая повод для зависти. Мама давно уже все ему объяснила, и Квинт понял, но удобно ли говорить об этом при отце…

«Почему не сделала? – Отец хитро подмигивает – женщины такой народ…»

«А я что – тоже сын какого-нибудь бога? Какого?» – и так большие глазенки Марка становятся огромными, он восхищенно сопит, только что не писает от нетерпения себе на ноги.

«Подрастешь – сам увидишь», – загадочно посмеивается отец.

«Что увижу? Как пойму?» – не отстает брат.

«А как на головке рожки пробиваться начнут, появится козлиная бородка и на попе хвост вытянется… так сразу же и узнаешь, чей ты сын. С этими словами отец звонко шлепает окончательно сбитого с толка малыша по пухлой заднице.

Квинт совсем было уже решился покинуть дом, вещи на первое время всегда хранились в тайном коридорчике – по комплекту для каждого члена семьи и доверенных рабов. За стеной теперь слышалось только прерывистое дыхание, и было неинтересно. Оптио отослал солдат – хороший знак. Выгнал – значит, есть надежда, что не отдаст им, и если после соития сразу же не вспорет живот, значит, не сделает этого уже никогда. Впрочем, отец говорил, мало кто на это способен. Говорить все горазды, а как до дела… Квинт достал с полки две припрятанные там шерстяные туники и надел их одна на другую, подпоясав обычным поясом. Взял из специального углубления в стене парочку удобных кинжалов, развернул теплую накидку, мало ли придется ночевать на улице, и уже полез за сухим мясом и хлебом, как вдруг в маминой комнате произошло шевеление. Вначале по мраморному полу зашлепали сандалии брата, потом Квинт услышал крик, и, припав к дыре, увидел, как получивший мощный удар брат отлетает к самой стене, а оптио весь в крови, пытается извлечь из ягодицы нож.

Все пропало! Мама выглядит растерянной. Сочные большие груди поднимаются и опускаются, в глазах непонимание, страх. Она разворачивается в сторону наблюдательного пункта Квинта, так чтобы тот видел ее и понял, что она уже не контролирует происходящее. Поняв мамин тайный приказ, Квинт сгребает в суму какую-то еду и устремляется вон из тайного лаза в каморку еще более тайную, в сердце жилища Публиев. Где будет сидеть затем несколько дней, пока в доме витает дух смерти, и солдаты не устанут охранять его стены, поджидая возвращение отца.

Квинт остановился, вытирая выступившие слезы. Наверное, это не правильно, что давняя история до сих пор отзывается такой болью. Посторонние люди не должны знать, что горе может так глубоко ранить «Черного паука». Они вообще ничего не должны о нем знать. Неприметная фигура, обычное лицо. Такое, какое может быть и у раба и вольноотпущенника, лицо на котором не останавливается пытливый взгляд, и которое стирается из памяти тотчас, едва его владелец скрылся с глаз долой. – Лучшее лицо для настоящего шпиона, вора, похитителя чужих тайн, имущества, жизни.

Один человек – директор школы, в которую был определен отцом Квинт, долго-долго вглядывался в осунувшееся от голода и страданий лицо мальчика, точно силился определить, также он хорош как его легендарный отец Тит Публий Лимус, или все же похуже. Поплоше да попроще? Или ни то и не другое. Люций Грасса Вулпес отвернулся от мальчика, глядя в окно, за которым в свете факелов пестрела толпа праздных гуляк, и потом резко взглянул на него, невольно ловя себя на том, что успел позабыть невыразительные черты кандидата. Хотя, почему невыразительные? Прямой, возможно чуть длинный нос, впалые щеки и чуть выпирающие скулы, глубоко посаженные злобные глаза, сильные и горящие, точно у молодого и ненавидящего все и вся волчонка. Но, что греха таить – даже такие явные приметы, не удерживались в сознании, осыпаясь подобно старой покраске со стены дома.

– Измени взгляд. – Люций взял мальчика за подбородок, проникновенно заглянул в глаза, точно в душу впрыгнул, наблюдая, сколько тот выдержит.

Глаза раз моргнули и тут же выдали простачка и недотепу. Ну, просто не «Черный паучок» пришел записываться в школу к досточтимому Люцию прозванному Старым Лисом, «тайных дел мастеру» и наставнику многих будущих проблем в империи, а деревенский полудурок впервые в жизни приперся в город, и тут же потерялся про меж двух лавок.

– Попробуем еще раз. – Учитель отвернулся, внутренне радуясь тому, что до сих пор держит ситуацию в своих руках. Мальчишка был определенно очень силен, и уже много знал, ни в пример нынешним ученичкам. Немудрено – с такими родителями, с таким воспитанием… – Он снова повернулся, и на этот раз взгляд его мельком скользнув по Квинту, остановился на приведшем его в школу человеке. Ошибся? Он впился в лицо своего будущего ученика. Нет – парень мастерски отбил удар – отвел глаза, как это умеют делать только настоящие уже состоявшиеся «Черные пауки»! Гениально отвел!

– Уже лучше Квинт Публий, – Люций одобрительно улыбнулся мальчику. Завтра ты пройдешь обязательные для новичков экзамены. Ты боишься высоты?

– Свои первые шаги я сделал по бельевой веревке на заднем дворе нашего дома, вторые по натянутым кишкам обратившего на это внимание преторианца.

Старая шутка пауков. Или не шутка?

Люций утомленно вздохнул.

– Все завтра. Но один урок прямо сейчас – не пытайся выложить все, что у тебя припрятано за пазухой за один раз, – он зевнул. – Возможно, случится чудо, и ты по настоящему поразишь меня в нашу же первую встречу. Поразишь настолько, что я приму тебя в школу, а на следующий день пожелаю испытать тебя снова. И что тогда? Ты либо разочаруешь своего учителя, либо полезешь напролом, скажешь, что можешь вскарабкаться на самую крышу и спрыгнуть оттуда, а в результате упадешь и разобьешься. Ты понял меня «паучок»?

Понял, значит, ты понятливый. Это хорошо. Обидчивый, пожалуй, но, вижу, что отходчивый. Первое – плохо, второе – вполне может исправить плохое. А значит в плюс. Итак, урок номер один – никогда не выказывай перед противником, да и вообще перед кем бы то ни было своей истинной силы. Всей своей силы. А теперь иди спать, сегодня ты поужинаешь и переночуешь в гостевой комнате, завтра же я проэкзаменую тебя и определю в один из классов. И еще, здесь не Рим, и если тебя будут называть Квинт – все сразу же догадаются, что ты приезжий. С таким именем ты не сумеешь сойти за своего, начнутся вопросы, а это непозволительно для ученика моей школы. Поэтому привыкай – с этого дня, будешь представляться как Кунтус. Кунтус – то же самое, что Квинт[6], но для местных жителей звучит куда как привычнее, и не будет вызывать ненужных вопросов.

Глава 2

«Никогда не показывать своей истинной силы». Смешно, Квинт добрался до конца парапета и, напружинив тело, скользнул в ближайшую нишу, бесшумно опустившись на пол. Все, дальше замереть и ждать, не расслышали ли чего в комнатах учителей, не спешит ли разобраться с нарушителем спокойствия стража, не притаился ли в темноте сам учитель Люций. Тоже ведь – не простой человек, если разобраться, великий мастер, уж это он – Квинт Публий сразу распознал, впрочем, стал бы отец посылать его именно в эту школу, если бы не легендарный вор, учитель и «опекун» Старый Лис?

лучится чудо, и ты по настоящему поразишь меня в нашу же первую встречу. нул. лу человеке. аться в школу к досточтимому \\\имя

«Никогда не показывать своей истинной силы» – вот он и затаился, вместо того, чтобы выслуживаться перед учителями, ведет себя как лодырь и тупица, а ночью, а ночью тренируется, шпионя за не способными распознать его в сонной темноте учителями и стражниками. Вот где настоящая школа!

Нет, вроде спокойно. Медленно ощупывая знакомый коридор, Квинт пробрался к двери в кабинет учителя Люция и прислушался. Судя по голосам, в комнате беседовали двое, хотя, ошибочка, говорили двое, в то время как третий гость, мог неслышно сидеть, развалившись на удобных подушках, или попросту спал.

Повезло. На этот раз он застал не просто беседующего с другими учителями, охраной или слугами Лиса, на этот раз происходило что-то куда более примечательное. В кабинете директора школы находились незнакомые люди. Пришлые и, судя по всему, очень важные. Ничего себе! Рыскал в поисках никому не нужных секретов обеденного меню для учеников, а теперь, теперь, по всей видимости, перед ним Квинтом Публией откроются чуть ли не государственные тайны! Во влип! Беги от сюда Квинт! Беги, пока стража не обнаружила на стене качающуюся веревку, пока тебя не пронзили копьем или мечом, пока…

Мальчик припал к дверной щели, силясь разглядеть таинственного гостя. Ну, точно заказчик – один из тех, кто приезжает в школу раз в пять лет, для того, чтобы забрать прошедших подготовку и удостоившихся звания «тайных дел мастеров». Ох, жаль, что он – Квинт не старшеклассник! Жаль, что не выпускник. Ой, как жаль!!!

Комната выглядит как обычно, в северном углу заставленный крошечными подсвечниками и статуэтками богов несет свою нелегкую службу трудяга картибул – стол с четырехугольной продолговатой столешницей на каменных ножках. В трапезной точно такой же, только на нем рабы держат тяжелую бронзовую посуду. А тут под алтарь сгодился. С восточной стороны – кресло вроде трона, но попроще с подушкой на сидении застланное старым клетчатым одеялом, рядом пара массивных табуретов, с западной стороны кресло самого учителя, по центру маленький легкий столик на четырех ногах, который при помощи специальных скоб может делаться выше или ниже. На столике чья-то чаша – кратер[7] и поднос со всякой снедью на закусь. Даже слюнки потекли.

– Я посмотрел подготовленных тобой молодых людей, и все они оказались достойными заданий, которые я собираюсь им дать. Что весьма похвально и радует.

– И я, и моя школа к твоим услугам, – учитель Люций почтительно склонился перед гостем.

«Все верно, это один из заказчиков, или как их еще называли «Посланников бога торговли Меркурия» или по простецки – «купцов». Квинт впился глазами в худощавое с крупным носом и близко посаженными глазами лицо «купца», так, словно собирался затем написать его портрет, а значит, должен был сохранить в памяти каждую пусть даже самую незначительную черточку.

– Я очень доволен вашими ребятами, но… знаете… – он вздохнул, опуская и тут же поднимая глаза на директора школы, – проблема в том, что обстоятельства несколько изменились. И не далее как три недели назад оракул из храма Нептуна, покровителя всадников сообщил имя человека, на котором сосредоточена ныне сила и благословение богов. И этот человек не из тех, за кем мы уже установили близкое или даже дальнее наблюдение. Скажу больше – этот юноша вообще долгое время оставался как бы вне всего. Сколько раз я лично посещал оракула, сколько направлял туда своих помощников и слуг, сколько золота из моих сундуков перетекло в подвалы жрецов!.. не только 23 июля[8], а четыре раза в год, и это как минимум. И что же… ни одного даже самого прозрачного намека и вдруг… – гость порывисто схватил со стола наполовину пустой кратер с вином и жадно отпил из него.

– Нет даже далекого наблюдения? Нет близкого? Ты хочешь сказать, что в окружении этого, м-м-м избранника богов вообще нет твоих людей? Он что простой пастух или пахарь? Да и благословения, благословения бывают разными, быть может, великие боги благословят этого… праведника красивой женой, и та, разумеется, с благословения тех же богов нарожает ему уйму детишек? Может он отроет в саду амфору с золотыми монетами или проживет сверх обычного человеческого срока? Благослове…

– В том-то и дело, что перед оракулом был поставлен конкретный вопрос – кто следующий этнарх[9] в Иудее. Если ты не знаешь, нынешний правитель Гиркан II[10] бездетен словно евнух, так что по-хорошему, речь могла идти либо о его младшем брате, либо о племянниках. На самом деле претенденты есть, они давно известны, и с ними работают наши люди. Но этот… это… совершенно не укладывается в голове.

– Ты не хочешь назвать мне имя будущего царя евреев? – Люций поднял стоящий на полу пузатый кувшин и налил гостю и себе. – Не хочешь, не надо. Моя работа подготавливать пригодных для твоих дел учеников, а не вдаваться в подробности.

– До сих пор я не скрывал от тебя подробностей, и именно поэтому ты всегда мог подготовить своих людей таким образом, что они сразу же занимали свое место при, м-м-м интересующей нас особе, не скрою и теперь. Новым царем иудейского царства будет… призываю в свидетели Юпитера, как же мне странно произносить это имя. Следующим царем Иудеи станет Ирод военачальник при своем брате Фасаиле[11] – правителе Идумеи, идумей по роду племени, сын Антипатра[12] – главного министра еврейского царства Иудеи.

– Кто?! – Люций Грасса вскочил с места, его лицо побагровело, – да не из винной ли бочки вещал сей оракул?! Или возможно доставивший послание прорицателя гонец перегрелся на солнышке? Это же надо?! Что такое Идумея? Посмотрите хотя бы на карте, да евреи подотрутся Идумеей, а не идумейского князя будут на трон сажать! Это же думать иногда надо! Не тебе, почтеннейший Марциалий Нунна, не тебе, а этому горе-оракулу. Впрочем, возможно он вещал сие иносказательно. Можешь ты произнести пророчество слово в слово? Уверен, что вместе мы могли бы докопаться до истины. Только точно – как звучал вопрос, и что было отвечено. Нередко, пророчества носят двоякий характер, например, я слышал, когда одна весьма почтенная матрона отправилась в Дельфы в надежде выяснить отчего боги не дают ей и ее мужу детей, оракул ответил, что не пройдет и года, как она родит здорового ребенка, но муж ее будет чаду не рад.

Уйдя, она думала так и эдак, по дороге домой на нее напали разбойники, поубивали всех слуг, а госпожу изнасиловали. Так что меньше чем через год она родила хорошенького мальчика, но муж был ребенку не рад и развелся.

– Я понимаю твои возмущения, – Марциалий Нунна снова глубоко вздохнул, ополовинив свою чашу, но… на этот раз иносказания или двойной смысл исключены полностью, в общем, судите сами. Вопрос, который я просил поставить перед оракулом, звучал следующим образом: «Кто будет следующем царем Иудеи?» и ответ: «Ирод сын Антипатра идумея, Ирод будущий правитель Галилеи». – Куда уж яснее.

– Да. – Люций Грасса казался растерянным. – Но Иерусалим никогда не посадит на трон выскочку из Идумеи. Что такое Идумея в сравнении с Иудеей?! Иудеи не потерпят!

– Я не знаю, как это понимать, но прежде оракул ни разу не ошибался, – развел руками гость. Поэтому я принял решение просить тебя еще об одном твоем выпускнике. Разумеется, за срочность и беспокойство будет заплачено дополнительно, но…

– В какой срок ты хочешь, чтобы я подготовил моего человека, и какие будут пожелания? Честно говоря, ты застал меня врасплох… Какими качествами должен обладать мой ученик? Что он должен знать? Говоря по чести прежде я никогда не рассматривал возможности отправить одного из них в забытую богами Идумею. Я так понял, что ты говоришь о диких, неуправляемых горцах считающих своими предками эдомитян, которые науськивали вавилонян разрушить Иерусалим. Не за это ли иудеи по сей день их ненавидят и ждут дальнейших подлостей?

– Они самые. И для меня все это не меньший сюрприз, чем для тебя. Что же до вашего агента, то… даже не знаю, что тебе и сказать. Мне просто нужно как можно скорее забрать у тебя подготовленного для шпионажа человека и внедрить его в свиту Ирода, пока тот еще не стал, бог весть каким образом, царем евреев. Хотя это и невозможно. Впрочем, в случае если оракул ошибся, или мой гонец исказил информацию, я потеряю только деньги, заплаченные за вашего ученика, если же это правда…

– Я понял. Расскажите что-нибудь об объекте. Что за человек этот Ирод? Сколько ему лет? Что он любит и что ненавидит? Мы могли бы отправить к нему красивую девушку… или наставника, если ставленник богов юн.

– Ироду двадцать лет, он молод, силен, и помогает брату в Идумее. Впрочем, это Идумея – его родина. Его дед Антипас получил эту должность из рук иудейского царя Александра Янная и впоследствии, когда царь скончался, его вдова Александра Саломея, принявшая после мужа бразды правления, подтвердила назначение.

«Проклятый комар впился в щеку, два других давно пили кровь на шее, но я боялся пошевелиться, подслушивая разговор. Страх поселившийся в моем сердце в тот момент, когда я понял, что невольно сделался свидетелем встречи учителя с купцом, требовал, чтобы я немедленно покинул свой наблюдательный пункт, пока меня здесь не спалили, но я просто не мог уйти, не дослушав до конца».

– Двадцать – отличный возраст, – Люций Грасса поднял глаза к потолку, поскребывая чисто выбритый подбородок. – Мне кажется, у меня есть кое-кто для тебя, впрочем, продолжай.

«Кто у него есть? Ерунда какая-то – никого у него нет. Я давно заметил, что когда учитель Люций Грасса Вулпес пытается выиграть время, он всегда делает вид, будто обдумывает архиважную проблему. Я хорошо выучил моего учителя».

– Ты говоришь – дикие горцы. Но эти люди действительно таковы. За одним только исключением, Иудеи выгодно, чтобы идумеи оставались таковыми, Идумея граничит с Арабским Царством, с которым у них то свадьбы, то резня. Причем резня, куда как чаще. Идумеи живут в постоянном ожидании вторжения на свою территорию арабов, и не стесняются наносить тем ответные визиты. По сути, Идумея – щит Иудеи. Надежный уже потому, что если идумеи пропустят сквозь свою страну идущих на Иудею арабов, те первым делом уничтожат саму Идумею. А, следовательно, ответно ненавидя евреев, они будут защищать их, так же как защищают собственные дома. Мало кто из наших военачальников согласился бы добровольно занять пост воеводы в этой пограничной местности, здесь нужна не просто хватка, а знание о соседях и понимания сложившейся ситуации. Признаться, достанься мне столь неспокойное место, пожалуй, пришлось бы спать в броне и шлеме, на потеху супруге и рабам.

Народ в Идумее говорит на арамейском языке, официально принял иудейскую религию[13], впрочем, как это обычно и бывает в таких ситуациях, там не мало и таких, кто верит в старых богов и возможно, что при дворе Ирода ваш ученик встретится с местными колдунами и жрецами.

Ирод женат, имеется здоровый наследник, есть братья и сестра, очень привязан к матери.

– К матери, это хорошо… – учитель по-прежнему делал вид, будто что-то взвешивает в уме, явно не желая упускать выгодный заказ.

– Да, у них на редкость дружная семья. Я право и не слышал прежде о таких отношениях. Но, мне доносили, что они всегда вместе, за одно. Не знаю, как Антипатр сумел достичь такого единства, но говорят, что дети в семье не боятся своих родителей, в них нет слепого подчинения и почитания, но зато присутствуют безграничное доверие и любовь. Кипра воспитала и сыновей и дочь таким образом, что они ставят превыше всего семейные узы, и я полагаю, что в случае если Ирод действительно пойдет против Хасмонейской династии, его родственники окажут ему любую помощь и поддержку, потому что, я уже упоминал – они точно единый организм. Не знаю, что это за магия, но если бы мои дети… впрочем, не важно.

Внизу на первом этаже или во дворе, я сразу и не разобрал, так был захвачен разговором, послышались шаги и возня. Я сжался в комок, готовый в любой момент дать дёру, но только не мог решить в какую сторону. Потому как, если неприятности поджидают меня во дворе, стало быть, придется пробираться сквозь внутренние покои на первый этаж и во флигель, через спальню учеников. А вот если пробудился кто-то в доме, тогда мне прямая, или скорее кривая дорога на стену.

Возня внизу усилилась, кто-то отчаянно пыхтел, стонал, кто-то с надсадным писком возражал, поминая о правах гражданина Рима, кто-то…о… только не это, опять возница Галликан Спина вставляет свой пилов кому-то из ученичков. А те и рады… Да, шум исходил явно из внутреннего двора, и это было плохо, потому как, решись учитель и его гость покинуть кабинет, я окажусь точно в клещах…

Неожиданно внизу все стихло, и в тот же момент кто-то пребольно ущипнул меня за ухо.

– Учитель Люций! Ты подкрался тише, чем духи сна.

– Тебе не поможет лесть, Кунтус, – учитель отпустил мое ухо, и подтолкнул меня плечом к раскрытой двери кабинета.

«Ну, все, попал, так попал! Теперь простой поркой не отделаешься».

Гостя в комнате не было, хотя я явственно различал в воздухе запах постороннего тела, не то чтобы у меня нюх как у собаки, просто запахи школы мне давным-давно известны, а этот был особенным.

– Что ты слышал? – Учитель подошел к окну, делая вид, будто смотрит на запутавшуюся в ветвях старого дерева луну, а на самом деле… а на самом деле, кто же в школе не знает, что возле окна, в потайном месте у Старого Лиса закреплен небольшой меч. Ничего особенного конечно, удобный меч, вроде тех, что носят при себе легионеры. Меч, который, по словам старших учеников, может исчезать, увеличиваться или уменьшаться… меч, которым так легко сейчас было бы выпустить кишки…

Отпираться невозможно, и я пересказал все что слышал, стараясь не упускать деталей и, не сводя глаз с Люция.

– Практически весь разговор. – Спина учителя вызывающе торчала на фоне окна, в неровном свете масленых светильников. Красная туника на нем выглядела точно одеяние кузнеца Вулкана. Ну, нельзя же так долго стоять повернутым к противнику незащищенной спиной и ждать, что все пройдет гладко, и смертельно напуганный мальчишка не посмеет вогнать в нее припрятанное на поясе шило.

Спина определенно напрашивалась на гостинцы, но я не рассчитывал, что великий Люций Грасса Вулпес – Старый Лис позволит укокошить себя без боя. Потрогал рукоять шила, если вогнать его в область сердца, можно даже убить, в иных случаях, максимум добиться того, что человек взвоет от боли и не сможет преследовать тебя…

Обливаясь потом, я извлек шило, но… это было уже не в моей власти… Я не мог нанести удара. То есть, вот ведь странность, я делал это столько раз на тренировочных чучелах, однажды воткнул нож в руку пытавшегося облапошить меня в карты игрока, но тут, словно некий бог держал меня за запястье, не позволяя причинить вред учителю.

– Теперь ты знаешь все. – Люций обернулся ко мне, и, не обращая внимание на шило, сел на свое привычное место. – Ты подслушал тайну, за которую любой на моем месте должен был бы незамедлительно убить тебя, но…

Я застыл, не веря в свою удачу.

– Но я привык уважать чужую силу. Ты пробрался ко мне по стене? Впрочем, это очевидно, ожидая гостей, со стороны жилых помещений, я выставляю охрану, мимо которой ты бы не смог пройти, разве что ты бог, – он улыбнулся. И я вдруг понял, что он действительно не собирается меня убивать, и сел на табурет напротив Старого Лиса, поедая его глазами и пытаясь докумекать, чего он от меня добивается.

– Ты осилил стену, тем более в ночное время, а ведь тебе нет и четырнадцати. Это очень хороший результат. Ты проник в охраняемый коридор, подслушал важный разговор, и даже я не сразу ощутил твоего присутствия.

Иными словами – ты вырос, и я не могу оставлять тебя в школе, так как не хочу, чтобы ты вредил мне. А, если ты будешь и впредь, подслушивать мои разговоры, случится одно из двух – либо я, будучи уже в курсе твоих возможностей, зарублю тебя насмерть, либо ты проболтаешься о моих секретах в городе и тогда…

– Я ничего не скажу! Я не полезу больше к тебе! – Попытался я уверить учителя, но получилось только хуже.

– Если ты не станешь больше лазить по стене, ты вскоре утратишь умение. – парировал он. – Да. Задача не проста, но, мне кажется, Кунтус, я знаю, что нужно сделать. Ты слышал, что мой гость, просил, чтобы я подготовил для него парня, который будет следить за этим… как его? Идумеем…

– Иродом, – помог я ему.

– Именно! А у меня, как ты знаешь, в настоящий момент нет подходящих выпускников. Смекаешь?

Я затаил дыхание, боясь спугнуть вертихвостку Фортуну.

– Конечно, я мог бы подготовить парня на год, на два старше тебя, но, два года ничего не решают. К тому же, ты уже в курсе происходящего. Решено. Завтра я представлю тебя господину… Нет, пока я не буду называть тебе его имени. Возможно, вообще никогда не буду. Не важно. Ты должен произвести самое благоприятное впечатление, и… вот что. В нашей школе кроме специальных, подходящих для мастера тайных дел, дисциплин тебя обучали счету, дробям, благородной латыни, логики, риторики, греческому… м-м-м растолкай-ка учителя Гордиана Каллидуса и скажи, что тебе спешно и тайно понадобится иудейский или… нет, лучше, разбуди его и пусть зайдет ко мне. Для работы в Идумее, тебе понадобится арамейский и арабский, если парень действительно ставленник богов и сделается царем, придет черед иудейскому. В общем, не зевай. Отоспишься в дороге, расхожий арамейский у тебя есть, остальное подучишь.

Не в силах поверить в столь благоприятный исход дела, и все еще ожидая, что учитель метнет мне в спину нож, я выскочил из его кабинета, чуть ли не кубарем слетел с лестницы, остановившись только перед коморкой почтенного Гордиана Каллидуса, по прозвищу Умник, злая судьба которого толкала его ныне обучать иудейскому величайшего в мире плута сиречь меня!

Глава 3

Представлять меня всесильному министру еврейского царства Иудея, почтенному и благородному отцу Ирода Антипатру досталось личному другу учителя, давнему, и как я понял, хорошему, точнее хорошо прикормленному знакомцу Криспину Марцию Навусу. Как мне сказали, не «тайных дел мастеру», иначе можно было бы подумать, будто кругом лишь теневые воины. Скромные послушники черной луны, благородные адепты Прозерпины и Плутона. Да, ни в коем случае! Путных шпионов, по настоящему талантливых воров всепроникающих убийц-невидимок во все времена по пальцам можно было сосчитать. Вот и почтенный Криспин Марций не вор, и уж никак не «паук». А можно сказать – приличный человек о двух жалованиях. Не шпион, а совсем напротив, «опекун», человек, сводящий воедино ниточки шпионской сети в каком-нибудь определенном районе. Пестующий, находящих в его ведение «тайных дел мастеров», всегда в тени, словно и не при делах.

Впрочем, в том, что не за карие блестящие очи на выкате он получает возможность доить сразу же двух золотых коровушек, я убедился буквально сразу же, когда тот начал представлять меня главному министру Гиркана II отцу Ирода Антипатру. На мое счастье, разговор шел на греческом, так что я понимал каждое слово.

Я просил. Чтобы ты привез наставника для моих детей. Того. Кто научил бы их языку свободных граждан Рима и тому, как следует им держаться в присутствие членов сената, окажись они там. А ты приводишь тощего отрока. Которого еще самого требуется учить и воспитывать.

Кому как не тебе, досточтимый Антипатр сын Антипаса известно, что глупо и неосмотрительно разглядывать лишь внешнюю сторону предмета, в то время как у последнего имеется и иная, скрытая часть, подсмысл, подтекст, если угодно.

Я затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово, при этом, избегая пялиться на главного министра Иудеи и римского прокуратора напрямую, то есть, упер взгляд в дивный стол на одной ножке, похожий на тот, что отец привез откуда-то из азиатских стран. Сия моноподия [14] обладала невиданной круглой столешницей, на ножке из цельной слоновой кости. Столешница, как утверждал отец, была сделана из дерева цитруса, который стоил баснословных денег. Впрочем, столешница у нас дома состояла из двух кусков, в то время как столешница на моноподии Антипатра была цельной! Что делало столик настоящим произведением искусства, да и стоить он мог… Резкий голос Антипатра вывел меня из задумчивости.

Ну, и какой подтекст скрывает в себе этот неощипанный куренок? Чем он лучше учителей. Которые были у моих детей до него?

Разговаривая, мы вышли из приемного зала в сад. Ума не приложу. Как эти евреи умудряются напяливать на себя кряду столько разнодлинного барахла в такую жарищу. Добавьте к этому зачастую ни разу не тронутые ни ножом, ни ножницами длинные густые волосы и бороды. У придворных закрученные в пряди и скрепленные в прическу множеством заколок волосы. М-да…

– Ты спрашиваешь о теневой стороне этого юноши, – Марциалий Нунна Алауда кивнул в мою сторону. И я тут же вскинулся и застыл, выпятив грудь и глядя в одну точку, ни дать, ни взять, легионер перед центурионом, – чем плохи учителя – римляне… учителя, быть может, присланные самим Цезарем, или его многочисленными приближенными? – Они плохи тем, что заранее получили четкое указание, чему стоит обучать твоих сыновей. А что знать им не положено. В то время, как это бесхитростное дитя просто общаясь, ненавязчиво преподаст как все то, что дал бы на его месте любой более-менее сносно образованный римлянин, так и то, что тот утаил бы из опасения сделать твоего отпрыска более понимающим, а, следовательно, более сильным. Впрочем, было бы ошибкой рассматривать Квинта как учителя. Ирод волен взять его писцом или оруженосцем. Пусть мальчик сделается доверенным слугой юноши. Слугой и другом. В ненавязчивой беседе он быстрее, нежели убеленные сединами мудрецы сумеет преподать, как наилучшим образом показать себя при дворе. Он расскажет, о чем сплетничают на рынках. Где продаются лучшие лошади, и можно рассчитывать на радушный прием. Квинт Публий Фалькс, кстати, его прозвище Фалькс – означает трудолюбивый серп, что красноречиво говорит о старательности и работоспособности молодого человека. К слову, он принадлежит к хорошему, хотя и не богатому семейству, и знает все то, что должен знать мальчик в его лета. Заметь, он не аристократ, и его почтенные родители не относятся ни к какой партии, а значит, он не станет проводить здесь их волю. Он сирота, и не успел после школы устроиться к господину – его не будет разрывать между любовью к своей семье и долгом перед твоими детьми. Что же до искусства понравиться членам сената, можешь поверить на слово, там ценится хорошее воспитание и умение держать язык за зубами. Способность заводить полезные знакомства и говорить на интересующие всех темы, разбираться в оружие и моде, нравиться женщинам. Неужели ты полагаешь, что старый пердун приставленный к твоим чадам наставником, расскажет им историю о любовных похождениях патрициев. Об их хваленой добродетели? А ведь именно способность не лезть за словом в суму, наряду с умением вовремя ввернуть в канву разговора шутку – наилучшим образом способны отрекомендовать молодого человека как весельчака, и открыть перед ним двери во дворцы вельмож и спальни самых изысканных дам.

Ты прав, – Антипатр почесал бороду, – к тому же другу скорее доверишь сокровенное, вовремя сообразишь обратиться за советом и помощью. Решено. Ты убедил меня, и я беру пожалуй твоего Квинта, и завтра же ты вместе с ним отправишься в Идумею к сыновьям.

«Трудолюбивый серп» – вот как, стало быть, расшифровал мое прозвище почтенный «опекун». Что же, нет ничего лучше, чем, представляя молодого человека его будущим хозяевам, расхваливать его работоспособность и похвальное трудолюбие. Кстати, «нувус» – усердный. Слово простое, как не прочитай, с какой стороны не подступись. Другое дело «фалькс» – это не только «серп», хотя «серп» тоже. Скорее уже «фалькс» это железный кривой нож, который можно применить как в хозяйственных целях – серп, коса, так и на боевой колеснице. Сам я, правда, этих колесниц не видел, отец рассказывал. Вот где настоящая жатва начинается, вот где ужас! Так и вижу – с бешеной скоростью несется по полю колесница, лошади в мыле, возница щелкает кнутом. А вокруг летят руки, ноги, головы. Не сами летят – колеса утыканы смертоносными косами фальксами. И косят эти косы, собирают кровавую жертву во имя Марса.

Но и это не все, «фалькс» это еще и особое осадное орудие – стенобитный багор с крюком в виде серпа. Раз забьешь такую хрень в стену, обратно она уже не выйдет.

Вот и получается, что «фалькс» он и серп и вроде как не совсем серп. Мне лично это прозвище еще в школе дали, когда, отлучившись без разрешения, я столкнулся с пьяной ватагой патлатых галльских парней, что отбеливают пряжу и стирают одежду недалеко от школы Старого Лиса, подальше от Рима. Подальше потому как вонь от их заведения такая – воробьи в полете дохнут, а соседские кумушки жалуются, будто шкурки их домашних любимцев, от мерзлого воздуха начинают ощутимо пованивать. Да и как не завоняешь тут, когда отбеливают вещи мочой собранной со всего Рима.

В общем, я не нашел ничего лучшего, как сказать в тот день одному парню, из тех, что давят ногами грязное белье, что он вонючка и грязнуля. Был я пьян, и не подумав оглянуться окрест, возьми да и брякни, что мыться ему вонючке такому нужно, правильно сказал, против истины не погрешил. А они тут, откуда ни возьмись, оравой подлючей и набежали.

С десяток галльских чужаков, по виду только что из леса своего поганого выперлись, против меня – гражданина Рима, и не с голыми руками, собаки. А при мне только нож кривой и не очень чтобы длинный. В общем, привязал я ножик к поясу и начал им воздух резать, не обращая внимания на последствия. Скольких ранил, скольких жизни лишил, про то боги ведают.

Насилу отбился. Так потом учителя меня нарочно с пол года из школы не отпускали, мести опасались. А Старый Лис, в честь боя у прачечной мне прозвище дал Фалькс – серп.

Только, уместно ли о таком министру говорить? Кабы воину великому, примпилу, легату… дабы знали, с кем дело имеют. Тут же совсем другая притча, тут молчать нужно, скромность и похвальную робость перед вельможами наизнатнейшими являя.

Глава 4

Не буду описывать тяготы пути, дорога как дорога, уберегли боги от лихих людей, и на том спасибо. Да и что я – женщина или изнеженный аристократ, чтобы жаловаться на зной и песчаные бури, не редкостные в тех краях.

Впрочем, какое отношение все это имеет к радости, с которой я спешил на свое первое настоящее задание. Я торопил проводника, жалея, что на копытах наших ослов не растут крылья. По началу, когда мы только-только выехали из Иерусалима, я позволил себе кощунственно мечтать о разбойниках, в схватке с которыми мог бы проявить себя. Глупец, по началу я еще пытался уговорить Криспина Марция отказаться от остановки на постоялом дворе, с тем, чтобы успеть пройти больший участок пути. К концу первого дня я на столько отбил себе задницу о неудобную ослиную спину, что начал заметно хромать. Тут же обнаружилось к большему ужасу, что мне одинаково тяжело как идти пешком, так и ехать верхом, так как и собственные шаги и толчки отвратительного животного доставляли мне почти нестерпимую боль. На привале я обнаружил, что могу лежать только на животе или в лучшем случае на боку, но самое страшное началось на второй день, когда я кое-как забрался на спину осла, и наш небольшой караван тронулся.

Какие разбойники? Да попадись они на нашем пути, я не сумел бы провести ни одного из тех замечательных хитрых ударов, которым обучал нас учитель Максимин Македона.

Идумея… о, об этой замечательной стране хочется рассказать отдельно. По началу я не поверил, что мы, наконец, прибыли на место, решив, что это очередное, причем беднейшее поселение, которые уже встречались на нашем пути. Ну, знаете такие – белые лишенные каких-либо признаков красоты короба без окон и с постоянно раззявленными ртами ворот и дверей. Пыль, жара, запахи ослиной и верблюжьей мочи, закутанные от макушки до пят женщины…

Идумея поразила своей отличной от иудейских деревень, которые мы проезжали, в высшей мере хаотичной застройкой, которую добрейший Криспин Марций отчего-то именовал архитектурой. Потому что, если в пустыне дома лепятся к какой-нибудь горе или холму, сосредотачиваются вокруг редких колодцев, и чахлой растительности, Идумея представляла собой некий горный рельеф, на котором ни один здравомыслящий архитектор, ни за что не стал бы строить даже самый крохотный дом, не выровняв предварительно строительную площадку. Дома в Идумеи часто прилеплялись к холмам, наподобие ласточкиных гнезд, причем дом мог иметь не четыре, а три или даже две стены, потому что ему так сподручнее зацепиться за кусок скалы или втиснуться в холм. Я видел дома-норы, имеющие разветвленные ходы и подземные сообщения с другими подземными домами, назначения которых я по началу не понимал. Привыкшие жить где-то чуть выше Тартара, в котором то и дело происходит возня, и злобные демоны раскачивают и без того ненадежную земную твердь, идумеи даже не пытаются выстроить дома свыше одного этажа. Точнее, как выяснилось, дома о двух этажах и более у них присутствуют, но только по странной прихоти местных жителей, растут они ни к небу, а под землю, выставляя на поверхность лишь жалкие подобия человеческого жилья. Пластаясь на горбатом хребте земли Идумея, пытается выжить, впиваясь в нее крепкими когтями. И когда землю били конвульсии и рушились виллы вельмож, подземные дома идумеев выстаивали, сохраняя жизни своих владельцев. Заваливало камнями один из входов, чудные землеройки выбирались на свет божий из других.

Сметали приграничный гарнизон враги, и народ уходил под землю, дабы появиться в полном вооружении под самым носом у несостоявшихся завоевателей.

О, древняя, некогда величественная и прекрасная Идумея, я не мог видеть ее спрятанных от глаз несведущего путника красот, не ощущал магии. Многим позже, уже умея читать на иудейском, я столкнулся с пророчеством Исаии, который говорил о падении и окончательном забвении этого некогда могучего процветающего царства: «И завладеет ею, пеликан и еж; и филин и ворон поселятся на ней … И зарастут дворцы ее колючими растеньями, крапивою и репейником твердыни ее. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками … Там угнездится летучий змей … Она будет жилищем шакалов и пристанищем страусов[15]».

Впрочем, все это я выясню гораздо позднее, первое же впечатление от страны, в которой мне предстояло жить было, мягко говоря, удручающим, способный видеть лишь то, что находится не дальше моего носа, с ужасом я лицезрел утлые хижины бедняков, сетуя на шутку, которую бессмертные боги сыграли со мной. И лишь единственное здание – вилла самого Ирода, или его дворец, это уже как кому удобнее, трехэтажное пологое строение с балконами могло претендовать на статус дома сделанного с хорошим вкусом и знанием дела.

Глава 5

Первый раз я увидел Ирода, когда тот возвращался из похода во главе небольшого отряда конников. Высокий, пожалуй, на две головы выше своих людей, Ирод не выглядел утомленным или измученным жарой. Я заметил их издалека, и отчего-то сразу же различил «будущего царя Иудеи», как презрительно высказался бы учитель Люций. Да, ему следовало поглядеть на брата правителя Идумеи лично. Что же именно цепляло взгляд во втором сыне Антипатра? Его стать? Прямая, как у легионера спина? Мускулистые руки с длинными точно у лучника или музыканта пальцами или возможно глаза? Хотя, мог ли я разглядеть глаза, когда отряд только-только появился из-за поворота горной дороги? В любом случае, одного взгляда на Ирода было достаточно, чтобы понять, что перед тобой не обычный человек.

Отряд двигался медленно, из-за бредущих за ним женщин. Пригнанный назад полон, как объяснил один из местных стражников. Ага, теперь понятно, кто-то из голозадых арабских князьков, коих у них точно блох на бездомном псе, собрав ватагу еще худших голодранцев, перешел через границу Идумеи, и, пограбив и поубивав мирных жителей, угнал молодых женщин в рабство, чтобы продать их купцам-перекупщикам. С чем никак не мог согласиться благородный или просто рачительный хозяин здешних мест, который поспешил догнать непрошенных гостей, и, попотчевав их на свой манер, отобрал увезенных силой девушек.

Почему не оставили спасенных пленниц в родной им деревне, тоже понятно. Скорее всего, никакой деревни уже нет. Сожгли ее удальства ради незваные гости. А женщинам, впрочем, скорее девочкам теперь куда? Не за пазуху же их засунуть. Денег дать? А сколько их надо, чтобы сестер, братьев, родителей, да мужей позабыть? Чтобы заново на крови близких дом отстроить? Чтобы жить, как будто ничего не произошло? Опять же – как жить в деревне без мужика? Кто дом поставит, хозяйство убережет? Вместе с кем детей рожать? Да… не хотел бы я быть вынужденным решать подобные задачи правителем. Впрочем, если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, это здесь в порядке вещей.

На голове Ирода платок убрус, край которого заматывает лицо до самых глаз – от песка, я полагаю, и тяжелая накидка поверху, без узоров и знаков отличия, старая, выцветшая, так что и не определишь вдруг, какого цвета была. Глаза подведены сурьмой, так все пустынные жители поступают – чтобы не слепнуть на солнце, и все лицо темное от пыли с потеками пота и грязи. Песок даже в уголках глаз, а глаза смеются. Веселые глаза, потому что добрался отряд до дома, задержался из-за женщин, вымотался, возможно, драгоценный запас воды истратил. А все-таки дошли! Молодцы!

Смеется молодой правитель, смеются его смелые воины, смеются утирая слезы, дождавшиеся их гарнизонные воины и женщины в темных накидках, дети смеются, и даже те, кто не досчитался своих близких, смеются сквозь слезы, или это так кажется.

– Что стоите?! Уморить хотите?! Воды умываться, вина живо! – громыхает Ирод, и сам, не взирая на чины, бросается к амфоре, с которой слуги уже сорвали крышку.

Широк двор иродовой виллы, далеко до воды, и тут навстречу правителю из дома выпархивает хрупкая женская фигурка. Законная супруга в приграничной Идумеи большую волю имеет. Потому как любимая жена. Любимая и единственная. В отсутствие мужа правит она и домом и если нужно всем вокруг, хотя, последнее редко, ибо молода еще госпожа Дорида, юна и неопытна, а если внимательно к ней приглядеться, не правительница, не владычица и госпожа всего живого в этой области, первая после своего мужа, а так – ребенок – неопытна и доверчива. Одно счастье – здорового сына родила, маленький Антипатр – весь в дедушку, да кто от нее большего-то подвига требует, разве что любить своего молодого, да мудрого супруга, которому столь непростая работенка от иудейского царя досталась. Любить… слово-то какое странное. Разве обязана жена любить своего мужа? Уважать, бояться, а тут… вот о чем говорил учителю «купец» – вокруг Ирода сызмальства любовь. Точно сама Венера путь его голубыми лепестками заговоренными выстелила. Семья у него – точно дерево, с одним мощным корнем, и многими стволами. Вернее верного переплетены ветви, руби – не срубишь, распиливай – не распилишь, толкай – смех один. Вот она – основа, на которой все зиждется, держится, растет, цветет, а ведь еще и плоды будут. Тут и к оракулу ноги трудить не след. Тут и без него все понятно. Хоть сейчас пиши отчет учителю.

И вот же, точно в подтверждении мысли, остановился уставший с дороги правитель Идумеи, забыв про воду, вино и отдых, раскрыл, растворил героические объятия, словно сам бог Марс, отбросил в сторону бесполезный уже меч и принял нежную голубку, бережно прижав к широкой груди.

Здесь я чуть отступлю, так как, если для идумеев и иудеев привычно называть иродову супружницу Дорида, то мне – иноземцу легче дается звонкое Дорис. Так и буду называть госпожу сию. За глаза, понятное дело, кто бы в глаза-то посмел?

На следующий день был шаббат, странный праздник, когда евреям неразрешено ничего делать.

Блуждая без цели по дому, вечером я поднялся на балкончик над покоями Ирода и вдруг услышал тихое пение:

«Кто найдет жену добродетельную? выше жемчугов цена ее.

Уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка.

Она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

Добывает она шерсть и лен, и с охотою работает своими руками.

Она подобна купеческим кораблям и приносит хлеб свой издалека». – Пел Ирод песню царя Шлома[16], и его голос при этом был таким нежным и любящим, что хотелось завернуться в него и заплакать. Никогда мой отец не обращался так к матери, я перегнулся через бортик и увидел их двоих мирно сидящих в тени на балкончике.

Этой песней, суть которой сама любовь, Ирод благословлял Дорис, и она с радостью принимала благословение счастливая браком с самым нежным и замечательным мужчиной на свете.

Я не дослушал песни, и долго после этого думал о жене подобной купеческому кораблю, цена которой выше жемчугов, в которой может быть уверено сердце ее мужа. И еще мне хотелось убежать куда-нибудь далеко-далеко, туда, где меня бы не смогли найти, потому что уже тогда я знал, что как бы ни сложилась моя судьба, никогда мне будет не дано, найти женщину, которой я смогу произнести все эти прекрасные слова. Ну, хотя бы в душе своей.

Глава 6

В тот же вечер я был призван пред светлые очи воеводы и брата правителя Идумеи Ирода. Искупавшийся и позволивший лекарем еще раз обработать его раны, я так понял, что в пустыни он незамысловато прижег их головней, дабы не загнили, Ирод завернулся в шелковую накидку и в таком виде принимал нас с Криспином Марцием Навусом. Точнее, поначалу он беседовал с ним, а я изнывая от невозможности подслушать, был вынужден ждать милостивого приглашения. Ну да ладно, и дольше приходилось ждать.

– Это и есть тот римлянин, которого присылает мне мой отец?

Лицо Ирода скривилось в усмешке, он полулежал на покрытом шелком топчане, попивая что-то из округлой чаши. Чисто вымытые густые волосы были закручены на особый манер и заколоты при помощи золотых фистул, как в Риме могут носить только женщины, но тут другие законы. Небольшая бородка аккуратно подстрижена. Забавно, днем я оказывается, и не разглядел его из-за убруса и дорожной одежды.

– Глазам не могу поверить! Прекрасно зная, каково мне здесь, он шлет мальчишек! Ребенка, в то время как мне нужны воины! Господи, на всё твоя воля, но ты же знаешь, насколько мне необходимы настоящие воины! Римские легионеры – сильнее которых нет на всей земле. Один ничтожный легион и мои проблемы были бы решены раз и навсегда.

– В Риме нет ничтожного легиона! – Тряхнул бородой Криспин Марций, сам бог Марс управляет легионами Цезаря! Вулкан кует оружие для них! Военная магия Рима непревзойденна, и ты – идумей не можешь называть легионы ничтожными! – Взбешенный он грохнул об стол свой кратер и вышел прочь, оставив меня переминаться с ноги на ногу подле сердитого правителя.

– Магия… хотел бы я знать секрет создания настоящей армии, секрет Рима покорившего мир, – Ирод казался расстроенным.

– Прости почтенного Криспина Марция за его невольную вспыльчивость, но, – я опустил глаза, добиваясь, чтобы Ирод посмотрел на меня, и тут же вперил в него взгляд. – он оскорбился на слово «ничтожный». Могу я спросить, сколько ты хочешь получить обученных Римом воинов? С мечами, копьями и с полной боевой амуницией легионера?

– Ну, несколько сотен, у меня только что вырезали целую деревню. А соседи нападают то там, то здесь!

– Несколько сотен, а в легионе ровно три тысячи воинов? В «ничтожном» легионе, как ты изволил выразиться.

– Да… ты, несомненно, прав, – Ирод почесал бороду. – Но, клянусь богом, я не собирался обижать друга моего отца и уж тем более… – он присвистнул, показывая глазами на расписной потолок. – Цезаря.

– У нас только и говорят, о непобедимых легионерах, храбрых центурионах, сеющих смерть конниках, но ничего конкретного. Вот если бы у меня на службе были такие воины…

– В когортах числятся 500 человек, – доверительным тоном сообщил я, – но, – я огляделся, прислушался и продолжил шепотом, так что правитель был вынужден придвинуться ближе, – римские всадники – это особое, почетное сословие. Второе сословие после сенаторов. Если же ты имеешь в виду конников служащих на границах и при легионах по всей огромной империи, я никогда не слышал, чтобы в ряды последних поступали римские солдаты. Так как, у нас говорят, что Нептун конный отвернулся от граждан Рима, расточая свои благословения на иноверцев, которые, рождаются в седлах, и живут всю жизнь, не расставаясь с конями. Именно из них и набирают приграничные конные отряды, тем более, что они идут служить со своей лошадью, доспехами и вооружением не вводя в излишние траты Рим.

– Да? – На лице Ирода было написано неподдельное удивление.

– Я знаю это доподлинно, – впрочем, сам я не был еще в армии, по причине юного возраста и необходимости закончить обучение в школе.

– Понятно. Ты не служил легионером, но жил среди людей, которые отправляли своих сыновей в легионы, а стало быть, ты знаешь такое, чего не знаю я.

– Если я смогу хоть чем-то помочь тебе, – я поклонился.

– Мы непременно вернемся к этому разговору, я рад, что мой отец догадался прислать тебя, мои наставники-римляне не говорили со мной столь откровенно, и мне приятна твоя осведомленность. Сейчас же, я обязан решить непростую задачу, кого направить на потревоженные рубежи и как наилучшим образом устроить вызволенных из полона женщин. Мало того, что у меня под носом разбойники вырезали целую деревню, так теперь, зная, что в этом месте людей нет, и зияет здоровенная прореха, они будут лазить в нее уже без опаски, как к себе в овин!

– Этот вопрос можно решить одним верным ходом, – я потупился, ожидая реакции своего будущего хозяина.

– Одним? Конечно, послать туда несколько десятков воинов, чтобы караулили днем и ночью. – первый шаг. Ты забываешь, что воинов еще нужно чем-то кормить, а деревня сожжена, и люди еще даже не похоронены – значит, прислать новых пастухов и крестьян – это второй шаг. И, наконец, у меня на шее теперь сидят два десятка несчастных женщин и девушек, которых придется пристраивать в дома в качестве служанок. А кому приятно кормить лишний рот, да и что они могут, всю жизнь прожив в деревне?

– Если господин позволит, я осмелюсь дать совет, как можно решить эти три проблемы всего одним шагом. – Я сделал паузу и продолжил, едва только Ирод кивнул в знак согласия. – римский легионер служит около двадцати лет, получая отличное жалование. Конечно, многие погибают в бою или после умирают от ран, но те, которые доживут до дня, когда их служба официально закончится, получают земельный надел, плюс избавление от налогов. И это не мало.

– Наделы земли, да хорошо говорить о наделах в огромной империи, и что могу дать своим солдатам я в крошечной Идумеи?

– Ты можешь облагодетельствовать тех из своих воинов, которые согласятся осесть на земле, где недавно лютовали разбойники, взяв в жены или наложницы спасенных из неволи женщин. Пусть владеют землей, трудятся на ней, а если понадобится, и сражаются за свою собственность. Пусть каждый бьется за свой дом, или все вместе они сколотят особый пограничный гарнизон, в котором мирная трудовая жизнь будет сочетаться с караулами и патрулированием, как это обычно делается в гарнизонах при крепостях.

– Гарнизон при деревне, созданный наподобие крепостного гарнизона?! А ведь ты прав! – Ирод вскочил, запахивая на себе шелковую ткань. Если мне удастся расположить такие военизированные поселения в местах, где чаще всего появляются, перебравшиеся через горы разбойники, мы получим внешний щит от неприятеля, и нам не придется метаться по всей Идумеи, приколачивая к крестам грабителей и насильников. Но, что делать, если все-таки в том или ином месте щит будет прорван? Как пограничники сумеют возвестить центр, то есть меня, о произошедшем?

– Можно воспользоваться дымом. Если заранее выбрать возвышенности, на которых будет сложен хворост, и приставить к этому сигнальному месту часовой пост, в случае беды он сможет дать дымовой сигнал. В соседних гарнизонах наблюдатели должны четко знать, на каких местах может появиться дымовой столб, чтобы не спутать его ни с чем иным. Заметив сигнал бедствия, из соседнего гарнизона немедленно выезжает отряд. Дымовой сигнал – быстрее гонца и почтового голубя.

– Но, что если пришедший на помощь отряд наткнется на головешки и мертвые тела, как мы в этот раз?

– Если из соседней деревни не успеют придти на помощь, вряд ли у твоего личного, скажем, центрального отряда получится сделать сие проворнее. Судьба. – Я пожал плечами, не в силах измыслить что-нибудь еще. Но Ирод был радешенек новой идее. И вскоре действительно приступил к переустройству своих войск.

Глава 7

…В римские легионы никогда не брали, и думаю, вряд ли станут брать пролетариев, разве что где-нибудь в очень уж отдаленных концах империи. Потому как, служить в легионе почетно и выгодно. Легионер получает жалование, на которое содержит достаточно большую семью и может дослужиться до офицерского чина. А это ведь уже совсем другие деньги, почет и уважение. Легионерами почти всегда становятся дети легионеров и потомки ветеранов, если они конечно сильные и здоровые, если тела их не отягчены крупными животами или пухлыми задницами. Когда юноша приходит проситься в легион, его раздевают и прилежно осматривают, потому что у него должна быть прямая спина и длинные пальцы. Он должен иметь сильные руки и с легкостью поднимать и потрясать большим щитом. Потому как, когда выстраивается фаланга, в правой руке легионер держит меч, а в левой щит, которым прикрывает стоявшего по левую руку от него воина. И если кто-то не может держать щит, он – слабое звено в цепи, которое противник может с легкостью пробить. А стало быть, это угроза всей фаланге.

Пролетарий не может набрать достаточно денег, чтобы оплатить себе щит, уставной доспех, копье – пилум[17], меч – гладий, и все остальное необходимое настоящему легионеру. Но, не в этом дело. Пусть сын пролетария раздобудет где-нибудь достаточно средств, чтобы выглядеть точно настоящий легионер. Пусть одолжит, найдет денег на одежду и вооружение, пусть он даже отыщет способ назваться свободным римским гражданином, но, его тут же выдаст его неграмотность. А ведь неграмотный воин – урон всему войску. Потому как он не сможет грамотно и красиво написать эпитафии на надгробных памятниках! Или не напишет ничего вовсе. В результате же, сыновья павших героев не узнают о подвигах своих отцов и братьев.

Рассказывая Ироду о Риме и правилах принятых в легионах, я обратил на себя внимание правителя, считавшего себя господином, а меня слугой, и на деле являющегося зверем на которого я уже расставил свои силки, домашним животным, которого я должен был пестовать до момента, когда тот будет готов для заклания.

Первое что я к удивлению своему обнаружил, но о чем, поразмыслив немного, не стал докладывать Марциалию Нунне в Рим или Криспину Марцию в Иудею, где последний гостил при дворе Гиркана, был простой вывод о том, что Ирод, за которым я был нанят наблюдать, не являлся старшим в семье Антипатра. А, следовательно, не мог рассчитывать на то, что отец оставит его наместником в родной Идумее. Да, он не щадя сил и самой жизни охранял пределы доверенной ему земли, но подлинный хозяин Идумеи – старший сын Антипатра внук Антипаса Фасаил был молод, силен и отменно здоров. Следовательно, у Ирода не было ни малейшего шанса сделаться хотя бы правителем Идумеи, не то, что царем всех евреев. Так же как младшие из детей Антипатра – капризный и своевольный Ферора и мечтательный, вечно витающий в облаках Иосиф не могли рассчитывать сменить на посту Ирода, покуда тот еще жив.

С другой стороны, прими Ирод бремя правления в Идумеи, помогло бы ему это возвышение в непростом деле подняться на Олимп власти? Да ни в коей мере, потому как, что такое Идумея для жителей еврейского царства? – Мелкая пограничная провинция лежащая к югу от Иерусалима и Вифлеема. Сумасшедшие горцы не смотря ни на что упорно именующие себя полузабытым именем эдомитяне, как прозывались их далекие предки в то время, когда Идумея именовалась Эдом. Злейшие враги Иерусалима и правящего дома Хасмаев. Не раз они подбивали вавилонян к разрушению Иерусалима, и сами не однократно выступали с открытыми протестами против официальной власти, предпочитая чтить своих собственных богов, а не читать навязанную им Тору[18].

Это именно злобные эдомитяне согласно писанию не пустили пройти через свою землю Моисея, выстроившись на границе и потрясая дикарским оружием. Я спросил управителя иродова дома почтенного Аввакума, отчего Моисей так не понравился их далеким предкам, и тот доходчиво объяснил, что благородный воспитанник фараона шел не один, а тащил за собой чуть ли не весь свой ныне расселившийся на благословенной земле и поработивший в конечном итоге идумеев, народ. Посетивший с благородным Криспином Марцием Навусом Иерусалим, и видя его узкие запруженные народом улочки, на самой широкой из которых едва могли разойтись, не коснувшись друг друга боками два самых худосочных верблюда, я имел некоторое представление о количестве народа и согласился с почтенным Аввакумом в том, что пройди они и числом в три раза меньшим нынешнего количества через скудные земли Идумеи, от последних не осталось бы даже праха.

Добавлял перцу во взаимоотношения двух народов и тот факт, что воинственный племянник Иуды Маккавея Иоанн Гиркан I покорил идумеев силой обратив их в свою веру, по словам благородного Аввакума – заставил гордых горцев обрезать себе крайнюю плоть, что идумеи считали постыдным для себя, потомков Исава брата Иакова называемого так же Израилем[19].

Итак, иудеи не любили и не без основания подозревали идумеев в подстрекании к заговорам и смутам, а значит, не могли бы принять царем выходца из этой страшной и неблагонадежной земли. Сомнения добавлял и тот факт, что в Иерусалиме правила династия хасмаев, к которой, кстати, мой подопечный не имел ни малейшего касательства.

Проанализировав два таких важных момента, как неприятия Идумеи как таковой и нецарское происхождение Ирода, я мог только пожимать плечами, отчего благородный Марциалий Нунна Алауда, как видите, я все-таки узнал его имя, а заодно и мой премудрый учитель, поверили бредням оракула. К слову, не верить в пророчество оракула – грех, тем более оракула, к услугам которого прибегают «тайных дел мастера», но, оракул он же не только глас божий, а еще и человек из плоти и крови. Человек со всеми своими низменными качествами и потребностями, а, следовательно, он мог быть не здоров или пьян, и нагородить, таким образом, кучу глупостей, которые теперь мне приходится разбирать. С другой стороны, боги тоже шутники еще те.

Как же я был не прав тогда!

Для передачи собранных сведений господину Марциалию Нунне служили специально прибывшие для этой цели в Идумею купцы. Я должен был раз в месяц приносить свои зашифрованные сообщения в одну из четырех специально поставленных для этого лавочек, откуда они затем передавались с караванами. В крайнем случае, можно было воспользоваться больше присущей арабской армии системой сигнальных огней, но это следовало делать с максимальной осторожностью, да и много ли передашь, размахивая над костром плащом или накидкой?

Народу в Идумее не так много, как в том же Иерусалиме, каждый человек на счету, отчего при брате правителя я занимал несколько должностей – писаря, оруженосца и советника. Последним, я дорожил больше всего. Не пытаясь приспосабливаться к обычаем моих новых хозяев, я предпочитал одеваться в тунику без вышивки на римский манер, не пытаясь подстраиваться под местные вкусы. В конце концов, своему месту при Ироде я обязан именно римскому происхождению. И до тех пор, пока я буду выглядеть, как поставленный для присмотра за малым сим народом прокуратор, мне удастся удержать свое более чем выгодное положение. Впрочем, никаких особенных неприятностей от ревнителей местных обычаев мне не грозило. Идумеи предпочитали острую пищу, которую запивали водой, в то время как для гостя-иноземца в изобилии имелось вино. Слуги Ирода разбили достаточно симпатичный сад, в котором предпочитала гулять Дорида с девушками-служанками, и где время от времени отдыхал я. Там же за глухой стеной под открытым небом были установлены ванны, в которых любили возлежать члены семьи Ирода и гости. Для меня сии обычаи были приятны и отдохновенны. Единственное отличие от таких же ванн в римских домах составляла та странная для просвещенных людей манера идумеев не показывать друг перед другом своей наготы. И, к моему великому сожалению женщины мылись и возлежали в ваннах на своей половине дома. И строго в присутствие других женщин.

В Идумее, так же как в Иудее не приветствовалась однополая любовь, и я ни где не видел сопровождающих зрелых мужей в бани и купальни подвластных им мальчиков. Последний обычай меня несказанно радовал, так как хоть и не являясь писаным красавцем, в Риме я то и дело ловил на себе похотливые взгляды плечистых любострастцев, от которых делалось не по себе.

И еще приятная новость, в Идумее и Иудее, как я понял, практически во всех аристократических семьях говорили на греческом, предпочитая обставлять свои дома, одеваться и вести себя, подражая эллинам.

При этом простые люди предпочитали арамейский, что же до иудейского, то на нем в основном проводили службы в храмах и разъясняли непонятные места в законе божьем в синагогах[20]. Были, конечно, сумасшедшие фанатики, считавшие своей целью заставить, как можно больше народа говорить на иудейском, но такие вещи обычно не даются насилием. Так что даже самые ярые приверженцы исконно еврейского языка были вынуждены то и дело перемежать свою речь греческими терминами. Особенно этим грешили торговцы, корабельщики и моряки. Что касается строителей кораблей, то там если и попадались не греческие термины, то они обычно произносились на латыни.

Несколько раз удалось наблюдать правителя Идумеи старшего брата Ирода – Фасаила, отправляясь в гости к которому, Ирод брал меня с собой. С густыми, похожими на баранью шерсть волосами и раздвоенной бородой правитель был ниже и уже в плечах, нежели его брат. Впрочем, господин Идумеи, несмотря на молодость и прекрасное здоровье сильно сутулился, из-за чего я затрудняюсь определить его подлинный рост. Добавьте к этому резкий неприятный тембр голоса и отрывистую манеру разговора, бегающие воровские глазки и неспокойные руки и получите портрет старшего сына Антипатра Фасаила.

Его точная, пусть и более молодая копия – юный Ферора – четвертый сын Антипатра и Кипры показался мне злобным, маленьким отвратительно воспитанным негодяем. Вспыльчивый, обидчивый, подозрительный – этот дикарь мог убраться вместе с друзьями в горы, и жить там, не сообщая о себе неделями, мог, разгневавшись, бог весть на что, не разговаривать с семьей целыми днями, отказываясь принимать пищу и злобно рыча, словно неприрученное животное. Слава всем богам Рима, Ферора жил вместе со старшим братом и я не имел возможности устать от общения с этим неприятным человеком.

Третьего сына Антипатра Иосифа я почти не видел, так как он подобно Ироду был приставлен к делу, защищая доверенные ему рубежи. Впрочем, если во главе когорты ауксилариев, он и мог показаться сильным и опытным воином, в обществе, отличался косноязычностью и был непростительно для юноши скромен. Полагаю, что Иосиф тяготился шумными собраниями и пирами, предпочитая жизнь в своей дикой и опасной провинции, где ему не нужно было соблюдать этикет, и вести себя как пай-мальчик.

Да, рядом с братьями Ирод выглядел воистину по-царски. Величавый с прекрасными густыми волосами и спокойным властным взором, Ирод был явно отмечен самими богами, для высшей власти на этой земле. Оставался вопрос, как именно он этой власти добьется.

И тут меня осенило, ведь здесь Ирод всего лишь воевода. Да, он защищает Идумею, но наследовать ее будет сын Фасаила и только он, а, следовательно, ничто не мешает моему господину поискать себе иного счастья. Какой смысл служить там, где тебе ничего не светит? Обычный легионер может продвинуться до центуриона, Ирод же уже достиг всего, чего только мог достичь в родной ему Идумее. У него был самый главный после брата пост, красавица жена, ребенок мужеского пола. У него было все, и одновременно с тем у ничего. Ничего, что он мог бы передать своим детям, чем ублажить свою собственную старость, скрасить время ожидания перед отправкой в страшный тартар.

А значит, у Ирода было самое главное для того, чтобы добиваться для себя другой дороги и иной славы – силы и амбиции.

Я слышал, ты принимал послов из Иудеи? – задал вопрос Ирод, после того, как брат выслушал его отчет относительно последних набегов соседей.

Были. Были. Дорожку не забыли, – ухмыльнулся в двойную бороду Фасаил.

И как дела в Иерусалиме? Что слышно? – Ирод принужденно улыбнулся, резкая манера общения брата заметно задевала его.

А что могут эти евреи? – Голос Фасаила сделался почти каркающим. – Как обычно ждут мессию.

Это я настоящий мессия. – Шепнул мне Ирод, когда мы покидали негостеприимные покои правителя.

Мессия? – я сделал вид, будто бы не расслышал.

«Мессия – избранник богов. Тот, кто призван занять иерусалимский трон, поправ древние обычаи. Вот – оно!», – закопошилось в голове, но я глубоко вздохнул, не желая выказывать, насколько меня взволновал этот вопрос.

Еще бы! А ты разве еще не догадался? Я слышал, что римляне проницательны и почти что колдуны, или так говорят об эллинах? – Он заливисто рассмеялся. – Уж если и искать человека, в котором заключено божье благословение, то без хвастовства признаюсь, что это я. Ну, посмотри сам, я обещал брату, что разбойники из арабского царства не будут доставать его Хеврон или горную Петру, и за все время, которое я охраняю рубежи, ни один отряд не дошел до наших главный городов. А Хеврон – это ведь не просто столица, не место на карте, в который ткнул пальцем древний властитель, мол, «тут будет город». Нет! Хеврон святейшее место для правоверных иудеев, место поклонения и молитвы. Это святые гробницы, в которых покоятся наши прародители Авраам, Сара, Ишмаэль и Ицхак, сын Ицхака Яаков-Исраэль и их жены Ривка и Лея! Древние прародители, о которых еще в Торе писано. Там они все в пещерах Макпела, что к северо-западу от города – все до единого! Оттого и стекаются паломники святые в Идумею, а в пути их охраняет наш бог Яхве.

В древний Хеврон согласно преданию пришел однажды по воле Всевышнего наш праотец Авраам. Оказавшись же в Хевроне, он постиг святость сего места и поселился в нем. Здесь у него и его жены Сары родились Ишмаэль и Ицхак. Однажды Авраам посетил пещеру Махпела, где ему было видение, будто бы именно в этом месте похоронены первый человек Адам и его жена Хава! Позже Авраам купил эту пещеру у местного жителя, не понимающего, чем он владеет, и когда умерла Сара, Авраам похоронил ее в этой пещере, объявив сыновьям свое желание лежать рядом с женой. Здесь же затем хоронили его детей.

Хеврон особое место – место, в котором духовный мир соединяется с материальным, само слово «Хеврон» происходит от «соединение». – Вот что такое для всех нас – Хеврон!

Какое-то время мы молчали.

– И вот, что еще я тебе скажу, друг мой, – первым нарушил молчание Ирод, – пока я стою на границе Идумеи и Арабского царства, ни один нечестивец, не переберется сюда к нашим святыням и моей семье. А значит, понимают это жители Хеврона или нет, но для них я не только брат правителя, а данный богом защитник! А когда человек на своем месте делает все с умом и радением – он и есть истинное божье благословение. И особенно это касается обличенных властью господ, не важно царь он, прокуратор или староста деревни – для подданных такой человек – обретенное сокровище. – С этими словами, он весело похлопал меня по плечу, направляясь к купальням.

Гораздо позже, уже, будучи царем, Ирод неоднократно повторял, что когда боги ставят человека на созданное специально для него место, для которого он подходит как крышка для горшка или меч для ножен – этот человек способен привести область, в которой он правит к процветанию, и дурно, когда обладающий талантами и возможностями человек этого не делает.

Ирод произносил сие множество раз, так что эта мысль плотно вошла в летописи. Но однажды я услышал еще одну версию божественной природы моего нечаянного покровителя и моей будущей жертвы совершенно по-новому. Это была история, которую Ирод рассказал после великого пира, по случаю завершения постройки Кейсарии[21]. Помню, тогда я был настолько поражен похожей на сказку повестью о маленьком мальчике и пещере духов, что улегшись пьяным спать увидел ее так, словно все происходило на моих глазах.

Глава 8

Серый плотный туман обступал со всех сторон, окружал мальчика, точно неведомое войско злого духа, околдовывал. Так что, мир сделался почти что невидим. Еще немного и туман поглотит все. Дыхание давалось с трудом. Мальчик оглянулся в надежде, что где-нибудь да проглянет огонек костра. Тщетно. Серый туман вместо неба, туман вместо воздуха, туман под ногами. А за ним что? Пропасть и смерть?..

Ирод вытянул перед собой руку и не увидел пальцев. С трудом различался браслет на запястье – подарок царицы. Но сцепившиеся на нем животные исчезли, точно ушли охотиться в серое беспросветье.

Если дышать туманом, постепенно и сам сделаешься туманом, – ребенок отер с лица слезы, и нащупав на стене складную веревку пошел по ней. Тропа была ему знакома, здесь проходили испытания царевичи – сыновья и племянники арабского царя Арета III у которого Антипатр оставил своих сыновей во время проведения военных действий[22]. Здесь они любили играть, устраивая засады друг на друга, или ловя птиц. Но это при свете дня и когда тебе не дышит в затылок косматое чудище – туман.

При мысли о чудище мальчик поежился и потрогал рукоять длинного кинжала, привычно болтавшегося у него на поясе.

Наверное, следовало прибавить шага, но камни под ногами вдруг сделались осклизлыми, а рядом ждала бездна.

– И почему это выпало именно на мою долю? – Размазывая кулаком по лицу слезы, спрашивает себя Ирод, моментально становясь взрослым.

Во сне у меня даже дыхание перехватило – вот буквально только-только перед тобой стоял, едва не писая себе на ноги от страха, мальчик лет девяти, и вот он же – вздорный, бородатый и опасный точно посланник Прозерпины подземной – Ирод!

Давно же это было, ох, давно, так давно, что почти стерлось из памяти, растворилось в волшебном тумане заветной ночи посвящения. – Шлепает себя ладонью по коленке Ирод. – И вот же явилось во сне и оказывается, не исчезало никогда.

Ароматный дым курильниц поднимается вверх, расползаясь подобно магической пелене, в которой исчезают полуголые танцовщицы, расплываются покрытые узорами в виде цветов и волшебных зверей стены. Вот уже и нет придворных, поисчезали гости, один за другим испарились слуги и только необыкновенные лучистые глаза царя светятся сквозь непроглядную муть, подобно бог весть кем оставленным сигнальным кострам. Но, чу, судя по звуку, Ирод зевнул, на секунду закрыв глаза, от чего мир утратил последние источники света.

И вот снова маленький мальчик и пещера духов. Один на один, как и должно быть в ночь посвящения, когда отрок становится мужчиной, в первый и возможно в последний раз встречаясь с духами или богами, узнавая свое предназначение.

Что обычно происходит с проходящими посвящение мальчишками? Они спускаются держась за специально привязанную к камню веревку, совсем одни, слушая перекрикивания ночных птиц, наблюдая за звездами или ночной красавицей луной. Трясясь от страха и ожидая, что в любой момент на них нападет какой-нибудь охотящийся в темноте хищник, голодный демон, или они попросту сломают себе шею при спуске. Наконец ребенок достигает дна пещеры, где следует ждать, пока не появится дух, призванный вести его по жизни, или тот который расскажет о дальнейшей судьбе. Не разрешается разводить огонь, шуметь. Нужно просто сидеть и ждать.

Прошедшие испытания на следующий день рассказывают, что видели духа или ощущали его присутствие. Если посланец богов не сказал ни слова, и в голове ребенка не родилось ни одной картинки, его жизнь мало изменится, или мало будет отличаться от жизни его отца и деда.

Многие мальчики рассказывают о том, будто боги удостоили их видением будущего, где они скакали на прекрасных конях в окружении воинства. Кто-то видит деньги, кто-то богатые земли. Затем придворные звездочеты и маги расшифровывают услышанное от детей, излагая события грядущего.

Что же увидит или услышит сын Антипатра Ирод?

Мальчик свертывается калачиком, ожидая нападения и на всякий случай извлекая из ножен подаренный отцом кинжал.

– О, великие духи, боги, – он делает знак, отводящий злые чары, еще бы – места здесь не родные – Идумея далеко. А тут в арабском царстве и боги и духи другие и…, – Великие боги, те, что слышат сейчас меня, – на всякий случай уточняет мальчик. Мало ли что, сотворивший небо и землю бог далеко, а здесь, в этом самом месте… – ответьте, покажите, что ждет меня в жизни. Чего я сумею добиться на радость моим дорогим папе и маме?

Пушистый покров тумана вдруг приподнялся и вот перед маленьким Иродом не хмурые пещеры, а дворец хасмонеев с коленопреклоненными придворными. Все в мельчайших деталях.

– Спросите любого, кто посещал когда-либо пещеры духов судьбы о том, что он видел и слышал там, и получите слабое блеяние на счет таинственных голосов и бликов света. – Смеется в лицо лицезреющего его особу прошлого, в лицо маленького Ирода, Ирод Великий.

– Они будут говорить, что какой-то бог благословил их многими детьми, большими поместьями, хорошим местом при дворе… несчастные… строгать детей – нехитрое дело, особенно для мужчины. Земли и богатства обычно приходят с наследством или удачной женитьбой, место при дворе сын наследует за отцом, либо движется влекомый вперед невидимой веревкой.

Вы спрашиваете – кто говорил там со мной? У бога много слуг – верных ему ангелов. Но в ту судьбоносную ночь я говорил…, – Ирод Великий смотрит в глаза девятилетнего Ирода. – Отвечаю. Я видел самого себя таким, каким я неминуемо должен был стать. Я видел…, – Царь Ирод исчезает, и маленький Ирод встает на твердых ногах. В сердце его больше нет страха, но живет вера, которая крепнет с каждым ударом сердца. Ирод знает, что когда вырастит, он непременно сделается царем Иудеи, потому что это обещал себе он сам – высшая инстанция, человек знающий что ему нужно в этом мире, четко осознающий к чему стремиться, что искать. Понимающий, что ради, во имя своей святой цели, обещанного будущего, он не сможет умереть от простуды или ранения. Его не возьмет ни меч, ни яд, никоготь зверя, ни предательство близкого друга. Он станет царем и вокруг него развернется шумный, веселый пир. Вся жизнь будет, словно ликующий праздник, и народ благословит его имя, и множество сыновей будут подпирать своими плечами трон его.

Кем станешь ты, Ирод, сын моего друга и родственника Антипатра? – Вопрошает арабский царь Арет III, вышедший лично встречать чумазого мальчишку ставшего, за несколько часов, мужчиной, проведшего ночь в пещере духов и возможно получившего сокровенное знание.

Я стану собой! – как две звездочки сияют на грязном личике глазенки Ирода, – Я буду тем, кем должен стать – благословенным для своего народа царем! Я, – перед глазами мальчика проплывает веселый пир, прекрасные женщины, изящная посуда, – я стану царем, и народ мой будет снова жить в золотом веке! – Звонко произносит он, смеясь от счастья в лицо, нечего не понимающего царя. – Я стану иудейским царем в обход законов Иудеи, но по законам правящих миром.

– Ирод сын Антипатра, внук Антипаса сделается царем всех евреев, – с хрустом похожим на разламывание скорлупы множества орехов распечатываются уста каменной богини судьбы в храме Нептуна в Афинах.

– Ирод из Идумеи сын Антипатра сядет царствовать в Иерусалиме, и будет это по воле богов. – одновременно с ожившей статуей вопит насилуемая духами тартара сивилла храма Весты в Риме.

– Ирод и не кто иной сметет устаревший род хасмонеев, и примет их царство начав новую династию названную по его имени, – каменно вторит богам оракул в Дельфах.

– Да прольется же кровь и вино, на головы ваши, неверные, лукавые рабы, ибо Ирод сын Антипатра, внук Антипаса призван царить над вами. – Не скрывая слез подтягивает богам и духам жрица храма Артемиды чьи покровы черны точно ночь.

– Я стану тем, кем единственно мне дано стать. Я стану собой. – Тихо произносит маленький Ирод, обмякая на руках царевых слуг. – За мной скоро пришлют.

Немало встревоженный речами и внезапной слабостью сына Антипатра, царь Арет III велит отнести ребенка во дворец, дабы его мог осмотреть придворный лекарь, когда неожиданно пред ними предстает покрытый пылью с головы до ног гонец с известием о том, что первый советник и министр царя Гиркана II Антипатр просит своего союзника незамедлительно остановить военные действия, и прислать в Иудею гостивших у него сыновей.

Глава 9

Итак, Ироду было предсказано сделаться великим царем и пролить кровь. Впервые оказавшись в Идумее, я мог лишь слушать, наблюдать, делая выводы о происходящем вокруг. Напомню, до знакомства с Иродом, я не знал об Идумее и Иудее ровным счетом ничего, и теперь страдал от этого. Да и как не страдать, заказчик ждал от меня сведений, а я понятия не имел, какая информация окажется действительно ценной, а что известно каждой кухарке и гулящей девке? Не так бы я чувствовал себя, дай мне мои учителя хоть какую-нибудь подготовку.

Впрочем, в должной степени помогал и сам Ирод, который благоволил ко мне, отчего время от времени старался быть любезным, удовлетворяя мое любопытство по поводу событий происходящих в их землях, в обмен на информацию, которую я мог ему сообщить о Риме. Было понятно, что он уже давно ждет какого-то невидимого прочим знака, весточки, получив которую незамедлительно отправится на назначенную встречу. Куда? В Рим? Почему бы и нет.

– В старину говорили, что, вступая на престол, правитель совершает брачный обряд со страной, данной ему в невесты. Если так, то имя моей нареченной мне известно с того дня, когда отец взял меня еще ребенком в Иерусалим! Величественная госпожа Иудея, с ее храмами и веселыми базарами, с ее садами и извилистыми тропами в горах. Иерусалим, горная Масада[23], Иерихон в котором некогда бил фонтан вечной молодости и здоровья – фонтан жизни. И тут же, всего в двух милях от города коварная долины Призрака Смерти, из которой вырывается в предместья Иерихона шумный поток Вади-килт.

Прекрасная во всех отношениях страна-царица, которую я пожелал себе в жены. Одного взгляда на госпожу Иудею оказалось достаточно, для того, чтобы влюбиться в нее раз и навсегда, поняв, что она должна принадлежать мне душой и телом. – Говорил Ирод. – О, я бы делал все для своей нареченной, настроил дворцов, подобно тому, как другие мужья дарят своим любимым драгоценности, я бы возводил храмы и базилики – заботясь о ее благочестии, возводил новые города, пекшись о процветании моей возлюбленной. Я был бы ей лучшим из возможных мужей, и век золотой, покрыл бы голову ее расшитым драгоценным платом. Я бы восстановил Иерусалимский храм – сердце Иудеи, и сделал народ ее счастливым!

Спустя приблизительно месяц после того, как я вошел в свиту Ирода, его отец Антипатр отозвал в Иудею своего старшего сына Фасаила, дабы тот мог принять ответственную должность при Гиркане, оставив Ирода губернаторствовать в Идумее. Подобное продвижение по служебной лестнице могло одновременно означать и то, что теперь Ирод уже увязнет в своей горной провинции по самые уши, и то, что, вытащив старшего сына в богатую и благословенную Иудею, он не позабудет о младшем.

Здесь мне следует немного отвлечься от жизнеописания Ирода – человека, которого я считал и считаю самым удивительным из всех встреченных мною, и немного рассказать о событиях, без которых история триумфа Ирода, показалась бы не полной.

Итак, во времена давние, но до сих пор памятные, Иудеей правил свирепый царь хасмонейской династии Александр Яннай, после смерти которого бразды правления перешли в руки его вдовы Александры Саломеи, чьим ставленником и покорным данником во ту пору числился дед Ирода Антипас, в ведение которого была отдана вся Идумея в тогдашних ее пределах.

Но время шло, у Антипаса подрастал сын Антипатр, сделавшийся впоследствии опорой вдовствующей царицы иудейской, поддержкой ее трону и высочайшей власти. Двое сыновей царя и царицы – старший Гиркан II, и младший Аристобул II, как и водится в семьях, где нет согласия, начали борьбу за престол сразу же после смерти матери, что называется, пока ее благородные ноги еще не успели остыть. По закону должен был править Гиркан II, и надеясь на него, Антипатр обещал царице стать советником при престолонаследнике, помогая юному царю во всем, а, по сути, управляя за несмышленышем Иудеей. Но, неожиданно все далеко идущие планы советника были смяты и порушены более активным и предприимчивым Аристобулом, который, зная о слабой воле и крайней нерешительности старшего брата, решился потеснить рохлю на престоле, сделавшись царем на правах сильного.

Решиться-то он, конечно, решился, и будь Гиркан более серьезным противником, никакой младший выскочка не посмел бы позариться на законное добро, богом данное старшему сыну царя место. Но, должно быть Аристобул действительно отлично знал характер своего братца, а вернее сказать, его полное отсутствие, посему, собрал он вокруг себя достаточное количество желающих перемен в своей участи люда, да и двинул войной на брата. А тот почти без борьбы сдался. Я так понял, что отец Ирода его не только из-за первородности своим господином признал, а еще и из-за того, что мямля Гиркан никогда в жизни мяу громче кухонной кошки произнести не мог, а, следовательно, управлять им одно удовольствие – что дитенком-несмышленышем. Отказался Гиркан с братом грызться. Любой министр на месте Антипатра руки бы опустил, а затем лоб бы об пол расшиб перед новым правителем, желая сохранить хоть малую толику того, что прежде имел. Но не таков был папаша Иродов, и, невзирая на сопли природного царя хасмонейской династии и слабое блеяние, что «де, может не надо со злюкой Аристобулом ссориться? Он еще, будучи младенцем, характер прескверный, да препаскудный имел, отдадим ему Иудею, пусть подавится окаянный, списался Антипатр со своим давним другом и родственником по жене царем всех арабов Аретом III, и попросил его от имени законного правителя Иудеи Гиркана напасть на Иерусалим, дабы свергнуть наглого завоевателя с престола. А еще лучше, не просто скинуть, а чтобы более озоровать уже не смел, то бишь, чтобы некому было восставать на праведного Гиркана и его первейшего министра Антипатра. Детей же своих, Ироду тогда едва исполнилось десять лет, дабы не попали они в заложники Аристобулу, у того же царя и спрятал.

Шел 5698 год по еврейскому календарю, и 691 по римскому, ибо они сильно разнятся[24]. В тот год воюющая сама с собой, а заодно и с царем арабов Аретом III Иудея вдруг накликала на себя напасть, откуда ее давно уже следовало ждать. Твердой поступью пришел на священную для всех иудеев землю Рим, пришел своими непобедимыми легионами, да легкокрылой конницей. И едва иудеи успели омыть залитые кровью улицы и парадные залы дворцов, как захватчики начали выдвигать свои порядки, уча малых сих, как им теперь следует жить, за кого богов молить, на кого равняться.

Да, с Римом не поспоришь, к тому же Рим серьезно с Иудеей и не собирался воевать. А так, явился в лице римского военачальника Помпея[25] для усмирение беспрестанно бесчинствующих в Сирии потомков соратника Александра Великого Селевка, а заодно и придавил своей пятой не в меру развоевавшуюся Иудею, осадив Аристобула и уничтожив всех, кто имел неосторожность быть в этот момент близ узурпатора и не прикинулся мертвым. Таким образом, Сирия и Иудея сделались римскими провинциями, после чего арабский царь был вынужден отозвать свои войска, а оба несостоявшихся царя иудейских Гиркан с извечным своим министром Антипатром и Аристобул с сыновьями Александром II и Антигоном II[26], да еще и золотым виноградным деревом стоимостью в пятьсот талантов, приобретенным специально на подарок благородному Помпею, чтобы судил как надо, смиренно отправились пред светлые очи законного представителя великого Рима, ставка которого на тот момент времени располагалась в Дамаске. С тем, чтобы тот рассудил их и решил, кому носить царскую диадему, миниатюрный свиток Торы на правой руке, и Тфилин изготовляются из кожи кошерных животных у запястья, а кому покинуть родные земли, а может быть и белый свет на вечные времена.

Грозным взором смерил Помпей обоих братьев, вызвав ужас в их сердцах, а как узрел золотое дерево и вовсе точно ума лишился. Недвусмысленно дорогим оказался подарочек Аристобулов, примешь такой – потом отдаривать устанешь. Впрочем не за золотом и драгоценными камнями, не за прелестными наложницами и веселыми праздниками явился наглый проситель, но желая иметь все, и с высоты трона плевать презренно на соблазнившегося блеском злата старого и прославленного воина. Так рассудил Помпей, после чего осерчал на Аристобула, и как бы приятен не был он ему, решил, ни по чем мерзавца к власти не допущать.

Но прежде чем решить вопрос между братьями, окинул божественным взором Помпей пределы благословенной Иудеи, отметив, что благодаря Александру Яннаю та не в меру расширилась во все стороны, всосав в себя соседние греческие города. После чего отсек одним росчерком стилоса все поселения греческого типа, оставив Иудею без портов необходимых ей настолько, насколько крабу желательно иметь все свои ноги и загребущие клешни. После чего, рассмотрев, что у него получилось, признал Помпей, что де негоже теперь, после того, как Иудея сделалась римской, называть правителя ее царем. И от щедрот своих пожаловал не ожидающему уже милости Гиркану титул этнарха, с правом передачи его от отца к сыну издревле правящем Хасмонеям доверие оказал. Брата же его вместе с сыновьями, дабы не мутили больше воды, забрал с собой в Рим, назначив им там развлекать своими рассказами, да забавным видом благородных патрициев, магистратов, сенаторов и всех тех, кто поглазеть на этаких чудо-юд возжелал, да охочего до забав Цезаря вестимое дело, потешить.

Глава 10

Дни мои при Ироде проходили в относительном покое, так как не смотря на то, что господин Идумеи вел весьма активную жизнь то сражаясь с ураганившими на их с братом земле разбойниками, то подменяя Фасаила на посту законного правителя, встречаясь со старейшинами городов и деревень, принимая послов, или отправляясь лично урегулировать очередной конфликт между идумеями и заезжими купцами.

Я ленился писать отчеты, не желая посылать пустые письма, а, предпочитая больше слушать и наблюдать. Так что однажды, в очередной раз, не дождавшиеся моего письма гонцы, вызвали меня, прислав условный знак – небольшой расписанный мелким арабским узором сосуд, который я якобы заказал. Благодаря плебейскому чувству юмора связного Криспина Марция, сосуд этот был исключительно ночного предназначения, что могло обозначать как то, что меня ждут в вечернее или ночное время, так и то, что у не менее меня обленившегося гонца, не нашлось под рукой другого кувшина или горшка.

Приняв от посыльного посуду, я не стал дожидаться вечера, а отправившись прогуляться по городу, завернул в лавочку, в которой меня ждали.

Да… когда я предположил, что фальшивый купец обленился, ожидая моего письма к Марциалию Нунне, я и представить себе не мог, насколько я далек от истины. Все помещение лавки представляло собой комнатку весьма талантливого гончара с полочками на стенах, столами и ящиками в которых битком были набиты разнообразные миски, кувшины, сосуды, амфоры, здоровенные горшки для запеканья мяса, округлые посудины для заваривания теста, крошечные вазочки для благовоний, и масса предметов, о назначении которых я мог лишь догадываться.

– Наш римский господин, – начал с придыханием гонец, давно уже ждет твоего отчета, в то время как ты, похоже, забыл о своих обязанностях.

Из соображений секретности он прикрыл за мною дверь, но и теперь не спешил назвать имя нашего хозяина. Это было мудро, я оглянулся, приметив заднюю, скорее всего ведущую в мастерскую дверь.

– Я отпишу ему, как только сумею что-нибудь раздобыть.

– Господин просил передать, что божий человек в Сирии поведал о встрече с богом. Надо ли говорить, о чем происходила беседа, если нам приказано разузнать, в чем сила Ирода?

По всей видимости, юродивый в очередной раз повторил пророчество на счет Иродова царствования. Я прикусил губу. Отправляя меня, учитель Люций Грасса, четко дал понять, что самое удивительное в семейке Антипатра – это как раз отношения между ее членами. И действительно, папаша уже устроил на руководящий пост старшего брата Ирода, и, судя по всему, нынешнее управление Идумеей, всего лишь ступенька для второго сынка, который… Мысль зашевелилась неожиданно споро. Отличная семья – ни малейших внутренних конфликтов, только поддержка и помощь. Главой всему разумеется отец, но он не единственное активное звено. Все, так или иначе, при деле. Мать Ирода Кипра – арабская царевна, обеспечивающая через свои родственные связи дружбу Антипатра с правящим домом. Не случайно же Арет III выступил на стороне Гиркана, да еще и детей его у себя до времени приютил. И старший брат Ирода назван арабским именем Фасаил, не исключено, что в чью-то честь.

Теперь, старший сын занимает заметную должность в Иудее, и Ирод неумолимо движется по его стопам, выше и выше, остается дочь Саломею замуж за достойного человека отдать, и вот уже новый родственник приставлен греть идумейский престол, Иосифа и Ферору к делу приставить…

В семье их сила, настоящая сила, но еще вернее – в отце. Я даже позавидовал немного Фасаилу с Иродом, согрешив против своего родного отца, который позаботился обо мне уже и тем, что дал свою кровь и объяснил, как вырастить из себя настоящего «Черного паука», стать «тайных дел мастером».

Свои соображения, я изложил гонцу, после чего мы и расстались, условившись о новой встрече в первый день новолуния через две недели. Но уже на следующий день Ирод велел мне сопровождать его в Аскалон, где он собирался присутствовать на церемонии назначения правителя. Не то, чтобы Ирод сильно радел за своего кандидата, просто как раз в это время в Аскалоне должно было поспеть молодое вино. А все знают, что самыми лучшими в этих провинциях считаются знаменитые вина Аскалона и Газы, так что, за свое присутствие на собрании старейшин, он рассчитывал получить щедрый дар в размере как минимум двух грузовых телег полных пузатых амфор. Аскалон конечно и так не пожадничал бы и прислал подарки брату своего правителя, но только взять самим, казалось быстрее и вернее. К тому же, не век же колесить по дорогам Идумеи в поисках новых вооруженных неожиданностей, иногда можно и в гости съездить, посмотреть, как другие живут, чем торгуют на рынках, послушать сплетни, просто отдохнуть…

По дороге нам, правда, пришлось сделать крюк, для личной проверки состояния границ. И вовремя – одна из деревень оказалась недавно сожжена, часть жителей убита, а часть, должно быть угнана в рабство.

Пустынные жители не любят лихих работорговцев, и наши воины были готовы, не делая привала броситься по следам убийц. Полагаю, что двигали ими не столько желание праведной мести, сколько разумный расчет. Потому как когда угли на пепелищах еще слабо тлеют и трупы не успели провонять на такой жаре, следовательно, и разбойники далеко уйти не могли, тем более, отягощенные немалым полоном. Отчего прямой резон пленников отобрать, а заодно вывернуть у разбойников пояса, седельные и заплечные мешки удовлетворив чем бог послал свои аппетиты и любопытство. И то верно, насколько я успел узнать Ирода, к простым солдатским барышам он относился более чем равнодушно – глянул раз хозяйским глазом на скудные разбойные богатства, взял что приглянулось, а коли нет, то и все простым ратникам отдал. Пущай военный человек потешится, жене, деткам трофей домой принесет, похвастается, выставляя себя героем. И то хлеб, и то радость. А как без них?

Правда, легко сказать, да мудрено сполнить. Проклятых разбойников мы догоняли в убыток собственным делам более полутора суток, заплутав и потеряв дорогу. Нагнали благодаря тому, что в отряде живопыр произошли разногласия, после которых мы неожиданно отыскали наших красавчиков, по стаям грифов, слетевших на мертвые тела.

Никогда не следует бросать тела не похороненными, решил я для себя. Нет вернее приметы, чем кружащиеся в небе падальщики.

К закату следующего дня, уже несколько раз готовые повернуть обратно, мы застигли изрядно поредевший отряд вооруженных нищебродов, дерущихся над распростертым на земле телом черноволосой чумазой девчонки.

– Она ведьма! Настоящая ведьма! – Признался под пыткой железом главарь шайки. – Из-за нее все мои люди перебесились. А какие были люди! Желая обладать ею еще там, в деревне сцепились два моих разведчика, и оба погибли, один пав в честном бою, другой скончался по дороге от ран. Потом она заставила моего лучшего надсмотрщика покинуть вместе с ней лагерь, для того, чтобы побаловаться с ней за камнями. Но там она оглушила его и сбежала. Насилу мы сумели догнать ведьму, но когда мой брат попытался прирезать ее, дабы прекратить распри и не навлекать более порчи от колдовского лаза, он тоже был убит, а мои люди разделились на два лагеря, одни из которых желали получить ее для своих личных нужд, а другие требовали, чтобы никто не смел портить товар, лишая его привлекательности для клиентов.

Они спорили и даже пару раз применяли оружие, благодаря чему ведьма переходила от одного победителя к другому, и только ваше появление сумело, наконец, прекратить наши споры. Посему, умоляю тебя благородный незнакомец, убей исчадье ада, дабы, и твои люди не подверглись ее тлетворного влияния и злобной магии.

Ирод попросил подвести к нему ведьму, но по слабости та не могла ходить, гневно сверкая единственным не заплывшим глазом и поминутно облизывая опухшие почерневшие от крови и разбойничьих поцелуев губ.

– Хо-ро-ша! – Ирод улыбнулся девчонке, и, велев дать ей воды, распорядился посадить или положить ее на коня, дабы разобраться с темными силами в более спокойной обстановке. Что же касается остальных рабов… ситуация была мягко говоря не самая благоприятная. С одной стороны, мы ушли уже достаточно далеко от разрушенной деревни и не могли тратить время на возвращение. Забрать же полон с собой… м-да… старейшины Аскалона ждали в гости брата правителя, если не в блеске его славы, то хотя бы в окружении свиты. Теперь же мы должны были тащиться в окружении женщин и детей, которые ныли то и дело, прося дать им напиться или отдохнуть.

– Мы не сможем взять их с собой. – Наконец не выдержал Ирод. – Он делал вид, что сердится, нервно покусывая ус, и злобно сверкая глазами на спасенный полон. Но я уже научился распознавать настроение повелителя, понимая, что он на пределе.

– Но, что они будут делать в пустыне? – В этот момент я испытал такое глубокое и всеохватывающее чувство жалости, что посмел возвысить голос на правителя, поставив, таким образом, под удар операцию моих настоящих хозяев.

– Пойми, у нас всего пятьдесят человек. Если мы выделим женщинам хотя бы вшивый десяток, это не спасет их, и погубит нас, нарвись мы на менее усталых разбойников. Мы и так зашли в пустыню дальше, чем этого следовало.

– Дождетесь ночи, – понял приказ правителя на свой лад десятник Абоб, – дождитесь ночи, но не спите. В небе приблизительно там, – он показал пальцем в сторону запада. – Да, там появится звезда. Идите на нее. Идите все время на звезду, и к концу второго дня перед вами предстанет небольшой оазис. Там вас покормят и дадут работу. – Он отвесил Ироду хилый поклон, и поняв, что тот не возражает, продолжил объяснения.

– Куда он посылает их? – Я посмотрел на раскачивающуюся в седле ведьму, девчонка должно быть либо уже потеряла сознание, либо была на грани. Сердце мое сжалось. Я подскочил к бывшей пленнице и успел упредить ее падение, подхватив на руки.

– В город Восора[27] отмахнулся Ирод, – там они все снова попадут в рабство, но должно быть такова их судьба.

– Спасать для того, чтобы они из одного рабства попали в другое? Не так ты поступал с тем полоном, что спас в день моего приезда.

– Согласен, но только мы слишком далеко от дома, и если местные правители застанут нас в компании с этими беднягами, они, пожалуй, примут мой личный отряд за презренных разбойников, пленивших и теперь ведущих на продажу в Аскалон этих женщин и детей, и нападут на него. Посему, все, что мы можем сделать по отношению к этим людям – мы уже сделали. А именно спасли их и дали свободу.

– Но они же погибнут в пустыне! – Не верил я своим ушам.

– Тогда бери их себе! – Ирод вскочил в седло и тут же дал коню шпор.

Его примеру последовали пять десятков воинов. Поняв, что спасители того и гляди умчатся восвояси, бывшие пленники громко завыли, бросаясь под копыта коней, хватаясь за одежды воинов и стремена, и пытаясь удержать Ирода со свитой. Куда там.

О, Боги! Что же я наделал?! Я смотрел вслед уносящемуся куда-то на запад золотистому пыльному облаку не веря своим глазам и понятия не имея, что теперь делать. Да уж, в пограничной Идумее люди взрослеют раньше и мои благородные увещевания, которые могли бы произвести впечатление на сенат в Риме, здесь казались в лучшем случае детскими капризами. К слову, женщины здесь тоже взрослели раньше нежели в крупных и сравнительно безопасных и культурных городах, поэтому, узрев, что их бросили на безусого юнца, они сделали первое что с их точки зрения казалось единственно правильным – обступили меня со всех сторон, обхватив потными руками, и непрерывно воя и треща на языке смысл которого я мог разобрать лишь весьма приблизительно, так как он немного походил на арамейский.

Во, попал. Конечно «Черные пауки» могут жить в любых условиях, сражаться с числом противников в несколько раз превосходящих их самих, но… я был юн, совсем один, и к тому же в чужой стране, в пустыне! Возможно, уже провалил задание, потому что, сочтут ли меня местные стражники за презренного разбойника привезшего на рынок живой товар, или я встречусь с настоящими разбойниками, имея на руках безоружных, голодных и измотанных женщин и детей, я все одно не сумею уйти. С другой стороны, бросить полон на неизбежную погибель в пустыне, для того, чтобы спастись самому и догнать Ирода – проявить малодушие, за которое суровый правитель вполне мог отлучить меня от своей особы, выслав обратно в Рим, или еще скорее, выдворив за пределы своего дворца, дабы я сдох или выжил согласно разумению пославших меня богов.

Понятия не имея, куда теперь следует отправиться, я снова посадил себе в седло не способную еще передвигаться самостоятельно ведьму, и взял курс на полуисчезнувшее за отрядом Ирода облачко пыли. Вроде бы правитель говорил, что до Аскалона, если двигаться в выбранном направлении, оставалось не более двух суток пути. Поняв какое направление я решил избрать, женщины застрекотали, показывая в сторону Восора – направление указанное им десятником. Теоретически они были правы, этот путь представлялся более коротким, но в Аскалоне, я еще мог найти Ирода и помириться с ним, в то время как в Восоре меня могло ожидать все что угодно, включая собственное пленение и попадание в позорное рабство.

Ах, ну отчего ни мой благородный отец, ни мудрейший учитель Люций Грасса Вулпес, не удосужились научить меня способам выживания в пустыне? Почему я не потрудился выспросить секреты борьбы с ночной стужей, отсутствием воды и пищи у воинов Ирода или у него самого? Я не испытывал лишений находясь среди отряда правителя, живя там на все готовенькое, теперь же все зависело от меня самого, а я был растерян и подавлен.

Ночью, когда мы трясясь от холода шли по выбранному направлению, я боролся с искушением дать шпор коню, дабы отделаться от невыносимого эскорта, но проклятые женщины были начеку. В темноте их глаза светились дьявольским огнем, а длинные похожие на когти хищных птиц ногти казались когтями самих гарпий. А как они шумели – о великие мойры, чью драгоценную пряжу я не постеснялся бы забить в эти не знающие покоя рты. Как они галдели, то и дело для чего-то показывая мне своих детей, и заставляя последних держаться за потник моего коня или хвататься меня за одежду. Все это было невыносимо.

К утру, когда я устал слушать их непрекращаемый многоголосый вой, мы сделали привал, и тогда женщины легли вплотную ко мне, согревая меня своими телами. Пол дня мы проспали истомленные тяготами пути, и поднявшись я разделил между собой и бывшим полоном остатки воды из своего личного бурдюка, и оставшуюся часть похожего на сухих змей вяленого мяса. После чего пытка пустыней продолжилась, и мы вновь пустились в путь.

К середине второго дня зловеще посерело небо, а тревожный ветер начал поднимать песок, кружа его точно крошечные веретенца, поднимать вверх, швыряя пригоршнями нам в лица. До этого двигаясь по сравнительно спокойной пустыне я лицезрел только разноцветную ее шкуру, удивляясь про себя тому, что местами пустыня напоминает застывший океан, с маленькими похожими одновременно на огородные гряды и замерзшие волны песчаными холмиками. Теперь ветер начал приводить эти волны в движение, поднимая верхние слои песка с их застывших было гребней. Мы продолжали идти, я – потому что плохо представлял, что будет дальше, а женщины, потому как не останавливался я. Девочка сидящая передо мной в седле отвернула от пыльного ветра заплывшее после побоев лицо, удобно ткнув его мне в грудь, в то время как я, что бы ни делал, ни почем не мог справиться с набивающемся в рот, ноздри и даже глаза песком. Наверное, следовало устроить привал, чтобы как-то переждать бурю, но неожиданно в воздухе кроме серой пыли, сквозь которую не пробивалось даже убийственное солнце начала ощущаться влага. Это казалось странно, потому что не смотря на то, что сделалось не столь жарко, дышать реально было нечем. Не в силах укрыться от пыли мой конь лег, и не желал больше трогаться с места, пока я не избил его плеткой. Наконец мы приметили бархан побольше, с опасно нависающим песчаным навесом, под которым и спрятались от настигающего нас песка, готовые на все, даже быть погребенными заживо, лишь бы впустить в забитые песком ноздри хоть каплю воздуха. Какое-то время мы пытались продышаться закрыв головы своей скудной одеждой и хотя бы, таким образом, уворачиваясь от кружащего вокруг нас подобно пустынным демонам песка.

А потом пошел дождь, нет, не дождь, а ливень такой силы, что дышать снова сделалось нечем. По началу мы все бросились к краю песчаного балкончика, подставляя ладони под струящуюся воду, пили, пили, пили. После, уже утолив жажду и умывшись, мы сидели исхлестанные водой, как раньше были избиты песчаной плеткой. Замерзшие, голодные мы могли лишь смотреть на дождь, сетуя уже на то, что остались живы, и ожидая, когда же неизбежно набрякший обильно струящейся с небес влагой песчаный навес низвергнется в одночасье покончив со всеми нашими бедами.

Не помню, как заснул в объятиях с ведьмой и ее товарками. Во сне я продолжал видеть песчаную бурю и смертоносный ливень. Утром меня неожиданно растолкали, я открыл глаза и тут же ведьма залепила мне рот своей грязной ладошкой, показывая на небо в котором среди черных туч слабо угадывалась светлая полоска.

– Если мы не уйдем прямо сейчас, мой господин, мы останемся здесь навсегда. Твой конь вынесет нас из пустыни, и ты скоро присоединишься к своему правителю, или погибнешь в пустыне рядом с неспособным двигаться быстрее полоном.

Стараясь не шуметь, я снял с себя обнимающие меня безвольные руки, и горько сожалея в душе о своем проступке, покинул вместе с ведьмой наш лагерь. Когда мы оба оказались на спине моего исстрадавшегося коня, женщины и дети проснулись и с глухим ревом бросились за нами, но ведьма ущипнула скакуна своими острыми ногтями, и он понесся из последних сил.

Как же я ненавидел себя в этот момент. Ненавидел, но не мог ничего сделать. Ведьма была права, и внезапная буря в пустыне повлекшая за собой невероятной мощности ливень спасла моего погибающего от жажды любимца, а значит, я просто не имел права не воспользоваться этим последним данным мне самим Нептуном конным шансом. Не мог не попытаться вызволить себя из плена огнедышащей пустыни, чтобы найти Ирода и выполнить оказавшуюся под угрозой миссию.

Не знаю, что приключилось с вверенным мне полоном, но полагаю, что они тоже обрели новый шанс, и добрались до приграничий Аскалона, где нашли свою судьбу.

В Аскалоне я первым делом снял две смежные комнаты в гостинице для себя и спутницы, и пригласил к ней лекаря.

Нежная Абаль – на мой язык ее имя переводится как «дикая роза» не смотря на свою слабость, старалась обслужить меня, шипя на гостиничную прислугу, всякий раз, когда те успевали раньше нее подать мне воды для умывания или пытались перестелить постель.

Да, в постель она тоже норовила просочиться, но я сводил к переносице брови, скрещивал руки на груди и надувал щеки, пытаясь, таким образом, хотя бы временно отогнать прелестницу, давая ей возможность оправиться после перенесенных испытаний. Ночью, Абаль тихой кошкой прокрадывалась в мою комнату, и, стуча зубами от несуществующего холода, просилась уступить ей краешек места.

Думаю, она хотела хоть таким образом отблагодарить меня за спасение, да я и сам уже что-то чувствовал к ней. Крестьянка она или рабыня, а было в ней что-то такое, что не пропустит ни один «Черный паук», что-то такое, что было в моей матери. Колдовское, призывное, в чем-то неправильное и незаконное, в чем-то такое свое, что хотелось кричать в голос: «Моя!»

Именно с такими женщинами «Черные пауки» заводят детей, потому что Абаль принадлежала к плеяде женщин Черной луны, к самым лучшим таинственным, прекрасным и опасным жрицам ночи и тьмы…

Абаль…

Глава 11

Я нашел Ирода через два дня после того, как мы благополучно достигли Аскалона, недалеко от базарной площади, где мы с ведьмой покупали лепешки и мед. Заметив издалека правителя со свитой, мы инстинктивно отскочили друг от друга, разъединив руки.

Не мало не удивившись моему появлению, Ирод не поинтересовался, куда я дел женщин и детей, понимая, что как мужчина, я имел полное право распорядиться ими по своему разумению: бросить, продать, или использовать для собственных надобностей.

При мне был верный конь, идущий за мной точно на незримой привязи, пока мы гуляли по рынку с Абаль, теперь я был вынужден сесть в седло, дабы быть ближе к не расстающемуся со своей лошадью правителю. Поняв, что Ирод намерен расспросить меня о произошедшем, стража отстала на несколько шагов. Абаль же не обращая внимание на пялившихся на нее идумеев, продолжала следовать за мной, неся на плече корзину с нашим завтраком.

Я подумал, что, раз уж я и Абаль нравимся друг другу, мне, наверное, следует, честно признаться в этих чувствах Ироду, объяснив свои честные намерения, и попросив его милостивого разрешение заключить брак. Конечно, формально он подарил мне рабов, но, все же, мне хотелось соблюсти приличия. Неравный брак – вещь не самая приятная и уж никак не поощряемая в обществе. Если бы мы сейчас оказались в Риме, нам с Иродом следовало бы посетить отдел регистрации, где Ирод подтвердил бы факт дарения Абаль, а я дал бы ей официальную вольную, сделав вольноотпущенницей. Как сия процедура проходит в Идумее, я не имел понятия. Кроме того, поженившись или нет, жить мы должны были в доме Ирода, а стало быть, опять же нужно было его разрешение и благословение. «Черные пауки» – особый народ. Мы выглядим покладистыми и спокойными, мы вежливы, рассудительны и, внешне, покорны судьбе. Во всяком случае никто из выдающихся представителях этой категории шпионов, никогда не поставил бы свою миссию под удар из-за женщины. Даже из-за такой как Дикая Роза – Абаль. Иными словами, я не имел права выходить из роли, не мог вот так сразу из преданного слуги и друга Ирода, сделаться слугой своему члену, презрев ради похоти дело своей жизни.

Ирод рассказывал о приезде в Аскалон, на подступах к которому им угораздило встретиться с засадой мелких «перекресточников», я о буре в пустыни, и ливне, чуть не угробившем нас.

Приметил впереди стоящие почти что напротив друг друга храмы Аполлона и Венеры я подумал, что на этом самом месте, было бы не плохо попросить Ирода поженить нас с Абаль.

Ирод продолжал рассказ о разбойниках, то и дело, косясь на мирно следующую за нами девушку. Проезжая мимо дома с садом, мой господин сорвал бутон дикой розы, и вколов его в прическу отметил, что со дня нашего расставания моя рабыня сделалась еще красивее, и теперь, буде я решусь продать ее, за спасенную девку можно будет выручить вчетверо против цен, которые я мог получить за нее на границе или в деревнях. В подтверждение своих слов, Ирод извлек из-за пояса золотую монету с выгравированным на ней коленопреклоненным бородачом[28] и протянул ее мне. Плохо понимая, что я делаю, я принял плату, и наблюдающая за нашими расчетами Абаль, глубоко вздохнув и понурившись посеменила за конем моего повелителя.

Без веревки сама пошла, добровольно. А куда денешься? Уж лучше в рабы к повелителю Идумеи, нежели…

Мой конь стоял, не зная следовать ли за конем Ирода, или нет. Вне себя от горя, я смотрел то на бутон дикой розы в густых волосах моего повелителя, то на понуро идущую за ним Дикую Розу – Абаль, понимая, что еще не много, и я брошусь на этого человека. Брошусь и… скорее всего погибну от рук идумейской стражи шествующей в нескольких шагах от нас.

Что ты делаешь безумец? – Кричало внутри меня. Абаль из породы женщин могущих производить на свет божий лишь «тайных дел мастеров», жрецов и колдунов! На что она Ироду? Одно слово, и он отдаст ее тебе обратно.

Но я не сказал этого слова, а глубоко вздохнув и обменявшись парой ничего не значащих слов с молчаливыми вечно следующими за своим повелителем горцами, побрел за ними. Сердце мое разрывалось, голова шла кругом, но, по всей видимости, перемена во мне не была заметна.

Долгое время после этого случая, я успокаивал себя мыслью, что Абаль была дана мне не для того, чтобы я был счастлив, а единственно с целью поднять меня на более высокую в ремесленном смысле ступеньку. Хотя, уж лучше бы я был счастлив.

Глава 12

«Крепость и достоинство – одежда ее, и смеется она над грядущим днем.

Уста свои открывает она с мудростью, и кротко наставление на языке ее», – стенала поселившаяся в сердце песня царя Соломона или Шломо.

Наши кони двигались один за другим по шумным наводненным народом улицам прекрасного Аскалона. Как же много я еще увижу городов, познакомлюсь с различными народами, выучу языков и диалектов, но Аскалон, представший перед моим взором, сразу же после лишений огненной пустыни, белой жемчужиной, до сих пор кажется мне величайшей драгоценностью в мире, соперничать с которой может только горная Петра, но это уже совсем другая история.

Когда-то отец говорил, что самый прекрасный город на свете это тот, в котором тебя посетила любовь…

Впрочем, в Аскалоне, несмотря на желтоватые лужи ишачьей и верблюжьей мочи, ящики с гниющими фруктами, кровь погибающих под ножами торговцев овец, желающих показать перед покупателем, что торгуют по-настоящему свежим еще трепещущим мясом, удушающие запахи благовоний и пряностей, свежей и уже протухшей рыбы – Аскалон был особым городом для Ирода. К слову, как я узнал несколько позже, Аскалон был городом, который Ирод и его семья чтили, неизменно жертвуя на его прекрасные, хотя и не крупные храмы. Когда же мой повелитель сделался царем всех иудеев – он снял с Аскалона почти что все налоги, выделяя его из череды подобных ему городов[29].

– Вот у этого колодца, – Ирод остановил коня, и когда я поравнялся с ним, наклонился таким образом, чтобы я мог расслышать каждое его слово. На площади, через которую мы в этот момент проезжали, было многолюдно и весьма шумно. – Вот у этого самого колодца мой отец впервые увидал мою мать Кипру. Поэтому вся моя семья и любит Аскалон, без которого нас родившихся от этого брака детей не было бы на свете, а мой отец, как он справедливо считает, никогда не обрел бы счастья.

Рядом торговка в синем платье с красноватым добродушным лицом предлагала сиреневые пучки лука шалота, и клубни белых лилий. Сами цветы стояли рядом в кувшине с водой, как доказательство, что товар честный. Машинально я подумал, что лук-шалот[30] – самый популярный товар Аскалона, и даже вспомнил вкус приправы из лилий, которую, по словам иродовой поварихи, готовили по личному рецепту Кипры. Странно, имя Абаль переводится как Дикая Роза, то есть, шиповник, а Кипра как Цветок Кипра – дикий шиповник из которого делают розовое масло и благовония… забавное совпадение или возможно знак?

Позже, когда гонец принесет мне послание моего подлинного хозяина, в котором тот потребует, чтобы я любым хоть сколько то похожим на правду способом очернил Ирода, я измыслил другую историю почитания семейства Антипатра города Аскалон. Сочинив, будто некогда семья Антипаса и он сам были храмовыми рабами при святилище Аполлона.

Эта история затем долгие годы путалась старой сетью ретиария[31] под ногами моего повелителя, который даже был вынужден отдать приказ Николаю Дамасскому[32] доказать свое царское и даже священническое происхождение. И такая версия бытовала какое-то время в окружении Ирода, но, когда работает настоящий «Черный паук», никакой ученый писака уже не может с ним справиться, и несмотря на абсурдность выдвинутой мною теории, Ирода и его семью за глаза называли – бывшими рабами или вольноотпущенниками, презирая за это.

Вернувшись домой, я обнаружил целых пять ночных ваз от, по всей видимости, заждавшегося меня гонца. Мы покидали Идумею спешно, и должно быть, «гончар», как я и решил его называть впредь, ибо последний так и не удосужился сообщить своего имени, не сумел выяснить, остался я в городе или нет. Приграничные жители – особые люди, вот ведь как бывает, если в любом другом месте за хмельным вином и добрыми лепешками, за ароматным мясом, да солдатскими байками наивные людишки тебе и чего никогда не было расскажут, тут другой резон.

За моей спиной слуги шушукались, поглядывая на возвышающуюся у стены гору ночных горшков, должно быть, гадая про меж себя, сдюжу ли я, скажем, за ночь их все наполнить или нет. Об заклады бились. А что, все же знают, что я гражданин Рима, а римляне могут все. Дудки, любезнейшие. Не стану я даже ради шутки подобными представлениями вас баловать, чтобы мне потом в смраде собственных испражнений задыхаться. Нашли дурака!

Хотя, для себя после этой истории я сделал вывод, что коли мне присылают какой-то заказ – скажем, те же ночные горшки, есть я на месте или нет, а слуги должны хотя бы деньги передать. При этом не требно нарушать слово, открывая каждому встречному поперечному, дома я или отсутствую по своим или господским надобностям, а необходимо, чтобы иллюзия того, что я или кто-то посланное получает быть должна. Подарки прислали – шли ответный поклон, потому как это совсем не дело, если вот такими простыми путями, кто-то неведомый мне начнет выяснять, когда я дома, а когда меня и нет.

Глава 13

Через месяц после того, как Ироду исполнилось 25 лет его не объясняя причин спешно вызвали в Иудею, рекомендовав быть готовым к приему во дворце и иметь пышную свиту, что тот и сделал. Уже давно мы ожидали, что Антипатр отыщет достойное место для своего второго сына и не ошиблись. Да и чего ждать молодому, умному и весьма талантливому мужчине, когда его старший брат официально управляет Иудеей, а отец продолжал крутиться на посту первого министра и советника этнарха?

Ирод ждал новых земель, новых заданий, которые он сумеет с блеском исполнить, прославив свое имя.

Новое назначение моего господина оспаривали между собой многие родовитые и богатые семейства – губернаторство в плодородной, точно сад Гесперид, Галилее.

О, Галилея, с ее зелеными, густыми лесами и озерами изобилующими рыбой, чьи берега густо поросли плодоносным орешником. Пальмовые и оливковые рощи, да заросшие инжиром сада дают урожай четыре раза в год!

О, чудесная Галилея, нам не было суждено задержаться там сколько-нибудь долго, да и как быть, когда кругом одни только завистники мечтающие дни и ночи напролет о том, как бы сделать дивную Галилею своей вотчиной. Прекрасную, богатую и плодную жену Галилею своей законной супругой. Ради нее мой князь был готов навсегда отказаться губернаторства в родной ему Идумее, предпочитая более выгодный союз.

Как прекрасно было бы обосноваться в столице ее – славном городе Тверии, где жить в покое и счастье долгие годы, но… если для любого другого Галилея была пределом мечтаний, Ирод любил обещанную ему богами Иудею, а следовательно, рассматривал свое губернаторство лишь как ступеньку, на пути к грядущей славе, а высокородную и желанную во всех смыслах этого слова Галилею – как наложницу. Именно в таком отношении к новому назначению, я вижу основную причину неудачи Ирода на этом важнейшем в его карьере посту. Должно быть местные божества, которых в горных селениях во все времена было превеликое множество, проникли в тайные мысли князя-жениха девы Галилеи, и подняли тревогу.

О, непокорные галилеяне, для которых немалым оскорблением являлось уже и то, что Иерусалим сажает им на шеи чужака в обход природным князьям, отцы и деды которых испокон веков правили в этой благословенной земле. А тут даже не иудей, с которым следовало бы считаться, а жалкий идумей!

И в этой ситуации, право слово, не знаешь, что и лучше, с одной стороны Галилея так же как и Идумея совсем недавно сделались иудейскими провинциями, и их жители с ножом у горла, или точнее, у иного жизненно-важного органа приняли религию иудеев, обе пограничные и вроде как могли бы понять друг друга, но, так уж получилось, что между Галилеей и Идумеей ни много, ни мало сама Иудея, а, следовательно, пропасть.

Так что не ко двору пришелся Ирод в Галилейском княжестве, причем настолько не ко двору, что и поди рассказывать – лгуном сочтут.

В общем, дело было так: едва только мы во дворце главного города Тверии разместились с семьей правителя, со свитой и преданными воинами, которые из Идумеи за ним на новое место последовали, как являются пред честные очи своего нового князя члены совета галилейского и, простираясь перед ним по местному обычаю, слезно молят защитить от разбойников. Мол. Неведомо, из каких земель появилась в округе шайка «перекресточников» со своим князем дорог атаманом Иезекиею. И будто бы разоряют эти живопыры не только приграничные деревни и заставы, а и на небольшие города нападают, и купцы от них плачут горючими слезами, и мирные люди из города в город перемещаться без риска для жизни не могут. И вот, просят члены совета нижайшим образом, чтобы новый князь их спас, расправившись с лютыми разбойниками, как справлялся и с большим злом в своей родной Идумее.

По началу Ирод от таких челобитных только что не расцвел, каждого из просителей лично на ноги поднял, на подушки узорами расшитыми усадил, по-царски угостил, потому как коли просят его защиты самые уважаемые люди Галилеи, стало быть не отвергают его. Нешто будут они у негодного им чужака помощи искать? Все мы так решили, подвоха не почувствовали.

Собрал Ирод своих воинов, члены совета из казны денег на дело благое выдали, и в путь пустился, разбойничью шайку по городам да лесам разыскивать.

В походе этом был я, так как на тот момент времени, начали мы с Иродом одну долгую партию в шахматы, которую ни за что не желали оставлять, или откладывать. А шахматы – кто же этого не знает, суеты и спешки не терпят. Тут все следует по правилам делать величаво и с превеликим достоинством. Посему я доску в седельном мешке таскал, и как привал какой в пути случится, тотчас расставлял фигуры, погружаясь в сладостное предчувствие победы.

Своей ли, Иродовой, про то если и мыслил, то самую чуточку. Да и не ожидал, если честно, что за проклятым Иезекией придется столько побегать. Казалось бы, вот уже вышли на след его, а дальше точно в сказке, видит око, да рукой не дотянуться. Вот, только-только ураганил подлец в крошечной, но ухоженной и зажиточной деревеньке, народ безвинный покрошил, дома пожог, добро разграбил, ан, хватишься, нет. Точно вода между пальцами проскочили молодчики Иезекии. Точно не одна злобная шайка в Галилее орудует, а несколько.

Но вот однажды, выследили мы проклятых, в узком ущелье, где на тропе не более чем по одному человеку за раз находиться могут, и, обложив со всех сторон, сначала вызвали камнепад, закрывший один из проходов, а затем обстреляли из луков, пока последние разбойники на землю не попадали, безропотно сдаваясь на милость победителей, то есть нас. Это друг Ирода сотник Гиппий[33] предложил, сам горец, хорошо в таких делах разбирался,

Впрочем, о какой такой милости может идти речь, когда во все времена разбойников не мудрёно распинали на крестах, не пытаясь изобретать чего-нибудь нового.

Но на этот раз проклятые разбойники так переполошили Галилею, столько уничтожили безвинных людей, сожгли домов и складов, что нам пришлось, не ограничиваясь обыкновенной казнью на месте задержания, отрубить головы Иезекии и его сотникам и десятникам, да привезти сию добычу в столицу, выставив их на воткнутых в землю копьях возле здания местного Синедриона[34].

Мы рассчитывали вернуться с победой, слушая благословения и славословия, но Тверия, вопреки ожиданию, встретила вернувшееся с победой войско молчаливым трауром. Отовсюду на нас глядели мрачные лица, люди перешептывались, прятали детей. Ни где не играла музыка, не высыпали на встречу празднично одетые толпы.

В небольшом городе, что при трех колодцах и трех храмах, запамятовал название, толпа подростков встретила нас с камнями, и Ироду хватило сдержанности и здравого смысла, не казнить зарвавшихся наглецов на месте, приказав родителям мерзавцев завершить дело праведной поркой. Мы думали, что это излишне мягкое наказание смягчит нрав подданных, заставив их понять, что перед ними добрый и благородный правитель данный им свыше. Куда там. Наша шахматная партия давно завершилась, но иная игра, та, в которой мы были, всего лишь деревянными фигурами еще только началась, и едва мы въехали в главный город Галилеи Тверию, члены городского совета синедриона выбежали нам на встречу в, по обычаю, разорванных одеждах с посыпанными пеплом головами. Они рвали на себе волосы и туники, проклиная имя Ирода и оплакивая своих детей.

Ничего не понимая мы подъехали ко дворцу, где запершись от беснующейся толпы прятались жена Ирода Дорис с сыном Антипатром. Вот тут-то мы и узнали в чем дело.

Больше в Галилее никто не вспоминал еще совсем недавно докучавших и наводящих ужас на окрестные селения разбойников, а плакали, скорбя о детях самых почитаемых жителей страны, выступивших против назначения идумея, и погибших от его неправедного суда. Как выяснилось почти все уважаемые семьи Ципори, Тверии, Бейт-Шеарим и Тель-Хацор, что в Верхней Галилее потеряли своих сыновей. Это был настоящий провал!

Мы уже не успевали ни попытаться поладить с галилеянами, ни перехватить гонцов, отосланных в Иерусалим после казни «разбойников». Оставалось одно – бежать! Но не тут-то было, разгневанные жители ни почем не желали выпускать нас живыми, забрасывая окна дворца и вставшую живым щитом стражу камнями. Какое-то время мы еще пытались вразумить народ, но куда там. В конце концов, Ирод велел своим воинам во главе с сотником Костобаром[35] – знатным идумеем и личным другом правителя, выстроиться клином, защищая семью Ирода и придворных и рубя каждого, кто только осмелится подойти к нам на расстояния удара меча. Я не видел, кто переносил казну и библиотеку правителя, привезенную им из Идумеи, кто отвечал за сохранность великолепного убранного драгоценными камнями оружия. Ирод – вот уж воистину великий человек, позабыв обо всех своих драгоценностях и святынях, которых было взято с собой в Галилею с избытком, вынес из подожженного толпой дворца лишь свою прекрасную супругу и сына. Сам Ирод был одет в простой дорожный наряд вроде того, что я видел на нем в Идумее, его голова была повязана темным убрусом, просторная туника, широкий пояс, распахнутый ефод[36] с простыми кистями[37]. Вот, пожалуй, и все. Прекрасная Дорис в дорожном плаще с черными, чуть стянутыми головным платом кудряшками, в страхе цеплялась за мужа, давно уже утратившая последние силы, так что, казалось бы, исчезни вдруг Ирод, супруга его замертво упадет на землю и больше не подымится. Занятый разглядыванием толпы, откуда в любой момент мне на голову мог прилететь увесистый булыжник, стрела, метательный нож или копье, я не рассмотрел лицо маленького Антипатра, и поэтому не могу сказать, был ли напуган он. Не ныл, и на том спасибо.

Не простое дело передвигаться по кишащему злобой городу, где и не развернешься-то толком. Все равно, что отбиваться от ос, в узком чуланчике для хозяйственных приспособ. И совсем иное оказаться на просторе дорог, сам воздух которых показался нам сладким. Многие втихую пеняли Ироду на его малодушие, якобы толкнувшее законного правителя к позорному побегу, но Ирод не обращал на них никакого внимания, поглощенный мыслью, во что бы то ни стало защитить свою семью, а не стремясь покрыть себя посмертной славой. К тому же для усмирения взбунтовавшихся подданных были нужны солдаты, а за ними все равно, пришлось бы тащиться к Гиркану, докладывать, как все происходило на самом деле. Наверное, было бы правильнее попросить подкрепления в родной Идумее, но Ирод не собирался оголять зад земле своих отцов, где в его отсутствие управлялась сестра Саломея и брат Иосиф. К тому же, для того, чтобы попасть в Идумею, следовало либо пройти через Иудею, либо обходить ее краем, что выглядело, по меньшей мере, глупым.

Нет, определенно Ирод шел в Идумею и его не остановил даже появившийся точно посланник богов Меркурий гонец Гиркана, принесший приказ незамедлительно явиться в синедрион Иерусалима, или как говорят иудеи «санхедрин» для дачи разъяснений по делу убиения именитых и высокопоставленных жителей Галилеи.

Хорошо сказано, немедленно. А меж тем начался шаббат – особый день, когда евреем запрещено делать что-либо, а нужно посвящать время молитве и созерцанию. Тут я снова услышал песню Мишлей из «Притчей царя Шломо», или Соломона, как говорят у нас. Впрочем, римляне мало интересуются другими странами.

На этот раз я слышал, доносящуюся из походного шатра Ирода песню-благословение и на душе моей становилось тепло и привольно:

«Она подобна купеческим кораблям и приносит хлеб свой издалека, – пел своей возлюбленной Ирод, и в этой песне мне виделся зарок долгого, нерушимого счастья.

Встает она еще ночью, раздает пищу в доме своем и урок служанкам своим.

Она думает о поле и приобретает его; от плодов рук своих сажает виноградник.

Туго перепоясывает чресла свои и укрепляет мышцы свои.

Вкушает благоприобретения свои – не гаснет ночью светильник ее».

Да, чтобы ни говорили потом – в то непростое время госпожа Дорис была светочем в жизни моего господина, смыслом его жизни, радостью.

Я плохо еще разбирался в иудейских законах, впрочем, по понятным причинам Иудея уже давно жила по римским. Теперь же все постепенно вставало на свои места. Основным обвинением моему господину было посягательство на права синедриона, оставляющего за собой право судить преступников. Впрочем, окажись Иезекия обыкновенным головорезом из тех, что Ирод уничтожал без суда и следствия в Идумее, в Иерусалиме об этом никто бы и не почесался, но тут… ах, где были мои глаза, никогда уже Ироду не подняться из бездны в которую толкнули его старейшины Галилеи, даже если его оставят жить, и не сошлют в ссылку, даже если дух его будет не сломлен, как он сможет сделаться царем Иудеи после подобного провала?!

Безусловно, мне было жаль бросать на полпути свою миссию, кроме того, как это часто случается со шпионами, я давно уже вжился в свою роль, полюбил и двор Ирода и свое весьма завидное в нем положение. С некоторого времени я начал увлекаться танцовщицами, которых привозили для услаждения нежных чувств правителя, его друзей и семьи. Я приучился подмечать, могущие заинтересовать господина Марциалия подробности жизни будущего царя иудейского, привык носить в широком поясе запас перьев и чернильницу, и вот теперь, предстояло бросить все. Расстаться с привычной жизнью и налаженным бытом…

Глава 14

Как и было сказано, Гиркан ждал Ирода в своем дворце, намериваясь, подобно разгневанному Юпитеру обрушить гром и молнии тому на голову. Предполагалось, что ослушник и преступник должен быть повержен неожиданной и небывалой строгостью по отношению к нему. Противники Антипатра и нынешнего прокуратора Иудеи Фасаила, злобно потирали руки в надежде увидеть поверженным отпрыска зазнавшихся идумейских выскочек, но на подступах к Иерусалиму, а Иерусалим, если кто не знает, располагается на крутых холмах, так что прекрасные дворцы его, равно как и лачуги бедняков, приспосабливаются к местности, кто во что горазд. Так вот, на подступах к Иерусалиму, у подножья холма на который нам еще только предстояло воздвигнуться с войском, грузовыми повозками и паланкинами, нас встречала кучка горожан, одетых в простые каждодневные одежды из грубого льна и шерсти, среди которых Ирод тут же приметил Антипатра. Одетый в простую шерстяную тунику и подпоясанный кожаным поясом в сандалиях и простой накидке, великий министр ждал своего нечаянно оплошавшего сына, дабы напутствовать его, предостерегая от новых неприятностей.

– Первым делом омойся, потому что в городе узнав о твоем приближении, будут закрыты все бани. Оденься в чистое, но не украшай себя никакими драгоценностями и не отягощай лишним оружием, – по-отечески спокойно напутствовал он. Позже убедившись, что сын следует его советам, Антипатр велел пришедшим с ним слугам, помыть и умаслить голову Ирода, после чего строго воззрился на нас, выбрав не больше сотни человек во главе с Костобаром, которому Антипатр доверял как самому себе и другом Ирода Гиппием, с коим тот не расставался – свита для сопровождения Ирода ко дворцу хасмонеев.

Сотня, а нас было не менее полутора тысяч! Военачальники Ирода возроптали, пророчествуя немедленный арест или чего хуже убийство такой крошечной свиты, но Антипатр стоял на своем, уверяя, что большая свита произведет впечатление, будто Ирод желает запугать Иерусалим. И от этого сделается только хуже.

– Иди же, мой дорогой, и пусть бог Израиля и все боги Рима хранят тебя. – Антипатр обнял Ирода, и вместе они присели на обочину дороги, наблюдая за тем, как переодеваются в приготовленные для них чистые, выбеленные до боли в глазах, туники умытые с дороги воины, Антипатр вытащил из заплечного мешка лепешку, и разорвав ее на две части протянул большую сыну. Расторопный мальчик, пришедший вместе с Антипатром, подал чашу с медом.

Желая подслушать, о чем будут вести беседу отец и сын, я подсел к своему господину, и тут же тот отщипнул кусочек лепешки, и зачерпнув им изрядно сладкого меда, протянул мне.

– Я приберег для тебя тысячу талантов, это все, что удалось скопить за долгие годы службы у Гиркана, – одними губами прошептал Антипатр, для верности прикрывая рот лепешкой, дабы враги, если таковые окажутся в той или иной свите, не могли прочитать по губам. (Тысяча талантов, я выяснял у знающих людей – эта плата, которую необходимо заплатить за взятие Иерусалима, коли приведет к тому нужда.) Возможно, тебе еще придется поторговаться, но, если ты пообещаешь правителю Сирии еще 500 иерусалимских жен, он не сможет отказать тебе. – Антипатр оглянулся. – Если Гиркан велит заключить тебя под стражу в моем доме или бросит в темницу, мы с твоим братом немедленно вытащим тебя от туда, после чего путь твой будет лежать в Сирию. Я дам тебе коней и заплачу жалование воинам, дабы те, увидев твое унижение, не предали. Но и только, тебе придется скакать во весь опор, потому что войну нужно начинать сейчас, или не начинать уже никогда.

– Но я не собираюсь нападать на Иерусалим, где сидит прокуратором мой брат! – Ирод брезгливо повел плечами.

– Ты сделаешь все как сказал я или останешься на вечные времена дураком, которым ты, никогда не являлся. Напасть следует как можно быстрее, потому что не далее как два месяца назад Цезарь[38] милостиво разрешил восстанавливать крепостную стену вокруг города[39], но Гиркан до сих пор чахнет над своими талантами, не решаясь выделить достаточно денег для начала работ, и одновременно с тем, сетуя на невозможность жить в незащищенном городе. Иными словами, если ты ударишь в новую кладку, та разлетится от двух-трех пинков. Впрочем, с нашим господином стена может быть не поставлена годами. Безусловно, я мог бы поднажать на него, изыскать средства, но я буду оплакивать твой побег или изгнание, позабыв обо всем на свете и ища утешения в вине.

Выслушав отца, Ирод молча кивнул, обещая быть послушным.

Если бы мой отец взял на себя труд опекать мое появление во враждебном городе, он бы возможно выставил своих людей на крышах, рассредоточил отряд по домам, с тем чтобы те подкарауливали из засад возможных убийц. Антипатр не знал, да ему и не следовало знать, все эти ненужные ему военные приемы. Но, когда мы шли по городу, жители которого выходили из домов для того, чтобы своими глазами взглянуть на сына первого министра, с которого за ослушание Гиркан скоро снимет его непутевую голову, я отчего-то был уверен, что никто из них не бросит в нас камня, не говоря уже о предательской стреле или ловком ноже. Мы шли полностью защищенные невероятным авторитетом добрейшего Антипатра, слово которого было сильнее всех легионов Рима, и тверже чем самая твердая и неприступная скала.

Глава 15

На переговоры с Секстом Цезарем[40] управляющим Сирией, Ирод решил взять меня, как гражданина Рима. Что с одной стороны обременяло ответственностью, а с другой… впрочем я один из немногих слуг Ирода, который при любом раскладе карт остался бы в выигрыше. Хотя, несмотря на то, что мой подлинный хозяин Марциалий Нунна Алауда и учитель Люций Грасса Вулпес, да ниспошлет им долгие жизни Добрая Богиня[41], время от времени просили подпустить какой-нибудь слух порочащий Ирода, что, разумеется, не могло повредить ему напрямую, но все же… Впрочем, им ничего не стоило приказать отравить господина, что я сделал бы не поведя бровью, потому что, как бы я ни был привязан к Ироду и его двору, а все-таки настоящего «Черного паука» не переделаешь. Если мы не кусаемся, то, считай, что и не живем.

Дамаск… ох, не люблю я все-таки перемещаться с места на место, изображая из себя скромного слугу правителя, ненавижу спать на голой земле и в шатрах, не терплю постоялых дворов с их вездесущими насекомыми. А тут еще предстояла война. Бр…

Во что бы ни стало, следовало отыскать Ироду симпатичное местечко, на котором он мог проявлять свои таланты, и не мешал бы мне надзирать за ним. Так как случись война еще не известно, где будет мой господин, а где доведется коротать денечки мне грешному. Да, одно дело быть свободным человеком, и совсем иное слугой повелителя. Тем более повелителя, которому не сидится на своей родной земле, а которого гоняют привередливые боги по свету, забрасывают точно управляемое ветром судно под парусом, то на юг, а то на восток, на запад или на север, и нет ему покоя, тихой, отрадной гавани.

Доколь, спрашиваю я богов, будет продолжаться сие?

На подъезде к Дамаску на нашей дороге возникла неучтенная преграда в виде двух перевернутых возов, обойти которых не представлялось возможным. Тут же невидимые лучники начали обстреливать нас со всех сторон, так что несколько воинов тут же пали замертво, словив светлооперенные стрелы. Этого еще не хватало, я извлек из-за пояса несколько метательных ножей, и, выскочив на мгновение из-под щита, охраняющего меня воина, послал их по назначению, ловко срезав одного из разбойников. Разумеется «Черному пауку» не следует демонстрировать свою сноровку в присутствие посторонних, но тут уж не до соблюдения правил.

Мой защитник захрипел и упал бы на меня, придавив тяжелым щитом, но я успел кувыркнуться по земле одновременно уворачиваясь от очередной стрелы, и успевая метнуть ответный гостинчик.

Дальше пошло быстрее, натренированные в пограничных отрядах Идумеи – воины Ирода во главе с ним самим и постоянно находящихся при правителе сотниках Костобаре и Тигране разместили собственных стрелков под прикрытием вражеских телег. Одновременно с тем со всех сторон на нас поперли грязные оборванцы с копьями и мечами наизготовку. Ну, привалило счастья! Я выхватил меч, и уже не пытаясь скрывать свою настоящую сноровку, принялся за ратное дело в шаге от своего благородного господина. Рядом со мной плечом к плечу рубились закаленные в боях ребята Ирода, сдержанные как все горцы в начале сражения, и неистовые после первой крови. В считанные минуты они покрошили непрошенных разбойников, так что я сразу же утратил интерес к происходящему.

Я осмотрелся, уже не опасаясь получить нежданную стрелу – не от кого.

– Ну, вот, они разбойничают, а нам теперь порядок наводить вместо тутошних властей, – ворчал в бороду Ирод, вытягивая тонкую стрелу из бедра. Будучи крайне подозрительным, он не доверял подобную работу даже своему лекарю, из-за чего тот вечно клял свою судьбу.

– Так навели же вроде как. Эти больше озоровать не полезут, – передал правителю бурдюк с вином бившийся несколькими минутами до этого плечом к плечу с Иродом сотник Тигран.

– Да где навели-то? Кровью все загадили. Трупы опять же. Поди провоняют, или звери дикие по клочкам растащат, а прохожему, проезжему неприятно, опять же, прокуратору донесут… мол, прошли и нагадили на дороге. Распятья рубить надо. Живых развешивать. – Ирод уже извлек стрелу, и только теперь позволил лекарю осмотреть себя. Из-за спешки, рану не прижигали, а всего лишь приложили тряпку смоченную в крепком галльском вине.

– Распять – эт первое дело, да вот уже ребята… – сотник кивнул в сторону трудящихся воинов. Кто-то разбирал служившие преградой телеги, кто-то возился с неосмотрительно оставшимися в живых разбойниками. Шла обычная походная жизнь.

Глава 16

– …Слава Цезарю! – Я по-солдатски вытянулся перед прокуратором Сирии, ожидая милостивого разрешения продолжить. Давно источивший запас своего красноречия Ирод стоял рядом, ожидая, когда можно будет снова ринуться в бой. По нелепой прихоти Секст Цезаря[42], мне позволили предстать пред ним не раньше, чем после того, как Ирод введет того в курс дела. Так что теперь оставалось только гадать, какую роль, уготовили мне, как гражданину Рима в этой игре, охочие до шуток соотечественники.

– А ты кто такой? – Секст Цезарь насупил брови, задиристо поглядывая на меня. Мелькнула мысль, сколько же ему двадцать пять? тридцать? Нет, сорок – старик!

– Я гражданин Рима. Мое имя Квинт Публий Фалькс.

– Он мой помощник, оруженосец и книгочей. – Попытался вступить в разговор Ирод.

– Перьещипатель, – прокуратор презрительно повел плечами, – могу я спросить напрямик, в каком легионе служил этот юный книжник? Потому как у нас есть одно непреложное правило – не служивший по армейской части мужчина – мужчиной не является, а следовательно, я не обязан внимать его речам. Публий, как же, знал я одного Публия, помниться он был на столько слаб здоровьем, что был не в состоянии мощно потрясать щитом!

Присутствующие на аудиенции министры дружно загоготали.

– Квинт Публий служил под моим началом в пограничной службе Идумеи.

Ирод чуть покраснел, на лбу выступил пот. Вот уж честолюбец, не иначе как сам бог Гонор дергал его за язык, заступаться за ближнего. Хотя, какой я ему ближний?

– Идумея, важные места. – Крякнул Секст Цезарь, скорее всего, выискивая, чем бы еще поддеть гостенька. – А скажи мне любезный книжник, чем кормят легионеров во время походов?

– Известно чем, – я выпятил вперед грудь, как это обычно делают солдаты, видел сто раз. – Как же чем: сало им дают, творог и поску на запивку. Сказать из чего делают поску? Тоже знаю, потому как помогал не однажды. Из воды, уксуса и яиц, а ты никак забыл на прокураторском месте-то сидючи?!

Теперь уже не смеялся никто. Дурной знак.

– Я на своем месте сижу, братом моим двоюродным Гаем Юлием доверенным, свою жопу тружу, и твоего совета спрашивать не собираюсь. Впрочем, можешь мне за своего господина разъяснить, по какому такому праву вы без суда и следствия истребили уважаемых граждан Галилеи, ибо я его идумейского юмора не понимаю? Ну, говори, книгочей, коль в разговор встрял, да еще и самому прокуратору Сирии вопросы задавать осмелился. Говори, или вместе примете смерть лютую. Не по приказу Гиркана, ясное дело, а в связи с возникшей необходимостью, в виду вашей крайней опасности, и по причине внезапного нападения на особу прокуратора Сирии.

– Позволь еще вопрос, а что бы ты сам сделал, коли в твоих владениях, наглые разбойники начали бы мирных жителей обижать? Если бы твоих людей резали ночью и днем, и над тобой, прокуратор при этом потешались?

– Что сделал, что сделал, уж твоего совета точно бы не спросил! Ясное дело, что с разбойниками делают… – он смутился и расхохотался, шлепая себя по голым коленям. Допер должно быть, к чему я клоню.

– Скажи еще, если бы в твой дворец или сад пробрался вор, ты бы ему кишки выпустил, или наперво Цезарю прошение отослал, мол, разъясни мне двоюродный братец, как с вором в собственном доме поступать? Если бы насильник подол твоей дочери задрал, ты бы пырнул того ножом, разрубил мечом или опять же ждал бы, – я сделал непристойной движение бедрами.

– Понял, понял я, – Секст Цезарь дружески похлопал меня по спине, чуть не сбив при этом с ног. – Вот так бы сразу и говорили, а то развели высокую политику, пилум вам в глотки. А ты молодец Ирод! В Сирии уважают решительных людей, а хлюпиков, которые только и знают, что за мамкин подол держаться, мы отродясь не жаловали, ибо противно. Ну – он покосился в сторону сигмы[43] на которой восседал рослый мужчина в багряном хитоне. – А ты говорил, что Антипатров сын будет просить нас напасть на Иерусалим.

– И буду. – Снова подал голос успокоенный похвалой Ирод, – потому как для Иудеи, я теперь все одно – вне закона, и… Идумея поддержит, и… тысяча талантов.

В этот момент я заметил одетого на светский манер юношу приблизительно моего возраста. Легкой, неслышной походкой, он проскользнул за спину Секст Цезарю, и шепнув ему что-то на ухо, вручил письмо. Это было странно, так как все собравшиеся были одеты как это и подобает в легионе, а значит, и докладывать посланник должен был по установленному правилу, но, по всей видимости к парню это не относилось. Впрочем, никто из собравшихся и бровью не повел, что мол, нарушается устав, из чего я заключил, что юношу здесь все прекрасно знали и не удивлялись его невоенному виду и поведению.

– Гиркану я весточку подам, он обвинения с тебя снимет, не вопрос… – Секст Цезарь развернул послание, и пробежав его глазами, вернул юноше, – …а вот что касается взятия Иерусалима, то пойми и меня. Как могу я – гражданин Рима посягнуть на собственность Рима? Нет уж! Если тебя ваш правитель чем-то обидел, стучись в сенат, к Гаю Юлию к Цицерону[44], перед ними слово держи. Пусть рассудят по справедливости. Но лучше, у меня оставайся, со всеми своими людьми. С твоим опытом приграничной службы – быстро порядки наведешь на нашей с Иудеей границе. К тому же – кто ты теперь? Должность прокуратора Галилеи потерял, новую не обрел. Правитель Идумеи? Никакой ты не правитель Идумеи, там свой господин имеется. Получается – перекати поле. Вольный господин с тремя когортами воинов. Ни сегодня, завтра с голодухи или скуки ради начнешь селения грабить, на штурм городов пойдешь. Тут тебя уже как разбойника бить придется, к кресту приколачивать.

А станешь служить Риму, ты уже не сам по себе, а государственный муж. Кто такой твой брат Фасаил? Прокуратор Иудеи Римом одобренный, кто такой Гиркан – этнарх Иудеи, милостью Рима на престол посаженный. А кто станешь ты против них – равный! Потому как вы все Римом поставлены на свои места, свое дело делаете. А хорошо дела пойдут, я тебе правление Самарией доверю. Тоже приграничное и страшно волнительное для меня местечко. Туда я бы родственника своего хотел поставить, племянника, сестрова сынка, но боюсь, не выдюжит он приграничной жизни, хватки твоей, опыта нет, да и откуда взяться? А я твоим ребятам в помощь своих ауксилариев бы дал.

Проведать своих пожелаешь, никто, даже Гиркан тебя арестовать не посмеет, потому как за тобой империя. Да и рядом это, чихнуть не успеешь, как из Самарии в Иудею или разлюбезную тобой Галилею доберешься. Смекаешь о чем я?

Правитель Самарии! А ведь и то верно. Можно конечно воевать с Гирканом воинской силой, а можно и так. Как законный представитель римской власти засесть в двух шагах от Иерусалима, как бы сказал мой отец, на расстояния пинка. Сидеть и мирно улыбаться, дожидаясь момента, когда никудышный правитель встанет в подобающую случаю позу, и…

Глава 17

Я уже писал, что в первую мою встречу с Иродом меня поразили не его двор и слуги, не храбрые привычные к нелегкой жизни в приграничье воины. А та нежность, которая исходила от правителя, когда тот прикасался, или хотя бы видел свою супругу – несравненную Дорис подарившую ему старшего и на тот момент единственного сына Антипатра.

Происходившая из родовитой идумейской семьи Дорис подходила Ироду настолько, что иногда казалось, что они созданы друг для друга. Спокойная, рассудительная, как оазис в пустыне усмиряла она не в меру разгулявшиеся страсти своего супруга. Дорис была не просто законной женой и госпожой его постели, Дорис, если можно так выразиться о женщине сидящей на своей половине дворца, Дорис была истинным спутником жизни Ирода – его музой и грацией, его путеводной звездой, женщиной в которой была его судьба, оберег от всех возможных бед, пристань для кораблей, желанная земля любви.

«Вкушает благоприобретения свои – не гаснет ночью светильник ее.

Протягивает руки свои к прялке и длани ее держат веретено.

Длань свою простирает бедному и простирает руки свои нищему.

Не опасается она за семью свою при снеге, ибо вся семья ее одета в алую ткань.

Она делает себе ковры, виссон и пурпур – одежда ее».

Это именно ей не доверяющий лекарям Ирод позволял осматривать и даже зашивать свои раны, на ее коленях покоилась его голова, когда правителя мучили мигрени, и мир казался зловеще подкрадывающимся к нему адом. Это она шептала тихие молитвы и мудреные идумейские заклинания, заготавливала защитные амулеты, клала поклоны в храмах и на алтарях местных богов и горных духов, дабы те уберегли ее суженого от жданной и нежданной опасности. И именно с разрывом их отношений соотношу я начало упадка Ирода. Начала его падения, хотя, для всех остальных это был высокий полет. Выше некуда!

Впрочем, обо всем по порядку.

Я остановился на том, что двоюродный брат Гая Юлия, Секст Цезарь отправил Ирода вместе с его полуторатысячным войском в Самарию, где стоял легион, прежде живший под безвольной рукой Марка Луция, чьей отличительной чертой было то, что куда бы ни прибывал сей мужественный воин, первым распоряжением его неизменно была немедленная постройка сортиров для простых воинов, командного состава, и для себя лично. Говорят, что, будучи неопытным юнцом, он решил как-то приласкать безродную пастушку, имеющую неосторожность пасти своих овечек в непосредственной близости от Аппиевой дороги, вдоль которой живописными украшениями высились распятья с подгнившими на них мятежниками, Мнемозина помнит, какой именно заварушки, а по дороге возвращались в свой лагерь легионеры.

В то время, когда его друзья ловили и резали молодую, мясистую овечку, дабы достойным образом перекусить перед тем, как снова вокруг зазвучат свистки и команды легатов, а над головой воспарит золотой штандарт легиона, Марк Луций отвел под ближайшее деревце тощую девчонку и задрав ей подол принялся за дело. Есть ему разумеется тоже хотелось, но не будишь же рвать зубами сырое мясо. К тому же в благородном искусстве разделывания туши у него имелся существенный пробел, зная о котором юный легионер не спешил выказывать удаль, портя шкуру несчастному животному, и занялся тем, что было ему приятнее и привычнее.

Нежно припекало весеннее солнышко, в траве шебуршали жучки, а над сочной свежей травой порхали бабочки. Марк Луций размеренно вдувал пастушке, стараясь не замечать ее костлявости, и слушая пения птичек и предсмертный хрип вкусной овечки, которые слились для него в единую божественную мелодию. Да, Марк Луций был истинный поэт, никак не хуже благородного Марка Туллия Цицерона, творения которого отчего-то не вызывали в душе нашего героя ни малейшего отклика. Да и о чем он пел?.. о том же о чем пели все вокруг – о женщинах. А вот он – Марк Луций, разве он не воздает дань красоте и любви? Разве не служит Венере, и может быть даже в результате этого совокупления, безродная плебейка зачнет в своей утробе потомка благородного рода, прославившись через это. Хотя, вряд ли, он ведь не собирается открывать девке свое настоящее имя. Он вообще не будет с ней разговаривать, а стало быть, откуда ей знать, как звали отца ее будущего сына. И надо же чтобы именно в этот момент отвратительный запах свежего дерьма оскорбил благородный нос легионера, поэта и ценителя женских прелестей.

Марк Луций повернул голову, силясь отыскать источник зловония и к величайшему отвращению обнаружил, что это он сам невольно подмял правым сандалим кучку свежего собачьего говна. Настроение тут же упало, не позволив вкусив итог наслаждений. Марк Луций оправил одежду, и горестно вздыхая, направился к друзьям по дороге старательно вытирая загаженный сандаль о траву.

Говорят, что именно этот неприятный конфуз Марк Луций пронес в памяти через всю жизнь, и, сделавшись после центурионом, а потом легатом завел обыкновение уделять особое место сортирам, дабы не вляпаться ненароком еще и в человечье дерьмо.

Для наведения дисциплины, Секст Цезарь приставил к нам четырех десятников из первого легиона, что было весьма почетно. Поначалу я простодушно решил, что на четырех надзирателей у нас стало больше, но ребятам было велено подчиняться Ироду, что они и выполнили, быстро организовав прием желающих проходить воинскую службу крестьянских пареньков, и раздавая на право и налево подзатыльники и зуботычины, занимались муштрой и воинской дисциплиной.

Поставив Ирода на новый пост, Секст Цезарь практически не касался его дел, справедливо полагая, что сын Антипатра обойдется без нянек. Впрочем, он был более чем желанным начальником, к которому можно было обратиться за советом и помощью. Так что, если Ироду было нужно переговорить с Секст Цезарем, он слал голубей, или направлял меня, в крайнем случае, ехал сам. Если же Сексту нужно было передать что-то нам, он высылал своего помощника Силлая[45], сирийца по рождению, весьма знатных кровей, который приносил послание в день нашего с Иродом первого визита в Сирию. Вежливый и расторопный, Силлай отличался дипломатической любезностью, и умением настолько хорошо скрывать свои чувства и доверенные ему клятвы, что можно было позавидовать. Впрочем, пройдет, чуть более двадцати лет, и я узнаю, о скромном Силлае нечто такое, что объяснит и его таланты и скромный, невинный вид.

Меж тем, прошли три года, за которые доверенный Ироду гарнизон полностью преобразился. Меж тем власть в Риме заметно пошатнулась, от рук убийц пал Гай Юлий Цезарь, и в Сирии сел Кассий[46], коронованный молвой убийцей Гая Юлия. Приблизительно в это же время мой учитель Люций Грасса дал мне знать через своих людей в Самарии, что в Риме объявился мой отец, который желает встретиться со мной. Дело для «Черных пауков» небывалое. Как гласит закон: «тайных дел мастера» не имеют ни отца, ни матери, ни дома, ни родного берега», но тут сердце мое дрогнуло, и я отпросился у правителя отпустить меня в Рим. Не просто так, разумеется, а с поздравлениями и подарками Марку Антонию, которые я должен был доставить в сохранности через бушующую восставшими плебеями и бродящими в поисках легкого заработка бывшими воинами Цезаря.

В мое же отсутствие Ирод должен был явиться пред начальственные очи Кассия, дабы тот подтвердил его назначение в Самарию, либо избрал туда другого не менее достойного кандидата. Впрочем, еще раньше к новому правителю Сирии явился лично засвидетельствовать свое глубочайшее почтение и заверить в полном содействии на будущее отец Ирода Антипатр, так что к моменту знакомства Ирода с Кассием, последний был настроен более чем благостно. Да и почему бы ему и не расположиться к молодому и весьма полезному военачальнику, который, прослышав о том, что де Кассий явился в Сирию собирать войска для вступления в заварушку между наследником Цезаря Октавианом[47] и Марком Антонием, честно и благородно принес последнему не только уверения в своей дружбе, но и 100 талантов – собственную честную долю от сбора налогов. Поэтому Кассий не только подтвердил назначение, но и поручил Ироду собирать долги в давно и надолго перепуганной близким соседством с обманутым и опороченным ею идумеем Галилее. Жаль, что об этом новом визите Ирода к, некогда оскорбившим его галилеянам, я узнал только от знакомых идумеев входящих в свиту правителя, сопровождающую его в этом путешествие. Представляю, как сжималось очко у совета старейшин, когда они учуяли приближение своего врага – человека, которого они оклеветали перед Гирканом. И вот теперь, еще вчера с позором изгнанный «князь-жених», пришел, уже не предлагая брачного союза с напуганной до смерти Галилеей, а чтобы брать ее всякий раз, когда ему это заблагорассудиться, не принимая на себя право защищать ее народ, вершить суды, умножая ее благосостояние. Теперь Ирод ставил Галилею на колени и делал с ней, что ему вздумается, на правах данных ему свыше.

Рассказывающие о произошедшем придворные давились от хохота, проливая на свои хитоны виноградное вино, по эллинскому обычаю перемешанное с водой, описывая, как крестьяне, некогда плевавшие вслед удаляющемуся от них правителю, ныне стояли на коленях вдоль дороги, а горожане осыпали цветами путь кавалькады Ирода от городских ворот до дворца правителя. Везде была заблаговременно собрана дань, причем она не только превосходила обещанное, но и на отдельных грузовых повозках Ирод вывозил подарки собранные лично для него благодарными за его приезд жителями Галилеи. Раньше срока явился Ирод к Кассию с собранной данью и не потеряв за время похода ни одного человека.

На радостях Кассий тут же поручил Ироду собирать подати по всей Сирийской провинции, а так же, высшей римской властью он был допущен к складам оружия легионов, находящихся в самой Иудеи. Таким образом, спустя всего три года после позора в Галилее и суда в Иудеи, Ирод, образно говоря, получил право входить, когда ему вздумается и в Иудею и в Галилею, не спрашивая на то разрешения и действуя на основании приказа Рима. Это был триумф!

Глава 18

Я уже был на подступах к Риму, когда в Иудее началась гражданская война поднятая неким Малихом[48], отравившем величайшего из людей, которых я когда-либо знал – Антипатра, и сместив его сына Фасаила, после чего узурпатор занял место фактического правителя Иерусалима, при безвольном и вечно полагающимся на других Гиркане.

Взбешенный убийством отца, Ирод поднял, было свои легионы, но вовремя явившейся в Самарию брат Фасаил, отговорил его от столь опрометчивого шага, предложив свой план. Я слышал, что они обменялись письмами и подарками с Малихом и Гирканом, после чего посетили Кассия, свидетельствуя перед ним о своей искренней дружбе и нежелания ссориться впредь.

На обратном пути один легионер, за давностью лет я позабыл его имя, вдруг напал на Малиха перерезав ему горло. За спиной этого благородно пожертвовавшего собой воина четко угадывались тени двух мстящих за отца братьев, но официально была принята версия о том, что убийца был заговорщиком, так что награду за его смерть, семья покойного, получила уже тайно, негласно. Об этом позаботился я лично, получивший подробное письмо от Ирода уже в Риме. В послании правителя, разумеется, не было ни слова о произошедших событиях, но сопоставив все «за» и «против» я разгадал тайный смысл письма и семья покойного вдруг получила наследство оставленное им бог весть откуда взявшимся родственником из Испании. Для большей правдоподобности я переоделся в дорожный плащ, покрыл лицо и одежду пылью и явился в таком виде в дом почтенной вдовы.

Более чем скромное убранство дома, говорило о том, что семья действительно нуждается в средствах. Представьте себе короткую и узкую бедняцкую кровать, на ней тюфяк, сквозь заплаты которого виден клок простого ситника, скорее всего нарезанного на болоте возле Цирцей. Там все собирают ситник. Потому что бесплатно.

Хозяйка тут же обтерла подолом мраморный столик, поставив передо мной небольшой канфар[49] с вином, и когда я пригласил ее выпить вместе со мной, немножко помявшись, как все женщины, скромно взяла себе простую глиняную кружку. В углу я приметил довольно старый сундук, куда хозяйка, по всей видимости, складывала одежду. Все чистое, ухоженное, но ужасно ветхое. По-началу я смотрел на все это убожество, недоумевая, на что тратились деньги погибшего легионера? А ведь жалование, которое получает рядовой, при экономном ведении дел, хватает на десять человек…

Мои сомнения разрешила сама хозяйка, извинившись за отсутствие в доме еды, мол, сестра с улицы храма Аполлона устраивает обед, на который ушли все ее шестеро детей, и как водиться, прихватили с собой корзины со съестным.

О том, что она не станет дознаваться, откуда у покойного муженька вдруг появился неведомый ранее родственник, можно было не беспокоиться, не за море же поедет правды искать.

Когда я вышел из дома вдовы, на ее красную черепичную крышу села белая голубка. Что показалось мне хорошим знаком.

Глава 19

О том, что старый Гиркан собирается щедро наградить Ирода, шептали слуги и даже рабы в иерусалимском дворце. А как же иначе – спас! Избавил от кровожадного Малиха, и до сих пор не посчитался за смерть отца! А ведь мог, что греха таить. И большое ли дело, свернуть втихомолку негодную башку глупому, безвольному царьку, который даже наследникам не сумел обзавестись. Нет на нем благословения неба, не состоялся этнарх Гиркан в качестве правителя, просрал большую часть честно завоеванной родителем Иудеи вместе с царским титулом, не был хорошим мужем, да и мужиком путевым не получился. Так себе. Не пойми что, даже ребенка не сделал ни одной из своих наложниц, не говоря уже о жене. Смешно сказать, у иных царей беременеют не только царицы и постельные служанки, а рабыни до одной с пузами ходят. Да что там рабыни, стоит настоящему царю глянуть на любую проходящую мимо горожанку, не то, что моргнуть ей с прищуром лукавым, как та немедленно понесет от него, да еще о чуде таком соседям поведает. А что, все легенды об этом говорят, а легенды, как известно, врать не станут.

Ой, спасибо Ироду идумею, сыну благородного и мудрейшего из людей Антипатра, внуку Антипаса, да усладятся медом их души, вот у него как раз все как надо! И молод, и красив, и умен, чресла его сильны, и семя дает плоды. Вот за чьей спиной век доживать бедолаге Гиркану, сидеть яко мышь под полом, точно моль в старой шерстяной тунике. Только как доказать разлюбезному Ироду, что не предаст его, вечно всего боящийся этнарх, что верит ему как самому себе, да пожалуй и поболе? Как так к делу подойти, чтобы не громил проклятый везунчик Иудею? Хорошо сказать, да трудно сполнить.

Оттого и кручинился повелитель Иудеи Гиркан, оттого и запирался в сокровищнице своей худосочной один, пинками выгоняя слуг и министров, желая думу думать: «Как бы теперь сделать так, чтобы проклятый освободитель, не отверг щедрые дары, и не прибрал бы все к рукам на правах сильнейшего»?

Тут надо было действовать по-умному. И Гиркан нашел решение. На зависть всем и особенно римским хозяевам приготовил правитель Иудеи необычно щедрый подарок для Ирода. Так что явившийся получить свое или надавать двуличному сукину сыну Гиркану пинков по соответствующему месту, правитель Самарии вдруг узрел очаровательную девушку с длинными по самые пятки черными волосами, увитыми множеством нитей бус, в золотой одежде. Деву дивную перетрусивший этнарх представил своей внучкой Мариамной дочерью Александра II, сына его племянника Антигона.

– У меня нет сына, жизнь на исходе. Народ бесится понимая, что сдохнув в один прекрасный день в сортире или ванной, я невольно оставляю Иудею без наследника. Снова объявятся мои милые родственнички, польется кровь, в то время, как женившись на моей внучке, в глазах синедриона, ты фактически сделаешься моим преемником.

Ирод посмотрел на будущую царицу, уже желая ее. Настоящая красавица, таких еще поискать, к тому же Хасмонейка! – Дорога к иерусалимскому престолу! Конечно, придется развестись, заручиться поддержкой Рима, но да это дело наживное. Все деньги крутятся в Риме, вся власть в Риме, стало быть, в Рим и нужно идти за благословением.

– Я принимаю твой дар, благородный этнарх, принимаю с восторгом! – Ирод невольно покраснел, заметив обращенный на него взгляд Гиркана. Этнарх прекрасно знал о Дорис и сыне. Да, придется не только изгнать жену, но и отказаться от первенца, потому что наследовать этнархию будет сын от Хасмонейки. Придется заплатить за родство с Хасмонеями, стоит этого титул зятя правителя Иудеи и положение наследника.

Из дворца Гиркана, Ирод возвращался со смешанными чувствами, с одной стороны, самым явным образом исполнялись предсказания о его царствовании в Иудеи, с другой… с другой стороны за вожделенный трон следовало заплатить предательством.

Платить или не платить? Или быть верным и любящим? Продолжать оставаться супругом Дорис и отцом маленького Антипатра, и не желать большего? А что может быть важнее для мужчины, чем заботиться о собственной семье? Защищать своих близких?

Больше этого – дело, для которого ты рожден. Путь, которому ты предназначен, вершина, покорить которую можешь только ты. К тому же Мариамна! Красавица иудейка хасмонейской династии. Круглолицая с огромными глазами и пушистыми загнутыми вверх ресницами, крошечным ротиком и очаровательной родинкой на щечке. И как это он столько подробностей приметил зараз. Еще она была ниже его на две головы, стройная, все стати при ней.

Плавные или нет ее движения? Да она же все время стояла рядом с дядей. Судя по благородной царственной осанке, она должна двигаться словно нимфа. Чуть касаясь кончиками пальцев пола, вот-вот с моря повеет легкий ветерок и ее унесет в небеса, для которых она и предназначена. Ее ручки – крошечные кисти истинной Хасмонейки, такие, как были у ее бабки Александры Саломеи, созданные повелевать или ласкать возлюбленного. Все в колечках и браслетах ручки. Каждый пальчик – драгоценность. А ножки? Должно быть, ножки тоже какие-то особенные, узкие благородные стопы, и пальчики точно крошечные ракушки или…

Ирод остановился, пытаясь отыскать сравнение.

Какая она будет в постели? У Хасмонейки широкие похожие на бока амфоры бедра и должно быть тонкая талия. Такую талию нужно обнимать с особой нежностью и страстью. Не приведи бог не удовлетворить царицу в ее желаниях! Настоящая царица, пусть даже сейчас Рим отменил этот титул. Мариамна – это тебе не покорная Дорис, она вся сделана из мрака и огня, за ней тайна и золотые врата. За ней Олимп эллинов и все римские боги – все, что они уперли у греков, все, каких сочинили сами. О, норка Юноны! О высокая грудь Венеры, ее ослепительные бедра. Елена Троянская не столь желанна и горяча. Хотя из-за нее погибали сотни тысяч воинов. Да… Мариамна – сама Венера с огнедышащими глубинами, которые спалят не достойного ее мужчину. Царицу нужно заслужить, завоевать.

Сколько она потребует любви в обмен на трон Иерусалима? Ночь любви, сто ночей подряд? Надо чтобы перед свадьбой рыбаки с неделю привозили мелких крабов и креветок, нужны перец и притирания уподобляющие чресла железу и камню. Хотя, никогда вроде не было с этим проблем, но все же…

Ночь с царицей! Первая ночь с настоящей царицей, с девушкой из царского рода кого хочешь собьет с панталыку, будешь думать о ней дни и ночи до самой свадьбы, а потом раз… и не донесешь драгоценный дар до лона. Опозоришься на весь свет. Ночь с царицей – жизнь с настоящей царицей!

Чтобы возлежать с царицей, нужно быть достойным ее, нужно быть настоящим царем! А если она не только природная царица, а еще и богиня, тогда придется стать богом! Стать богом, а ведь он еще даже не царь…

О, прекрасная Мариамна! Вот если бы можно было проникнуть в ее покои, подкупить служанок и выяснить заветные тайны. И если она не девушка? если она не девушка, необходимо выяснить, что она любит, а чего сторонится. Пытать ее постельных рабов, дабы те открыли свои тайны, чтобы…

О, золотая богиня, прекраснейшая из женщин!

Думая о Мариамне, Ирод вдруг оступился на узкой лестнице ведущей в сад, и со всей силой грохнулся, больно ударившись спиной. Но даже боль не заглушила в нем страсти вызванной хасмонейской девушкой, даже этот пинок Матери Земли не отрезвил по уши влюбленного идумея, не заставил его задуматься о происходящем, а так же о бедной Дорис и сыне – наследнике, которому теперь доставался в удел ветер. И который должен был вырасти в обстановке ненависти и обид, когда его оскорбленная, незаслуженно отвергнутая мать будет слать могущественные идумейские проклятия на Ирода, изо дня в день перековывая сына в оружие против собственного отца.

Меня не было рядом с господином, но больше всего на свете я мечтал оказаться сейчас в Иерусалиме. Там, где творилась история и зачинались судьбы будущих миров. Я спешил к Ироду, еще доподлинно не зная, прикажут ли мне прирезать избранника богов, точно жрец предназначенную высшим силам жертву на алтаре чьих-то интриг или велят служить дальше, поддерживая его по пути к этой невероятной, невозможной, как мне тогда казалось, цели.

Глава 20

Как я уже сказал, я благополучно прибыл в Рим, и поселился в гостинице «Щит Марса», желая наперво оглядеться, прикидывая, что к чему, там же меня застало письмо Ирода, с просьбой тайно передать деньги вдове покойного легионера. Что я и сделал, довольный тем, что Ирод без особых проблем обнаружил меня. К слову, если меня сумели отыскать слуги моего господина, стало быть, отцу, учителю или помогающему им Криспину Марцию Навусу, это тем более не составит труда. Однако те медлили, и я тоже не спешил обнаруживать себя. Что-то изначально было не так во всем этом вызове, в незапланированной встрече, в том, что отец вообще вознамерился оторвать меня от моих обязанностей.

Единственное что приходило в голову, это особое «черное посвящение», которое проходят некоторые «Черные пауки», вступающие в особое братство «тайных дел мастеров». Дело сие почти неслыханное, мало кто из «Черных пауков» удостаивается подобной чести, потому как, насколько мне известно, «тайных дел мастеров» в братстве должно быть всего 139, почему именно это число под пытками не скажу, потому как, не ведаю, и знать мне до поры не полагается. Эти 139 делятся на «базарников» – воров потрошащих чужие пояса и сумки на рынках, «перекресточников» – что промышляют на больших дорогах, «пегасотворцев» – тех, кто, как говориться, приделывает коням крылья, «сквознячков» – грабящих и нередко убивающих свои жертвы на улицах, «золотоперстников» – подделывающих драгоценности и печати, «летучих мышей» – воров проникающих в дома и дворцы, «сверлильщиков» ворующих воду из городского водопровода. А так же шпионов: «следунов», умеющих идти за выбранной жертвой так незаметно, что и к концу дня, и к концу недели та ничего подозрительного не обнаружит, «Черных пауков» – обычно работающих при господах, за которыми они тайно надзирают, «опекунов» – курирующих деятельность шпионской организации в определенном районе, гонцов – служащих для связи между внедренным шпионом или опекуном и пославшим его господином.

Никто доподлинно не знает, сколько представителей входит в тайное братство от каждой профессии, по какому принципу они избираются или призываются, как часто собираются его члены, если они вообще когда-нибудь собираются.

Но, я решил, что приглашение в эту организацию может быть единственным поводом для вызова меня в Рим. Наивный! Должно быть, бог Гонор шуткуя набросил мне на голову мешок, из-за которого я утратил скромность и способность соображать.

О том, что мой отец отыскал меня и предлагает встретиться, я узнал через три недели пребывания в Риме, о чем меня известили особым паучьим шифром, которому я научился еще дома.

Сначала в нашу гостиницу заявилась обыкновенная девка, из тех, что вечно трутся возле трактиров и постоялых дворов в поисках охочих до бабьих прелестей ухарей, девка как девка, после чистеньких, скромных служанок и женщин, состоящих в личной обслуге госпожи Дорис, сама мысль дотронуться до столь грязной сучки иначе чем кнутом, казалась мне неприятной, но я, чисто по привычке наблюдать за всем происходящем, невольно прислушался к тому, о чем говорила, или точнее, почти что, кричала эта шкура. Когда же до меня дошло, чего она хочет, я невольно напрягся, вглядываясь в потасканную особу, и вслушиваясь в то, что она сообщит мне. А кричала она буквально следующее, просила срочно указать ей, в каких комнатах остановился пришедший из Фив купец Абрахус – условное имя означающее «Жди вестей». Мама говорила, что до того, как придумали шифровку при помощи имен, использовали фразу, которая изначально содержала в себе какую-нибудь нелепицу, например, просили позвать жреца бога Квирина прибывшего из города Фригия, а там такого храма отродясь не было. Но ведь это не все обязаны знать. Вот так и получилось, что ничего не значащие для многих имена и названиц городов, сделались у «пауков» определенным шифром.

Что же, ждать, значит ждать. Но только не на открытом, прекрасно просматривающемся со всех сторон месте, точно муха на мишени. Я поймал за локоть пробегающую мимо трактирную служанку, и попросил принести мне вина, сам же устроился на лестнице, под надежным прикрытием массивных перил, на случай, если кто-нибудь вознамерится подстрелить меня пока я расслабленный и не ожидающий ловушки буду честно надуваться здесь местным пойлом.

– Спасибо, милая, – я потрепал принесшую мне вино девицу по пышным ягодицам, тут же встретившись с неодобрительным взглядом низколобого парня в сером неприметном плаще и солдатских сандалиях. Очень интересно, с чего это военному человеку переодеваться в штатскую одежду? И сколько поблизости еще таких сандалий? О-па… со своего места я насчитал не менее пяти пар. Причем, вот ведь странность, все эти по-армейски коротко стриженные плечистые молодцы, были, как один, одеты в штатское, словно мирные граждане Рима, зашедшие в кабак промочить горло, и послушать сплетен.

И еще одно диво, все они были точно прозрачные стеклышки – трезвы! Даже тот, что упорно изображал из себя пьяного. Плохой актер, был, пожалуй, подозрительнее всех. Интересно, давно здесь эти мимы? Судя по тому, что они переоделись, но не переобулись – в гостиницу их вызвали по тревоге. А я вместо того, чтобы оглядеться, как следует по сторонам, да прочухать, что за мною слежка, все время наблюдал за шлюхой, и проморгал форменную засаду. Вот молодец!

Я незаметно оправил пояс с мечом, вся пятерка ряженых была при оружии, об этом говорили оттопыренные, где надо плащи и складки одежды у пояса. У того, кто бездарно пытался изображать из себя пьяного, так и вовсе на животе туника явно облипала не один, а целых три торчащих члена. Это был уже явный перебор! Я невольно рассмеялся.

Но никто из мирно пьянствующих солдат пока не стремился привязаться ко мне. Плохой знак. А ведь шлюха явно дала понять, что следует ждать вестей. Стало быть, скоро пожалует гонец. А как его теперь встречать, когда вместе со мной его тут ждут целых пять решительно настроенных ублюдков? Впрочем, если не только я, но и гонец не обнаружит при входе засаду…

В этот момент служанка, которую я столь неосмотрительно поощрил, потрепав по ягодицам, томно покачивая бедрами, направилась в мою сторону, держа на массивном плече полный грязной посуды поднос. Отчего ее левая грудь чуть приподнялась, а сама служанка направила на меня призывно-отрешенный взгляд, должно быть, думая про себя, что так она напомнит мне знаменитую статую Афины-кариатиды, несущей на своем плече балкон храма Юпитера. Не знаю почему, но обычно, прежде чем попросить шлюху принять согбенную позу мойщицы пола, или кладущей земные поклоны у статуи какого-нибудь бога, которого изображает один из участников представления, пьяная солдатня желает насладиться зрелищем именно Афины. Что, лично я объясняю не столько особым почитанием воинской братии этой во всех отношениях уважаемой богини, сколько тем, что в состав городской стражи преторианцев принципиально не берут граждан Рима, считая, что тогда они будут бегать по каждому поводу и без оного домой, а то и вовсе не станут вылезать из-под теплого жениного крылышка. Кроме того – жители Рима люди воспитанные на цирке, театре и прочих зрелищах, они не смогут должным образом задержать нажравшихся актеров, не посмеют усмирять не в меру разгулявшихся аристократов, а то и вовсе – глупость – вдруг начнут аккуратничать с соседями, «как бы чего». Поэтому в Риме стражами порядка служат провинциалы, которым плевать, где какой храм, и кто именно прокладывал ту или иную улицу, кто строит дворцы, содержит публичные дома, у кого самая лучшая кухня, или кого вообще не следует пальцем трогать. Они грубо и просто выполняют свою работу, быстро выучив свой конкретный район города и без особой надобности не заходя в иные. Они наглые, тупые и оттого бесстрашные и плюющие на все, окромя своего непосредственного начальства, которого они априори должны знать в лицо. Но это я говорю о преторианцах, наводящих порядок в городе, что же до избранных охраняющих высочайшую особу, то о них я не имею сведений.

Что же до фантазии по поводу поз статуй богов, то тут так уж повелось, что Афину –балконодержащую знают они все, по причины центрального расположения храма, что же до остальных, то…

А впрочем, я отвлекся, пока я разглядывал величественную фигуру томно надвигающейся на меня рабыни, в голову пришла простая и вразумительная мысль. Встреча с гонцом по-любому сорвана, не будет он заходить на постоялый двор, в котором кишмя кишит переодетая солдатня и за версту несет засадой. Идти в город, чтобы посланец клюнул на тебя как на живца – еще глупее, потому как кроме этих ряженых вокруг гостиницы может собраться сколько угодно следунов, которые всенепременно увяжутся за мной. Оставалось последнее, по возможности незаметно покинуть атриум и до времени схорониться в своей комнате. Что я и решил проделать, для верности прикрывшись объемными телесами местной служанки. Поэтому пьяно подмигнув новоявленной Афине, я прихватил ее за талию, так что посуда с подноса со звоном полетала на пол, и не обращая внимания на протесты, увлек за собой, поощряемый громкими криками и рукоплесканиями солдатни.

Ступенька, другая, вход на второй этаж, фу, никто не догадался метнуть ножа, девка тоже не вякала, – все живы и легко отделались.

Распахнув дверь, я толкнул рабыню внутрь, по давно заведенной привычке быстро осмотрел коридор. Теперь следовало сосредоточиться и подумать. Главное, чтобы никто не мешал, не зудел над ухом. Присутствие в комнате рабыни не в счет, если она не станет верещать, задавая вопросы, требуя любовных утех, вопя или клянча деньги. Я уже хотел стянуть с себя тунику, как вдруг лицо моей гостьи странным образом изменилось, напомнив мне кого-то. Грациозным движением девица дернула себя за пышные кудри, и… о всесильный Плутос, так же можно заикой сделаться, – превратился в ученика нашей школы – лучшего мастера перевоплощений и большого любителя крепких легионеров Аппия Плавта Пуллиса. Помню, еще в школе он поднаторел на женском гриме, имитируя теток с такой легкостью и точностью, будто бы никогда и не был мужиком. В школе мы не любили Аппия прозванного Пуллис (цыпочка), в то время, как большинство называли его Аппий Задница за его манеру сдавать экзамены, пользуясь лишь задним умом, на который он был несказанно крепок и податлив. Впрочем, если рассматривать траханье с учителями, как необходимую в дальнейшей своей шпионской деятельности практику, то… нет, против практики я никогда и ничего не имел. Хотя, это и не мой способ обходить трудности. По слухам, перед обаянием юного Аппия еще в школе ни один учитель, ни один стражник – не могли устоять. Однажды директор школы Люций вызверился на недавно взятого учителя Аскония Феста Паво (павлин), за то, что тот повадился спать с Аппием Цыпочкой, аккуратно оплачивая удовольствия отличными оценками. Любовников случайно застукала прислуга в чуланчике возле кухни, и учитель Люциус был вынужден начать дознание.

Хотя, о каком дознании могла идти речь? Желая выглядеть справедливым, Старый Лис дал любовничкам время от обеда до заката, для того, чтобы те придумали достойное объяснение случившемуся, и решили сами, готовы ли заплатить штраф или быть битыми палками.

Сам же учитель Люций отправился проветриться в город. Выпить молодого вина в кабаке у цирка. Ну, словом, надоело ему все. Учитель как раз приговаривал четвертый кратер, когда к его столику подсела миловидная жеманница с родинкой на щеке и большими миндалевидными глазами. Рыжие почти красные кудри чертовки светились закатным солнышком, а зеленоватое платье имело такой глубокий вырез, что то одно, то другое плечико юной чаровницы то и дело выскальзывало из ее шаловливого одеяния.

Люций Грасса предложил девке выпить, и та охотно согласилась, обещав спеть за это песенку. Наконец, договорившись об оплате и как это водится, немного поторговавшись и сойдясь на сумме, которую учитель мог уплатить, не жалуясь Юстиции[50] и Фортуне[51], они направились прямиком к нам в школу, где, уже совершенно пьяный Люций сорвал, наконец, зеленое платье и повалил на кровать, постоянно хихикающую и называющую его буйволом, красотку.

Потом, Старый Лис утверждал, будто бы снимая с подставной шлюхи платье, он уже знал, что перед ним юноша, и даже опознал пройдоху Аппия, но решил не отступать от намеченного, и наказать наглого паренька на свой лад. Сам Аппий Цыпочка фыркая от смеха показывал в лицах, как ничего не соображающий от вина, жары и похоти учитель падает на него и не замечая крошечного члена новоявленной шлюшки, проникает в единственное возможное в отверстие пониже спины!

На следующий день, поняв, что его провели как школяра, но, желая сохранить лицо, учитель Люций Грасса Вулпес поведал перед всей школой о вчерашней договоренности с учителем Асконием Феста Паво и учеником Аппием Плавтом Пуллисом, и о том, как те вышли из положения, подстроив ситуацию, в которой он и сам соблазнился прелестями талантливого ученика. Означенный эпизод был предъявлен как явное доказательство непревзойденного мастерства выпускника школы Аппия Плавта Пуллиса. После чего тот досрочно покинул нас, видимо устроившись у давно ожидавшего его хозяина. Учитель же Асконий Феста Паво, пробыв в школе не более месяца после случившегося, заболел, и был вынужден выйти в отставку. Поговаривали, что из мести его отравил Старый Лис.

С тех пор мы не виделись, и вот же…

– Привет Кунтус! – Назвал он меня школьным именем. – А я все думал, как бы тебя отвлечь от тяжких дум, уж решил, не судьба приказ выполнить. А потом, когда ты меня по заднице погладил, я вздохнул с облегчением. – Погладил, значит, никуда уже не уйдешь. Примета.

Я подавленно кивнул.

– Мне велели передать, что твой отец ждет тебя в доме за форумом. Я провожу тебя, но только поторапливайся.

– Куда спешить? Что тебе известно о моем отце? – Набычился я. Не люблю, когда годами запутанная ситуация вдруг разрешается с одного удара. Да и не бывает такого. А тут, столько лет ничего не слышать об отце и вдруг какой-то разодетый в бабье придурок взял меня за руку и как маленького отвел к нему. Что-то не то.

– Потому что мое время оплачено. И я не собираюсь сидеть тут с тобой! – Упер руки в бока Аппий.

– Кем оплачено?

– Вот недоверчивый, учителем Люцием, конечно. А то, откуда я знал бы про твоего старика, про «пауков»… о таком городской читчик новостей, поди, не горланит. Кстати, Старый Лис сказал, что ваших – «пауков» вроде как, почти совсем не осталось. В Риме во всяком случае. Только ты и твой папаша, да и тот уже…

– Что значит?.. – я осекся. Вот ведь мерзкий Цыпочка, чуть не вынудил меня на признание. – Что значит уже? Мой отец уже?

– Твой отец при смерти. И если ты не поторопишься, он уйдет к Прозерпине, и потом тебе останется только поливать вином его могилку. Так что, решайся!

– А те внизу? Ну, солдаты?

– Наша охрана. Я же говорю – всех «пауков» поубивали, в городе небезопасно.

– Не знаю я никаких «пауков»? За кого ты меня держишь? – Я вспомнил побелевшее под косметикой лицо мамы, которая смотрела на окровавленную тунику супруга и твердым голосом отвечала младшему офицеру, что никогда прежде не видела этой одежды.

Даже ради спасения жизни отца я не имел права выдавать его секретов. А смазливый шпион мог ничего и не знать о «пауках», а как раз наоборот, пытался выудить информацию. Об этом тоже не стоило забывать. И вообще, можно согласиться пойти, а потом ударить его в живот и драпать что есть силы. Нет, так просто не убежишь. Да и отец… Хорошо, если он жив и хочет меня видеть. Понадобится, найдет. А если Аппий прав, и он сейчас на смертном одре, готовится к свиданию с Плутоном и Прозерпиной? Я закусил губу.

– Идешь или нет? – Мой проводник терял терпение. И было от чего, человек сначала срывается со службы и приезжает в Рим, а потом, отказывается сделать несколько последних шагов необходимых для достижения поставленной цели. А еще пятерка по логике была!

– Иду. – Наконец выдавил я, – только мордоворотов здесь оставь, больно надо идти по городу словно под конвоем. Мне, если не знаешь, еще к моему господину возвращаться, к чему такая слава.

– Хорошо, только ты и я. – Он помедлил и снова напялил парик.

– Ага, точно влюбленная парочка, – я хмыкнул и обнял фальшивую служанку за талию таким образом, чтобы Цыпочка почувствовал бедром, что я вооружен не одним только мечом. Ничего, в следующий раз поумнее будет.

Мы спустились в атриум, и вразвалочку дошли до входной двери, я отметил, что Цыпочка сделал еле заметный знак, скрестив пальцы правой руки, но что это был за знак, сказать мудрено. Впрочем, переодетая солдатня не последовала за нами, что уже давало некоторое преимущество.

Мы прошли мимо здания Сената, минуя торговые лавки, пересекли Священную Дорогу мимо Палатина и вышли на улицу, откуда виден холм Квиринал, где мой проводник остановился перед неприметным бедняцким домом. Не постучались. Первая комната, в которую мы вошли, склонившись, так как потолок здесь оказался излишне низким, по началу показалась мне нежилой. В левом самом темном углу размещалась узкая кровать, одну из ножек которой замещала пара кирпичей, полусгнивший с торчащей из него соломой матрас, должно быть, кишел насекомыми, так что к нему было страшно приблизиться. Слева на невысоком бочонке располагалась убогая столешница – то ли мраморная, то ли… впрочем, из-за грязи я не сумел разобрать этого на глаз, а трогать уже не тянуло. Кружка с отбитой ручкой, кувшин для вина из которого точно мачта с флагом торчал рыбий позвоночник с остатками хвоста. Вокруг этих выразительных остатков трапезы кружились досужие мухи. Жаровня, в которой по всей видимости давно уже не держали углей, ныне служила помойным ведром, а почти что посреди коморки торчал совершенно неподобающий здесь ночной горшок.

Я вопросительно покосился на Аппия, но тот и сам, по всей видимости, не ожидал ничего подобного. Хотелось развернуться и уйти. Да что там. Бежать, куда глаза глядят. Нет, в гостиницу, под прикрытие собственной охраны. И отчего я не позвал их с собой, и почему я не заметил никого из них, когда согласился последовать за этой, этим… возможно именно потому, что никого из славных воинов Ирода пришедших вместе со мной в Рим уже нет в живых?

Я извлек из ножен меч, желая одного – зарубить проклятого Аппия, виновен он или нет, когда за спиной раздалось тихое покашливание. Мы одновременно обернулись, встретившись глазами с древним старцем с блестящей лысиной, гладко выбритым лицом, и белесыми, выцветшими глазами.

– Слава Доброй Богини, я сторож. Ваш благородный отец находится здесь, – он протянул сухенькую ручку в сторону второй комнаты, готовый в любой момент отскочить.

– Ну вот, Кунтус! Я же сказал, что приведу тебя к отцу! – Почти завизжал Цыпочка.

– Слышу. Не глухой. – Улыбнувшись поганцу самой доброжелательной улыбкой «Черного паука», я взял его за запястье, стараясь оставить на нежной коже как можно больше синяков, и потащил за собой. Не то, чтобы мне хотелось, чтобы любитель крепких мужских объятий присутствовал на встрече, которую я ждал столько лет, просто, раз уж свалял дурака, не взяв с собой охрану, теперь приходилось держать мерзавца при себе. Вот так, почти что обнявшись, мы и вывалились в узкий коридорчик ведущий в соседнюю комнату, застыв на пороге.

Нет, определенно, я не должен был волочь за собой эту женоподобную куклу, мне следовало не думать о нем, о засаде, охране, нужно было просто сосредоточиться, понять, чего ждут от меня мои враги.

– Стой! – Я рывком притянул на себя Аппия. Надо было что-то делать, нет, что-то понять, осмыслить. Что ждет меня впереди? Отец? Один или… или… перед глазами проплыло лицо матери, когда к нам в дом ворвались преторианцы. Она скорее умерла бы, нежели позволила постороннему читать на ее лице. Я тоже должен был держать себя в руках. Что сказала мама, увидев окровавленную тунику? Что это не одежда ее мужа. Она отреклась от отца, чтобы враги поняли, что женщина врет, и на самом деле ее муж мертв. Что должен сделать я, когда увижу отца? Если я тоже отрекусь от него, наблюдающие за мной враги сделают вывод, что я пытаюсь выпутаться из ситуации. Потому что мой отец в плену, и признав, что я его сын, я разделю с ним его участь. С другой стороны, если я признаю отца отцом, они либо поверят мне и убьют нас обоих, либо решат, что я играю, потому что мой настоящий отец на свободе. Стало быть – лучше сразу же отречься.

Если же мой отец пленен, и я отрекусь от него, он сумеет понять меня, так как сам учил ни кому не доверять.

Итак, решено. Я должен войти, и, если опознаю его, с ухмылкой признать, что ожидающий меня человек не мой отец. С ухмылкой или нет, это следовало решить на месте. Мама объясняла, что непосредственная реакция бывает более верной, нежели заранее заготовленная.

Я вздохнул, и отвесив Цыпочке отменный пинок заставил его пересечь порог опасной комнаты первым. Это немного вернуло меня в норму, в конце концов, там меня могла ожидать засада, к тому же летел он преуморительно.

«Сказать про отца, что он не отец, – скомандовал я себе и…

– Отец!!! – Передо мной в освещенной маслеными светильниками комнате, точно помещение храма, в деревянном кресле лежал…, нет, даже сейчас мороз по коже. Передо мной был мой отец! Только это уже был не мой отец, не тот, которого я запомнил, передо мной лежало тело с головой и руками до локтей, ноги были отрезаны – одна по колено, другая выше. Завершал уродство сморщенный почти черный член, странно смотрящийся на этом белом, иссеченном множеством порезов теле. Но все-таки это был мой отец, и его глаза не были глазами рехнувшегося от страданий безумца. Это был мой отец.

– Отец!!! Что они сде…, – я подался было вперед, вокруг нас у стен происходило какое-то движение. Там были люди. Опытные в таких делах дознаватели, возможно жрецы, которые видели мои слезы, которые …

– Сынок, – простонал изуродованный человек, скривив в безобразной улыбке опаленный рот с черными бугорками вместо зубов. Ты пришел за своим стариком, ты не оставил меня. Мой сын – мой Квинт.

– Простите, но его имя Кунтус! Кунтус а не Квинт! Я ошибся! – завизжал за моей спиной Аппий. – Я все перепутал, я виноват, пощадите меня!

– Квинт или Кунтус?

Я поднял полные слез глаза на говорящего со мной, но не увидел ничего кроме мешающего мне пламени свечи.

– Кунтус, господин. – Я тряхнул головой, как человек, отгоняющий от себя морок. – Мне сказали, что здесь я увижусь с отцом, но это не…

– Сынок. Ты бросишь меня этим падальщикам? Ты не сжалишься над своим отцом? Предашь родную кровь не побоявшись, что я прокляну тебя именами фурий? Прозерпиной и Плутоном?

– Меня зовут Кунтус Публий Фалькс. И я не знаю этого человека. В первое мгновение мне показалось, что он похож на моего отца, но теперь я ясно вижу, этот «обрубок» не имеет ничего общего с моим благородным родителем.

– Будь ты проклят! – Изуродованный человек сполз со своего кресла и теперь пытался подкатиться поближе ко мне. – Будь ты проклят именами гарпий и фурий!

– Публиев в Риме как собак нерезаных, господа, недалеко отсюда улица легиона Публия, то есть, я не хочу сказать, что Публиев здесь легион, просто Публий был военным трибуном[52], подчиненные которого прокладывала дорогу, а на этой дороге потом выросла улица. Но только я одного в толк не возьму. Мне обещали встречу с отцом, а здесь я вижу только человека нуждающегося в ударе милосердия.

– Квинт ты или Кунтус, но ты уже ввязался в это дело, гражданин, – в полутьме кто-то, должно быть, достал метательный нож, – а стало быть и ты и этот обрубок ныне умрете. Ничего личного, на всякий случай.

– Убей меня солдатик, я ведь тоже носил красный плащ, ну же, не дай ветерану подохнуть в убожестве и мучениях, ну же, пока эти подонки не расправились и с тобой.

Круг светильников прекрасно освещал центр комнаты где находились мы трое, и не давал возможности разглядеть сидящих у стен наблюдателей. Хотя, судя по шевелению и дыханию, я уже определил, что их четверо.

– Нет ни малейшего желания столь глупо погибать, гражданин, – медоточивым голосом ответил я, на всякий случай, подтягивая к себе Цыпочку, прикрываясь им словно щитом, по судьбе мне сегодня написано обниматься с этим ряженым.

Жаль, невозможно одновременно держать в правой руке меч, а в левой верещащего от ужаса приятеля, и при этом метать припрятанные за поясом ножи.

Но тут за моей спиной послышался топот ног, и оглянувшись на мгновение я успел узреть прекраснейшую картинку – десяток идумейских молодчиков посланных со мной в Рим Иродом.

– Прикройте меня, они там! – я ткнул мечом в сторону своих незримых врагов, механически отбивая летящий в меня нож.

– За мной! – Прикрываясь коротким щитом, десятник вылетел вперед, круша на своем пути светильники. Я влетел в комнату за последним из идумеев, прикрываясь ими. Внезапно сделалось светлее. Я увидел огненную вспышку, и тут же пламя полезло вверх по незамеченной мной ранее занавеске. Я присел и крутанувшись на пятках, перерубил мечом горло узника. Гладий встретился с преградой, руку чуть тряхнуло. Я обернулся в последний момент, увидев то, что и должен был увидеть, залитого кровью отца.

Глава 21

Через меня перескакивали мои люди, летели метательные ножи, масляные светильники, поломанная мебель. Наверное, следовало оттащить отца, чтобы его не затоптали во время заварушки. Но я не сделал этого.

Скажу больше, я даже не поспешил на помощь, готовым погибнуть за меня идумеям, не выяснил, чем закончилось сражение, вместо этого я просто бежал по улице, понимая, что мой меч весь в крови, и омыть его негде и некогда. Бежал, и люди в ужасе давали мне дорогу, а я летел куда-то даже не понимая, что меч можно, в конце концов, спрятать в ножны.

Не знаю, сколько прошло времени. Помню, как поочередно заходил в какие-то трактиры, где требовал холодного вина и столик в самом темном местечке заведения. Я падал на лавку, и подпирая голову руками ждал своего заказанного. А потом пил и быстро уходил, бросив трактирному слуге какие-то деньги и не слушая слов благодарности. Помню, душные едальни ощутимо давили на меня, и я рвался на свежий воздух. Но едва оказывался на солнце, как тут же находил глазами новое злачное местечко и спешил к нему. Несколько раз ко мне подваливали местные шлюхи, пытались заговорить сидящие за соседними столами воины. Не помню, что я отвечал им, и отвечал ли вообще. Потом, меня снова поднимала с места какая-то сила и несла неведомо куда. Припоминаю, что я страстно хотел побыть один и попытаться осмыслить произошедшее и понять, что следует делать дальше. Поначалу я еще тупо старался занимать места напротив выхода или окна, дабы иметь обзор улицы, и видеть, «не отрос ли у меня хвост». Слава Юпитеру Капитолийскому – не смотря на всю мою глупость, меня как будто никто не преследовал.

Наверное, окажись я в более богатом районе, кто-нибудь из граждан непременно показал на меня преторианцам, но я как раз шлялся по кварталам, где селятся пролетарии и прочий сброд состоящий из мелких карманников «базарников», самых дешевых гнилых шлюх, а так же там традиционно уже гнездятся артели сверлильщиков – «водяных воров», как называют их в городском магистрате или «водяных клопов», как принято именовать эту категорию любителей пожить за чужой счет среди «тайных дел мастеров». Добавляли колорита в местный цветничок – вчерашние ветераны великого Цезаря, а ныне наемные убийцы готовые за несколько монет и проставку вина перерезать горло любому, на которого заказчик только покажет пальцем.

Скорее всего, видя мое состояние и учитывая количество выпитого, меня тоже принимали за одного из пришлых сорвиголов, к которым из соображения безопасности никто по доброй воле подходить не станет.

Меж тем я пил, пытаясь прояснить голову, но она отчего-то становилась все тяжелее, мысли двигались вяло, боль от соделанного не проходила, а казалось, сделалась еще острее. Тем не менее, боги упорно не присылали мне дара слез, а без него я мог только продолжать лакать дешевую кислятину, и удивляться, что до сих пор не порушил ничего вокруг, не кинул в стену кувшином, не наподдал прислуживавшим мне рабам. Что мог просто сидеть, тупо оглядывая зал, и не давая себе роздыху в кровавой потасовочке. Нет, несмотря на то, что я обагрил свой гладий отцовской кровью, Марс не благоприятствовал мне, позволяя душе пылать в муках, вместо того, чтобы дать волю своим чувствам.

Впрочем, то, что никто не гнался за мной – уже было невероятной удачей, так что вряд ли имеет право жаловаться на богов. Кто-то из них, безусловно, взялся опекать меня в этот тяжелый день. Но, с другой стороны, я упорно не мог сообразить, кто же проделал со мной все эти фокусы? Быть может, мой отец попал в руки своих личных врагов, имени которых я не знал. Или Аппий Плавт прав, и кто-то взял на себя неблагодарную повинность уничтожать «Черных пауков» по всему Риму? Или… и тут я по-настоящему испугался, или кто-то узнал о том, что Ирод избранник богов, а я – настоящий «Черный паук» нахожусь при нем. Кто-то проведал об этом и решил покончить с моим господином, пока меня не будет рядом!

Эта мысль живо отрезвила меня, так, что на какое-то время я даже умудрился забыть, что только что убил своего отца.

Итак, то, что я при Ироде – это факт, не требующий доказательств. Я «тайных дел мастер» и «Черный паук», эта информация целиком или частично могла просочиться в руки людей не шибко любящих Ирода идумея. Какой они должны были сделать вывод? Либо поняли, что я нахожусь при особе будущего царя Иудеи с целью шпионажа, либо решили, что я поддерживаю это выдвижение, и состою при нем, как советник и защитник. Человек, обладающий знаниями и возможностями охранять ставленника богов силой, о которой мало кто знает. Например, самое невероятное, собрать «тайных дел мастеров», и уничтожать с их помощью всех возможных конкурентов. Подкупить авгуров, чтобы из их уст потекли одни только добрые предсказания относительно моего господина и его семьи. Как можно не верить авгурам?

Мне не хотелось думать, что на службе у Ирода мое имя Квинт, а не Кунтус, как кричал Аппий. И почему, зная это, меня не задержали? Не могли же простые идумейские воины остановить опытных «тайных дел мастеров», так что никто из них не увязался за мной? Или все-таки могли?

Я рассмеялся. Во все времена «тайных дел мастера» готовили лучших из лучших воинов. Спрашивается зачем, если горстка полуграмотных пограничников способна ворваться к ним в дом, и учинить там безнаказанную резню. О том, что моего отца могли взять живым и удерживать силой только люди, понимающие в тайных воинских дисциплинах – было очевидно.

Нет! всего этого попросту не могло быть! По уму, по опыту, по всему на свете… но это было. А стало быть, не иначе как нами всеми играли боги, подобно тому, как дети шевелят руками и ногами своих кукол, произносят диалоги и монологи… да, в любом случае все произошло по воле богов, а богам виднее.

А раз я правильно догадался о происходящем, теперь следовало как можно быстрее добраться до Ирода, где бы он ни был. До сих пор я нарочно откладывал отъезд, ожидая гонцов отца. Поэтому на всякий случай я решил не возвращаться в гостиницу, и связаться с моими людьми позже, или набрать новую охрану и отправляться в путь под вымышленным именем.

Но, перед тем как убраться из Рима может быть навсегда, я решился на рискованный шаг, пробраться в свою бывшую школу, и попробовать потолковать с учителем Люцием. Конечно, там меня могла ожидать засада, хотя, если подумать, те, кто резал по кускам моего отца, скорее всего, думали обо мне, как о человеке рассудительном, который нипочем не полезет в такое опасное место как школа. Впрочем, кто говорит, что просто блуждая с окровавленным мечом по городу у меня меньше шансов нарваться на несвоевременные разборки?

Терять было особенно нечего, и я рванул за город, где располагалась вилла Люция Грасса Вулпеса или школа «тайных дел мастеров».

Глава 22

Не сразу я предпринял попытку войти, несколько часов нарочно пронаблюдав за домом, время от времени меняя пункты наблюдения. На первый взгляд вилла выглядела брошенной. Снятые ворота, отсутствие дверей, возможно в этом районе по воле Прозерпины и Плутона произошло землетрясение, и теперь учителя с учениками переехали в новый дом. Никто не входил и не выходил, наверное, если бы вилла располагалась ближе к городу, там бы уже поселились уличные попрошайки и воры. Здесь я приметил только вездесущих птиц снующих по двору и даже залетающих в окна.

Возможно, следовало переговорить с соседями, я уже говорил, что неподалеку от школы Старого Лиса находилась прачечная, и возможно, в конце концов, я так и поступил бы, но судьбе было угодно не допустить этого.

Наконец убедившись, что за мной и за домом никто не следит, я решился войти внутрь.

Да, здесь давно никто не жил, я ходил мимо разбитых скамей, на которых совсем недавно сидели, слушая скучные наставления, ученики, попинал ногами черепки чашек и кратеров, из которых предпочитали пить учителя. В чуланчике сторожа сохранились два старых ведра и были аккуратно сложены половые тряпки, ящик с хозяйственной утварью оказался взломан и обчищен. В кабинете учителя Люция, в котором я еще, будучи учеником, успел изучить каждую мелочь, пожар уничтожил почти всю мебель. Почерневшие осколки мраморного столика, статуэтка Харона с отбитой десницей, должно быть пожар быстро затушили, потому что обгорели только несколько комнат второго этажа. Но эта разруха…

Я обошел поочередно все помещения, силясь отыскать какой-нибудь тайный знак, по которому можно было бы прочесть судьбы некогда близких мне людей.

Вот бывает же так, в один день все идет прахом. Сколько лет я искал отца, и сам же убил его, теперь, учитель, школа… – возможно, какие-то неведомые мне враги пытаются убрать со своей дороги не «Черных пауков», а вообще «тайных дел мастеров». Кто-то… римские власти или, скорее всего, другие, пришлые воры и убийцы пытаются исподволь захватить Рим, истребляя плотно окопавшуюся здесь плеяду воспитанных на родной почве «тайных дел мастеров» – настоящих хозяев Рима.

Почему я заранее очистил от подозрений римские власти, по-моему очевидно, во все времена «тайных дел мастера» платили определенную мзду за их пребывание на территории республики, с другой стороны «тайных дел мастера» шпионили для Рима, выступали в роли убийц, помогали уничтожать инакомыслящих, удаляли конкурентов и врагов. Кроме того, «тайных дел мастера» защищали своих покровителей, не поднимаясь против них и не давая пришлым ураганить в разделенных на надежную контролируемую сетку районах Рима. Они владели почти всей теневой информацией, которой время от времени делились с властями.

Кровосмешение, интрижки, супружеские измены, рождение незаконнорожденных детей, заговоры и подкупы – «тайных дел мастера» располагали информацией, которая и не снилась стражникам Рима – преторианцам, и при хороших отношениях и взаимопонимании – тайная власть города делилась наиценнейшими сведениями с властью явной. Поэтому, ни сенату, ни «тайных дел мастерам» было выгодно терять друг дружку.

Я пересек дом, и оказавшись во дворике учителя внимательно оглядел стену. Все было почти так же, как в день, когда я оставил виллу. Нет, решительно никакого намека на то, что произошло здесь в мое отсутствие. Оставался подвал. Будучи учеником, я неоднократно забирался туда вкусить прохладного винца из личных закромов Старого Лиса или посидеть в полной тишине. Не думаю, что те, кто грабили школу могли пропустить такое важное место как подпол, а стало быть, не стоило и надеяться на уцелевший кувшинчик вина, но с другой стороны, весьма неэффективно обойти дом и не забраться в подвал… Дверь, через которую обычно можно было попасть в подпол, перекосилась и теперь сдвинуть ее мог разве что сильнейший из богов Вулкан, но я приметил, что в одном из помещений первого этажа пол частично провалился, образовав дыру. У меня не было с собой огня, но, судя по всему, струящегося из щелей в стенах и полу света должно было хватить, для того чтобы оглядеться там. Какое-то время я сидел над дырой, пытаясь различить шорохи и втягивая носом запах пыли и плесени струящийся снизу. Не хотелось бы плюхнуться там, на разложившиеся трупы моих бывших соучеников или учителей, но покойниками вроде не воняло. Вздохнув и обратившись для верности за помощью к богини удачи Фортуне, я осторожно просунул в дыру сначала ноги, и потом, повисев немного на упертых в пол руках, спрыгнул внутрь.

Глаза быстро привыкали к полумраку. Да, тут царил тот же разгром, что и наверху, разбитые кувшины и ночные горшки, валяющаяся тут и там поломанная мебель. Если бы виллу конфисковал магистрат, здесь бы оставили стражу, да и прибрались бы. В нише, где обычно держали вино для учителей, пусто. Зато над потолком точно корни растущих наверху трав, висели запыленные пучки каких-то растений. Возможно петрушка или что-нибудь из кухонных пряностей. Я уже совсем собрался уходить, когда вдруг с невероятной четкостью ощутил на своей спине взгляд. Резко выхватив меч, я крутанулся на месте, одновременно выбрасывая вперед нож. Кто-то быстро присел, метнувшись ко мне под ноги. Я сделал выпад вперед, намереваясь проткнуть своего противника, и тут же тот проскочил под моей рукой, с силой сжав запястье и кольнув меня в живот чем-то острым. В следующую минуту в лицо мне пахнуло перегаром, и запахом жареного мяса. Напротив, упирая острие меча мне в пупок, стоял учитель Люций.

– Приветствую тебя, Кунтус, соратник Ирода идумея – осклабился он, убрав гладий. – У тебя такой вид, будто бы ты только что зарезал с десяток врагов?

– Можно и так сказать, – я выдавил из себя подобие улыбки, но, судя по выражению лица Люция, получилось не очень-то убедительно.

– Что же, убил первого, скажи, дай бог, чтобы не последнего. Прекрасное начало дня!

– Спасибо, учитель Люций, постараюсь, чтобы он прошел не менее весело. – Это была старая-престарая шутка, вроде пожелания «доброго утра» у обычных людей, но сейчас она не сработала. Я чувствовал себя подавлено. Мы обнялись.

– Говори мне – гражданин. Сейчас такое время, что псы преторианцы сожрут живьем любого, кто покажется им похожим на одного из учителей скромных адептов Черной Луны. Ты же – мой дорогой не должен вникать в наши ссоры и временные разногласия, потому как пророчество оракула из Фив, по поводу Ирода нашло подтверждение в недавнем гадании авгуров, о чем теперь знаем не только мы. Так что, не подсуетись в свое время Марциалий Нунна и я с твоим назначением, сейчас пришлось бы попотеть, вживляя своего человека в его свиту. А посему держись места близ избранника богов, и будь начеку. Мы еще не знаем, как сложится судьба Ирода, это похоже на явление из под воды диковинного острова. Восстанут гигантские волны, которые смоют береговые селения, уничтожат деревья и пляжи, поднимется вихрь, который будет крушить все вокруг, но в результате буря рано или поздно закончится. Какие-то земли окажутся под водой, а какие-то явятся из самой бездны, принеся в дар жемчужные раковины, сокровища с затонувших сотни лет назад кораблей, или даже представителей живущего под водой народа Нептуна.

Кто-то видит в возвышении никому прежде не известного идумея – возможность подняться вместе с ним, зацепиться за край его туники, и взлететь на недоступные простым смертным высоты, другие чуют угрозу своей безопасности и привычной жизни, а значит, будут стараться ему навредить.

Ты желаешь задать вопрос? – лисье лицо Люция озарила хитрая улыбка.

– Да, не можем ли мы перебраться в какое-нибудь более удобное для долгой беседы место? – Я почесал в затылке, – если честно, я сегодня перебрал немного с вином, и теперь жутко хочется пить, и… я огляделся. Вокруг конечно царила разруха, но не мог же я осквернить еще больше место совсем недавно бывшее мне домом.

– Мы сделаем еще лучше – совместим приятное с полезным, отправимся к моему старому другу, и выпьем там, как это и подобает приличным людям, не видевшимся несколько лет.

Глава 23

Я скакал на коне, по недавно осиротевшей земле, на которой продолжали оплакивать Гая Юлия Цезаря, и уже поговаривали о новом Цезаре, который возник словно из пепла погребального костра, и теперь парил над миром – юный, дерзкий, жестокий. Внучатый племянник великого Цезаря, мальчик из рода Юлиев благородный Гай Октавиан называющий себя теперь Гай Юлий Цезарь Октавиан и получивший от сената должность претора[53]. Тем не менее, империей правил бывший сторонник Цезаря Антоний – человек с которым в самом скором времени мой господин – тетрарх Иудеи должен был сойтись. И тут дело не ограничивалось бы одними только богатыми дарами. Новый хозяин желает, чтобы вокруг него все было по-новому, а стало быть, необходимо убедить его в искренней своей дружбе, и тогда… кто сказал, что предел мечтаний для Ирода – Самария и четверть Иудеи? Где Антоний возьмет более надежного человека, нежели Ирод? Подумаешь, когда-то был преданным слугой и личным другом Кассия, все когда-то с кем-то дружили. Так времена же изменились! Отчего бы Антонию и не приблизить к себе Ирода, который вот-вот женится, обретя право на трон. Чем не ставленник для Рима? Чем не этнарх? Конечно, придется потеснить Хасмонеев, но кто возвел в непреложный закон, будто Хасмонеи – единственный род, поставляющий царей в Иерусалим? Бог сказал? А есть ли Риму дело до чужих богов? Своих считать устанешь. Рим хочет получать дань. Ему не прожить без египетского зерна, сирийских тканей, македонской конопли, галльских тюфяков и подушек – поэтому Цезарь поставил в Египте свою наложницу царицу Клеопатру. На хозяйство посадил, налоги чтобы для империи сбирала, и требуемое Риму на собственных кораблях доставляла, будь то зерно отменное, благовония ли изысканные, ткани тонкие.

«Узрите образ бога и обеих владычиц, повелителя земли пчелы и тростника, – вдруг зазвенело над головой, и я оказался в просторном здании, стены которого были сделаны из желтоватого камня с египетскими рисунками изображающими людей с собачьими головами, – узрите сына Ра божественного рождением», – взвыл размалеванный точно дешевая шлюха евнух.

– Что это? Как это? – По лбу и по спине тек пот, а туника, наверное, уже вся мокрая. Черные точно головешки рабы обмахивают здоровенными опахалами из павлиньих перьев сидящего на престоле юношу, или нет… это девушка, молодая женщина с прической подобной тем, что носят знатные горожанки Рима. Только ее наряд, наряд божественной Клеопатры ни чем не напоминает просторную тунику с привычной надетой поверх нее юбкой столой, это не плащ пала препоясанный драгоценным поясом и закрепленный на прическе разноцветными фибулами. Египетская царица облачена в облегающее ее изумительное тело длинное платье с широким воротом. На шее скромное, но необыкновенно красивое и, по всей видимости, драгоценнейшее ожерелье, тонкие руки венчаны длинными браслетами. На ногах сандалии из тончайшей кожи антилопы. Правда, в жизни я ни разу не видел такие, но сразу же понял, что это именно они.

Изящная, красивая и как мне тогда показалось одинокая в мире жирных евнухов и фанатичных жрецов, она – дочь бога солнца Ра словно ждала чего-то напряженная, точно спрятанный в камышах хищник. Чего?

Я огляделся, и понял, что конь мой все еще стоит на дороге, по которой я скакал в сторону порта, но одновременно с тем я продолжал видеть ее – бывшую подругу Цезаря, женщину, по слухам, родившую ему сына, и вот теперь оставшуюся без поддержки и защиты, совсем одну.

Чего она ждет? – Ясно как день. Нового возлюбленного, который сумеет спрятать ее от тревог, укрыть дорогой ей Египет с его пирамидами и древними уродливыми богами, порожденными самим хаосом и тьмой. Ей нужен мужчина – возможно, такой как мой господин Ирод. Тот, кто сумеет…

Впрочем, со времени гибели маленького Птолемея[54], и воцарения Клеопатры я не слышал, будто бы в Риме жаловались на нерегулярность поставок зерна. Стало быть, царица реально выполняла свою часть договора и была не просто подстилкой Гая Юлия, не очередной его прихотью. Царица Клеопатра являлась не только царицей и любовницей, она была ставленником Рима, умело посаженной на хозяйство и выполняющей свои обязанности, а стало быть, пока у власти в Риме стоят мужчины, а не евнухи, никто не отдаст эту божественную женщину идумейскому выскочке.

Итак, царица Клеопатра нужна Риму, и Рим позаботится, чтобы рядом с ней был не кто попало, а настоящий римлянин. Кто? Да хоть Марк Антоний[55]? Хоть юный Цезарь, или как его – Октавиан. Ну не Цицерон же на смех гарпиям? Не предатель Брут[56] и не Кассий, да будут они прокляты именем Аида.

Я встряхнул головой, и видение исчезло.

Надо будет добраться до ближайшего святилища и подкрепить проклятья жертвой, иначе все пойдет прахом. Надо подумать по дороге, кого бы еще проклясть, пока можно отыскать святилище, и заодно сообразить, кому молиться за Ирода. Надо спешить, и еще… надо попить и поспать, что ли… надо отыскать постоялый двор и как следует выспаться. Да, понятно для чего при любом повелителе вечно отирается целый сонм жрецов. Тех, кто знает, кому и по какому поводу молиться, как гадать. В школе нам преподавали много такого, но все же… лучше, чтобы каждый занимался своим делом, и еще одно, было бы прекрасно, если бы Ирод мог отказаться от своего нелепого бога, и верить, как положено. Вот тогда можно было бы с легким сердцем приносить жертвы за победу Марсу, за любовь Венере, за…

Я попытался еще раз вызвать в памяти образ египетской царицы, и мне это удалось, Клеопатра VII возлежала на узком ложе, выслушивая доклад какого-то жреца. Я не мог разобрать слов, да и возможно это был не жрец. Но вдруг я явственно понял, нет, буквально осознал, что нам – то есть мне и Ироду еще придется столкнуться с этой бабенкой. Сильно и кроваво.

Думаю, что среди «Черных пауков» немало отыщется народу склонных к пророчествам и умеющим слышать волю своего бога, мой отец не обладал этой способностью, полагаясь на интуицию и смекалку. Поэтому справедливо было бы предположить, что способность видеть сны наяву перешла от мамы, в прошлом жрицы богини Кибелы.

Однако видение истомило меня до такой степени, что я еле держался в седле, раскачиваясь и чудом удерживаясь на кромке сознания. Копыта коня вздымали крошечное облачко пыли, которое сделалось золотистым на закате. Теряя силы я смотрел на попирающие дорогу копыта своего скакуна пока земля не приблизилась настолько, что я уже мог коснуться ее рукой и… я не упал потому что в последний момент кто-то поддержал меня за одежду, зубы стукнулись о край чаши, и я тут же я начал пить, захлебываясь и словно заново наполняясь жизнью. Солнце уже коснулось горизонта, когда я, наконец, обрел способность сколько-нибудь соображать и мог оглядеться окрест себя.

Бородатые рожи, в длинных поношенных туниках и ефодах с голубыми кистями – иудеи! Мне что-то говорили об этих кистях, вроде как, перебирая их, евреи вспоминают заповеди, или что-то в этом роде. Я не вникал, хотя, сейчас эта казалось бы незначительная деталь сыграла весьма своевременную службу – я понял, кто передо мной. Однако радоваться раньше времени не стоило. Любимец богов Антипатр, не будучи евреем умудрился подмять под себя практически всю Иудею, да еще и оставить после себя не менее талантливых чем он сам сыновей, что временами вызывало зависть и острую злобу на пришлых идумеев, тянущих все в свои закрома. Сначала нужно разобраться, кто мои спасители, а уж потом… сам я был одет на римский манер с аккуратно подстриженными волосами и приличным оружием. Ничто в моем облике или содержимом сумы не должно было выдать мою службу у Ирода идумея, так что я мог оставаться какое-то время просто человеком, попавшим в тяжелую ситуацию.

– Могу ли я узнать имена моих благородных спасителей? – Вежливо осведомился я, на всякий случай, проверяя свой меч. На счастье меня не успели разоружить, что можно было принять за неплохой знак.

– Наши имена ничего не скажут тебе господин. Мы торговцы и везем в город египетский виссон, который высоко ценится во всем мире и даже царица Клеопатра не гнушается одеждой из этой ткани.

– А… тонкий лен, – я поднялся и, шатаясь, подошел к своему коню. Должно быть, мы находились на каком-то постоялом дворе, но я не помнил, как оказался здесь. Возможно, торговцы обнаружили меня на дороге и привели моего коня или конь остановился, заметив людей и почуяв воду.

– Позволь отвести его в стойло? – ловкий трактирный слуга появился точно чертик с щеткой и тряпкой. – Один миг расседлаю и оботру как водиться. А ты пока в дом проходи, господин, выпей, поешь, девки есть, постель мягкая удобная…

В глазах потемнело, но я быстро справился с собой, кинув парню мелкую монету, после чего опершись на его плечо прошел в дом.

Проворные служанки быстро водрузили на стол вино и воду, чечевичную похлебку, которая, по всей видимости, являлась здесь основным блюдом и оттого всегда была под рукой, нежную ягнятину, пирожки и лепешки с медом. Не знаю, как долго пришлось ждать жаркое, время шутило со мной на свой весьма странный манер, и я то проваливался в странное оцепенение, то оказывался при дворе Ирода в Идумее, или в Египте, где вел бесконечные и бессмысленные беседы с царицей. Возможно, нашедшие меня евреи подлили что-то в мое питье, отчего я никак не мог собрать себя и начать нормально соображать. Какую же цель они преследуют? Если ограбление? – это можно было сделать на дороге. Убийство? – Бессмысленно. Я старался не клевать носом, поддерживая отяжелевшую голову. Заказал и теперь поливал мясо жгучими арабскими соусами, надеясь хоть таким образом сбросить с себя сонное оцепенение.

Меж тем трактир наполнялся людьми, возле широких темных столов рассаживались гости, в углу я приметил компанию моих новых знакомых, рядом с ними сновали детишки и укутанные во множество платков женщины. Целыми семьями что ли за товаром ездят? Странно… Путь не близкий, дорога лихими людишками богата, чего ради детьми малыми, да женами рисковать? А коли переезжают, отчего прямо не скажут? В любом случае, ведут себя подозрительно, значит, надо присмотреться.

Эти мысли лучше перченого соуса встряхнули мысли, растревожили сонную одурь, я потянулся, и помахав своим спасителям рукой, подозвал к себе бегавших между столов купеческих мальчишек, и когда те робко приблизились, велел прислуге одарить их блюдом сладких пирожков, после чего послал со своего стола кувшин вина и лепешки с медом их родителям.

Как и следовало ожидать, получившие мои скромные дары иудеи тотчас закланялись, доброжелательно улыбаясь и заставляя повторять поклоны своих многочисленных малышей. Начало было положено, и на какое-то время я оставил изучение этой компании, понимая, что деваться им из кабака по большому счету некуда, не настолько же они тупы, чтобы пуститься в путь с дорогим грузом и семьями на ночь глядя. Да и особой охраны вокруг них было не заметно. Двое рослых ухарей, один из которых помогал мне спуститься с коня, судя по внешнему сходству, братья, сухорукий мужичонка в маленькой траченой молью шапочке, которую перед тем как произнести молитву, он покрыл темным шерстяным талитом[57], вроде тех, что я уже видел на мужчинах в Идумее. – Вот собственно и все мужская часть каравана. Да… либо я встретился с очень глупыми и отчаянными людьми, либо они выдавали себя за кого-то другого. Зачем?

Я осушил вторую чашу, когда один из купцов поднялся из-за стола, и, приняв у осторожно подошедшего трактирного слуги поднос с великолепными, нарезанными кусками, фруктами, осторожно поднял его над головой, и торжественно ступая, поставил лакомство на мой стол, поклонившись мне чуть ли не до земли. На это тоже следовало ответить, и я, развеселившись, тут же пригласил дарителя выпить со мной, и между делом, отдал распоряжение трактирному слуге попотчевать сладостями моих новых знакомых.

– Спасибо, добрый незнакомец, твоя щедрость принесла нам большую радость! – Мой гость буквально сиял непонятным восторгом. Раскрасневшееся от еды и напитков широкое лицо лоснилось от пота. Небольшая бороденка была аккуратно подстрижена, отчего выглядела точно у бабы в тайном месте. Это показалось мне забавным.

Я подвинул к нему кратер до краев полный молодым вином, меж тем слуга уже притащил нарезанное мелкими кусками мясо утки и пожаренную с овощами нежнейшую рыбу.

– Мое имя Квинт Публий, я гражданин Рима и из хорошего рода, – первым представился я.

– Это большая честь для меня. Мое имя Елизар. Елизар Шенон, моего брата зовут Исаак, и мы оба купцы. Вот, получили заказы от двух уважаемых семейств Рима на льняное полотно и заодно решили женам и детям показать Рим. А даст бог, так может, и сами там осядем. У нас там много родственников со своими лавками – живем все в одном квартале чинно, скромно, придет пора сыновей женить, там же и невест подберем из своих же, дочерей замуж выдадим.

– Понятно, неужели из самого Египта ткань везете? Или в порту на складах затоваривались?

– Почему из Египта! – Вытаращился Елизар. – В Иудее брали. Чего нет в Иерусалиме, что есть в Египте? Разве что солнце не такое злющее. А товар туда мой дядя доставляет со своими сыновьями и внуками, а мы уж дальше переправляем.

– Отчего же в Иерусалиме не торгуете? – Я лениво развалился на сидении, наблюдая за трактирными девками, мирно накрывающими столы, должно быть, для кого-то из живущих на постоялом дворе постояльцев.

– В Иудее нынче жизни нет. – Поморщился Елизар, беря тремя перстами кусок сочного мяса и запихивая его себе в рот.

Я услужливо подвинул ему лепешку, и вежливо обсосав пальцы, он обтер руки о мякиш.

– В Иерусалиме… надо же, а я как раз хотел идти туда, дабы подороже продать свой меч.

– И не думай! Иерусалим нынче не тот, вся Иудея нынче не та, не из-за римлян. – Он опасливо глянул на меня, поспешив проглотить свой кусок. – Мы ничего не имеем против римских хозяев и платим все, что следует заплатить, – Елизар снова испуганно сверкнул на меня глазами, и убедившись, что я спокоен и не сержусь, взял с блюда вареную луковку. – Мы против этих жадных, порочных, отвратительных идумеев! Послал же бог за прегрешения наши сначала ворюгу Антипатра, – он боязливо зыркнул в сторону своих людей, так, словно в его собственную семью мог затесаться предатель. Плечи иудея при этом нервно поползли вверх, глаза забегали, – сначала Антипатр прибрал к рукам наши земли и деньги, власть в городе и в стране, а потом его кошмарные дети – Фасаил и особенно Ирод! Некоторые семьи из страха поддерживают Ирода, но все наши родственники против! Еще как против! И не потому что Рим назначил их обоих тетрархами. Мы уважаем решения Рима и не протестуем. Но должно быть в Риме просто не знают, каких кровопивцев они посадили нам на голову.

– Ирод? – Я сделал вид, будто пытаюсь что-то вспомнить.

– О, не утруждай себя, доблестному воину не престало якшаться с грязными ублюдками, вроде этих идумеев, – он отхлебнул из своей чаши, в то время как я полил соусом мясо, и подвинул гостю тарелку с фигами. – Разговор обещал быть занимательным.

– Отчего же не утруждать, когда я как раз и направляюсь в Иудею, чтобы наняться там на службу. Мне интересно все, что происходит там, кто держит власть, а кто всего лишь громкое имя, и весу в нем, что в дыме от курильниц.

– Рядом с Иродом всегда эти безумные горцы, – отмахнулся Елизар, – конечно, он тоже не дурак, чтобы отказываться от римского воина, – он смерил меня быстрым хозяйским взглядом, просто взвесил, обмерил и дал цену, – но, клянусь своим богом, не лез бы ты служивый к этой идумейской мрази. Впрочем… хотя, нет. Извини.

– Начал, так уж и закончи, а то, всю ночь не смогу уснуть, а ведь на утро мне уже и в путь.

– Не обращай внимания, – Елизар погладил бородку, искоса бросая на меня выразительные взгляды, – могу я задать один вопрос?

– Да хоть два. – Я взял с тарелки лепешку и свернув ее уголком обмакнул в мед.

– Я хотел спросить, твоя осанка, прическа, оружие выдают в тебе человека военного, но, как я понял, сейчас ты временно без работы и ищешь ее. Так отчего же не в Риме, или за тобой, как говорят в моем народе, тянется кровавый след? Прости, если обидел. Есть причины, из-за которых ты вынужден искать себе место столь далеко от своих родственников?

«А он не так глуп, – Я сделал вид, что задумался. – Кровавый. Я, конечно, убил своего отца, то есть, совершил акт милосердия. Но будет ли по этому поводу меня преследовать Фемида? Скорее всего, нет. Что же до молодчиков державших в плену отца и устроивших поджог в школе… вот от этих жди вестей». С другой стороны, еврей невольно оказал мне услугу, тем, что попытался догадаться о роде моей деятельности, и невольно объяснив, как воспринимают меня окружающие, к тому же, ему что-то нужно от меня. Что же, сыграю перед ним настоящего солдата в поисках новой службы.

– Мои дела не настолько плохи, чтобы за мной присылали городских стражников, семейные проблемы, – я досадливо развел руками, давая понять, что предмет не стоит обсуждения, – с женой поругался.

– Понимаю, понимаю, – заулыбался Елизар, я просто подумал, что раз ты не едешь к какому-то определенному хозяину, то и скорее всего не торопишься, и может быть даже мог бы вернуться на несколько дней в город, ради небольшой но хорошо оплачиваемой работенки. Ты ведь можешь вернуться? Тебя там никто не поджидает?

– Работенки?

Я положил руку на меч, и, заметив мой жест, собеседник кивнул.

– Работенка не из приятных, но да сразу же говорю, что не в баню тебя зову, не со шлюхами развлекаться. Сам видишь, мы люди семейные и не очень-то… это самое.

– Ты начал говорить о какой-то работенке? – мне сделалось весело. Чего интересно надо от меня заезжему купцу, или все же не купцу?..

– Прежде чем посвятить тебя в суть да дело, хочу все же объяснить, отчего именно сейчас тебе доблестный воин не следует идти в Иудею, – вновь отдав должное вину, продолжил Елизар.

– Так растолкуй, сделай милость, уважаемый?

– Сын царя Парфии Пакор[58] хочет идти на Иерусалим, и ведь пойдет. Все говорят об этом, на базаре судачат, в синагоге болтают. Все ждут, что вот-вот Иерусалим снова будет в осаде, и едва восстановленные стены его падут и начнутся грабежи. Потому как Антигон – сын ссыльного брата этнарха Иудеи Гиркана Аристобула заплатил царю Парфии тысячу талантов золота и обещал пятьсот женщин! А ведь парфяне одними только женщинами не ограничатся, тут понимать надо.

– Да? – Я сделал заинтересованное лицо, а Елизар беспомощно метнул взгляд в сторону своего давно закончившего трапезу семейства, как и положено в приличных иудейских семьях, мирно болтающим о своем в ожидании, когда же глава семейства соизволит отпустить их спать.

– Они не остановятся на женщинах и будут грабить. Страшно грабить. Поэтому очень многие уже наметили для себя переезды и главное, перевоз казны. Хотя, – он махнул рукой, – можно перевести шкатулку с драгоценностями, но как ты перетащишь дом, лавку, землю, наконец?!

– Сочувствую.

Я вытер хлебом руки, и хотел уже выйти во двор отлить, когда Елизар неожиданно ухватил меня за край одежды.

– Послушай господин, ты молод, силен, у тебя есть меч и воинская подготовка, какой нет ни у одного иудея. Некоторое время назад делегация богатейших жителей моей страны явилась к Марку Антонию, умоляя его покончить с братьями идумеями, занимающими высшие посты в стране, и тот, за взятку разумеется…

Я протестующее поднял правую руку.

– Взятки строго воспрещены. Возможно, ты говоришь о даре?

– Разумеется о даре. А я что, сказал «взятка»? – Сразу же нашелся собеседник. – Никакой взятки, хвала небесам, не было, и быть не могло. Мы доверяем Риму, и лояльны ко всем его решениям. Марк Антоний, да продлит господь его дни, обещал дать ход делу, и вызвал к себе Ирода, для дачи необходимых объяснений, и он очень скоро прибудет в город!

«Ирод в Риме! А какого тогда я еду к нему?»

– На аудиенцию к Марку Антонию Ирод явится с минимальной охраной, почти без оружия, и тогда…

– Ты нанимаешь меня убить Ирода?

– Да, господин. – Елизар отставил чашу и смотрел теперь на меня с видом человека, готового к тому, что сейчас все придется объяснять по новой. – Ты все равно ищешь работу для своего меча, какая разница, где она будет? Тебя ни чего не связывает с проклятым идумеем, ты его никогда не видел, и возможно никогда не увидел бы в своей жизни. Мы с братом посланы нашими хозяевами для того, чтобы убить или найти убийцу, который мог бы покончить хотя бы с одним из идумеев. Мы ищем воина, ты воин ищущий себе работенку. Мы приедем в Рим, ты будешь сопровождать нас как охранник. Никто не придерется к двум братьям, их женам, детям, слуге и охраннику. К двум безобидным мирным иудеям, не умеющим толком держать в руках оружие. Никто из подосланных убийц никогда прежде не путешествовал со своими семьями, и тебя тоже не заподозрят. Ты заколешь Ирода и исчезнешь в любом направлении. Никто не подумает на тебя, так как ты не знаком с идумеем и не можешь иметь на него зуба. Как тебе такой план?

Мы же покажем тебе жертву, и возьмем на себя его свиту, коли он окажется не один.

Глава 24

Сославшись на то, что мне якобы нужно проведать, как там устроили моего коня, я вышел во двор. Уже порядком стемнело, и гостиничные слуги бегали с последними поручениями, разносили по комнатам кувшины с водой, окуривали спальни от ночной мошкары. Я посмотрел на небо, полная луна высовывалась из-под кружева облаков, точно девка-наводчица, что сначала приманит лопоухого простачка своим симпатичным личиком, а потом скроется, оставив его в компании малоприятных вооруженных молодчиков. Луна улыбалась мне, намекая, что спрячется за тучки, предоставляя мраку окутать землю, и тогда я… да… самым простым было зарезать Елизара и его брата прямо сейчас, пока те не готовы к отпору. Женщин и детей я, поразмыслив немного, решил не трогать. Даже Елизар признался, что те обыкновенное прикрытие, а не тщательно замаскированные убийцы. Но с другой стороны, обезопасил бы я Ирода, порешив его убийц? Да ни в коем случае! Потому что братья-иудеи относились к организации, которая за неимением этих двоих быстро спроворит выслать кого-нибудь другого, да хоть целую ватагу. Елизар сказал, что они с братом возьмут на себя охрану Ирода, этих матерых горцев всю жизнь занимающихся охраной границы, вырезая всех, кто туда только нос сунет. Что это – дивное неведение силы и мощи противника или они на самом деле великие воины? Внешность обманчива.

Я отвернулся от дверей трактира. Луна лукаво заглянула мне через плечо, отчего струя весело заблестела в густой ночи.

Прикинув ситуацию так и эдак, я решил добраться с братьями Шенон до города, а там уже прищучить все осиное гнездо.

Я вернулся в трактир, семейство моих спасителей поужинало и теперь, по всей видимости, готовилось ко сну, Елизар сидел на прежнем месте возле моего стола.

– Сколько ты готов заплатить за убийство идумея? – Я решил не тянуть до утра, не дожидаясь, когда Елизар отыщет другого свободного на данный момент римского легионера или продающего свои услуги разбойника. Тот плеснул на стол немного красного вина, которое показалось мне в тусклом свете затухающего масленого светильника кровью, и обмакнув палец старательно начертал цифру 500.

– Талантов или динариев? – Уточнил я.

– Динариев! Разумеется динариев! – Засуетился Елизар.

– Отчего же не талантов? Вы же иудеи. Ну, не 500, а скажем 100. Да, за убийство такого зверя, как описал ты, сотня будет в самый раз.

– Но мы почти что в Риме, а все знают, живя в Риме – поступай как римлянин. Разве не так? К тому же виданное ли дело платить 100 талантов за вшивого идумея, цена которому тертый обол в базарный день! Да за взятие Иерусалима, чтоб ты знал, царь Пакор взял тысячу!

– Тысячу и пятьсот ваших женщин. Я же не прошу ни одной.

– Да уж лучше попросил бы! Уж лучше бы женщин – с них станется! Но 100 талантов – сумма неслыханная! Да из золота, что ли этот Ирод, что ты просишь за него такие деньжищи?!

– Из золота, не из золота, а вот сидит уже тетрархом над Иудеей и имеет всех знатных господ в зад, четверть народу под ним, и четверть под старшим братом. А до Марка Антония доберется, поди же, и все под него ляжете.

– Не ляжем! Костьми лучше ляжем, чем под вшивого, безродного идумея! – Елизар сжал свой нож, так что костяшки пальцев правой руки побелели. Это он напрасно. Жутко не люблю, когда рядом со мной начинают играться с оружием, тем более, когда это самое оружие Марс знает, откуда появляется. А я на самом деле не заметил, из какой такой дыры Елизар Шенон извлек эту игрушку. Пояс вроде как просто кусок материи, за таким разве что метательные ножи спрячешь.

– Откель такой инструмент? – Я покосился на ножик. – Мясо вроде как мелко порезано было, хлеб руками рвали, на кой он тебе теперь?

– Пригодиться! 100 талантов! Да за 100 талантов я отца родного, если приведет случай…

– В заднице ты его, что ли таскал? – Я расплылся в самой доброжелательной из заученных в школе и неоднократно опробованных на окружении Ирода улыбок, одновременно разводя руки и демонстрируя свой пояс с торчащими из-за него крошечными головками любимых метательных штучек. Мелкие, острые, под мою руку выточенные, а бьют не в бровь, а в глаз. – Коли действительно ты все это время в заднем проходе свой клинок прятал, – тогда уважаю. Потому как сразу видно – разработано. Мне бы такое не под силу было.

– Заткнись римская собака! – Елизар чуть не поперхнулся выступившей на губах пеной. – Еще одно слово и…

– А может тебе туда мой гладий запихнуть, – все так же дружелюбно предложил я делая вид, что хочу добраться до меча, а вместо этого сделав обманный выпад и перехватив метнувшуюся ко мне руку с ножом и одновременно нанося удар лоб в лоб. Ох, не люблю я этот приемчик! Интеллектуально развитому человеку сие в тягость. Потому что опосля такого удара соображается уже дюже плохо. Это тупым легионерам нормально, а нам…

Но, судя по всему Елизару мои действия не понравились еще больше, во всяком случае он выпустил нож и схватившись обеими руками за голову начал раскачиваться, точно отбивая поклоны неведомым богам.

Разоружив агрессора я обыскал для верности его пояс, достав от туда еще один ножик поменьше. Меж тем наниматель пришел в себя.

– Ну, как, оставили тебя злые духи или еще раз мозги вправить? – Участливо поинтересовался я, поигрывая трофейным ножом.

– 100 талантов – невозможная сумма. Бери 500 динариев или проваливай. Это мое последнее слово.

– 500 динариев платит центурион за победу герою битвы, что же… – размышлял я вслух, 500 динариев – конечно не плохая сумма, но.., – я смерил Елизара изучающим взглядом, – с такими работодателями устриц на завтрак, как своих ушей не видать. А говорят, это самое то.

– Устрицы на завтрак, что возжелал?! – Засмеялся Елизар, потирая ушибленный лоб, – если бы я мог получать устрицы на завтрак – разве я стал бы мотаться по дорогам с полотнами льна и нитками для вышивания?

– Стал бы. Вы иудеи никогда не отказываетесь получить барыши, тем более, когда эти барыши сами идут к вам в руки.

Мы оба рассмеялись.

– Ладно, наискупейший из моих нанимателей, плати 600 динариев, и я твой.

– Пятьсот пятьдесят! – Заюлил Елизар. Как только в воздухе потянуло торгом, он заметно оживился.

– Пятьсот семьдесят! – Вступил я в игру, и половину вперед.

– Благое дело… – напомнил купец. – Вся Иудея тебе по гроб жизни благодарна будет.

– А за благое вдвойне принято, потому как это для вас святое дело свергнуть Ирода и его братца, мне же возможно после сей работенки целый век от солдат римских бегать придется. – Напомнил я.

– Ладно, пятьсот семьдесят, но вперед только двести пятьдесят. – Сник Елизар.

– Ладно. По рукам.

Глава 25

Теперь, после того, как выяснилось, что мой господин со дня на день прибудет в Рим, мне не было никакого смысла искать его в Идумее или Самарии. А стало быть, в Рим пришлось бы возвращаться в любом случае. Судьба явно решила отплатить мне за недавние страдания, и я был ей признателен. В этом смысле стоило задуматься, как теперь поступить с моими новыми знакомыми – братьями Шенон. С одной стороны – спасшими меня, найдя полуживого на дороге, и вразумившими, где искать Ирода. С другой – они и главное те, кто науськал их на след моего господина были смертельно опасны. После смерти отца и пожара в школе, я понимал, что, во всяком случае на ближайшее время Ирод был, есть и останется моим единственным господином, и мне совершенно не улыбалось потерять тепленькое местечко и пуститься в странствия ловя ветер в поле.

Покумекав немного, пока мы укладывали вещи и товар в грузовые повозки запряженные осликами, я решил не убивать братьев, а в случае необходимости искалечить их перерезав поджилки на ногах. Таким образом, я и исполнял некий акт милосердия – уместный по отношению к посланникам Фортуны, и одновременно с тем пресекал их дальнейшие попытки лично навредить Ироду. Наблюдая за тем, с какой нежностью оба брата подсаживали на повозки детей, я решил, что пригрожу вернуться и продать женщин и сосунков в рабство, предварительно поимев их всех до одного, если только их родители продолжат чинить неприятности Ироду.

И вот я возвращался в Рим, откуда бежал всего-то день назад, что было само по себе не плохо, учитывая, что очень скоро я увижу Ирода, и верну себе покинутую впопыхах охрану. Не то, чтобы я сильно скучал по этим угрюмым и одновременно с тем верным своему господину и неистовым в битве горцам, но все же, если уж я задумал не просто раскрыть заговор, а по возможности вырезать хотя бы его верхушку, от помощи было грех отказываться.

Мы вышли с постоялого двора засветло, зевая и трясясь от холода, но едва только горизонт пожелтел, и затем выглянуло солнце – заметно потеплело, а потом началась привычная в эту пору жара. И если в начале пути нас сопровождал птичий гомон, ко времени, когда безжалостное солнце достигло зенита, птахи утихли. Следовало сделать привал, но как назло, на дороге начали попадаться кресты с полувысохшими и только начинавшими портиться телами на них. Не то, чтобы я боялся покойников, но запах… к тому же с нами ехали женщины и дети, желудки которых, как известно, не столь крепки, как у мужчин, поэтому, невзирая на неудобство и градом льющийся пот, мы упорно шли дальше, надеясь выбрать местечко хотя бы не под ногами у распятых трупов.

Наконец обессиленные и злые, мы устроились в сомнительной тени дикой смоковницы на расстоянии приблизительно сто двойных шагов легионера[59] от креста справа, и около пятидесяти шагов слева. Не очень-то приятное соседство, но да делать было нечего. Впрочем, ни дети, ни женщины уже не возражали, так что, дежуря по очереди, мы немного передохнули, развлекаясь беседами.

Было заметно, что оба моих нанимателя, да и их благоверные рады радешеньки возможности поболтать о наболевшем, поделиться последними новостями и сплетнями, сливая ценную и пустопорожнюю информацию в мои благодарные уши.

Итак, откидывая ненужные эмоции, бабьи причитания и откровенный бред, я выяснил, что после инцидента с Малихом вконец запуганный Гиркан вернул Фасаила на ранее занимаемую им должность. Но пока этнарх размышлял, чем умилостивить стоящего на его границах и в любое время дня и ночи разгуливающего по его складам с оружием Ирода, я уже упоминал, что такую привилегию мой господин получил сделавшись тетрархом, душка Антигон (родной племянник Гиркана) подговорил сына парфянского царя Пакора взять Иерусалим. И, как уже рассказал словоохотливый Елизар в нашу первую встречу, едва прослышав о грядущей войне, представители наизнатнейших семейств Иудеи явились с ябедой к Марку Антонию, умоляя его расследовать дело фактически захвативших власть в стране идумеев.

Казалось бы – удача начала с наглой рожей мочиться на Ирода и Фасаила, но неожиданно пришел вызов в Рим. Покумекав что де негоже обоим оставлять Иудею накануне войны с парфянами, старший Фасаил убедил Ирода отправляться к Марку Антонию в одиночестве, принеся искренние извинения тетрарха Фасаила, а так же заверения глубочайшего почтения и верноподаничества, и уж, разумеется, хороший подарок, который хотя бы отчасти должен был загладить перед правителем вину старшего брата. Разумеется, о подарке братья Шенон знать не могли, но я давно постиг, как ведут себя в их землях, кроме того, сенат никогда не брезговал дарами, из скромности запрещая именовать их взятками.

Ирод должен был явиться в Рим со дня на день, после чего, его собирались убить. Для этого меня собственно и нанимали. Почему в Риме, а не на подступах тоже понятно, если римляне и греки ставят своим правителям статуи и отливают монеты с их изображением, так что в результате, их каждая собака знает, кто мог утверждать, будто знает, как выглядит тетрарх какой-то там Иудеи, чей бог запрещал создавать изображения живых существ. Вот и говори после этого, что евреи дураки!

На моего господина и прежде жаловались всякий, кому времени и сил не жалко в Рим переть, но на этот раз, по всей видимости, мятежники всерьез заставили сенат поволноваться. К тому же близилась война с Парфией. А ведь совсем недавно, каких-нибудь тринадцать лет назад, именно Парфия нанесла поражение Риму разбив армию легендарного Красса[60]. Скажу больше, после этой победы все недовольные владычеством Рима начали смотреть на парфян, как на народ-освободитель, способный выбросить с их земель ненавистных завоевателей. Иными словами – те, кому не нравился Рим, готовы были лечь под Парфию, лишь бы избавиться от постоянного вмешательства бывшей республики в их внутреннюю политику, а стало быть, идущее через Сирию, – а это был кратчайший путь, – парфянское войско во главе с сыном царя Пакором передвигалось быстро и уверено, не находя сопротивления, а наоборот получая помощь от встречающих ее с восторгом предателей Рима. Да таким образом они до самого Иерусалима докатятся не на своих ногах, так на руках приветствующих их городов.

Стоит только на минутку отвернуться, на несколько дней покинуть правителя, как можно уже его косточки собирать, а самому потом по дорогам с сумой… Вот ведь – горе перекатное! Судьба судьбинушка. Да только не к лицу «Черному пауку» по свету маяться, угла искать. Сиди за троном своего господина, шпионь, приглядывай, и главное, будь под рукой, и жди, когда настанет твое время.

Пока мы болтали о том и о сем, младшие дети расшалились бегая вокруг крестов, вот ведь и жара им не в тягость, и мертвые тела навроде кукол. Один рядом с крестом встал, руки пошире расставил, голову на грудь уронил, мол, теперь он и не он, а распятый разбойник. Другой тут же рядом пристроился, глазик у пацана зоркий, приметил, что казненный еще и худ, и волосы у него драной пряжей на плечо свисают. Все в точности исполнил, одежонку с себя скинул – стоит. Третий самый маленький долго на старших смотрел, палец сосал, и тут же пристроился, не только, против обычая иудейского тунику с тела сорвал, в набедренной повязке остался, а еще и обделался, чтобы полного сходства значит, достичь. Ну, молодец!

Заметив такие живые картины мамочки прибежали, щебеча и раздавая подзатыльники, одевая и по надобности переодевая своих чад.

– Кончай отдыхать. А то затемно до города не доберемся. Подъем. – Решил тоже покомандовать я. И то правда, не успеешь к закрытию ворот, ночуй за ними. А если в самом Риме не мало добрых людей с ножами и серьезным намерением срочно стяжать им не принадлежащее, что же говорить о молодчиках за его пределами?!

Проверив телеги и пересчитав по головам людей, я шлепнул по крупу одного из осликов, запряженных в первую телегу, после чего наш небольшой караван тронулся. Я пропустил вперед себя первые две телеги, когда вдруг младший из братьев Шенон присел на третью повозку рядом со своей супругой и детишками, и тыча пальцем в приближающееся распятье, громко произнес – «один». Один – с готовностью повторили малыши. А вот там впереди будет второе. Два. – Один, и два. – тотчас заголосили умненькие мальчишки. Когда мы подъехали к Риму малыши выучили счет до десяти. Я мысленно попытался представить мимо скольких покойников мы проехали в этот день, и решил, что их было около двадцати пяти. Возможно, казнили какую-нибудь разбойничью ватагу. Что же, на 25 «перекресточников» в воровском мире сделалось меньше. Не беда – свято место, как известно пустым не бывает. Придут новые разбойники, оклемаются, начнут трясти путников, и закончат точно так же как и их предшественники. Делали бы кресты из дубов – давно бы уже галилейские горы лысыми стояли, и лесные братишки покинули насиженные места.

Глава 26

Так, мирно и спокойно мы добрались до Рима, где устроились в иудейском квартале у родственников моих нанимателей. В общем-то, не богатые, но набожные семьи, спокойные дети. Совместные трапезы, чтение Торы, учеба… все вместе – взрослые и дети. Давненько я не видел ничего подобного, а может, и никогда не видел. Ведь меня лично родители воспитывали как «Черного паука», которым я должен стать. А в Риме. В Риме мальчики заранее знают, что они воины, их судьба служить в легионе, а кто не служил – вообще не мужчина. Мой отец служил и даже в первой центурии, и дед, вроде как носил какое-то время красный плащ. С какой целью – не знаю, но, должно быть – надо было. Я вот тоже…

Иудейских детей учили, прежде всего, чтить своего странного единого бога, почитать родителей, правителей-первосвященников. Да, они бегали и резвились как все остальные дети, но только… не знаю, как и сказать, но вдруг мне захотелось, чтобы это были мои дети. Чтобы я был членом их общины.

Глупость конечно. Размяк как старые ремни на сандалиях.

Меж тем в Рим приехал Ирод, я слышал, как на форуме читчик новостей сообщал об этом гражданам, прося свести к минимуму все насмешки над иудеями и их богом. Это было своевременное напоминание, потому что, о ком, о ком, а об иудеях у нас во все времена пошутить любили.

Отправившись якобы поглазеть на свиту прибывшего тетрарха, я отыскал глазами сотника Костобара, служившего при Ироде еще в Идумее, и, дав ему знак немедленно следовать за мной, бродил какое-то время по городу, наблюдая за крадущимся по пятам пограничником, и проверяя не притащил ли кто-нибудь из нас хвоста.

Невежи и пришлые утверждают, будто Рим сложный и запутанный город, в то время, как для урожденного римлянина все проще некуда. В центре города расположен форум со всех сторон окруженный лавками и торговыми рядами, с южной стороны – старыми, с северной – сравнительно новыми. Лавки и базилики – вечное их сочетание. Тут рядом со старым форумом, есть место, на котором отец зарезал свою единственную и горячо любимую дочь, спасая ее от насильника. Рассказывали, что напуганная девушка ворвалась в лавку, в которой торговал ее отец. Соседи слышали, как сотрясались слабые стены, от мощных ударов бывалого вояки. Когда же дверь пала, ворвавшийся в помещение ветеран застал старика обнимающего истекающий кровью труп девушки. Таким «достойным подражания» образом отец спас от бесчестия свою дочь. Мама водила нас с братиком на это место, объясняя, где стояла лавочка, и как лежал труп, как когда-то водила ее на это место ее мама.

С восточной стороны форум обтекает Священная дорога, края которой сплошь торговые ряды. Чего там только не отыщешь, все очень качественное, но дорогое. И если богатые римляне могут позволить себе невиданные фрукты, за которые приходится расплачиваться золотом, бедняки отовариваются на Субурском привозе, где можно приобрести решительно все, включая паршивую болезнь после общения с дешевой шлюхой и удар ножа в бок.

Верхняя часть Священной дороги сплошь овощной и фруктовый базар, та часть, что прилегает к форуму облюбована золотыми лавками и крытыми прилавками, на которых торгуют красивыми, хотя и не особо дорогими браслетами, разноцветными париками и платками. К северо-востоку от форума тянется улица Аргилет на которой, на сколько я помню, стоят книжные лавочки. Раньше, во всяком случае, там можно было приобрести листы со свежими шутками, которые во все времена ценились детьми и солдатами. Дальше улица Глина, на ней трудились и тут же продавали свои изделия гончары, дальше Сапожная.

К юго-западу от Форума, если пройти между Юлиевой базиликой и храмом Кастора, тянется Этрусская улица, на которой можно приобрести качественные благовония и духи, а так же модные пурпурные шелка. Впрочем, если настоящие римляне знают, где на Этрусской размещаются честные лавки, а они стоят аккурат у стоп своего бога Вортумна, приезжий, скорее всего, оконфузится, связавшись с дешевой подделкой.

Это целое искусство – правильно делать покупки для целого дома и не каждая хозяйка, не каждый домоуправ постигли в совершенстве эту непростую науку данную богом торговли. При посторонних мама говорила, что сыр и масло она ни по чем не станет брать нигде кроме как на Велабре. Но на самом деле, все это, в двух объемных корзинах, в дом приносила соседка торговка. А на Велабр приходилось посылать служанок за копченым велабрским сыром, который обожали мы – дети. Мы с Марком любили сопровождать маму и слуг на улицу Велабр, где всегда было интересно, и можно было поиграть с другими мальчишками, пока родители делали необходимые закупки и заказы.

Придя на улицу Велабр, было принято сначала побродить вдоль лавок, небрежно изучая предлагаемый товар и беседуя со знакомыми торговцами, а уж потом, приценившись и приняв решение, делать покупки. Впрочем, именно торговцы улицы Велабр, под час уговариваясь между собой, упорно держали одну и ту же цену во всех лавках, не соглашаясь подвинуться и проявить уважение. Они же контролировали качество, запрещая торговать негодным товаром.

А еще я любил бродить по Яремной улице, что шла от алтаря Юноны благословляющей браки. Здесь произносились клятвы верности, и можно было за одну прогулку встретить сразу же несколько свадеб. В этом случае добровольно ставшие под счастливое ярмо супруги и их гости, щедро одаривали детей сладостями и мелкими монетами. Женщины обсуждали наряды невест, мужчины выискивали знакомых, стремясь заполучить приглашение на последующий пир. Яремная улица огибает Капитолий[61] с храмом на нем. Кстати, тоже отличное место, особенно в дни казней.

Наверное, я мог бы бродить вот так по знакомым с детства улицам, радуясь им точно старым друзьям, зашел бы на Коровий рынок, поднялся бы на Палатин, или заглянул на упорно ползущую по холму дорогу Победы, так называемый взвоз.., но нельзя было забывать и о крадущемся за мной идумеем.

Наконец я решил, что мы уже достаточно покружили по городу, и теперь можно не ожидая подвоха спокойно переговорить. Как раз под боком оказался небольшой трактир, куда я и скользнул, ожидая, что Костобар, вскоре последует моему примеру. И действительно, не успел я ополоснуть лица, как он воздвигся в дверях едальни, громко подзывая к себе прислугу и требуя вина промочить горло.

Увидев, что меня уже ведут за стол, он надменно оглядел полутемное пространство кабачка, потребовав, чтобы его посадили за мой стол, дабы он мог насладиться приятной беседой с гражданином Рима и как он видит, легионером.

Трясясь от страха, трактирный слуга метнулся к моему столу, и неустанно кланяясь, вымолил приглашение для нового гостя. Что нам и было нужно.

Не слушая пояснения слуги на счет вкусностей, которых я мог вкусить в этом убогом месте, я кинул на стол несколько монет, приказав принести все, что тот считает достойным моей особы, после чего свой заказ сделал пограничник, и мы на некоторое время остались одни.

– Рассказывай Квинт, чего ради такая таинственность? – сотник насупился, глядя в широкую глиняную кружку, которая возникла перед ним, едва только он устроил свою задницу на жесткой лавке.

– На Ирода готовиться покушение, – я зевнул, показывая знаками, чтобы мне тоже принесли вина. Кроме нас в кабаке ужинали трое: одетый по-военному образцу выпивоха со шрамом через все лицо и бронзовым точно монета загаром, невысокий жирный словно мешок с дерьмом купец, и юноша, по всей видимости, слуга или его сын. Легионер скучал один, а значит, вполне мог напроситься к нам. Это было излишним.

– Где? Когда?

Двое слуг поставили на стол пирог с мясом, и на отдельном овальном блюде сырный пирог обильно залитый горячим медом, рядом миску с маринованными оливками, порезанными кусочками колбасой и сыром. Холодные вареные яйца были в скорлупе, так что оставалось гадать, платят ли гости отдельно слугам за облупливания их, или хозяева просто рассчитывают, что если сие блюдо окажется нетронутым, его можно будет предложить другим гостям на завтрак.

Я потребовал хлеба, хотя на столе было полно выпечки. Слуги поспешили исполнить мое желание, заодно добавив к нашей трапезе пару кувшинчиков молодого вина и утвердив передо мной точно такую же, как и у сотника кружку.

– Когда тетрарх направится к Марку Антонию, по дороге, скорее всего, или может во дворце…

– Понятно. Ты знаешь заговорщиков?

– Не всех, – я отхлебнул из кружки, смакуя кисловатый вкус, оторвал себе большой кусок сырного пирога, щедро обмакнул его в мед, – наше дело упредить удар, прихлопнуть злоумышленников до того, как они полезут убивать Ирода.

Костобар кивнул. И я рассказал про еврейский квартал, предположив, что заговорщики, скорее всего, разместятся в синагоге, где считают себя в безопасности.

Слуги принесли жареного ягненка, и я, вяло пережевывая нежнейшее мясо, потребовал подавать фрукты и еще немного оливок, так как наш запас поистощился, а я люблю заканчивать трапезу именно так.

Я знал заранее, когда братья Шенон будут представлять меня другим заговорщиком, дабы те узрели меня лично, и согласились, что я стою тех денег, которые обещали мне мои наниматели, а, скорее всего, выторговали у меня скидку. По договоренности я должен был стоять где-нибудь во дворе, подпирая стены, или сидеть в атриуме, смирно дожидаясь, когда меня пожелают пригласить. Нормальная практика для человека, зарабатывающего себе на жизнь служением Марсу и Сатурну.

Опасающиеся предательства заговорщики рассчитывали показаться передо мной с закрытыми лицами, или даже принимать меня в темноте. Но.., в общем, получилось, что я немного поломал их тщательно разработанный спектакль, то есть, явился, как и было уговорено один одинешенек, а затем, перерезал горло приставленному ко мне рабу, впустив в дом идумеев.

Наверное, это не правильно, нападать на безоружных людей в синагоге, но, не силой же убеждения я должен был воздействовать. Мой отец, в таких случаях обычно говорил: «Сколько не говори мед, мед, во рту сладко не станет. Лучше протяни руку, отщипни крошку, и тогда мир откроется тебе по-новому».

Не знаю, как другим, но мне по вкусу мир, в котором, убивают наших врагов, и спасают друзей и благодетелей. А к Ироду у меня всю жизнь было особенное отношение, с одной стороны я искренне уважал и восхищался им, с другой я был верен своему темному братству и клятве которую давал учителю Люцию Грасса Вулпесу и нанявшему меня Марциалию Нунне Алауде. А значит, люблю я его или ненавижу, а прикажут прирезать или отравить, выполню за милую душу.

Идумеи сработали чисто. Костобар рывком открыл дверь и тут же вперед него в полутемное пространство синагоги ворвались два десятка вооруженных воинов, которые рубили, кололи, резали глотки. Сопротивления не было, мое сердце не успело отстучать двести раз, как идумеи уже выскочили один за другим, на ходу обтирая мечи и рапортуя о победе. Но это было еще не все, на свободе оставались нанявшие меня братья Шенон и их семьи. Поэтому я оправил на себе одежду, и отпустив почти всех воинов, со мной остались лишь пятеро, как ни в чем не бывало, отправился в домик, в котором не подозревая измены ждали ответа старейшин Елизар и Исак.

Оба брата, оказавшиеся на свою беду в атриуме дома, почта одновременно расстались с жизнью, встретившись с моими метательными ножами, которые я бросил с обеих рук. Жена Исака ринулась было мне на встречу, вскинув мужнин тесак, но я вывернул ей запястье и притянув «воительницу» к себе, перерезал ей горло. Второй бабы поблизости не оказалось, и она избегла участи своего мужа и зятя. Дети… идя в дом к своим «нанимателям» я был готов порешить и их, дабы не оставлять свидетелей, но на счастье, их либо не было поблизости, либо они отлично сумели спрятаться. В любом случае – дети остались жить. А я утешил себя, что хоть и порешил, предоставивших мне кров и еду людей, но зато сделал божескую милость, сохранив в целости и неприкосновенности их потомство. К слову, другой менее хладнокровный и спокойный человек, скорее всего отымел бы их, после чего прикончил за ненадобностью, или продал в рабство, что по сути хуже любой смерти.

Глава 27

Опасаясь, как бы меня не опознали соседи убиенных мной братьев, и не желая навлекать гнев жителей Рима на своего повелителя, я дал знать Костобару, о своем намерение присоединиться к свите по дороге, и Ирод, должно быть, счел это разумным.

Вместе мы вернулись в Самарию, где уже не было госпожи Дорис и маленького Антипатра. Их отослали куда-то в отдаленные имение семьи, принеся в жертву высокой политике, и предстоящему браку Ирода с Мариамной Хасмонейкой, браку Ирода с его единственной нареченной – с Иудеей. Но не успел я как следует перевести дух, как господин велел мне мчаться с письмом в Идумею к брату Иосифу и сестре Саломеи, правивших там. Всю ночь перед дорогой я измышлял предлог остаться при особе правителя, шутка ли сказать, неизвестные мне люди сначала пленили моего отца, что, не так просто учитывая его статус, затем вызвали меня в Рим, а я даже не мог предположить, кто они такие. К тому же примешивалось чувство моего глубокого возмущения высылкой из Самарии Дорис с сыном. Антипатр, специальным приказом Ирода, больше не считался его наследником, что было не справедливо. Подобная несправедливость могла бы быть компенсирована богатыми поместьями, золотом, пряностями и рабами, да и то недостаточно показалось бы. Но Ирод не сделал даже малого. Вместо этого он просто услал некогда любимую женщину и единственного сына, не дав им сколько-то вразумительного объяснения, не пообещав продолжать заботиться о них. Их просто посадили в повозки, побросали кое-как собранные вещи и увезли ранним утром неведомо куда под охраной молчаливых горцев. Их выслали, точно преступников. Подобным образом можно было избавиться от вероломной изменницы, принесшей в дом стыд, прижившей с рабом дитя. И это было вдвойне обиднее.

Я люто возненавидел Ирода за этот поступок, уверен, что будь я все время с ним, я сумел бы отыскать более мягкое и разумное решение, не допуская озлобления бывшей жены. Вместо этого, Ирод снова отсылал меня по делам, а несчастной Дорис с сыном разрешалось посещать Иудею и Самарию лишь по большим праздникам.

И еще одно. В Идумее Ирод оставил Абаль – мою дикую розу, которую, боясь выдать свои истинные чувства, я так неосмотрительно продал ему. К слову, с тех пор я хоть и неоднократно имел альковные дела в самыми разными женщинами, ни одна из них не годилась для того, чтобы стать женой «Черного паука» и матерью будущего «тайный дел мастера», поэтому я начал подумывать, как бы уговорить Ирода продать мне Абаль обратно. Я решил, что куплю на рынке самый красивый платок, который надену на голову Абаль, когда сообщу ей, что она теперь свободна, и я предлагаю ей законный союз.

Всю ночь я провалялся не в силах поддаться богу сна и думая о том, как изменится теперь моя жизнь, задремав перед рассветом, да так крепко, что не услышал, как Ирод со свитой уехал на охоту. Вот ведь незадача.

Понятия не имея, где теперь искать их, я был вынужден отправиться в Идумею, как обычно сопровождаемый пятью десятками отборнейших головорезов.

На самом деле, на этот раз можно было запастись и более внушительной охраной, так как, по проверенным слухам, уродившийся в отца наглым и предерзким Гирканов племянничек Антигон давно уже лизал задницу сыну парфянского царя Пакору, чтобы тот пошел войной на Иудею, и вроде как многие уважаемые семьи были бы рады принять его, как законного правителя. А значит, на дорогах могло быть не спокойно.

Тем не менее, я не стал дожидаться Ирода, и отправился прямиком по уже знакомой дороге в Идумею, сопровождаемый пятью десятками воинов.

Абаль, какой она стала за время нашей вынужденной разлуки? Что с ней? И почему неравнодушный к женской красоте Ирод оставил ее в Идумее? Если бы темное обаяние Дикой Розы действовало только на «Черных пауков», она не свела бы с ума обыкновенных «перекресточников» в пустыне, где мы встретились. И тут мне стало по настоящему страшно. Кто же сначала покупает себе рабыню для постельных утех, а затем не пользуется ею?! Неужели Абаль разочаровала любострастного Ирода? А если разочаровала, то, что он с нею сделал?

Хорошо, если просто оставил в услужении у сестры, дабы наслаждаться другими цветами, а если… если моей Абаль уже давно нет в живых? Если он продал ее торговцам? Подарил кому-нибудь из своих воинов?

Я уже говорил, что, не надеясь вернуть себе Абаль, я запретил себе думать о ней, теперь же предчувствия беды ворвались в мое сердце подобно пустынным демонам. Что же я наделал? Зачем продал ее Ироду? Почему не уберег для себя?

Я хотел гнать своего коня, что есть сил, и одновременно с тем испытывал острое желание повалиться на песок и кататься по нему, рыдая, точно маленький мальчик. На подступах к Идумее, когда холмы сменились недружелюбными, покрытыми деревьями горами, я вдруг почувствовал, нет, скорее услышал, зов. Это был зов «темной жрицы» своему неведомому возлюбленному, песнь Дикой Розы, которая разносилась волнами, отражаясь от голых скал, и оплетая гибкие стволы деревьев. Сила подобная той, что когда-то хранила в себе моя мать, пульсировала теперь в этой суровой местности, точно живой огонь на пике самой высокой горы.

«Кто найдет жену добродетельную? выше жемчугов цена ее.

Уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка».

Я оглянулся на своих спутников, по всей видимости, они не ощущали ничего подобного, хотя близость родных мест немного развеяла смурное настроение вояк.

Мы минули небольшое прилепленное наподобие ласточкиному гнезду к горе укреплению, первый сторожевой пост идумеи, и показав подписанные собственноручно Иродом пропуска, двинулись дальше.

Забавно, посты появились сравнительно недавно, что говорило о том, что в отсутствие Ирода здесь было, кому следить за порядком. Это радовало.

Не помня себя от восторга, что «Черная жрица» жива и ждет своего избранника, я подгонял коня, влекомый темным зовом своей любви, и…

Вопреки ожиданию, я не застал правителя Иосифа, который в это время охотился где-то в горах. Помывшись и перекусив с дороги, я бродил по дворцу, пытаясь отыскать или вновь ощутить темное присутствие Абаль, чтобы переговорить с ней до возвращения правителя или его сестры. Но, о чудо, если я почувствовал зов «Черной жрицы» на подступах к Идумее, здесь ее силы словно пропитывала прежде бесчувственные камни. Теперь они виделись мне ожившими ее теплом. Моя Абаль была где-то рядом, она каждый день ходила по этим ступеням, смотрела на рисунки цветов на стенах, трогала посуду, ткацкие станки, на дорогую мебель и ткани, делая их живыми и точно светящимися ее силой. Она была совсем близко, но я не мог отыскать ее.

Наконец, поняв, что я только попусту теряю время, я начал расспрашивать об Абаль местных слуг, но те только пожимали плечами, не понимая, о ком я говорю. возможно Ирод или кто-нибудь из его семьи изменил ей имя. Но как тогда?

И тут я увидел Абаль, или точнее то, что от нее осталось. Посреди скотного двора на перевернутой бочке сидела постаревшая, похожая на толстую нелепую птицу женщина в длинной до пола черной накидке. Странная женщина раскачивалась из стороны в сторону баюкая еще не рожденных детей. На последнем месяце, Абаль слушала свою утробу, начисто утратив ощущение реальности и не реагируя ни на что. Да, она была безумна. Безумна или одержима злыми духами, которые выпили ее душу, нагрузив тело ненужным ей бременем.

Раздираемый на части жалостью и брезгливым желанием разрубить безумную Абаль на две части, прекратив, таким образом, ее бесполезное существование, я смотрел на ту, которую еще вчера надеялся назвать своей супругой.

Я уже был совсем близко, моя рука привычно скользнула на рукоять меча, как вдруг кто-то положил мне руку на плечо и я понял, что безудержно плачу.

Сотник Гиппий, прибывший в Идумею вместе со мной, куда-то тащил меня, не обращая внимания, на мои попытки вытереть слезы. Скорее всего, он их и не заметил.

– Не подходи к этой бабе, – шепнул мне на ухо Гапиий, но я уже и сам понял, что моей Абаль больше нет.

Оказалось, что меня примет сестра Ирода Саломея. Что же, не стоит забывать и о долге.

Историю моей несостоявшейся возлюбленной я узнал за кувшинчиком кислого вина, который добросердечный Гиппий поставил передо мной, едва мы с ним достигли помещений слуг, где можно было посидеть в прохладе и относительном покое. Старая, вытертая сигма, явно прежде украшавшая господские комнаты, ныне служила сидением, для менее благородных задниц. Уродливый деревянный стол о четырех ногах, а так же многочисленные полки, на которых местные служанки держали разного рода посуду, деревянная статуэтка неведомой мне большегрудой богини, черной от постоянных прикосновений к ней заскорузлых рук рабов и вечно влажных ладоней прачек и стряпух, вот и все бедное убранство людской. Впрочем, мне было не до окружающих красот или их отсутствия, я просто пил, почти не ощущая вкуса, заталкивая в рот лепешки, и заставляя себя сидеть здесь, а не бежать на скотный двор, для совершения последней милости – удара милосердия, которого была без сомнения достойна несчастная Абаль.

Произошло же следующее. Как я уже говорил, Дикая Роза Абаль была предназначена самой судьбой в супруги настоящему «Черному пауку», которому она родила бы детей способных продолжить темное дело их отца. Нет, Абаль, впрочем также как и моя мать, не когда не были идеалом женской красоты и обаяния, просто такими делали их наши глаза – глаза могущих видеть, глаза «Черных пауков», что же до остальных… изнасиловавшие Абаль «перекресочники» не могли в силу своей ограниченности и изначальной непосвященности узнать в грязной, избитой девочке «темную жрицу», но они чувствовали исходящий от нее зов, ее силу, не так как «пауки», по-своему. Грубо, по-дикарски. Они ощущали мощную силу притяжения, и неслись к ней увлекаемые водоворотом непонятной им магии. Они не ведали, как следует воспринимать Абаль, ошибочно полагая, будто вожделеют ее, в то время, как должны были ей поклоняться. Но вместо уважения к женщине могущей подарить миру черного мага, «паука» или вора всех времен и народов, они видели в ней мясо, свежее, кровоточащее мясо, которого сколько не съешь, а все хочется. Если бы мы не ринулись в тот злополучный день спасать угнанных разбойниками людей, она справилась бы со всеми ними, заставив их поубивать друг дружку за права обладания ею.

Да, «темные жрицы» во все времена являлись воплощением тайной силы, на которую были падки все, кто хотя бы раз преступал закон божеский или человеческий. Оптио убивший мою мать, польстился на ее прелести исключительно в силу того, что и сам был не чист душой. Ирод же… в тот момент Ирод не делал ничего незаконного, он просто спас людей. Возможно, девица приглянулась ему миловидным личиком, или стало интересно, отчего это из-за обычной деревенской дурочки погибла такая масса лихого люда? В общем, он выкупил у меня Абаль, но потом вдруг понял, что, сделав ее своей на одну ночь, уже не может оторваться от нее. Должно быть, бедняжка попробовала и на нем свою колдовскую власть, что и было распознано правителем, после чего тот принял единственное возможное в таких случаях решение, разорвал сделавшимися жесткими альковные объятия, и отдал чаровницу солдатам.

С тех пор, как мне поведал словоохотливый Гиппий, мужчины были ее пищей и водой. Она жила, не ведая имен своих новых мужей, рожала, тут же снова зачинала, опять рожала или сбрасывала плод. Полагаю, что больше всего на свете, пока еще рассудок не покинул ее, Абаль мечтала покончить с этой жизнью, но очень скоро она утратила ум, и жила… подчиняясь все еще клокочущей в ней темной силе, не позволяющей сдаваться, до последнего предела страдания.

Сказав, что мне нужно отлить, я вернулся на скотный двор, где все так же баюкала своё не рожденное дитя сумасшедшая Абаль, припрятанный за поясом нож скользнул было в ладонь, но я решил, что это слишком уж явно, и как еще отнесется брат Ирода Иосиф к тому, что я вдруг среди бела дня зарежу в его доме рабыню. В общем, не желая быть пойманным, я достал чернильницу, за фальшивой стенкой которой был припрятан яд, и подошел к Абаль.

До чего же она изменилась, всклокоченные некогда черные волосы были наполовину седыми, пустые глаза не выражали ни скорби, ни радости. Она просто не видела и не воспринимала меня.

– Абаль, – негромко позвал я свою бывшую рабыню, но она продолжала раскачиваться из стороны в сторону.

– Абаль! – Я приблизился к ней, готовый запрокинуть ей голову и влить яд в горло.

– Бу! – Абаль сложила губы в трубочку, смотря на меня исподлобья. – Бу! – она сложила пальцы рогатиной и пришептывая что-то наставила ее на меня. – Идет каллаха старая, шкура гулялая, несет беду бедучую, грозу гремучую, луна черная обожженная, рогами боднет, жизнь украдет. – Абаль засмеялась щербатым ртом с черными пеньками вместо зубов, и снова выставила против меня свою рогатину. – Идет каллиха старая, шкура гулялая. Топи-топи идет она, в черной мути бредет она, навстречу суженому, навстречу богом данному, чертом подаренному. Идет каллиха старая, шкура гулялая на свою беду, на наточенную пику. Баю-баюшки, посидела на ноже, пора и честь знать. Кишки мотать, долг отдавать. Черная луна, для меня одна, говорит любимый, слазь с моего ножа… идет каллиха старая, шкура гулялая.

Не в силах больше слушать, я схватил Абаль за шею, она бессильно повалилась на спину, неуклюже задирая к самому подбородку подол, и разводя ноги, выставив передо мной черный мохнатый лобок, с красной точно рана от ножа щелью.

Рот наполнился противной слюной, я хотел было поднять Абаль, но вдруг сам рухнул на нее, так что она сдавленно захрипела. Огромный похожий на живой шар живот Абаль был мягким и одновременно твердым. Поняв, что я вот-вот выдавлю ее ребенка, я попытался подняться, но Дикая Роза с неожиданной силой обхватила меня руками и ногами, так что мы вместе повалились на землю и покатились по ней среди птичьего сухого дерьма, перьев и комьев грязи.

Брошенная мною некогда на произвол судьбы и низверженная Иродом на самое дно жрица любви жаждала испить моей силы и моей крови. И это правильно, я был должен ей. Ей – той, что была предназначена мне в жены-невесты, той, что должна была стать матерью моих детей, а сделалась солдатской подстилкой, потаскухой, шкурой. Какое-то время мы молча боролись. Ее руки и вначале сильные и цепкие, с каждым ударом сердца словно наполнялись пугающей силой, изо рта капала слюна, ее ноги давили мне ребра, так что было нечем дышать. В какой-то момент, оказавшись сверху, я схватил одержимую за уши и со всей силой ударил ее несколько раз затылком о землю. Железная хватка ослабла, Абаль моргнула, и вдруг посмотрела на меня своими обычными, всепонимающими глазами.

– Спасибо, – прошептала она и… я слез с Абаль, прикоснулся к жилки на ее шее, та не трепетала. Зато моя рука сделалась красной от еще теплой крови. Должно быть на земле оказался камень, об который я и размозжил голову своей бывшей возлюбленной.

Поднявшись на ноги, я заметил, что вокруг нас собрались слуги и рабы, в последнюю очередь подошла стража, понимая, что бежать все равно некуда, я бросил последний взгляд на труп Дикой Розы, и, опустив голову, сдался. Кто-то отобрал у меня меч, чьи-то руки быстро и весьма ловко ощупали пояс. Я невольно покосился на разбойничью рожу шмонавшего по мне солдата, но не признал в нем знакомца. Впрочем, польститься на «темную жрицу» могли только люди преступающие закон, а, судя по ее состоянию, таковых здесь было с избытком.

И тут, неожиданно для себя я снова ощутил мощные волны «черной жрицы». Волны силы призывающей одетого в плащ мрака жениха прокрасться в темные покои невесты для свадебного пира. Взглянул на покойницу, ее глаза были застывшими, дыхания не ощущалось. Но это ведь невозможно, отец говорил, что многие «Черные пауки» так и уходили из этого мира, не встретив подходящей им женщины, не может быть, чтобы тут их было две. Но с другой стороны не может быть и такого, чтобы Абаль осталась каким-то образом жива.

Я хотел еще раз послушать ее сердце, но мне это не позволили. Окинул взглядом молча косящихся на меня со всех сторон местных рабынь и служанок, пытаясь отгадать или почувствовать в них жрицу. Нет, как будто ничего конкретного, сила летала вокруг нас кругами, словно душа погибшей Абаль, никак не могла покинуть своего последнего пристанища. Нет! определенно сила шла откуда-то из дворца, или дворец был насквозь пропитан чернолунным волшебством Абаль.

Меня толкнули в спину, и я побрел куда-то на негнущихся ногах. Нет, пусть Марс покарает меня если я вру, в этот момент я не испытывал ни малейшего страха, впрочем, до страха ли мне было, когда вокруг вились огненные кольца самого явного на этом свете зова. Зова «черной жрицы» к своему жениху, к «Черному пауку», а единственным «Черным пауком» в округе был я. Уж в этом можно было не сомневаться.

– Зачем ты убил рабыню? – Услышал я, но даже не попытался посмотреть на говорящего, все мое существо занимала единственная мысль о той, которая звала меня, и которую я искал и не мог найти. Запоздало пришла еще одна мысль, что несчастная Абаль в своем состоянии просто не могла воспроизвести зова такой силы.

– Тебя допросит госпожа Саломея.

Новый пинок, но уже послабже, явно не старались побольнее ударить, а только чтобы задать направление.

– К чему убивать? Она ведь одержимая, поди, сама бы скоро подохла. А так с дитем, грех…

Ага. А это уже Гиппий, достанется ему теперь, за то, что привез в Хеврон убийцу и нечестивца, впрочем, не стоит отвлекаться, пока меня не бросили в яму, не отправили на суд к Ироду, пока не… нужно было отыскать ее. Отыскать, или не имеет смысл жить дальше, когда «Черных пауков» почти что всех извели, а мне хоть разорвись, а не родить самому от себя… теперь, мои поиски отягощались висящими на плечах стражами, но, если бы я мог позвать ее сам. Если бы только увидеть, только понять, кто жрица. Потом, дома, я мог бы убедить Ирода, что не так уж и виновен. Я бы купил у него задним числом негодную рабыню, мы выпили бы мировую, а после я бросил бы все, и помчался к ней. Второй шанс, второй шанс после несчастной Абаль. Еще одна «черная жрица»! Это я не мог упустить.

И тут я увидел ее. По лицу шлепнула матерчатая занавеска, должно быть меня привели, наконец, для допроса. Но… властные волны черного пламени обхватили меня со всей своей юной призывной силой и с размаха грохнули под ноги возвышавшейся надо мной золотой статуи. У себя дома я частенько видел разодетых в золото и пурпур статуй богинь, но эта превосходила их всех. Рыжая с золотыми лентами в пышных волосах и янтарными глазами «черная жрица» была облачена в золотой же гематий и желтую столу.

Я запоздало сообразил, что стою перед ней на коленях, и поднялся, сделавшись сразу же выше красавицы на полторы головы. Маленькая с живым выразительным лицом и умным взглядом, младшая сестра Ирода Саломея была воплощением невинности и одновременно с тем греха. Она была лучшей из возможных жен для «Черного паука», но она была недостижима точно луна.

Теперь смутно припоминаю, что когда-то ее мать – черноволосая и прекрасная точно статуя богини Кибелы Кипра показалась мне носительницей какого-то волшебства, того самого, что объединяло семью покойного Антипатра и помогало ему находить понимание и поддержку арабского двора. Впрочем, в тот момент я просто не имел еще понятия, что Кипра, являлась дочерью царя арабов, от одной из его многочисленных рабынь. Причем, не просто дочерью, а любимым ребенком, для которой царь был готов сделать если не все, то очень многое. Но это известная магия, и имя ей высокая политика.

В Саломеи же неугасимо горел огонь «черной жрицы», который сразил меня, заставив почти что потерять разум.

–

Глава 28

Едва я покинул своего господина, отправившись с письмом в Идумею, как получивший от Антигона обещанную за взятие Иерусалима награду в размере тысячи талантов и торопясь захватить еще и 500 жен, Пакор окружил Иерусалим, демонстрируя мощь своей армии и шутя, что де не оставит там камня на камне, коли вместо приличных женщин – жен и дочерей самых родовитых и известных жителей города, им отдадут рабынь и шлюх. Пользуясь своим положением, он потребовал личной встречи с Фасаилом, Гирканом и Иродом, которая должна была произойти за пределами Иерусалима, где те могли бы поговорить, стоя под специальными тентами от солнца. Посланник Пакора утверждал, что, несмотря на то, что формально парфян нанял Антигон, заплатил он им только за то, чтобы воиска вошли в город. Но ежели Гиркану пожелается, чтобы парфяне вышли оттуда, он может предложить щедрый выкуп, после чего войска покинут Иерусалим, не нарушив ни первичной договоренности с Антигоном, ни вторичной с Гирканом. Не зря же говорят, «хитрожопые как парфяне»!

Как ни крути, а заплатить даже очень много, все же лучше, нежели утратить все. Поэтому Гиркан согласился на встречу, заметив только, что со стороны Пакора и со стороны иудеев будет равное количество свиты, которая встанет на одинаковом расстоянии от центра, где собственно и произойдет встреча. Со стороны парфян явятся царевич Пакор и предатель Антигон, со стороны Иерусалима – Гиркан и тетрарх Фасаил. Кроме них предполагалось несколько сильных воинов, которые понесут балдахины, защищающие от солнца повелителей двух сторон.

Многим позже, разговаривая с присутствующими на встрече, я услышал вот такую историю: стоял жаркий, солнечный день. На самом деле можно было встретиться утром или ближе к вечеру, но Пакор настоял на этом не самом приятном времени суток. Как выяснилось позже, не случайно.

Так вот, стоял жаркий полдень, войска расположились на заранее оговоренном расстоянии друг от друга. Как я понял, на таком, чтобы им было сложнее переругиваться между собой. Так как каждый, кто хотя бы раз был на войне знает, что нет ничего опаснее глупых солдатских шуточек, большинство из которых очень обидные. Стоят два войска, а делать им особенно нечего. Парятся бедолаги под тяжелыми доспехами, изнывают от глупости начальства отчего-то потребовавшего, чтобы непременно солдатня торчала здесь точно на параде, не выпуская из рук тяжелых щитов и пилумов, не снимая шлемов и прочей брони. Потеют, злятся, и от того готовы, голыми руками любого на части разодрать. А делать-то как раз ничего и нельзя. Вот и торчат они, припоминая матерей, жен и сестер своих противников и высказывая предположения с какой божьей тварью каждая из них сношалась. По началу весело все идет, народ в остроумии соревнуется со славными ораторами, да читчиками новостей соревноваться. Но это только по-первости. Ругаются воины, ни богов, ни правителей не щадят, а солнышко меж тем припекает, а доспехи нагреваются, так что вскоре с пыточными орудиями сходства начинают приобретать. Мокнут от пота медные точно монеты лбы, краснеют и начинают лупиться носы, все тело чешется, будто год в бане не был, из мокрых от пота ладоней нет-нет, да и вырвется предательский пилов, а врагам только дай повод позубоскалить.

И вот, уже не веселье и солдатские побасенки, не скабрезные шуточки, а настоящая ярость. Кто-то срывается с места и без дозволения командующего летит на готовые принять его копья противника, бежит, теряя последние силы, с каждым шагом утрачивая и без того скромные шансы остаться в живых. Но один в поле не воин, и безумие захватывает сразу же несколько солдат, десяток, фалангу… и вот уже понеслось… лавина на лавину…

Но у стен Иерусалима все было по-другому. Далеко стояли войска друг от друга, не докричаться, даже если языкам обучен. Жара, воздух колышется. Стоят воины, а перед ними выжженная солнцем пустыня, не много, но и не мало. И вот раздаются свистки, команды, с одной стороны горланит зычный авлос[62], с другой вторит ему сальпинкс[63], и тут же вступает сиринкс[64], надрываются трубы. Оба войска почти одновременно расступаются и все видят, как в центр, на заранее выбранное место встречи движутся два тента. Четыре воина несут здоровенный деревянный щит со стороны иудеев и матерчатый разрисованный покров с кистями на длинных шестах выдвигают навстречу ему парфяне.

«Эх, опять опростоволосились наши, – переговариваются между собой защитники Иерусалима, – плат-то по любому нести легче».

А в тени под тентом шествуют Гиркан и Фасаил с одной стороны и под платом Пакор и Антигон с другой. На Пакоре черный расшитый серебряными нитями ефод из под которого проглядывает голубая туника, Антигон в красном ефоде и красной же тунике. Гиркан в золотом ефоде с золотым же поясом и голубой ризе[65], кидар[66] его венчает табличка из чистого золота, на которой начертано точно на печати «Святыня Господня». Точно солнце вечное сияет первосвященник и правитель Иудеи Гиркан II, так что ни прикрывал бы его от палящих лучей небесного светила деревянный щит, поди, потягался бы земной владыка с небесным. Рядом с ним одетый скромно, но с немалым достоинством Фасаил. Туника его беленая, аж светится, точно снег в горах, а поверх белоснежной туники ефод голубой – точно небо над горами, на голове его убрус синего цвета.

Шествуют важно, спокойно, молча. Дошли. Остановились. Тишина. Только и слышно, как птахи, где-то в поднебесье заливаются, как мошкара звенит. Смотрят Гиркан на племянничка, «послал же бог ублюдка», смотрит Фасаил на Пакора, никто первым начать переговоры не спешит. И вдруг хрясь! Это предатели что деревянный щит над Гирканом и Фасаилом несли, вдруг по невидимой команде на одно колено встали, так что щит на головы Фасаила и Гиркана опустился. Бах! Своих же господ точно мух прихлопнули! Стукнул щит по темечку Фасаила, с ног сбил, да только жизни не лишил, а маленький Гиркан и вовсе считай, что не пострадал, только на оба колена упал, уползти пытаясь. Фасаил выхватил меч, кровь ему лицо заливала, ноги не слушались, только воины Пакора и предатели его уже обступили. Понял старший сны Антипатра, что под пытками может он выдать планы брата, и успел броситься на собственный меч. Кинулись к нему враги, ан поздно.

Кинулись было иудейские воины на коварных парфян, пытаясь защитить Гиркана, но Антигон к правителю Иудеи ближе оказался, бросился он на своего родного дядюшку, яко голодный хищник, да и откусил тому ухо. Откусил и тотчас проглотил поживу, ибо все знают, что опытные лекари способны даже оторванную или отсеченную в бою плоть на место пришить. А без ушей – не быть больше Гиркану первосвященником[67], а стало быть и власти его конец.

Залила алая кровь голубое с золотом одеяние правителя, сделав его красным как у племянника. А тому мало унижения родственничка, изловчился, коленом истекающего кровью этнарха к земле придавил, и второе ухо уел, не подавился.

Не бывать тебе Гиркан первосвященником, не бывать и этнархом Иудеи! Ибо по закону первосвященник и правитель – суть один человек.

Глава 29

– Мне донесли, что ты убил безумную рабыню? – Золотые брови Саломеи взметнулись и поднялись двумя восхитительными арками над золотым омутом медовых глаз. – Зачем? Неужели ее вид оскорбил твой благородный взор, о, римский воин, правая рука моего любимого брата?

Я спасен, в ее тоне слышалась насмешка, но никак не угроза или гнев.

– Я убил ее, потому что богам неугодно, чтобы человеческое существо страдало, как страдала она. Чтобы женщина так страдала… – Я поднял на Саломею глаза, стараясь выглядеть спокойным и искренним.

– Разве вы – римляне не держите в своих лупанариях[68] привезенных из-за морей рабынь? Мне рассказывали, что те зачастую знают лишь постельные команды и не способны поддержать разговора, потому что их отрывают от матерей лет с девяти, поселяют в доме, где только пользуются их прелестями, не спрашивая, что они хотят на самом деле, не пытаясь хотя бы разговаривать с ними.

– Это так, – я помрачнел. – Но… – в этот момент мне показалось, что Саломея вот-вот уйдет, оставив меня наедине с домоуправом или начальником гарнизона, и я заставил свой голос взволнованно задрожать, добавив оттенки неуверенности и робости. Отчего-то, я не знаю отчего, многим женщинам нравится, когда мужчина смущается в их присутствие, трясясь и поминутно краснея. – Но когда-то это была моя рабыня. Я продал ее Ироду, и потом… я не хотел, чтобы Абаль жила и дальше такой же жизнью.

– Ты мог бы выкупить свою рабыню. Учитывая, что с ней стало, – теперь покраснела Саломея, – я много не взяла бы с тебя, отдала бы даром.

– Когда я продавал ее Ироду, я… я не знал, что он сделает с нею. Но, мог ли я отказать своему господину?

– Ты не раб Ирода. – Отбила мой удар Саломея.

«Да, безусловно, она умнее, чем я ожидал».

– Позволь мне заплатить тебе за нее сейчас. Позволь, я заплачу втридорога, так, будто бы рабыня все еще жива, будто бы она красива и не утратила рассудок.

– Тебе нравилась эта Абаль? – Золотистые глаза Саломеи смотрели с хитрецой и неким испытующим ожиданием. Так что во мне все затрепетало. Нет. Тут нужно было поступить осмотрительно, признайся я ей, что любил Абаль – Саломея исчезнет для меня уже навсегда. Какой же женщине приятно слышать о любви к другой, к тому же к рабыни?!

– Я не могу спокойно выносить, когда при мне совершается насилие, тем более, если это касается женщины. – Начал я издалека, пытаясь прощупать оборону Саломеи.

– Но разве воины не похваляются победами над кричащими и царапающимися пленницами? – Снова парировала она.

– Да. Война… – Я замялся, понимая, что крыть больше нечем. – В этом же случае, получилось так, что я сам был причастен к несчастиям этой девушки, потому что мы с твоим братом спасли ее в пустыне, а затем я уступил ее ему, надеясь, что рабыня будет пристроена при господине. Нет, я не любил Абаль, но… – я искоса взглянул на Саломею, понимая, что она ждала этого последнего признания. – Я просто вдруг узрел дорогу приведшую эту несчастную к тому состоянию, в котором я ее теперь застал, и я… в общем, суди меня или возьми плату.

Должно быть Саломея кивнула, во всяком случае, я услышал, как звякнули ее сережки, и одновременно с тем почувствовал облегчение.

– Я собралась погулять по саду, ты составишь мне компанию? – Уже совсем другим тоном осведомилась госпожа, и я понял, что прощен. – Мне так много нужно расспросить тебя о моем брате, о сестренке Дориде, ты же знаешь, она мне как сестра, то есть…, – Саломея замялась, должно быть, припомнив, что как раз о Дорис теперь и не стоило говорить, – о малыше Антипатре, об Иерусалиме, о Риме…

Да, Дорис, я был готов отколотить Ирода за одну только Дорис… но, скорее всего, это он отколотил бы меня. За Абаль мечтал сразу же по возвращению подсыпать яда, но тогда бы мне было сложнее внедриться в идумейскую охрану его сестры Саломеи. К тому же, мало того, что в случае смерти Ирода я рисковал навсегда потерять из виду его сестру – подлинную «черную жрицу», данную мне в утешение после смерти Дикой Розы, я утратил бы честь «тайных дел мастеров», честь «Черного паука». А это было выше моих сил.

Нет, что бы я не чувствовал к этому человеку, даже справедливая месть за «темную жрицу» не могли заставить меня пойти против долга и загубить задание. Поэтому единственное, что я мог сделать, я принес двух совершенно черных овец на самодельном алтаре на перекрестке дорог богу Термину, за то, чтобы Марциалий Нунна Алауда как можно скорее приказал мне покончить с Иродом. Я самолично перерезал их черные шеи, омыв руки в горячей крови, но не почувствовал умиротворения. Покой не стучался в мое исстрадавшееся сердце, и прибывшие в Идумею гонцы не несли сообщений о смерти негодяя. Скорее уж наоборот, явившиеся из Иудеи воины принесли вести о позорном пленении Гиркана и Фасаила, согласно донесениям, этнарх лишился ушей. О Фасаиле говорили по-разному, но сходились на том, что старший брат Ирода, попытался покончить с собой, и сейчас находится в одной из тюрем принадлежащих Пакору, ожидая суда или предложения о выкупе. Мой господин – ну, какие боги поддерживают этого изверга? умудрился не явиться в назначенное место, по причине личного предчувствия, а так же ссылаясь на то, что не может никому доверить управление Иудеей в отсутствие этнарха и тетрарха. Хитрая, умная сволочь!

Уж лучше бы он попал в темницу вместо Фасаила, предварительно скакнув на собственный меч. Однако судьбе упорно не желалось доставить мне такой радости. Но это не всё, после того, как Гиркан и Фасаил оказались в плену, Ирод собирался спешно покинуть Иудею, и его младший брат Иосиф должен был явиться к нему на подмогу в местечко Арисса, что в пяти милях от Хеврона, прихватив с собой весьма солидное войско. При таком раскладе, не мог задержаться подле прекрасной Саломеи и я. Поэтому Иосиф приказал мне спешно выступать на встречу Ироду, забрав с собой четыре сотни идумейских воинов, в то время, как правитель Идумеи последует за мною прихватив чуть ли не всех легионеров защищающих Идумею и добрав по дороге пополнение из крестьян, коих можно будет вооружить не дорогими пиками.

На прощание Иосиф показал мне карту, отметив на ней Иерусалим и Ариссу, которые он соединил изогнутой линией.

– По этой дороге Ирод будет двигаться к месту нашей с ним встречи, – пояснил новый правитель Идумеи. – Твое дело добраться к нему, как можно быстрее. Что немудрено, так как ты возглавишь конников, в то время как за мной потянется медлительная пехота. Для этого тебе придется проехать здесь или здесь. – Он обвел кружочком Идумею, и принялся описывать червяков через многочисленные холмы и горные гряды. Так же как и Ирод, свою землю он знал досконально, умея с пугающей точностью описать тайные пути, лазы, козьи тропы.

– Но почему ты так уверен, что Ирод пойдет по широкой дороге, на которой его с легкостью догонит конница Пакора? – Усомнился в расчетах Иосифа я.

– Ирод будет уходить не один. – Светлое лицо Иосифа было покрыто испариной, каштановые волосы зачесаны в небрежный узел. – Он обязательно заберет с собой семью.

– Бежать с семьей?! – Не поверил я. – Но это же равнозначно, добровольной сдачи на милость врага.

– Может быть, – Иосиф закусил ус, – но, насколько я знаю Ирода, он не двинется без нашей матери, к тому же в Иерусалиме находится его невеста и вроде как ее мать… наш брат Ферора… семья Фасаила, м-да… даже если он посадит всех и каждого на коней… нет, с маленькими детьми это почти исключено, к тому же… нет… Ирод может бросить казну, может пожертвовать чем угодно, но он ни за что не оставит Антигону своих близких. А значит, он будет отступать по этой – более удобной и ухоженной дороге. Будет отступать, прикрывая тыл лучшими из лучших бойцов прорываясь с боями в сторону Идумеи, где сумею его перехватить я.

– Брат никогда не бросит нашу мать, – легко кивнула мне Саломея, – он понимает, что остаться им все равно, что умереть, но он никогда не позволит нашей маме совершить самоубийство, не отдаст Пакору и Антигону Мариамну. Тут можно не сомневаться. Он верный и очень добрый, мой брат – Ирод!

Из-за этого верного и преданного человека мне снова приходилось забираться в седло, покидая чудом появившуюся в моей жизни «черную жрицу» Саломею, мой второй и должно быть последний шанс оставить после себя потомство.

Скажете, кто я, и кто госпожа Саломея? Да это так. Но наши беседы в саду и атриуме хевронского дворца, чтение стихов и разговоры о цветах и звездах… и главное, ее подлинная, распускающаяся подобно диковинному цветку внутренняя сущность «черной жрицы» предназначенной настоящему «тайных дел мастеру», лучшему из «Черных пауков» – ее сущность не могла не выделить меня среди всех, когда либо являющихся пред ее царственным взором мужчин. Да, она и сама уже начинала тянуться ко мне… и быть может, еще немного помедли Пакор и…

– Спаси моего брата. Пожалуйста. – Саломея теребила изящный золотой локон. – Спаси мою мать. Я же знаю, ты римлянин, а римляне могут все.

– Я сделаю все, что будет в моих силах. – Я потупился, и тут же вздрогнул, оттого, что чертовка сжала мою руку в своих крохотных надушенных розовым маслом пальчиках. Ее пышные груди вздымались под расшитой накидкой, розовый ротик чуть приоткрылся.

– Твой брат никогда не согласится…, – зачем-то ляпнул я, густо краснея.

– Спаси его и тогда…, – она снова сжала мою руку, но на этот раз прильнув ко мне бедром.

Еще не хватало, чтобы после такого обещания вечно портящий мои планы Ирод вскрыл себе вены или любым другим способом отбыл к праотцам. Окрыленный знаками внимания Саломеи, я тут же побежал в казармы, где уже поднятые по приказу, дожидались меня отобранные Иосифом конники. Предстояла веселая скачка.

Глава 30

Ирод бежал из Иерусалима, что само по себе было чудом, учитывая, что Пакор вошел-таки в город и, встретив там не успевшего вовремя ускользнуть тетрарха, приставил к нему двести своих офицеров и еще двести конников, дав четкий приказ денно и нощно караулить Ирода и его семью. Как сбежал? Возможно, кто-то объяснит сие какими-нибудь магическими способностями сына Антипатра, или будет, задрав к небу голову, пытаться прочитать на равнодушных облаках имена покровительствующих ему богов. Пустое, парфяне на тот момент времени имели мирный договор с арабами, лучшие воины которых составляли передовую конницу Пакора. Скорее всего, именно этим молодцам и была доверена охрана разжалованного тетрарха, но именно они – арабы были слугами правившего в то время царя Малика – сводного брата Кипры – матери Ирода. Так что, как обычно в таких случаях, победила мощная политическая магия, и Ирод, а так же Кипра, Ферора, невеста Ирода Мариамна, ее мать Александра, и семья Фасаила почти беспрепятственно покинули город, исчезнув из темницы, точно покидающая утром горное ущелья дымка. Еще один повод назвать Ирода чудом и ставленником богов.

К слову, если Кипру с ее детьми и внуками и могли ждать весьма существенные неприятности, в связи с ненавистью к ней Антигона. Мариамна и ее мать Александра не рисковали вообще ни чем, так как Александра была женой Антигона, а Мариамна соответственно, приходилась ему дочерью. Так что единственное, что могло грозить невесте Ирода, это ей бы пришлось выйти замуж за другого кандидата.

Это я говорю к тому, что когда спустя много лет после этого славного побега, Иродовы летописцы будут описывать сей подвиг, они начисто позабудут о том, кем приходилась царевна Мариамна Антигону, и будут утверждать, будто бы Ирод спас ее, вырвав из рук жестоких парфян. Прочитав такое, не верьте. Ирод забрал Мариамну из Иерусалима исключительно для себя, так как был страстно влюблен в нее, и, кроме того, Мариамна открывала ему путь к трону, к которому он и стремился.

Как, совершенно правильно отметил Иосиф, Ирод вез с собой только свою семью, их ближайших слуг, смену одежды на каждого и скудный провиант, которого должно было хватить на весь переезд. То есть, только своих близких и ни чего материального ценного – прекрасная получилась бы легенда. Даже у меня – «Черного паука» слезу прошибло. На самом деле, говоря так, Иосиф прекрасно знал, что Ирод, прислал к нему не просто гонцов, а своих преданных офицеров, доставивших в Идумею ни много, ни мало семейную сокровищницу.

Путь предстоял не близкий, и все очень спешили. Для скорости, Ирод был вынужден посадить почти всех на коней, исключение составили его мать, которая не умела ездить верхом, беременная жена Фасаила и двое его младших детей с няньками, для всей этой компании пришлось приготовить повозки. Сопровождали Ирода 10 000 преданных ему воинов.

Но едва беглецы скрылись из видимости, Пакор обнаружил исчезновение пленников и отправил вслед конницу. Приказ «доставить бывшего тетрарха живым» следовало исполнять по мере возможности, то есть, можно было и не исполнять вообще. Поэтому, заехав за ближайшие горные укрепления, Ирод поставил тысячу воинов, включающую лучников, которые должны были встретить парфян, прикрывая поспешное отступление.

Позади уже началась кровавая битва, а Ирод со своими домочадцами еще не осилили и первой горной гряды. Все спешили, несчастная тысяча не могла бесконечно сдерживать напирающих на них парфян, а прорвавшись они врезались бы в идущих последними пехотинцев, и Ироду пришлось бы принимать бой, не успев, как следует прикрыть женщин и детей. Несколько конников прорвались за гряду, и, поднимая облако пыли, помчались на медлительную пехоту, когда те вдруг выстроились второй заградительной стеной, выставив перед собой щиты, из-за которых то и дело поднимались лучники и в сторону преследователей летели стрелы.

– Щиты! – раздалась команда в войске Ирода, и тотчас воины поскидывали с коней родственников своего правителя не считаясь с тем, чей именно благородный зад плюхался в пыль дороги. Но возмущений не последовало, потому что тотчас над головами беглецов выстроилась крыша из щитов. И рослые легионеры, держа в одной руке здоровенный щит, другой старались обнять, защитив еще и своим телом домочадцев правителя.

Воздух прорезал свистящий звук, и тут же на самодельную крышу просыпался град стрел, точно перья птицы Рух. Ой, здорово! Если бы не было так опасно.

Сразу же с нескольких сторон раздались стоны. Слава богам, сколько бы их ни было, пока потери только среди солдатни.

И тут же по команде открылись сразу же несколько щитов, из которых поднялись лучники и вжих… ответный подарочек парфянам. «Ну, теперь вы на карачках поползайте. Ах вы конница и без щитов… какая жалость». И снова швырк под щиты. – Не простое дело война. Тут понимать надо, конница знамо дело быстрее пехоты, но кони они ведь по любому больше чем их всадники, а в коня, как говорят в Идумее, и слепой попадет. А одной стрелы даже в самом не опасном месте, под час достаточно, чтобы животное сникло и отказалось от дальнейшего участия в войне.

Вот так то.

А когда преследователи малость поотстали, Ирод поднял своих, посадил на коней и в телеги и опять понеслось по дорогам и буеракам. Только широкий купеческий путь в этом месте сделался узким, да ухабистым, так что только от конницы как-то оторвались, а тут хряк! Отлетело колесо повозки Кипры, и вот уже мать Ирода падает в канаву, точно не гордая арабская царевна, вдова министра великой Иудеи, мать двоих тетрархов, а куль с мукой.

Любой на месте Ирода от такого зрелища ума бы лишился, да и он не лучше. Бросился к родительнице, морда бородатая заревана, оружие порасскидывал, чтобы ту нежнее обнять, как-то утешить. Сам места себе не находит, плачет, винится. Хорошо Кипра быстро в сознание пришла, да и не сильно, по всей видимости, побилась, просто у людей в возрасте кости более хрупкие, да терпения меньше, нежели у молодых. Телегу подлатали, уложили пострадавшую, рядом с нею лекарь пристроился, чтобы, не мешкая все осмотреть, помощь оказать. Но уже не гнали, а шли чинно, ожидая в любой момент, что парфяне горем чужим воспользуются, новую бяку измыслят.

Дождались. Не парфян, правда, иудеи, из тех, что Ирода во все времена не жаловали, подстерегли. Поняли должно быть хитрющим задним умом, что не останется под стражей век доживать сын Антипатра, не будет кручинится, а в бега ринется. Но, скорее всего, надеялись, что и казну он с собой прихватит.

Тут уже рубка пошла на мечах, ножах, да боевых топорах. Но хоть у Ирода и девять из десяти тысяч осталось, а все одно, это тебе не засада самонадеянных мстителей – у которых четыре сотни бойцов, да преимущественная внезапность. Худо-бедно, покончили и с этой напастью и упрямо дальше двинулись.

Я примкнул к Ироду аккурат во время этой второй заморочки, наподдав противнику, зайдя к нему в хвост, в то время, как мой господин драл его за гриву. В общем, удачно получилось, и я исполнил повеление Саломеи, выручив из неприятностей ее братца.

– Запомните все, а ты еще и запиши, мой друг! – Ирод привстал в стременах, воздев над собой поднятую длань, отчего сразу же сделался похожим на статую какому-то римскому полководцу, не помню сейчас какому, в горной местности его голос приобрел дополнительную силу и мощь. – Запомните все. На этом самом месте, когда-нибудь я воздвигну крепость, – он повернулся ко мне. – Во черт, а как крепость-то назвать?

– В воинских подвигах римлянам помогают их боги Марс, Юпитер, часто Нептун… – я развел руками, – но только, как воспримут такое твои поданные. – Назови просто крепость победы.

– Победы? – Ирод почесал бороду.

– Посвяти ее кому-нибудь? Не богу, так реальному человеку. Ну, хоть в свою честь назови, ты же больше всех отличился, из-под стражи бежал, семью спас, а теперь еще и из такой заварушки можно сказать без потерь вышел.

– Точно. Я назову ее «Крепость Ирода». Нет, просто «Ирод».

Пройдет время, и Ирод действительно воздвигнет в этом месте крепость «Иродион[69]».

Глава 31

Как и было условлено, Иосиф встречал нас близ крепости Ореса. С собой он привел огромное войско, и принес горестную весть о том, что не сумевший догнать беглецов сын царя Пакора, обрушил ныне свой гнев на Идумею, разрушая ее пограничные крепости и жестоко уничтожая и забирая в рабство мирных жителей.

Воистину, кто бы мог подумать?! Сначала обнажить тылы, а потом удивляться… нечего сказать, отменный стратег!

Первой на пути мстительного парфянина была опустошена и разрушена крепость Марисса – самый верный страж южных границ наследственной земли гнезда Антипатрова.

В такой ситуации нечего было и думать о нанесении ответного удара парфянам, поэтому на семейном совете решили, что Ферора с войсками отправляется защищать Идумею, военным правителем которой назначался друг Ирода Костобар, в то время, как Иосиф пока спрячет семью за надежными крепостными стенами Масады. С собой Иосиф согласился взять всего лишь девятьсот воинов, так как надеялся на местный гарнизон, и не хотел вешать им на головы слишком много дополнительных едоков.

К тому же подошли вести из Иудеи. Посыпая себе голову специально принесенным с в урне пеплом и дорожной пылью, плача и стеная, что однако не противоречило нормам, принятым в свете для выражения крайнего горя, гонцы сообщали, о пленении Гиркана и Фасаила, отметив, что после полученных увечий Гиркан был вынужден официально снять с себя сан первосвященника, и был сослан в Вавалонию, об участи старшего брата, толком не было известно ничего, кроме того, что тот тяжело ранен и находился в плену.

Наставал не простой момент – с одной стороны нет назвавшего Ирода своим приемником Гиркана, смещен и брошен в темницу Фасаил, а парфяне терзают родную Идумею. А стало быть, Ироду на роду написано, быть гонимым и презираемым из людей, с другой, если нет Гиркана, то, кому занять его место, как не названному наследнику, официальному жениху царевны хасмонейской династии? Да вот и она сама – жива и вполне здоровехонька, стоит чинно, благородно между матерью своей Александрой и будущей свекровью Кипрой.

А если Ирод единственный законный наследник, и всем присутствующим это ясно как день, то не худо, чтобы сия умная мысль была донесена до Рима. Причем ни кем попало донесена, а непосредственно самим наследником, так как, коли Антонию или Октавиану, находящимся по слухам в это самое время в относительном мире, втемяшится, провозглашать Ирода этнархом Иудеи, не худо, чтобы новоявленный кандидат тут же и присутствовал, дабы самолично свиток с печатью получить, лоб для венчания диадемой подставить, да обряды какие ни есть у нас в Риме, или у них в Иудеи исполнить. Отсюда единственный вывод – нужно поспешать в Рим. Как ехать? Ну, это уже известно, водным путем, желательно через Египет, где и флотилией не смотря на осень разжиться можно.

Впрочем, так рассуждали Ирод и его приближенные, а нормальные люди полагаю, думали совсем обратное. И кроме Ирода, который на хасмонейский престол не имеет ни малейшего права, у бедного Гиркана, есть же и законный наследник, родной брат царевны Мариамны, десятилетний отрок Аристобул III[70] – мужеского пола, Хасмоней, племянник Гиркана. Вся Иудея будет за него.

Отсюда не простая ситуация: с одной стороны, стараниями Помпея, Иудея была обобрана, урезана и легла под Рим, после чего упразднилась царская власть, и Гиркан получил титул этнарха, а позже Фасаил и Ирод сделались тетрархами – стало быть, государственными служащими. Римскими государственными служащими сиречь ставленниками, и то, что вдруг явились парфяне и их сместили – это не порядок, и для римского престижу теперь Сенат должен по уму, выбить из Иудеи парфян, и вновь утвердить у власти своих людей. Но с другой стороны, пожелает ли Рим связываться с иудеями, сажая им на шеи черт знает кого, попирая все законы и обычаи? Тут следовало подумать. Потому что, с одной стороны чихать хотел Рим на законы и обычаи другой страны, а с другой… клянусь камнем[71]! кому приятно постоянно усмирять недовольства и гражданские воины?

Опять же, какой смысл бросать все и лететь за помощью к Клеопатре, когда ее амбиции неизвестны разве что нерожденным младенцам. Клеопатра не просто бывшая подруга Гая Юлия, она ставленник на своем месте. Ставленник в урезанном тем же Римом царстве. И больше всего на свете она мечтает восстановить границы Египта в том виде, как было при ее божественных предках. А стало быть, по ее нехитрому разумению, Иудея должна оказаться под властью Египта. И какой резон царице, поддерживать Ирода, помогая ему добраться до Марка Антония, с которым у нее теперь шашни, чтобы тот получил из рук Сената вожделенное царство, когда как проще, самолично предъявить исконные права и…

Впрочем, эти мысли, похоже, терзали исключительно мою голову, не отягощая лишним разум Ирода.

Желая сэкономить время, повелитель выбрал торговый путь через пустыню Негев и арабское царство в Риноколуру, где стоял пограничный пост Клеопатры и где проживали множество иудейский и идумейских семей, еще помнящих, те недавние времена, когда они входили в состав Иудеи, пока Помпей не отсек этот ломоть, отдав наиважнейший порт царице Египта.

Часть войска – а именно взятых из деревень и спешно экипированных мужиков отослали по домам. Так как узнав о войне в Идумее, те уже себе места найти не могли, и скорее всего, все равно бы сбежали, или учинили смуту.

Забрав с собой семилетнего сына Фасаила Фазаеля, которого Ирод надеялся использовать в качестве заложника при переговорах с арабским царем, мы тронулись в путь.

Впрочем, я оговорился, в начале мы отправились не через опасный купеческий путь сквозь пустыню Негев, а попытались пройти более приятной дорогой через прекрасную горную Петру. И тут войска нынешнего царя арабов Малиха неожиданно преградили нам дорогу, сообщая, что изгой Ирод не войдет в арабские земли, по приказу всесильной Парфии. Так что нам, точно бродягам, пришлось уходить от чужих ворот, и делать круг по пустыне, объезжая недружелюбные земли.

Забегая вперед, хочу сказать, что хитрожопый Малих, хоть и выступил как явный сторонник парфян, уже через несколько дней после того, как мы были благополучно отогнаны от его границ, послал за нами своих чиновников, призванных двигаться по следам войска Ирода до самой Ринаколуры, и немножко задержаться, так чтобы мы успели сесть на корабли. После чего им было приказано нагнать нас, передав в последнюю минуту, что-де, обдумав просьбу родственника, царь разрешает ему пройти через свои земли, дабы Ирод не обижался на него за вынужденный союз с Парфией. В общем, Рим знает множество разнообразных шлюх, прозванных в итальянских землях волчицами, но они ничто в сравнении с политическими шкурами.

Черт бы побрал Ирода, Антигона, Малиха и Антония, из-за войны, я не мог вернуться в Идумею, к своей золотоглазой чаровнице, не мог быть подле женщины, с которой связала меня судьба, а вместо этого снова был вынужден глотать пыль и песок, умирая ночью от холода, а днем от зноя. Правда, на этот раз от холода пришлось страдать куда как больше, так как стояла глубокая осень и сделалось заметно прохладнее. Другое не понятно, неужели Ирод не знает, что в ноябре на море бури, и моряки сушат весла и латают паруса на берегу. Какой черт согласится переть в Египет, и потом из Египта в Рим?

Ни один здравомыслящий римлянин не совершил бы столько ошибок за один раз, ни один вообще умный и думающий человек, но Ирод, был воистину обречен на царство! Даже ошибался он широко, с размахом и как-то до удивления безоглядно, а может действительно, по жизни его вели поистине сильные боги. Что же, так или иначе, но в Ринакалуре он без особого труда провел переговоры с офицерами египетского флота. К слову, служат там почти сплошняком бывшие легионеры Юлия, хотя, сам Ирод уверял, что Клеопатра не первый раз ставит на воинские должности выходцев из лучших домов Идумеи, и проходящих в прошлом службу на опасных границах с арабами воинов Антипатра.

Впрочем, пуститься в плавание, и достичь берега – суть не одно и тоже. Но боги вновь были милостивы к Ироду, и мы благополучно прибыли в египетскую Александрию.

Глава 32

Позволю себе пролистнуть несколько страниц, утомительного плавания, отмеченные морской болезнью правителя и моим личным недугом. Но прежде, чем ноги мои ступят на высокие ступени дворца Птолемеев, и глаза узрят величайшую из женщин, расскажу об одном странном случае, произошедшим почти сразу же по приезду в Египет. А случилось вот что: в порту нас встречали размалеванные точно продажные женщины сановники Клеопатры VII, так что сразу же стало понятно, что царица получила предуведомление, о нашем появлении и готовила встречу. Знала, что Ирод спешит к ней, значит, поняла и для чего. К хорошему это или к худому, предстояло выяснить.

Впрочем, прежде чем предстать перед повелительницей земли пчелы и тростника, божественной рождением, нас отвели в один из дворцов местечковых правителей, где мы должны были отдыхать с дороги, приводя тела и души в относительный порядок после длительного плавания.

Что до Ирода, то тот стремился поскорее уложить свою божественную тушку в одну из роскошных ванн дворца, запершись там с подносом полным фруктов и ароматных тростниковых вин, я же решил осмотреться, и собрать хоть какие-нибудь сведения, относительно происходящего в это время в царстве. Я уже сказал, что на службе в Египте состоят множество римлян, так что проблем с пониманием не должно было возникнуть.

Ко всему прочему, для налаживания контактов с местным населением, у меня было самое беспроигрышное средство – полученное от Ирода золото, которое он не жалел, когда дело доходило до получения информации или вербовки шпионов.

Крайне подозрительный и скорый на расправу, Ирод иногда по неделям, пытался распутывать очередной «кухонный» заговор, суливший, по его мнению, осложнения на мировой политической арене.

Поэтому он не жадничал, когда я просил деньги на распускание выгодных для него слухов или налаживание дружеских связей с министрами соседей.

Выйдя из дворца, а никто не собирался сколько-нибудь ущемлять нашу свободу, в том числе и свободу передвижений, я кивнул некогда сопровождающему меня в Рим десятнику Клавдию Титу, чтобы тот, прихватив своих ребят, следовал на почтительном расстоянии от меня, и уверововавшись в своей защищенности почапал куда глаза глядят, а именно в ближайший портовый трактир возле которого, судя по цвету кожи и воинским туникам с плащами, толкались мои соотечественники.

– Не пожалует ли господин кружечкой вина и куском жаренного на вертеле мясца нижайшего из своих рабов, – заспешил ко мне на встречу невысокий, сутулый, худощавый человечек с воровскими глазками и до такой степени впалыми щеками, что он невольно вызвал ассоциацию с высохшей мумией, коими славится странный Египет. Однако глаза незнакомца были светло голубыми с крошечными зрачками, да и волосы… длинные давно не чесанные и не мытые волосы, возможно, когда-то имели рыжий оттенок, что наводило на мысль о галльском происхождении последнего.

– А с чего это я должен поить и кормить тебя? Прочь, – отпихнул я попрошайку, высматривая более ценную добычу, офицера или еще лучше хозяина местного заведения.

Расторопный слуга, должно быть из местных в длинной рубахе до пола и заляпанном фартуке подлетел, беспрестанно кланяясь и показывая жестами, чтобы я следовал за ним. Заметив худощавого, он принялся отгонять его. По всей видимости, попрошайка не первый раз приставал к посетителям трактира, во всяком случае, его тут знали.

– Покорми меня господин! – С плохо скрываемым вызовом потребовал нищий, – а я предскажу тебе о твоей жизни и главное, жизни и судьбе твоего покровителя. Я вижу, что ты прибыл издалека, должно быть пожаловал в свите Ирода идумея. Хочешь, поведаю, как закончится его встреча с царицей? Перечислю всех его жен от первой до той, что закроет ему глаза? Хочешь… – он закашлялся, и я был вынужден распорядиться пропустить попрошайку в кабак. Умеет он предсказывать или нет, а разговаривать о таких вещах, на столь повышенных тонах – не самое разумное дело. К тому же, идущие за мной по пятам идумеи, могли решить, что побирушка пристает ко мне, и наказать его на свой лад, чего мне теперь меньше всего хотелось.

– Говори, если что знаешь. – Я толкнул оборванца в сторону каменного сидения, заняв сам главное, как мне показалось, место за столом. Понимающий латынь прислужник спешно накрывал на стол.

– Сначала дай мне вина, – потребовал нищеброд, и я уже совсем хотел выгнать его взашей, но, сделав шаг, постарайся сделать и другой.

– Что же, пей! – Я собственноручно плеснул немного в его чашу. Наглость побирушки с одной стороны раздражала меня, с другой, пожалуй, забавляла. Скорее всего, он вел полуголодное существование, в поисках чьих-нибудь доверчивых ушей, и вот же, стоило выбраться из брюха отвратительного корабля, для того чтобы сразу же угодить в объятия и уличного гадателя.

Впрочем, если он действительно горазд в предсказании судьбы, было бы не плохо его послушать.

– Я все расскажу тебе, господин. Все или почти что все. – Нищий опрокинул в рот содержимое чаши, и утерев губы грязной рукой, хотел было схватить кусок мяса с только что поднесенного слугой блюда, но остановился, вопрошающе глядя на меня.

Ну и правильно, стану я есть, после того, как он запустит в тарелку свои грязные пальцы.

Я любезно извлек из тарелки солидный кусок и, подумав несколько мгновений, стоит ли поливать его соусом, наконец, положил его перед нищебродом как есть. Тот моментально принялся жевать, так что хруст пошел.

Менее голодный, чем мой нечаянный гость, я ел чинно, разбавляя вино водой и запивая обильную трапезу, дивясь непривычному вкусу, и отмечая про себя, обязательно выяснить название странных желтоватых плодов, поставленных на стол в округлой миске.

– Итак, ты слуга Ирода? Я правильно понял, господин?

Я кивнул, искоса наблюдая за трактирной прислугой, солдаты, с которыми я хотел познакомиться, набились в крытый дворик, должно быть, пытаясь словить там хоть какой-то сквознячок. Напрасная надежда, воздух только что не горел.

– Так что ты говорил, о женах моего господина? О его и моей судьбе? Говори, или не получишь больше ни куска.

Похоже, угроза подействовала, потому как нищеброд вдруг весь сжался, и спешно глотая и давясь, попытался запихнуть в рот остатки угощения.

– Я все скажу, господин, позвольте мне только собраться с мыслями. Ну, как же, Ирод, я ведь изучал это… я же помнил…

Его речь напоминала бред горячечного больного. Но, с другой стороны, было в нем что-то такое, просто мороз по коже… хотя, мороз… это я хватил, в Египте-то.

– Говори, или больше ни куска. – Я плеснул ему в чашу еще немного вина на запивку, и он благодарно захлюпал, проливая от жадности себе на тунику.

– Значит так, – дай бог памяти, Ирод, Ирод. Какой это Ирод? Ах, да, Ирод Великий. – Он выразительно глянул на меня.

– Пошел прочь, – я хотел уже схватить обманщика за его грязные волосья и выбросить из едальни.

– Нет, нет, я щас исправлюсь. Просто с мыслями не сразу собрался. Ирод Великий, то есть, его назовут Великим. Непременно назовут. Сын Антипатра, римского прокуратора Иудеи.

– Кто это не знает? – Я снова потянулся было к попрошайке, уже жалея, что польстился на его посулы и потратил время.

– Нет, нет! конечно, ты знаешь, кто отец твоего господина, это просто я пытался вспомнить, а теперь слушай. Царь Ирод…

– Какой царь?! – Я попытался было заткнуть нечестивцу рот, но тот вывернулся и, сверкая на меня своими белесыми глазками, зачастил, – царь, царь, быть твоему Ироду царем Иудеи. Скоро уже быть.

– В Иудее давно уже нет царской власти, Иудея…

– Будет! Сенат восстановит Иудейское царство. Очень даже скоро, судя по тому, что вы прибыли в Египет. Вы ведь не просто так в гости заехали, сейчас царица даст вам корабли и поплывете спокойно к Марку Антонию. Был он тут совсем недавно, ложе царицыно поди еще простыть не успело, весьма довольный вышел, должно быть понравилось. Ну да я об Ироде. Тебе ведь интереснее теперь об Ироде послушать. – поняв, что я не собираюсь пока выбрасывать его из трактира, побирушка схватил с края блюда кусок мяса, и быстро засунул его в рот. – Что еще сказать, основатель идумейской династии Иродиадов твой Ирод. Вот кто он такой. Спрашивай. Супруги: Дорида, Мариамна I, Мариамна II, Малфака, Клеопатра, Паллас, Федра, Элпис. Дети: сыновья: Антипатр (от Дориды), он ведь уже изгнал их? Вроде как должен был. Потом Александр, Аристобул, Ирод Филипп I, Ирод Архелай, Ирод Антипа, Ирод Филипп II, Ирод и Фазаель, дочери: Александра и Аристобула, Салампсо, Кипра (это в честь матери), Олимпиада, Роксана и Саломея (как сестру).

– Да ты в своем ли уме?! – Я вскочил не зная, прибить ли нищего прорицателя на месте или сразу же тащить к Ироду. Стоп. Куда тащить, когда сам еще ничего толком не разузнал. Да и нищеброд ли он? Неужели, коварная Клеопатра прислала к нам шпиона. Вот так бывает, ты почти уже завербовал нужного тебе человека, а потом оказалось, что он вербовал тебя. Как говаривал мой отец, ищешь под столой у девки дырку, а находишь палку, тоже случается.

– Не гневайся, господин. Я ведь что помню, говорю. Я ведь не отсюда, издалека я, издалече, из таких далей, о каких ты и слыхом-то не слыхивал, видом не видывал. Из грядущего я. Пришел, сам того не желая. Здесь устроиться не могу, а там был величина! Спрашивай, и если что знаю, расскажу, да только не взыщи, если не все мне ведомо. Прости своего раба.

– Рабы такими тощими не бывают, такого продать, еще недели две откармливать придется. – чуть успокоился я. Все равно сердце стучало так, что только что не выпрыгивало из груди. – Расскажи обо мне.

– Как твое имя, господин?

– Квинт Публий.

– Квинт Публий? – Попрошайка почесал затылок. – Не взыщи, ничего не припоминаю о тебе, должно быть не оставил ты следа в истории. Не обижайся.

Не обижайся! Только интересно стало! Впрочем, кому нужен «Черный паук», о котором все всё знают. Хотя и обидно, не плохо было бы сейчас узнать, как, скажем, будут звать мою жену, вряд ли Ирод отдаст за меня сестру, а значит…

– Я могу сказать, что твой господин поедет в Рим, где Марк Антоний и Октавиан Цезарь добьются от сената восстановления иудейского царства и передадут правление Ироду.

В этот момент в кабак заглянул десятник Клавдий Тит, и я незаметно показал ему глазами, чтобы располагался в пределах досягаемости, мало ли что потребуется.

– Да, как ему передадут, когда Ирод не хасмоней и не может быть первосвященником?

– Власть разделится на царскую и священническую, – нищеброд оттолкнул от себя поставленную тарелку с кашей и уставился на меня ясными глазами, – но, мой тебе совет, распространи слух, будто бы в его роду тоже были священники, младшая ветвь колена Ааронова, или что-нибудь в том же духе. Большой пользы не будет, но все равно. Формально Рим передаст ему бразды правления, но Ирод еще долго будет вынужден бороться за реальную власть, осаждая Иерусалим. Впрочем, Рим поможет. А последнего хасмонейского царя, как бишь его, Антигона, он просто казнит. В Антиохии, если я не ошибаюсь. Жаль, нет со мной книг, я бы рассказал тебе еще больше.

– Черных книг? – Я напрягся, пытаясь почувствовать исходящие от нищего волны силы, но вновь ощутил нездешний холодок, словно напротив меня сидел ни человек, а находилась открытая в зиму дверь.

– Черных, белых, что ты можешь об этом знать? – попрошайка снова принялся за еду, но теперь уже с достоинством авгура. – Я не сочиняю, а рассказываю то, что запомнил там…

– В грядущем? – На всякий случай уточнил я.

– В нем. Какую должность ты занимаешь при Ироде?

– Писарь, помощник, – я замялся.

– Секретарем Ирода был, то есть будет, Николай Дамасский, а не Квинт Публий. – он ехидно усмехнулся, подавившись пищей. – Ученый и писатель Николай Дамасский, который сохранит мысли царя, события его жизни, передав их потомкам.

– Николай Дамасский? – Мысли путались. – Никогда раньше не слышал этого имени.

– Скоро услышишь, – нищий снова захихикал, быстро подбирая кусочки мяса с тарелки перстами и запихивая в рот.

– Ты жевать-то не забывай, – попытался я образумить сотрапезника.

– Николай придет из Египта. Да, да, отсюда. Читал, будто бы он служит при дворе. Твой господин ведь туда пошел, или пойдет. Вот и повстречаются.

– А о Клеопатре что-нибудь знаешь?

– Фигура видная, и твоему господину кровушки еще подпортит. Но ты не горюй, в Риме держись Антония, он мужик правильный. И подальше от Октавиана – мерзкий ублюдок. В Риме вам в помощь Мессала[72] покровитель искусств, оратор. Ирод его должен был запомнить по прошлому приезду, когда Антоний его тетрархом сделал. Я еще бы вспомнил, но только не сегодня, господин, потому как после сытной трапезы глаза слипаются. Ты лучше вот что, дай мне денежку, а я тебе умный совет. Благодарить будешь.

Я извлек из-за пояса пару монет и подал их нищему.

– Ну?

– Когда твой благодетель сядет в Иерусалиме, подскажи ему отстроить заново Иерусалимский храм. – Нищеброд блаженно закатил глаза, – это деяние – лучшее из тех, что Ирод может сделать в своей жизни. Он зевнул, – Знаешь, что господин хороший, а приходи сюда же завтра, покормишь меня, денежек еще принесешь, из одежды что-нибудь, моя-то гляди как истрепалась… Я посплю немного и еще что-нибудь ценное вспомню. Главное, ты мне денег еще принеси, чтобы я прожить мог какое-то время, чтобы память не утратил, и…

– Чтобы сохранить твою драгоценную память в наилучшем виде, ты теперь же пойдешь со мной, пред царственные очи моего повелителя Ирода идумея. Пока еще не царя Ирода, но, думаю, ему будет весьма интересно поговорить со столь знающем человеком.

– К Ироду? Ни… – заверещал было нищий, попытавшись улизнуть из-за стола, но Клавдий знал свое дело, моментально поднырнув под наш стол, и остановив всяческие попытки не то что к побегу, а почесаться или позвать на помощь. Люблю идумеев – ни тебе лишних слов или объяснений, а прихватят, Прозерпина подземная так не прихватывала.

– Не надо меня к Ироду, он же чокнутый – твой Ирод! Я читал, что он будто бы держал мертвую танцовщицу в меду и занимался с нею любовью. – Заверещал прорицатель.

– Так слиплось бы все?! – Не поверил услышанному Клавдий.

– Вот именно. И чтобы ты, мил человек, о нашем господине больше такой пакости не распространял, нынче же пойдешь с нами. А там уже дело за тобой. Понравиться господину, сумеешь быть ему полезным – озолотит, не сумеешь…

Мы вышли из кабака, вновь оказавшись в солнечном пекле. Должно быть, прекрасно понимая капризы местной погоды, народ на улице в это время не хаживал. Впрочем, нам это как раз было на руку и ни кем не остановленные мы вернулись к дожидавшемуся уже меня Ироду.

Глава 33

Ироду было назначено посетить царицу во время обеда в личных покоях владычицы Египта, данного в его честь, отчего он сразу же набычился, заставив рабынь натирать себя благовониями. Жара стояла совершенно невыносимая, и одежда моментально пропитывалась потом. Должно быть, рассчитывал на более тесный контакт с Клеопатрой, что же, близкие отношения на то и близкие, чтобы сближать людей, хотя… не думаю, что правильно спать с подружкой своего непосредственного начальника, и затем искать его расположения. Впрочем, сильные мира сего могут и не придерживаться этого правила.

Короче, меня во дворец никто не приглашал, и мне не для кого было наряжаться, но и валяться весь день в ваннах, в ожидании, когда на голову моего везучего господина все-таки свалится что-нибудь тяжеленькое, тоже не было резону. Поэтому я все уговаривал себя не лениться, а проявить радение, вылезти и погулять по городу, поискать римлян или иудеев, коих здесь по свидетельству многих знающих людей должно было оказаться в изобилии, да подсобрать слухов и сплетен.

Наверное, следовало незамедлительно отправляться в город, доказывая свое вернаподданичество, но… уж слишком интересно, что поведал моему господину сумасшедший гадатель, или как он сам назвал себя странник из будущего. Вряд ли Ирод удержался от беседы с человеком, знающем его будущее. Да и до званого обеда с царицей еще полно времени. Сам я понятное дело, в такую ерунду не верю, так что решил считать отныне и до веку подвернувшегося мне нищеброда в прошлом жрецом какого-нибудь храма.

Жил-был такой человек, ребенком поступил он в храм какого-нибудь местного бога, учился, постигал науку предсказания, причем, судя по всему, предсказывать его учили, по меньшей мере, князьям, так как моего будущего он в упор не видел. Да… получается, что не просто жрец, а жрец из самой высшей касты. Настоящая жреческая элита – первая центурия! А потом… – размышляя я было вышел на крылечко, но тут же был принужден вернуться в атриум, где была тень и посверкивал небольшой продолговатый резервуар с водой. Рядом с ним было легче дышать, в то время как за пределами дома… Я не видел еще местных птиц, но полагаю, что они жарятся в процессе полета.

Что же произошло с нашим жрецом? Из внутренних покоев доносились крики и стоны, должно быть, наказывали провинившегося раба.

Что же произошло со жрецом умеющим предсказывать будущее владык этого мира? Возможно, в стране была война, пришли враги, не почитающие местных богов, и… храм разрушен, а чудом выбравшийся из заварушки жрец вынужден теперь жить точно бездомный пес, гадая на рынках за миску красной чечевичной похлебки.

Нет, ерунда какая-то. Не может он предсказывать судьбу виноделам и каменщикам, он же обучался только говорить о судьбе князей и царей. Вот поэтому и голодает! Потому что не может качественно выполнять свою работу. Стоп. А как связать это с бреднями о том, что он из грядущего? Да никак не связывать, рехнулся человек от страданий. Может, его пытали, может… да, какая разница.

Крики и стоны неожиданно прекратились, так что я невольно отвлекся от своих мыслей, некоторое время, слушая тишину.

Понимаю, что в чужом доме лучше не пытаться провозглашать свои правила, но для римлян это же в порядке вещей. А здесь – явное неуважение. В гостях можно сказать, будущий этнарх Иудеи, а они устроили порку с пытками. Ни сосредоточиться тебе, ни мысли в порядок привести, а ведь Ироду еще и с царицей встречаться, а это значит, один неверный штришок, малейшая небрежность в одежде, неприятный запах… и все дела летят к черту в задницу. Не будет египетского флота, мы не доберемся в Рим, не выступать тогда Ироду в сенате, не сидеть на Иерусалимском престоле.

Неожиданно передо мной возник сам Ирод, я еще в Идумее приметил, как он наловчился подкрадываться. Настоящий пограничник, не всякий домовой вор – «сквознячок», не всякий внедренный шпион способен овладеть подобной техникой.

– Ты еще не готов?!

Повелитель выглядел очень странно – весь в поту, со спутанными неопрятными волосами. А я-то решил, что он отмокает в ванной.

– Что-нибудь произошло? – Я попытался сделать спокойное лицо, уже начиная догадываться, о случившемся, и не смея верить в это.

– Да, что тут могло произойти, допросил твоего гадателя. – Ирод сморкнулся в ладонь, и вытер пальцы о мокрую от пота тунику, – больно хлипок оказался. Как и дожил до преклонных лет не понятно. У вас в Риме, поди, такого дохляка придушили бы в младенчестве.

– Ты убил его?! – Не поверил я.

– В связи с возникшей острой необходимостью. – Ирод поднял вверх палец. – Но предварительно мы с Гиппием вытянули из него показания. Трудно никому не доверять, вот Гиппию я доверяю, скорее умрет, чем предаст. Мы с ним с самого детства, как отец нас с братом от арабского царя вернул, так Гиппия ко мне приставил. Еще раньше чем Костобара, хотя того тоже с мальчишеских лет знаю. Старше он меня Гиппий-то года на два, но послушен и сделает все, о чем я его попрошу. А сегодня мы даже не столько пытали, сколько разговоры разговаривали. Знаешь, лучший способ выуживать информацию?

– Раскаленные клещи. – В изнеможении я сел на бортик крохотного бассейна, вдруг сделалось нечем дышать. Я запрокинул голову и увидел белесый квадрат неба, должно быть в этом месте во время дождя, вода проникает в резервуар, так что его нет нужды заполнять ведрами. Или все-таки есть? Египет – жарко как у черта в жопе.

– И это, конечно в ход идет, – согласился Ирод, усаживаясь рядом. – но главное, это заставлять человека повторять свой рассказ много-много раз, время от времени перебивая повествование уместными вопросами. Например, как был одет тот или иной, или что подавали на обед. Потому как самая незначительная деталь может отпереть некую шкатулку, ларец в голове собеседника. Иной тупой крестьянин понятия не имеет, о чем ты его спрашиваешь. Только блеет, повторяя одни и те же глупости, мол, простите меня, высокий господин, я человек маленький, ничего не знаю, не ведаю.

А копнешь… ты не представляешь, друг Квинт, сколько на самом деле знает самый заурядный простец. Вот он живет невдалеке от разбитого римлянами лагеря, и думает, будто видит, как мимо его огорода солдаты ведут местных девушек, тащат на веревках отобранных для пира козочек, несут корзину с яблоками, виноградом и финиками, амфоры с вином.

На первый взгляд, все кажется вполне обычным, и даже вполне банальном. Где тут стратегическая информация, для желающих напасть на лагерь врагов?

А вот же она. Крестьянин указал определенный набор фруктов, которые идут для любимого блюда гостившего в это время в легионе прокуратора. Мы то знаем, что он не ест козлятины без фиников, яблок и винограда. Что касается девиц, тут тоже нужно знать, имеет ли искомый прокуратор склонность к определенному женскому типу, добавь к этому определенный сорт вина и… если все составляющие меню совпадают… да хоть и не все, но большинство, значит?..

– Значит, прокуратор в лагере. – Нехотя согласился я.

– А вот еще, помню, было дело, отец рассказывал, на пиру в Афинах, был до смерти отравлен один известный человек, и пара вакханок. Сначала была вакханалия, а затем оргия. Все со всеми, вперемешку, благородные жители Рима, рабы, пришлые танцовщицы и вакханки… – он рассмеялся, – отец говорил, что потом всех оставшихся в живых допрашивали помногу раз, силясь отыскать виновников. И что же, неожиданно кто-то вспомнил, что одна из вакханок, та, что умерла потом, вдруг отказалась от конопли. То есть, разожгли крохотную жаровню, подкинули шепотку дурящего порошка, вакханка взяла специальную трубочку, дабы тянуть через нее дым, но отчего-то передумала, и передала трубочку товарке.

Стали думать, отчего же девка отказалась от конопли, когда она без нее считай что, из дома не выходила, не то, что… сам понимаешь. Отказалась – значит, что-то ей не понравилось. Что? Проверяли коноплю. Нормальная из Македонии доставленная, не римская, где больше пыли и сорняков.

Оказалось, ее губы были покрыты ядом, и она то ли побоялась, что отравится раньше времени, то ли больно ей стало от горячего воздуха, не суть. В общем, поцеловала смертница знатного гражданина Рима в сахарные уста, и отравила его. Умерла так же подруга вакханки, которая после нее трубочку выкурила. Вот такая история. А вначале яд в продуктах или напитках искали, думали, что может, кольнули его иголкой отравленной или мало ли что.

Мы помолчали.

– Ты его убил? Точно ли? – Я боялся смотреть в глаза Ироду, понимая, что еще немного и заеду ему в морду.

– Ну, да. Нельзя же оставлять такого болтуна.

– Но его можно было бы забрать с собой. Он бы еще много всего мог вспомнить.

– Не… сказать-то он много сказал, но да как проверишь, что из сказанного, правда, а что выдумка. Когда человеку нечего есть, он и не такое придумает. К тому же… – Ирод шлепнул себя по коленкам, резко поднявшись. – Ладно, мыться, чиститься, улыбаться. Ночью Тигрий выбросит труп, и никто ничего не узнает. – Он хлопнул меня по плечу. – Ты пойми Квинт, я ведь не со зла, горло-то ему перерезал, просто, нельзя допускать, чтобы такая информация раньше времени на свет божий пролилась. Язык ты ему отрежешь, так он, поди, грамотен, написать сможет. В тюрьму посади, неровен час, сбежит. Сквозь стены призраком просочится, да хоть в свое грядущее отчалит. Не спрячешь шило в вещевом мешке, как не заматывай, непременно в спину уколет. А дела наши нынче таковы, что я даже себе доверять не могу, не то, что сумасшедшему, у которого откровения напополам с бредом. Ведь услышит кто-нибудь, будто бы я младенцев невинных повелел от материнских грудей оторвать и убить, за правду могут принять, не отбрехаешься потом, хоть лучших из лучших защитников для себя ищи, а спрос один – где Иудея, а где Рим. Попробуй свидетелей своей непорочности привести, годы уйдут. Нет уж, лучше я без путеводной нити, один на ощупь, чем постоянно думать, что будет, коль пророк сей из под моей власти вывернется и пакостить начнет.

– Тебе видней. – Я проводил Ирода до давно приготовленных ему ванн, проследив, чтобы рабыни положили не слишком много благовоний. Не смотря на то, что в Египте мужчины употребляют ароматические отдушки ни чуть не меньше чем женщины, решись на такое Ирод, ему затем могло сделаться плохо. Что было недопустимо в присутствие царицы.

Ну, каков Ирод – встретил человека способного предсказать ему всю дальнейшую жизнь, научить, что следует делать, а куда лезть не резон, а он возьми да перережь ему горло! Хотя, вполне возможно, что перед тем, как прикончить моего жреца, он-таки выбил из него необходимую ему в дальнейшем информацию.

И все же я опять на высоте, Ирод снова попытался вывести меня из равновесия, а я ему ванну готовлю. Не доверенный слуга – сокровище. Хотя, так и подмывало… нет, только не сейчас. Не в грязном Египте, где люди поклоняются рептилиям и ублюдкам с собачьими головами, а мужчины красят глаза точно дешевые шлюхи! Сейчас больше всего на свете, мне хотелось отправить отчет Марциалию Нунне Алауде, рассказать о таинственном пророке, который, не приведи я его к Ироду еще жил бы да жил.

Думаю, что старый Марциалий нашел бы меня и здесь, поднял бы какие-нибудь свои связи, а может у него есть и египетская шпионская сеть, переслал бы хотя бы инструкции. Быть может, мне уже давно вышел приказ убить Ирода. А я… хотя, убив Ирода, смогу ли я проникнуть к его золотоглазой сестре? А значит, Ирод идумей должен жить, а я оставаться его первым другом и доверенным лицом.

Глава 34

Есть ли шанс небогатому, не родовитому, но умелому и полезному гражданину Рима получить в жены сестру Ирода Саломею? – если и есть, то ничтожно мал, в то время, как сочетаться с ней тайным браком, быть любовниками, чье время ночь, и может быть даже когда-нибудь похитить ее.

Похитить, но не раньше, чем будет выполнено или провалено задание, и мне понадобится бежать.

В этот приезд я не видел царицу Клеопатру, хотя, было бы интересно сравнить ее с полубогиней, которую я лицезрел в бреду или вещем сне. Почему говорю «вещем»? да хотя бы потому, что царица сначала привиделась мне на Аппиевой дороге, а затем мы приехали в Египет. Я не был во дворце Птолемеев в Александрии, не посещал царицу в других ее резиденциях, она сама наведалась ко мне, пронзив мой мозг новым, ярким как сама жизнь, видением.

И вот я снова ни жив и ни мертв, слежу за тем, как призрак царицы, как ее прозрачная копия мечется по моей комнате, обнюхивая стены и стелясь по полу, полыхая огнем и тут же проливаясь дождем. Слепой и глухой призрак, фантом… чудовище.

Клеопатра была прекрасна и желанна, как не может быть желанна ни одна другая женщина. Я больше не видел тронного зала и склоненных перед владычицей евнухов и рабов. Нет, она была со мной, она искала меня, нашаривая длинными пальцами в пустоте, и злясь на собственную беспомощность. «Черная жрица», третья из посланных ко мне, Клеопатра бесновалась, требуя, чтобы я сам подошел к ней, чтобы раскрылся. И я, видят боги, уже почти, что сдался на милость жаждущей меня ведьме, как вдруг перед глазами возник другой, светлый образ сестры Ирода Саломеи.

Нет, вне всякого сомнения, не стоит больше пробовать египетскую коноплю, или еще лучше, выяснить, откуда они ее берут, и заранее предупредить Ирода, чтобы не связывался с этими поставщиками. Потому как даже сильные ведения не должны превращать пышущего здоровьем Кербера[73], в скулящего от ужаса щенка.

Дурь нужно брать в Македонских землях, и только в них, потому как там она качественная. Только что сделал пометку в записях, и могу возвращаться к Ироду.

С царицей Ирод виделся еще несколько раз, и насколько я уже знаю его привычки, на этих встречах и не пахло постелью. Что было странно, учитывая репутацию Клеопатры, и обворожительные манеры Ирода. Впрочем, это был как раз тот случай, когда политические вопросы должны находиться в стороне от вопросов любви. Вопреки моим прогнозам, но в точном соответствии с тем, что предсказал погибший от руки Ирода жрец, Клеопатра дала Ироду несколько кораблей, которые должны были доставить нас до Родоса.

– Царица предложила мне управлять половиной ее армии! – Весело сообщил Ирод, после первого же визита во дворец Птолемеев.

«Должность командующего! Да что может быть лучше, для бедного изгнанника, который потерял Иудею, а родная Идумея стонет под парфянскими захватчиками?! Новая должность, это возможность зацепиться и сделать головокружительную карьеру. Пусть уже не царем, но…»

Я хотел, было уже поздравить его, но Ирод со смехом прервал меня, высказав мнение, что кроме возлюбленной его сердцу Иудеи, ему не нужно иных земель и постов. Не нужна и египетская царица, пусть бы даже она была прекраснее Елены Троянской.

Было заметно, что Ирод не собирается изменять своего решения, да и египетский климат – воистину божье наказание. Иными словами осенью, когда по правилам моряки сидят дома и сушат весла, а рыбаки латают сети, мы отправились в Рим, с тем, чтобы предстать перед сенатом и либо победить, либо…

О последнем не хотелось и думать. Я же откровенно печалился из-за невозможности связаться с руководством, и поделиться последними известиями.

Да проклянут боги вонючие чрева всех на свете кораблей. Темнота, духота, запах блевотины, пота и мочи. Крошечное окошко, через которое ветер доносит соленые капли. Если ты настоящий мужчина – блюй с палубы, если раскис, словно баба – делай тоже самое внутри корабля. Мутит. Мутит все время. Качается палуба и то и дело норовит выскользнуть из-под ног, идешь по такому ненадежному полу и гадаешь, волны ли играют с тобой злую шутку, или вот-вот сделается жарко, и подопрет извергать из себя содержимое желудка.

Везет Ироду, вот кому бы быть заправским моряком. Не берут его подводные склочные богини, благодетельствует сам Нептун! Не блюет Ирод, хотя вокруг все блюют и воняет как в выгребной яме. Крепок будущий царь Иудеи. Как приеду, надо будет попробовать сразу же связаться с Марциалием и передать ему о такой особенности Ирода. Дорого бы заплатил за новость о покровительстве хозяина морей и Люций Грасса. Только шиш ему, пусть сначала со своими делами в Риме разбирается.

Говорят, узнай, какая хандра мучает человека, и поймешь, перед каким богом он провинился. А дальше, проще простого. Коли он оскорбил Апполона и страдает теперь падучей, нет ничего проще, отправиться в храм бога, и наябедничать на него по новой. Проклясть, зарезать курицу или ягненка, что жрец посоветует. И все! Если бог и так был разгневан на ослушника, иногда одной капли достаточно, чтобы он добил несчастного. Да хоть камень под голову послал во время припадка. Был человек, и нет человека.

Тоже самое, выяснить, какой именно бог взялся опекать недостойного, потому как дары у богов тоже разные, и как бы в их любимые цвета окрашены.

Только, есть ли на Родосе связные Марциалия или Криспина Марция? Да, даже если и есть, как их теперь отыскать?

Переезд на корабле из Египта до Родоса, это вам не из Риноколуры в Египет – один чих! Доживу ли до благословенных берегов Родоса?

Глава 35

Даже в эту пору Родос встречал нас цветами и белыми точно снег чайками. Некрупные рыбацкие суденышки, закидывающие свои неводы недалеко от берега, грузились в порту, обдавая все вокруг запахами свежей рыбы. Весело играет серебристая рыбья чешуя на солнце, пленники рыбаков, то и дело открывают рты, словно, пытаются что-то сказать, пообещать сказочный выкуп, проклясть или просто поболтать о том, да о сем. Но их немые крики не слышны в общем гвалте. Уже прохладно. Льняные туники сменены шерстяными, плащи, намотанные на голову шерстяные платки. А ноги… ноги голые, потому что то и дело приходится спускаться в воду, там конец закрепить, тут оброненную корзину подать. Холодно рыбакам, оттого у каждого на поясе фляга сделанная из крошечной высушенной тыквы с крепким вином, а портовый кабак открыт и днем и ночью. Проходите, гости дорогие, пропустите стаканчик, другой, высушите у огонька промокшие одежды. Неужто приятно идти теперь мокрыми до дома? Что же тут поделаешь, коли работенку бог послал такую хлопотную, ни летом ни зимой от нее не отделаться. Но это и хорошо, что не отделаться, потому как семья поди в любое время года кушать просит.

Нет, хорошо все-таки быть виноградарем или работать в полях. Собрал осенью урожай, и до следующего сезона можешь валяться на боку, попивая местное недорогое винцо и считая пролетающих мимо чаек. Хорошо работать в огороде или хотя бы в полях, время от времени принося жертвы, и украшая цветами храм Матери Земли, и плохо, ой, как плохо служить Нептуну, или как говорят местные Посейдону. Который хоть круглогодично и дает пищу, но только просит за это… а впрочем,… что ж тут поделаешь. Спасибо и за это!

Как я не старался, а не смог отыскать на Родосе людей Марциалия Нунны, что очень плохо, так как ни они не могут получить от меня донесение, ни я от них новые инструкции. Быть может, давно уже следовало прирезать правителя, и бежать в Идумею к Саломеи, или пред светлые очи моего настоящего хозяина Марциалия Нунны. Ан нет. Думай сам. А что тут думать, тут действовать надо, а как. Хоть бы Ирод побыстрее зафрактован корабли и в путь.

Ничего подобного. Вместо того, чтобы потратить минимум времени на аренду местных кораблей, Ирод решил построить свой собственный! Сказал, будто бы не желает явиться в Рим нищебродом. Ерунда собачья, будет Антоний или Октавиан приглядываться на каком корабле пожаловал к ним очередной побитый проситель, тем более, что ближайший к Риму порт Брундузий[74], от которого еще посуху ехать и ехать. Остается одно – Ирод тянет время. И это уже интересно. Зачем? Понятно, что с хозяевами кораблей можно договориться за один визит, а потом неделя на подготовку и проверку, все ли в порядке, и в путь. А вот построить новый корабль… да и денег на эту безделку уйдет… ладно. Тянет время – наше дело выяснить для чего.

Выяснил. А как же. Для того я и «Черный паук», чтобы разбираться в таких вещах. В то время, пока мастера принялись за его заказ, Ирод занялся своим любимым делом, начал объезжать давно обосновавшихся на Родосе римских друзей, а так же облюбовавшие это местечко иудейские общины, где выведывал обстановку в Риме, и собирал сторонников и деньги на продолжение своей компании. Как обычно, ему никто не мог отказать, что делало наше предприятие уже не столь безнадежным, как мне это показалось в начале.

К слову, в одном из портовых кабаков Родоса, я получил сдачу весьма странной монеткой, которую тут же поспешил презентовать моему благодетелю, с тайной мечтой, что тому после этого скромного дара будет икаться как минимум сутки. Это была монета Антигона Царя Иудейского[75], которую тот выпустил, едва его царственная жопа коснулась трона в хасмонейском дворце. Как это было принято в Иудее, надпись была сделана на иврите и греческом. Вот же гад!

Сколько мы просидели на гостеприимном Родосе? Около месяца, за это время я да и все мы отошли после тяжелого путешествия и уже успели устать от однообразной пищи, коей пичкали нас здесь изо дня в день: соленые оливки, птичьи яйца, лепешки, виноград и финики, горячая и холодная соленая рыба. На запивку кислое вино. И так каждый день. Я не мог уже воспринимать самого вида сваренный вкрутую яиц, когда Ирод возвестил нас о том, что корабль готов и можно отправляться в путь.

И вот Рим! Великий город! Лучший из городов! Я снова слушал родную речь, смотря во все глаза на обходящих свои территории преторианцев, на полуобнаженных шлюх, пьющих в кабаках прибывших на побывку или уволенных из легиона бывших знаменитых воинов.

Я снова видел его мостовые и лишенные всякой растительности улицы, загородные парки, где любит гулять молодежь, и заключаются тайные браки. Роскошные дома господ и ютящиеся, чуть ли не на головах друг друга, хижины бедняков… я видел Рим!

Марк Антоний принял нас неожиданно скоро, точно все это время тревожно ждал, когда же из-за моря явится к нему изгнанный из родной земли тетрарх. Они обнялись точно родные братья, что само по себе предвещало удачу.

А потом, ожидая возле здания Сената, я смотрел на проходящих мимо меня людей в белоснежных тогах и думал, что как раз в этот момент мой господин готовится произнести речь, которую я составил для него. Речь о том, как попирается законная римская власть в Иудее, как коварная Парфия вторглась на территорию принадлежащую Риму, как был изуродован добрейший и справедливейший этнарх Гиркан, убит Фасаил, изгнан Ирод. Последние законные представители Рима.

Помогать Ироду должен был замечательный оратор, покровитель искусств Мессала, который уже имел дело с моим господином в прошлый приезд, когда против него были выдвинуты обвинения иудейскими общинами, и я невольно поучаствовал в покушение на драгоценную жизнь будущего тетрарха.

Мессала! Меня как огнем обожгло. А ведь именно это предсказывал убиенный гадатель. Или Ирод попросил о заступничестве перед сенатом Мессалу после того, как о нем напомнил нищий предсказатель? Так или иначе, а пока все шло как по писанному. Правильно шло. В прошлый раз Ирод получил четверть Иудеи, теперь должен был взять всё!

Я не мог присутствовать на заседании сената, но после Ирод рассказывал о том, что кроме Мессалы, на его сторону встал адмирал Атратин. Как я понял, в то время, как Ирод пытался задеть самолюбие римлян, чьи права были жестоко попраны предателем Антигоном, состоящем в сговоре с Парфией. Мессала и Атратин – эти славные мужи делали упор на необходимости создать мощную державу на востоке, могущую с одной стороне противостоять Парфии, с другой уравновесить силы со становящимся с каждым днем все богаче и влиятельнее египетским царством. Последним выступил Марк Антоний, который предложил восстановить Иудейское царство, передав бразды правления Ироду.

Я узрел Ирода в зените его славы, когда двери сената распахнулись, и на пороге появилась благородная троица: справа Антоний, слева Октавиан, посередине светящийся счастьем Ирод. Ожидающая решения сената толпа разразилась громогласными приветствиями. Не уверен, что до них дошел смысл произошедшего, просто видно же, когда сильные мира сего довольны и счастливы. Сенаторам хорошо, значит, и Риму будет не худо. Последуют обильные раздачи хлеба и рыбы, праздники с танцорами и шутами, столы для простолюдинов, вино будет литься рекой, и кому какое дело, что уже завтра быть может начнется война. Главное сегодня не упустить свою лепешку с медом, дорваться до вкусного и еще лучше самой большой бочки или амфоры с вином, чтобы пить, пока у тебя из ушей не потечет.

За великолепной троицей торжественно шли тоже весьма довольные происходящем консулы и другие государственные сановники. Я кивнув Ироду и присоединился к его свите, и вдруг… что это… вся процессия вместе с сенаторами, гостями и случайными охочими до зрелищ, зеваками, устремилась… нет! он с ума сошел! В храм Юпитера Капитолийского для принесения праздничного жертвоприношения.

Сам я понятное дело уважаю Юпитера даже больше чем всех других богов! Но Ирод! Будет он вообще когда-нибудь думать своей головой? Будущие подданные Ирода верили в другого бога! В одного единственного бога, в бога на все и про все. В Риме принято смеяться над Единым, и вообще об иудеях сочинено столько забавных историй, что как бы долго не длилась вакханалия, а всех их все равно не перескажешь. Но Ирод – он ведь не мог не предполагать, как его народ воспримет подобное! Будущий царь Иудее – поклоняется чужим богам! Мало того, что посещает храмы, так еще и приносит жертвы!

Ну, да, так я и знал, как раз в этот момент Ирод собственноручно перерезал горло ягненку, тело которого мгновенно обмякло. Кто-то из служителей подставил серебряную чашу для стока крови. Народ ликует. Но иудеи! Для них же это явное оскорбление! Как он собирается править людьми, которых оскорбил?!

А с другой стороны, «живя в Риме, поступай как римляне».

В тот же день Антоний дал в честь нового Иудейского царя пир, отличающийся роскошью и изысканностью. Плоское блюдо с жареными голубями соседствовало с похожей на длинную ладью тарелкой, на котором возлежали воробьи, далее жаворонки, вытянутые словно стоящие по стойке смирно легионеры дрозды, роскошные фазаны, похожие на розы – перепела и, разумеется, ласточки. Все это щедро сдобренное оливковым маслом с разнообразными пряностями. Множество фруктов и вина. Длинные в локоть длиной ароматные пироги с рыбой, рыба жареная, рыба пареная, соленая рыба любой длины и цвета, под разными соусами и просто рыба с овощами… все, что пожелают гости.

Вообще, в Риме не едят каждый день мясо, так как оно, по заверениям прославленных лекарей густит кровь и вселяет в сердце тревогу, но на пиру… на пиру мясо обязательно. В обычной жизни в ход идут яйца, каши, рыба, фрукты и овощи, во время путешествия, в кабаке принято заказывать жареного ягненка. Понятия не имею, кто завел этот обычай, но отчего-то все путешественники неизменно стараются ему следовать. Во время похода, едят овец и коз, варят огромные котлы каши – то, что можно отобрать или купить, если особенно честные, у крестьян. Можно разжиться курицей или еще чем-нибудь не столь притязательным, но здесь…

Пиры достойных вельмож или богатых горожан, это не то, что пиры жрецов, где все проходит чинно, с обязательным принесением жертвы тому или иному богу. В этом случае обычно выбирается животное покрупнее. Часть мяса забирает себе жрец, а часть идет на стол. На пирах вельмож можно спокойно возлежать возле столов, вкушая понравившееся тебе блюдо и наслаждаясь, показавшейся соблазнительнее прочих, девкой. Главное не перегнуть палку, не нарушить этикета. Ешь, сколько влезет, пей, сколько пожелаешь, образовался стояк, тут же справляй и эту нужду. Но не пляши при этом, не кувыркайся, не стой на голове точно обезьяна. А если тебе присущи сие манеры, лучше помни об этом и не налегай на вина. Потому как нет ничего проще, утратить репутацию и лишиться друзей и покровителей на пиру, чем вести себя недостойным образом.

Впрочем, не на всех пирах обязательно присутствует оргия. На свадьбе, например, или других семейных праздниках, на которые допускаются жены, сестры, дочери или матери ничего такого, разумеется, нет, потому как женщины тоже охочи до вина и конопли, а потом их уже приходится останавливать, а то и не почтительно уносить с пирушки, перекинув через плечо точно рабыню. Нет, разреши хозяева пира, на котором приглашены гости с семьями, оргию – кто-то из уважаемых гостей определенно покинет веселье уже с рогами.

И еще римские пиры целомудренны в той их части, которая касается приглашенных, и если, эллины, считают невозможным отказать ввалившейся к ним на праздник пьяной компании, которую понятное дело никто не звал, римляне не столь гостеприимны и открыты. На пирах можно послушать философов, обговорить наиважнейшие дела, нет никого добрее подвыпивших мужей, с которых, если дождаться, когда их глаза достигнут особой степени влажности и теплоты, можно стрясти выгодные для себя обещания. Обычно, так и поступают.

Я оглядел роскошное собрание, все в венках, все заласканы, зацелованны обнаженными прелестницами, славный пир устроил Антоний! Лицо Ирода красное от выпитого, заплетенные в элегантные косички с золотыми заколками волосы изящно ниспадают на грудь. Заглянул в его глаза… трезв! Ну, надо же… вот что значит приграничная выучка, всегда быть настороже. Захотят из него что-нибудь вытащить, как же! Скорее вино в Риме закончиться, чем Ирод опьянеет – царь Ирод!

Заметив меня среди толпы гостей, Ирод сделал приглашающий жест, и сам наполнил чашу, поставленным специально для него, Антония и Октавиана, вином.

– Спросят, как твой господин получил иудейский престол, будешь придерживаться версии, мол, и не думал, не гадал. Явился, просить за брата Мариамны Аристобула III, а они взяли и назначили. Не противиться же. – Он выразительно посмотрел на меня. – И лучше, чтобы этот слух ушел в народ.

Я кивнул, боясь упустить что-нибудь важное.

– Вы римляне – все можете, вот Антоний выдвинул на обсуждение проект о восстановлении иудейского царства, и восстановили. Понятное дело. А коли царство, должен быть и царь. Смекаешь? Так вот, премудрый книгочей, не знаю, как мои дела дальше пойдут с Хасмонеями, Мариамной, Иерусалимом – ты должен донести до всех них одну мысль – Ирод – не мог отказаться от царства, ибо это обидело бы Рим. А когда Рим обижается – хорошему не бывать. Явятся, опять стены разломают, штрафы наложат. Беда. А если я буду на престоле – от Рима бед не жди, потому как это по их воле. Понятно ли излагаю?

Я снова кивнул, отпив для приличия из чаши, и невежливо оттолкнув возникшую было между нами задницу куртизанки. К слову, девка вполне могла оказаться ловкой шпионкой.

– И еще одно. Моя невеста, конечно, развопится, вместе со своей матушкой, но ты должен довести до их сведения: Антигон снюхался с Парфией, предал Рим, поэтому пусть он хоть все золото Иудеи бросит на чеканку своих монет, никто ему царства уже не уступит. Профукал он свое царство. Что же до Аристобула, то он ни много, ни мало, родной сын Антигона – а значит, тоже может быть повязан с парфянами – сиречь запятнан, кроме того, ему всего 10 лет!

И еще, утешь их, что я де, все равно не могу совмещать посты царя и первосвященника, так как не из священнического рода, зато Аристобул будет первосвященником. Маленько подрастет, и обязательно будет.

– Десять лет – не оправдание. Хасмонеи и раньше нарушали правила, например, поставила же себя единовластной царицей Александра Саломея, при которой первосвященником был Гиркан II. Могли бы и на этот раз что-нибудь хитрое измыслить.

– Ну, это ты знаешь, – Ирод задумался, – а официальный Рим, может быть, не знает. Вообще, есть им дело до своих отдаленных провинций. Приказали и точка. С ума я сошел, что ли, отказываться от того, что в руки само идет? А Мариамне скажи, что она по любому теперь моя царица, так что, только свадьбу сыграть…

И еще, при дворе Клеопатры я умнейшего человека встретил, ученого, мудреца. Мы с ним о многом таком говорили, и он обещался писать мне, так что коли мы с тобой с этим делом не справимся, на край он поможет. Обещал!

На следующий день я нашел учителя Люция Грасса Вулпеса и передал через него все необходимые сведения Марциалию Нунне. Пожаловался, что де не мог связаться с ними, находясь по долгу службы в Египте или на Родосе, после чего Старый Лис обещал научить меня, как обнаруживать находящихся в той или иной земле гонцов, пользуясь более широкой сетью. Как будто раньше не мог растолковать!

Договорились встретиться через две недели на месте нашей старой школы, и что же, к бабке не ходи, не прошло и семи дней, как Ирод поднял нас, вновь посадив на лошадей. Не терпелось ему поскорее вступить во владение своим царством. Наивный мальчик, как будто бы царство не в руках у Антигона! Как будто бы Парфия за здорово живешь, отдаст ее. О, горюшко, горюшко! А мне теперь опять без связи. Одно хорошо. Окажись я теперь в Иудее или Идумее, оттуда можно посылать письма привычным методом, через домик фальшивого гончара, получая в ответ от него неизменные ночные вазы.

Глава 36

О том, что Саломею выдали в мое отсутствие за их дядю Иосифа I, я узнал от нее самой, когда золотая сестра Ирода встречала нас вместе со своим мужем, братом Феророй и двоюродным братом Ахиавом на подступах к Иудее, где они, заслышав добрые вести из Рима, необдуманно расположились лагерем. Очень умное решение, под самым носом у парфян. Впрочем…

Главное, что Саломея была жива и здорова. Ее муж, как вскоре я выяснил, пока не собирался становиться помехой, влезая со своими законными претензиями в личную жизнь жены. Тут же Ирод собрал совет, и отправил Антигону послание, в котором сообщал о решении Рима, и требовал, чтобы тот добровольно открыл ворота, впустив законного царя Иудеи.

На следующий день пришел вежливый ответ Антигона, в котором тот не возражал против своего отречения, но желал это сделать лишь в пользу представителя его династии. По смыслу, теперь стоило штурмовать долготерпимые стены Иерусалима, но с нами были всего несколько тысяч воинов, в то время как парфяне сидели за стенами плотно, и покидать теплых насиженных мест не желали. Оставалось ожидать помощи из Рима, и она действительно шла, в лице величайшего из военачальников империи, Вентидия[76], который по дороге на Иудею посчитал делом чести выбить сначала парфян из Сирии.

Вскоре я получил первую, после огромного перерыва почту, от своего начальника Марциалия Нунны. Он писал, будто бы Вентидий оказался своекорыстным сукином сыном, который за взятку, согласился забыть о долге, устранившись от дел, сразу же после победы в Сирии. Ироду же на помощь теперь должен был пойти помощник Вентидия Силон[77], о котором говорили, что в плане получения взяток, он давно уже превзошел даже своего начальника. Следовало спешить к Силону, задобрив его даром, но Ирод отверг мое предложение, велев не путаться у него под ногами, а лучше подыскать для него воинов умеющих лазать по веревкам, он хотел поручить им опасное дело.

Поразмыслив над приказом, я отпросился сопровождать его сестру в Идумею, и по дороге навестил Криспина Марция Навуса, который отдыхал в это время на одной из своих вилл. С его помощью я надеялся связаться с «тайных дел мастерами», призвав их себе на помощь. Да и к кому еще я мог обратиться? Мои хозяева дали прямой приказ, помощь Ироду занять царский трон, а в такой ситуации уже не до осторожностей.

Приблизительно через неделю, после того, как мы с Саломеей благополучно обосновались в уже привычной для меня Идумее. На этот раз Ирод выбрал для сестры далекую от войны горную Петру, пришло письмо о том, что в мое распоряжение вышли три десятка отборнейших верхолазов «сквознячков», а так же лихих рубак дорожников и, что особенно ценно, лиц умеющих доставать сокровища, запертые в самых странных и необыкновенных ларцах, под семью замками, за семью дверями. А еще через неделю я увидел их лично. Не стоит думать, что помощь пришла из Рима. Так быстро не умеют перемещаться даже «тайных дел мастера». Нет – это были люди из Галилеи, Сирии, Иудеи и даже Идумеи. Последние пришли раньше прочих. Теперь, имея под командованием тридцать бойцов, в профессиональных качествах которых не приходилось сомневаться, я мог идти на помощь Ироду, хотя с другой стороны, мне приходилось оставлять дорогую моему сердцу Саломею, рядом с которой мне хотелось провести остаток своих дней. Но поплакав на дорожку, и уверив мою красавицу, что непременно приведу к трону ее братца, я был вынужден покинуть Идумею.

Все еще ожидая помощи Рима, он собирал войска сам, кроме того, следовало позаботиться о ближних к Иерусалиму крепостях, где можно было устроиться в случае поражения и откуда мы собирались получать солдат и фуражную помощь. В Масаде по-прежнему сидел брат Ирода Иосиф, Ферора был отправлен восстанавливать крепость Александриум, что упирается в небо над долиной Иордана недалеко от его слияния с рекой Яббок. С этого места прекрасно просматривались основные торговые пути, и можно было подать сигнал о наступлении парфян, коли те вознамерятся покинуть Иерусалим.

Ирод обратился за помощью в Галилею, но жители ее, отказались иметь какие-либо дела с новоявленным иудейским царем, поминая ему свой недавний позор. Так что, не имея достаточно сил для нападения на Иерусалим, Ирод был вынужден повернуть в Галилею, где силами своей армии в который раз поставил непокорных на колени.

То есть, не то чтобы окончательно разобрался. Как и в первый приезд Ирода в Галилею, вдруг неведомо откуда объявились разбойники. На этот раз мы уже были готовы к чему-то подобному. Еще бы, нынешние душегубы и не пытались скрывать свою политическую окраску, заявляя о себе, как о движении направленном против Рима, и его ставленника безродного идумея. Они откровенно поддерживали Хасмонеев, и готовы были действовать самыми подлыми методами.

Как показала разведка, повстанцы сделали своим убежищем недоступные пещеры на отвесной скале недалеко от Галилейского моря.

– А вот это дело как раз для моих ребят, – не хвастаясь, я потребовал у Ирода уступить мне это дело, и, посоветовавшись с «тайных дел мастерами», мы снарядили привыкших работать на отвесных стенах «сквознячков». Были специально выкованы железные цепи, по которым те должны были спуститься вниз, сняв караул. Вторыми шли римские солдаты, для которых были сооружены удобные во всех отношениях подъемники.

Операция была назначена на ночное время. Заранее найдя для себя удобную смотровую площадку, мы с Иродом наблюдали, как легкие и опасные точно сама смерть, «сквознячки» быстро скользнули головами вниз, выставив перед собой смертоносные ножи и пики, что называется, на кого бог пошлет. Раз. И нет разбойничьей стражи.

А потом, затрещали цепи, полетели мелкие камешки и крошево. Вооруженные короткими мечами и факелами, римские войны выбрались из своей железной клетушки и тотчас бросились на уже проснувшихся и подступающих к ним со всех сторон врагов. А тут еще и мои «сквознячки», точно на невероятных качелях, то отлетали, то возвращались, разя направо и налево, и забрасывая противника факелами.

Дивное получилось зрелище, жалко Саломея не видела. Но да будет что порассказать, я оглянулся на Ирода, на лице будущего царя отразился не восторг, а настоящий ужас.

– Останови их! Немедленно останови этих убийц, – лепетал он, тыча трясущимся перстом в сторону драки.

Не понимая, чего он хочет от меня, я уставился на каменный выступ, на котором велось сражение, решительно не постигая, что именно могло привести Ирода в такое состояние. В этот момент одежда одного из лихо орудующих коротким мечом разбойников запылала точно факел, в свете которого я наконец разглядел то, что повергло решимость моего господина. На карнизе было полно женщин и детей. Правда они бились вместе со своими мужьями, сыновьями и отцами, от чего я не сразу и приметил их. Ага. Теперь понятно. В пещерах разбойники жили со своими семьями, и теперь, получившие четкий приказ убивать всех и каждого, мои ребята вкупе с римлянами, насаживали на мечи всех, включая детей, беременных женщин и стариков.

Ну, а он что хотел?

– Останови их! Немедленно останови их! – Завопил Ирод, хватая меня за плечо. Больно.

– Как? – Я собрал все свои силы, чтобы не оттолкнуть его. Еще чего не хватало, чтобы пока мои парни освобождают пещеры от лишнего люда, этот изверг, преисполнившись жалости к недостойным, спихнул и меня в бездну.

– Люди, сдавайтесь! Обещаю пощадить вас и ваши семьи! – набрав в грудь воздуха, вдруг заорал Ирод, перекрикивая даже шум сражения. – Это я – Ирод царь Иудейский, обещаю всем, кто сдастся, жизнь. Встаньте на колени, и этим вы спасете себя.

Да, если бы Ирод уделял больше времени вопросам связанным с разбойниками не только в его родимой Идумее, где кроме распятий и побивания камнями ничего толком и не знали, если бы он спросил меня о порядках в рядах «тайных дел мастеров» Рима, Галилеи, Парфии, я охотно рассказал бы ему, что положение, стоя на коленях, со смирно опущенной головой – ничто иное, как поза жертвы перед ее обезглавливанием.

Даже если бы разбойники и пожелали сдаться, они усмотрели бы в предложении будущего царя ловушку, и пожелали умереть в бою, а не ждать, протирая дырку на коленях, когда кто-нибудь из римских воинов пожелает прикончить смиренно ожидающего смерти разбойника.

Я уже молчу о том, что если Ирод имел возможность со своего места видеть события, происходящие на небольшом горном балкончике, то я, не то чтобы видел, но знал, что большая часть воинов уже давно заняла пещеры, где и занимается теперь зачисткой, не слыша посулов царя.

В этот день судьба явно благоволила к Ироду и его воинам, позволив им уничтожить считавшееся недоступным разбойничье гнездо. Но сам Ирод рвал на себе одежду, не переставая умолять разбойников сдаться. Наконец, его страстный призыв был услышан и из боковых пещер ему начали отвечать. Оказалось что, поощряемая обещаниями Ирода, целая семья намеревается сдаться на милость победителей. В этот момент, боя как такового уже не было, и солдаты выкуривали последних спрятавшихся в отдаленных пещерах разбойников.

Пожелавшая спастись семья кричала справа от балкончика, в то время, как их отец, все еще находился где-то слева, где он с ловкостью павиана перескакивал с камня на камень, прячась от лучников за скалами или ныряя в узкие расщелины.

– Только попробуйте, сдастся этой идумейской собаке! – Кричал он в ответ на вопли своей жены и старших детей, – только высуньтесь, и я собственноручно насажу на свой нож каждого.

– Опомнись отец, – увещевали его слева, – здесь мы все погибнем, а там, великий царь обещал нам жизнь и свободу!

– Если не желаешь жить сам, подумай о наших внуках! – Кричала жена разбойника. – Подумай о малышах!

Уразумев, наконец, что Ирод ведет переговоры с последними разбойниками, воины, приостановили свое дело, и теперь отдыхали, занимаясь привычным солдатским делом, шмоная трупы и обыскивая пещеры.

– Сдавайся, разбойник! Ты последний! – Закричал Ирод. – Все твои друзья мертвы. Сдайся, и можешь убираться, куда пожелаешь вместе со своими домашними. Какой мне смысл добивать твоих малышей? Я уже выиграл сражение.

– Хорошо! – наконец согласился последний разбойник. – Я выйду вместе с семьей, только пусть твои люди не препятствуют нам. Мы выйдем все и выстроимся на карнизе защищенные твоей совестью и данным словом.

– Я даю честное слово, что ни один волос не упадет с голов твоих близких! – Весело засмеялся Ирод. – Выходите смело.

Разбойник появился в самой большой дыре-пещере, и тут же спрятался, должно быть, проверяя, не начнут ли по нему стрелять из луков. Я заметил, что это был старик с длинной стального цвета бородой и темным убрусом на голове, тощее, гибкое тело разбойника было подпоясано голубым широким поясом с торчащими из-за него рукоятями ножей.

Он исчез, и вскоре появился, как нам сначала показалось, почти что на отвесной скале, возле дыры пещеры. Должно быть там был небольшой выступ, иначе всей ловкости разбойника не хватило бы на то, чтобы удержаться и не упасть самому.

– Сдавайся и останешься жив! – Еще раз крикнул ему Ирод. И в этот момент в пещере слева замахали платком, сообщая о том, что они выходят.

Старик-отец стоял на крошечном выступе ожидая, появления своих отпрысков.

– А там не слишком мало места, для того, чтобы встало сразу же несколько человек? – Тревожно переспросил Ирод, а я уже и сам понял ошибку, но как на грех, лука под рукой не было, а докинуть нож… нет, всей моей силы не хватило бы чтобы добросить метательный нож.

В этот момент старик исчез, и в отверстие вместо него появилась стройная фигура юноши в красном поношенном ефоде, как и было условлено, безоружный. Вот он появился, и тут же охнув начал оседать назад. Секунда, и чьи-то «заботливые» руки утащили его вглубь пещеры. Мы не успели даже вскрикнуть, как на месте юноши появилась девочка лет девяти, в рубашке поверх которой была надета красная с полосами юбка. Девочка подняла руки, показывая, что она безоружна, как и ее брат, и тут же тело ее полетело в пропасть.

Ирод закричал, пытаясь дозваться до остальных, но тщетно. Должно быть, семья разбойника успела покинуть пещеру, в которой голос царя был прекрасно слышен, и теперь находились где-то, куда не долетали его слова предупреждающие об опасности. Поняв, что происходит, на поиски старого разбойника нырнули сразу же несколько римских воинов. Но, куда там. У них было слишком мало времени, для того, чтобы выучить все пещеры, коридоры и переходы, в то время, как разбойник знал их до одной.

Некоторое время никто не возникал в опасной пещере, но мы уже поняли, что отец семейства ни почем не выпустит пожелавших предать его родственников. Он появился сам спустя некоторое время, очень уставший, и как показалось, еще больше постаревший. Одежда, волосы, борода разбойника были в крови. Выкрикивая оскорбления в сторону Ирода и солдат, он вытащил из пещеры одного за другим всех членов своей семьи, включая двух малюток, которым, по моему скромному разумению, едва можно было дать более трех лет, и злорадно смеясь, покидал их всех в пропасть. Последней он приволок свою жену. Дородная женщина получила множество ранений, но, по всей видимости, была еще жива. Обняв ее за талию, и нашептывая что-то на ушко, разбойник подтолкнул супругу к краю пропасти, и вместе они полетели вниз, обнявшись в последний в своей жизни раз.

Это было воистину прекрасное зрелище, достойное настоящего воина. Наблюдая за смертью разбойника, римские воины отсалютовали врагу, после чего, был отдан приказ, навести здесь порядок. Так что, компанию последнему разбойнику и его семье, составили трупы их соседей и родственников.

Глава 37

Я снова был направлен в Идумею, помогать мудрым советом Иосифу (дяде Ирода) и утешать мою драгоценную Саломею, чему я был искренне рад. Компания по завоеванию собственного царства явно затягивалась, а я не любитель жизни в солдатских лагерях. Конечно, это не правильно, с точки зрения «тайных дел мастеров», но, моя ситуация особенная, согласно сведений полученных от учителя Люция Грасса Вулпеса, нас – пауков осталось совсем ничего. Возможно я и еще несколько человек. Посчитай, попробуй, когда все они засекречены и внедрены. А стало быть, от меня зависело, будут ли «Черные пауки» появляться и впредь в мире «тайных дел мастеров», или исчезнут бесследно.

Последнее время пришлые поуничтожали больше половины темной элиты Рима, так что я решил, во что бы то ни стало заняться этим вопросом вплотную. Во всяком случае, если Саломея понесет от меня, она сумеет убедить свого незадачливого муженька, что это его ребенок, а потом доверит воспитание парня мне и тогда…

В очередной раз Пакор напал на Сирию, Вентидий похоже вспомнил о своих обязанностях и развернувшись попер всей мощью вверенных ему римских легионов, ударив на северо-западных ее границах. В результате операции Пакор погиб, после чего Вентидий попер на малую Азию разбивая остатки парфян там. В такой обстановке Ирод уже не мог надеяться на сколько-нибудь достойное подкрепление, впрочем Вентидий прислал ему пару легионов, но и с ними невозможно было думать о взятии Иерусалима. Поэтому Ирод, предварительно списавшись с Антонием, направился к нему в сторону города Самасата, где у них была назначена встреча.

Теперь, Ирод должен был завоевать расположение Антония уже не придворными манерами, умными мыслями или дорогими подарками, а воинским подвигом, причем таким, который смог бы поразить воображение ветеранов, одним из которых был Марк Антоний. Да Антоний был отличным военным, и для того, чтобы он осознал, что усилия, которые были положены на завоевание престола Иродом, не являлись напрасными жертвами, Ирод должен был совершить небывалый подвиг, причем, сделать это практически на глазах своего римского друга. Так и не иначе можно было добиться расположения Рима. Поняв это – Ирод несся к Самасату, словно любовник на встречу со своей возлюбленной. Снять осаду с Самосаты он планировал собственными силами, не вмешивая в предприятие Антония, но позволяя тому, таким образом, наблюдать за происходящем со стороны.

Как обычно, а поживя близ этого невероятного человека, я уже ко всему привык, как обычно, боги встали на сторону будущего царя, сделав почти невозможное. Вдруг точно по волшебству началась невероятная, невиданная снежная буря. Явление редкое в Иудее и почти невозможное в Сирии. Сделалось так холодно, словно вдруг из мира исчезло разом все тепло. Огромные хлопья снега застили обзор, мешая дозорным наблюдать за происходящим у стен. А тут еще и Ирод, раздобыв откуда-то белые одежды, и велев своим людям замотать лица выбеленными тряпками, начал свой невероятный штурм.

Почему не растерялись иродовы идумеи? Быть может оттого, что зимней ночью в пустыни и в горах холодно, а во время песчаной бури песок залепляет нос, глаза и уши. А серые бесы крутятся в воздухе, не давая возможности увидеть хоть что-нибудь? Может быть, хотя, лично я не в состоянии отыскать более разумных объяснений. В Самасате до сих пор ходят легенды о белых появившихся из снежной метели смертоносных воинах, которые вдруг оказывались на стенах, наносили урон, и тотчас же исчезали, вновь рассыпаясь на тысячи снежных ошметков.

Я не знаю, действительно ли Антоний наблюдал за происходящим сражением, вряд ли он мог это сделать из-за мешавшего снега, но факт остается фактом. После невероятного снятия осады, уважение Марка Антония к Ироду окрепло, и он преисполнился желанием, любой ценой добыть трон для этого необыкновенного человека.

Уходя из Сирии, Антоний оставил править в ней Сосия[78], которому было поручено во всем поддерживать Ирода, и оказывать ему любую посильную помощь в борьбе с Антигоном. Вняв речам Антония, Сосий тут же отдал распоряжение отправить в Иудею два легиона, которые поступали в распоряжение Ирода, и обещал сам с основными силами в скором времени выдвинуться вскоре вслед за ними.

После чего было принято решение заняться вопросом Иерусалима, но тут отличился брат Ирода Иосиф. В который раз уже возомнив себе великим воителем, он без приказа пошел на Иерихон, где попал в горную засаду. Не считая иудейских и идумейских воинов, по его вине пали пять манипул[79] римских солдат. По злой иронии судьбы это были только что набранные в Сирии новички, среди которых не оказалось ни одного способного разобраться в происходящем и спасти людей, ветерана. Но что самое печальное – там же под Иерихоном погиб он сам. Я уже писал, как Ирод был привязан к своей семье, и понятно, что смерть младшего брата не могла не нанести ему вреда. Позже я узнал, что Ферора предложил Антигону пятьдесят талантов в качестве выкупа за тело, более чем существенная сумма. Но Антигон презрительно отверг деньги, желая унизить своих врагов, он приказал обезглавить покойника, после чего показывал всем голову Иосифа, презрительно поднимая ее за волосы левой рукой (непростительное с точки зрения евреев оскорбление), и громко хвастаясь победой.

Долгое время от Ирода скрывали факт осквернения тела его младшего брата, так как это могло нанести ему тяжелейший удар, но, как рассказывали мне после приближенные будущего царя, чуть ли не каждую ночь, Ирод видел пророческие сны, предвещавшие ему гибель младшего брата. В это время я шел на воссоединение с основным войском Ирода, захватив пару легионов Идумеи.

Я прибыл под стены Иерусалима, где все еще держалась армия Ирода, но сам он в это время был в Ливане, где завербовал новых солдат, численностью восемьсот человек. Там же его нагнал Первый Сирийский легион, дождавшись которого Ирод не давая передышки ни себе, ни своим людям, пошел на Галилею, где сокрушил поднявшееся против него воинство и осадил главную крепость. Но тут боги ударили по Ироду тем же оружием, которым совсем недавно привели его к победе. Вдруг поднялась сильнейшая песчаная буря, и незащищенные воины Ирода потеряли свое преимущество, перед осажденными защитниками крепости, и были вынуждены отступить и разместиться в ближайших деревнях, где и сидели вплоть до окончании бури и прибытия Второго Сирийского легиона.

Прознав о том, что к любимцу богов Ироду пришло подкрепление, защитники крепости проявили мудрость, покинув крепость под прикрытием темноты, так что Ирод вновь совершил невероятный и необычный подвиг – завоевал крепость, не потеряв при этом ни единого солдата.

Оставив в Галилее небольшой гарнизон и назначив правителя и ближних ему министров, Ирод двинулся на Иерихон, так как в это время прибыли известия о смерти Иосифа, и Ирод поклялся страшно отомстить Антигону.

Многим позже сам царь рассказывал мне будто бы перед тем, как отправиться в Иерихон и сокрушить его, он пировал с множеством гостей и своих офицеров. Для этого торжества был выбран удобный крестьянский дом, должно быть единственный в деревне пригодный для гульбы такого масштаба, как любил Ирод. Когда же веселье закончилось, и царь вышел со своими гостями подышать свежим воздухом и полюбоваться на звезды, дом, в котором только что беззаботно пировали, вдруг затрещал и сам собой рухнул.

Дивным было уже и то, что, в момент, когда заполночь царю пожелалось отлить на чистом воздухе, все его гости, а обычно к этому времени половина должна была оказаться мертвецки пьяной, вдруг оказались во дворе рядом с Иродом, благодаря чему, никто не пострадал. Страшно подумать, что было бы, пожелай дом развалиться несколькими минутами раньше, точно бы в живых мало кто остался.

Сам Ирод считал это дивным знаком, означавшим, что впереди его ждет большая опасность, из которой он сумеет счастливо выбраться. Что до меня, то, зная любовь иудеев к считыванию всевозможных знаков, могу предположить, что дом развалил сам Ирод, точнее это сделал кто-то из его приближенных. Хотя, рассуждая подобным образом, я, пожалуй, дойду и до того, что Ирод мог сотворить снежную бурю, помогшую ему завоевать Самасаду, или песчаную, принесшую ему крепость в Галилее.

Поход на Иерихон проходил очень напряженно, так как защитники крепости заняли горы, бросаясь оттуда камнями и метательными ножами, и не спускаясь вниз, дабы сразиться с легионерами в честном поединке на мечах. Было сложно прикрываться щитами, так как противник бил то справа, то слева. Во время перехода Ирод получил легкое ранение в бедро, но как обычно, не предал этому какого-либо значения.

В качестве искупительной жертвы за смерть брата Ирод прошел со своими легионами через страну, разрушив, пять мятежных городов и, убив две тысячи жителей, благодаря чему приобрел невиданную ранее популярность. Отовсюду к Ироду стекались ненавидящие парфян иудеи, но на встречу ему уже выступил военачальник Антигона Паппа[80].

Два войска встретились на равнине, авангарды сшиблись, и тотчас воины Ирода сокрушили первые ряды противника, пройдя по ним дальше, Паппа не успел ни развернуть своих людей, не заставить их обойти противника, авангард был смят, парфяне дрогнули и начали отступать, превращая в кровавую кашу идущее в середине войско. Арьергард парфян оказался отрезан теснившим его войском, а Ирод все наступал и наступал.

Наконец враги были оттиснуты к деревне, в которой Паппа разбил до этого лагерь. Решив, что теперь они получили преимущество, парфяне заняли крестьянские дома, расположившись на крышах, откуда можно было расстреливать воинов Ирода стрелами и забрасывать камнями, и возможно все бы кончилось для него плохо, как вдруг недалеко от прикрытого римскими щитами царя рухнул дом, погребая под собой спрятавшихся в нем парфян. Возможно, это напомнило ему недавний случай, произошедший с ним самим. Известно только, что Ирод отдал приказ рушить дома, которые падали унося сразу же десятки жизней. Конечно, римляне тоже несли потери, получая удары камнями или погибая от стрел, но все-таки, невозможно спешно забираясь на крышу дома прихватить с собой слишком много подобных снарядов.

Теперь путь на Иерусалим был свободен и Ирод уверовался в своей победе, что самым лучшим образом подействовало на настроение солдат и офицеров. Во всяком случае, именно таким он и запомнился мне, когда мы, наконец, встретились после недолгой разлуки.

Решающая битва произошла, как бы это ни было символично в моем случае, в так называемой Долине Воров – самом узком и удобном для засады месте. Привыкшие воевать в горной местности идумеи возглавили битву, и, загнав вражескую армию в узкое горло ущелья, били ее таким образом, что, казалось, кошка не сумела бы убежать из засады.

На помощь к желающим скрыться пришла снежная буря, на то и Долина Воров, в конце концов. Но помогло это не многим.

Во всяком случае, после битвы мы с Иродом устремились в самодельную солдатскую баню, поставленную здесь во время установки основного лагеря, и что же. Неожиданно дверь распахнулась навстречу нам, и оттуда выскочил белый от страха с безумными глазами вооруженный мечом воин. Увидев Ирода, он бросился наутек, и за ним понеслись еще четверо его друзей, должно быть спасшихся после битвы, и пытающихся спрятаться в тихом месте!

Пять вооруженных дееспособных человек против нас двоих причем без оружия. Какие бы боги не хранили Ирода, делали они это весьма старательно. Разумеется, мы не поспешили за парфянами, и не позвали на помощь. В конце концов, высшие силы, которые сохранили жизнь мне и Ироду, спасли еще и этих пятерых. А римляне не любят спорить с богами. Кроме того, мы были поражены и напуганы.

Желая закрепить свою победу, он приказал отыскать среди мертвецов тело Паппы, которому отрубили голову, и Ирод распорядился отправить ее брату Фероре, как свидетельство того, что Иосиф отомщен.

После битвы Ирод сообщил мне, что теперь, когда хребет парфянской армии сломлен, и Пакор погиб, ему самое время пойти на штурм Иерусалима. Но перед этим необходимо заключить брачный союз с давно ожидающей его в Самарии Мариамной, чтобы придти к власти не просто как ставленник Рима, но и как муж хасмонейской царевны и законный наследник Гиркана.

Пять лет вынужденного воздержания от более тесного общения, и более чем скромная свадьба, не в одном из главных храмов Иерусалима, а в далекой Самарии.

Но вот я снова слышу песню, которую Ирод пел своей новой жене:

«Многие жены преуспели, но ты превзошла всех их!

Обманчива прелесть, и суетна красота: жена, боящаяся Господа, прославлена.

Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее в воротах деяния ее».

Несомненно, Мариамна превзошла бедную Дорис красотой и родовитостью, она была ключом к вратам в Иудею, и самой Иудеей. Но… все же мое сердце разрывалось от мысли, об отвергнутой Дориде, к которой я был так привязан.

Глава 38

Как и предсказывал Ирод, после свадьбы подошли римские войска, и можно было приступать к штурму Иерусалима. Да и то, под рукой Ирода уже и так было 30 000 воинов, Рим давал еще одиннадцать легионов, 6000 всадников, а так же несчетно сирийских наемников, которые были хотя и не столь хороши, как подготовленные к такого рода военным действиям римляне, но безусловно тоже на что-то сгодились бы.

Что такое Иерусалим? Это многослойный пирог состоящий из нижних, средних и верхних слоев, это система коридоров с укрепленными пунктами, из окошек которых, хорошо, если вам на голову перевернут всего лишь ночной горшок или ведро с помоями, но очень плохо если известняк, горячее масло или горящую смолу. И насколько бы ни были подготовлены римляне, основную крепостную стену города они брали больше месяца, то, поднимаясь на нее, то отбрасываемые назад. Полегче пошло в самом городе, но все равно, по тому с какой яростью, сопротивлялись царю его собственная столица, его народ, можно было понять, что ничего хорошего нас в Иудее не ждет. Последним оплотом Антигона оставалась крохотная часть верхнего города и храм, где его и взяли.

Ворвавшиеся в Иерусалим римляне были неистовы в своей злобе, оттого они рубили и рассекали любого, кто только имел неосторожность оказаться на пути, будь то женщина, ребенок или старик. Не щадили никого. В считанные секунды узкие улицы города были заполнены трупами. Победители врывались в дома, убивая жителей и вынося все сколько-нибудь ценное.

Я видел, как радовался Ирод, когда, наконец, перед ним открылись ворота его главного города, и как заламывал он руки, наблюдая за бесчинством воинов-победителей. В бессильной злобе и отчаяние, он бросался на солдат, но что мог один человек против вооруженных и пьяных кровью и вседозволенностью вояк. Понимая, что так он не прекратит убийства и грабежи, Ирод бросился к Сосию, умоляя остановить смертоубийства, но тот только разводил руками, мол, что ты хочешь от простых солдат, вынужденных столько времени терпеть лишения осадной жизни, кто их теперь остановит? Разве что бог?

– Останови, и я компенсирую каждому солдату из своей личной казны! – Не выдержал Ирод. – Немедленно останови их, и я награжу каждого участвующего в штурме сообразно его воинскому званию и заслугам.

Уразумев, что новый царь не шутит, Сосий немедленно отдал приказ прекратить грабежи, обещая позорную смерть за ослушание, и щедрую оплату за покорность. И что же? Все снова произошло по слову Ирода!

Я не разу не слышал, чтобы где-либо еще царь платил с такой щедростью и мудростью, как делал это Ирод. Невольно я не прекращал изумляться способности Ирода быть невероятно щедрым и одновременно с тем разумным. Он не обидел простых солдат, и возвысил офицеров. Больше всех разумеется, получил сам Сосий, но на этот раз, я не радовался вместе со своими соотечественниками, вместо этого, я вдруг ощутил брезгливость в отношении этих вооруженных убийц, и одновременно с тем преисполнился глубочайшего уважения к своему господину, который не жалел собственных денег, чтобы спасти от разорения и насилия подданных.

Я не присутствовал во время ареста и последующей казни Антигона, так как все время был подле Ирода, поэтому не видел самого пленения и встречи его с Сосием. Но, по словам сотника Тиграна, напуганный кровожадностью иродовой армии, и сочувствуя своему погибающему народу, Антигон вышел навстречу Сосию и простерся у его ног, демонстрируя, таким образом, полную свою покорность его воле.

Возможно, кто-то сочтет это за малодушие, но, насколько я могу судить о крепости, за стенами которой ждал своего врага Антигон, там он мог просидеть без видимого вреда для себя еще многие месяцы. Время, которого с лихвой хватило бы ему для того, чтобы либо бежать, тайно сговорившись с тем же Сосием, либо дождаться изменения политической ситуации, и попытаться вымолить прощение у Рима. Во всяком случае, от голода и жажды он бы там не помер, и кто еще знает, как бы все обернулось. Но наш враг, мысленно салютую последнему царю Хасмонею, так же как и Ирод, Антигон не пожелал отсиживаться за стенами крепости, в то время, как из-за него гибли бы дети Израиля.

Антигон вышел, заранее зная, что его ждет позорная смерть. Сдался, дабы прекратилась бесполезная уже война.

– А это еще что за баба тут развалилась? – Заорал во всю мощь Сосий, желая быть услышанным своими солдатами. Он раскатисто засмеялся. – Ах, это не баба, это великий царь Антигон. Антигона – баба и есть. Что же, ребята, в цепи эту красотку, отвезем, что ли в Сирию к Марку Антонию. Пущай поглядит, какую кралю мы ему тут присмотрели. Пшел!

Ирод не распространялся о том, как именно был умерщвлен узурпатор, но я выяснил, что Антигон был приговорен к позорной казни через отсечение головы. Никогда еще в Иудее человек, в чьих жилах течет царская кровь, не погибал столь гнусной смертью. События в стране были хоть уже и не военными, но реально действовали всем на нервы. Во-первых, это нормально, когда правитель, будь он даже тиран, приветствуется своим народом, в воздухе летят лепестки цветов, по улицам идут радостные толпы с разноцветными флагами, гибкими пальмовыми ветвями, увитыми для пущей красоты и торжественности яркими лентами, играет музыка, проходит военный парад. Здесь в Иудее, Иудее побежденный своим правителем радости не было, ведь Ирод вошел в город силой, причем силой римской армии. Выскочка инородец, которого хозяева поставили над всеми в урон богоданным правителям. И добро бы еще он сел на престоле страны, правители которой выродились настолько, что не могли бы уже произвести на свет здорового ребенка, не важно какого пола. К Хасмонеям это никак не могло относиться.

И напрасно Ирод выходил на балкон, приветствовать свой народ, те несчастные, которых пригнал под окна хасмонейского дворца страх, или пинками препроводили солдаты, вяло качали какой-то невыразительной веткой, которая болталась точно шутовская погремушка. Вяло раздавались крики «Ура», «Да здравствует Ирод, новый правитель Иудеи». Всю церемонию пришлось свернуть, после чего народу наспех роздали угощения и разогнали с глаз долой.

В стране началась череда отвратительных казней. Да ладно бы казнили не успокоившихся сопротивленцев, ну, есть такие упрямцы, война давно закончилась, а они все находят, где бы напакостить. Перебей их Ирод, все только вздохнули бы с облегчением, но неожиданно для всех, он вывел на эшафот 45 членов совета, представителей знатных иудейских фамилий, которых, как мне кажется, Ирод выбрал по принципу, кто побогаче. Во всяком случае, после казней, имущество «бунтовщиков» было реквизировано в пользу казны. И это не могло сойти за случайность.

Мало этого синедрион – наиважнейший орган государственной власти был упразднен и низложен до положения совета. К решению которого, Ирод имел полное право не прислушиваться. Отныне Ирод собирался править единовластно, не обращаясь за советом и помощью к тем, кто испокон веков стоял над народом, блюдя законность.

Надеясь, что вот-вот все закончится, и тогда в стране восстановится спокойствие, я слал письма Марциалию Нунне и однажды, он рекомендовал мне сойтись ближе с саддукеями[81], которые, по мнению моего опекуна в Иерусалиме Криспина Марция, могли поддержать Ирода, так как их учение основывалось на том, что они отвергали само понятие судьба, считая, что сильный индивидуум способен сам сделать свою судьбу, повлияв на реальные события в истории. Но, как на зло, в это время Ирод начал трясти именно премудрых последователей Садока, имеющих земли и множество домов. Как я уже писал, после казни Ирод отбирал все, что только мог отобрать, считая, что, таким образом, он сумеет держать страну в страхе и повиновении.

Весьма слабой но все же поддержкой на этом политическом фоне были слова величайших мыслителей фарисеев[82] Гиллиля и Шаммая, объяснявшие людям, что Ирод – божье наказанье, посланное Иудее за грехи. Божье наказанье, которое следует вытерпеть с кротостью. Ирод знал, что именно два этих мужа выступали в совете во время осады Иерусалима, с предложением открыть перед римским ставленником ворота, но мог ли Ирод, считавший себя новым миссией, согласиться с таким нелицеприятным прозвищем?

Книга вторая

Ирод – царь Иудейский

Часть первая

Волнорез

Глава 1

Желая исполнить свое давнее желание – перестроить крепость Александриум, Ирод встретился с неожиданной проблемой. По словам пасущих в тех местах коз пастухов, в горах обитали горные духи, или горный дух – наводившие страх на всю округу. Поэтому царь не откладывая, решил обследовать гору вместе с когортой своих проверенных боями и пограничной службой идумеями, и, коли духи будут обнаружены, выбить их до начала рытья котлованов и строительства.

Стрела разрезала воздух у самого уха, заставив Ирода присесть, и чуть ли не притиснуться к земле. И вовремя, звон тетивы напомнил звук рвущейся струны. Дурной знак. Зашуршала листва, но Ирод не стал оборачиваться. Все его существо обратилось в слух. Не мигая, он смотрел в ночь, в которой точно в норе призрачного оборотня скрывался враг.

Напряжение пульсировало кровью у виска, с противным писком, вокруг Ирода закружили сразу несколько комаров, один сел прямо на лоб, но царь только сжал зубы, любое движение могло стать последним.

Впереди зашевелились, и Ирод явственно различил силуэт врага. В ту же секунду над головой царя просвистел огромный камень, а за ним следующий с голову самого Ирода. Казалось, что существо даже не замахивается, а просто швыряет каменюги правой, левой, правой, левой. А может у него и не две, а сразу же шесть лап.

Ирод откатился уже, не опасаясь шума. Еще один булыжник пролетел в локте над ним, и с грохотом ударился о скалу, следующий свалил небольшое деревце в шаге от царя.

Горный дух издал победный вопль, видимо решив, что попал в человека, и тут же царь метнул в него нож.

Должно быть, чудовище охнуло, выронив последний камень, шум падения которого слился со звуком осевшего тела.

– Охотишься ночью, а в темноте-то и не зришь. – Ирод осуждающе покачал головой и пошел вызволять нож.

Чудовище лежало на спине, выставив перед собой брюхо с торчащей из него рукоятью. Мохнатое и огромное, оно мало, чем напоминало человека.

– Две руки и две ноги, – мысленно подбадривал себя Ирод. – Человек, только большой. Здоровенный и вонючий мужик и ничего больше. – Он крадучись подошел к телу, затих, силясь уловить дыхание, и готовый в любой момент отскочить и дать деру.

Вновь запищали комары. Ирод толкнул труп ногой и, наконец, окончательно убедившись, что враг мертв, нагнулся и осторожно извлек нож. Больше всего ему сейчас хотелось загадить одежду. Существо немилосердно смердело, но Ирод, преодолевая отвращение, обыскал его набедренную повязку, обнаружив маленький кожаный мешочек на ощупь словно набитый дорожными камешками.

Что это были за камни, в такой темноте можно было только догадываться. Оставалось уповать на то, что существо, бережно хранившее их в тайном месте, вряд ли собирало сие дары на купеческой дороге. Если конечно оно не тронулось умом, что также нельзя было исключать. Ирод молча сунул мешочек за пояс.

В двух шагах от покойника обнаружился тяжелый непривычной формы лук, который царь тоже решил прихватить с собой, рассудив, что мертвецу он уже точно не понадобится. А тут, все, какая-никакая пожива.

Ирод в последний раз оглядел распростертую перед ним в пыли фигуру, прислушался. Ветерок доносил только привычные уху звуки леса. Возможно, следовало отсечь голову врага, и принести ее на показ. Голова и впрямь была замечательная. То ли злой дух, то ли потомок великана Голиафа – седьмая вода на киселе. Но, царь решительно встал и зашагал прочь, – кто знает, сколько в этих местах таких же чудишь, не приведи бог встретиться с ними, таща за волосья голову их родича.

Правда, ни о каких мирных переговорах с чудовищами речь не шла. Воин не дровосек, он сначала рубит, а потом выясняет, что срубил. И никакими наставлениями дела не решить.

Но и принимать открытый бой с великанами – дело рискованное, и небольшой отряд, отягощенный кроме всего прочего едущими в обозе мастерами, землекопами да прочей рабочей шелупонью, сложенным на телеги добром и орудиями труда, скорее всего, был бы разметан и повержен.

Да и отлавливать здоровяков в их же землях, где каждая травинка укроет, каждая ложбинка спасет – дело неблагодарное, и по плечам одним только римлянам, впрочем, римляне могут все. Сам Александр Великий сколько по горам, долам за горными духами, а еще больше за непокорными его воле горцами побегал.

Говорят, хотели они однажды через неведомые земли пройти. Хотели проследовать мирно, разведку вперед высылали, с подарками и толмачами на случай встречи.

Нет людей. Степь широка до куда видно – ни какого жилья. Стоянки находили, лошадиный да овечий навоз встречали, а домов нет. Вот задача, вроде только что люди были, и нет – невидимки. Писарь уже и в карту занес, было – «земля невидимок». Мало ли какой невидали на свете нет.

На самом деле, невидимки оказались кочевниками, и Александр велел с карты их убрать, потому, как негоже из-за блудного народа рисунок гадить.

А вот теперь только что – один здоровяк по горе ползал, народ пугал, или это всамделишная земля великанов? Одного-то он собственными глазами видел, здесь ошибки быть не может, а то, отдашь приказ солдатам, чтобы прочесывали тут все, уничтожая великанов и прочих чудищ, а выяснится, что и был-то всего один громила-полудурок, которого добрые люди специально из поселка прогнали, что жрал много. Нет, так или иначе, а лучше все же чтобы сперва тут прошли ребята из римского легиона. Римляне народ обязательный и похвально ограниченный – им, коли хорошо заплатишь, и горного духа изловят, и с самим чертом сцепятся. Впрочем, горного духа, судя по всему, царь единолично завалил, ну, все равно, пущай потопчутся, в острастку прочей нечисти.

Костры наскоро разбитого лагеря были видны издалека. При одной мысли, что эти огни как путеводные звезды могли привести сюда, кого угодно, брала оторопь. Он подошел ближе, нарочито тихо ступая, и пытаясь разглядеть притаившихся в темноте охранников.

– Это ты господин? – Раздалось из зарослей орешника. – А мы то уже гадаем, не случилось ли чего?

Ирод повернулся на голос, молча обшарил взглядом кустарник, силясь отыскать воина. Теперь костер оказался у него за спиной и проворный Птолемей[83] не мог разглядеть выражение лица своего царя.

– Это земля великанов. – Медленно произнес Ирод. Все еще пытаясь углядеть невидимого воина. – Нужно быть предельно осторожными, особенно в ночное время.

– Великанов?! – Изумился куст. – Настоящих великанов? Ты видел их?

– Видел. – Ирод отвернулся от разговорчивого кустарника, должно быть воин получил четкое предписание от своего командира, не вылезать без особой надобности, так не стоит его и гоношить лишний раз, – оправив одежду и чуть пригладив взъерошенные волосы царь подошел к ближайшему костерку. Вопреки ожиданию, никто не спал.

– Они швыряли в меня целые скалы! Вот оружие. – Он поднял над головой огромный лук, и подержав его так немного, бросил на землю рядом с собой.

Теперь из орешника послышался шорох и треск сучьев, и вскоре действительно перед Иродом предстал молодой воин идумей Птолемей. Птолемей – странный паренек, отец идумей, друг отца Ирода Антипатра, да усладится медом его душа, а мать египтянка. Поговаривали, что, будучи по делам службы в Риноколуре, он увидел, как на египетский корабль поднимается красивая девушка, и влюбился в нее. Влюбиться дело хорошее, но да как желаемого добыть. Честно явился пред египетским важным начальником, все ему без утайки поведал и голову учтиво склонил, в знак покорности его решения. А тот и рад, Египтяне во все времена себе на службу идумеев брали, отчего же на этот раз отказываться. Назначил ему служить царю египетскому десять лет. На том и порешили, отец Птолемея взошел на корабль, и поскольку слово дадено, и обратно его требовать ни кто не собирается, в тот же вечер девушку привели в его каюту. Сам Птолемей родился в египетской Александрии, откуда отец и привез и его, и младших троих братьев еще детьми на родину.

Только жену свою – красавицу не сумел доблестный воин родителям престарелым представить, не дали ей ревнивые египетские боги подышать воздухом благословенной Идумеи, померла чаровница прямо на корабле, не выдержала новых испытаний. Жаль. Но да на все божья воля. Кстати, самое интересное, что религия у Птолемея не иудейская, как у предков его идумеев, и не египетская, как у матери была, а совсем уж чудно – как у греков и римлян. Верит он в Юпитера, Сатурна, Венеру, да и во всех прочих богов, в малых и больших. А причиной тому тот же отец. Когда в Египте служил, Рим пришел, и нужно было подходы к новым хозяевам находить, вот тогда кто-то из правителей местных, возьми да и прикажи целому воинскому подразделению, что с римлянами бок о бык стояли, поменять вероисповедание.

Вот и отец Птолемея поменял, а за ним уже и вся семья. Только Птолемей плохо знает римских богов, много путает, а уж как начнет рассказывать небылицы, хоть уши воском заливай. А в остальном – вполне справный воин.

– Скольких ты направил прямехонько к Прозерпине? – Забыв о субординации, полез со своими расспросами к Ироду Птолемей.

– Не считал. Дай вина. – Уклончиво ответил царь. Обеспокоенные его заявлением воины повскакивали с мест, пытаясь усадить Ирода к костерку, позвать лекаря,…

Пока Птолемей бегал в царский шатер, Ирод обдумывал, о чем будет говорить своим людям, а о чем можно и помолчать. Скажи он сейчас правду, – мол, великан был один – никто уже не станет хорониться, да оглядываться, забудут выставлять караул, охранять рабочих.

Меж тем Птолемей принес запечатанный воском кувшин с вином, и налив Ироду в чашу, присел рядом. Привлеченные удивительными новостями от других костерков к ним начали подтягиваться воины. Ирод медленно пил, наслаждаясь теплым вином и общим вниманием. Неспешный рассказ способен сделать из любой заурядной поножовщины настоящее сказание. И не важно, что в жизни их царь не великан огромного роста и недюжинной силы. Легенда добавит, и чего не было, донеся до потомков образ их благородного предка. Предка, которым можно будет гордиться, а значит, он просто не имеет права не быть героем самого замечательного сказания, самой увлекательной истории, согревающей душу песни. И еще Ирод радовался в душе, что снова может чувствовать себя равным среди равных. Не царем, которого ненавидят и бояться, а воином, охраняющим границы своей земли, боевым командиром – надежей, защитником, другом.

Ирод рассказывал о великанах, заранее сожалея о том, что история неминуемо закончится, как закончится и это невинное приключение, после которого он снова будет царем всех евреев, который волен миловать и казнить, и которого никто, никогда уже не полюбит.

Глава 2

Мечта сбылась, он сделался царем Иудеи, выпустил свою монету с косым крестом, а потом с плодом граната, спал с хасмонейской царицей, уже имел от нее сына Александра, но был ли он счастлив? Боюсь, что нет. Даже напротив, с момента реального восшествия на престол, Ирод приобрел досадную привычку оглядываться. Все время он ждал, что вот-вот на него нападут, ночи старался проводить в резных покоях, часто отдельно от жены, чья пышная свита могла выдать его. И тогда ревновал Мариамну, и снова страдал.

Меж тем «тайных дел мастера» желали видеть Ирода идумея на престоле, а значит, я должен был сделать все возможное для того, чтобы он оставался там как можно дольше, а значит, Ирод должен был жить, жить и править.

По этому поводу в 717 от основания Рима, или как тут принято в 5724 от сотворения мира, в Иудею для специальной встречи со мной явились сразу же Марциалий Нунна Алауда и мой опекун в Иудеи Криспин Марций Навус, оба постарели, а Марциалий так и вовсе располнел, отчего сделался похожим на турецкого царя, которого я видел в Риме во время какого-то большого праздника.

Дабы не привлекать внимание к столь уважаемым и редким гостям, мы уговорились встретиться в доме знатного иудея Алекса II, как я только теперь выяснил, опекуна нескольких «тайных дел мастеров», работающих в Иерусалиме. Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что Иудея, равно как и любое другое царство или княжество насквозь пропитано шпионской сетью «тайных дел мастеров», но лично знал лишь нескольких «гонцов», которые связывали меня с «опекуном» или отсылали послания непосредственно к начальству. Теперь, пред моими очами разворачивалась грандиозная теневая система общества, в котором я жил, как живет обычный человек при свете дня, ходит по земле, посещает храмы, не ведая, что где-то внизу, в подземных лабиринтах нижнего города творится своя, отделенная от внешнего города жизнь. Жизнь тайная.

Овальная комната не блистала роскошью, похоже, хозяева ее исповедовали принцип – «одному телу – одна смена одежды», или как говорится в Книге Исхода: «Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, до захода солнца возврати ее. Ибо она есть единственный покров у него; одеяние тела его: в чём он будет спать?». Никогда не понимал бога иудеев, тем более, что сам-то я жил во дворце царя, и вокруг меня пестрели разнообразные одежды одна красивее и изысканнее другой.

Квадратный стол, за которым возможно обедала вся семья, лавки вдоль стены, сундуки застланные сверху шерстяными ковриками. Плетеные циновки на полу. Все идеально чистое, ухоженное. На полках посуда. На первый взгляд ничего необычного: плошки, чаши, кружки, кратеры, кувшины для воды и вина. Но все они без единого скола, без малейшей трещинки.

Не желая беспокоить нас, хозяин заблаговременно убрался в другую комнату, разместив молчаливых стражников таким образом, чтобы они не могли подслушивать, и одновременно с тем, наблюдали, чтобы нас ни кто не побеспокоил.

Расторопная служанка поставила на стол пару кувшинчиков с вином, простоватые на вид, а на самом деле весьма изящные и дорогие чаши, принесла лепешки и фрукты. Должно быть, после они намеревались поесть основательнее, сейчас же ни что не должно было отвлекать от того важного, что господа Марциалий Нунна и Криспин Марций Навус собирались сообщить мне.

– Ирод не может быть первосвященником, потому что в его роду не было священников, – сразу же пошел в атаку Марциалий Нунна по прозвищу Жаворонок.

Я пожал плечами, мол, тоже мне новость, даже сразу взгрустнулось.

– Погоди вздыхать, это еще присказка, но скоро будет и сказка. – Он весело подмигнул мне. – Раз Ирод не может совмещать пост царя с постом первосвященника, ему придется искать себе первосвященника, или народ взбунтуется. – Он выразительно обвел нас взглядом, и не дождавшись возражений продолжил, – с другой стороны, он не желает сажать на это место человека, который, что называется рожден для этого, а именно брата Мариамны Аристобула III. Верно ли я излагаю?

– Все так, господин. – Я склонил голову, – но если ты думаешь, что я могу каким-нибудь волшебным образом повлиять на Ирода… то, увы… ты предпринял бесполезное путешествие.

– Он не хочет Хасмонея, потому что – те слишком долго были у власти, первосвященник Хасмоней – угроза Иродову трону?

Я снова кивнул. Крыть было нечем.

– Но, Хасмонеи носят одежду первосвященников и передают ее из поколения в поколение не так давно! – Он сделал паузу. – Строго говоря, род Хасмонеев получил жреческий или первосвященный сан из рук потомков героя Селевка в Сирии, то есть, они такие же ставленники, как и сам Ирод. Что же касается их хваленого священнического происхождения, то даже сами Хасмонеи не скрывают, что ведут свою ветвь далеко на от Аарона, которому иудейский бог поручил быть первосвященником, передавая эту должность из поколения в поколение.

Теперь я слушал уже с открытым ртом.

– Иными словами, проверив все эти факты, «тайных дел мастера» нашли человека, которого не знает Ирод, не знаешь ты, и почти что не знаем мы, но который, а это не возможно спутать или подделать, принадлежит к линии Садока, то есть ведет свое происхождение от брата пророка Моисея – Аарона. А кто такой Аарон? Смекаешь? Род Аарона носил одежды первосвященников до Хасмонеев, а следовательно…

Но я уже все понял. Большинство еврейских семей действительно знают свою родословную многим лучше, чем граждане Рима. И если и Марциалий Нунна Алауда и Криспин Марций Навус в один голос утверждали, что выдвигаемый ими человек действительно странным образом уцелевший потомок Садока!..

В какой-то момент мне показалось, что голова вот-вот закипит как котел с похлебкой, и добрейший Криспин Марций налил мне в чашу прохладного вина. Ух. Отпустило.

– Потомок Садока и Аарона носит имя Ананель. И ты сегодня же представишь его Ироду, чтобы тот мог сделать его первосвященником. Хасмонеи конечно подольют вам по этому поводу говна, но да с царями живешь, дерьмо хлебай ложками. – Хлопнул меня по плечу Марциалий Нунна. – Добродетельный Ананель ждет возможности познакомиться с тобой в одной из комнат этого дома. Сюда его доставили спешно и тайно три дня назад, и разумеется, столь ценный кандидат находится под бдительной охраной. – Он лукаво улыбнулся.

– Я послал донесение, что Ирод повелел изъять из дома Хасмонеев одежды первосвященника, которые он будет выдавать по большим праздникам четыре раза в год тому, кто займет это место. – Возможно, вы еще не получили моего письма. – Он прячет реликвии в крепости Антония при храме, в то время как сам проживает рядом – через подземный переход к храму – всего два лестничных марша. Недоброжелатели поговаривают, будто это не разные здания а одно, Ирода обвинят в том, что он держит священное одеяние в своем доме, в доме, где он живет! По еврейским законам это святотатство…

– Не большее, чем казнить столько безвинного люда. – Отрезал Марциалий Нунна. – ты знаешь, что говорят о твоем подопечном у нас в Риме? Ходят слухи, что в подвалах своих крепостей он держит безвинно мучимых им людей. Никто из них уже не увидит солнечного света, не выйдет своими ногами из узилища. Говорят, что он терпит только тех, кто разделяет его мнение и жестоко карает оппозиционеров.

– В мире «тайных дел мастеров» ходят упорные слухи о том, будто Ирод перешагнул еще один иудейский закон, о запрете, продажи рабов-иудеев иноверцам! – перебивая Марциалия, заговорил Криспин Марций. – Мы получаем массу донесений о том, что Ирод решил таким образом избавиться от пойманных воров. Он не казнит их и не отправляет на работы в карьеры и каменоломни, а просто продает в другие страны… Риму безразлично это его нововведение, но, когда сие выплывет на свет божий, народ начнет роптать, и тогда не миновать волнений.

– Пустое. – Теперь народ получит первосвященника из калена Аарона, и все постепенно вернется на круги своя. В конце концов, одно дело Хасмонеи, и совсем другое писание! – Остановил, готовый разразиться спор бесшумно появившийся на пороге комнаты хозяин дома.

Его появление было настолько неожиданным, что мы трое, застыли на несколько секунд с открытыми ртами, а потом вдруг одновременно прыснули, залившись беззаботным смехом.

На самом деле, больше всего на свете в этом момент я мечтал посидеть со своими гостями за праздничным столом, или хотя бы в тенистом садике, поговорить, услышать последние новости, но дело, ради которого они вынуждены были пуститься в дальний путь, действительно было безотлагательным. Нижний Рим обеими руками опирался на Марка Антония, с которым у них было заключено соглашение о сотрудничестве. Марк Антоний желал видеть на иудейском престоле именно Ирода, а стало быть «тайных дел мастера» были вынуждены изыскивать невероятные возможности, как например, вдруг откопать в далекой провинции подлинного потомка Аарона!

Как и было велено, в тот же вечер я представил Ананеля, который оказался мягким и богобоязненным горожанином из какого-то отдаленного местечка. Обедневший потомок древнейшего рода, ради своего нежданного возвышения, он был готов на все. В частности, в первую же встречу уверил Ирода, что будет во всем послушен его воле, что несказанно порадовало моего повелителя, но, разумеется, перед этим, тот же Ананель, оракула не спрашивай, поклялся на верность привезшим его в Иерусалим римлянам. Ладно, уж лучше так, чем иначе.

Желая предать событию еще большую значимость, Марциалий Нунна отрядил со мной в качестве знающего иудейские писания не в пример лучше меня, самого Алекса II. Это был достаточно рискованный шаг, вот так за один раз пожертвовать сразу же двумя «тайных дел мастерами», один из которых является «Черным пауком», а другой ни больше, ни меньше опекуном, с потерей которого покачнулась бы вся израильская сеть. Но все прошло гладко.

Ирод немедленно собрал совет, на котором объявил, что поскольку отыскался подлинный потомок Аарона, то ему и быть первосвященником, что же касается Хасмонеев, те отныне теряли само право в дальнейшем требовать себе эту должность. «Это сыны Садока, которые одни из сынов Левия приближаются к Господу, чтобы служить Ему»! – Громогласно процитировал Ирод, представляя собранию жалкую фигуру своего будущего первосвященника.

Но это еще не все. – Царь окинул жужжащее точно осиное гнездо собрание, – отныне я сам, а после меня и все цари будут назначать первосвященника, потому как таким образом… – из-за поднявшегося шума, я не сумел расслышать окончания речи Ирода. Должно быть, он еще привел какие-то доводы. Стражники в одеждах римских легионеров начали вытаскивать из зала особенно горластых и готовых уже пойти в бой заседателей. Поняв, что здесь я уже больше не услышу ничего интересного, я тихо выскользнул из зала, и чуть не столкнулся с притаившейся за дверью царской тещей, худая, точно копье проглотившая Александра была сама не своя. Длинные, похожие на птичьи когти ногти впились в расшитую золотом накидку, глаза метали молнии. Еще бы, ее родной сын – истинный Хасмоней Аристобул уже достиг шестнадцати лет и был способен возлечь с женщиной, а стало быть, мог быть и первосвященником[84].

На следующий день был устроен грандиозный праздник, и я, пользуясь, случаем, отпросился у Ирода отпустить меня на месяц в Идумею, закончить какие-то свои дела. Словом, наболтал чего-то, Ирод же был благодарен мне за Ананеля, и отпустил, не забыв при этом щедро наградить, подарив симпатичную и почти что не нуждающуюся в ремонте виллу, некогда принадлежащую кому-то из казненных врагов царства, и отошедшую в качестве компенсации за ущерб в ведение казны.

Что же, тоже не плохо. Я же мечтал только об одном, как можно скорее оказаться в золотых объятиях моей несравненной Саломеи. Дурак. Думая о своей заслуге перед Иродом и о том, как отправлюсь в Идумею, я совсем позабыл притаившуюся у двери старуху. Старуху?! Нет, теперь по прошествии стольких лет я уже не могу назвать Александру мать Мариамны старухой. Нет, она не была жрицей, и не умела составлять смертельного проклятия, но зато она замечательно плела заговоры. Она не сочиняла сложные отвары, она состояла в переписке с египетской царицей Клеопатрой, которая почитала Александру своей задушевной подругой. Подругой, сын которой был безжалостно обобран наглым идумеем. Причем, именно тем идумеем, из-за которого у нее самой не получилось вернуть Иудею в собственность Египта. Удар не заставил себя ждать. На этот раз писать пришлось не в Египетскую Александрию, Антоний и его неофициальная жена Клеопатра, чья связь с каждым днем становилась все прочнее и прочнее, в это время колесили по Сирии, так что гонец доставил письмо и в считанные дни в Иудею заявился римский гонец с ответом. Удар был существенен. Во-первых, Антоний в категорической форме требовал разжаловать Ананеля и признать первосвященником потомка Хасмонеев. Ирод пока не терял свое царство, но в качестве штрафа за своеволие, должен был безвозмездно передать Клеопатре огромную приморскую территорию, включая Иоппию[85], в которую входили все порты кроме Газы, последний иудейский царь мог оставить себе, как единственный, хотя и не удобный выход к морю. Жена Антония Клеопатра получала право на единоличную добычу асфальта, который поднимается на поверхность Асфальтового озера[86]. Для этого дела, в ведение Египта была передана часть римских территорий у Асфальтового озера, Арабское царство пожертвовало частью Эдома и Моава[87], кроме того, царица получила несколько прибрежных городов в Финикии.

Но и этого показалось мало. В своем послании Антоний уведомлял Ирода, что для выполнения столь важного дела, проверяющие от Клеопатры будут постоянно инспектировать береговую линию, включая все города и населенные пункты, расположенные на ней. Это означило, что египтяне получали право командовать в его Иродовом царстве.

Один неосторожный отказ, даже не отказ, попытка защититься, выторговав себе хоть что-то, взамен отобранного. И новый удар – Клеопатре отошли финиковые и бальзамниковые рощи близ Иерихона. Легендарные финиковые пальмы, которых называют «хмельными» – пальмы, произрастающие только в этом месте! Подлинная драгоценность!

– Желает ли великий царь передать что-нибудь моему командующему? – С плохо скрываемой издевкой в голосе, осведомился, прибывший с посланием от Антония римлянин.

Одно слово – и она оторвет еще кусок от Иудее. Еще одно возражение и…

Ирод был готов убить посла, но вместо этого устроил в его честь пир. Действовать следовало осмотрительнее. Антоний все еще благоволил к молодому царю, но в его действиях читалась непреклонная воля Рима, маршировали легионы. Ать-два, вина-наказание, слово поперек – распятье, кто держит речь – тому голову с плеч. Ать-два, ать-два. Ни кто не может стоять на пути Рима, даже если его властитель пал к ногам женщины. Хотя, это даже хорошо, что отношениями с Иудеей всевластно занимался Марк Антоний, если бы судьбу Ирода доверили Клеопатре, эта черная ведьма, вне всякого сомнения, истребила бы саму память о последней. Она и так, полагаю, уже кусала себе локти, отчего помогла шесть лет назад явившемуся к ней молодому человеку.

И тут меня озарило понимание. Оттого и дала корабли, что рядом с Иродом неуловимо читалась тень темного воина, которого она как все «черные жрицы» ждала всю жизнь. Она искала меня, а ошибочно нашла его. Хотела взять к себе на службу, чтобы соединиться тайным или законным браком, способным подарить Египетскому царству величайшего колдуна, царя-мага. Ирод оказался не тем, и по нелепой случайности она сама же подтолкнула его к престолу, лишив, таким образом, себя вожделенной Иудеи, прежде принадлежавшей ее предкам.

И вот теперь «черная жрица» Клеопатра – Клеопатра жаждущая соединиться с черным воином, чей след она учуяла еще в Египте, была совсем рядом – в Сирии! Дух захватывает, когда понимаешь, что над тобой кружит в безоблачном небе здоровенная птица Рух с металлическими перьями, каждый из которых ни как не меньше римского меча гладия. Огромная, она тяжело описывает круги, опускаясь все ниже и ниже, и вот уже… нет. Мне непременно нужно было с кем-то посоветоваться, но с кем! Саломея хоть и была «темной жрицей», но без сомнения отреагировала бы чисто по-бабьи, решила бы, что я хочу променять ее на царицу, и чего доброго выдала бы нашу тайну. Оставалось написать или еще лучше поехать к учителю или одному из своих покровителей. Выбор пал на Криспина Марция Навуса – живущего последнее время в Иерусалиме. На самом деле, я больше доверяю Марциалию Нунне, но тут уже не попривередничаешь. Дело делать нужно, и по возможности не мешкая.

Не полагаясь на мой совет, Ирод был вынужден заключить с Клеопатрой соглашение, согласно которому царица передавала Иудеи ее собственные рощи в аренду, за что Ирод обещал добросовестно заботиться о них, и вовремя выплачивать оговоренные в договоре суммы. Кроме того, он совершенно бесплатно брал на себя обязанности получать с живущих на берегу Асфальтового озера арабов плату за битум, и полностью вносить ее в козну Египта. Последнее хоть и приносило немалые хлопоты – но избавляло Иудейское царство от египетских надсмотрщиков, которые занимались бы откровенным шпионажем, и в случае возникновения конфликтов с местным населением, ему – царю пришлось бы нести за них ответственность перед Клеопатрой.

Мало этого, из дальней ссылки неожиданно приперся Гиркан, которого Ирод принимал точно родного отца, сажая на почетное место и осыпая дарами, таким образом, он пытался задобрить Александру и внушить своему народу, что Ирод и Хасмонеи одна семья.

Опять мало? – После длительных колебаний Ирод сдался и, сместив Ананеля, назвал первосвященником Аристобула. Парню как раз тогда только исполнилось 17 лет. После этого Александра глядела на зятя уже не столь вызывающе, но тогда по всей Иудеи покатились волны народного негодования – оказывается, никто не имеет право смещать еще живого и способного к жреческой службе первосвященника!

Глава 3

Ирод срочно призвал меня к себе, так что я не успел даже добраться до дома досточтимого Марциалия, и был вынужден немедленно повернуть к Антонии, где теперь обосновался царь. Не удивительно, что он не мог подолгу находиться в хасмонейском дворце – сами стены в котором выталкивали его, пытаясь отделаться от чуждого им человека.

Как я уже сказал, я не успел добраться до дома Марциалия Нунны, но и не доехал до Антонии, Ирод встречал меня по дороге, во главе с небольшим отрядом, среди которого я сразу же приметил множество знакомых идумейских рож.

– Мы тут ждали, когда моя теща пошлет очередную ябеду Клеопатре, – поежился под плащом Ирод, а дело, по всей видимости, может куда как интереснее обернуться.

– Из-за чего на этот раз? – Уже готовый ко всему, поинтересовался я.

– А черт ее знает, проклятая баба! Вот соберу силенки и точно что, отрублю ее поганую голову с длинным предлинным языком, брррр…

– Я думал, ты ее собираешься распять, – в тон Ироду пошутил я. – Вроде как тебе всегда больше нравились кресты у дороги.

– Раз пять. Было бы не плохо отрубать ей голову целый пять раз. Хотя… чует мое сердце, эта ведьма все равно найдет способ ожить и в шестой, и в седьмой раз. Развернется ушлой гадиной, и ужалит пребольно ядовитыми зубищеми. – Он засмеялся, и солдаты поддержали веселое настроение царя. – Не обессудь Квинт, что не зову тебя во дворец, хочу, чтобы ты, как представитель Рима все своими глазами видел. Мы специально сделали вид, будто бы едем на охоту, Александра там, а вот ее доверенный дружочек у нас…

Я обернулся туда, куда показывал Ирод и увидел завернутого в зеленоватую накидку Саббиона[88] – белоголового мавра с перекошенной после ранения шеей. Слышал, будто бы ходили слухи, что он был причастен к отравлению Антипатра, впрочем, Саббион всегда был человеком Александры, и мало интересовал лично меня. Во всяком случае, ни разу мы с ним, помниться, приватно не пили.

– Вот, старый друг Саббион, – Ирод оглядел мавра с головы до ног, словно пытался удостовериться все ли у него на месте, – поведал нам нынче прелюбопытную притчу, впрочем, расскажи дружище, нашему римскому другу Квинту Публию Фальксу об измене, задуманной хасмонейкой.

– В общем, дело в следующем. Я узнал обо всем случайно, господин Квинт. Извинения прошу. Скудно осведомлен ныне. Но да, чем богаты… – Он запыхтел, и, смущаясь, вытер нос, кутаясь в свою яркую накидку, – Эзоп[89] – слуга ее милости госпожи Александры нынче выпил лишку. А то бывает, с ним бывает, – молниеносный виноватый взгляд на царя, как среагирует, не заподозрит ли чего? Вроде нет, доброжелателен, кивает. – Эзоп возьми да и подойди ко мне, и начни говорить о ночном путешествие, и о том, собираюсь ли я взять с собой теплую накидку или нет, мол, он возьмет, ночью холодно. А коли, ноги намочим, так и обувку не лишним будет с собой захватить, или обойдется.

А я сижу и в толк взять не могу, об чем это он. Но перебивать не перебиваю, потому, как, мысль меня гложет, что коли, госпожа вчерась мне что-то перед сном говорила, куда-то с ним посылала, а я запамятовал. Того, этого, по голове я получил в битве, сражаясь плечом к плечу с Александром Яннаем! Из-за чего, время от времени память теряю. Признаться совестно, вот и слушаю, а иные этим пользуются, напраслину на меня госпоже или царю, – поклон в сторону Ирода, – наводят. Так вот, слушаю я старика Эзопа и все одно в толк взять не могу. Потому как, речь его совсем диковинной вдруг сделалась. О гробах разговор завел, и будто бы я и еще несколько доверенных лиц, эти гробы нести должны.

Припоминаю, действительно, привезли вчера до дворец два гроба. Слушаю дальше. И тут самое интересное: В общем, госпожа нонче велит управителю своему всем сообщить, будто бы умерли две служанки египтянки, которыми Александра дорожила, и вот она в ночную пору, ибо днем жарковато и все провоняет, велит тела их в порт отправить, да на египетские корабли вознести.

Только не умирал во дворце ни кто, это я точно знаю. И вот тут-то Эзоп возьми да и сам мне скажи, что в гробы те, госпожа Александра ценности цены необыкновенной положить собирается. Такие ценные, что прям, чихнуть на эти самые гробы невозможно. Не то, что тряхнуть, или упаси боже, споткнувшись обронить. Оттого самых преданных и доверенных слуг своих посылает поручение исполнить. А самые доверенные – они же и самые старые. Вот Эзоп, который, понятное дело, отказать госпоже не мыслит, хочет заранее с остальными уговориться, кто, стало быть, накидки теплые возьмет, а кто вино. Потому как ночью холодно, а коли в воду на пристани упасть, вполне заболеть можно. Опять же дорога – не ближний свет. С горы на руках оба гроба тащить, а внизу за городом с рассвета уже возы поджидать должны, ну, чтобы в лучшем виде довести до места…

– Что? – Не поверил я.

– Истинная правда. – Затрясся Саббион, отчего его щеки посветлели, а глаза сделались влажными. – Верь мне, господин. Эзоп старый, он заговорщиков не считал, потому как решил, что все кто поближе к Александре про то знать должны. Вот ко мне и подсел. Хотел договориться, кто на себе лишнюю накидку, кто за спиной обувку понесет. Дело-то понятное – оба не молоденькие.

– Смекаешь? Теща моя в моем же собственном доме воровство умыслила! Египетской блуднице драгоценности свои решила передать, а может и бумаги какие-нибудь. Ночью в гробах! Красотища! Вот и думаю, устроить засаду, да и отобрать все, что старая сука решила в Египет переправить.

– Неужто присвоишь тещины побрякушки? – Мне сделалось смешно.

– Присвою, не присвою, а должен же я проверить, что она за моей спиной посылает. Если ерунда какая-нибудь, бабские секреты, может, и с миром отпущу, хотя… дорого мне обходится последнее время ее переписка, ох, дорого, – он почесал затылок, – но коли это, как ты говоришь, побрякушки, отчего же не при свете дня? Почему в гробах? Дикость какая? Вот увидишь – либо она преданое Мариамны расхитила, либо порчу на меня навести собралась, а для этого не драгоценности, а мои личные вещи высылает. В гробу, чтобы я и сам за своим барахлом, значит, последовал.

Я пожал плечами. Вообще, мы – римляне в какие-то там порчи не верим. Потому как чего проще проклясть неугодного тебе человека именем Плутона и Прозерпины, а потом жертву в храме принести. Жрецы – они ведь, понятное дело, годами учатся, с какой стороны к алтарю подходить, как правильно с богом разговаривать, а гадалки да черные бабки что? Самоучки…

Хотя, «черные жрицы» – я имею в виду природные «черные жрицы»… это совсем другое дело.

Саббион кутался в свою накидку, но все равно трясся точно осенний лист на холодном ветру, небось, боялся, что Эзоп поймет свою ошибку и предупредит госпожу. Вот было бы не весело, если бы догадавшись о засаде, Александра оставила нас на всю ночь точно собак приблудных на холоде комаров кормить. Да за такое неудобство Ирод пожалуй собственноручно содрал бы шкуру с Саббиона, виданное ли дело!

Мы свернули с дороги, и, устроив себе привал в удобной низине, защищенные с одной стороны скалой, это помогало от ветра, ждали, не разводя костра. С собой ребята Ирода прихватили лепешки и вяленое мясо, так что было не так скучно. Несколько человек дежурили со стороны дороги, чтобы дать сигнал, когда в ночи покажутся огни похоронной процессии. Но те появились только на рассвете, когда большинство из нас уже видело десятые сны, завернувшись в свои плащи и накидки.

– Вставай Квинт! – Я проснулся оттого, что царь тряс меня за плечи. – Ты что, хочешь, чтобы мы весь заговор без тебя раскрыли? Ну же, вставай, или замерз совсем? – шершавой ладонью он растер мне лицо, точно по песку раскаленному рожей повозил, я застонал от боли и окончательно проснулся. Все тело действительно задубело, ноги не слушались, в голове гудело точно с перепоя, но я тут же взял себя в руки.

По дороге, от дворца действительно двигалась процессия. Только без факелов, тихо, воровски. Да и зачем ворам факелы, когда они не желают привлекать к себе внимание?

– Спасибо, я в порядке. – сел, растирая затекшие ноги, мысли по-прежнему были словно отморожены, изо рта шел пар.

Сейчас Ирод поймает слуг Александры и заставит меня потрошить гробы, – пришла вялая бесцветная мысль. – А что если в них действительно служанки египтянки? Ну, умерли от холеры в один день, или сама госпожа опробовала на них только что приготовленный яд. А мне теперь… впрочем, никто не спрашивает солдата, хочет он или не хочет лезть в…

– Ну, ты идешь или нет?! – Одним рывком Ирод поставил меня на ноги, придав для верности скорость мощным пинком.

Мы вышли, не таясь навстречу дворцовым татям. Впереди Ирод, не хорошо конечно получилось, идти, прикрываясь собственным царем, но да ни кто не успел опомниться, как господин Иудеи воздвигся посреди дороги – ноги широко расставлены, руки в боки, ни дать ни взять, хозяин харчевни застал воришек в винном погребе.

– И куда это вы воры в столь ранний час прете? И что моего в этих гробах несете? Стоять?!

В толпе произошло движение, гробы закачались, один накренился и раскрылся бы, не догадайся кто-то еще во дворце закрепить крышку надежным запором.

Ирод шагнул вперед, властно утвердив длань на первом гробе.

– А ну, покажьте, ради чего мы на голой земле спали? Эй, Квинт! Зорко смотри. А то, как бы моя теща опосля не говорила, что я из ее добра присвоил. Смотри и примечай, а еще лучше записывай. Чернильница-то, забыл спросить, при тебе?

– Как не быть? – Я потрогал пояс. По сигналу Ирода его воины обступили дворцовых слуг, аккуратно забрав у них ценные гробы и поставив их на землю у ног повелителя.

Щелкнул замок, и я не успел произнести заклинание, отгоняющее нечистую силу, как крышка отъехала в сторону и лежащая в нем покойница резко села.

– Доброе утро, зятек! – Выпалила Александра, злобно сверкая на царя глазами, и тут же словно сдулась точно пустой бурдюк, враз утратив весь свой показной кураж и уткнувшись от стыда в дорогие накидки, прикрывая лицо.

В другом гробу так же живой, здоровый, но весьма смущенный возлежал юный и прекрасный, как бог Аполлон первосвященник Аристобул.

Час от часу не легче!

Теща немедленно была извлечена из облюбованного ею гроба, стараясь не смотреть в глаза Ирода, семнадцатилетний Аристобул выбрался сам, презрительно оттолкнув желающих оказать ему помощь воинов.

Ситуация складывалась, мягко говоря, не приятная для обеих сторон. И если формально Ирод был прав, и Александре оставалось только униженно просить прощение, было понятно, что хасмонейка не простит царю ни его великодушия, ни строгости. Отныне и на века мать Мариамны делалась самым ненавистным врагом Ирода.

Глава 4

На следующий день состоялось формальное примирение тещи и зятя, при этом Александра извинилась перед царем, стараясь не поднимать на него глаз, и то и дело, порываясь встать на колени, чего Ирод ей позволить ни как не мог. Уверен, что он дорого отдал бы за то, чтобы не было вообще ни каких извинений, и все позабыли о произошедшем, но… вечно эти но!

Формально, Александра была не права. И удери она из Иудеи, в самом скором будущем, Антоний послал бы за Иродом, требуя царя явиться на суд, дабы подтвердить или опровергнуть претензии рода Хасмонеев, и ответить за нанесенные последним обиды. Но как убедить Александру прекратить нападки на зятя, смирившись с происходящим?

Как поступить с вздорной бабой, которую даже наказать должным образом нельзя. Тут же явится разгневанная Клеопатра, а за ней раб ее ложа Антоний.

Но, пожалуй, даже больше чем старая Хасмонейка раздражал юный Аристобул. Находясь в полном подчинении у матери, семнадцатилетний стервец был недоволен назначением на должность первосвященника, так как рассчитывал еще и на иудейский трон. К слову, народ никогда не любил Антипатра, и ненавидел Ирода. Дай ему возможность выбрать между Хасмонеем Аристобулом и идумеем Иродом, и на стороне моего господина осталась бы только его идумейская свита.

Желая задобрить змееныша, Ирод попытался было сойтись с ним, приглашая то на охоту, то, устраивая пир в честь юноши и его друзей, но все было напрасно. Аристобул упорно не замечал оказанных ему знаков внимания, являясь на пиры и праздники в компании своих сверстников, каждый из которых заранее был готов презирать безродных идумеев и положить жизнь, за отстаивание прав законного царя. Нахальные и самолюбивые юнцы бродили по всему дворцу, возлежали в лучших ваннах, щупали танцовщиц и выдували все вино. Но ни отсутствие уважения и манер, не самонадеянность и показная спесь приводили в досаду Ирода, а упорное нежелание первосвященника и его окружения участвовать в проектах царя, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

Так, прекрасно разбираясь в строительстве, Ирод часами сидел за чертежами новой крепости или дворца, разрабатывал бани и купальни, придумывал рисунки на стены божьих храмов и залов дворцов.

Нужно было обновлять, а где-то и прокладывать водопровод, чинить дороги, муштровать войско и постоянно следить за стенами. На все эти дела Ирод ставил своих людей, но большинство проектов требовало не фанатичной преданности царю, а знаний в определенных областях. Требовались художники, каменщики, те, кто подвозил материал, и те, кто должен был закупать его в дальних краях. Нужно было приглядывать за рабочими и проверять глубину вырытых каналов, собирать налоги, да и много чего другого. Друзья Аристобула не собирались вникать в дела царя, распространяя о нем гнусные сплетни и не пытаясь, палец о палец ударить, ради процветания своего царства.

Меж тем наступил праздник кущей, устраиваемый как день памяти о скитавшихся сорок лет в пустыне предках. Это красивый и весьма необычный, с точки зрения римлянин, праздник, люди надевают праздничные одежды, ходят в храм, строят из красивых ветвей пальмы, ивы, или маслины шалаши, в которых затем живут целую неделю. «Пойдите на гору и несите ветви маслины садовой, и ветви маслины дикой, и ветви миртовыя, и ветви пальмовыя, и ветви других широколиственных дерев, чтобы сделать кущи по написанному».

Это один из самых приятных и красочных праздников в Иудейской земле. Ни кто, по сути, не работает, так как урожай уже снят, а до сезона дождей еще как минимум одна седмица, а то и две. Ах, как же хорошо бывает справлять праздник Кущей, или как его еще называют Суккот, с 15 тишрея[90] на целых семь дней, покинуть свои каменные дома, и зажить простой и бесхитростной жизнью кочевников. Правда, на счет кочевников – это я конечно хватил.

Ирод, например, велел ставить шатры вокруг своих дворцов, в тенистых садах, где можно лакомиться сливами прямо с деревьев, играть в разные игры, слушать пение придворных чаровниц, принимать ароматные ванны прямо на воздухе и наблюдать или участвовать в танцах.

Вокруг увитых яркими лентами и флагами шатров, слуги расстелили длинные полотнища, которые были тут же заставлены разнообразными яствами. Совершив омовение и одевшись, сообразно торжественному событию, в голубую тунику и синий расшитый ефод Ирод был прекрасен. Рядом с ним веселая и беззаботная суетилась царица Мариамна, которая должна была наблюдать за священной церемонией с балкона хасмонейского дворца в окружении подруг, рядом со своей строгой матерью и приехавшими из Идумеи Саломеей и Кипрой.

Еще утром Ирод лично выдал Аристобулу священные одежды, в которые тот должен был облачиться перед праздником, и теперь ждал подвоха. Не знаю, считал ли он, что миляха Аристобул попытается снова сбежать в Египет, но теперь без своей скандальной матушки, или попробует умыкнуть священное облачение. И то и другое предположение кажутся одинаково лишенными основания, куда может деться главное действующее лицо праздника? Высокий, стройный юноша со светлыми волосами в одеждах первосвященника? Да некуда ему деваться, не невидимкой же пройдет чрез толпы зрителей. Тем не менее, Ирод приставил к нему караул, будьте нате. Да и лично постановил, глаз с парня не спускать, и если что…

Аристобул появился перед народом в лучах утреннего солнышка, которое весело играло на золотом ефоде священного одеяния. На груди его красовался искусно сделанный нарамник с камнями на которых были вырезаны имена сынов Израилевых, голову венчал белоснежный кедар с золотым ободком. Стройный и очень красивый Аристобул шествовал впереди священнической братии точно юный бог. Завидев своего любимца, народ приветствовал его ликующими криками. Ему махали пальмовыми увитыми бантами ветвями, выкрикивали молитвы и добрые пожелания, посыпали дорогу лепестками роз, а он шел впереди, светясь счастьем.

Я перехватил взгляд Александры. Восторженный и одновременно с тем злорадный. Но вот куда смотрела она? Я приподнялся на цыпочки, вытянул шею, силясь разглядеть на кого старая Хасмонейка взирает с таким брезгливым презрением, и чуть не упал, встретившись взглядом со взглядом царя. О боже! Да как же я не приметил его с самого начала?! Царь в праздничных одеждах, которые не выглядели таковыми из-за соседства священного облачения. Царь, которого ни кто не славил, мало того, ни кто по-настоящему не замечал. Царь в своем царстве, которое не желает его, что тут не делай.

Разумеется, Ирод не должен переживать из-за таких пустяков. Праздник кущи происходит всего-то раз в году, и этот день следует полностью отдать во власть первосвященника. Пусть славят, благословляют, любуются, да хоть с кашей пусть съедят красавчика, если им так больше нравится. Радуйся Аристобульчик – твое царство одна седмица. Дальше время Ирода, брысь под пол. Сиди и не гавкай вместе со своей распрекрасной мамочкой. Впрочем, это я оговорился, кущи проходят раз в год семь дней, но есть и другие праздники, большие праздники по которым Аристобул обязан облачаться в одежды первосвященника. Но остальное время… все остальное время принадлежит светской власти, сиречь Ироду.

Вот, с чем должен был смириться и безоговорочно принять царь, ан нет. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, терпению царя пришел конец, еще совсем немного, и он собственноручно раздавит мальчишку вместе с его несговорчивой матерью.

По окончании богослужения, Ирод – сама любезность и услужливость, тепло приветствовал юного первосвященника, пригласив его провести первый день праздничной седмицы в устроенных в Александриуме шатрах. При этом, Ирод то старался приобнять, казалось, смущенную прилюдными ласками жену, то сказать что-то лесное теще. Разрумяненный после службы Аристобул был уже переодет в светское, немного смущаясь царя, к нему уже пробирались сквозь толпу вездесущие дружки.

Слуги вынесли несколько подносов с узорчатыми чашами, и Ирод собственноручно подал самую красивую из них Аристобулу, величая его лучшим другом и братом.

«Неужели отравит?» – пронеслось у меня в голове, уж слишком не вязалась эта подчеркнуто веселая манера общения царя с лютой злобой, которую я прочел на его лице во время богослужения.

Заметив, что кто-то из друзей Аристобула уставился на царский кнутик с рукояткой в виде головы грифа, который Ирод носил за поясом, царь тот час извлек любимую игрушку и подарил ее, весело смеясь, и требуя, чтобы одаренный пил вдвое больше остальных. Другой приятель Аристобула получил в подарок кинжал, ножны которого были усыпаны драгоценностями, кроме того, каждый из выпивавших в тот день с царем, унес кубок, из которого пил. Так что день начался подарками и весельем.

– Посоревнуемся наперегонки? – Подначивал юнцов Ирод, нарочно подпрыгивая и срывая плоды с ветки сливы, рядом с которой царя и его приближенных одолела жажда.

– Ты смел и находчив, великий царь! Уверен, что я не сумел бы выказать такой ловкости, – скромно заметил Аристобул, раздевая взглядом служанку, принесшую фрукты.

– Жаль, ты не знал меня в молодости! – Ирод присвистнул, хотя и сейчас я пожалуй еще смог бы обогнать тебя в соревновании наездников! Спорим, обгоню? Ну хотя бы на этот золотой пояс? – Царь снова засмеялся, закидывая голову, – или на эту красотку, – он покосился на заметившую внимание первосвященника и царя девицу. – Клянусь тебе, что эту кобылку прислали мне всего неделю назад, и я не объезжал ее. – Он томно заглянул в глаза Аристобула, – никто еще не объезжал, ни с какой стороны, так как?

И не дожидаясь ответа, побежал вперед, туда, где у ворот слуги уже держали коней. И… новая странность. Аристобулу слуга подвел чудесную белую кобылицу с золотой сбруей.

– Подарок! – В бою или на состязаниях – огонь, но смирна, ибо укрощена лично мной! Так что, обгонишь меня или побоишься?

Черный конь – по кличке Ворон, под Иродом нетерпеливо переступал ногами с выкрашенными в золотой цвет копытами.

Мгновение и сразу же несколько коней сорвались с места, взметая дорожную пыль.

Я не поспешил за Иродом, предпочитая чинно сопровождать его гостей и членов семьи, не пожелавших принять участие в веселой скачке. Стараясь быть одинаково вежливым со всеми, я, тем не менее, не спешил обменяться хотя бы парой слов с Саломеей, так как рассчитывал встретиться с ней позже и без свидетелей.

Мы добрались до Александриума, когда разгоряченные скачкой мальчишки во главе с царем уже возлежали за столами на специальных подушках и покрывалах, любуясь танцами грациозных темнокожих прелестниц. Впрочем, «цапелькам» оставалось недолго плясать, услаждая обращенные на них пламенные взоры, еще немного, чуть-чуть терпеть, когда приличные женщины благополучно уйдут на свою половину и тогда… как мягки постели из трав и цветочных лепестков в шатрах, как ароматны и прекрасны ложа кратковременной страсти. О, нежные, не ведавшие ничего кроме танца и любви красотки, вы слишком устали кружиться в хороводах. Отдохните же в тиши и покое, станцуйте другой танец, не стоя, но лежа. Скача, точно древние воительницы амазонки во весь опор, дабы упасть сраженные страстями. Ваши победы ни что иное, как ваши же поражения, так танцуйте милые, танцуйте, пробуждая древние силы… Наш первосвященник уже влил изрядную долю медового вина в лилейный ротик красавицы рабыни, приобретенной специально для него царем, и теперь, исчез куда-то. Возможно, устал и пошел прилечь в укромное местечко. А где же рабыня? должно быть, пошла с ним, чтобы служить главному священнику царства со всем пылом своей юной страсти. Дело-то молодое. Ах, кобылка… необъезженная-то кобылка… эх!

В отсутствие Аристобула его друзья и потакающий им в этот день во всем Ирод начали новую игру – прыжки через натянутую гирлянду цветов, из-за чего два шатра рухнули, и слугам спешно пришлось восстанавливать их. Правда, злые языки поговаривали, будто разрушили шатры отнюдь не легкомысленные прыжки, а действия совершенно иного рода, в самих же шатрах.

Все много пили и много ели. Несколько раз Ирод отправлялся на женскую половину, дабы перемолвиться с матерью или Саломеей, одарить похвалой или неожиданным подарком жену.

В Иудее не принято обнажать тело, поэтому люди не одобряют спортивные соревнования. Возможно, им не нравится потеть, будучи одетым в тунику и подпоясанный ефод, с платками на голове. Сам Ирод, насколько я успел его узнать, любил соревнования, хотя тоже не спешил обнажаться при своих людях. Мне же особенно по началу, эта показная иудейская скрытность мешала, так как еще в школе, я привык много двигаться, и обычно мы делали это как эллины – обнаженными. Впрочем, тут уж пришлось привыкнуть. В противном случае, боюсь что местные ханжи внушили бы Антипатру, будто бы я скверно влияю на его отпрыска.

Решив, что ничего интересного сегодня уже не произойдет ни с Аристобулом, ни с прочими гостями, я отправился на прогулку, намереваясь хотя бы издали поглядеть на Саломею, и ребенка, моего ребенка, которого она привезла с собой. Давненько же я не наведывался к ним, дабы не навлекать подозрений Иосифа. Маленький Антипатр, названный в честь своего деда – выдающегося из людей. Как и во многих родовитых семьях фантазия родителей не блистала, выдавая одни и те же семейные имена, так что в самом скором времени, можно было рассчитывать, что, когда Ирод призовет ко двору своего первенца, на имя Антипатр вместе с ним будут отзываться в лучшем случае двое. Почему в лучшем? Как раз из-за неразвитой фантазии остальных членов семьи, которые спят и видят, как в один из дней обзаведутся собственными Антипатриками.

Когда я оказался возле дворца, с балкона кто-то махнул мне белым платком. Видение было настолько стремительным, что я не успел разглядеть ни лица, ни фигуры неведомого сигнальщика, но был уверен, что это она. Хорошее, если разобраться место. В то время, как все отмечают праздник кущей в саду, мы уединились в одном из покоев дворца, поставив верную служанку Лию возле дверей, и готовые скрыться по первому сигналу к отступлению – я через балкон по оплетшему стену дикому винограду в сад, моя ненаглядная через черный ход в кухню и затем на женскую половину. Во дворце Ирода я знал каждый закуток, и мог особо не беспокоиться. Привыкший не кому не доверять, Ирод строил все помещения таким образом, чтобы из каждого было как минимум два выхода. Возможно, он опасался, что в один из дней Хасмонеи все-таки подымут восстание, справиться с которым не получится, а останется только отступать за стены, выдерживая долгие месяцы осады, и тогда он не хотел оказаться загнанным в угол подобно крысе.

Усталые и счастливые мы едва успели расплести объятия, когда за дверьми послышался хрип и стук падающего тела. Я вскочил, хватаясь за меч, Саломея встала за моей спиной, оправляя помятые одежды. Слава богам, мы не раздевались полностью, так что не нужно было и время на сборы.

– Беги, я задержу их, – шепнул я ей, выставляя перед собой оружие, и мысленно прикидывая, сколько времени понадобится неведомому агрессору для того, чтобы высадить дверь. Быть может, не стоило и ждать, но я заранее решил, что выйти мы должны поочередно. Подхватив свои желтые одежды таким образом, чтобы юбки не путались в ногах, Саломея бросилась в указанный мной черный ход. Какое-то время я слушал ее легкие быстрые шаги. Шаги босых ног. Я оглянулся, но не заметил сандалий. Должно быть, она унесла их с собой. Что же – все лучше, чем появляться перед другими женщинами босой, разбрасывая доказательства своей неверности по чужим спальням.

Я отсчитал двадцать ударов сердца, за это время неведомый мне противник нанес не менее семи ударов плечом в дверь, должно быть кто-то окликнул его, и я узнал голос Иосифа. Черт! Только этого не хватало. Он все-таки решил подкараулить жену.

О, Венера, хранительница любви! Не оставь своей милостью мою возлюбленную!

Я шагнул к балкону, и быстро оглядев сад, перелез через каменные перила. Спуститься в сад по стеблям дикого винограда – ерунда для «тайных дел мастера». Но я не спешил, опасаясь зазеленить свою одежду.

Когда я оказался чуть ниже балкона, в комнату влетело несколько человек. Кто-то бросился на балкон. Я хотел было спрыгнуть, уже понимая, что не сумею уйти незамеченным и проклиная себя за нерасторопность, как вдруг откуда-то из сада раздался душераздирающий крик.

Не просто крик, вопль ужаса и отчаяния. Я спрыгнул, метнулся в густой кустарник. Мои преследователи не спешили напичкать меня метательными ножами и стрелами. Со своего места я видел, как они показывают в сторону купален.

Что же случилось? Закрывая голову плащом, я отполз вглубь куста, затихорившись там, пока преследователи не покинули балкон, освободив мне путь к отступлению.

К купальням со всех сторон бежали люди, и я легко затерялся в толпе.

«Неужели Ирод погиб? – Взметнулось в мозгу и я полетел вперед расталкивая зевак. – неужели, что-то произошло с царем?! В этот момент, я начисто забыл и про Саломею и про идущего по моему следу Иосифа, да и про все вокруг. Важнее всего был царь.

Но неожиданно Ирод оказался за спиной, не менее меня удивленный и обескураженный. Отпихивая гостей и расшвыривая собравшихся возле купален мальчишек, царь прорвался к лежащему на земле телу, и я последовав за ним, чуть не завопил сам увидев восковое лицо Аристобула с вытаращенными точно у рыбы голубыми глазами с остановившимися в них крохотными зрачками. Первосвященник был мертв!

– Да будь ты проклят Ирод! Да будет проклята вся твоя семья! – Услышал я запоздалые проклятия Александры и невольно отстранился, пропуская Хасмонейку

Аристобул был мертвее мертвого. Ирод раздавал бесполезные приказы, позвать лекаря, вызвать стражу, запретить гостям, покидать территорию дворца, вплоть до его личного приказа. Аристобул – первосвященник Аристобул – царевич Хасмонейского рода был мертв, и с этим уже ничего было не поделать.

Тут же на месте был произведен первый допрос свидетелей. Выяснилось, что когда царь покинул гостей дабы пообщаться с женой и матерью, перепившиеся придворные принялись за новую игру – кто дольше продержится под водой. Причем, если в обычной игре, время нахождения под водой выбирает сам ныряльщик. В этот раз правила были изменены таким образом, что испытуемый удерживался под водой двумя друзьями, которые помогали ему выиграть соревнование.

Двое негодяев державших Аристобула под водой оказались из самых уважаемых семей Иудеи состоявших в родстве с Хасмонеями. Свидетели произошедшего так же относились к свите Аристобула, тем не менее, в смерти неугодного Ироду первосвященника винили именно его[91].

Не могу сказать доподлинно, как именно был проделан коварный план убийства Хасмонея, но даже отсутствие Ирода во время утопления Аристобула, не спасло его от молвы, окончательно и бесповоротно назвав царя убийцей первосвященника из священного рода Хасмонеев.

Ирод мастерски провел дознание, выказывая перед безутешной Александрой свое искреннее горе, но Хасмонейка отказалась обсуждать происходящее с зятем, и не смотря на утроенную по случаю смерти первосвященника стражу, умудрилась отослать очередное письмо своей подруге Клеопатре. В котором, называла заказчиком убийства сына, Ирода идумея, и требовала заслуженной и справедливой кары.

Меня же, еще больше, нежели судьба Ирода после убийства Аристобула волновал Иосиф, решившийся из-за своей ревности не много, ни мало взломать дверь в царском дворце! Поступок, мягко говоря, достоин бесноватого, но Ирод имел необоримую склонность прощать свою идумейскую родню, так что я начал беспокоиться уже по настоящему.

Глава 5

Желая поддержать царя в его горе, семья осталась в Иерусалиме, помогая вести некоторые дела, и еще больше следя за мстительными Хасмонеями, которые после смерти первосвященника и своего родственника были опасны не менее, чем потревоженное осиное гнездо.

За это время Иосиф I, будто бы опасаясь мести сторонников Хасмонеев, усилил дворцовую охрану, из-за чего Саломея почти не оставалась одна, что мешало нам хотя бы перекинуться парой слов. Уверен, что наедине он допрашивал жену, а возможно и бил ее, пытаясь дознаться до правды. Понимая, что если Саломея проболтается, мстительный рогоносец найдет возможность извести меня, я старался не отлипать от царя, сохраняя себе жизнь, в тени его персоны.

Там-то мне и удалось, наконец, увидеться с сестрой Ирода, когда любимая выходила из покоев царя после очередного семейного совещания. Привыкший пользоваться потайными ходами, Ирод сам предложил Саломеи выйти через дверь ведущую в сад, и там-то я наконец сумел прижать красавицу к своей груди, запечатав ей для верности уста поцелуем.

– Я не могу так больше, – выпалила Саломея, едва только я позволил ей говорить и дышать. – Он постоянно шпионит за мной, я шага не могу ступить. Служанке отдать распоряжение, а тут еще и малыш Антипатр совсем не похож на Иосифа!

– Скажи, что он похож на кого-нибудь из родни со стороны Кипры, мало ли… бывает…

– Ты не понимаешь. Он знает о нас, и только и ждет, когда можно будет отомстить.

– Пусть мстит мне, ты же сестра царя, чего тебе бояться?!

– Любовь царя переменчива. К тому же, он слишком занят сейчас. Его вызывает Марк Антоний в Сирию! – Она кивнула на дверь, из-за которой минуту назад вышла, – обними меня. Ты ведь тоже поедешь с ним. Уезжай поскорее любимый! Уезжай!

– Уезжай? А как я тебя оставлю?

– Он не посмеет казнить меня, – зашептала Саломея, прижимаясь ко мне. – По закону, меня может судить только царь, а царь будет далеко!

– Он подстроит тебе несчастный случай. Ты утонешь в бассейне или упадешь с балкона… отравишься супом или…

– Я буду купаться только в своей ванне, не стану выходить на балконы и велю рабыне пробовать всю мою еду, – вновь зашептала Саломея, вцеловывая слова в мои губы, подбородок и щеки. – Ты главное, уезжай, а я уж что-нибудь придумаю. Я сама убью Иосифа! Раз он такой глупец! Вот!

– Убить не так просто. Нужно чтобы на тебя не подумали, у тебя есть толковый человек? Такой, чтобы держал язык за зубами? – В голове сам собой сложился несложный план.

Где-то в саду в этот момент раздался заливистый девичий смех, быстрые шаги по гравию дорожек, хруст веток.

– Я все сделаю. Сама все сделаю. Только ты уезжай и не мешай. Главное чтобы Ирода здесь не было, и чтобы ты находился в безопасности.

Я поинтересовался, есть ли у нее деньги на это дело, и Саломея уверила меня, что денег у нее достаточно, и она сумеет защитить и нас и маленького Антипатра. Признаться, я был уверен, что она заплатит кому-нибудь из легионеров или охранников, чтобы те прирезали старого ревнивца, но Саломея поступила как истинная «черная жрица», настоящая супруга «Черного паука». Впрочем, это событие не такого рода, чтобы упоминать о нем абы как, да и время еще не пришло.

А на следующий день после памятной встречи с Саломеей, Ирод повелел нам собираться, для похода в Сирию. Где он должен был предстать пред очами Марка Антония и Клеопатры, дабы дать объяснения относительно смерти Аристобула III – первосвященника и царевича из рода Хасмонеев.

Ирод старался выглядеть бодрячком, все время напевал себе что-то под нос, сам бегал в конюшню проверять коня, на котором неосмотрительно отправился на утреннюю прогулку, после которой оба были в пене и мыле. По уму, следовало заменить несчастного Ветерка на другого коня, но отчего-то Ирод не желал этого делать, уверяя, что конь уже достаточно отдохнул, и готов к долгому пути. Разумеется, лошади на замену имелись. Царя ждал сильный и черный, как скакун Сатурна красавец Ворон. Но вот, что произошло с Иродом, отчего вместо того, чтобы проводить последнюю ночь с любимой супругой, он покинул ее, предаваясь опасной скачке в полном одиночестве?

Неспешным разговором у костра, за чашей свежего молока из ближайшей деревеньке, царь поведал мне о причине своего столь странного поведения в то утро. А дело было в следующем:

Оказывается, на своей половине дворца, царица Мариамна принимала художника, который написал ее портрет[92]. Уже то достойно праведного негодования, что само изображение живых существ запрещено их религией. Но царица пошла дальше, и в тайне от мужа отослала свой портрет Марку Антонию, известному своей слабостью на красивых женщин, и что еще более важно, властью, забирать то, что ему приглянулось. Я не поверил Ироду, который сам портрета не видел, а всего лишь получил об этом донос, но факт остается фактом – царь приревновал Мариамну, которую не собирался делить даже со своим благодетелем. Как не собирался и оставлять кому-либо ее после своей смерти.

– Если случится так, что Марк Антоний казнит меня, – перед самым отъездом, Ирод вызвал в свои личные покои Иосифа I, заранее предупредив, что намерен оставить его вместо себя в Иудее. – Присматривай за моей женой Мариамной, ее матерью и разумеется, не оставляй без должного внимания мою родню: маму и сестру, детей… сыновей Александра и Аристобула немедленно в Рим. Пусть живут там и учатся у моего друга. Вы знаете у какого, в кедровой шкатулке на моем столе письмо к нему[93]. И если случится так, что Марк Антоний казнит меня, сделай милость, убей мою жену, дабы не доставалась она ни моим врагам, ни тем паче друзьям. Убей сам, чтобы знать наверняка, что она умерла. Сделай это. Потому что я доверяю тебе как самому себе.

Я молча кивнул Иосифу, и, получив разрешение Ирода, вышел отдать распоряжения слугам.

Глава 6

Как обычно, когда Антоний путешествовал вместе с Клеопатрой, он выбрал для проживания имеющую выход к морю Лаодикею, где они, по заведенному, боги знают когда, обычаю, занимали какой-нибудь живописный пляж, оцепляя его границы бдительными стражниками, дабы посторонние не проникали на их территорию. Поговаривали, что однажды какой-то простец – крестьянин или рыбак случайно оказался вблизи нового только что свитого гнездышка наших любовников, и напугал Клеопатру, вдруг представ перед валяющейся на роскошном покрывале у самой кромке воды обнаженной царицей.

Не случайно Ирод взял меня в это не самое приятное путешествие, но да я не возражал, ибо опасался гнева Иосифа I. Наверное, правильнее и куда достойнее было бы остаться с Саломеей, приняв на себя первый удар, как это и подобает мужчине, но… а этим отличаются «Черные пауки», с малолетства мы приучены верить своим женщинам, если не как воплощенным богиням, то уж точно больше чем мужчинам. Потому как женщины обладают более тонким восприятием, и чаще мужчин имеют тесные общения с богами и духами.

Я доверял Саломеи, и при этом мучался от страха потерять ее. Бежал из Иудеи, дабы спасти свою шкуру, и ненавидел себя за это. Возможно, следовало поступить вразрез всему, забрать Саломею и малыша и тайно скрыться с ними, хоть в Египет, хоть в Галлию. Мы жили бы как простые люди и были бы счастливы. Жили как муж и жена, рожали бы детей, которых можно было бы воспитать как настоящих «тайных дел мастеров». Но… вечно эти «но».

Я просто не имел право бросить Ирода перед его встречей с Антонием, покинуть опекаемого после того, как тот совершил непоправимое убийство и теперь должен был оправдываться перед Антонием, а значит, перед всем Римом! Как же я ненавидел его в этот момент!

Всю дорогу мы измышляли объяснения, которые мой господин должен был предоставить на рассмотрение высокого суда. На всякий случай были разработаны сразу же две версии. В первой, Ирод начисто отрицал свое участие в смерти Хасмонейского царевича, во второй, признавал, что являлся организатором и заказчиком убийства, которое было необходимо в связи с обострением внутриполитической обстановке в стране. Как ни странно, последняя версия могла сработать в том случае, если бы удалось достучаться до Антония, внушив ему, что Хасмонейский царевич являлся врагом Рима, человеком способным ввергнуть Иудею в бессмысленную и кровавую войну за свою независимость против справедливых законов республики.

В своем письме Антоний не писал, что нам предстоит предстать не только перед ним, а и перед главным врагом и обвинителем, действующей по поручению своей подруги Александры, Клеопатры, но, я уже сказал, что когда он путешествовал с ней, неизменно выбирались места имеющие выход к морю и хорошие пляжи. Если пляжей не было, их насыпали заново, если были недостаточно хороши прибрежные жилища (обычно хижины рыбаков) они сметались, и на их место ставились шатры или сразу же возводились роскошные виллы. – Встреча была назначена в прибрежной Лаодикеи, стало быть, царица ждала нас и была во всеоружии.

Мне имело смысл встретиться с египетской змеюкой заранее, предложив ей отступного. Ирод скрипел зубами, и громогласно обещал при случае собственноручно придушить царицу, но в конце-концов был вынужден согласиться с моим планом, поручив мне провести совещание с Клеопатрой, в то время, как он будет отвечать за соделанное перед Антонием. Но тут вставал не шуточный вопрос, чем именно придется пожертвовать в угоду тянущей все под себя египтянки. Что можно предложить женщине, которая и так уже обескровила Иудею, лишив ее и драгоценных финиковых рощ, и всех кроме одного, последнего, портов, Газы? Разумеется, саму Газу. – Воистину тяжелое решение. Но единственно правильное. Газа была именно тем местом, ради которого Клеопатра могла позабыть женскую дружбу и отказаться помогать Александре.

Как и было договорено заранее, по прибытию в Лаодикею, мы были встречены воинами Антония. Не самый добрый знак, в делегацию для встречи с царем, непременно должны входить штатские. Чисто военный эскорт был бы более уместен во время проведения военных действий. Так что, либо Антоний желал арестовать Ирода, дабы предать его скорому и несправедливому суду, либо, подобную небрежность следовало отнести на счет его недавнего и неудачного похода на парфян[94]. Теряясь в догадках, мы добрались, наконец, до Лаодикейского дворца, где для иудейского царя и его свиты, выделили целый этаж.

Тут же пришлось разъединиться и я снабженный деньгами, необходимыми для подкупа слуг, направился искать аудиенции царицы, а Ирод поплелся огребать заслуженное от Антония.

Старый сирийский дворец был обставлен в странном, я бы сказал римско-египетском стиле, во всяком случае, Клеопатра постаралась создать приятную для себя атмосферу, что ей удалось. Роскошные купальни с садами и статуями богов, с крошечными водопадиками и бассейнами, в которых плавали озерные цветы. Грациозные точно юные нимфы молчаливые прислужницы, в обязанности которых входили обслуживание хозяев и гостей во время омовения.

Клеопатра назначила мне встречу именно здесь, и пока я ждал ее, рядом со мной, словно сами по себе возникали то амфора с вином, то тарелка с фруктами. При этом одетые в полупрозрачный виссон девушки, то появлялись, то исчезали снова, дразня своими округлыми формами и поблескивая золотыми украшениями.

Но я решил не отвлекаться на прелестниц, во-первых, с минуты на минуту могла явиться Клеопатра, во-вторых, по слухам, двор птолемеев всегда изобиловал гермафродитами, мужеложцами и прочими уродами, внешне ни чем не отличимыми от прелестных девиц, так что, я мог запросто опростоволоситься.

Клеопатра появилась, бесшумно ступая по мраморным плиткам пола, в одеянии более подходящем для богини, нежели для смертной. Ее грудь была свободна от стягивающей стан материи, но сверху ее покрывал плетенный из бисера и камней воротник, из под которого то и дело выглядывали остренькие соски. Очаровательное зрелище. Возможно, при иных обстоятельствах, мне следовало немедленно заняться ухаживанием, прочитать стихи или продемонстрировать иные свои таланты, но только не сейчас. Не перед переговорами, которые могли стоить моему господину жизни, и не с опасной, как самая ядовитая гадина, царицей.

Переговоры были не долгими, и как я и предполагал с самого начала, хищная гарпия клюнула на припасенный для нее лакомый кусочек, проглотив его единым махом.

Глава 7

Вместе с Клеопатрой VII мы вошли в большой округлый, мраморный зал больше похожий на беседку со множеством окон.

– Мне до смерти надоели твои семейный дрязги, дорогой Ирод! – Услышал я, раздраженный голос Антония и в следующий момент увидел его самого. Правитель возлежал на изящной широкой скамье со спинкой и подлокотниками, гневно морща брови и попивая что-то из плоской чаши. Ирод сидел напротив него, низко опустив голову, как провинившийся ученик перед строгим учителем. Заметочка – сидел, а не стоял. Уже хороший знак, только понял ли это мой царь? – Твоя теща беспрестанно пишет Клеопатре и затем та терзает меня! – Он лениво потянулся к вошедшей царице, потянул ее за руку и усадил к себе на колени. – Поведай иудейскому царю, милая, каких казней требует для этого несчастного Александра, и что думаешь по этому поводу лично ты?

– Александра?.. – Клеопатра нежно улыбнулась Антонию, отчего вдруг сделалась удивительно милой. – Кто будет слушать старую никому не нужную женщину, – Она сморщила носик и вдруг звонко чихнула. – Что же до меня, то… я не…

Удивленный Антонай воззрился, было на супругу, потом на меня. Но, должно быть прочухав, что той хорошо заплатили, больно ущипнул ее за торчащий сосок.

– Что же, признаться, я хотел предложить тебе разумный выход из создавшейся ситуации. Ты разберешься со своими бабами, а я со своими. По чести. А то, развели понимаешь ли… – возможно, он хотел продолжить запальчиво начатую речь, но был остановлен страстным поцелуем. Так что мы с Иродом были вынуждены скромно потупиться, дабы не пялиться как глупые крестьяне, на любовные игры богов.

Тем же вечером Антоний дал в честь Ирода примирительный пир, на котором царица была одета в юбку плетенную из бисера, и плетеные же украшения. По случаю праздника примирения, ее грудь была полностью освобождена от какого-либо груза. Очаровательная головка царицы была украшена изысканным париком со множеством черных и золотых косичек сплетенных в замысловатую прическу. Прекрасная и распутная, как тысяча римских шлюх, она возлежала подле своего возлюбленного и повелителя, который в задумчивости ласкал ее небольшие красивой формы груди или упругие бедра.

Итак, Ирод уцелел, но утратил Газу, а вместе с тем и последний выход к морю. Последнее было печально, но не смертельно. Главное, что он жив, а значит, все еще можно было исправить, все преодолеть. Мы хотели задержаться в Сирии хотя бы на месяц, общаясь с Антонием и вникая в его очередные планы, участие в которых могло еще более возвысить моего господина, упрочив его дружбу с Римом. Но неожиданно прибыл гонец из дома, и встревоженный больше обычного Ирод, приказал спешно собираться в дорогу.

Должно быть, он наспех попрощался с Антонием и Клеопатрой, во всяком случае, я не присутствовал при этой последней встрече. Никогда прежде я не видел царя в таком душевном волнении, во всяком случае, он гнал нас, вперед и вперед, не давая возможности передохнуть самим и напоить лошадей, пока несчастные животные не начали падать. Но похоже Ирод растерял в походе последний ум, и когда не выдержав лег его любимый конь Ветерок, царь застонал от боли, но все равно не остановился, и велев позаботиться о несчастном животном, просто пересел на другого коня и понесся дальше.

Всю дорогу Ирод молчал, или отдавал краткие больше похожие на окрики приказы. Мы терялись в догадках относительно странного послания и произошедших в наше отсутствие событий. Неужели Хасмонеи все-таки захватили власть? Снова напали парфяне? Война? Очередное восстание? Убит или при смерти кто-нибудь из членов царской семьи?

На подступах к Иерусалиму на том самом месте, на котором когда-то, после бегства из Галилеи нас ждали расположенные временным лагерем слуги незабвенного Антипатра, снова пестрели шатры, и было полно вооруженного люда.

Не зная, чего ждать от встречающих, занимающийся охраной повелителя, Тигран приказал остановиться, соорудив вокруг царя стену из щитов, но Ирод остановил его, приметив в стоящих на подступах к городу женскую фигурку, в ярких желтых одеждах.

Саломея! А это была именно она, растолкала своих воинов, и теперь нет, не шла, бежала на встречу брату, охраняемая всего двумя телохранителями. Желтое как в день празднования первого дня Кущей, когда мы столь неосмотрительно занялись любовью в одной из комнат дворца, платье. Рыжие, вырывающиеся из под платка волосы – она была похожа на факел.

Должно быть, письмо было от нее, и в нем же она назначила встречу под стенами великого города. Я спешился, и протиснулся к Ироду, желая одним из первых увидеть свою возлюбленную. Что произошло с ней за время моего отсутствия? Возможно, Иосиф избил или пытался убить ее. Единственный шанс – подслушать ее разговор с братом. Впрочем, Саломея не выглядела побитой или подавленной. Ее хорошенькое личико раскраснелось, пухленькие губки были необыкновенно алы, так как если бы она красила их, большие золотистые глаза в опушках рыжих ресниц казалось, метали пламя. Хорошенький чуть больше обычного округлый животик был уже заметен под просторным одеянием.

За ней, стеная, точно платная плакальщица, ковыляла верная ей арабка Бат-шева с ребенком на руках.

– Как я ждала тебя, брат! Как боялась, что этот ужасный человек, эти люди, арестуют меня за то, что я… – она заплакала, безвольно повисая на могучей шее Ирода.

– Ну, полно тебе, полно! Я здесь, я рядом. Я с тобой.

– Не знаю, что было бы, задержись ты хоть на день, – Саломея по-девчоночьи хлюпала припухшим от слез носиком, доверчиво прижимаясь к груди старшего брата, – малыш Антипатр… я не могла оставить его заложником. Иосиф непременно убил бы ребенка! Ах, какие ужасные люди! Сколько я пережила из-за них.

– Все позади, дорогая моя. Все уже позади, – Ирод нежно гладил Саломею по спине, большой и сильный – не просто брат, а защита, человек, посланный самим богом.

– Вот их переписка – письма Клеопатры к Иосифу и Александре. Я украла их, чтобы ты не посчитал меня лгуньей. Но ты ведь не считаешь так? Скажи честно?! – Слезы мгновенно высохли, раскрасневшееся личико было полно решимости.

– Что ты, что ты! – Попытался утешить ее Ирод, одновременно обнимая поданного кормилицей племянника.

– Ни кого не слушай, брат! Я хочу тебе добра, а они могут только предавать и обманывать! Они нечестные, нечестивые, предатели. Они… они не верили в твою победу. В то, что ты вернешься невредимым. Они начали делить твое достояние, твою жену и ребенка, твое царство! Была бы моя воля, я вынесла бы из крепости и маленького Александра. Чему научат эти египетские прихвостни твоего маленького сына?!!

Не в силах более сдерживать эмоций, Ирод подсадил Саломею на коня и сам вскочил сзади, бережно прижимая сестренку к груди. Насколько я успел разглядеть стену, никто не стремился обрушивать оттуда камни или поливать нас кипящим маслом, тем не менее, более расторопный, нежели я, сотник Тигран, взмахнул рукой, и перед царем через открытые врата прошли несколько десятков легионеров. Так что Ирод, хотел он того или нет, оказался в плотном кольце вооруженных людей. Я не видел, кто вез моего сына, но был уверен, что люди Ирода позаботились о безопасности ребенка, как уже Саломея успела позаботиться о старом ревнивце, путавшем все наши планы.

Забегая вперед, замечу, что: в отсутствие Ирода, Иосиф получил письмо, подписанное именем идумея, род которого находился в тесной дружбе с царской семьей. В этом письме «доброжелатель» сообщал о произошедшем суде и казни Ирода Антонием. Должно быть, моя «черная жрица» рассчитывала на то, что после таких известий, честный Иосиф будет вынужден собственноручно убить любимую жену царя Мариамну, как это и приказывал Ирод, и тем самым навлечет на себя его справедливый гнев. Неплохой план.

На самом же деле, Иосиф и не подумал исполнять приказ, так как имел собственную переписку с царицей Клеопатрой, а так же не чурался общения с тещей царя Александрой. Которая в конце-концов, убедила его помочь ей и Мариамне скрыться от злобного деспота в римском легионе, где царица Египта обещала беглецам всяческую защиту и покровительство.

Иными словами, Клеопатра хоть и приняла в качестве взятки Газу, и отказалась высказывать справедливые претензии Ироду, отнюдь не закрыла эту тему. Более того, склоняя Александру и Мариамну к побегу, тем самым она предоставляла им возможность защитить себя самим, представ перед Антонием.

Было бы достаточно и того, что дядя царя Иосиф I поверил в подложное известие о смерти Ирода, а значит, поставил под сомнение его силу и богоизбранность, но Саломея пошла дальше, обвинив мужа в любовной связи с Мариамной, свидетельства которой она находила повсюду. Были допрошены домашние слуги, каждый из которых отмечал какой-нибудь новый знак внимания: встречу в беседке в саду, продолжительную аудиенцию при закрытых дверях, которую Мариамна давала Иосифу I. Но самым главным обвинением, безусловно, был тот факт, что царица знала о приказе Ирода умертвить ее в случае его смерти. Где Иосиф мог проболтаться царице, как не в постели, разомлев от нежных ласк, и потеряв бдительность?!

Уверен, что на самом деле, рассказывая Мариамне о приказе царя, Иосиф единственно желал поведать госпоже, о той безмерной любви, которую царь испытывает к ней, ибо не всякий мужчина настолько любит свою жену, что не в силах расстаться с ней даже после смерти.

Впрочем, учитывая чудовищную подозрительность и ревность Ирода, не сложно предположить, что он и сам мог бы найти десятки косвенных свидетельств измены. После чего благополучно отправить родственничка к праотцам, но, как выяснилось довольно скоро, Ирод желал не просто казнить Иосифа, а сделать этот процесс публичным. Дабы показать подданным, что ради справедливости и следуя букве закона, их царь пойдет на крайние меры, и если понадобится, не пожалеет даже члена своей семьи. Целую неделю городские глашатаи втолковывали народу о предстоящем суде над государственным преступником – дядей царя. Сам Ирод считал, что страже придется собирать народ вытаскивая их из домов и лавок, отвлекая от работы. Но, в результате на площадь, на которой должен был проходить суд, с утра была запружена народом. Все лавки в Иерусалиме были закрыты, люди шли к хасмонейскому дворцу, по дороге обсуждая предстоящее событие. Еще бы – идумей идумея бьет! На это, грех не поглазеть.

С каждой минутой народу становилось все больше и больше, солнце припекало, разгораясь и пыша жаром. Люди стояли кучно, не отрываясь, глядели на дворец, суд был назначен на полдень, но солнце уже давно стояло в зените, и даже сдвинулось со своего места, а Ирода с Иосифом все не было.

Наконец по толпе пробежало волнение, двери распахнулись и, расталкивая людей, выбежали стражники. Дородный глашатай возвестил, что поскольку народа пришло много, сейчас солдаты рассредоточатся на площади, с тем, чтобы слушать, что скажет царь, и тут же передавать его слова дальше, пока до последних рядов не дойдет что к чему.

И вот, наконец, в окружении пышной свиты пред своим народом предстал Царь иудейский. Лицо Ирода было мрачно, одежду он выбрал простую и весьма скромную, почти что траур. И то понятно, не каждый день приходится судить брата отца! Тут уж не до нарядов. Горе!

Ирод не сразу заговорил со своими подданными. Нет. Вместо того, чтобы произнести речь или поручить ее глашатому, царь стоял и смотрел перед собой. Минуту, две, пять. Его лицо казалось осунувшимся, глаза были увлажнены слезами. Ирод стоял и смотрел, весь объятый скорбью. Один, беззащитный, несчастный. Народ притих, боясь пропустить царские слова, а Ирод все медлил. Наконец на площади настала такая тишина, что слышно было, как позвякивают браслеты на руках женщин, как поют беззаботные птицы.

И тут Ирод заговорил, точно гром среди ясного неба, оглушил толпу. Он рассказывал о жизни, и жизнь эта была прекрасна. Ирод поведал, как хотел возложить диадему власти на голову юного Аристобула, и как Рим, вопреки его желаниям, назвал царем его самого. Как воевал с Антигоном, и в первый раз выдал священные одежды Аристобулу, которого любил свыше братьев своих. Как Аристобул погиб, и он ездил в Сирию держать ответ о произошедшем. И как Антоний, выслушав его, признал невиновным.

– Я строю крепости, за стенами которых в случае войны, смогут укрыться жители Иудеи, я убедил Рим снова сделать Иудею царством, и отдать нам земли наших отцов. Святую землю народа Израилева. До сих пор, я все делал для моего народа, для моих многочисленных народов. Ваш царь – царь добрый и справедливый. Я никогда не отказывал сирым да убогим в своей помощи, я регулярно плачу жалование солдатам, и мои люди раздают хлеб, рыбу и молоко бесплатно. Если в Иудее вдруг случится засуха и начнется голод, я прекращу его, закупив зерно в Египте, фрукты и рыбу в Галилее, и вы не умрете. Я никогда не отказывал в помощи, о которой меня просили, и помогал даже до того, как несчастные решались просить меня о милости. Побывав в Лаодикее и встретившись там с Антонием, обратил внимание на горожан, таскающих на себе тяжелые ведра и кувшины с водой, и тут же распорядился провести у них водопровод, хотя, где Сирия, а где Иудея? Я снял налоги с города Аскалон, и постоянно понижаю налоги и устраиваю праздники. Я строю бани и школы, храмы и крепости, я разбиваю сады, денно и нощно заботясь о благе и процветании Иудее.

И вот благодарность мне! – Ирод сделал паузу, дожидаясь, когда его слова будут переданы последним рядам, – пока я ездил в Лаодикею, мой родной дядя совершил низость и предательство. Он предал своего царя, предал вас всех. Он… – в этот момент стража вывела на площадь одетого в рубище бледного и перепуганного Иосифа. – Он! – Ирод резко вскинул руку, тыча пальцем в сторону родственника. – Вот он предатель, нераскаявшийся грешник, вот змея, которую ваш добрый царь пригрел у себя на груди. Я забрал его к себе из Идумеи, поставил над достойными, а он… – Ирод зарыдал, – он пытался выкрасть мою любимую жену и горячо почитаемую тещу, забрать моего маленького сына, с тем, чтобы передать их Клеопатре Египетской! С которой, он состряпал этот коварный план. Хотел бы я спросить у вас, добрые иудеи, как бы вы казнили преступника, обманом проникшего в ваш дом и попытавшегося похитить у вас самое дорогое?

Толпа возмущенно загудела, кто-то предлагал обезглавить нечестивца, кто-то желал видеть его на кресте, содрать с живого кожу, ослепить и оскопить. Неожиданно кто-то из зевак поднял с земли камень и швырнул его в сторону Иосифа, стоящие подле преступника стражи попытались защитить его, выставив перед собой щиты, но истомленная долгим ожиданием и жарой толпа вдруг, подобная горной лавине, стронулась с места и потекла на стражников, пытаясь подмять их под себя. Выдавливая, точно краба из панциря, перепуганного Иосифа из-за скрывающих его щитов. Один ударил по щиту ногой, другой ошеломил стражника, и, прорвавшись к Иосифу, схватил его за одежду. Со всех сторон к несчастному тянулись руки, задние ряды напирали на передние, и вот уже второй стражник оказался подхвачен народным течением, которое подняло отчаянно сопротивляющегося блюстителя порядка и отнесло в сторону.

– И самое страшное, что этот преступник не хочет покаяться в своих мерзостях! – Перекрикивая готовых на немедленную расправу людей, закричал Ирод, и его слова были умножены несколькими лужеными глотками, впрочем, слова уже почти что потеряли смысл. Люди хотели одного – убивать. Потому что одно дело, если бы против Ирода выступил кто-то из притесняемых Хасмонеев или саддукеев, но чтобы родственник восстал на родственника!

– Я каюсь! Прости меня, великий царь! Я во всем признаюсь и каюсь! Каюсь! – Завопил из последних сил Иосиф, кто-то остервенело вцепился ему в волосы, другой рвал бороду, под глазом царева дядюшки налился здоровенный синяк, губы кровоточили. – Спаси меня, Ирод! Я ведь тебя маленького на руках держал! Спаси, все признаю, на всех покажу!

– Стоп! – Ирод махнул рукой и по его приказу тот час на помощь к изнемогающему Иосифу бросились ранее незадействованные стражи, и откуда их вдруг столько сыскалось? Пинками и затрещинами они очистили для себя коридор, и, добравшись к очумевшему от боли и ужаса Иосифу, встали вокруг него плотным кольцом.

Толпа завыла, провожая утерянную добычу проклятиями, бранью и камнями.

– Спасибо народ мой, что не оставили своего царя в горе его и печали! – Вновь возвысил голос Ирод. Спасибо и тебе Иосиф – предатель, что признался перед правоверными иудеями, точно перед богом. И будь я трусливым царьком, пожалуй, отдал бы я вам сейчас брата отца моего на растерзание, но… – он замолчал на несколько секунд, дожидаясь, пока последний глашатай не передал его слов на другую сторону площади, – но в Иудее есть закон! И все, даже царь обязаны его исполнять. Иосиф идумей только что дал признательные показания, и один только справедливый суд решит, как следует наказать его за эти преступления. Я же не позволю жителям Иерусалима опоганиться его кровью. Идите по домам, милые мои. Ваш царь благословляет вас этими пирогами, – Ирод показал направо, и там точно по волшебству возникли воины с корзинами полными румяных пирогов, и этой рыбой – жест влево. Пусть каждый откушает и отправится к себе домой, в лавки, казармы, храмы и синагоги. Да будет мир с вами. – Сказав так, Ирод поклонился своему народу, и отвернувшись, направился ко дворцу.

Несмотря на то, что Ирод чуть было, не отдал своего родственника на растерзание черни, особого скандала не произошло. Иосиф был отправлен в одну из крепостей, где его казнили быстро и бесстрастно. Мариамну же заперли в Александриуме, а Саломея и я получили полную свободу действий. Чего собственно мы и добивались.

Глава 8

После того, как любезная моему сердцу Саломея благополучно овдовела, я попросил Ирода, позволить мне осуществлять охрану его сестры и племянника, тем более, что Саломея вновь была в тяжести, и царь опасался, как бы она, утратив мужа, не скинула ребенка. Обрадовавшись моему решению пожертвовать придворной карьерой, ради благополучия его семейства, Ирод доверил мне управлять дворцом в Хевроне, в котором Саломея должна была находиться вплоть до дальнейшего распоряжения старшего брата. В Хевроне, а не в горной Петре, так как, царь желал, как можно чаще, общаться с сестренкой. Петра же скорее могла послужить в качестве отдаленного и трудно доступного места, где по месяцу можно было не дождаться послов. В помощь ей, как нынешней правительнице Идумеи был прислан мой давний знакомец Костобар, в прежние лета служивший у Ирода сотником. Таким образом, мы разделились, и пока Костобар привычно воеводствовал на рубежах, в моем ведение оказалась вся домашняя прислуга, гарнизон, а так же сбор налогов в прилегающей к дворцу землях.

Теперь, по крайней мере, на какое-то время, мы могли уединиться, не опасаясь досадливого ревнивца, и время, от времени посылая донесения Марциалию Нунне Алауде. То есть, разумеется, донесения посылал я, а Саломея… как прекрасна жизнь рядом с любимым и бесконечно дорогим существом, и как жалко, что я не мог похвастаться своим счастливым браком и своим отцовством перед знакомыми и друзьями, принять дары из царских рук… назвать сына – сыном, и услышать ответное – папа.

Я был лишен всего этого. Но зато – вскоре по приезду в столицу Идумеи, моя ненаглядная разрешилась от бремени, произведя на свет хорошенькую девочку, которую назвали греческим именем Береника. Поначалу Саломея тяготилась малюткой, считая ее дочерью Иосифа, и опасаясь, что я буду вспоминать о безвинно погибшем ее бывшем супруге и чего доброго, возненавижу малышку. Ерунда! Когда я смотрел в лицо Береники, я видел свою мать Ирину. Ее уменьшенную копию. Это стало бросаться в глаза, когда Беренике, имя переводится как несущая победу, исполнилось лет шесть. Впрочем, ни кто в Идумеи не знал моей матери, а значит, не мог и распознать сходства. С замиранием сердца я искал в своей дочери силы свойственный «черной жрице», но, к сожалению не нашел. Хорошо хоть она была царевной, и когда-нибудь должна была выйти замуж за достойного человека.

Благодаря новой должности, я вел более-менее спокойный образ жизни, изредка заглядывая в Иудею к Ироду, дабы принять участие в пирах или охотах. Царь по-прежнему благоволил ко мне, время, от времени удостаивая меня личной беседой или обращаясь за советом.

Я ни сколько не сожалел о том, что больше не веду светскую жизнь, на самом деле, последнее время в Иерусалиме, да и по всей Иудее творилось недоброе – Ирод издал указ, о запрете каких-либо собраний кроме тех, которые организовали или позволили проводить члены совета или сам царь. Для исполнения этого указа был непомерно увеличен штат городской стражи, которые целый день бродили по улицам города, заглядывая в трапезные и лавки, в церкви и храмы с единственной целью отыскать плетущих заговоры бунтовщиков. Стражи ходили в специально пошитой для них форме, в то время как другие – тайные соглядатаи ни чем не отличались от простого люда, кроме серебряного свистка, которые те носили под одеждой. В садах ли, в кабаках, в казармах или на дорогах, они имели право останавливать путников, проверяя, и при надобности арестовывая последних. Доходило до весьма странных вещей, горожанам приходилось испрашивать разрешение на проведение свадеб, которые, как известно не играются без гостей, равно как на имянаречение младенца и похороны. Соглядатаи бродили по рынкам, пытаясь углядеть тайные знаки, свидетельствующие об измене. Многие мирные граждане, которых заставали за общением с друзьями или клиентами в лавке и приводили для дознания в одну из крепостей, напуганные тюремным заключением или огромным штрафом, получали задание шпионить за соседями. За доносы платились деньги, и многие жили исключительно этим, без сомнения прибыльным делом. Так что, всякий раз, когда я отправлялся в Иерусалим по приглашению Ирода, я держал при себе его письмо или знак, который должен был показывать на постах, у городских врат, а так же всем встречным поперечным дознавателям, которые стремились перехватить меня по дороге, в виду того, что моя стража была хорошо вооружена и сопровождающие меня идумеи все как один имели разбойничьи рожи, или потому что, торопясь, я брал с собой подозрительно малую свиту. Все это было крайне неприятно.

Меж тем старик Гиркан, которому царь выделил удобный хоть и небольшой замок, получил в качестве дружеского подношения от арабского царя Малика четырех замечательных тонконогих коней в искусно сделанной сбруе и с золотыми лентами в черных смоляных гривах, а так же приветственное послание. О подарке немедленно доложили Ироду, и он вызвал меня, дабы посоветоваться о происходящем, и как я понял, сделать попытку каким-нибудь образом представить этот дар как взятку либо свидетельство измены. Кроткий и не стремящийся лезть не в свое дело Гиркан, был идеальным конкурентом на престол. То есть, не был им вовсе. Он никогда не желал власти, стремясь усадить свое царственное седалище на отцовский трон, и если бы не Иродов папаша, давно бы и с радостью передал эту честь брату. Теперь, после завоевания престола, Ирод все чаще бросал опасливые взоры на состарившегося Гиркана, невольно признавая законность его прав.

Подозрения становились основательнее по мере накаливания обстановки в Риме. А там происходили по истине знаменательные события. Марк Антоний был объявлен Октавианом вне закона[95]. После чего стало понятно, что войны не избежать. Ирод послал Антонию письмо, в котором обещал придти с войском, дабы сражаться на стороне своего друга, но неожиданно вместо немедленного вызова в ставку, Антоний попросил Ирода сначала разобраться с аравитянами, задерживающими Египту оплату аренды побережья. Сумма получалась немаленькая, и в предвоенной обстановке бросать подобные деньжищи на произвол Фортуны, являлось делом неосмотрительным, а пожалуй и самоубийственным. Так что Ирод был вынужден повернуть свои войска на Аравию, дабы добиться выплат силой оружия, и уж после этого примкнуть к своему другу и господину.

Серьезно полагаю, что идея послать Ирода собирать долги, посетила царственную голову Клеопатры, имевшую приблизительно равные виды, как на Иудею, так и на Аравию, поэтому, рассудив здраво, эта умнейшая женщина пришла к выводу, что если победит Ирод, ей достанется Аравия, а если аравийский царь, она присоединит к своей территории Иудею.

Я пытался растолковать правителю коварство этой женщины, но он и сам не был дураком. Просто, куда денешься, когда получен приказ?

Глава 9

Война началась споро. Первая серьезная битва, произошедшая возле Диосполиса принесла победу, враг бежал и воодушевленные военной удачей солдаты были преисполнены решимости продолжать преследования врага. Ирод отдал приказ остановиться и занять город, но вместо этого, некоторые офицеры иудейской армии, отдали приказ преследовать врага, уничтожая всех, кто окажется на их пути. На стороне иудейской армии была отличная конница, на которую Ирод рассчитывал как на свои основные силы. Именно она сорвалась с места, да понеслась, оторвавшись от основного войска растянувшись на долгие мили. Ирод был бессилен помешать своим людям совершить глупость, в то время, как полководец Клеопатры Афенион[96], бывший с Иродом в этом походе, подговорил жителей Канафы, сперва пропустить Иродову конницу, с тем, чтобы после зайти ей в тыл, отрезав путь обратно.

Маневр удался, и иудейское войско потерпело сильнейший удар, почти полностью лишившись основного рычага победы, но что было значительно хуже, воодушевленные легкой победой арабы, воспряли духом, и бились точно черти.

В этом походе мне удалось поддерживать связи с Римом, так что я располагал кое-какими новостями. Так, например, Марциалий Нунна писал мне о том, что в самом начале войны Антоний якобы удалился с Клеопатрой на Родос, где они предавались всевозможным радостям, смотрели театральные представления, выписывали себе лучших танцовщиков и плясуний, устраивали игры.

Видя ежедневные празднества, устраиваемые новым Осирисом в честь Изиды[97], местные жители задавались вопросом: «Какие же торжества будут устраиваться по случаю победы в войне, если столь пышно празднуется ее начало?»

Впрочем, как выяснилось многим позже, это было начало конца, и вскоре в битве при Акции адмирал Агриппа побил египетский флот, заставив Антония вместе с царицей Клеопатрой спасаться бегством. Одновременно с этим Иудея была потрясена серьезным землетрясением, разрушившим множество домов и храмов, погубившим посевы и скот. Казалось, что боги отвернулись от Ирода, и этим тот час воспользовался арабский царь, решивший, что утративший покровителя Ирод более не опасен, он приказал казнить находящихся в это время в арабском царстве посланников Иудеи. После, напав на корабли Клеопатры, и уничтожив большую их часть, выслужившись, таким образом, перед новым правителем Рима Октавианом.

Это было воистину тяжелое время – разбойничьи шайки арабов, ибо по-другому, я не могу назвать их войско, возникали то тут, то там, неся разрушения и сея смерть. Повсюду разруха, не захороненные тела людей и животных, предвестник чумы – зловонье, и главное, гибель друга и покровителя! А ведь то, что они были именно друзья – не скрывалось. В этой тяжелейшей обстановке, я был спешно отослан в Хеврон, для того, чтобы быть подле сестры царя. Правда, на этот раз, богам было не угодно подарить нам хотя бы несколько недель счастья. Я снова был нужен Ироду.

Никто бы не дал обглоданной кости за жизнь и дальнейшую карьеру Ирода, но, по всей видимости, он и сам не стремился обнадеживать себя понапрасну, когда последовал срочный вызов к Октавиану на Родос.

Получив письмо от Ирода, в котором он просил меня как можно скорее прибыть в Александриум, я не мешкая ни часа, сел на коня и направился на встречу с повелителем. Вместе со мной была небольшая свита преданных мне идумеев.

Я достиг Александриума, как раз, когда царь отдавал последние распоряжения относительно своей семьи и царства. Из-за срочности, я, можно сказать, не успел даже толком попрощаться с женой и детьми.

Насколько я понял из разговоров вокруг господина Иудеи, еще до битвы при Акции, Ирод почуял, что Марк Антоний обречен, и отступил от него, перехватив идущих на подмогу в Египет гладиаторов. И удерживая их вплоть до решающего сражения. Что за гладиаторы, догадаться не сложно. После победы над Октавианом, Антоний планировал учредить ежегодные игры, ради участия в которых и были вызваны прославленные борцы. Когда в войне произошел перелом, и Антоний потерял египетский флот и войско, верные ему гладиаторы направились на выручку господина, дабы быть ему полезными в качестве воинов. Как я уже сказал, Ирод нашел способ остановить их, в результате чего Антоний не получил поддержку и погиб.

Это был более чем своевременный и очень хороший удар, но вот только, сумеет ли перевесить сия ничтожная помощь, многолетнюю и отнюдь не тайную дружбу между Антонием и Иродом?

Опасаясь самого худшего, Ирод велел запереть Мариамну и Александру в Александриуме, приказав своему новому управителю Соэму из Итуреи прикончить обеих в случае смерти или ареста самого Ирода. Саломею с Антипатром и Береникой, а так же Кипру с детьми Ирода от Мариамны погодками Александром и Аристобулом следовало спешно отвезти в укрепленную Масаду, командование в которой брал на себя Ферора. Таким образом, Ирод разделял свою семью на две части, каждую из которых он собирался оберегать в крепостях, под присмотром имеющихся там гарнизонов. Но лишь с той разницей, что в случае поражения, последовать за царем в царство теней должны были жена и теща. Устранение Александры было необходимо из-за неистощимого запаса интриг и желания устраивать заговоры и бунты, которыми справедливо славилась царева тёща. Мариамна же – хоть и вела спокойный и более приличествующей женщине образ жизни, но находилась под сильным влиянием своей матери, кроме того, была Хасмонейкой, а значит, являлась потенциально опасной для Ирода и его идумейской семьи. Что же до совместных детей, то они становились заложниками в Масаде, при помощи которых Ирод рассчитывал с одной стороны прикрыть свою идумейскую семью, а с другой, они были идеальными претендентами на престол, так как были и Хасмонеями, и потомками римского ставленника, сиречь его самого. Все это было сообщено царем и его помощником и писцом, Диофантом[98] на семейном совете, на котором присутствовали все взрослые члены царской семьи, а так же близкие друзья и некоторые придворные и офицеры.

Здесь же решался вопрос, о предательской деятельности видного идумея Костобара, долгие годы находящегося близ Ирода в должности сотника и несколько последних лет защищавшем Идумею на посту воеводы. Последний был уличен как находившийся в тайной переписки с царицей Клеопатрой, которая обещала ему после получения в собственность Иудеи, признать независимость Идумеи, разрешив ее народу исповедовать религию предков, отринув бога Израиля.

Письма были перехвачены и предъявлены совету, сам Костобар закованный в цепи в разорванных одеждах, являл собой поистине жалкое зрелище. Я так понял, что перед советом его держали без воды, так что он не мог даже плюнуть на пол, досадив тем самым царю напоследок. Пустое. Как понял я из слов обвинителя, а последнее я неоднократно слышал еще в Идумее от самого Ирода и его офицеров: Костобар принадлежал не просто к семейству идумейских аристократов, если конечно так можно выразиться об этом народе, его предки были жрецами некого бога Котзе, небесного лучника – главного бога идумеев, и единственной его целью было восстановление независимости прежде великого Идумейского царства и возведение храмов Котзе.

Сам Костобар и не думал отпираться, по-военному честно признав факт переписки с египетской царицей. Когда он просто и ясно излагал все то, что сулили ему посланники Клеопатры, и что отвечал им он сам, сердце Ирода дрогнуло, я видел, что он и сам не рад начатому разбирательству, да только что тут поделаешь? Будь Костобар менее знатным, царь мог бы ограничиться парой зуботычин, одарив смутьяна новыми отметинами и уменьшив количество зубов во рту, мог бы… не доведи он сам дело до семейного совета приравненного к официальному судебному разбирательству. Теперь же…

Положение спасла Саломея, прекрасно чувствуя умонастроение брата, и будучи дружна с воеводой, она вышла перед собранием, маленькая и хрупкая точно танцовщица, и в тоже время сильная и всеми почитаемая.

Саломея начала говорить о прекрасной Идумеи и его сердце Хевроне, об Александре Янае отнявшим религию предков, и мятежном духе горного народа, вынужденного жить под гнетом Хасмонеев. При этом Саломея вдруг перешла на певучий язык эллинов, а затем вдруг ловко соскользнула на арамейский, на котором общались простые жители Идумеи, чем растрогала родственников. В своей искусной речи, царевна не защищала Костобара, соглашаясь с его неоспоримой виной перед царем, но вопрошала самого Ирода, точно перебирала звонкие струны его души, неужели тот ни разу не задумывался о праве его народа жить так, как тому заблагорассудится? Неужели никогда не хотел сбросить ненавистных поработителей Хасмонеев, подняться к развалинам древнего храма богини, имя которой она постеснялась произнести в вслух, так как была правоверной иудейкой и, так же как и Ирод, молилась единому богу. В довершение своей речи, Саломея скользнула узкой кистью, каждый пальчик которой был унизан драгоценными перстнями, по своей груди, вдруг явив пред царевы очи странный черный амулет, скрытый, до поры до времени, просторными одеждами.

Царь ничего не ответил на пламенную речь сестры, но я заметил, как он, запустив на пару секунд руку за пояс, извлек оттуда нечто, что Ирод показал Саломеи, на долю секунды явив странный амулет миру.

Эта сцена была преисполненной тайного смысла, так что я даже возревновал вдруг Саломею к ее брату, с которым у нее, как, оказывается, были тайны, в суть которых меня не собирались посвящать. Но, так или иначе, спрятав объединяющие их амулеты, Ирод поднялся со своего места, и, подойдя к Костобару, обнял его, прижав к сердцу.

Никогда больше я не видел Ирода таким счастливым, как в этот момент. Единение с сестрой и спасение жизни близкого друга.

Позже, когда топор палача опустится на бычью шею бывшего сотника, я припомню эту сцену всеобщего ликования, пожалев и неудачного интригана, и самое главное Ирода, который был в этот момент сама искренность.

Начавшийся в тревоге и дурных предчувствиях совет, вот-вот должен был вылиться в ликующий праздник, зазвенеть украшениями плясуний, забряцать чашами и тарелками, но, в разгар всеобщей радости двери распахнулись и показавшийся мне смутно знакомым, человек в черном, прошел вглубь зала и молча, положил перед царем веревку завязанную выразительной петлей, увидев которую Ирод глубоко вздохнул, и сообщил о смерти Гиркана II.

В этот же момент все окна зала, в котором проходил совет с громким треском распахнулись и Ирод, а в след за ним члены его семьи точно по невидимой команде разорвали на себе одежды со стороны сердца, в то время, как прочие участники совета и слуги, рванули на себе туники справа. Это была тихая, но необыкновенно выразительная сцена.

Глава 10

С этого момента у Ирода не было более достойного конкурента, так что, решись Октавиан заменить иудейского царя, с поиском кандидата пришлось бы повозиться. Благодаря стараниям Ирода и нынешнего воеводы Идумеи Костобара в некогда славном роду Хасмонеев не осталось ни одного мужчины. Что же до детей Ирода и Мариамны, то они хоть и полухасмонеи, но еще малы, их мать Мариамна или бабушка Александра в случае смерти царя будут убиты, другие Хасмонейские родственники… в общем, что сделано, то сделано.

По окончании совета, оставшись совсем один, и убедившись, что до завтрашнего дня я по всей видимости ни кому не понадоблюсь, я привычно проскользнул в комнаты царевны.

Разумеется, говоря о силе сложившейся привычки, я имею в виду, что прежде чем улечься вместе в просторную ванну, я обошел все комнаты, проверяя, не затесалась ли туда лишняя служанка. Не прячется ли за тканями ковра свежепросверленная дырка в стене. Все дворцы проектировал Ирод, и я, как его ближайший друг имел доступ к чертежам, и знал, по какому принципу размещены черные ходы, лазы для шпионов или наблюдательные отверстия. В этот раз царь разместил сестру в наиболее спокойной части здания, в одном из тех мест, где привык жить он сам, а значит, там не было ни каких наблюдательных мест, секретных оконец и прочей досадной ерунды, которой может воспользоваться как хозяин, так и его враги. В довершение осмотра мы посадили у дверей преданную служанку, и тогда уже…

Никто не мог видеть нас в личных покоях Саломеи, но все же видел! Ни одна живая душа не должна была проникнуть в нашу тайну, но… выходя от своей возлюбленной, я приметил смутно знакомую мне красотку, одетую в простую одежду приличествующую местной служанке, но решил, что видел ее в свой прошлый приезд, оттого и запомнил.

Страшная догадка пришла значительно позже, когда на следующий день ко мне прибежала заплаканная, трясущаяся от страха и негодования Бат-шева. Ночь мы с Саломеей благоразумно провели порознь, решив не искушать судьбу. Как выяснилось Мариамна, которая дождалась, когда сестра Ирода отвлечется на игры с дочерью и, делая вид, будто бы по-сестрински целует невестку, прошипела ей на ушко, что знает о ее тайне и готова сообщить Ироду о том, что его младшая сестра сожительствует с его другом. Едва пережив ужаснейшую ночь, на утро Саломея вызвала меня через Бат-шеву, поведав о происходящем.

И тут то я вспомнил показавшуюся мне вчера знакомой служанку – а на самом деле лучшего мастера перевоплощений школы Старого Лиса – Цыпочку Аппия Плавта Пуллиса, которого давно уже считал мертвым. – Это был настоящий провал!

Я прошелся по всем доступным мне помещениям в тщетной надежде отыскать шпиона и потолковать с ним по-мужски. Полагаю, он уже перестал злобиться за то, что я бросил его тогда безоружного между двух огней – идумейской стражи и людей отрезающих куски от моего отца.

Я же лично не озверился на него за предательство. Впрочем, о каком предательстве может идти речь, когда сама судьба разбросала нас по свету, развела по разным лагерям. Вот и сейчас вертлявый содомит явно шпионил для Хасмонеев, с которыми мой господин вел непрекращающуюся войну. На самом деле даже более чем дотащить Аппия до удобного подвала, и опробовать на нем все почерпанные за время знакомства с Иродом пытки, хотелось просто спросить собачьего сына, что, слабый на задок Цыпочка, рассказал Александре лично обо мне. Собирается ли Мариамна раскрывать любезному супругу глаза на то, что в его непосредственном окружении окопался не просто «тайных дел мастер», а настоящий «Черный паук», который сплел себе гнездо за троном повелителя и уже завел потомство! Или меня будут судить только как любовника Саломеи? Последнее Ирод вполне мог мне простить, учитывая нашу с ним давнюю дружбу, и мою ему службу в Риме, Самарии, Идумеи, и главное в Иудеи.

Ирод – царь, повелитель, которому ни кто не указ. (Сознательно я не желал в этот момент думать о Риме). Я уже управляю внутренними делами в Идумеи, и делаю это со всем усердием, на которое только способен. Я гражданин Рима. Что стоит ему сделать меня своим министром, пожаловать титул и, наконец, женить на Саломеи, придав законность нашему с ней союзу?

С другой стороны – еще проще, чем простить – пытать и казнить. Я уже говорил о невероятной подозрительности Ирода, в свете которой, мое преступление перед ним могло толковаться, как предательство нашей дружбы, ослушание, нарушение норм приличий и главное – внедренный врагами в ближний круг шпион! А значит, меня ждала пыточная камера, распятье, топор палача, или в лучшем случае, удавление.

Все старания были напрасны, я не нашел Цыпочки, как не стремился это сделать. Никто не может обнаружить «тайных дел мастера», если тот этого не желает, мастера перевоплощений! Должно быть, Аппий нацепил другой парик, сделал отличный от прежнего макияж, подложил на бока, живот и задницу подушки, сделавшись толстухой, или обратился мужчиной. Кто бы мог подумать! А то и вовсе сбежал из крепости, и теперь ищи его безликого по городам и дорогам, селениям и легионам.

Наверное, следовало попытаться забрать Саломею с детьми и выбраться из Александриума, чтобы затеряться где-нибудь. Стоп! Кто позволит сестре царя покинуть крепость без соответствующего разрешения? Кто вообще пропустит женщину с детьми? Женщину, чьи рыжие волосы и хорошенькое личико известно всем и каждому, если не в царстве, то, по крайней мере, в крепости Ирода?! Детей, которых прилюдно еще вчера ласкал и осыпал подарками царь?!

Конечно, я мог загримировать Саломею, одев ее простой служанкой, мог сам представиться крестьянином, привозившим в крепость вино и фрукты. Мы могли бы взять одну из стоящих на заднем дворе телег, спрятать детей под сено, завалить сверху корзинами с мусором…

А ведь Ирод умудрился как-то бежать из парфянского плена, забрав с собой целую семью и отправив в Идумею казну! – Запоздало шевельнулось в голове. – Ирод мог, а я не могу! «Тайных дел мастер» не осилит, «паук» не сдюжит! Нас задержит стража у ворот.

– Беги, милый! – Саломея пыталась казаться спокойной. – Брат не поднимет руки на свою кровь!

– Куда я без вас?! – Мысли метались спугнутыми с гнезда чайками. С одной стороны Саломея была по-своему права – живой я сумею что-нибудь придумать. Сменю внешность и вновь поступлю на службу в замок, где будут держать ее. Позволив убить себя, тем самым, я отказывался от нее и от наших детей. Отказывался от самого шанса побороться за свою семью.

С другой стороны, я продолжал оставаться «Черным пауком». Шпионом, получившим задание. Я мог сбежать от Ирода, даже забрать с собой Саломею. Купить виллу где-нибудь на Родосе или Крите и жить не кому не нужным, неизвестным, жить…

Но тогда бы мне пришлось отказаться от своей причастности к «тайных дел мастерам», перестать быть «Черным пауком». Жить для себя. Жить и воспитывать детей как настоящих «Черных пауков», передавать им семейные, клановые традиции и шифры…

Как «Черных пауков»?! Но сам-то я!.. «Тайный дел мастер» может получить другое задание, если так пожелает его заказчик, может закончить свою миссию в связи со смертью опекаемого, или из-за полного провала всей операции, но только по приказу свыше, а не потому, что ему вдруг приспичило заботиться о своей семье.

Это было правило, отменить которое не мог ни один из «Черных пауков», ни даже все они вместе взятые. Может погибнуть опекун, гонец или даже сам хозяин и заказчик, но шпионская сеть – это именно сеть. Тут же начинают проявляться, подниматься из глубин строжайшей тайны не заметные прежде звенья, новые или хорошо забытые персонажи. Сеть восстанавливает самою себя, выгибаясь и спешно заменяя испорченные фрагменты. И вот уже она снова сильна и прочна, гибка и надежна.

Шпион может получить новое задание, начать молиться другому идолу, может, если получится, полностью измениться, но он все равно останется при деле. И это дело сделается целью его жизни.

Возможно, убеги я от Ирода и явись к Марциалию Нунне, тот и счел бы мое поведение уместным, признав, что я спасал свою жизнь, но, скорее всего… нет! Я не имел право не использовать свой последний шанс выжить и выполнить задание.

Я остался.

Объяснив кое-как Саломеи причину моего отказа спасаться бегством, я в последний раз обошел крепость, в надежде все-таки отыскать Аппия Плавта и потолковать с ним, но снова потерпел поражение, а когда вернулся, бросившаяся к моим ногам рабыня поведала, что госпожа была спешно вызвана к царю, где, по всей видимости, пребывает доныне.

Понимая, что невозможно откладывать и далее разговор с Иродом, я отправился прямиком к нему, застав выходящую из личных покоев царя царицу Мариамну. При виде меня Хасмонейка невольно отшатнулась, отчего я сделал вывод, что она выполнила обещание рассказать Ироду о моих отношениях с его сестрой. Так что теперь, мне не оставалось ничего иного, как немедленно упасть к ногам царя, умоляя его отдать мне Саломею законной супругой.

Но сразу же попасть к царю не получилось, так как именно в это время он давал аудиенцию своей сестре. Молодой и услужливый нотарий попросил обождать, обещав доложить Ироду обо мне, как только тот позволит ему войти. Рядом со мной в просторном атриуме Ирода дожидались приехавший с Саломеей из Идумеи воевода Костобар, брат Ирода Ферора, а так же несколько офицеров из личной охраны царя и пара придворных, имена которых я уже и не вспомню.

Дабы мы не истомились в ожидании, сомлев от жары и безделья, проворные служанки то и дело обносили нас прохладными напитками, безропотно соглашаясь обмахивать желающих опахалами, или принести чаши для умывания. Когда царь заседал со своими вельможами в большом зале, который был оборудован, как внутренний садик с водоемом и крошечными водопадиками, приемная зала, тоже представляла из себя садик поменьше, в котором было не столь душно, как здесь. Меж тем из зала, в котором Ирод беседовал с Саломеей, неслышно вышли несколько слуг, не разговаривая ни с кем, проворные точно тараканы, они выскакивали от царя, и тот час устремлялись, каждый в своем направлении. От чего на душе сделалось тревожно. Вскоре, однако, те же расторопные слуги вернулись обратно, то и дело, кланяясь, забегая вперед и заглядывая в глаза тем, за кем их посылали. Первым в темно-синим ефоде с всклокоченными, как у дикого человека волосами, на царев зов явился Ферора. Ох, и не люблю же я его. За ним следовал сын покойного Фасаила Фазаель, которого Ирод хотел оставить заложников в Арабском царстве. Сейчас, Фазаелю было около семнадцати. Это был стройный, тонкий юноша с прекрасными волосами и глазами юного разбойника.

При появлении брата и племянника царя все тот час повскакивали со своих мест. Ферора попытался, было отвернуться по своему обычаю, не отвечая на приветствия, и пытаясь пройти к Ироду, но тут же перед ним возник здоровенный охранник. Выше самого высокого из нас, этот колосс, возвышался над собранием, надменно скрестив на груди руки, и отказываясь пускать кого-либо до тех пор, пока царь сам не велит открыть двери.

– Египетская образина, и что тебе не подпиралось потолки в твоей вонючей Александрии? – Уперев руки в бока, Ферора оглядел стражника с ног до головы. Египтянин излучал олимпийское спокойствие. Его блестящие глаза, казались стеклянными. – С чего интересно моему брату пришла фантазия притащить из Египта эдакую статую? Эй, египетская сволочь, ты хоть по-человечески говоришь, или нет?

– Говорю. – Здоровяк еле заметно кивнул Фероре, не выказывая ни раздражения, ни раболепия.

– В вашем Египте молятся ублюдочным богам. – Ферора вперил в великана полный злобного любопытства взгляд, на всякий случай, отступая на шаг.

Возвышающийся в дверях стражник не повел и бровью, как будто не его богов ругали, а может, поступив на службу к Ироду, он поверил в бога евреев?

– Ублюдочные боги. – На всякий случай повторил Ферора.

Страж молчал.

– Результат блуда египетской бабы с кобелем – человек с собачьей головой. Раз! Выблюдки с головами сокола и кошки… Ты понял, что я тебе объясняю, что втолковываю?

Египтянин оставался безразличным.

– Ты вообще кто? – Не выдержав, заорал Ферора.

– Новый царский спальничий. – В глазах гиганта не было ни раздражения, ни обиды, ни даже досады на приставшего к нему вельможу.

– Спальничий, стало быть, ты без яиц! – Ферора громогласно засмеялся, несколько человек поддержали его чуть слышными смешками. Шутка ли сказать, за дверью царь!

– Евнух. – Спокойно поклонился Фероре спальничий.

– Ах, евнух… ну, раз ты евнух, то считай, что и не мужик. – Ферора сделал вид будто бы хочет уйти, шаг в сторону, чтобы усыпать бдительность противника, быстрый разворот и головой в живот. Раз!

Великан охнул, но вопреки ожиданию не согнулся от боли, зато сам Ферора ударившись о каменный живот противника, звучно плюхнулся на задницу, как тряпичный мячик от стены отскочил. Любо дорого глядеть, как невежу и грубияна наконец-то боги покарали. Отменное зрелище! Сидит на полу царев брат, головушку свою непутевую ручонкой поддерживает, а левой задницу, ушибленную при падении, трет. Поделом.

Придворные обменялись быстрыми понимающими взглядами. Зардевшийся от стыда, за поведение скандального дядюшки, юный Фазаель бросился поднимать упавшего, несколько человек кинулись помогать. Но куда там. Оправившись после потрясения Ферора гневно отталкивал протянутые ему руки, ругаясь и осыпая окружающих проклятиями.

За всей этой возней никто не заметил, как слуги привели одетую во все черное Кипру с дочкой Фероры, Александром и Аристобулом. Должно быть, они играли где-то все вместе, потому как Мариамна появилась совсем из другого коридора, сопровождаемая матерью. Вид у обеих был возбужденно-заговорческим. Обе делали неуклюжие попытки не смотреть в мою сторону, и у старой и у молодой это скверно получалось, так что я то и дело ловил на себе колкие внимательные взгляды Хасмонеек.

Прошла целая стража, прежде чем царь закончил свои переговоры с сестрой и нас всех, то есть, сначала членов семьи, а потом уж придворных, пропустили в зал. В тревоге я смотрел то на Ирода, то на Саломею, отмечая, что моя возлюбленная недавно плакала, должно быть выслушивала упреки старшего брата. Во всяком случае, глазки царевны совсем недавно явно были на мокром месте, а щеки пылали так, словно она только что выдержала сражение, не успев, как следует отойти от него.

– Рад, что вы все тут. – Тяжелый взгляд Ирода обвел собрание, и остановился на мне – точно муху в пол вмял. – О важных событиях в царской семье следует оповещать народ, устраивая пиры и праздники. Но сегодня не то время. Тем не менее, я хочу сообщить вам, как своим родственникам и самым близким друзьям о том, что я выдаю мою сестру Саломею II вдову Иосифа I замуж… – он сделал паузу, вновь обводя глазами внимающее его речам собрание, – …замуж и даю в качестве приданого за ней, родину моих предков, землю наших отцов и дедов – священную Идумею.

Стоящая возле малого трона Саломея потупилась и теперь смотрела в пол. Я заметил, что она дрожит всем телом, отчего блестящие бусины на ее одеянии сверкают, переливаясь точно поток воды. Еще немножко и она упадет в обморок.

– Я отдаю мою сестру Саломею за человека, который прекрасно знает Идумею, и сможет принять одновременно их обеих в жены. – Ирод широко улыбнулся. – Потому что Саломея – это Идумея, а Идумея – это моя сестренка Саломея. И потому что сказано: «Господь сказал Моисею говоря: И народу дай повеление и скажи: вы будете проходить пределы братьев ваших, сынов Исавовых … Но остерегайтесь начинать с ними войну, ибо я не дам вам земли их ни на стопу ноги… и шли мы мимо братьев наших, сынов Исавовых[99]». И я не отдам свою сестру за иудея, и не отдам иудею хотя бы горсть нашей Идумеи. – Он довольно рассмеялся. – А вот счастливый избранник и для Саломеи и для Идумеи, – царь приподнялся, и с располагающей улыбкой подозвал к себе стоящего справа от меня Костобара.

Старый друг, мы оба родились в Идумее, оба защищали ее не жалея своих жизней, ты сначала под моим началом, потом самостоятельно. Ответь, люба ли тебе Идумея, настолько, чтобы жениться на ней, принимаешь ли ты мою сестру царевну Саломею, обещаешь ли беречь ее, стеречь и нарожать вместе с ней мне побольше племянников и племянниц?

Вместо ответа Костобар упал перед царем на колени, и тот тут же поднял его, сунув в ладонь кольцо, и велев немедленно совершить кидушин (обручение), призвав в свидетели меня и Ферору.

На негнущихся ногах я подошел к Костобару, мечтая только об одном, прирезать проклятого, едва только Ирод предоставит мне такую возможность.

«Гарей ат мекудешет ли бетабаат зу кедат Моше Вейисраэль! (Вот: ты посвящаешься мне в жены этим кольцом по закону Моше и Израиля!

На следующий день была назначена свадьба и одновременно прощание с Иродом, я чувствовал себя обобранным, но с другой стороны, я был жив и не арестован. Саломея и дети так же избегли кары, а значит, все еще можно было изменить не прямо сейчас, так через несколько месяцев или лет.

Глава 11

Должно быть, Цыпочка не предал меня полностью, сообщив лишь о моей связи с Саломеей. Так как Ирод не избавился от меня окончательно, отослав в одну из своих крепостей Акру, где я должен был исполнять роль интенданта вплоть до того дня, когда царь пожелает вернуть меня к себе, или все же решит, что я достоин смерти.

Работа выдалась однообразная и спокойная, под началом двоюродного брата Ирода юного Ахиава. Кстати, любопытный факт. Среди ближайшего окружения царя такие имена как Ахиав – иудейские имена, были редкостью. Имя Ирод – имеет греческое происхождение и переводится как героический. Его старший брат Фасаил носил арабское имя, должно быть, когда он родился, Антипатр укреплял свои отношения с арабской родней, назвав старшего сына и наследника именем кого-нибудь из членов царской семьи арабского царства. Затем последовали Ферора, Иосиф, Саломея – период, когда Антипатр пускал корни в иудейском царстве. При этом Саломея была названа в честь царицы Александры Саломеи, стараниями которой род Антипаса – деда Ирода процветал доныне. Своих детей и племянников Ирод называл греческими именами.

Мое появление в бывшей хасмонейской крепости Акра воспринималось как некоторое новое веяние. Последнее время царь все чаще призывал к себе на службу римлян и эллинов, так как они все были пришлыми, и не могли быть связанными родственными или дружескими узами с ненавистным ему родом Хасмонеев.

Удручало, что я вновь был вынужден оставить Саломею одну, но да что тут поделаешь? В своем докладе Марциалию Нунне, я описал во всех подробностях последний совет, признав в общих чертах свою неправоту перед Иродом. Цыпочка мог шпионить не только на Хасмонеев, а, следовательно, мне не стоило попадать еще раз впросак, скрывая от своего господина то, что возможно он знал и без меня. С другой стороны, я не собирался доверять предательской бумаге судьбы дорогих мне людей.

Гонцы из Рима и Иерусалима прибывали редко, так что мы почти, что были лишены какой-либо информации, пытаясь додумать или догрезить происходящее.

На иудейском троне наместничал капризный и необузданный Ферора, который должен был оставаться там и после смерти Ирода, коли царя, постигнет жестокая судьба, с тем, чтобы передать в дальнейшем бразды правления детям Ирода и Мариамны, когда те подрастут и войдут в силу. В случае смерти царя, его близкий друг Соэм, поставленный на последнем совете управлять Александриумом, должен был казнить жену и тещу Ирода, дабы помешать им в дальнейшем, захватить трон. Но пока этого не происходило, никто не нес скорбных вестей о гибели царицы иудейской, не было писем и от Саломеи.

Мы все изнывали без информации, многие богатые люди отправляли свои сокровищницы в другие города и страны, дабы уберечь хоть что-то на случай смены власти и неизбежных гонений. Евреям не разрешено вопрошать судьбу, поэтому этим занимались находящиеся на службе у Ирода иноземцы. Когда-то, еще мальчишкой, отправленный приглядывать за сыном Антипатра в Идумею, я решил, что иудеи слишком сильно допекали свою богиню судьбы, надеясь узнать грядущее, из-за чего их верховный бог перекрыл этот канал связи, оставив маловерцев без их путеводной звезды. На самом деле, иудейская религия дивным образом обходилась без сомна богов присущего эллинам. До сих пор не могу понять, отчего, когда в одном только Риме почитают богов во множестве, ставя им храмы и святилища, иудеи упорно не замечают, что их богу элементарно трудно справляться со множеством мелких дел? Впрочем, все это вопросы для ученых-богословов вроде Николая Дамасского, я же скромно уповал на высшие силы, умоляя их приподнять для меня завесу грядущего, дабы в случае опасности я мог не только покинуть Иудею сам, но и по возможности вывезти Саломею и детей.

Поэтому не удивительно, что именно в это время, боги наградили меня ярким видением, все подробности которого впечатались в мою память, так что я помню их все вплоть до самого малого и незначительного.

Итак, я видел Ирода в простой скромной одежде, без украшений и царской диадемы. Прямой и стройный, он стоял перед юным Цезарем Октавианом облаченным для этой встречи в белоснежные одежды. Лицо правителя Рима было неподвижным точно у статуи, светлые глаза казались прозрачными и холодными, словно застывшая мертвая вода. Голову венчал зеленый венок лавра. Наверное, с точки зрения женщин, он был красив, лично меня пробил озноб, едва я взглянул на его царственную фигуру обличенного властью подонка и убийцы.

– Я поставленный сенатом царь Иудеи, пришел к тебе, как простой человек, дабы дать отчет в своих деяниях на этом посту. – Отчеканил Ирод, глядя на Октавиана прямым, смелым взором равного среди равных.

Хорошо, что он не увенчал себя царской диадемой, если переговоры не увенчаются успехом, Октавиану не придется сдирать ее с головы иудейского царя, Ироду не понадобится расставаться с символом власти, а это значит, мы еще повоюем!

– Я был другом Марку Антонию и оставался другом до последнего. Я ссужал его деньгами, и бился с ним плечом к плеч, как друг и как брат. Я никогда не говорил порочащие его достоинство слова, и только умолял его казнить Клеопатру, так как видел, что она враг Рима, враг Антония. Я много раз обращался с этим к своему другу Антонию, пытаясь убедить его поступить так, как подсказывает ему разум, а не похоть, но он не хотел слушать меня, из-за чего и проиграл. – Ирод вздохнул. – Да, я был другом Марка Антония, но еще больше чем Антония, я любил Рим, оставаясь преданным его идеалам. И вот теперь, когда Антоний сделался предателем и отступником, я отошел от него, как отходят от прокаженного. Снял с себя царский венец и явился к тебе точно частное лицо, просить разобраться в этом деле. Задавай любые вопросы, и я со всей частностью и прямотой отвечу на них. Я дам отчет о своем правлении, участия в воинах, подавлениях мятежей, о связях Иудеи с другими царствами. Я отчитаюсь во всем, чтобы ты сумел оценить, не только каким я был другом Антонию, а какой я есть друг. – Сказав это Ирод, снял с пояса вложенный в ножны меч и положив его на пол, застыл перед Октавианом – прямой и безоружный.

Воспользовавшись паузой в речи царя, я оглядел помещение, в котором правитель Рима принимал господина Иудеи: полутемный зал с ареной в центре и расположенными по окружности скамьями – сенат? Нет, они на острове Родос. Возможно, зал заседаний местных правителей.

Я не слышал, что отвечал Октавиан, но суть сказанного вошла мне в душу, заставив ее преисполниться радости. Ирод оставался царем и другом Рима! Мне не было дела до изысков его речи, до того, как он смотрел на Ирода, что думал при этом. До меня дошло главное – боги, сколько бы их ни было на свете, стойко держали оборону этого невероятного человека. Человека ли?

Марк Антоний назвал себя Осирисом, пройдет немного времени и Октавиан возьмет себе божественное имя Август, Ирод? Все чаще и чаще мне вспоминался рассказ Ирода о проведенной им ночи в пещере духов, где он пообещал себе стать собой. Кто знает, быть может это и есть высшая цель каждого человека. Не играть чужие роли, а прожить свою собственную жизнь, вычерпав ее до последней капли. Как знать?

В начале лета к воротам Акры прискакал гонец с радостными вестями, о том, что Октавиан подтвердил назначение Ирода на иудейский трон, сняв с него всяческие обвинения, в связи с его дружбой с предателем Рима Антонием. Более того, как стало известно несколько позже, Октавиан утвердил всех правителей государств-клиентов, за исключением Клеопатры и Алексаса I Леодакийского переметнувшегося на сторону врага, но я старался не влезать в чужие мне дрязги, ожидая со дня на день прибытие в Иудею Ирода, и вызова в Иерусалим.

В ожидании, когда я снова увижу Саломею и смогу хотя бы перекинуться с ней парой слов, я метался по крепости, раздражаясь на нерасторопность слуг, или устраивая неожиданные проверки в кладовки, оружейные или просто скидывал одежду и занимался разученными в школе упражнениями, пугая своей голой задницей и гимнастической шапочкой прислугу.

Глава 12

Новое известие повергло меня в отчаяние, так как я, в который уже раз, терял призрачную возможность повидаться с женой. А Саломею я считал именно своей женой, не помышляя о других браках, других женщинах. Согласно сообщению, присланному в крепость самим Иродом и подтвержденным наместником Феророй, Октавиан Цезарь планировал двинуть войска на мятежный Египет, с тем, чтобы покончить с Клеопатрой и Антонием уже навсегда. Ирод был при нем, доказывая свою преданность Риму и заодно подтверждая царский сан, который душка Октавиан мог отобрать в любой момент.

В ожидании, когда Октавиан подтянет свои многочисленные легионы и погрузит их на корабли, Ирод забежал вперед него и встретил правителя Рима в Финикии, где, как я понял, собирался организовывать бесперебойную поставку воды и продовольствия, что во все времена являлось не простым делом. Для этих надобностей он требовал прислать ему людей, деньги и подводы с провиантом, которые намеревался безвозмездно передать Октавиану, вылизывая его молодую, но уже весьма тщеславную задницу.

Вернувшиеся позже вместе с Иродом воины рассказывали, что во время смотра войск, Ирод ехал рядом с ним и после устроил роскошный пир в честь Октавиана, на котором пьянствовали не только высшие офицерские чины, как это было принято во всем мире, но и все войско до последнего солдата.

Среди повелений царя были и поставка в Птолемаидские порты кораблей с вином, причем, в своем письме Ирод указывал сорта, которые следовало загрузить в трюмы со всей осторожностью, так как, они шли для услаждения командного состава, и возможно лично Октавиана с Агриппой. С последним он успел сойтись достаточно близко, так что оба были рады, подаренной им богами дружбой. Неслыханно богатый дар, тем более, если компания затянется, и Ирод продолжит выполнять бесперебойные поставки. По мне так, вполне бы хватило и доставки воды в пустыню, но да я не царь, не мне и судить.

Мы с Ахиавом должны были объезжать крепости с целью сбора всего необходимого для войска Октавиана, а позже сопровождать груз до порта Пелузия в дельте Нила.

Так мы и мотались туда обратно, пока из-за моря не пришла радостная весть о самоубийстве Антония и Клеопатры, а стало быть, и об окончании военной компании.

Мы отправились встречать своего царя, готовя праздники во всех городах и населенных пунктах, через которые тот должен был проехать, но неожиданно Ирод взялся сопровождать Октавиана до Антиохии, и нам пришлось немного поскучать, ожидая, когда Октавиан отпустит его, наконец, домой.

Победа была воистину триумфальной, вместе с Иродом – новым другом Октавиана, царем-героем в Иудею возвращались отобранные в пользу ненавистной царицы порты, а так же пальмовые и бальзамниковые рощи! Кроме того, Иудее отошли часть эллинизированных городов отобранных у нее еще Помпеем! Но и это не всё! В полное подчинение Ирода поступала личная стража Клеопатры – галлаты – выходцы из галлии, служившие Египту на протяжении многих и многих лет. И еще, Октавиан добавил Ироду титул «филоромайос» (приверженец Рима), а тот в свою очередь назвал себя «филокайзер» (приверженец Цезаря»), о чем была сделана хвалебная надпись.

Народ встречал Ирода, танцуя прямо на улицах. Разряженные толпы, качающиеся в воздухе разукрашенные ветки пальм, букеты цветов… Ироду выкрикивали славу! Его именем называли детей! Все правители городов, через которые проезжал царь, осыпали его дорогими подарками и благословениями.

Не радовались приближению ненавистного царя его жена Мариамна и теща Александра, которые каждый день от рассвета до заката ждали, что вот-вот гонец сообщит о гибели царя, и тогда им позволят помолиться и… Рука Соэма не дрогнет, никто не защитит несчастных пленниц…

Я плохо знал царицу Мариамну, но полагаю, что она не все время ненавидела страстно влюбленного в нее Ирода. Возможно, когда-то, хотя бы в самом начале, она еще думала, что их союз будет вечным, и данные под хупой обещания не развеются в прах, а сделаются основой их счастья. Скорее всего, в самом начале она любила красивого, статного идумея, забывая в любовных утехах его низкое происхождение и права своей семьи, но… могла ли она продолжать любить Ирода убившего ее брата, казнившего старого и безобидного Гиркана, истребившего всех ее родственников и, наконец, уже второй раз приказывающего убить ее саму?

Могла ли Мариамна любить человека, который, обрекая ее на заключение в собственном доме, увез от нее детей, которые могли бы сделаться ее последним утешением в этой жизни? Нет – она давно уже ненавидела Ирода, мечтая раздобыть где-нибудь яда и всласть попотчевать ненавистного супруга.

Но мечте ее было не суждено сбыться. Как раз наоборот, несчастную Мариамну ждала месть давно дожидающейся своего часа Саломеи, которая не собиралась прощать Хасмонейки ни слежки, ни доноса царю, относительно ее – Саломеи личной жизни.

По возвращению в Иудею, Ирод имел продолжительный разговор с сестрой, после которого некоторое время его пыточные комнаты работали днем и ночью, выкачивая из прислуги и рабов свидетельства измены Мариамны, ее тайный любовные связи и попытки устроить переворот и захватить власть. Последнее разумнее было бы приписать вечно готовой замутить водицу Александре, но… вечно эти но.

Мариамну заточили в крепость Антония, где она вскоре и погибла удушенная по приказу ревнивца[100], как когда-то был удавлен бывший правитель Иудеи Гиркан.

Наконец-то я тоже был вызван в Иерусалим к Ироду, куда летел, рассчитывая испросить прощение у царя, и по возможности опять войти к нему в доверие. Но, как выяснилось, вызывали меня по делу Мариамны, дабы проверить, не слышал ли я что-либо о переписке, которую покойная царица вела с начальником моей крепости Ахиавом, и не склоняла ли она к измене лично меня.

Я подробно ответствовал по поводу приезжающих в крепость гонцов и тех посланий, с которыми меня знакомил Ахиав, и что знал лишь с его слов. Должно быть, Александра и Мариамна действительно развели обширную переписку, не жалея ни чернил, ни щедрых обещаний на будущее, тем не менее, Ирод прекрасно понимал, что после доноса о моих отношениях с Саломеей, Хасмонейки не рискнули бы просить меня перейти на их сторону.

Формально я был чист перед царем и законом Иудеи, и Ирод не требовал, чтобы я возвращался в Акру, признав мою службу ему удовлетворительной, но и не звал к себе в свиту, ограничившись приглашением погостить несколько недель в Антонии, пока он не предложит мне новую должность.

Мне было разрешено занимать вместе со своими слугами несколько роскошных комнат, я мог входить и выходить из крепости в любое время не остановленный ни кем, на это мне был выдан специальный пропуск. Я мог заходить в казармы, на склады, гулять по тенистому саду, посещать купальни, все, включая купальни царя, есть любые блюда, но, при этом мне запрещалось входить в небольшой округлый зал, который в прежние времена нередко использовал, как комнату для созерцания Ирод. И не в том дело, что я смерть как люблю округлые помещения, или что мне вынь да положь царские привилегии, просто гуляя однажды по крепости, я обнаружил стоящего возле дверей стражника, и очень удивился, когда тот сообщил, что по приказу царя ни кто не может войти в эту залу живым.

На фоне вседозволенности, которую подарил мне Ирод, это крошечное запрещение казалось, по меньшей мере, странным, и естественно, что как все странное и необычное, сразу же привлекло мое внимание.

Что скрывает иудейский царь за синими дверьми, расписанными павлинами? А может ничего, просто хочет, чтобы в его владениях было местечко, куда ни кто не станет совать свой нос. Но так ли это? Действительно ли только Ирод владеет ключами от заветной дверцы? Неужели ни кто не убирает там? Не моет полы, не приносит яства, перед тем, как царь запирает за собой засов, дабы погрузиться в сладостные грезы?

Вскоре Ирод действительно явился в «Антонию». Отобедав, и переговорив со своими доверенными лицами, и перекинувшись парой слов со мной, он принял ванну, зачесав назад свои длинные черные волосы. Я заметил, что они не были заплетены, а только тщательно расчесаны, после чего, заперся в тайной комнате.

Пользуясь своим правом разгуливать везде, где мне это только пожелается, я предпринял попытку обойти дворец, дабы при дневном свете составить план проникновения в тайну Ирода. Понятное дело, днем я не решился бы лезть по стене, опасаясь вездесущей стражи, но ночью…

Стена как стена. Я мог вскарабкаться на нее прямо сейчас, без веревок, лазательных ножей, но стража…

Не оставалось ни какого сомнения в том, что страже будет достаточно нескольких ударов сердца, чтобы сориентироваться и сцапать меня. С другой стороны ночью темнота заставляет офицеров выставлять двойные посты, которые не притчи травят за чашкой травяного взвара или кружкой разбавленного вина, а беспрестанно шастают под окнами, освещая стену и создавая этим трудности для «тайных дел мастеров».

Оставалось одно – лезть в Иродов тайник ночью и с крыши.

Я уже решил, где зацеплю веревку, и как буду спускаться. Оставалось незаметно подняться на Антонию, дабы убедиться, что и там не будет помех, когда вдруг неожиданно увидел египтянина с бритой головой и сильно подведенными глазами. В Египте мужчины красятся ни чуть не меньше чем женщины, так что вполне можно спутать. Но тут я бы уверен. Предо мной был именно египтянин, причем, что самое удивительное, он стоял и смотрел куда-то вдаль, быть может, даже воссылал молитвы кому-нибудь из своих странных богов, или просто скучал. Но самое поразительное, что он стоял как раз на маленьком балкончике тайной комнаты, куда так хотел попасть я.

– Неужели Ирод прячет его?! – Эта мысль показалась невероятной, и одновременно… но взял же он к себе несколько десятков прислужников Клеопатры, и Николай Дамасский прежде служил в Египте и… я вспомнил нищего предсказателя, говорившего о себе, будто бы он родом из грядущего. Нет, это определенно был не мой нищеброд. Тот умер много лет назад. Умер и похоронен. В то время как этот египтянин был живехонек. Тот показался мне грязен и лохмат, этот – брит и раскрашен точно шлюха. Этот евнух, или кто он там, ни как не мог быть тем непостижимым человеком, чьи тайны выбил из него железным кнутом Костобар, еще до того, как Ирод перерезал бедолаге глотку.

Но если египтянин не тот самый предсказатель, то кто, Сатурн его побери?!

Ответ напрашивался сам собой – уборщик. Тот, кто чистил и мыл тайную комнату Ирода и быть может, кормил того, кого царь решил держать там взаперти. Кого же прячет Ирод?

Женщину? – тогда это должна быть какая-нибудь не простая женщина. С какой стати царю таить свою наложницу, когда все женщины в царстве должны принадлежать ему по праву власти? Даже, если он украл ее у мужа. Тогда муж этот должен быть, как минимум тоже царем. Потому что на любого другого Ирод наплюет и правильно сделает. Не слышал, чтобы у кого-то из царей пропадали жены и дочери… или…

В этот момент египтянин потянулся и, зевнув, скрылся в тайной комнате.

Оставалось самое невероятное: в тайной комнате Ирод спрятал от Октавиана саму египетскую царицу, которая не умерла вместе с Марком Антонием, а…

Ой, мама! Вот что значит стоять на солнцепеке! Дали бы ей римляне притвориться дохлятиной, уж проверили бы по всем правилам, сначала по-римски – пятку бы прижгли, а нет, так и по-египетски – выпотрошили бы и вся недолга. От Цезаря Октавиана так просто не ускользнешь. Либо в зубы к Сатурну, либо в кандалах на Триумф! А-то как же?!

Я вернулся в замок, в тот день стараясь держаться как можно дольше от запретной комнаты. Ирод приехал и уехал. Если бы я не видел, как он входил в свой тайник – можно было подумать, что и вовсе без дела наведывался.

Ночью в дворцовой кухне повесился какой-то бедолага, и из-за этой ерунды стража была поднята по тревоге, и на всякий двоякий шныряла по всем помещениям, выискивая притаившихся злоумышленников, как будто человек по собственному почину не может сварганить петельку? Ну, служба службой. Со злобными рожами вояки носились по замку, выискивая на ком выместить свое настроение. Так что я не решился лезть на крышу. На меч бы навряд ли напросился – все-таки почти что ближний круг Ирода, но вот избили бы, это к оракулу не ходи. Причем, били бы, пока не узнали, а когда солдата посреди ночи будят, да невесть кого ловить заставляют, он от таких неприятностей, как правило, память на лица надолго теряет.

Да. В ту ночь я был вынужден сидеть в своем углу, слушая, как по коридорам стучат солдатские сандалии.

Глава 13

После казни Мариамны царь с головой ушел в новые проекты – частично финансировал постройку Никополя в честь победы в битве при Акции, учредил Акцийские игры в Иерусалиме, которые должны были проходить каждые четыре года. Для этой цели из Греции и Рима были выписаны лучшие учителя гимнастики и верховой езды, атлеты и борцы. Планировалось устраивать гладиаторские бои и бои диких зверей, как это проходило в Риме и ряде других просвещенных городов. Так что Ирод одновременно строил ипподром в городе, а театр и амфитеатр за городом. Первый на гребне горы Ер-Рас, второй на равнине Рафаим. Строительство велось достаточно быстро, и Ирод то и дело появлялся на строительных площадках, дабы самостоятельно руководить рабочими. Новый друг царя, философ и писатель прежде занимающихся обучением и воспитанием детей Клеопатры Николай Дамасский, появившейся на службе у Ирода в мое отсутствие и занявшего мое место при царе, писал, будто бы создающий проекты великолепных зданий Ирод опасается, будто не привыкшие к такому размаху рабочие исказят его желания. Что же до меня, то одного взгляда на царя было достаточно, чтобы понять, он страшно переживает смерть Мариамны. Возможно, не явно, не стремясь выказать своих чувств, и прилюдно называя покойницу предательницей и неверной женой, на самом же деле горько оплакивая несчастную женщину, в которую он влюбился с первого взгляда, и рядом с которой возможно мечтал умереть.

По-своему поминала Мариамну, каждый раз заговаривая о казненной, Саломея. Она напускала на себя показную строгость, обличая покойницу во всех смертных грехах. Желая доказать прилюдно и главное в глазах старшего брата свою правоту, она снова и снова продолжала припоминать малозначительный факты, которые от раза к разу укрупнялись, приобретая очертания заговора.

И первой претенденткой на плаху по делу заговора Хасмонейки Мариамны выступала ее мать и теща царя – Александра, лишенная по воле Ирода сына и дочери, потерявшая Гиркана и множество других родственников.

Помогая царю на строительных площадках в качестве проверяющего ход работы, я с регулярностью бывал в Александриуме, Иродионе или Антонии, где поочередно жил Ирод, и несколько раз видел, словно почерневшую от горя тещу царя. Как и в день казни Мариамны, Александра ходила в рубище, с распущенными и вероятно посыпанные прахом волосами. Во всяком случае, вид ее был неопрятен и страшен. Прямая спина и колкие ненавидящие все вокруг глаза казалось, могли испепелить все живое. В комнатах, которые занимала Александра и в которых когда-то жила ее дочь были, не смотря на холодное время года, открыты настежь все окна. Словно скорбящая мать ожидала со дня на день демонов смерти.

Вообще-то, давно живя в Иудее, я много раз наблюдал их обряды, связанные со смертью. К примеру, открывание окон, обязательное действие, производимое евреями и еврейками непосредственно в момент смерти, или когда приходит известие о смерти, после чего родственники или священники произносят специальную бенедикцию «циддук ха-дин» («оправдание суда») и разрывают на себе одежды. При этом я не разу не видел, чтобы кто-то открывал окна больше чем на день, или возможно не обращал внимания. Что же до разрывания одежд «криа», то этот непонятно откуда пришедший обычай обязателен для всех, включая не родственников умершего, угоразди их оказаться рядом с человеком в момент смерти, или в момент сообщения об оной. При этом, одежду разрешается рвать до трех раз: при получении известия о смерти, выносе тела или закапывания могилы, после чего следует прикрыть срам рубищем.

При этом близкие разрывают одежды слева, как бы обнажая сердце, по друзьям и знакомым «криа» делается с правой стороны.

Я часто видел, как получившие известия о гибели близких людей евреи реально разрывают свои одежды и затем, надев бесформенное рубище, и посыпав голову прахом, сидят на земле, отказываясь пользоваться мебелью.

Траур будет – «эвел», время до похорон – «анинут». Так вот – чинно сидящий не голой земле скорбящий, до окончания траура не может стричь волос, посыпая голову пеплом. Он вспоминает и молится, и всем кто имеет совесть, не следует тревожить его в этот период. Напротив, необходимо приготовить для него тризну, и время от времени подавать вино и хлеб, коими он и обречен питаться вплоть до окончания эвела – пост.

И вот тут самое главное. Возможно, занятый своими играми Ирод не замечал Александры или замечал но не предавал значения происходящему с ней, но потерявшая дочь мать пребывала в трауре многие месяцы, в то время как любой иудей знает, что период траура длится от семи дней и по желанию до четырех недель.

И еще, погребение уличенной в измене и подготовки заговора с целью свергнуть законного правителя страны, царицы проходило отнюдь не пышно, то есть, без особых церемоний. Не знаю, были ли на нем профессиональные плакальщицы, чей товар слезы, произносились ли поминальные речи – «миспедим», исполнялись ли траурные элегии, воскуривались ли благовония.

Александра словно взяла на себя печальную участь служить бесконечную службу по невинно убиенным детям, не убивая себя этим, а наоборот, словно накапливая и собирая силы. Ее взгляд – взгляд медузы Гаргоны – парализовал, пронзая любого, кто хотя бы случайно оказывался на пути скорбящей матери.

О, она искала Ирода, чтобы пить его кровь, рвать на части мясо. Совершенно ясно, что днем и ночью она обдумывала план мести. И не только царю, вторым по значимости врагом Александры была Саломея. Моя золотая Саломея, отправившая на смерть ее единственную дочь Мариамну и оставившую старуху наедине с ее мстительными демонами.

Глава 14

Пользуясь своей временной вседозволенностью, на следующий день после таинственного удавления в Антонии и ночного обыска, я воспользовался, что из нашей крепости в Александриум направлялась артель, занимающаяся здесь прежде отделкой комнат, и напросился сопровождать мастеров. Новое задание я так и не получил, с осмотром же тайной комнаты было разумнее немного подождать, так как вчерашний повешенный отчего-то упорно не шел из мыслей офицеров стражи, которые с мрачными рожами бродили по коридорам, тыркаясь во все двери и бесконечно допрашивая прислугу.

Собираясь в Александриум, я не имел возможности сколько-нибудь долго разговаривать с допрошенной прислугой, и единственное, что удалось выяснить, была нелепая информация о том, будто бы стража обыскала все комнаты, кухонные помещения и кладовки с целью обнаружить небольшой запечатанный кувшин с медом. Зачем?

Впрочем, как учил нас учитель, информация может быть ложной, но она не бывает ненужной. Поэтому я на всякий случай сделал себе заметочку на счет меда, и тот час забыл о нем.

Куда интереснее представлялась личность повешенного, им оказался египтянин. Не тот, которого я видел на балконе, последний был взят из египетской Александрии как лекарь, но ни кого не лечил, ни чего не советовал, а только возился в своей каморке с эликсирами и порошками, да полировал коллекцию ножей, трубочек и прочих медицинских приспособлений неведомого мне назначения.

В тот же день уже в Александриуме совершенно случайно для себя, я нос к носу столкнулся с прислужницей Саломеи Бат-шева, которая кинулась ко мне в ноги, моля немедленно следовать к госпоже. Оказывается Саломея уже три дня как находится при Ироде, вызванная в невероятной спешке. Нехорошее предчувствие зашевелилось клубком змей, но я не выдал себя, и, оправив тунику, пошел вслед за грузной фигурой Бат-шева.

Саломея сидела на покрытом золотой материей топчане со множеством расшитых гладью подушек, маленькая словно девочка, с непокрытой головой и множеством рассыпанных по спине золотых кудряшек. Наверное, специально распустила волосы, чтобы меня соблазнить, чтобы ум потерял, чтобы восхитился прелестью любимой своей:

«Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя.

Прекрасны ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях;

Золотые подвески мы сделаем тебе с серебряными блестками»[101].

Вообще-то иудейке не пристало показываться перед кем-либо с непокрытой головой. Но дома можно. С мужем – можно. А я… не смотря на явную помеху – Костобара. Я и был настоящим мужем моей прекрасной Саломеи.

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные».

Саломея подняла на меня заплаканное личико, чуть припухший носик, капельки на рыжих ресницах, веснушки. Есть женщины, чьи лица во время плача противно краснеют и распухают, так что невозможно смотреть без отвращения. Прекрасное личико моей возлюбленной сияло бриллиантами. О, ты прекрасна, возлюбленная моя! Ты прекрасна!

«О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас – зелень»;

– зашептала мне в ответ царевна стихи царя Шлома. «Кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы»…

Когда мы сумели оторваться друг от друга, Саломея какое-то время тяжело дышала, подложив под голову белоснежную руку, я целовал ее плечи, шею, руки… потянулся к кувшину за вином. И тут она снова залилась слезами, да так, словно вдруг ей сделалось невыносимо больно.

– Она, она поклялась убить меня! Она прокляла меня! – Рыдала Саломея, тычась личиком в подушку.

– Да, кто убьет? Кто проклял?! – Я обнял Саломею. Обескураженным этим новым ливнем. – О ком ты, родная?

– Она – старуха, проклятая Хасмонейка. Выперлась мне сегодня поперек дороги, да и плюнула прямо на золотые туфли расшитые бисером. Красивые такие, мне рабыня расшивала. В ее народе правда еще и подошву выплетают из бусин, но это потому что они из седла не спускаются, живут, ногами земли родной не касаясь. Цельный месяц цветы да птиц вышивала, а старуха возьми да плюнь! Ненавижу ее! – Она ударила кулаком по подушке. – Весь род их ненавижу, хасмонейский. У-у-у плесень! Уродищи! А еще Костобар с ними дружит.

– Ну, плюнула – тоже мне большое дело!

– Так она же еще и прокляла. А то, что плюнула – так я теперь по приговору Синедриона их не надену. Слюна Хасмонейки – сущий яд! Уж лучше я их теперь подарю кому…

Я откинулся на подушки, какое-то время, изучая расписной потолок. Ирод повелел украсить его павлинами и львами. Не очень-то удачное сочетание на мой взгляд. Впрочем, если исходить из логики львов, то, в павлиньем рае прожить вполне реально. Но каково павлинам!..

– Стоп. Что ты сказала по поводу дружбы Костобара с Хасмонеями? Это может быть интересным.

– Это действительно интересно, и я даже думала, как-нибудь использовать в дальнейшем, – увлеченная разговором Саломея позабыла на время о своих обидах, – в общем, мой брат Ирод повелел Костобару истребить всех Хасмонеев, сколько их не окажется перед ним. Всех – ну, кроме совсем старых.

– То есть, тех, кто может произвести потомство. – На всякий случай уточнил я, накручивая на палец золотой локон.

– Ага. Точно так. Впрочем, девочек пока почти не трогали, а мальчиков всех вырезали под корень. – Она рубанула ребром ладони воздух, показывая, как это бывает, когда под корень, и видно осталась довольной своей демонстрацией. – Так и было доложено Ироду. А потом, живем это мы, живем с Костобаром. И вдруг посланец тайный посреди ночи. То да се. В общем, выяснила я, что не всех Хасмонеев Костобарушка мой уничтожил. Пожалел двоих сыночков своего давнего дружка Хасмонея Бабы, на сестре которого его же родный брат женат был лет десять назад. Самого Бабы давно уже нет, а сыновей его Костобар по старой дружбе от стражи увел, и в своем идумейском доме в Петре спрятал. Для них лучшие одежды, изысканные блюда, учителей приставил, даже блудниц оплачивал, чтобы юноши мужчинами стали. А как же – царевичи!

Да, что-что, а Саломея умела удивить по-настоящему. Получается, что она даже Костобара давно уже за яйца держит, выдал ей, небось, тайну по альковному делу, а теперь точно рыба на лесе. Сильна! С другой стороны, теперь я тоже владел этой тайной, а значит, вполне мог, если что надавить на иродова дружка.

– Она – Александра тогда засылала ко мне шпиона, и прекрасно знает, что мы любовники. А отсюда один шаг до того, чтобы догадаться, что мои дети не от Иосифа, а стало быть – незаконнорожденны.

– Ирод эту притчу, поди, тоже слышал, и прикидывал что к чему, – я обнял Саломею, поглаживая ее пониже спины, – уверен, он тоже размышлял об этом, но ничего ведь не сделал. Выдал тебя замуж за своего давнего приятеля, но детей и меня пощадил. А стало быть, не станет вредить и впредь. Наши дети – его племянники. И для Ирода самое главное, что они от тебя – его красавицы сестры, а уж кто отец… – я махнул рукой, давая понять, насколько царя не должны волновать подобные мелочи.

– Это тогда он забыл, а что коли новые улики? Что, коли и тебя и меня он прикажет кнутом бить, пальцы ломать, каленым железом прижигать?

– Хорошо, хорошо, за Александрой будут следить мои люди. Надежные люди. И если она хотя бы на палец продвинется в сторону Ирода… – мы поцеловались. Странное дело, но разговоры о политике и совместное плетение интриг, действовало на мою возлюбленную точно приворотное зелье. Надо будет взять на заметку, когда мы состаримся и лишимся благословения Венеры.

Глава 15

Говоря о шпионе, я думал о Цыпочке. На самом деле вполне разумное решение, шпионившего на Хасмонеев, нанять шпионить за Хасмонейкой. Во всяком случае, судя по всему, Александриум он знал, как свои семь дырок, а стало быть, ему не нужно было дополнительное время для изучения места. К тому же, лично я мог недолюбливать содомита, но он был одним из лучших, непревзойденных мастеров перевоплощения и шпионов. А мне и нужен был самый лучший.

В тот же день я отписал Марциалию Нунне Алауде, прося его спешно связаться с учителем Люцием Грасса Вулпесом, дабы тот помог нанять Цыпочку, или на худой конец, прислал мне в помощь человека способного его заменить.

Ответ пришел неожиданно скоро, вероятно Марциалий гостил где-то поблизости, где, никогда не узнаю, так как подобная информация не распространяется. Но, что еще более удивительно, по всей видимости, гостил он как раз вместе в Цыпочкой. Так как ответ принес именно он, как всегда разряженный точно шлюха, с улыбкой на накрашенной морде.

В общем, ничего подозрительного – холостой римлянин принимает у себя девку. Кто обратит внимание? Мы выпили, обсудив особенности предстоящего Аппию задания. После чего, он оставил меня, дабы занялся своим обычным делом, а именно, как-то оказался на службе в Александриуме, и вскоре я уже мог видеть его одетого в коричневые траурные одежды подле безутешной Хасмонейки. Я не пытался выяснить благодаря чьим связям, он проник не просто в оговоренную крепость, а еще и в окружение Александры. У каждого свои секреты, и не думаю, что Цыпочка согласился бы выдать мне свои за просто так. Меня устраивало уже то, что этот волшебник работал на меня, а не на Хасмонеев. То, что Александра могла опознать мастера перевоплощений, а после подкупить его, сделав двойным агентом – было слишком невероятным. Конечно, женщины несравнимо чувствительнее мужчин, но старуха была слишком сосредоточена на своем горе и желании отомстить Ироду. Куда там узнать своего бывшего шпиона. К тому же, в который раз повторюсь, Цыпочку в гриме не мог опознать даже наш многомудрый учитель Старый Лис, а это та еще сволочь, не то, что несведущие в таких делах аристократки. Так что, с этой стороны можно было не ожидать опасности.

Поэтому я посчитал Александру временно нейтрализованной, и теперь я должен был подумать, как обезопасить Саломею и детей. Сейчас Антипатр и Береника находились вместе с Костобаром в Идумее. Саломея, как я уже говорил, была вызвана в Иерусалим по повелению самого Ирода, так как оказалась нужна ему в связи с продолжающимся расследованием заговора Мариамны. Сколько еще ей удастся продержаться здесь, пока Ирод не отошлет ее к мужу в Идумею, или сам Костобар не явится к царю, требуя вернуть жену? Не очень-то приятно жить с мыслью о том, что в любой момент тебя могут схватить за жопу и тогда уже деваться будет действительно некуда.

К слову, меня не слишком сильно раздражал сам факт существования у Саломеи законного мужа. Царевна не могла оставаться свободной по самому определению, и я по всей видимости, мало подходил для этой роли. А, следовательно, какая мне к черту разница, с кем именно приходится делить жену с покладистым Иосифом или с отсутствующим в данный момент Костобаром? Проблемы должны были начаться значительно позже, когда царь или сама судьба решились бы отобрать у меня Саломею, пока же Ироду явно еще не наскучило общение с сестрой, чему я мог только радоваться.

Глава 16

Строительство театров и стадионов шло одновременно с подготовкой атлетов и борцов, под нужды которых было отдано несколько зданий в центре Иерусалима, дабы царь мог лично наблюдать за тренировкой юношей. Об успехах последних писал в своих, с позволения сказать, трудах Николай Дамасский. Высокий и дивно краснорожий новый друг Ирода из-за чрезмерной красноты лица производил впечатления человека имеющего необоримую склонность нажравшись до свинячьего визга, спать затем на солнцепеке. На самом деле, я редко видел его сильно утомленным вином и недолюбливал не за это, и даже не за то, что прежде благоволивший мне Ирод ныне отдает предпочтение этому пройдохе. Но он уговорил царя диктовать ему при каждом удобном случае свои воспоминания[102], которые затем дивным образом переиначивал, так что даже участники событий описанных в трудах Николая, не узнали бы ни себя, ни того, о чем красноречиво повествовал сей ученый муж, не ткни их предварительно в них носом, и не объясни, в каком месте следует кивать.

По его писанине выходило, например, что Ирод вел свой род от младшей ветви каких-то там священников, а это было такой же ложью, как-то, что дед Ирода Антипас, являлся храмовым рабом в Аскалоне. Последняя версия, как помните, принадлежит вашему покорному слуге, и она хоть и полностью является плодом моего воображения, но до сих пор ходит в народе, чего нельзя сказать о смехотворных притязаниях на священные одежды.

Тоже самое и со всеми остальными событиями в жизни Ирода. При чем, вот ведь еще, олух, выводил в своих трудах Хасмонеев как каких-то вырожденцев, ублюдков и дураков. То этот почитаемый и известнейший род не способен произвести на свет мужского наследника. – Конечно, не может с такой скоростью, как Костобар их уничтожает. На мой личный вкус, нельзя назвать делом чести победу над дураками и вырожденцами? Ироду же приходилось воевать действительно с сильными, опытными и влиятельными противниками. Воевать и побеждать! Вот, где настоящая победа!!! Победить сильного, хитрого и огромного, как Голиаф врага.

То, вдруг Ирод воспламеняется любовью к Гиркану или той же простите боги – ведьме Александре, спеша на лихом коне, корабле, или даже пешком на встречу опасностям, дабы посадить на престол Аристобула! Которого позже приказал утопить как котенка. А то и вовсе изумительный факт – мол, во время бегства из парфянского плена, когда Кипра – мать Ирода случайно выпала из телеги на землю, Ирод подбежал к ней, и разорвав на себе одежды и рыдая попытался тот час вогнать себе меч в брюхо! Мол, слезы пострадавшей родительницы привели его в такое состояние, что захотелось немедленно умереть. Ага. На глазах у той же родительницы! Чтобы доконать ее уже наверняка.

Спрашиваю, для чего понадобилось уж так сильно искажать события, свидетелей коих еще пруд пруди? Смеется в бороду, мол, сколько вы еще проживете, а потомки должны знать благородного и справедливого царя, основателя великой династии. Что же, не только эта история базируется на сказках. А все же Ирод достоин того, чтобы потомки видели его дела как они есть: в благе и во зле, потому что всегда завораживает, когда человек вдруг поднимается из неизвестности, расправляет невидимые крылья, и парит над всеми. Славны семьи Юлиев и Юниев в великом Риме. Славны масками предков и базиликами. Когда Цезарь назвал своим сыном и законным наследником Октавиана, он мог остаться просто богатым человеком, а вместо этого поднял легионы и захватил власть. Мне почему-то кажется, что если люди узнают о деяниях Ирода человека, а не небожителя, которым живописует его Николай Дамасский, им было бы проще попытаться постичь и понять Ирода.

Но да я отвлекся. После моего окончательного переезда в Александриум. При дворе Ирода, дабы не вызвать нареканий своим бездельем, я занимал скромную должность надзирающего за поставками всего необходимого для строительства театра. С такой работенкой я мог неделями не вылезать из крепости, отдавая распоряжения и распекая негодных поставщиков материала или продовольствия для рабочих. Приблизительно через пять месяцев такой, вполне спокойной и безмятежной жизни, Саломея вдруг призналась мне, что опять в тяжести, животик был еще можно сказать не заметен, но Ирод не собирался отпускать ее в Идумею к мужу и не вызывал в Иудею последнего, а Костобар – он не дурак, и счету обучен. Это была уже настоящая проблема. Плохо понимая, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации, мы решили, было, что Саломея должна попросить Ирода вызвать за какой-нибудь надобностью в Александрию ее мужа, дабы после она могла предъявить ему, эту встречу и ее естественные последствия. Единственной возможной помехой этого плана был уже достаточно серьезный срок беременности, минимум три месяца, а, сколько еще понадобится, чтобы уговорить Ирода? Сколько поскачет гонец, и как быстро удастся вытащить из Идумеи Костобара? И самое главное, как объяснить затем, отчего ребенок родился слишком рано. С другой стороны мы и думать не могли избавиться от плода, хотя верная Бат-шева умоляла нас прибегнуть к этому старому и испытанному средству. Нет уж! Пусть лучше рогоносец вызовет меня на поединок и убьет, чем я позволю терзать мою Саломею.

Развязка наступила неожиданно скоро и как это водится, когда мы ее совсем не ждали. Вдруг со стуком распахнулась дверь в первую комнату перед спальней Саломеи. Послышалась возня. Никто и никогда не смел так вести себя в покоях госпожи, так что я решив, что Саломею собираются убить, забыв обо всем вскочил с ложа, и схватив в руку меч как был нагишом приготовился встречать неведомого противника.

В этот момент со скрипом отварилась дверь в спальню, на пороге возникла странно-перекошенная фигура Бат-шева с открытым ртом и вытаращенными в узорчатый потолок мертвыми глазами. В следующее мгновение, рабыня грузно осела на пол, и перед нами возник растрепанный, с всклокоченными черными волосами безумным взором и окровавленным мечом сам Костобар. Заметив за моей спиной Саломею, он взвыл и бросился на нас, замахиваясь мечом сверху вниз, должно быть, намереваясь развалить меня на две части. Щас!

Меч со свистом разрезал воздух, Саломея взвизгнула и бросилась на кровать, зарывшись в золотистые простыни. Я сделал выпад, кольнув Костобара острием меча, попал в бедро. Новый сумасшедший замах, теперь уже двумя руками – удар лесоруба, я принял его на свой меч, который раскололся надвое. Костобар снова вскинул руки, понимая, что защищаться мне уже не чем, а за спиной Саломея, я бросился на врага успев схватить его за руки и остановить, таким образом, стремительно набирающий скорость удар. Несколько мгновений он пытался преодолеть мое безоружное сопротивление. Но вдруг все закончилось, Костобар ойкнул и в следующее мгновение упал прямо на меня, меч лязгнул, ударившись о мозаичный пол. Спрятавшаяся, точно маленькая девочка под одеяло, Саломея тихо выла. А передо мной возвышалась одетая в траурные коричневые одежды и платок незнакомка с кубком в руках. Хороший такой каменный кубок, вроде яшма, после костобаровской головы даже трещины не дал.

– Тебе Квинт следует покинуть комнату царевны, а тебе госпожа Саломея лучше поспешить к Ироду. – Голосом Цыпочки порекомендовала женщина, после чего чинно поставила на стол кубок, и, обтерев о юбку руки, вышла вон, перешагнув через труп Бат-шева.

Костобар был жив, но в глубоком обмороке. Мы спешно оделись, после чего Саломея отправилась к Ироду, раскрывать самый важный в деле Хасмонеев на тот момент времени заговор – заговор Костобара, сохранившего, вопреки ясному приказу, жизнь двум сыновьям Хасмонея Бабы, которых он готовил посадить в дальнейшем на престол, спихнув нынешнюю правящую династию. На руках у Саломеи были наиважнейшие козыри – она знала место нахождения юношей. Тем не менее, нужно было как-то объяснить смерть служанки, и еще лучше заткнуть на дальнейшее самого Костобара, который в награду за предательство без сомнения показал бы на нас как на любовников, которых он застал во время прелюбодеяния.

Не желая впутывать Цыпочку еще больше, мы наспех сочинили историю, о том, будто бы Саломея пообещала Костобару, что сообщит о его предательстве царю. После чего, тот попытался убить ее, для начала расправившись с попытавшейся защитить госпожу Бат-шева. Спас же сестру царя, разумеется, я, схватившись с вооруженным идумеем на мечах.

Именно поэтому, в дальнейшем царь и не сочтет необходимым выслушивать показания Костобара, в которых тот будет снова и снова рассказывать о событиях предшествующих аресту. – Наговаривает потому что мстит.

Глава 17

Вновь и вновь я пытался занять утерянное расположение Ирода, свое место при царе, но тот не менее упорно не замечал моих намеков и откровенных жалоб. Виной тому было исключительно влияние оказываемое на Ирода Николаем. Чертов писака, он делал все возможное, чтобы отдалить от меня царя.

Меж тем его усилиями, прежде только формирующееся окружение Ирода, приобрело четкую структуру. Систему, в центре которой размещался сам Царь, вокруг которого располагался ближний круг: мать, брат Ферора, Саломея, Николай! Далее второй круг: близкие друзья, потом третий: друзья-сотрапезники за праздничным столом, лихие выпивохи и по большей части бездельники, дальше… особый дискомфорт вызывал тот факт, что дамасский недоносок отвел себе тепленькое местечко рядом с родственниками царя. Он носил высокий и прежде невиданный титул – собеседника царя, одевался скромно, но чисто, пил умеренно, или, во всяком случае, столько, чтобы держаться на ногах, продолжая высоко-ученые беседы. Он не желал заводить семью, время от времени отдавая должное шлюхам. Насколько я сумел это выяснить – Николай не пытался копить богатств, раздавая сыпавшиеся к его ногам подарки царя нуждающимся.

Было странно, что чтивший превыше всего семейные узы Ирод покровительствует человеку явно не разделяющему в этом вопросе его взглядов.

Тридцать четыре года отроду Николай был не красив, лысоват, носил аккуратную курчавую точно у фавна бородку с проседью, на затылке остатки некогда светло-каштановых волос, перевязывал кожаной тесемкой в жиденький хвостик.

В свое время отец Ирода Антипатр нанимал меня с тем, чтобы я познакомил его второго сына с обычаями и образом жизни Рима. Должно быть, царь преуспел в этом, ибо нынче, я сделался ему не нужным.

Нет, он еще занимал меня на строительствах, я должен был помогать во взаимоотношениях с римским легионом, все еще стоявшем в Иудее. Но на этом и все.

Ирод ходил в друзьях Октавиана, взявшего себе недавно имя Август[103], Август по-гречески Себастис. В товарищах правителя Рима числился и Николай Дамасский, что наталкивало на мысль о его действительной значимости.

От придворных я неоднократно слышал о мечте Николая написать труд, посвященный изучению быта и обрядов различных народов, входящих в республику, сей труд, он во всеуслышание обещал посвятить Ироду, как главному вдохновителю и собирателю ценнейшего материала.

Если я правильно понял, происходящее, Ирод выписывал Николаю представителей самых разных народов, которые рассказывали ученому о своем житье-бытье. Но больше Николай любил сам расспрашивать торговцев на рынках, возниц, легионеров, охранников, наемников и даже рабов. Его – первого друга царя иудейского можно было застать сидящем на корточках рядом с нищим попрошайкой или в дешевой харчевне, коей побрезговал бы наемный грузчик с базара.

Он мог, позабыв про устраиваемый в его честь пир заболтаться с бродячим музыкантом или маленькой, грязной шлюшкой от которой он тут же нахватывал полную бороду блох и в таком виде являлся затем во дворец. При этом вспыльчивый и скорый на расправу царь, словно мягчал рядом со спокойным чудаковатым ученым, неизменно прощая его странности и смеясь над неловкими ситуациями.

Да, все указывало на то, что моя звезда безнадежно закатилась, уступив место планиде всесильного Николай.

Когда же впервые, я услышал это имя? Неужели от сумасшедшего нищеброда в Египте? от человека из грядущего? Но тогда, можно сказать, что я раскрыл его секрет, фигляр был подослан ко мне, а значит и к Ироду самим Николаем. С другой стороны, если перед смертью предсказатель поведал Ироду о Николае что-то такое, чего не сказал мне, например, что ученый сумеет помочь ему удержать власть или прославить свое имя в веках, то ничего удивительного, что Ирод с радостью взял его к себе на службу, когда интриган утратил своих предыдущих хозяев.

Глава 18

Несколько раз за время проживания в Александриуме, я наведывался в Антонию, надеясь забраться, наконец, в тайник Ирода, но должно быть все фурии Аида вознамерились мешать мне в этом деле. Меж тем сам царь посещал эту крепость с завидным упорством. И вот еще странность, именно в Антонии, Ирод держал почти что всех своих египтян и галлатов. Говорю почти всех, потому что при его дворе вскоре после кончины Клеопатры появились три евнуха, которых царь отличал от прочих слуг особым доверием. Один из них служил виночерпием, так что, когда у Ирода случались приступы особенной подозрительности, он отказывался вкушать вино или любые другие напитки, если их подавал ни этот раб. Другой также доверенный слуга был царским хлебодаром, и третий, об которого чуть не расшиб свой глупый лоб Ферора, постельничим. Все трое находились неотлучно при Ироде не только в Александриуме, но и когда царю нужно было уехать куда-нибудь на длительный срок.

Однажды, во время одного из нудных допросов по делу Костобара, Ирод явно скучал, и я, желая развлечь его, взялся рассказывать о плясунье, которую видел накануне на рынке.

– У нее черные, точно ночное небо волосы, бронзовая от солнца кожа, и гибкое тело, – начал я. – Когда девица танцевала перед толпой простолюдинов, ее браслеты весело звенели и гибкое тело извивалось точно змея.

– Продолжай, – по лицу царя расплылась довольная улыбка, мой рассказ явно увлек его.

– У нее масленый взор, румянец точно у спелого яблочка, и медовые губки, – вдохновленный первым успехом, продолжил, было, я.

– Медовые?! – Лицо Ирода вдруг побелело, он вскочил, опрокидывая стол с разложенными на нем бумагами.

– Медовые. – Я тоже поднялся, недоумевая, что именно так поразило его.

– Медовые, медовые, медовые… – Ирод схватился за голову, и, шатаясь, покинул пыточную.

Ничего не понимая, палач и стража таращились какое-то время на меня, но что я мог им объяснить? Быстрее нужно показания выколачивать, качественней работать. От такой скуки, кто угодно плохо себя почувствует.

С этого злополучного дня, я стал испытывать трудности в общении с Иродом. Точнее общения не было, я просто не мог пробиться к царю, который неизменно был для меня занят. Слуги или царские евнухи успокаивали меня, уверяя, что в следующий раз Ирод непременно снизойдет до меня, но… проходил день, неделя, месяц, а я так и не мог хотя бы перемолвиться с ним парой слов.

Понимая, что с каждым днем моя ценность в глазах царя падает все ниже и ниже, я начал подумывать о том, как бы отписать Марциалию о невозможности с моей стороны продолжать присматривать за Иродом. Посему, если их еще интересует иудейский царь, они должны либо изыскать способ помочь мне снова войти к нему в доверие, как это уже было с Ананелем, либо прислать кого-то мне на смену. С тем, чтобы я мог забрать Саломею с детьми и убраться всем вместе туда, где ни Ирод, ни Октавиан уже не отыщут нас.

Я отписал Марциалию, изложив суть дела и попросив позаботиться о том, чтобы мой уход не считался в мире «тайных дел мастеров» бегством, а выглядел как отзыв.

На самом деле, если изначально мое место рядом с царем было вполне оправдано, теперь я все больше находился в отдаленных крепостях, во временных строительных домиках или гостил в легионе. Я ругался с рабочими, грозил всеми карами взявшимся осуществлять поставку воды и продовольствия, и как водится постоянно опаздывающим или привозившим негодный товар, купцам. И конечно, я возвращался в Александриум, где почти всегда встречала меня Саломея, и очень редко обо мне вспоминал Ирод. Правда, последнее время меня несколько раз вызывали в связи с памятным доносом Саломеи на своего второго мужа Костобара, с которым она уже добилась развода, вещи почти невозможной в иудейском мире. Но все же.

Все сведения, переданные Саломеей по делу костобаровского заговора, с целью посадить на иудейский престол сыновей Бабы полностью подтвердились. Обоих юношей нашли там, где было указано, и насколько я понял, они были немедленно умерщвлены, так как Ирод опасался, что не любящий его народ иерусалимский отобьет обоих царевичей по дороге к Александриуму или старому хасмонейскому дворцу, которым царь время от времени пользовался. Как объявил на площади читчик новостей, оба молодых человека погибли, при оказании сопротивления, посланным за ними легионерам. К слову, тоже не плохой ход, данный случай можно было расценить, как смерть от рук римских солдат, а не как не от вездесущих идумеев.

Приблизительно в то же время, Ирод набрал достаточно свидетельств, подтверждающий заговор, возглавляемый его тещей Александрой, после чего, та была удушена в темнице, куда ее перед этим поместили. Не знаю, сумела бы эта потерявшая всех своих близких женщина восстать, сбросив с трона ненавистного их убийцу? Но мог ли Ирод сохранить ей жизнь, после того, как казнил сыновей Бабы, и Александра сделалась, чуть ли не единственной претенденткой на престол? Да будь она хотя и невиннее белоснежного ягненка на зеленом лугу, ее положением могли воспользоваться другие и тогда…

Костобара судили и приговорили к смерти. К сожалению, в Иудее еще не был построен цирк, на арену которого можно было выпустить бывшего сотника Костобара с мечом в руках против хищных зверей или специально-обученных гладиаторов. Должно быть не плохое получилось бы зрелище. Но Ирод не желал ждать, когда можно будет устроить зрелище, справедливо полагая, что к моменту, когда все будет готово, появятся и другие опасные заговорщики, смерть которых сможет усладить взор самых искушенных зрителей.

Впрочем, шло время, а евреи шумно протестовали против нововведений. Юноши ученики атлетов, неизменно стеснялись показываться перед публикой обнаженными, как того требовал эллинский обычай. Должно быть, прибывшие по вызову Ирода греческие и римские атлеты и гимнасты жестоко подшучивали над обрезанными спортсменами.

С другой стороны, иудеи не любили и не понимали спорта, они привыкли вести скромную жизнь, отчего вид обнаженных бегунов или борцов внушал им не естественное наслаждение видом красивых и здоровых тел, а глубокое отвращение и даже страх. Не меньшее отторжение вызывали бои зверей, на которых люди отворачивались от сцены, читая укрепляющие душу молитвы, многим делалось плохо от вида крови.

Народ не разделял увлечений своего царя, а значит, все, что он мог сделать для них, это оставить в покое.

Глава 19

Не смотря на непрекращающиеся вызовы к царю для дачи показаний и всевозможных уточнений, Саломея родила в срок здорового мальчика, которого Ирод нарек именем своего старшего брата Фазаель. То есть, на самом деле все знали старшего сына Антипатра как Ферора, но Ферора это Фазаель, на арабский лад. В это время в семье моей возлюбленной произошла очередная утрата – смерть Кипры. Старушка спокойно отошла в любимом ей Хевроне. Ирод тут же дал прилюдную клятву, что построит новую крепость в честь матери[104], и я так полагаю, рассчитывал, что если сестра обрадует его племянницей, с честью передаст ей драгоценное имя. Кроме того, Ирод сделал еще одну милость, помолвил Беренику с Аристобулом[105], с тем, чтобы они поженились, едва только малышка созреет для замужества. Если я правильно понял, всех остальных детей Саломеи, равно как и других своих родственников, Ирод собирался пристраивать лично. Что же – тоже не плохо, когда сватом выступает царь – народ становится сговорчивее. Кроме того, он поведал наистраннейшую новость, о своем решении в очередной раз жениться.

На самом деле в том, что царь женится, не было ничего странного, как раз наоборот, странность состояла в выборе невесты. И выбор этот не мог обрадовать иудейский народ, так как, словно желая поиздеваться над его устоями, царь брал в жены самаритянку. То есть женщину презираемого иудеями племени, почти из вражеского лагеря[106]!..

Об этом следовало немедленно сообщить в Рим, что я и сделал, хотя теперь вопрос о моем переводе на другую службу, скорее всего, уже не следовало поднимать.

Ну, что же… Антипатр, Береника и Фазаель – я все-таки счастливчик! На самом деле детей было четверо, так как после Береники Саломея родила Каллию от Костобара, но тут уж ничего не попишешь – все-таки это дочь Саломеи, и с этим приходилось считаться.

Желая воспитать детей в духе «тайных дел мастеров», я напросился к ним учителем, опасаясь только одного, что Ирод отберет у меня сыновей, отправив их на обучение в Рим. Точнее, пока что я мог быть наставником только к Антипатру, ему уже исполнилось двенадцать, но я рассчитывал, задержаться на этом месте, чтобы в дальнейшем воспитывать и обучать и Фазаеля.

Я сам Рим.

Во всяком случае, до той поры, когда можно будет отослать Антипатра и Фазаеля во вновь открытую школу Старого Лиса, дабы они могли закончить там свое обучение и войти в систему.

В школе часто рассказывали о «тайных дел мастерах», которые достигали высочайших постов в царствах, куда отправляли их для работы. Среди них были министры, любовники и любовницы царей и знатных вельмож, кому-то удавалось получать власть через законный брак, кто-то в результате садился на правление небольшой державой. Но родиться от «тайных дел мастера», и при этом, являясь «тайных дел мастером»… да… так ведь их даже не нужно внедрять в идумейский род Ирода! Не потребуется ни каких рекомендаций, создания легенд, прочей столь необходимой нашей профессии мишуры. Им даже не придется исполнять роли царевичей и племянников царя, потому что они уже царевичи и родные племянники!

Глава 20

Ирод не соврал, и вскоре действительно женился на самаритянке Малфаки, отвесив, таким образом, звонкую и памятную пощечину своему народу. Малфака была, наверное, одной из самых красивых женщин, из виденных мной. Впрочем, это и не удивительно, царь может выбирать из лучшего. Но, как было сообщено на свадебном пиру, куда я был приглашен, сопровождая сестру царя Саломею с детьми, сей брак сулил новые невиданные доселе преобразования. Первым, из которых был перенос столицы из Иерусалима в Самарию, которую Ирод тут же остроумно переименовал в Себастию, в честь Августа. Я уже говорил, что Август по-гречески Себастос. Оказалось, что он уже провел переговоры с Самарией, которая была добра к нему после неудачи в Галилее, и которую Рим некоторое время назад присоединил к еврейскому царству. Теперь самаритяне, с которыми Ирод, в свое время разделял тяготы правления, были счастливы вновь принять его в свои объятия. Так что, Ирод уже выделил деньги на строительство храма Риму и Августу, распорядившись утвердить перед храмом статуи этих двух божеств, которым он отныне и до веку поклялся поклоняться, почитая чуть ли не вровень со своим единым богом. Заявленьеце прямо скажу, невероятное. Мало этого, Ирод повелел одновременно со строительством храма в Самарии-Себастии начать закладку храмов посвященных Риму и Августу по всем городам эллинского толка.

Разумеется, в Самарии было полно правоверных или относительно правоверных иудеев, в Иерусалиме же самаритян традиционно за людей не считали, но зато их всегда было легче обуздать, нежели жителей Иудеи.

Господи! Иудейский царь ставит идолов и поклоняется им! Ничего себе выйдет донесение для Марциалия Нунны. За столами гости бурно обсуждали происходящее, кто-то выказывал свое недовольство. Глупцы! Как можно вести себя столь опрометчиво находясь в логове льва? К концу пира мы действительно недосчитались нескольких гостей, которых вытащили из-за столов, якобы в сильном подпитии, на самом деле, отравленных. Антипатр сидел по левую руку от Ирода напротив своих двоюродных братьев Александра и Аристобула, рядом с ним лакомился засахаренными грушами сын Фасаила Фазаель. Как водится, женщины праздновали отдельно, и я не имел возможности поделиться новостями с Саломеей.

– Я построю новый город в стране самаритян, город в котором будет самое лучшее, самое справедливое общественное управление. – Делился своими планами Ирод, поощряемый одобрительными выкриками и ежеминутно поднимаемыми чашами. Пили в этот день неправдоподобно много. Слуги едва успевали убирать тарелки с объедками и тотчас же водружать на стол новые еще более вкусные блюда, танцевали несколько полуобнаженных египтянок, их тела соблазнительно извивались, пальцы сжимали чаши с огнем.

–… Я построю город и обнесу его самой красивой стеной, какую только, когда-либо видели в мире, – продолжал веселиться царь – стена в двадцать саженей в окружности. В этом городе, будут жить шесть тысяч жителей, которым я пожалую плодородные земли, дабы они ни в чем не нуждались!

Я заметил, что некоторые гости на пиру демонстративно отказывались от изумительных фруктов, которых было в изобилии. Ага, догадался, фрукты из Самарии! В Самарии, лучшие фруктовые сады, торговля со всеми городами Иудеи и за ее пределами…

– …В Себастии будет поставлен храм в честь Цезаря весь из белого мрамора, вокруг храма зазеленеет роща. Перед входом я воздвигну статую Августу, дабы все могли поклоняться этому живому божеству!

– Господин Квинт Публий, царь просит тебя не налегать на хмельные напитки, а лучше утолять жажду водой. Она сладкая, прямо с гор. – шепнул мне подающий на стол юноша. – После пира, он желает обсудить с тобой важное дело.

Я взглянул на Ирода, тот легко кивнул мне, подтверждая важность происходящего. Я подставил слуге свой кратер, и он наполнил его холодной водой, сделав это так искусно, что случись мне специально наблюдать за его руками, даже я, пожалуй, не заметил бы, когда амфора была подменена кувшином. А может вода изначально находилась в одной из амфор?..

– Со мной одним? Или ожидается совет?

– Мне велено предупредить только тебя, но я тут не единственный слуга царя, – уклончиво ответил парень.

– Все мы царские слуги.

Чаши в руках танцовщиц описывали круги и спирали, творили свой собственный замысловатый рисунок, факелы на стенах слепили глаза, я с интересом наблюдал за происходящим, когда вдруг уловил странное за царским столом. Мой сын, мой Антипатр, вдруг поник головой, и вот уже подоспевшие слуги подняли его безвольное тело и понесли… забыв обо всем, я бросил на стол наполовину опорожненный кратер и поспешил на помощь сыну.

Что с ним? Отравлен? Заколот? Убит? У меня за поясом кроме чернильницы и костяного пера были несколько противоядий. Но подойдут ли? Успею ли? Дадут ли подойти к мальчику раньше придворных лекарей?!

Нет, ложная тревога, приказ не пить вина не относился к племянникам царя, и они надрались с непривычки. О, славься Дионисий, удар твоей десницы сразил моего первенца, а не предательское зелье. Теперь слуги сдадут его мамкам-нянькам, и завтра он будет всего лишь маяться головной болью.

– Займи его место, честный Квинт, – услышал я громогласное приглашение Ирода, и сел рядом с Фазаелем. Тот тоже уже порядком накушался, и устав, от застольных битв, спал теперь уткнувшись щекой в поднос с еще теплыми хлебами.

– Благодарю тебя, великий царь.

– Я вижу, ты неразлучен с моими племянниками? – он усмехнулся, самостоятельно наливая мне в кубок Антипатра.

– Я отвечаю за них, – я пожал плечами, стараясь выглядеть непринужденнее, – пришлось покататься с царевичами по жаре, а твои племянники своевольны и себе на уме. Велел им прикрывать головы и не расходовать лишние силы, так они не только не отдохнули на привале, а еще и скачки устроили. Чуть коней не загубили. И это в местности, где до ближайшего колодца пол дня идти. Вот и подумал, не напекло ли буйну голову.

– С таким наставником как ты, ничего с ними не случится, – отмахнулся Ирод.

– С таким дядей как ты, им определенно ни чего не грозит, – ответил я ему в такт.

– Не станем дожидаться окончания пира, уединимся в более тихом и прохладном помещении.

Я поклонился царю, попросив слугу унести Фазаеля куда-нибудь, где о нем позаботятся. Не дело мальчишке спать за царским столом, давая повод придворным зубоскалам после глумиться над младостью и неопытностью царского племянника.

С чего это я решил, будто Ирод собирается отравить детей своей сестры? Странные иногда мне приходят мысли.

Вскоре Ирод действительно поднялся, и я пошел за ним. Просторный зал, куда вел меня по черным лестницам царь был сделан в виде полукруга и находился на самом верхнем этаже башни. Должно быть, здесь Ирод любил придаваться созерцанию или беседовал с Николаем Дамасским. Кстати, последнего я видел на пиру, но вот явится ли жополиз сюда, было еще одной загадкой.

Что это? Ирод не доверяет своему официальному другу и царскому собеседнику? Или вопрос, который мы будем с ним обсуждать, не для его ушей?

Я прислушался, пытаясь уловить отдаленные звуки пира, но ничего не услышал. Не было слышно и шагов приближающихся на совет придворных, друзей и родственников царя. Мы были совершенно одни, как, когда я первый раз разговаривал с ним в Идумее, когда он явился вместе с пригнанным назад полоном.

– Давненько мы не болтали с тобой наедине, – словно перехватил мои мысли царь. – А ведь когда-то, помнишь?..

– Это были лучшие годы моей жизни. – Я приложил руку к груди.

– Мне снова нужна твоя помощь. – Брови Ирода сдвинулись, лоб прочертила вертикальная морщинка.

– Сделаю все, что в моих силах, – я уставился на Ирода, понимая, что сейчас, возможно, решится моя судьба. Одно слово царя – и меня зашлют правителем в какую-нибудь глушь, так что останется только мечтать о Саломеи и детях. Кстати, детях, чьим образованием я занимался, вкладывая в него всю душу и опыт настоящего «тайных дел мастера». Одно слово – и он приблизит меня к себе, даст титул и земли, позволит жениться на его сестре… – должно быть я изменился в лице, потому что Ирод вдруг подошел ко мне, сев рядом на мягкое ложе с множеством подушек.

– Мы с Николаем тут думали, думали, как сделать так, чтобы иудеи перестали предавать меня. Да так ничего путного и не решили. Несколько раз мои собственные воины оборачивали против меня копья и мечи. Это было ужасно. Один раз прямо во дворце! Рядом со мной был лишь мой телохранитель идумей, один из тех, с кем я был все эти годы. Они зарубили его, но я успел сбежать и позвать охрану. Я не могу полагаться даже не людей, которые призваны защищать меня от врагов, потому что каждый из них может оказаться замаскированным заговорщиком или шпионом. Возьми хотя бы Костобара.

При упоминании о бывшем муже Саломеи, я невольно покраснел, но должно быть Ирод счел сие данью съеденного и выпитого за столом.

– Возьми хотя бы Костобара, которого я знал сызмальства. У одного учителя постигали науку мечами рубиться, из одной миски в походе хлебали, а копни поглубже – родственные связи с Хасмонеями. И вот результат. Предательство! – Он сплюнул, и встав, прошелся по комнате. – Евреи кучно живут, постоянно роднятся через детей, все друг другу брат, сват… кого ни возьми… моя власть держится на римских мечах, я защищен щитами стоящего здесь легиона. Легиона, который, как ты понимаешь, не подчиняется мне. А значит, стоит там, – он поднял палец к разрисованному птицами и цветами потолку, отдать приказ умертвить меня, они повернут оружие против Иерусалима или против меня и моей семьи. Нельзя полагаться на войска, которые присягали не тебе, но невозможно и набирать армию из жителей Иерусалима, в котором все родственники. И вот что я придумал. Я постепенно расформирую армию, и буду набирать новобранцев из евреев живущих в других городах, да и не только евреев. Пусть придут конники со своими лошадьми, пусть явятся на мой зов служивые люди из самых отдаленных городов моей страны или ближайших к ней. Я буду платить им не меньше чем римским легионерам, наделю землей, хоть у меня ее и не много. Все как ты тогда говорил в Идумее, все как мы хотели. Я отошлю Августу его легион с благодарностью достойною царя. Но перед тем, как отпустить легион, я предложу римским солдатам, чтобы оставались у меня с повышением и возможностью обзавестись своим домом, землей, завести свои семьи.

Как думаешь, останется кто-нибудь?

– Я думаю, они будут благодарны тебе за столь щедрое предложение. Многие бесспорно согласятся поселиться здесь.

– Я бы хотел, чтобы ты помог организовать мне такое военное поселение, ну, как ты предлагал тогда в Идумее. Ты поедешь на границу с Сирией, где расположен легион, и проследишь, чтобы все шло, как мы задумали. Если благодаря твоим усилиям, у нас останутся римские солдаты, которые будут честно служить и станут учить моих новых воинов, если ты поможешь мне полностью переделать армию… тогда… проси что хочешь.

Я ошарашено глядел на Ирода, готовый сразу же высказать свое единственное желание, и одновременно понимая, что этого делать ни в коем случае не стоит. Ирод давно уже не был моим другом, и я не знал, что у того на уме. Не исключено что, именно в этот момент он рассчитывал получить от меня признательные показания относительно своей сестры и меня. Дабы выставить Саломею перед беснующейся толпой.

Глава 21

Новые военизированные поселения, которые я должен был организовывать, отнимали время, но я не тужил, так как, наконец, сумел уговорить Саломею, рассказать детям правду об их настоящем отце и их высокой миссии. Это был рискованный шаг, все знают, что Ирод в равной степени был способен вытягивать нужные ему сведения как при помощи подарков и лести, так и пытками. Впрочем, насколько я мог судить, он не догадывался о том, кто я на самом деле, а стало быть, не имел понятия, какие именно вопросы следует задавать детям. Да, без сомнения, это был очень рискованный шаг, поэтому мы разговаривали с каждым ребенком в отдельности, связывая последнего страшной клятвой, рискованный, убийственный шаг, но в результате он дал свои плоды, за что я не устаю благодарить благосклонных ко мне богов. Первое: Антипатр и Береника перестали считать себя отпрысками отца предателя, в дальнейшем мы собирались так же открыть глаза Фазаелю, пока он был еще очень мал, и второе: теперь я мог брать сына с собой в новые военные поселения, где мы проходили обучение подобно тому, что получил в свое время я. Без сомнения, какое-то время было упущенным, но я не терял надежды воспитать из своих детей настоящих теневых воинов, подлинных «Черных пауков».

И в этом смысле, больше чем сын меня радовала Береника, чья способность к изготовлению, распознанию и применению ядов поражала. Мало того, что дочурка умудрялась отыскать редкое ядовитое растение, гуляя по саду или отправляясь с няньками и охраной в ближайший храм, она еще и выращивала их на своей любимой клумбе! Так же легко ей давались языки, она непринужденно болтала на итальянском и арамейском. Разумеется, иудейский был для нее родным, так что я его не засчитываю. Но… время от времени я заставал Беренику за беседами с рабыней из Галлии, чей грубый язык она пыталась постичь, разучивая протяжные песни этого народа. Узнав, что ее бабушка Кипра была родом из Арабского царства, дочка пожелала изучать и этот язык. Кроме того, она изумительно ладила с людьми, и очаровала Ирода, когда тот приехал проведать маленькую невесту своего сына, так что. Тот осыпал ее драгоценными подарками, умоляя сообщить первому, когда красотка уже, наконец, сможет стать несравненной супругой его сына Аристобула. Береника очаровательно краснела. В свои девять лет она была хрупкой, как и ее мать, что не предвещало ранних месячных. Что же – замуж в столь раннем возрасте… ранний брак – ранняя смерть.

Кстати Ферора как обычно вел себя точно безумец, он отверг предложение царя взять в жены арабскую принцессу. Брак был необходим Иудее, для укрепления отношений с арабским царством. И затем в самой категорической форме отверг сначала свою племянницу, дочь покойного брата Фасаила, а затем, когда Ирод устроил в его честь пир, и подарил множество подарков, нет, это вообще невозможно, отверг родную дочь царя – царевну Салампсо – дочь царицы Мариамны Хасмонейки! Не помогли ни уговоры, ни щедрые дары, ни баснословное приданое в 300 талантов, ни даже угрозы.

Впрочем, Ирод не обиделся, или делал вид, будто бы не обиделся грубым отказом. И в Идумею он явился не за просто так, а просить Саломею попробовать уговорить капризного Ферору принять царственную невесту. Насколько я понял, Ирод запланировал еще больше укрепить родственные связи за счет браков внутри семьи. Он понимал, что когда придет время делить трон, его родные дети могут оттеснить на задний план его – Ирода брата и сестру, и поэтому рассчитывал предать им новые статусы. Саломея ответила согласием, изъявив желание немедленно отправиться в Иудею, чему Ирод был искренне рад. Он поохотился вместе с Антипатром и покатал Фазаеля на коленках, пообещав подыскать и для них юных и прекрасных невест, после чего очень довольный вернулся в Иудею.

Со времени казни Костобара, Идумея не имела правителя, и во время совета, на котором присутствовали правители топархий[107], представлялась самим царем. Возможно, Ирод собирался рано или поздно все же выдать Саломею замуж, оставив родовую землю в ее приданом.

Во всяком случае, я старался на своем посту как мог, одновременно ведя переговоры с вновь явившимися на службу воинами, договариваясь со строителями, рабочими, роющими колодца и с купцами, получившими заказ на поставку необходимого новому поселению продовольствия. Я старался, как мог, посвящая все свое свободное время детям. Они уже выучили пару шифров, благодаря которым мы могли общаться не опасаясь, что кто-то проникнет в нашу тайну.

В результате нескольких месяцев работы были созданы четыре деревни, мужчины в которых были великолепными лучниками, мечевластителями и что более ценно – всадниками! При этом, конные воины приходили со своими лошадями, так что Ирод не тратил ни сикеля на экипировку и вооружение наездников, равно как и на их коней.

Каждый из отцов, пестовал своих детей, возвращаясь после службы не в казарму, а в дом к жене и ребятам, таким образом, я мог рассчитывать, что они сами подготовят будущих воинов. Все это время, Антипатр, был при мне. И если бы не тоска по Саломеи, я мог бы наверное назвать это самым счастливым временем своей жизни.

Когда работа была завершена, и воины выбрали среди себя старейшин, я мог возвращаться к Ироду за заслуженной наградой. Сердце мое стучало, торопя, как можно быстрее вернуться к своему повелителю, но я вынужден был сделать крюк, для того чтобы доставить Антипатра домой к матери. Разумеется, мы не договорились с Иродом окончательно, по поводу моего брака с его сестрой, но он отлично знал, что я люблю Саломею, и, не смотря на то, что со дня казни Костобара прошел уже без малого год, траур закончился, а царь до сих пор не подыскал для нее нового мужа. Это могло говорить о том, что он осознает, какую награду я запрошу для себя, и заранее согласен. О том, насколько я ошибался, стало понятно уже на подступах к Идумее. На первом же посту словоохотливые стражники сообщили о том, что царь подыскивает нового мужа для своей сестры, и скоро в Идумее появится новый господин!

При этом ходили упорные слухи, что после отказа Фероры жениться на арабской царевне, дабы не терять расположение соседей, Ирод намеревается выдать свою сестру за знатного жителя Арабского царства. Услышав о таком вероломстве, я чуть не упал с коня, но вовремя взял себя в руки. Если царь велел Саломеи готовиться к свадьбе, но не назвал жениха вполне возможно, что этот жених я, что же до арабского царства, то, эту информацию еще следовало проверить, что может знать простой стражник?

Сам Ирод недавно взял себе вторую жену, как и хасмонейская царица, носящая имя Мариамна. Ее отец Симон II из священного рода Ананеля, а точнее его потомка Боэтуса, тут же был назначен первосвященником, что решало многие проблемы.

Не делая остановок, мы добрались до Хеврона, где ждала весьма расстроенная Саломея, и счастливые нашим возвращением Береника Каллея и малыш Фазаель. Не отдыхая, а всего лишь смыв дорожную пыль и переодевшись в чистое, мы вдвоем предстали перед Саломеей и Береникой, дабы решить вместе, что следует делать дальше и выработать план.

На этот раз, она была готова на все что угодно вплоть до побега, но теперь уже я отверг эту жертву. Признаюсь, даже больше, нежели обладание любимой женщиной и жизни со своей семьей, меня в этот момент грела мысль, воспитать трех «тайных дел мастеров», в самом сердце иродова гнезда. Трех, если не четырех, Каллея, хоть и не являлась моей дочерью, унаследовала разбойничью прыть казненного Костобара и повадки больше подходившими лихому «перекресточнику» или даже «сквознячку», нежели благородной царевне, племяннице самого Ирода. Так что, так или иначе, мне пришлось бы заняться и ее образованием. Кроме того, в роду Костобара, как я и писал, были жрецы, а это такое дело, никогда не скажешь наверняка, в каком отпрыске проявится. Моя мать была жрицей, и вот я начал видеть вещие сны…

План, который мы выработали вместе с Саломеей и Антипатром и Береникой, в виду потрясающего ума и хитрости, дочка была допущена на семейный совет, состоял из двух этапов: приманка с фальшивой ловушкой и ловушка настоящая. Первая часть плана сводилась к тому, что очень скоро Ирод получит некоторое предложение, которое будит выглядеть достаточно соблазнительным, но от которого он должен будет отказаться, дабы не угодить в серьезную ловушку. То есть, так будет сказано ему. А на самом деле, отказавшись попасть в первую яму, он неминуемо скользнет во вторую и тут-то…

Я тут же отписал Марциалию Нунне Алауде, объясняя ему часть плана, и прося о помощи, а так же в арабское царство, где у меня остались знакомые со времен посещения нас с Иродом Сирии. Второе письмо, я отослал с надежным гонцом в Иудею, и вслед за ним отправился и сам в Иерусалим, докладывать Ироду о проделанной работе. Мое сердце только что не выскакивало из груди, когда я подъезжал к Антонии, где в это время жил царь, тем не менее, я постарался придать себе вполне независимый вид, то и дело вытаскивая из-за пояса желтоватую пластинку с изображением граната – пропуск к царю. Гранат – замечательный символ, который почитают иудеи и идумеи, так как гранат в глобальном смысле символизирует единства народа, а в более простом и приземленном – пожелание иметь тысячу сыновей. Гранат вышит на одежде первосвященника, гранат, дарят на свадьбу молодоженам, гранат – восточный аналог рога изобилия, Ирод ставил на свои монеты, в надежде, что все блага мира, каким-то дивным образом польются на его земли, заставив народы признавать его царем, ниспосланным самим богом. Знак граната – как символ собрания воинства нового образца – был выдан и мне.

О том, что Ирод обманул меня, точно плутоватый торгаш на рынке, окончательно выяснилось уже в Антонии, где меня принял управитель крепостью Салем, которому я и был вынужден докладывать о проделанной работе в отсутствие царя. Тот же Салем, сообщил, будто Ирод приказал наградить меня из казны, что он с радостью и сделал, велев слугам принести положенную в холщевый мешок мою плату. Отлично! Теперь я мог уже не сомневаться в вероломстве царя, и начинать действовать по своему плану. К слову, плата, которую положил мне Ирод, была мизерной, в сравнении с проделанной мной практически в одиночку работой. И это было связано не со скупостью Ирода, жадным он никогда не был, о чем я многократно свидетельствовал. Просто уже года два их единый бог практически не посылал дождей, из-за чего крестьяне не собирали урожая, и в стране начался голод. Так что Ирод был вынужден открыть свои многочисленные сокровищницы, дабы закупить зерно в Египте и в буквальном смысле слова, спасать своих людей. При этом, он не ограничился раздачей хлебов в самом Иерусалиме и городах, его люди везли огромные обозы в самые захолустные части страны, стараясь добраться и до отдаленных деревенек и до недавно присоединенных к Иудее поселений. Кроме этого, он направил обозы с египетским зерном в Сирию, где сложилось воистину угрожающее положение. Не бесплатно, понятное дело. Сирийский правитель платил ему в несколько раз больше рыночной цены, но да кто же станет считать монеты, когда в доме дети умирают от голода?!

Убедившись, что с Ирода ничего больше не вытянешь, я посчитал себя вправе в дальнейшем действовать по своему усмотрению. Требовать справедливости я не собирался, предпочитая добиваться своего более подходящим для «тайных дел мастера» средствами. А пока… обходя Антонию, где мне было разрешено отдохнуть несколько дней, прежде чем я соберусь обратно в Идумею, или пока царь не даст мне очередное задание, я вспомнил о своем давнем желании посетить тайную комнату Ирода. Не порядок, что я оставил ее на столь долгое время, впрочем, в некоторых случаях ожидание только умножает радость, так как, если бы в самом начале, Ирод и мог подозревать меня в желании проникнуть в его тайник, теперь он, поди, позабыл об этом. А значит, я мог действовать.

Тайная комната была как-то связана с египтянами. – Бритоголовые все еще сидели за стенами Антонии, и как я и догадывался, только они имели доступ в тайник Ирода.

Как я понял, в крепости почти ничего не изменилось, все так же солдаты несли свой вечный караул на стенах, в стойлах стояли ухоженные лошадки, огромные голубятни – гордость и страстное увлечение Ирода, занимали привилегированное положение в крепости, уютно располагаясь в одном из полузакрытых двориков. По словам местной прислуги, голубиный помет тщательно собирался и использовался затем в качестве удобрения. Сами же почтари летали в Идумею и Сирию, в Капподакию и Египет, разнося царские письма и приказы и возвращаясь с рапортами и скудными новостями. Все в Антонии было по-прежнему. Снова у дверей стояла неусыпная стража, наличие которой лучше самого точного и своевременного донесения, свидетельствовало о том, что за дверями в секретной комнате все еще живет тайна.

Днем я проверил крышу, и ночью не задержанный ни кем спустился по веревке на балкон. Старая луна умерла, а новая не спешила народиться, это способствовало моему плану.

Мягко спрыгнув на балкон, я сжался в комок, какое-то время, прислушиваясь к звукам, не услышали ли меня, не бегут ли? Вроде как нет. Следовало бояться того, кого Ирод прятал в тайной комнате, если это был реальный человек, он мог быть вооружен. Из комнаты лился неровный свет масленых светильников. Я нащупал на поясе длинный нож, и, призвав на помощь Термина покровителя «перекрестков», двинулся вглубь дома. Пространство тайной комнаты было скупо освещено маслеными лампами.

Когда-то давно я бывал в этой комнате с расписным звездами потолком и узорчатым полом, в центре которого стояли четыре колонны, символизирующие беседку. Замирая на каждом шагу и прислушиваясь к звукам ночи, я силился различить в них дыхание спящего, но слышал лишь ночных птиц, цикад, слышал, как где-то внизу пьяный стражник ругается со своей женой.

Передо мной, в окружении четырех белых колонн стоял египетский саркофаг до краев наполненный какой-то жидкостью. Рядом с ним я заметил узкое лунообразное ложе, и столик с крошечными кувшинчиками и горшочками, справа располагался бассейн. Должно быть недавно сделан, что-то не припомню я его.

Не понимая, что теперь делать, я заглянул в саркофаг, кажется, так они называют этот здоровенный расписной ящик из камня или дерева. Этот был из камня. Не определю какого, в комнате было мало света. Саркофаг переводится как пожирающий мертвых… ничего себе название…

Какое-то время я смотрел сквозь темную воду, силясь разглядеть, что там внутри, но так ничего и не заметил, горшочки и сосуды на столе оказались заполненными неизвестным мне порошком, так что следовало либо лезть в саркофаг, либо возвращаться обратно. Лезть не хотелось. Бог знает, какую гадость Ирод держал в этом самом саркофаге, и будь это хоть бальзам дающей вечную телесную молодость и отличную потенцию, я не полез бы туда уже потому, что Ироду здесь прислуживали египтяне, которые после омовения в бальзаме, безусловно, отмывали его в бассейне, в то время, как мне следовало еще и вернуться из тайника. Вернуться, как ни в чем не бывало и не быть пойманным при этом стражей! А уж если и поймают, не быть вымазанным в царском бальзаме. Я понюхал жидкость. Она пахла медом, попробовал на кончик пальца – это был определенно мед, точнее мед, сильно сдобренный какими-то вонючими духами.

Не мало удивленный и так и не раскрывший секрета, я был вынужден убраться из иродова тайника, забрав с собой лишь несколько крупиц порошка, назначение которого я затем силился постигнуть несколько лет.

Глава 22

В разгар борьбы с засухой умер первосвященник, и Ирод должен был решить и этот вопрос намеренно, откладывая поиск жениха для своей сестры, что мне было на руку.

Поболтавшись какое-то время в Иерусалиме, я явился к Криспину Марцию Навусу, который помог мне изготовить пропуска вплоть до территории арабского царства. Куда согласно нашему плану, теперь и лежал мой путь. Что же, Ирод желает выдать сестру за знатного араба, я подыщу ему такого. Выбор пал на прежнего знакомца Силлая, с которым мы уже встречались еще при прежнем царе Малихе. Нынешний царь Обол выделил из безликой толпы придворных толкового и поворотливого Силлая, подняв его до положения главного министра. За то время, что мы не виделись Силлай из нескладного юноши, превратился в красавца мужчину, так что, увидев его, я усомнился в своем плане, опасаясь, как бы Саломея не влюбилась в обольстительного и умного араба, призрев меня. Единственное что могло заставить министра арабского царства Силлая принять давнишнего знакомца и благосклонно выслушать все, что я желаю ему поведать, было то, что сам Силлай являлся «тайных дел мастером», и то, что я был не просто адептом темной луны, а «Черным пауком» – статус делавший меня среди простых «тайных дел мастеров» чем-то вроде принца крови. Принеся тайные послания от Криспина Марция, с которым мы виделись перед отъездом, я попросил Силлая выслушать меня, после чего изложил свой план.

Оказалось, что пока я был в дороге, Август приказал Ироду выделить пятьсот человек, а Оболу целую тысячу, дабы присоединиться к войску Августа, идущего под командованием Элия Галла[108] на Арабию Фелих[109], дабы покорить ее. Кроме того, царь арабов Обол должен был кормить войска, и показывать дороги и тропы к своему ближайшему соседу. Сам Силлай надеялся отсидеться дома, отправив на войну более опытных арабских военачальников. Но, выслушав меня, изменил свое решение, сказав, что поедет сам, с тем, чтобы по возможности лично познакомиться с Иродом, если тот прибудет со своими солдатами под стены Эвдамона, либо, нанесет ему визит вежливости после произведенной операции.

Война длилась не особенно долго, но отняла массу сил, так как из-за нерадивости проводников или сильной арабской магии, войска застряли в безлюдной пустыне, сбившись с дороги. Так что посланные за ними фуражные отряды, не могли отыскать их, дабы вовремя подвести воду и еду.

Но, все хорошо, что хорошо кончается. Без сомнения война за завоевание Арабия Фелих достойна отдельного и более длительного повествования, но лично я не был на этой войне, а, договорившись с Силлаем, прямиком отправился в Идумею, в объятия своей дорогой семьи, ждать вестей.

Вскоре стало известно, что из недолгого похода на Арабию Фелих в Иудею вернулся Ирод. Как и следовало ожидать, наш славный царь не думал отсиживаться за спинами своих военачальников, принимая приказ Августа, как личную просьбу, и стараясь сделать все, что от него зависело. Народ встречал государя радостными праздниками. Как донесла молва вместе с царем, точно сын или младший брат, следовал главный министр арабского царства Силлай.

Вскоре после этого Саломея получила приглашение Ирода на устроенный им в честь окончания скоротечной войны, и нового друга царя пир. Взяв с собой самые красивые свои одежды, Саломея вместе с детьми отправилась в Александриум. Я же, как не получивший приглашения, был вынужден сидеть дома, гадая, что там да как.

Они вернулись только через две недели, за это время, послав мне лишь пару записок подтверждающими свое знакомство с Силлаем. Более подробно писала, пользуясь шрифтом «Черных пауков» Береника, так что я был в курсе происходящего. Саломея – прекрасная актриса, если можно так сказать о благородной царевне не оскорбив ее при этом, но, уверен, что и она не устояла против очарования красивого и умного араба, будущего к тому же еще и моложе ее. За знакомством последовало формальное предложение, о котором мы и договорились с Силлаем, после чего очень довольный, что его планы начали вдруг сбываться сами собой, Ирод, обещал подумать.

Любой «тайных дел мастер» немедленно навострил бы ушки, ожидая подвоха, но Ирод верил в судьбу, искренне радуясь, что Саломея и Силлай понравились друг другу, а значит, союз будет счастливым . Теперь был мой черед выходить на арену, и поцеловав Саломею и детей, я отправился к уже заждавшемуся меня Криспину, дабы начать с его помощью баламутить народ. Вообще, Ирод наполовину араб, привык к мысли, что арабской царевной была его мать Кипра, что иудеи часто женились на знатных арабках и наоборот. На этот раз, ему следовало проглотить очень горькую пилюлю, вдруг осознав, что арабы и иудеи исповедуют разные религии, и что благородный Силлай ни по чем не согласится делать обрезание, переходя в новую веру. Что же до Саломеи, то тут, поднятый нашими науськиваниями, еврейский народ встал горой против решения позволить царевне перейти в другую веру. Новое восстание было почище всех хасмонейских вместе взятых. Ни капли не остерегаясь стражи, народ сыпал на улицы, шел во главе с книжниками фарисеями и ессеями, требуя запретить не богоугодный брак.

Насколько я успел изучить евреев, вопрос религии неизменно стоял у них на первом месте, опережая даже такое понятие, как «выгода». Да, иудей мог жениться на иноверке, с тем, чтобы та немедленно приняла его веру. Он стал бы обучать жену всему тому, что та должна была знать, с тем, чтобы правильно воспитывала в дальнейшем их совместных детей, но вышедшая замуж за иноверца иудейка была обречена подчиняться мужу и его религии! И этого царю ни кто не собирался позволять. При этом Саломея писала Ироду гневные письма, умоляя его не подчиняться народной воле, доказав на деле, кто здесь царь и господин. Царь метался между «влюбленной» сестрой и вспыхивающими то тут, то там народными возмущениями.

Неожиданно на нашу сторону встал плохо предсказуемый Ферора, докумекавший, что если Ирод обретет столь сильного и амбициозного родственничка как Силлай, то случись что-нибудь с самим Иродом, министр арабского царства двинет все свои многочисленные войска под стены Иерусалима, требуя посадить царем его.

Под самим Феророй тоже земля горела, так как необдуманно отвергнув дочь Ирода царевну Салампсо, он осуществил свою давнюю мечту – женился на рабыни, в которую был страстно влюблен. После злополучной свадьбы, Ирод явил миру ангельское терпение, официально согласившись с выбором родного брата. Но… Ферора прекрасно понимал, что если Ирод готов терпеть рядом с братом бывшую рабыню, нрав которой трудно назвать кротким, того же невозможно требовать от его детей, особенно хасмонейской крови, если же трон займет Силлай…

В конце концов, Ирод был вынужден принять единственное возможное в этом случае решение, объявив сестре о невозможности ее брака с Силлаем. Разобиженный отказом министр уехал в свое царство, утратившая жениха Саломея явилась теперь к брату, дабы скандалить непосредственно с ним, не прибегая к услугам медлительных гонцов.

Так что, едва избавившись от народного возмущения, царь был вынужден терпеть весьма дурной нрав своей любимой сестренки, которая не желала оставаться в свои тридцать лет незамужней, и нагло обвиняла брата в своем двойном вдовстве. При этом Саломея пошла дальше, чем это было условлено между нами, собственноручно написав Августу и его уважаемой супруге в Рим, откуда вскоре пришло письмо, в котором Август советовал Ироду, как можно скорее подыскать жениха для сестры, прекратив тем самым и дальнейшее накаливание обстановки.

Был созван совет, на котором всплыла кандидатура знатного иудея, жителя Иерусалима, отличившегося как-то перед властью, тем, что, вместе с вашим покорным слугой, отыскал потомка Аарона, впоследствии сделавшегося первосвященником. Как вы должно быть уже догадались, имя его было Алекса II.

Кандидат был явлен во дворец к Ироду, и Саломея тут же сказала свое решительное «нет», снова написав в Рим Ливии[110], жене Августа. Но, теперь пришло время Ироду уговаривать и упрекать в нежелании выходить замуж, сестру. Меж тем, желая подлить масла в огонь, я распустил слух о том, будто бы Саломея и Силлай состояли в предосудительно-близких отношениях, это было чистейшей выдумкой, но когда царь выложил перед Саломеей это обвинение, ее решимость стоять до конца пошатнулась, и скрепя сердце, она дала согласие на этот брак. Думаю, что решающим на самом деле был ответ Ливии из Рима, в котором та уговаривала Саломею, поступить по воле брата, так как царь лично, причем много лет знал Алекса II, в то время, как Силлай оставался чужаком. К тому же, – продолжала свои разумные доводы Ливия, – этот достойный житель Иерусалима не собирается увозить тебя в дальние дали, и в случае чего, ты сможешь бежать к брату, как это делала и прежде.

И вот мою Саломею в третий раз выдали замуж.

Какое горе, сказал бы любой, но только не «Черный паук» собственноручно придумавший весь этот заговор, с единственной целью заполучить любимую женщину и не менее любимых детей.

Алекса и Саломея сделались мужем и женой, после чего тот благополучно передал ее мне. Обещая, однако, присутствовать вместе с «семьей» на всех официальных праздниках и согласившись в дальнейшем признать своими всех рожденных в этом браке детей. Теоретически единственным препятствием нашему счастью могла стать дочь Костобара Каллея, но к тому времени мы с ней уже успели подружиться. Что же до сына Алекса от первого брака, то опять удача, юноша воспитывался в разумном отдалении от Иерусалима с его интригами, у родственников покойной жены. Я был совершенно счастлив!

Глава 23

С семьей мы вернулись в Идумею, я в качестве наставника мальчиков и управителя. Алекса II наведывался к нам время от времени, дабы создать впечатление, будто бы он проводит время с женой и детьми. В виду его опекунской деятельности, он не мог уехать из Иерусалима, бросив внедренных там агентов. Тем не менее, не было пропущено ни одного официального праздника, на которых Алекса неизменно находился рядом с Саломеей в окружении детей. Это был спокойный и очень обязательный человек, считавший главным делом своей жизни выполнение всех возложенных на себя обязанностей, какими бы сложными, хлопотными и трудоемкими те ни были.

Конечно, мы не могли быть уверенными, что Ирод не подослал к нам своих соглядатаев, так как со дня начала его правления, шпионов в стране сделалось столько, что временами мне казалось, что все так или иначе следят друг за другом. Впрочем, царь не выказывал своего недовольства поведением сестры или попустительством Алекса II, должно быть, смирившись с тем фактом, что счастливая и довольная Саломея многим лучше злобной фурии, в которую она превращалась, едва кто-то вставал у нее на пути.

Правда один раз, явившийся неожиданно и не в урочный час посланец Ирода заставил меня поразмыслить, над превратностью судеб, котором подвергаются все от мала до велика, находящиеся в лучах славы своих царей. В тот день, или точнее раннее утро, еще точнее – время, когда ночь истончается и бледнеет внимая светлой острой полоске на предрассветном небе, когда не поднимается ни одна пастушка, а стражники, борясь с желанием уснуть, ходят вприпрыжку дабы хоть немного согреться, возле хевронского дворца появился царский посланник. Почему он шел всю ночь, не отдыхая и рискуя быть убитым ночными грабителями или бдительной стражей, я не знаю. Возможно как раз выполняя указания Ирода, которому втемяшилось, что сестра должна получить подарок именно с первыми лучами солнца, из-за чего посланник не имел право останавливаться на ночлег. Впрочем, не исключено и то, что, таким образом, он попросту отмерял расстояние от Иерусалима до Хеврона, дабы знать на будущее, сколько времени будет скакать срочный гонец. Последнее, как раз в духе Ирода. Странно другое:

В то утро, стук начальника стражи в дверь разбудил нас с Саломеей забывшихся сном. Я спешно вскочил с постели, и, схватив свои вещи, тихо вышел в соседнюю комнату, в то время, как Саломея кликнула служанок, и облачившись вышла к еле стоящему на ногах гонцу, который тут же выставил перед ней три изумительно-красивых арабских кувшина с медом. Каждый из кувшинов был сделан из золота и разукрашен драгоценными камнями – настоящий царский подарок! Одно плохо – его содержимое – мед с сильным привкусом каких-то египетских благовоний. Вообще-то я люблю мед, но чтобы от моей еды или напитков за милю несло духами?! Саломея тоже не оценила качество тонкого напитка, заметив, что кувшины хороши сами по себе, и украсят полочку в одной из комнат дворца.

Мы велели уложить гонца на удобную постель, дав ему выспаться сутки, и за это время сочинили благодарственное послание Ироду, послав вместе с ним расписанную дивными птицами шкатулку, которая недавно была приобретена в Петре по просьбе Саломеи друзьями Ирода Птолемеем и Гратом[111], помогавшим Алекса II наладить вдруг пошатнувшуюся торговлю с горным городом. Что же до подозрительного меда, я подумал, было сохранить его для важных гостей, но потом, когда вдруг кто-то из детей возжелал полакомиться царским подарком, сердце мое сжалось от ужаса. И мы с Саломеей не сговариваясь одновременно точно два диких гепарда, защищающие свое потомство, бросились отнимать кувшин.

Боясь быть уличенными в неуважительном отношении к царю и его подаркам, тайно ночью мы вылили странный мед на клумбу под балконом Саломеи, на этом самом месте, значительно позже Ирод посадит финиковую пальму, названную в честь Николая Дамасского. По слухам, точно такое же дерево сам Николай преподнес Августу в Риме[112].

Ироду было сорок девять, мне сорок два, Саломеи тридцать один, когда моя любимая сочеталась законным браком с Алекса II, и мы смогли вздохнуть спокойно. Теперь я уже почти не отрывался от детей, продолжая наставлять их в традиции «тайных дел мастеров» и готовя к поездке в Рим. И то дело. Антипатру исполнилось четырнадцать – возраст, когда я, правда досрочно, попал на службу к Ироду, и прожди мы дольше, пожалуй, Старый Лис отказался бы брать парня на обучение. По мне, я бы отвез его еще в десятилетнем возрасте в Рим, Саломея же придерживалась извечного материнского заблуждения, согласно которому, дите следует держать подле материнского подола, пока у него не отрастет борода до самого пояса.

Впрочем, Люций Грасса взял моего Антипатра не за красивые глаза, и уж подавно, не за мои заслуги. Сын был зачислен после экзамена, который дался ему не сложнее ячменного зернышка, после той «школы» которую я устроил для него дома.

Об успехах или неуспехах моего первенца сказать больше нечего, так как все, чему обучает Старый Лис, находится в строжайшей тайне. Поэтому перехожу к событиям, коим я был непосредственный свидетель и участник.

Не стану описывать нашей жизни в неинтересных никому кроме нас подробностях, ибо они бесценны для нашей семьи, и меркнут на фоне событий в царстве, в империи, в мире.

Вокруг нас же действительно происходили дивные, а подчас и совершенно невероятные вещи. Например, Ирод, поставив в качестве очередного первосвященника своего тестя благородного Симона, отнюдь не собирался оставлять того вплоть до кончины последнего, а сместил спустя несколько лет, поставив одного из его братьев. Никто из прежних царей не выказывал такого неуважения особе первосвященника, и почитавшей его паствы. Но и это не самое интересное и странное. Потерявший место, Симон равно как и все члены его семьи продолжали получать все привилегии и почисти, так, будто бы он продолжал носить священные одежды!

Но и это не самое необыкновенное. Спустя буквально год, Ирод уволил и этого первосвященника, взяв на его место следующего. И снова странность – отстраненный от должности так же как и Симон не потерял ничего из тех привилегий, которые прежде давались только первосвященнику.

С тех пор Ирод по собственному усмотрению смещал и ставил первосвященников, так, словно они были его солдатами или государственными служащими. Это было удивительно, и вызывало народное недовольство. Но тут же на защиту новой политики Ирода встали смещенные первосвященники и их многочисленные семьи, которых Ирод силой своего ума и щедрости сделал чем-то вроде новой иудейской элиты. И которые, по понятным причинам, не желали теперь терять своего выгодного положения. А, следовательно, поддерживали нововведения царя.

Я все реже видел Ирода, а он не спешил вызывать меня к себе, довольствуясь обществом Николая Дамасского. Тем не менее, он пригласил меня перед объявлением своего решения о строительстве Кейсарии Приморской, дабы я мог самолично узреть чертежи будущего города-крепости, и самое главное, посмотреть на крошечные игрушечные домики, башенки, бассейны и лесенки, которые были расставлены в одном из залов дворца. Я решил, что все это спроворил придворный мастер, обычно изготавливающий царским детям игрушечное оружие, шахматы или иные безделки, и очень удивился, выяснив, что все это дело рук самого царя. К слову, насколько я осведомлен, своим детям, он ни разу не вырезал никаких игрушек.

Благодаря этим предметам, – он показал в сторону расставленных на узорчатом полу крошечных строений, мы можем увидеть всю Кейсарию, как если бы смотрели на нее с высокой горы, – пояснил он, лихорадочно кусая губы. – Благодаря этим домикам, мы можем заметить разницу в размере предметов, и получить некоторое представление о том, как все будет.

Я кивнул, удивляясь мелким деталям строений. Было совершенно ясно, что Ирод прорезал именно то количество окон, вырезал именно столько ступеней, сколько их должно было быть в реальных зданиях. Это было необыкновенно и одновременно с тем… мурашки по коже. Вдруг подумалось, что евреи не случайно запрещают изображение живых существ. Потому что, если бы Ирод вырезал не только дома и лавки, не только крепостную стену, храм и театр, а еще и живущих там людей, и потом вдруг случайно наступил на них!..

– Одно я не предусмотрел, на самом деле почва должна быть более рельефной… – он обвел глазами воздвигнутые на полу строения, громогласно потребовав глины и песка.

Поняв, что Ирод собирается сделать, я невольно вздохнул, приготовившись ждать, когда он начнет воздвигать горы.

– А, ладно… – Ирод почесал затылок, отерев об одежду руки, – воды мне, живо!

Расторопный раб опрометью выскочил из зала, и тут же вернулся с тазиком, в котором стоял кувшин. Оба предмета явно были подготовлены заранее, и ждали своего часа.

– В общем, ладно. Хотел доходчиво все показать, да сам же и опростоволосился. – Царь изловчился и извлек из крошечного города круглую башню и повертев ее в руках, направился в сторону купален. Заинтригованный я следовал за ним. – Вот что я думал, у нас в Иудее нет ни одного путного порта, хуже того, ни одной безопасной, пригодной для швартовки крупных судов гавани. А это значит, что всякий раз, когда нам нужно принять богатого купца на большом корабле, или самим отправиться, ну, скажем, в Египет, приходится бить челом соседям. Отсюда расходы: плата за пользование портом, доставка товаров наземным путем, охрана разумеется. Куда без охраны. В результате, мы же и в накладе.

И тут я вспоминая про Стратонову башню, – Ирод водрузил на край бассейна свою игрушку, и сам улегся рядом прямо на пол. – Тебе ведь это местечко, вроде как знакомо.

Я неопределенно пожал плечами. Мол, вроде да, а может быть, и нет.

– В общем, знаешь, не знаешь, поверь на слово. Есть башня вроде этой. А вокруг нее городишко притулился. Выход к морю с выгодной для нас северной стороны, чтобы ветра не мешали. – он сделав из руки лодочку, показал, как та достигает берега с башней, – В общем. – Ирод хотел, было подняться, но передумал, и я был принужден опуститься рядом с ним, – решил я сделать из этого местечка самый лучший порт, какой когда-либо был построен на земле. Ближе всего к Стратоновой башне наша Себастия, так что из новой столицы у нас будет прямой выход к морю! Как? Затраты окупятся с лихвой. Я к черту снесу весь старый город и на его месте построю новый из белого камня с пышными дворцами, которые будут видны с моря.

– Местность там дикая, камень на камне, и гавань… – я махнул рукой… – какая там гавань?

– Что же, мы уберем все ненужные камни, дабы они не мешали застройке. Я уже послал людей измерить пространство, которое пойдет под гавань. Очень скоро мы сделаем такое, чего, быть может, не делал никто до нас. Я прикажу вытесать камни пятьдесят футов длиной, девять высотой и десять шириной. Все они лягут на дно, составляя фундамент. Сверху же мы поставим надводную часть шириной в двести футов, с тем, чтобы на сто футов она была, как бы выдвинута в море. Я назвал ее волноломом. Другая же часть в сто футов будет служить основанием для каменной стены, которая будет окружать саму гавань. А на стену мы поставим башни. Высокие и красивые башни, ну ты помнишь, как я это сделал там, – Ирод махнул рукой в сторону комнаты, из которой мы вышли.

И еще одно, император Август очень любит своего пасынка Нерона Клавдия Друза[113], младшего сына его третьей жены Ливии от ее первого мужа. Мальчишка родился спустя всего три месяца после ее свадьбы с Октавианом, но он успел привязаться к нему, как к своему собственному. Так вот, в честь этого маленького сорванца я намерен назвать одну из башен Друза. Быть может император, прослышав о том, пожелает поглядеть на Себастию лично, и приедет в гости! – В восторге от собственной сообразительности, Ирод звонко шлепнул себя по коленкам. Его лицо раскраснелось, глаза светились юношеским задором.

Мы посидели еще какое-то время сначала возле бассейна, затем перебрались в зал с крошечным городом, где он показывал мне чертежи помещений под прибывший груз, рисунки статуй. Четким движением стилуса были прочерчены ровные удобные улицы все они шли от гавани, и располагались на равном расстоянии друг от друга, отчего создавался четкий и красивый рисунок. Амфитеатр, театр, рынок, место для проведения игр и состязаний, которые должны были проходить раз в пять лет и носить имя Цезаря. Ему до всего было дело, и даже призы… еще не построив, да что там, не заложив первого камня гавани, Ирод уже знал, какие именно призы будут вручаться на состязаниях!

В своей невероятной щедрости, он отдал приказ восстановить разрушенный во время последней войны старинный город Анфедон, переименовав его в Агриппиаду, по имени своего друга Агриппы. Имя Агриппы украсило так же новые построенные Иродом ворота в Иерусалиме, мимо которых часто проезжал царь, любуясь своей придумкой.

Это был 732 по римскому календарю и 5739 по еврейскому. Ироду шел пятьдесят второй год – он был в зените своей славы и полном расцвете сил.

Часть вторая

Падение золотого орла

Глава 24

Шло время, мой сын Антипатр, вот уже два года жил в Риме у Люция Грасса Вулпеса, который, не смотря на преклонные лета, все еще преподавал в школе. Антипатр был женат на знатной арабке, Фазаель же на седьмом году жизни получил от дедушки Ирода дивный подарок, теперь он был помолвлен с жительницей Иерусалима, внучкой одного из друзей Ирода. Это событие не изменило шаловливого нрава Фазаеля, и если во время церемонии он старался держаться по-взрослому, после, не выдержав, и сбросив дорогой плащ, специально для такого случая, надетый на него матерью и заколотый драгоценной заколкой, помчался играть с кухонными мальчишками в нашествие парфян. Береника, как и обещал Ирод, вышла замуж за второго сына царя от Мариамны – Аристобула, и ее дети – близнецы: Ирод и Иродиада носили в своих жилах часть хасмонейской крови, что давало им дополнительный шанс, когда-нибудь взойти на престол.

Александр – старший сын Ирода и Мариамны женился на Глафире, дочери каппадокийского царя Архелая[114], подарив царству двух сыновей – Тиграна и Александра. Несмотря на слишком раннее замужество, тяжелую беременность и роды с Береникой мне удавалось время от времени видеться. Да и Саломея нет-нет, да и забредала в ее покои во дворце Ирода. Последнее время он не желал на долгое время расставаться с семьей. Однако причиной тому были не нежная привязанность к последним, а лютая подозрительность, подкрепляемая чуть ли не ежедневными доносами одного члена семьи на другого. Больше всех усердствовал в этих вопросах возвращенный несколько лет назад старший сын Ирода Антипатр – сын Дориды, первый по рождению, но рожденный от простой идумейки.

Не смотря на то, что я нежно относился к Дорис и помнил Антипатра еще карапузом, одного взгляда на повзрослевшего и возмужавшего царского первенца хватило для того чтобы понять: вот с этим – жди беды! Короче, парень не глянулся мне, но, что более важно, произвел приятное впечатление на отца, так как на состязании метал копье дальше Александра и Аристобула, и отличился в конном состязании. Дальше всех и более метко, нежели самые прославленные воины Иудеи и Идумеи, лучше римских легионеров, бросал свое копье царь, которому не было равных в этом искусстве. Кроме того, Ирод превосходно стрелял, причем стрелял сидя на спине скачущей лошади, а это великое искусство и весьма не простое дело и для юноши, царю же без малого

Антипатр явился во время проведения очередных Акцийских игр, и сразу же попросился поучаствовать, быстро догнав непобедимого отца, и почти не отстав от него.

Радости Ирода не было предела, и он попросил сына задержаться подле него в Иудее.

В тот раз вместе с Антипатром не приехала его мать Дорис, но я понимал, что парень держит с нею связь, ежедневно посылая голубей, которых привез с собой из Идумее в изобилии.

Везде и всюду Антипатр старался быть рядом с отцом, поддакивая ему, и нежно улыбаясь братьям, уверяя их в искренней дружбе и безграничной преданности. Уверен, что за спиной при этом он скрещивал пальцы, и плевался, оставаясь наедине с собой.

Честно говоря, я не любил своего зятя Аристобула, да и его старший, и как мне кажется, более талантливый и многообещающий брат Александр, не производил впечатления человека хорошей судьбы. Однажды Береника вся в слезах бросилась на шею Саломеи, сетуя на то, что муж бранит ее кухаркиной дочерью, сетуя, что из-за нее, их совместные дети имеют в своих жилах примесь плебейской крови.

– Он сказал, что когда дядя Ирод умрет, и он или его брат придут к власти, он посадит всех женщин идумейской крови за ткацкие станки, и всех мужчин поставит на должности деревенских старост, потому что, на большее мы не способны. Вот!

Взбешенная Саломея немедленно отправилась к Ироду, требуя достойным образом покарать зятя, и царь действительно имел серьезный разговор с сыном, поверив сестре, так как, всякий знает, никто не станет клеветать на родственника, благодаря которому можно возвыситься. А став женой Аристобула, Береника одновременно с тем сделалась и кандидаткой в царицы, так как перед Аристобулом был только Александр.

Аристобул извинился перед своей теткой, но было видно, что его хасмонейская гордость страдает от необходимости признавать идумейку Саломею, хоть в чем-то равной себе.

Береника, конечно, правильно поступила, что сообщила о происходящем, но только с того дня я начал беспокоиться за жизнь и здоровье дочери, потому как, сделала это она более чем необдуманно, и теперь, находясь подле своего взбешенного разоблачением мужа, была вынуждена терпеть если не его упреки, то колкие взгляды и молчание. Уж лучше бы она подстроила так, чтобы сообщение Саломеи или царю поступило от кого-нибудь из слуг.

В это время, не без интереса, я начал примечать, что Антипатр откровенно ластится к своей тетке Саломее, всячески льстя ей, превознося царя и его братьев, и сетуя на Александра и Аристобула, не видящих никого кроме себя, и не почитающих даже самого царя, коего лично он – Антипатр превозносил точно бога.

С удивлением и некоторой настороженностью я наблюдал за тем, как Антипатр обхаживает мою Саломею, не обращая внимания на то, как это выглядит со стороны. Им нравилось болтать вместе где-нибудь в тенистой беседке, посмеиваясь над последними Хасмонеями, обсуждая игры или театр, в который Саломея последнее время зачастила, так как битвы животных вызывали в ней отвращение, а на гладиаторов, она ходила исключительно, чтобы доставить удовольствие Ироду или своим сыновьям.

Должно быть, кто-то шептал на уши Александру и Аристобулу об их исключительности и богоизбранности, о царской крови, делая их неосторожными в своих разговорах, которые неизменно передавались царю. Подумав на досуге и присмотревшись к свитам обоих братьев, признаюсь, что искал среди них замаскированного «тайных дел мастера», но не без удивления обнаружил жену Александра Глафиру, которая и была причиной возмущений братьев.

Глафира – которая ни разу не назвала нашу Беренику сестрой. Напыщенная, надутая стерва, тратящая драгоценное время не на игры с детьми и ублажение любимого супруга, а исключительно на бесконечные разговоры о своих благородных предках. По отцовской линии, она возводила свое происхождение от Гераклида Темена и по материнской от персидского царя Дария. Неудивительно, что Аристобул завидовал брату, получившему в жены царицу, и горько сетовал на судьбу, давшую ему девушку простого происхождения.

Отмечу, что в Иудее особенно обращают внимание на древность рода, нередко зная своих предков вплоть до времен Авраама. И в свете подобных ценностей, идумеи имеющие в родстве арабских царей, выглядели не лучшим образом.

На основании своего высокого происхождения Глафира требовала к себе уважения достойного царицы, причем не будущей жены правителя, а настоящей и реальной. Она открыто презирала жен царя, которых на тот момент времени было несколько, и все достаточно низкого происхождения, так как любящий красивых женщин, Ирод брал себе в жены женщин, не заботясь об их предках и воспитании, а смотря исключительно на красивое лицо и изящный стан. Но если Малфака, Клеопатра, Мариамна II и Паллада могли молча проглотить обиду, не таковой была Саломея, после признаний Береники считающая племянников своими злейшими врагами, и поклявшаяся извести их подобно прочим Хасмонеям, посадив на престол сына Дорис.

Все эти дрязги были очень печальны, но так уж устроены люди.

С начала царствования Ирода, лицо Иудеи изменилось, почти до неузнаваемости сделавшись завораживающе-прекрасным и одновременно с тем ужасным. На всех горах, везде, где более-менее позволял ландшафт возводились огромные крепости, которые подобно непобедимым стражам нависали над жителями земли, ловя неверное слово, необдуманный жест или самою мысль. Старые хасмонейские крепости были полностью отремонтированы или перестроены, подняты и укреплены. В честь матери он построил крепость, назвав ее Кипрой – крепость над Иерихоном. В честь отца основал новый город Антипатриду[115]. Имя старшего брата Фасаила или как это принято у арабов и эллинов Фазаеля, хранила башня в Иерусалиме, а так же нарек Фазаелидой город близ долины, тянущейся к северу от Иерихона. Я уже говорил о Кейсарии приморской, Себастии. Но что самое невероятное, Ирод строил на деньги своей казны гимнасии в Триполисе, Дамаске и Птолемаиде! Триполис, Берит и Тир получили от него в подарок колоннады, галереи, храмы и рынки, Сидон и Дамаск – театры, Библ – городскую стену, которую он не воздвиг бы на свои скудные средства и через сто, и через двести лет! Лаодакия – водопровод, Аскалон – в котором впервые встретились и полюбили друг друга отец Ирода Антипатр и его мать Кипра – сделался обладателем великолепных купален. Там были прорыты новые колодцы, установлены колоннады. Он мог подарить рощу, насадить лес, или снабдить соседей плодородными землями. По всему миру шла слава о благодетеле Ироде – посланном самим богом мессии, царе, при котором вновь стал возможен золотой век!

Улицы, вымощенные мрамором, нередко с защитной от дождя крытой колоннадой получили многие города даже не принадлежащие Иудее. Я уже не говорю о тех караванах подарков, о кораблях, весь груз которых составляли дары иудейского царя. И, наконец – необыкновенный по своей щедрости и дальновидности дар Элладе, о котором будут говорить потомки – возрождение Олимпиады! В стране, в которой Олимпийские игры непосредственно и зародились. Ирод выступал там судьей и сам же привез невероятные по стоимости и красоте призы. Но не судейство Ирода на олимпиаде и не дорогие подарки, способствовали дальнейшему процветанию греческой Эллады, а тот постоянный доход, который Ирод выделил этому городу.

Если же кто-то усомнится в моих словах, знайте, что эллины в знак благодарности за помощь и участие дали Ироду звание учредителя Олимпийских игр! О чем есть соответствующие записи.

Глава 25

Из-за этих подарков иноземцам, Ирода здорово ненавидели в Иудее, так как считали, что царь обкрадывает свой народ, мол, вырывает кусок изо рта родных чад, с тем, чтобы насытить чужаков. Кто знает, может, где-то и было нечто похожее. Лично мне нравилось, что делал Ирод, я откровенно восхищался делами его, хотя, время от времени он и наводил на меня ужас масштабом своих начинаний и нововведений, широтой мысли, и невероятной царской щедростью.

Все чаще я вспоминал тот двойной сон, когда Ирод маленький видел Ирода большого, Ирода взрослого, Ирода – Царя!!! Август принимал божественные почести, но был ли он хотя бы в половину так же велик, как Ирод? Великолепный воин и стратег, понимал ли он, что не может даже в шутку сравнивать себя с Иродом идумеем? Слава богам – нет. Для него Ирод был и оставался всего лишь талантливым военачальником, хорошим управителем, надежным другом.

Люди подчинялись Ироду, охотно, или по неволе шли под его руку, и эта рука была щедра и жестка одновременно, потому что, он мог наградить, а мог и стереть с лица земли.

Только одно не удалось Ироду в его божественных проектах, в его поистине титанических делах, начинаниях и свершениях – создать дружную семью. Такую, какой она была у Кипры и Антипатра. Семью, где каждый любил каждого, и готов был пойти за брата или сестру, за мать или отца в огонь и воду. Рожденные от разных матерей, а возможно, одержимые разными бесами, дети Ирода были заняты лишь тем, что старались извести своих братьев и сестер, оклеветать их в глазах отца, унизить или еще лучше убить.

Однажды во время пира в доме Алексы II, куда я был приглашен, как бывший учитель детей и друг дома (на самом деле мало кто знает, что я там жил постоянно, заменяя хозяина дома) произошло странное событие, повлекшее за собой горести и несчастья на дом Ирода.

В тот день Саломея и Алекса II как обычно играли перед гостями счастливую супружескую пару. Калия встречала гостей вместе с матерью. Принимали царя, его детей и, если мне не изменяет память, в тот день Ирод явился на пир с Малфакой. Как это водится в римских домах, муж чинно шел рядом со своей женой: Александр был с Глафирой, Аристобул с Береникой, Архелай с Мариамной, были министры двора, обычные придворные, друзья Ирода, и туча народа имена которых я запамятовал за давностью лет. Наши с Саломеей сыновья находились в этот момент в Риме. Антипатр при дворе Августа, а Фазаель в школе Старого Лиса. Дочери Ирода со своими мужьями, каждая в своем доме далеко от Иерусалима. Под ногами бегали дети, для которых были взяты няньки для самых маленьких и для девочек, и учителя для мальчиков. В тот день, уставший от постоянных дрязг Ирод попросил сыновей хотя бы во время праздника проявить уважение к его сединам, и перестать грызться. С утра все сходили в храм, и теперь наслаждались кушаньем и пением. Женщины на своей половине, мужчины на своей. Желая сделать приятное отцу, Александр, являющийся превосходным оратором произнес тост за семью и братскую любовь, после чего собственноручно налил в чашу лучшего вина, и с поклоном поднес ее сыну Дорис, Антипатру.

Тот с радостной улыбкой принял из рук брата вино, и провозгласив, что пьет чашу братской любви, осушил ее полностью, перевернув кверху донышком, чтобы собравшиеся видели, что он не оставил ни одной капли. Гости радостно зааплодировали царевичам, послышались крики: «Да здравствует Александр», «Да славится Антипатр», «Долгие лета Ироду царю Иудейскому». Антипатр нежно обнял брата, и Александр не уклонился даже от братского поцелуя, хотя, могу себе представить, как неприятно ему было обниматься с человеком, который откровенно метил на его место. Я уже было решил, что в последний момент Хасмоней оттолкнет от себя сына Дорис, как произошло неожиданное. Антипатр вдруг схватился за горло, и, издав протяжный стон, а затем, захрипев, ухватился за одежду брата, падая к его ногам. Не понимая, что происходит, Александр попытался поддержать пострадавшего, но Антипатр вдруг в ужасе отпрянул от него, падая на стол и свергая с него блюда, чаши и амфоры с вином.

– Он… он… бог свидетель, Александр отравил меня! – Завопил Антипатр, и держась за живот повалился на пол, дергаясь всем телом среди побитой посуды и разбросанных лакомств.

Пострадавшего царевича немедленно отнесли наверх в лучшую комнату, к нему был вызван врач, и тут же послали за другим лекарем из Александриума. Не помня себя от ужаса, Ирод приказал взять Александра под стражу, и держать его под домашним арестом, не пуская ни ближних слуг, ни друзей, ни даже братьев и сестер, вплоть до прояснения обстоятельств отравления старшего царского сына. Бледный и обескураженный подобными обвинениями, Александр отдал отцу свой меч в драгоценных ножнах, вынул из-за пояса изумительной работы кинжал, и, послав прощальный взгляд Аристобулу, с которым они были неразлучны, бледный и прямой.

Я вполне сносно разбираюсь в ядах, во всяком случае, лучше, нежели природный царевич и его тупая свита. Хотя, уверен, не в ядах тут дело. Если бы Александру или Аристобулу понадобилось кого-то убить, единственный толковый специалист в этом вопросе Береника была у них под руками. Уверен, моя девочка сумела бы рассчитать время действия яда таким образом, чтобы отравителя никогда не нашли, и уж к оракулу не ходи, не позволила бы она совершать столь бездарное отравление, в присутствие царя и множества свидетелей. Это было не логично, и я, упросив Ирода о разговоре наедине, изложил ему свои умозаключения. За исключением, разумеется, способностей Береники и моей с ней связи.

Ирод и сам клял себя за поспешный арест сына, но не желал освобождать царевича до тех пор, пока лекари не дадут вразумительных объяснений относительно того, что произошло с Антипатром.

Да, что с ним могло произойти?! Актеришка недоученный. Притворился умирающим и вся недолга! А наш домашний лекарь, небось, еще и в сговоре с ним. Или подельщик явится из Александриума. Не надо иметь ум размером с царскую сокровищницу, чтобы сообразить, откуда напуганные до смерти хозяева дома и царь будут кликать лекаря – из ближайшего дворца, разумеется. А ближайший Александриум – вон на горе возвышается, и если в восточное окно поглядеть – пол неба загораживает. А если и траванулся, то единственно для отвода глаз, дряни какой-нибудь поел, вот живот и вспучило.

Лекари быстро выходили его, и Антипатр первым делом бросился в ноги отца, умоляя его простить Александра, ибо брат не ведал что творил, чем, разумеется, вызвал новые подозрения Ирода. Тем не менее, Ирод внял-таки моим увещеваниям, вызволить из под домашнего ареста царевича. Да и клятвы Антипатра, его страстные уверения, что брат его не мог совершить подобной низости. Я бы сказал, глупости, и он де, верит ему как самому себе и… дальше все в том же духе подействовали на отца успокаивающе, так что временно можно сказать, мы отсрочили неминуемый удар судьбы.

Я ни когда особенно не был привязан ни к одному из сыновей Ирода, и в этой глупейшей ситуации меня интересовал всего лишь один вопрос, не станет ли царь подозревать в отравлении сына принимающий их дом, а именно Саломею и ее мужа. К превеликой радости, сестра Ирода была, во-первых, вне подозрений уже потому, что царь верил ей больше чем самому себе, и во-вторых, все знали, что Аристобул дружен со своей теткой, и уж скорее вместе они придушили бы Хасмонеев, нежели пошли войной друг на друга.

Таким образом, был отведен удар от Саломеи, но тут же Ироду поступил донос от кого-то из свиты Александра, будто бы тот, напуганный произошедшим, намеревается тайно бежать к своему тестю Архелаю, и что вместе они собираются отправиться в Рим, дабы свидетельствовать перед Августом, о беззакониях производимых Иродом в Иудее. По словам доносчика, Аристобул должен был, бросив в Иерусалиме Беренику, присоединиться к брату. Были допрошены десятки придворных и сотни слуг. С каждым новым свидетельством измены сына, Ирод становился все мрачнее и мрачнее. Все чаще он ходил по своим покоям из угла в угол, не в силах успокоиться. Или садился на своего лучшего коня и летел на встречу опасностям, имевшим глупость оказаться у него на дороге.

Наконец, уразумев, что Александр действительно повинен в измене, что и он и Аристобул до сих пор не могут простить отцу убийство их матери Мариамны, Ирод решил, наказать заносчивых царевичей, приблизив к себе Антипатра.

Как я уже говорил, ради женитьбы на Мариамне I, Ирод развелся с Дорис, и изгнал ее вместе со своим первенцем, а, следовательно, изначально у него не было желания признавать право старшего сына на трон. Теперь же все изменилось, и, укрепившись молитвой, царь написал завещание в пользу Антипатра. Ироду шел пятьдесят третий год, время, когда мужчине необходимо думать о том, кому достанется разбитый им сад, кто сделается не только хозяином его надела, но продолжателем дела его. Но именно такого наследника и не было у царя! Антипатр рвался к власти, ради которой был готов усеять свой путь трупами, Александр и Аристобул, подстрекаемые саддукеями, планировали вернуть старые порядки, введенные еще Александром Янаем.

Поняв, что Александр выпущен из под домашнего ареста, и ему ничего не угрожает за попытку сбежать из Иудеи вместе с Глафирой и детьми, Антипатр потребовал от отца, разобраться в деле отравления его персоны. По закону судить царевичей, должен был Рим, дабы Ирод впоследствии мог не опасаться, что его обвинят в неправомочности казнить преступников – членов царской семьи и возможных престолонаследников, нанося, таким образом, вред царству и империи.

Ирод собрал обоих царевичей в дорогу. Во-первых: их ждал суд Августа, во-вторых: Антипатр должен был предстать перед императором, в качестве законного наследника Иудеи, так как, того требовал закон. За две недели до отъезда, ко мне явился гонец от Марциалия Нунны, с поручением любым способом увязаться за царевичами в Рим, и убить одного из них, когда мне будет дан знак, кого именно. Дрязги в Иродовом гнезде беспокоили сильных мира сего, так что, было принято волевое решение, оставить у трона, как можно меньше конфликтного люда. Дабы Ирод имел возможность передать бразды правления достойнейшему из своих сыновей, а не полагаться на закон, который вполне может одобрить в качестве престолонаследника, человека скудного умом и сомнительной добродетели, лишь бы тот вписывался в одобренные свыше рамки. К примеру, такое понятие как первородство.

В тот же день я явился в Александриум к Ироду, и предложил ему свои услуги в качестве сопровождающего в Рим. Конечно, Александр воспитывался в великом городе, и для него Рим был почти что родным, и отправляйся в путь он один, нянька ему точно была бы не нужна, но Антипатр… Антипатр не знал ничего кроме Идумеи и Иудеи. Я напомнил Ироду о том, как когда-то мы путешествовали вместе, и как я давал ему толковые советы. В общем, слово за слово, мы договорились о том, что, прибыв в Рим, я отыщу достойных защитников для обоих сыновей, и буду всячески способствовать справедливости, давая честные показания перед Октавианом.

Так или иначе, Ирод хотел мира в своей стране, этого же желали и «тайных дел мастера», поэтому я попрощался с Саломеей и пошел собираться в дальний путь.

Кого мне прикажут убить? Или я сам должен решить этот вопрос? С одной стороны, если не будет Александра и Антипатра, престол с сильной долей вероятности достанется Аристобулу, а значит, Береника сделается царицей. Как всякий отец я желал счастья своей дочери. Но с другой стороны, Береника сама жаловалась на мужа за то, что тот стыдится ее происхождения, так что, если царская диадема достанется Аристобулу, скорее всего, он быстро найдет способ избавиться от Береники. Тоже произойдет, если к власти придет Александр. Мысль заработала со все возрастающей скоростью. Если трона достигнет Антипатр II, он изведет Хасмонеев, но будет верен идумейской родне, а стало быть, Саломеи и Береники нечего бояться. Но, уничтожая последних Хасмонеев, он поднимет руку на детей Береники – моих внуков! Иными словами, ситуация складывалась таким образом, что ни один из трех царевичей не должен был придти к власти. А значит, на кого бы из них ни показали мне посланцы темного воинства, я был обязан убить обоих. Нет, троих! Причем, не навлекая на себя подозрений. А как это сделать?

Продумав несколько вариантов безопасных для себя способов убийства в пути, я пришел к выводу, что как только я прикончу Александра и Антипатра, Ирод немедленно объявит своим наследником Аристобула, и тогда под ударом окажутся Береника и Саломея… первую он презирал за то, что она простая идумейка, вторую, ненавидит за то, что та оклеветала его мать. Незадача. Поняв, что не могу в одиночку справиться с этой задачкой, а «тайных дел мастера» не придут мне на помощь, я отправился к Саломеи, дабы решить загадку вместе. При этом я снова лукавил, любимая ни за что не позволила бы мне прикончить ее ненаглядного Антипатра, в которого, скорее всего, она была немного влюблена. Еще один повод поскорее разделаться с паршивцем.

Для Саломеи моей целью была ликвидация хасмонейских ублюдков. И тут начинались трудности, потому как, можно напрячься и прикончить царевичей, с которыми я еду в Рим, но тогда нужно найти того, кто прирежет здесь Аристобула.

Саломея выслушала меня с неподдельным вниманием, заартачившись, в конце концов, против моей поездке в Рим вместе с братьями. Так как после гибели Александра, Ирод будет допрашивать всех и каждого, и не помилует меня.

– Хасмонеев нужно убирать всех и за раз, – сообщила она, оправляя золотой убор, венчавший ее очаровательную головку. – Потому как, если сделать по-другому, оставшийся найдет способ отомстить. – Она подняла на меня свои янтарные глаза, подведенные сурьмой, морщинки в уголках глаз, делали ее лицо еще более прекрасным, чем в день смерти моей несчастной Абаль, когда я узрел Саломею в окружении ее темной магии.

Как же давно это было…

– Ирод по-прежнему молод и силен, у него полно женщин, и он не собирается делиться властью с кем бы то ни было. Во всяком случае, много не отдаст.

Я кивнул, присев на вышитую золотыми нитями подушку.

– Очень скоро у меня в руках будет оружие, которое поможет нам в войне с Хасмонеями, – она кивнула, отчего длинные серьги в ее ушах зазвенели, поблескивая синими камнями. – Оружие не из дешевых, но без него ни как. Но прежде чем применить его, я хотела бы, чтобы ты снова призвал во дворец твоего знакомого. Того, кого ты называл Цыпочкой. Пусть назовет сумму, за которую согласится поработать на нас, и я удвою ее, если задуманное мной сбудется.

О, таинственная «темная жрица», черная луна «тайных дел мастеров» не была столь загадочна как ты моя родная. Я скрыл от Саломеи, что намереваюсь убить сына Дорис, а она в стороне от меня разработала план, позволивший ей покончить с хасмонейской родней!

Ни просьбами, ни ласками, ни упреками я не сумел вырвать из ее уст вожделенное признание. Ну, что же… пришлось спешно отправляться для личной встрече к Криспину Марцию Навусу, и просить его вызвать Аппия Плавта Пуллиса. Сам я решил остаться в Иудее, дабы в случае провала защитить Саломею. Для этого следовало выбрать благовидный предлог, дабы не вызвать подозрения у благородного Навуса, не прослыть отступником и не поссориться с Иродом, которому я пообещал ехать. Поэтому в день отъезда я демонстративно упал с лошади, сломав себе ногу.

Наверное, можно было измыслить что-нибудь не столь болезненное и опасное, но ничего более разумное не пришло на ум. Голова была занята другими мыслями, пришло письмо, что из Рима возвращается мой Антипатр. Мальчик должен был сопровождать Николая Дамасского в качестве его телохранителя, в общем, я крутился, как мог между дворцом, в котором ждала меня Саломея и «тайных дел мастерами», пока на наш зов не явился уже весьма постаревший, но все еще отлично смотрящийся в юбке Цыпочка.

Глава 26

Ах, память, память. Мнемозина не даст мне спокойно умереть, пока я не поведаю всех событий, коим был свидетелем, о которых слышал, и особенно, о которых знал доподлинно.

Кто-нибудь скажет, как можно равнять таких разных людей как, скажем, меня и царя Ирода? Или его и моих детей. Конечно же, нельзя. Несопоставимо. Все боги Олимпа спустятся на землю, чтобы наподдать, как следует, затеявшему подобную мену, нечестивцу. Нельзя, но да я и не пытался соизмерять. Я просто знал, и «черная жрица» Саломея подтвердила, что если оставить в живых троих старших детей Ирода, погибнуть должны будут наши дети и внуки. Конечно, слуга обязан жертвовать своей жизнью и жизнями своих близких, но… я был всего лишь приставлен к Ироду, моя миссия состояла в том, чтобы находиться при нем, докладывая своим подлинным хозяевам о каждом существенном шаге повелителя иудеев, но… кроме долга перед «тайных дел мастерами», кроме долга перед своим господином и честью имени, я был и остаюсь простым смертным – мужем и отцом. Поэтому, не долго колебавшись, я принял решение пожертвовать тремя царевичами, дабы мои собственные дети остались живы.

Береника – жена Аристобула, ее дети – мои внуки находились в опасной близости к трону, но я был уверен в ее способностях держать и отводить удары. Кстати, она снова была в тяжести, а, находясь в интересном положении, женщины обычно начинают обостренно чувствовать опасность. Сыновья найдут себе пристанище в Риме, но займи иродов трон сын Дорис или Хасмонеи, их бы зарезали и на улицах моего родного города, и в любом другом городе и царстве.

Поэтому я был вынужден – с одной стороны – беречь благоволившего к нам царя, и с другой, любыми путями избавиться от его наследников.

Антипатр и Ирод уже отправились в Рим, таща за собой на судилище Александра. Последнего Антипатр для верности обвинял не только в бездарном покушении на свою жизнь, но и в заговоре, имеющем целью уничтожение самого Ирода. И если первое обвинение не стоило ломанного сикля, ко второму я хошь, не хошь был вынужден прислушаться. Тем более, что взбешенный подобной наглостью Ирод уже начал расследование, и все допрошенные свидетели хором подтверждали обвинение Антипатра.

В отсутствие брата Аристобул не мог себе места найти, то и дело, срывая злобу на слугах и домашних.

Так же, как и Александр, он был под судом, и, как я понимаю, остался в Иудее единственно в качестве заложника.

Понимая, что на долго ее не хватит, Береника приготовила надежный яд, но не смела применить его во время судебного разбирательства, так как внезапная смерть Аристобула сразу же изменила бы его статус с заговорщика и предателя на жертву. И навело бы подозрения на нас всех, или, как это теперь полуофициально называлось, партию Антипатра и Саломеи.

Вывод напрашивался сам собой – всех троих царевичей должен был умертвить один человек – их отец Ирод. Подобно верховному богу греков Хроносу или римскому Сатурну пожирающему своих детей, верховный правитель, ставленник богов Ирод должен был пойти по тому же скорбному пути отца богов, навсегда утратив способность доверять другим людям, потеряв самое право любить.

Неужели именно эту расплату за загубленную жизнь требовала из царства Аида «черная жрица» Абаль? «Черная жрица» Саломея. Боюсь, я никогда уже не узнаю этого.

Время, время. Хронос хоть и был низвержен сыном, но не умер. Да и имел ли место сам заговор с последующим низвержением? Ибо, кто может отменить время? Это он – всесильный отец Хронос – продолжает пожирать своих детей. Время никогда не переставало порождать и убивать, убивать и снова порождать… кто придумал будто бы Зевс или наш Юпитер могли сокрушить прожорливое время?

Время шло, из Рима прибыло четверо гонцов. Один от Антипатра со сдержанным сообщением о том, что Август в своей мудрости примирил братьев, наказав им впредь жить в мире, на радость своему достославному отцу. Второй гонец от Александра с подробным отчетом о суде, в котором юный Хасмоней, отринув услуги опытного защитника, защищал себя сам. Третий официальный посланник Августа, с заключением о полной невиновности сына Ирода Александра и разрешении царю – Ироду выбирать наследника по собственному разумению. Не обращая внимания на первородность. В последней фразе явно читалось нежелание Октавиана видеть на иудейском престоле клеветника и интригана. Ко всему прочему сам цезарь принадлежал к древнейшему роду Юлиев, поэтому, я понимаю его желание видеть в качестве своего ставленника в Иудее молодого аристократа, образованного на римский манер юношу, отличного оратора, имеющего склонность к чтению, а так же завидный писательский дар.

Еще один гонец явился лично ко мне. Это был примкнувший к иудейской делегации «тайных дел мастер». Еврей по рождению, находящейся в это время в Риме, и поспешивший организовать слежку и даже обеспечить зоркие глаза и чуткие уши в сенате.

Так мы узнали, что Александр, проявив прекрасные ораторские способности, отстоял себя и брата, разбив в пух и прах все надуманные наветы и обвинения Антипатра. Благородный не только по происхождению, но и в сердце своем Александр сын царицы Мариамны, выбрал тактику защиты, не пытаясь уколоть или унизить своего противника, а отвечая на вопросы судьи с достоинством и учтивостью, в то время как не знающий тонкостей ораторского искусства Антипатр пустился в бессмысленный и весьма раздражающий благородный слух судей и сената ор, стремясь перекричать противника.

Отбив все удары, и с немалым достоинством выслушав визгливые речи старшего брата, которые еще больше выдавали в нем низкое происхождение и отсутствие образованности, Александр закончил свою речь фразой, которую можно было смело высечь на триумфальной арке или колонне, так она была прекрасна: «Пусть отец, если он желает, умертвит своих детей, но пусть не возводит на них такого тяжкого обвинения». Так сказал Александр, потомок хасмонейского рода. И под этим девизом могли бы подписаться известнейшие сыны Рима во главе с самим Августом и его ближайшим окружением.

Глава 27

В честь возвращения царя и двух его царевичей был, как это водится в Иудее, устроен праздник. При всем народе, Ирод прижал к сердцу встречающего его Аристобула, показывая тем самым, что сын прощен, оправдан, и с него сняты все обвинения. Узнав, что Береника благополучно разрешилась от бремени мальчиком, Ирод на радостях пожаловал новорожденному имя своего римского друга Агриппы. Пообещав в самое ближайшее время засыпать маленького Агриппу и его брата и сестру драгоценными подарками.

Как я узнал буквально в тот же день, по дороге домой, царь с сыновьями завернул к Архелаю на маленький остров Элеузу, где размещался в эту пору царский двор. Дабы сообщить ему из первых рук, о решении Августа, и о том, что с этого времени, тяжкий груз обвинения свалился с его сердца, так что, Архелай может быть спокоен за судьбу зятя, своей дочери Глафиры и внуков.

Весьма довольный исходом дел Архелай устроил пир в честь иудейского царя, одарив Ирода и всю его свиту подарками, стоимость которых оценивалась в тридцать талантов. Это было хорошее время, и передохнув на Элеузе, как я уже говорил, Ирод вернулся в Иудею.

После торжественного оповещения о воле цезаря и сената, Ирод повел, всех троих сыновей в храм, где принес искупительные жертвы, и молил бога ниспослать ему мудрость, дабы он мог правильно распорядиться судьбами своих близких, вверив Иудею в руки достойного царя.

– Слушай меня народ иудейский! Наш возлюбленный император предоставил мне полную власть в моем царстве и выбор преемника. Перед вами три моих старших сына, каждый из которых может стать в последствие вашим царем. Каждый из которых имеет свои неоспоримые достоинства и достоин лучшего. Но как выбрать? Один, – Ирод простер правую руку, и рядом с ним встал Антипатр, – заслужил царскую диадему по праву старшинства. Другим это право дает их высокое происхождение, – левая рука царя простерлась над народом, и тут же к нему приблизились Александр и Аристобул, чьи правильные хасмонейские черты, точно драгоценная печать подлинных, богоданных царей свидетельствовали о том, что именно они должны править Иудеей, как это и было заведено издревле.

– Как выбрать, дабы не пойти против законов Рима и соблюсти собственные интересы? – Ирод задумался. – И вот народ иудейский тебе мое решение, решение твоего царя, – никто не в силах оспорить первородство, ибо все знают, что тот, кто рожден первым и должен быть наследником, но, поскольку и два других царевича достойны власти уже потому что оба царских кровей – я назначаю царями всех троих и молю прежде Бога, а затем вас присоединиться к этому решению. Император примерил их, отец вводит во власть. Размеры моего царства позволяют мне ныне дать каждому из них по царской тиаре, от вас же я жду, что вы будите оказывать им должное уважение, как того требует обычай.

Кто бы из родственников или друзей ни состоял в свитах моих сыновей, я утверждаю каждого, дабы рядом с ними были надежные люди. Но все они вместе взятые и каждый в отдельности должны ручаться мне за сохранение солидарности между ними. Ибо, я слишком хорошо знаю, что ссоры и дрязги возникают от злонамеренности окружающих, дающих неверные и опасные советы и порождающих недовольство, мятеж и войну. Добрые же советы приносят мир, созидание и укрепляют любовь.

И еще одно скажу я вам. Любите и почитайте моих сыновей всех троих, как почитали бы одного, я же объявляю свою волю: Пусть мои сыновья и начальники моего войска пока еще повинуются исключительно мне, потому как не все царство, а только часть царства я передаю им. Пускай они наслаждаются положением царей, в то время, как все тяготы государственной власти будут по-прежнему лежать на мне, как бы это ни было тяжело, и как бы неохотно я это ни делал. Уразумев сказанное мною, пусть каждый подумает о моих годах, ибо я еще не стар, чтобы на меня можно было махнуть рукой. Пусть помнит, что я не придаюсь роскоши, способной погубить и молодых и старых, что я набожен и всегда так чтил Бога, что могу надеяться на, самую долгую из возможных, жизнь. Поэтому, кто в мыслях о моей смерти будет льстить моим сыновьям, тот в их же интересах будет наказан мной. Потому что не из-за зависти же к ним, выхоленным мною, я урезаю излишние почести, а только потому, что знаю, как лесть способна сделать из молодых людей надменных и самоуверенных глупцов.

Поэтому, прежде чем сеять вражду и раздор в доме моем, пусть каждый помнит, что за это он будет жестоко наказан. Ибо семейные распри царского дома способны в дальнейшем перейти в открытый конфликт, в результате разорвав могучее царство на несколько бессильных частей. Пусть цели моих сыновей будут едины с моей целью. Для блага последних, а не в помеху им, я остаюсь их владыкой, живя в добром согласии с ними. Вы же – мои добрые дети, помните священный союз семьи, сохраняемый даже у животных, помните императора зиждителя нашего мира, и наконец меня – вашего родителя, который просит вас там где может приказывать. Просит и молит вас оставаться братьями!

Я даю вам царские диадемы и царское содержание и молю Бога, чтобы он сохранил мое решение до тех пор, пока вы сохраните согласие между собой.

После чего, он нежно обнял каждого из своих сыновей, немало обескураженных его хитроумным решением, и распустил собрание, велев по традиции угостить народ медом, лепешками и рыбой.

Забавно, но так получилось, что именно это остроумное решение, не отдавать царство ни кому из троих наследников, а сохранить его за собой, на поверку, временно отдаляло их смерти, ибо я уже говорил, что при любом раскладе, я намеревался покончить со всеми тремя, дабы сохранить свою собственную семью.

Впрочем, не для кого не было секретом, что шаткий мир установленный Августом и Иродом между враждующими царевичами может разрушиться в любой момент, так как ни один из троих не согласится смириться со своей участью царя без царства. Александр и Аристобул будут считать себя оскорбленными из-за того, что формально отец поставил над ними сына простой матери, а Антипатр все время будет чувствовать спиной кинжалы обоих братьев рожденных царицей. Что же до Ирода, то пятидесятитрехлетний царь имеющий множество жен и наложниц, строящий крепости, порты и города, до сих пор побеждающий сильных юношей и опытных бойцов и спортсменов в состязаниях метания копья, стрельбе из лука по мишеням, в борьбе и искусстве наездника – Ирод и не собирался покидать престол, находясь в отличном здравии и бодрости духа!

Пройдет чуть меньше года, и Иудея, а вместе с ней и весь мир задохнутся нежданным восторгом и радостью от одного только известия, что царь Ирод начал перестройку Иерусалимского Храма, и еще через год будет организован роскошный праздник по случаю завершения строительства храмового святилища. – Вот деяние, которое, по словам египетского предсказателя, должно было прославить Ирода царя Иудеи в веках, и от этого царя, богоравного титана его скудные умом и силой дети тщились отобрать символы власти!

Глава 28

Получившие царское содержание трое царевичей разъехались по разным дворцам, забрав с собой свои семьи и многочисленные свиты. Это вносило помехи в слежку, так что я был вынужден раскошелиться на собственных шпионов. И тут выяснилось, что подобным мне образом действует Антипатр, у которого почти что все пожалованные ему царем деньги теперь шли на наем и вербовку шпионов, коих он засылал к своим братьям Александру и Аристобулу. Что было не сложно сделать в виду того, что оба Хасмонея не сумели надолго расстаться, и после недолгих переговоров облюбовали один дворец на двоих. Причем сразу же окружив себя образованной молодежью, с которыми они дни и ночи напролет вели разговоры о литературе, моде и политики. Юные и недальновидные аристократы старались выказать перед последними приверженцами прежних времен свое ораторское искусство, открыто критикуя положение дел в царстве и приводя для примера устройства других государств. Эти собрания носили условно закрытый характер, так как проникнуть на них можно было по рекомендации кого-нибудь из друзей царевичей, или их постоянных гостей. А стало быть, за чашей молодого вина, такое приглашение мог получить чуть ли не каждый. Мои шпионы тоже были во дворце Александра и Аристобула, их донесения наводили на отрадную мысль, что, по крайней мере, два этих царственных глупца выроют себе могилы, в течение буквально нескольких лет не прибегая к моим услугам. Если же принять во внимание Антипатра, который не просто подсылал к Хасмонеям своих шпионов, а после заставлял их бегать с доносами к Ироду и его министрам, то болтуны вряд ли могли рассчитывать узреть своих внуков.

Что же до Антипатра – он вел себя как подавляющее большинство своих соотечественников: молчал, накапливая силы и информацию. Пролезть в его свиту мог разве что «тайных дел мастер», и тому пришлось бы попотеть, так как подозрительный, как и его отец Антипатр, не менял свою свиту, которая полностью состояла из молчаливых, упрямых горцев. Из тех, что легче живьем с кашей съесть, чем заставить давать показания против своего господина.

Впрочем, Антипатр нападал не только на братьев, желая остаться у Олимпа власти в недостижимом одиночестве, он вдруг выложил перед не ожидавшим удара с этой стороны, Иродом, давно собранный им компромат на дядю Ферору. Признаться, я не слышал прежде о том, что оказывается, еще в бытность царицы Мариамны, Ферора обвинялся в покушении на отравление Ирода, но тогда брат простил его и не предал случившееся огласке. Теперь Антипатр привел с собой свидетелей, готовых дать добровольные показания о том, что, женившись на рабыни, Ферора собирался бежать с ней к парфянам, в чем ему обещал всяческую помощь еще покойный Костобар.

Ирод вызвал на допрос Ферору и Саломею, последняя должна была подтвердить или опровергнуть намерения бывшего мужа вывозить из царства своего шурина, и проще всего ей было сослаться на свое полное неведение, но Ферора расценил присутствие сестры на допросе, как неопровержимое свидетельство ее предательства, и тут же поклялся в том, будто Саломея-де тайно обручилась с Силлаем и имела с ним незаконные отношения.

Жестоко оклеветав сестру, Ферора, пошел дальше, сообщив Ироду о том, что Саломея оболгала царицу Мариамну, которую царь, поверив лже-доносу, казнил. Кроме этого, он обвинил ее в убийствах Иосифа и Костобара. Все эти обвинения были сильны, так что, услышавшая горькие слова Саломея, чуть было не лишилась чувств. Но царь сжалился над ней, велев Фероре заткнуться, после чего выгнал обоих и закрыл это дело.

Но едва только Ирод явил по истине божественное милосердие к нежно любимым брату и сестре, его ждал другой, еще более сильный удар: Антипатр открыто обвинил Александра в мужеложстве. Преступлении, за которое в Иудее побивают камнями, не считаясь с чинами и происхождением. По делу царевича Александра, было вызвано трое самых верных и близких слуг Ирода: виночерпий, из рук которого Ирод много лет принимал все напитки, и без которого не отправлялся ни в один длительный поход, хлебодар – отвечающий за подаваемые царю кушанья, первым пробуя каждое блюдо, дабы злоумышленники не сумели отравить Ирода, и спальничий – готовивший ложе царя, и лично охраняющий его от нападений ночью. Три самых верных и преданных царю раба на поверку оказались не просто позорными содомитами, бросающими тень на облик их повелителя, все трое были любовниками его сына Александра! Но когда запели бичи, всплыли и другие подробности жизни царевича. Все евнухи как один, рассказывали о щедрых подарках, которые дарил им Александр, в благодарность за близость. Все подарки были перечислены совершенно точно, все мельчайшие подробности совпали, так что, надеявшийся, что евнухи подкуплены врагами, дабы очернить царского сына, потерпел фиаско. Но не это было самым страшным, все евнухи как один обвиняли Александра в том, что тот обольщал их заверениями о том, что после смерти Ирода, он Александр при любом стечение обстоятельств заберет их к себе. Впрочем, и сам царевич был уверен в том, что после кончины отца именно он взойдет на престол в обход перворожденному Антипатру. «Посмотрите на царя и скажите по совести, неужели он кажется вам достаточно молодым и крепким? – говаривал, бывало, Александр, – признаю, он красит волосы в черный цвет дабы выглядеть моложе своих лет, но на деле, он уже стар, и не сможет продержаться сколько-нибудь долго. Ирод всего лишь старый развратник, тративший силы и здоровье на баб и попойки. Неужели через это он может кому-то казаться молодым? Слушайте меня, верьте каждому моему слову, и я сделаю вас богатыми и счастливыми. Скоро я соберу войско, знатнейшие люди царства давно уже в тайне присягнули мне на верность. Я соберу войско и силой отберу у Ирода власть. Да, скоро у меня будет свое собственное сильное войско, но что еще более важно, большая часть воинов царя перейдет на мою сторону, ибо мои сторонники есть и среди высших и низших военных чинов, и все они ждут только моего знака!».

Выслушав эти признания, Ирод лишился дара речи, а затем вместо того чтобы немедленно арестовать Александра вместе со всеми его друзьями и свитой, разостлал по городу шпионов, которые должны были докладывать обо всем, что видели и слышали.

Настало черное время, когда доносы стали считаться если не делом чести, то, по крайней мере, чем-то вполне обычным. Враги сводили счеты друг с другом по средствам клеветнических писем, которые поступали непосредственно царю и помогавшим ему в расследовании приближенным. Кстати, Ирод сразу же усилил стражу в Александриуме, разрешив вход туда только по специальным пропускам. Так что сколько бы я не подходил к крепости, я видел только запертые ворота.

Хорошо хоть Саломея была дома, но надолго ли… Каждый день мы ждали, что Аристобул или ненавидящий тетку Александр дадут показания против нее. Но больше чем за свои жизни, мы тряслись за нашу драгоценную Беренику. Бедная девочка оставалась подле Аристобула, не имея связи со своими близкими.

Одного за другим люди Ирода арестовывали друзей и приближенных царевичей Хасмонеев, большинство из которых умирали, не выдав их планов. Впрочем, те, кому пытка развязала языки, показывали на Александра и Аристобула как на замышлявших убийство царя. По словам допрашиваемых, а в них тоже наблюдалось определенное сходство, Ирода планировали убить на охоте, при этом, если не удастся списать все на несчастный случай, оба царевича должны были бежать в Рим и искать защиты у императора.

Вскоре последовал арест Александра. Царевич был внезапно схвачен в своем дворце, брошен в темницу, где на него тут же надели кандалы.

Уже сидя в тюрьме, в кандалах, но, все же пользуясь некоторыми привилегиями, которые Ирод пожелал сохранить за своим сыном, Александр написал четыре книги совершенно невероятного содержания. Во-первых, в своих произведениях он сознавался во всех преступлениях, в которых его обвинял отец, за что он покорнейше просил прощение у царя. После чего шел длинный список участвующих вместе с ним в заговоре лиц, во главе которых он поставил Ферору и Саломею, а так же назвал имена всех своих врагов, их друзей и родни. Всех, кого он знал и кому не желал добра. Я уже писал о выдающихся литературных способностях царевича.

Целью создания подобного опуса было вовлечь в судебный процесс как можно больше народу, с тем, чтобы в свою очередь те под пытками называли своих знакомых, те знакомых знакомых, пока под судом не оказалась бы вся Иудея. После чего, либо до Ирода дошло, что невозможно убивать всех и каждого, либо на его действия наконец обратил внимание Август, покарав своего ставленника заодно со вселившимся в него бесом. Или, как минимум, удалось бы покончить с оклеветавшей Мариамну Саломеей, и вечно путавшемся под ногами Феророй. А так же попытаться истребить весь идумейский род Ирода, мстительной рукой самого царя.

Желая довести отца до безумия, Александр в частности обвинял Саломею в бесстыдстве и домогательствах, приведших к тому, что однажды она будто бы ворвалась к нему в дом, и против его воли провела с ним ночь. Антипатр тоже фигурировал в списках заговорщиков, причем он от имени Александра вел переговоры с войском и способствовал вовлечению в заговор близких друзей Ирода таких как Птолемей и Саппиний. «Царь тиран и деспот ненавистен всем и каждому в его царстве, – писал Александр, – офицеры охраны, готовят оружие, чтобы ворваться в опочивальню Ирода ночью. Среди его жен есть женщины держащие при себе флакончики с ядом, дабы отравить царя. На кухне служит подкупленные повара, и даже конь царя может вдруг пасть, отравленный конюхом. Царь не должен никому верить, ибо заговорщики вездесущи!»

Таким образом, Александр сознательно нарисовал картину невероятного масштаба заговора, каждый день от рассвета до заката, описывая в своих трудах все новые и новые подробности грядущей опасности, припоминая все новые и новые имена, способы убийства и облекая все в пугающие подробности.

Аристобул пока еще не был арестован, или возможно находился под домашним арестом, о Береники и внуках по-прежнему не было слышно. Точнее, мы знали, что она в третий раз в тяжести и вроде как повитухи не исключали, что снова будет двойня. Впрочем, наши сведения были месячной давности, а за месяц всякое могло произойти. Тем более в ситуации, когда со дня на день можно ждать ареста, а рядом никого, с кем можно посоветоваться.

Саломея рыдала в подушки, каждый день, ожидая, что за ней вот-вот явится стража или посыльный сообщит о преждевременных родах и смерти нашей дорогой дочери.

Глава 29

Аресты производились в домах и на улицах, в храмах и синагогах. Кого-то подвергали пыткам, кого-то обезглавливали без суда и следствия. Ирод видел измену в кружке вина или странно расположенных цветах в вазах, которые словно говорили о чем-то угрожающем, повсюду ему мерещились враги и тайные убийцы. Разогнав придворных, он сидел во дворце окруженный стражей и слугами, каждый из которых в любой момент мог быть отправлен к палачам.

Дошло до того, что в гости к Ироду явился встревоженный положением зятя и дочери с внуками царь Архелай, на мудрость и влияния которого мы с Саломеей искренне уповали. Так что, не удержи я Саломею, она, не опасаясь интриг и доносов, сама побежала бы на встречу царю Каппадокии, в слепой надежде защитить Беренику и ее детей.

Вестимо побежала бы, только для чего же здесь я, как не для того, чтобы вот такие порывы пресекать в зародыше. Сам отправился, как частное лицо, в прошлом друг и доверенное лицо Ирода. Не мог царь Архелай отказать такому человеку как я, и не отказал. Да только встреча не произошла по воле богов. И Архелая я видел лишь мельком и на расстоянии. Ехал надутый такой, жирный, важный, красно-рыжий, бородатый с царской диадемой на голове, пальцы толстые в перстнях, на шее золотая лунница с какими-то знаками – то ли табличка на манер пропуска, то ли охранный оберег, поди, разберись. Да и было ли мне время загадки разгадывать? Сунулся было, да куда там. Я то рассчитывал, честь по чести доложиться через царевых приближенных, а он не отдыхая, не отрясая дорожной пыли, и даже не завтракая, прямым путем к Ироду, который сычом сидел в Александриуме, от злобы пух, дрожал на каждый стук и шорох. Всех боялся, каждого подозревал. Не… без крайней надобности, я бы к нему соваться не стал, не такого полета птица, чтобы невредимым вывернуться. Другое дело Архелай – уважаемый человек, также как и Ирод – ставленник Рима, причем, в своих правах, без глупых страхов и особых врагов. В общем, не успел я переговорить с Архелаем, о чем жалею, ибо царь Архелай сиречь муж достойный и искусный в делах ведения переговоров и улаживанию разнообразных споров и дрязг, как раз в это время обивал порог Александриума.

Впрочем, означенный царь и без меня свое дело знал, и в советниках не нуждался.

Явился к Ироду толстобрюх и громогласен. Встал посреди главного зала, толстыми, короткими ногами в землю уперся, бородищу красную вперед себя выставил, руки в боки, да как заорет:

– А где валяется голова недостойного моего зятя-отцеубийцы? А подайте ее мне немедленно, дабы я мог самолично размозжить ее о стену, потому как таково мое возмущение и гнев праведный. А где моя дочь Глафира, что в своем доме предательство терпела и своему второму отцу величайшему из царей Ироду не доложила? А подайте мне и ее, ибо хочу присоединить дщерь провинившуюся к драгоценному супругу – будь даже она непричастна к его заговору. Все равно одним союзом с таким человеком она уже обесчестила себя на веки веков. Подай мне сюда Глафирку и я собственноручно обезглавлю ее, а затем и внуков моих, ибо не достойны они жить на этой земле! – Выдохнул честный Архелай, и затряслась его борода в беззвучной ярости.

– А тебе царь великий, родственник мой названный Ирод, вот что скажу. На что господь всемогущий наделил тебя столь титаническим терпением, что не смотря на явные доказательства предательства, ты до сих пор сохранил жизнь Александру? Я спешил к тебе будучи уверенный, что основные заговорщики мертвы, и теперь я смогу вместе с тобой судить мою любимую дочь Глафиру, которую отдал за Аристобула лишь из уважения к тебе лично.

После этого Ирод вышел к гостю незваному, и обняв Архелая уверил его, что до сих пор не казнил ни одного из своих сыновей, что же до достойной Глафиры, и внуков, то об этом даже и не помышлял. После чего Архелай снова начал гневаться, обвиняя Ирода в излишнем чадолюбии и непростительных колебаниях.

– Рука царя должна быть твердой, ум холодным. – Увещевал он Ирода, усаженный рядом с ним на шелковые подушки и принимая от прислужницы чашу изысканного вина. – Если твое милосердие и безграничная любовь к детям не позволяют тебе судить и покарать преступников, давай обменяемся обязанностями – ты будешь судить и если нужно казнишь мою дочь, а я решу участь твоих сыновей? Таким образом, мы будем уверены, что отцовские чувства не застят нам разум, и справедливость восторжествует.

Признаться, Ирод и мысли не имел казнить Глафиру, навлекая тем самым гнев каппадокийского царя. Самое большее – отправил бы ее домой, вернув приданое, ибо по смерти мужа, не собирался оспаривать своей власти над этой гордой высокомерной женщиной, равно как и заниматься ее дальнейшим устройством, подыскивая нового мужа, устраивая ее быт. Поэтому, не разобравшись в мотивах движимых умным Архелаем, Ирод поверил ему, ибо, решившись предложить столь странный суд, Каппадокийский царь добровольно отдавал в заложники собственную, любимую, как он сказал, дочь.

Лишь слегка пригубив вина, Архелай не любил этот напиток, предпочитая мед или даже чистую воду, согласился он последовать в другой зал, где рабы уже накрыли обильный стол, дабы царь Иудейский мог приветствовать своего родственника, как это и принято среди честных людей.

Отобедав, они направились в сад, где в это время суток было прохладно и цвели изумительные по своей красоте цветы кипра, которые Ирод распорядился посадить в честь матери. Там, горько вздыхая и поминутно сетуя на свалившиеся на его голову горести, Ирод вручил Архелаю свитки Александра, а сам сел в сторонке, обещая не мешать во время чтения, и то и дело украдкой наблюдая за тем, как изменяется выражение лица гостя.

Долго читал царь Архелай, сам читал, внимал, вздыхая и мрачнея лицом. Уже давно устал ждать решения его Ирод. В трудах прошло сладкое послеобеденное время, подкрался ужин, уже покраснели глаза у чтеца, но не кликнул он кого-нибудь из придворных себе в помощь, не сел за трапезный стол дотошный Архелай, а вместо этого удалился в одну из тихих комнат дворца, дабы осмыслить прочитанное.

Страшно Ироду, а что поделаешь, коль уговор дороже денег, а денег у Архелай что песка в пустыни. Читал Архелай так: послюнит пальцы, ухватит за краешек свитка, отмотает сколько надо, и ну вздыхать да охать.

Подскочит Ирод, причину царевых вздохов узнать, закроет рукой рукопись Архелай многомудрый, глянет проникновенно в очи царя Иудейского, дождется, когда тот на место возвернется, и ну снова читать да охать. Время от времени останавливался, однако Архелай, вслух читал что-либо из книги, советовался, как понимать сие, и не имел ли в виду Александр иного? А после снова за подвиг свой многотрудный брался.

– Вот пишет Александр – сын твой, об участии в заговоре брата твоего Фероры, так повели расследовать и это дело. И коли сын твой честно во всем признался, а не напраслину на благородных людей возвел, то отчего и другим не ответить за их проступки. А сыну твоему спасибо сказать, за то, что вовремя предостерег он тебя.

Таким хитрым образом, Архелай слово за словом переложил груз вины с плеч зятя на «участников заговора» перечисленных в «покаянных» трудах.

– Читаю я признания твоего сына Александра, – говорил, оторвавшись от чтения намотанного на тугой валик свитка Архелай, – и не могу постичь одного, отчего бы сыну, возведенному тобой в царское достоинство и имеющему царское содержание покушаться на жизнь твою? Если уже известно, что после тебя престол достанется старшему, и возможно, тогда он – Александр лишится и короны и денег, будет сидеть запертом в какой-нибудь крепости, а то и вовсе казнен? Как раз наоборот – он – Александр вкупе с Аристобулом должны бога ежедневно молить, чтобы продлил он им дни радостной и привольной жизни, когда ничего толком не делая, ни за что, не отвечая, можно на золоте есть, лучшие вина вкушать, жен любить, с друзьями играть забот не знаючи!

Я бы скорее поверил, что Антипатр, о котором говорит в сочинениях своих Александр, мог возжелать получить власть побыстрее, да еще Ферора мог опасаться, что коли сыны твои от хасмонейской царицы в силу войдут, как бы не выбросили они его тетрарха с четвертью доходов вон из царства. Думаю я, что Александр не от хорошей жизни эти четыре свитка длиннющих написал, а потому, что по-другому не знал, как о помощи тебя попросить, ибо не он убить тебя замышлял, а на него покушение готовилось. Заговор, организованный братом твоим младшим и на сию пору единственным, сестрой любимой, да старшим сыном, которые опасались, что народ иудейский может в очередной раз волю свою изъявить и молодого, красивого да образованного на римский манер над собой царя возжелать. Царя царской крови. Он же Александр, как и Аристобул, тобой обласканы были, и зла за пазухой не держали, это их в собственной семье все извести желали, ибо оба они достойны, править после тебя, о чем император писал мне неоднократно.

Если же обвинения правы и, не смотря на отсутствие в этом деле логики и здравого смысла, Александр и брат его Аристобул замыслили против тебя, то я бы поискал, не втерлись ли в доверие к юношам сим благородным коварные обольстители, что науськивали их против тебя? Может, кто колол глаза им смертью их матери? Взывал к отмщению? Вот и сбились с пути два неопытных юноши, которые и знали в этой жизни разве что римских учителей, игры, праздники, охоты, жен своих да деток.

Старые люди нередко с пути истинного сбиваются, поверив негодным советчикам, что же говорить до молодежи без опыта и знаний?

Глава 30

Читал покаянные записи царь Архелай, мрачнел, потел, бледнел. То от стены к стене ходил, то бороду нетерпеливыми ручонками теребил, в великую тайну проникнуть тщился. И ведь проник!

– А скажи мне многомудрый и долготерпимый иудейский царь, с какой силой нужно было терзать молодого человека, чтобы он от гонителей своих в темнице твоей спрятаться не побоялся:

Потому как по всему выходит, что страшнее неволи для него воля сделалась, тяжелее оков стальных мысли о том, что отцу его напраслину возводят на сыновей его.

Разберись, кто в твоем царстве имеет власть угрожать сынам твоим?

Задумался Ирод, только кого винить, кому голову рубить, кроме собственного брата, коего он же сам тетрархом упросил императора назначить?

Устрашился Ферора, когда ближних его начали и не по одному, а десятками тепленьких брать, и в чем были в пыточные залы подземные тащить.

Возроптал тогда Ферора, к Ироду в ноги поспешил кинуться, только не принял его царь. Закручинился, и делать нечего, к всесильному Архелаю на поклон явился. Мол, заступись премудрый царь за ничтожного раба твоего. Жил мол, не тужил при старшем брате. Что ни поручит исполнял, верен был яко пес, а то, что от Саламсо – дочери Ирода отказался, так не по дурости и злонамеренности сие произошло, а токмо от любви, о которой сам царь Шломо пел. А теперь и говорить о том не след, ибо прилив сменился отливом, и просватана она нынче за Фазаеля сына Саломеи. Его счастье.

В общем, поскольку ныне ты самое доверенное лицо у царя Иудейского, к тебе и просьба, научи, как делу помочь, от топора шею спасти, от петли избавить?

Поняв, что Ферора ныне у него в руках, Архелай сделал вид, будто бы пытается ему помочь, и посоветовал явиться к Ироду и самому во всем чистосердечно признаться. Мол, не поднимет Ирод руку на младшего брата, причем, брата любимого, коли, тот не станет оправдываться и глупыми спорами раздражать, а покается чистосердечно, пообещав впредь быть послушным и блюсти мир и покой в семье.

Так и сделал Ферора. Надел на себя черные траурные одежды, и без драгоценностей и пышной свиты один во дворец к Ироду явился. Думал еще голову пеплом посыпать, но побоялся, как бы царь, вид его излишне печальный в насмешку себе не принял.

Пал к ногам царевым Ферора и с плачем взял на себя всю вину, что в свитках ему приписывалась, благодаря чему с Александра сразу же обвинения в клевете сняты были.

А как Ферора все грехи на себя принял, вроде как, и Александра не в чем стало обвинять. Сам пострадал, чуть головы не лишился. А тут еще и Архелай многомудрый назад заторопился, и дочери своей велел в путь собираться, ибо, хоть муж ее жизнь и сохранил, а все же виноват перед всем миром, и особенно перед императором, которому Ирод обо всем давно отписал. Тут уж пришел черед Ироду просителем перед Архелаем выступать, дабы дочь свою не забирал, семью не разрушал. Потому как умна Глафира дочь Архелая, царственна, красива и весьма осторожна. Любит ее Александр, любят дети их Тигран и Александр. И пока она с ними, завсегда мужа своего от дел недостойных уберечь сможет, охранит, правильную дорогу укажет. Без нее же… чего ждать от молодого повесы? Семья – пристань для корабля, гнедо для птицы. Утратит корабль пристань, будет мотать его в безбрежном море-океяне, лишится птица гнезда, станет беспризорной она.

– Слова твои понятны мне и весьма желанны. Только ведь не уберегла же Глафира Александра сына твоего от дел греховных и весьма паскудных, от слов глупых, от речей опасных, – выслушав Ирода, засуетился ему на встречу Архелай. – Слов нет, как чту я тебя и весь род твой, как близок мне народ иудейский и песни царя Шломо – царя поэтов и поэта царей, как хочу я быть твоим родственником. Посему, возьми мою дочерь любимую Глафиру и выдай за кого только ни пожелаешь, за брата, свата, племянника, внука, самого дальнего своего родственника, дабы не обрывалась связующая нас нить. Но, только не за сына твоего Александра – второго претендента на престол, ибо не желаю я через несчастья твоего первенца, привести зятя своего к престолу иудейскому. Глафиру – дочь мою посадить царицей в Иерусалиме, а единственно, хочу когда-нибудь еще приехать к тебе как к своему родственнику, дабы сидели мы с тобой в саду и вдыхали ароматы цветов кипра, попивали дивные напитки и вели ученые беседы. Ибо, дружбой твоей дорожу я больше чем всеми сокровищами этого мира, мудрость твою превозношу, и счастлив уже тому, что два мальчика на свете живут, в которых твоя и моя кровь перемешалась, мечом не разрубишь!

Услышав такие слова, Ирод прослезился, и принялся умолять Архелая изменить решение и снова доверить Глафиру его сыну Александру.

На том и порешили. В подарок Архелаю за дружбу и спасение сына, Ирод подарил золотой трон весь разукрашенный драгоценными камнями и семьдесят талантов, дал ему евнухов в Египте обученных, а так же дивной красоты наложницу по имени Паннихия, на которую высокий гость с первого дня заглядывался. Кроме того, каждому из свиты царя Архелая, будь то хоть последний стражник или ничтожный слуга, сам Ирод лично вручил драгоценные подарки. И так же поступили все члены царской семьи и особы приближенные, после чего сам царь вместе со своими сановниками и праздничным эскортом сопроводил посольство до границы Антиохии, что было данью уважения и почтения.

Так рассудил членов семьи Ирода многомудрый царь Архелай.

Глава 31

Еще при Архелае, Александр был отправлен по наущению своего тестя в Рим, дабы держать там ответ перед Императором и самолично передать отцово письмо, в котором тот излагал в подробностях обстоятельства расследования и то, отчего в начале Ирод написал, будто бы сын его Александр замыслил отцеубийство, а после снял с него всяческие обвинения, вернув отцовское расположение и любовь.

Меж тем и после очередного примирения Ирода с сыновьями, в царстве не сделалось легче дышать. Ферора был прощен, как и в прошлый раз, Ирод просто закрыл его дело, хотя продолжал преследовать лиц, указанных в записках Александра, проводя допросы при помощи каленого железа и кнута, так что можно было ожидать, что вскоре снова всплывет имя Саломеи, но только вряд ли Архелай ринется ей на помощь. Обсудив происходящее с Алексой, мы приняли решение, что Саломея должна будет отправиться с детьми на Родос, где у него была вилла, и я тайно последую за ними. Я заплатил ему за виллу, так что формально она продолжала принадлежать мужу Саломеи, а значит и ей, а фактически я купил ее. Но, буквально в последний момент Ирод разгадал, что Саломея пытается сбежать от него. Алексе было сделано строгое внушение, впредь следить за супругой, а пресловутые труды Александра вновь обосновались на мраморном столе Ирода. Саломеи же было строго настрого запрещено впредь покидать пределы Иудеи без письменного разрешения царя. И хотя она продолжала жить в своем доме и пользоваться привилегиями сестры царя, формально это был домашний арест.

Теперь Ирод почти уже не вызывал меня в замок, не поручал новых дел, не искал моего общества, его сын Ирод уехал вслед за Александром в Рим, где как и другие дети царя должен был проходить обучение. Представлять его императору взялся Николай Дамасский, через которого я тщился отыскать обратную дорожку к сердцу Ирода. Так что я был вынужден проводить дни в безделье, не способный ни добраться до царя, за которым должен был приглядывать, ни вывезти из царства свою женщину.

Не в силах разобраться с этой закавыкой, я был вынужден настаивать на личной встречи с Криспином Марцием Навусом, которого, и просил помочь мне разрубить этот узел. И он пообещал прислать к Ироду другого «тайных дел мастера», который бы втерся в доверие к иудейскому царю, избавив меня, таким образом, от моих обязанностей. Что же до Саломеи, то мы решили изобразить ее смерть и вывезти после, под другим именем.

Так что теперь, оставалось только ждать, когда в мой дом постучится мой долгожданный приемник, которому я должен был помочь освоиться на новой почве, внедриться в самое сердце иродова змеючника. Чтобы я уже мог с чистым сердцем спалить дом Алекса II, в котором найдут обгорелый труп его супруги и возможно детей, если те согласятся убраться вместе с нами из сделавшейся слишком опасной Иудеи, в поисках нового счастья.

Из предосторожности мне не называли его имя, но да, на то я и «Черный паук», чтобы распознать своего. Впрочем, он должен был, предъявив знак от Криспина Марция Навуса.

И вот при дворе Ирода действительно появился некий житель Спарты по имени Эврикл[116], который явился к царю с благодарностью от жителей Эллады и богатыми подарками лично от себя.

– Спартанец – это хорошо! Очень удачно! – Невольно восклицал я, наблюдая со стороны за все разворачиваемой деятельностью пришлого. Всем известно, что Ирод большой любитель олимпийских игр, что он вложил немалые средства в восстановления оных в Элладе, а значит, внимание такого энергичного, деятельного и главное умного и велеречивого спартанца, должно потрафить самолюбию иудейского царя, наилучшим образом расположив его к Эвриклу. Он был представлен ко двору в один день с коянином Эваратом[117]. К стыду своему, я мало что могу рассказать об этом человеке, кроме того, что он почти сразу же сблизился с Александром и вошел в его ближний круг.

Поначалу я ждал, что спартанец будет искать путей ко мне, но после сообразил, что, он и сам прекрасно справляется со своей миссией внедрения. Что же до меня… не исключено, что «тайных дел мастер» такого уровня как Эврикл опасался иметь какие-либо сношения со мной, дабы ни кому не пришло в голову нас связывать друг с другом в дальнейшем. То что это был человек связанный с тайными воровскими организациями, было понятно мне и совершенно неведомо окружающим. Решив, что я вполне разгадал и постиг замыслы Эврикла, я запасся терпением, ожидая, что в один из дней, он выйдет на контакт сам, и тогда уже, я смогу приступать ко второй части плана. Но вместо этого, спартанец вдруг сошелся с Антипатром, мастерски втершись в его мрачное окружение, и вскоре став там своим человеком. Что же, должно быть «тайных дел мастера» сделали свой выбор, решив, что перспективнее внедрять своего человека в свиту будущего царя. Было немного обидно, что во время своего пребывания в Иудее, Эврикл лезет напролом, не пытаясь выведать подноготную двора у меня, уж я бы рассказал ему о дрязгах между братьями, поведал, чем дышат придворные и друзья Ирода… Но этот человек был удивителен уже тем, что упорно делал вид, будто бы не имеет понятия о моем существовании. Сие было непостижимо…

Через некоторое время я заметил, доверенных слуг Эврикла рядом с дворцом Александра, и решил проследить за происходящим. Я устроился в харчевне недалеко от ворот, зорко следя за всеми входящими и выходящими оттуда. Вскоре я начал различать слуг и друзей обоих царевичей. Последние, как это было у них заведено, и не думали скрываться. Приметив среди толпы молодых повес знакомого поэта, я позвал его в облюбованный уголок, предлагая выпить вместе за его музу. Многим старше своих друзей, с круглой лысиной посреди курчавых, похожих на венок волос и брюшком, он с радостью принял приглашение, и вскоре опьянев, поведал мне о новом замечательном знакомце царевича Александра, щедром друге и мудром советчике, присланным своему зятю непосредственно мудрейшим из людей Архелаем.

Вот это поворотец! Я обомлел, не в силах ни возразить, ни уличить поэта во лжи. С одной стороны, почему бы «тайных дел мастерам» не внедрить в дом Ирода человека, лично знакомого с Архелаем? С другой… я же не дурак, и прекрасно понимаю, что если бы это было правдой, вряд ли он стал бы сначала сближаться с Антипатром. Пришел с рекомендательным письмом от тестя, так и иди прямиком в дом зятя, а не своди подозрительные знакомства с его злейшим врагом. Вот, как умные люди поступают.

Антипатр постоянно подсылал людей ко двору брата, дабы выяснить, какие там ведутся речи, и по возможности настроить доверчивых царевичей, восстать против отца. Что же до Александра – я не шибко любил этого человека, но, насколько мне известно, подобные подлые приемы ему претили. Но если Эврикл не посланец Архелая, а агент Антипатра, куда он денется, когда Александр с Аристобулом обнаружат его двойную игру? Или он считает, что правда не выйдет наружу, и он сможет остаться при дворе Ирода, после того, как погубит его второго сына?

– О, этот спартанец – великий человек, – изливал мне душу пьяный поэт, – сам Архелай прислал его с тем, чтобы Александр и его брат ни на секунду не забывали о своем высоком происхождении, и что именно он – Александр – сын царицы должен получить корону Иудеи. Александр и Аристобул – покровители искусства, которое сейчас находится в загоне! – Радовался пиит, напиваясь за мой счет, и продолжая рассказывать притчи одна удивительнее другой.

Оказывается, постоянно произнося призывные речи, и соревнуясь в ораторском искусстве с обоими хасмонейскими царевичами, спартанец уже подучил Александра, чтобы тот отстаивал свои неотъемлемые права.

О, горе им! Каждый вечер в доме Александра и Аристобула собиралось напыщенное общество молодых аристократов, каждый из которых кипел возмущением по поводу правления Ирода, и призывал громы и молнии на голову охочему до чужого Антипатра.

Учитывая, что Эврикл с завидной регулярностью бывал при дворе Ирода, и точно на службу бегал к Антипатру, можно было догадаться, куда он несет полученные от доверчивых царевичей откровения.

Неужели «тайных дел мастера» решили за благо себе покончить сразу же с обоими Хасмонеями? – Тщился проникнуть в тайну происходящего я.

Что же до меня, то я давно поставил себе целью извести всех троих, дабы правил Ирод, а после него, если боги не отвернутся от меня, и покровитель Термин поможет мне вновь отыскать тайную тропку к сердцу старого царя, то следующим на престол сядет юный Ирод. Мы же с Саломеей сможем наслаждаться свободой где-нибудь в Греции.

Так что, я решил скромно ждать, пока Эврикл подведет под топор палача обоих царевичей, с тем, чтобы после прикончить Антипатра. В это время ободряемый вездесущим спартанцем, Ирод начал новое расследование и очень скоро заручился множеством свидетельств относительно наличия заговора Хасмонеев.

Согласно полученным под пытками показаниям слуг, Александр собирался прикончить отца на большой царской охоте, которую Ирод особенно любил. После чего царевич должен был сесть на трон Иудеи. В случае провала заговора, Александр готовил отступление к Архелаю, с тем, чтобы уже оттуда, подкрепленный многочисленным войском и деньгами, идти в Рим, где свидетельствовать перед Императором о бесчинствах творимых его отцом в Иудее. В общем, либо свидетели повторили прошлую версию, либо царевичи воспользовались разработанным некоторое время назад планом.

Понимая, что расследование не должно идти подобно разгулявшейся стихии, коварный спартанец чуть ли не ежедневно снабжал царя все новыми и новыми сведениями и подробностями заговора. Так очень скоро стали известны имена не так давно служивших у Ирода кавалерийских офицера Юкунда и Тиранна[118], которые должны были участвовать в заговоре и привести Александра к власти. Оба офицера имели явный зуб на свое прямое начальство, так как совсем недавно были уволены за какие-то упущения на службе. Обоих молодцев подвергли пытке, но ни один из них не принял возведенных обвинений. Их упорство пред лицом боли и неминуемой позорной смерти могло поколебать уверенность Ирода, но тут на его стол легло письмо, написанное якобы рукой самого Александра, и адресованное коменданту одной из крепостей. В этом послании Александр рассказывал о своем намерении убить отца, и просил принять его и брата после убийства, с тем, чтобы защищаться от своих противников.

Так же как Юкунд и Тиранн, начальник крепости был пытан, но ни в чем не сознался, уверяя, что состряпать письмо мог искусный в подделках царский помощник и писец Диофант. С него же станется. Но его речам не вняли. Что же до Эврикла, то тот получил пятьдесят талантов за раскрытие заговора и спасение особы царя, после чего к моему удивлению, спартанец отбыл в неизвестном мне направлении!

Я же только теперь встретился с настоящим «тайных дел мастером», посланным из Рима в помощь мне и все это время занятый сближением с Александром, с целью войти в его свиту и в дальнейшем остаться при благородном и сильном правителе личным другом и советчиком. Имя этого человека, как вы должно быть уже догадались, было Эварат. На процессе Александра, он давал честные показания относительно обоих братьев, искусно заступаясь за них, и разъясняя, что Эврикл возвел напраслину, и, если по справедливости, то пытать должны были его, дабы коварному спартанцу было впредь неповадно клеветать на царских сыновей. Но, все было напрасно, Ирод снова подчинился своей темной подозрительной стороне, с большей охотой верившей во все плохое, и со смехом отрицая хорошее, светлое и доброе.

В довершение всего, масла в огонь подлила Саломея, которая в мое отсутствие, а из-за слежки, я был вынужден на несколько дней покинуть дом, получила предостережение от Аристобула, который в преддверии своего ареста, поклялся отомстить теще, утащив ее вместе с собой в могилу. В качестве обвинения, которое он собирался предъявить ей в отместку за смерть матери, он измыслил какую-то побасенку, о якобы переданных Силлаю важных тайн Ирода.

Саломея испугалась не на шутку, и, не дождавшись меня, побежала к Ироду, дабы упредить Аристобула, и сообщить о его угрозах.

Выслушав причитания любимой сестры, Ирод пришел в дикую ярость, и приказал немедля больше ни минуты, арестовать обоих сыновей, заковать их в кандалы и посадить по разным темницам, дабы они не могли, сговорившись, продумать свою защиту. Одновременно с этим он отправил в Рим письмо к Императору, в котором изложив суть дела, просил либо дать ему свободу действий, либо решить этот вопрос имперским судом. Излагать существо дела и отвечать на вопросы Августа должны были военачальник Волумний[119] и друг Ирода Олимп[120]. На этот момент времени Николай Дамасский уже находился в Риме при дворе и не был посвящен в проведенное расследование.

Ответ пришел неожиданно скоро, по этому поводу и я и Саломея были вызваны в Александриум на совет. Не собираясь пересказывать всех произнесенных речей и особливо письма Императора, коснусь лишь сути происходящего. Август посчитал невозможным для себя вмешиваться во внутрисемейные дела Ирода, отдав ему полную власть над сыновьями. Поэтому он предпочел устраниться от принятия рокового решения, посоветовав иудейскому царю отправиться вместе со своим советом и членами суда, некоторых из которых Август рекомендовал лично, в город Берит (Сирия). Председательствовать на суде должны были наместники: Сатурнин[121] со своими тремя уже достаточно хорошо зарекомендовавшими себя сыновьями и Педаний[122] с легатами, кроме того, желая уравновесить мнения столь разных по своему темпераменту и учености людей, император выдвинул кандидатуру прокуратора Волумния[123]. И еще, Ирод должен был по своему усмотрению привести родственников и друзей, которые и составляли ближние круги и знали о царевичах и процессах против них несоизмеримо больше ставленников Рима.

Из своих родственников, Ирод повелел ехать вместе с ним в Берит Саломеи и Фероре, их имена так или иначе фигурировали в процессе, так что, тут было не обойтись. Как не жаждал отправиться вместе с отцом на суд Антипатр, но его оставили дома. Из друзей был я, Птолемей и Саппиний, Олимп и Теронн (последний из ветеранов Ирода) которых я более-менее знал. А так же бесчисленное множество сопровождающих всех этих господ слуг и служанок.

Кроме семьи Ирода и посланцев Рима на высоком собрании присутствовали все владетели Сирии кроме царя Архелая, так как, было понятно, что тот не станет выслушивать разумных доводов против зятя, а всецело пустится на его защиту.

Глава 32

Не доезжая до Берита, опальные царевичи были оставлены под стражей в сидонской деревне Платане, я думал, что их доставят до места назначения каким-нибудь иным образом, не в пышной же свите Ирода им шествовать, смущая придворных своими темными одеждами и кандалами. Но Ирод так и не выпустил их сказать что-либо в свою защиту на суде. Причиной тому был, как я полагаю, ораторский дар Александра, которым тот уже ни раз пользовался. Кроме того, оба юноши совершенно не походили на разбойников и злодеев, на людей, способных поносить имя своего отца, и устраивать против него низкие козни. Кроме того, внешние черты обоих… я уже писал, что и Александр и Аристобул были подлинными Хасмонеями, Хасмонеями совсем недавно правящими и не дурно правящими Иудеей. Поэтому для представителей старшего поколения, заставших Александру-Саломею или ее великого мужа Александра Янная, эти скромные, спокойные юноши были как приятное воспоминание безвозвратно ушедшей эпохи.

Выступали все, но больше всех говорил сам царь, сначала перечисляя горести, которые свалились на его плечи из-за вероломных царевичей. При этом, Ирод вел себя так, словно юные преступники находились в зале. Он ругал их, поминутно обращался к ним, словно желая услышать хотя бы слово оправдания, и не дожидаясь, продолжал сокрушаться и громить.

Наконец он разрыдался, принявшись оплакивать свою участь, так как победа над собственными детьми – суть поражение, и казнив Александра и Аристобула, он будет несчастнейшим из отцов. Потом началось голосование, и тут, я полагаю, Ирод перетрусил, так как первыми должны были выступать поставленные разбирать дело римляне, но речь Сатурнина развеяла его опасения, так как бывший консул счел царевичей виновными по всем предъявленным пунктам, но заметил при этом, что не в силах подписаться под смертным приговорам чужим детям, в то время, как его самого окружают свои. Сатурнин отдал свой голос в защиту царевичей, его дети проголосовали за смертную казнь. Но еще до них по старшинству выступил прокуратор Сирии Волумний, по странным стечением обстоятельств, его звали так же как посланца Ирода в Рим. Он голосовал за смертную казнь. После него черные камни выложили и остальные участники суда.

Впрочем, у Ирода еще оставалось разрешение Августа решить процесс по-своему усмотрению, а значит, даровать сыновьям жизнь.

Сразу же после официального заседания, которое длилось несколько долгих дней, Ирод сообщил суду, что еще не готов решить судьбу обвиняемых, и прежде чем вынести окончательное решение, должен встретиться и переговорить с умнейшим из людей Николаем Дамасским, который в это время должен был прибыть в Финикию, кроме того, вместе с Николаем там – в Тире должны были находиться римские друзья Ирода, мнением которых он дорожил. Поэтому, забрав с собой обоих царевичей и повелев остальным возвращаться по домам, Ирод двинулся в Финикию, где пробыл всего несколько дней, и уже оттуда, не оповещая свой народ о принятом решении и не делясь ни с кем из ближнего круга, сел на корабль и пошел в сторону Кейсарии.

Поскольку в Финикии Ироду были не нужны наши советы, мы – я, Саломея и Ферора со своими свитами и охраной направились в сторону Иудеи, дожидаться решения царя, и заранее принимая его, каким бы страшным оно ни было. Ферора и Саломея были бы рады покончить с последними Хасмонеями. Я в тайне от всех точил нож на Антипатра. Единственным человеком в нашей делегации откровенно и заранее оплакивающем юных царевичей был друг Ирода Теронн, сын которого был неразлучен с Александром. И как все знали, Теронн еще со времени, когда дети были маленькими, прикипел сердцем к умному, молчаливому мальчику, которого обучал владению мечом, и в компании с которым его сын еще ребенком плескался в одном бассейне, в свите которого впервые показал себя на царской охоте, заслужив личную похвалу царя.

Значительно позже, заметив, что Теронн тронулся умом из-за смерти Александра и Аристобула, Николай Дамасский скажет, что это был хитрый ход, благодаря которому, старый воин нашел способ оповестить своих соотечественников о произошедшем преступлении. Бегая по городу в разорванных одеждах он вопил о попранной справедливости, призывая народ к отмщению.

Александра и Аристобула увезли в Себасту, где по приказу Ирода вскоре задушили. Что же до сумасшедшего Теронна, его смелости или глупости хватило для открытого выступления против Ирода, когда он глядя в глаза бывшему другу и кричал о вселившемся в него демоне. Он обвинил Ферору и Саломею в том, что, желая видеть на троне Антипатра, которым смогут с легкостью управлять, они украли настоящих наследников Ирода!

Казалось бы, Теронн достиг своей цели, и вот-вот карающий меч упадет на головы, явно плетущих заговоры, сестры и брата. Но в последний момент на политической арене появился неприметный и незадействованный ранее в этой трагедии цирюльник Трифон[124], который показал на Теронна, как на заказчика убийства Ирода. Надо ли говорить, кто сначала вычислил, а затем подкупил этого самого цирюльника? Кто, как не ваш покорный слуга.

По словам Трифона, действовавший от имени Александра Теронн, соблазнял его зарезать царя во время стрижки. За Теронна встали почти что все полководцы Ирода, причем как иудейские, так и идумейские. Все они скорбели из-за погибших царевичей и ненавидели нынешнего наследника Антипатра, желая его гибели.

Теронн и его сын тут же были арестованы и подвергнуты пытке, но поскольку старый солдат не пожелал сказать более ни одного слова, пытку повторили в присутствия его сына, который согласился признаться в том, что его друг Александр действительно подстрекал к убийству царя, он показал бы и более того, ведь двигала его языком и рукой, писавшей покаянные показания, не страх, а жалость и боль за истязаемого отца.

Разобравшись, как ему казалось, и в этом деле, Ирод обвинил в народном собрании Теронна и некоторых своих полководцев недовольных нынешним положением дел в стране, в измене и подстрекании к бунту и цареубийству, после чего чернь забила их камнями прямо на центральной площади города.

Что же до казненных царевичей, то тела их были доставлены в Александриум, куда Ирод перенес фамильную усыпальницу и внуки заняли положенные им места рядом с легендарным своим дедом Александром I Яннаем.

Глава 33

Теперь оставалось только забрать Беренику с внуками. После Агриппы Береника подарила мужу Аристобула, и, названную в честь казненной царицы, Мариамну. Да, надо было забрать их всех, отвезти в дом бабушки, после чего благополучно устроить фальшивую смерть Саломеи и ее семьи. Всех, кроме Алекса II и его сына. Но вместо того, чтобы отправить вдову в дом к ее матери, Ирод повелел, спешно выдать ее замуж за Феодиона[125] брата Дорис и та была вынуждена уехать в Идумею с новым мужем, но без детей. В то же время Глафира была возвращена своему отцу со всем приданым и вскоре вышла за ливийского царя Юбу, но, так же как и Береника, она покидала мужний дом без своих сыновей.

Я попытался, было проникнуть в иерихонский дворец, где теперь Ирод собрал несчастных сирот. Куда там! Оставалось ждать удобного случая, когда деспот отправится в Иерусалим и малыши останутся на попечение нянек. Но царь, словно специально не расставался с ними, придумывая увлекательные игры или читая на ночь сказки, так словно, не он совсем недавно убил их отцов, и затем выслал матерей. Просто добрый, щедрый дедушка, а не жестокий подозрительный мерзавец!

Желая устроить дальнейшие судьбы внуков, Ирод обручил старшую дочь Фероры со старшим сыном Александра Тиграном, назначив самого Ферору опекуном последнего. Сына и наследника Фероры Иосифа, он обручил со своей дочерью Олимпиадой от самаритянки Малфаки. Сына же Антипатра он обещал поженить на дочери Аристобула Иродиаде. Так что Антипатр был обязан теперь отвечать за безопасность и жизнь малышки. Ее сестру Мариамну, он прочил за своего Ирода, дабы когда-нибудь в Иудее появился новый более счастливый союз Ирода и Мариамны. Молодой Ирод был назначен приемником Антипатра, и являлся довольно-таки серьезной конкуренцией последнему, так как имел дедом первосвященника Симона.

Организовав это обручение, Ирод сделал все возможное, для того, чтобы привыкший плести интриги Ферора, перестал мешать его наследникам, и начал бы печься о них, как о своих собственных. А теперь Ферора получал неожиданный и весьма серьезный козырь в лице своего будущего тестя Тиграна, который мог добиться престола, опираясь на мечи и копья Капподакии и используя славу своего безвинно убиенного отца. Кроме того, Тигран тоже носил в себе частичку драгоценной хасмонейской крови. Антипатр же хоть и был формальным престолонаследником, согласно воле отца, утрачивал право передать трон своему сыну, так как вторым претендентом после него назывался Ирод.

Желая сделать приятное Саломеи, а на самом деле спутав все наши планы, Ирод распорядился выдать ее дочь Каллию за сына Алексы II. Как я уже писал, наших сыновей Антипатра он женил на дочери Мариамны I Салампсо. Что же касается Фазаеля, его помолвка с ровесницей была отменена, так как Ирод посчитал за благо отдать за него свою дочь Аристобулу, родившуюся от Мариамны Хасмонейки. Конечно, невеста оказалась старше жениха, но кто же будет обращать внимание на такие мелочи, если отец девушки сам царь?!

Позже Ирод изменит свое решение выдав дочь Аристобула Иродиаду за престолонаследника Антипатра сына Дорис, а его сыну пожалует дочь Фероры. Но все это уже незначительные изменения для нас с Саломеей. В тот же момент, мы поняли, что уже не сумеем не то что собрать семью вместе, а даже вызволить внуков, для того, чтобы бежать с ними.

Глава 34

Вновь и вновь я умолял Саломею уехать со мной, дабы прожить остаток наших дней в любви и согласии, но она уперлась, плача и сетуя на несправедливую судьбу, и на меня, вынуждающего ее покинуть родную землю, где живут все, кого она любит. Но на самом деле, она не желала спокойной жизни вдали от придворных интриг и опасностей, предпочитая любой ценой довести начатое дело до конца, укрепившись близ Иудейского престола и пристроив наилучшим образом детей и внуков.

А я… мне уже исполнилось шестьдесят два, в таком возрасте люди неохотно соглашаются что-то менять, ставить новые паруса и прокладывать неведомый прежде курс, менять семью и привычный образ жизни. Мое первое задание растянулось на всю жизнь, претендуя теперь на звание единственного. И уж конечно, я тоже привык к Иудее, Саломее, непростому характеру Ирода, да и вообще ко всему, что меня окружало здесь.

Привык я и быть «чужим». Это совершенно особенное состояние, ощущать себя в роле краеугольного камня, который ни как не может встать ни в стену дома, ни в крепостную стену, написанной на неведомом языке рукописи… столько лет живя в Иудее, я не приучился носить бороду, не начал служить единому богу, не посещал храм и не слушал учителей веры в синагоге. Все называли меня гражданином Рима, и это было правдой. Хотя, что греха таить, нет больше того Рима, который я знал когда-то. Нет родительского дома, и хижины в которой был убит мой отец… скорее всего, Август или городские власти давным-давно уже снесли эти трущобы.

Если я когда-нибудь вернусь в Рим, соседи не признают меня за давностью лет, для окружающих я буду «чужаком».

Саломея любила находиться в гуще событий, и я не считал нужным мешать ей в этом. В конце концов, это ведь ее жизнь, и кто я такой, чтобы мешать «черной жрице» расчищать место для своих детей и внуков? Ложиться на пути ее колесницы, хватаясь за плащ или подол юбки.

Давно умер Марциалий Нунна Алауда, Алауда – жаворонок. Его душа, воспарила в небо на рассвете, может быть, действительно обратившись в последний момент в птицу. Место «купца» и «опекуна» занял его старший сын, тоже уже старик. Почти не ходил, но все еще занимался «опекунской деятельностью» Криспин Марций Навус. Нувус – усердный. Как и многие выдающиеся «тайных дел мастера» эти люди умудрились покинуть мир, практически не оставив в нем памяти о себе. Не наследив памятными надписями и оставленными потомком масками. Были и нет… усердие, трудолюбие, аккуратность, надежность, но при этом скромность и крайняя незаметность для окружающих – вот девиз, которому был, а может быть, и остается верен до сих пор этот необыкновенно влиятельный и сильный, а одновременно с тем незаметный человек своего времени. Что же до Люция Грасса Вулпеса, то, несмотря на преклонные лета, Старый Лис был по-прежнему бодр и весел. Директорствовал в школе, подготавливая «тайных дел мастеров».

Кстати, именно от него я выяснил, наконец, каким образом умудрился поверить в маску наглого спартанца, чьими стараниями были загублены жизни царевичей Александра и Аристобула. Помните, я тогда еще говорил, что принял его за «тайных дел мастера» присланного мне на замену, и был раздавлен известием, что обознался. Учитель Люций Грасса обрисовал мне ситуацию, через своего гонца, реабилитировав меня в моих же старых глазах. Да, спартанец Эврикл был шпионом и это я чувствовал всем своим существом, но только он принадлежал совсем к другой организации, возможно даже к той, что когда-то пытала моего отца и убивала по всей республике «Черных пауков».

Это было связано, прежде всего, со стремительными переменами во всей империи и в частности в Риме. Смерть Цезаря, почти полная смена власти, возвышение Брута из рода Юниев и его падение, возвышение Марка Антония, битва с Октавианом, и вновь смена власти. Если обычно, «тайных дел мастера» старались поднять поддерживаемого им лидера, или сразу же дом лидера, определенную партию, направление, теперь, они гибли не успевая приноровиться к изменяющейся обстановке. Октавиан же набирал силы движимый не свободными гражданами Рима, как можно было предположить вначале, а заключившими с ним союз «пришлыми». Люций Грасса затруднялся как-то назвать их, но факт, что в то время, когда «тайных дел мастера» поддерживали Антония, мощные волны «пришлых», начали захлестывать Рим, сметая со своего пути его прежних тайных хозяев.

Если бы кто-то отважился поговорить со жрецами Конкордии, они бы узнали многие интересные вещи, о невиданных по своей жестокости и коварству расправах над ворами и наемными убийцами.

Отстраненно взирали городские власти на трупы известных «перекресточников», домашних воров «сквознячков», «базарников», почитая сие обычными разбойничьими делами, до которых порядочным гражданам, нет ни какого дела. Ну, передрались меж собой крысы, кончилось дело смертоубийством – тоже мне трагедия. Жаль только что «победители» ушли безнаказанно, чуть подчистили местечко, за то спасибочки.

Не сразу среагировали и сами «тайных дел мастера», долгое время недоумевавшие о причинах столь странных смертей, и главное того неведения, в котором сами же они и пребывали, потому что, если о «пришлых» еще ни кто не знал, а никто из своих сие не собирался брать на совесть, давая хоть какие-то объяснения происходящему.

Да, скорее всего, «пришлые» или, не знаю, как они сами себя называют и заслали в Иудею своего шпиона Эврикла, целью которого была ликвидация двух мешавших Антипатру царевичей, и, а это более чем возможно, нанести удар по самому иудейскому царю. По отцу, которого вынудили убить своих собственных сыновей. Много ли надо? Шестьдесят семь лет отроду и такие испытания…

Пока я вел переговоры с «тайных дел мастерами», пытаясь постичь произошедшие за последние несколько десятков лет изменения в республике, триумвирате, или возможно теперь следует говорить в Империи, о которых я даже не догадывался, Саломея снова ввязалась в заговор. Причем, как раз, когда ее мерзкий братец Ферора, наконец, признал Антипатра, наследником Ирода, и если и не отдавал тому соответствующие почести, то хотя бы был прилюдно вежлив и вполне учтив. Так нет же, не бывает дворца без интриг! И если успокоился самый желчный из наших интриганов Ферора, свои боевые действия начала фигура, доселе участвующая в семейных конфликтах царского дома опосредованно. Меч войны подняла жена Фероры, бывшая рабыня, в которую он был страстно влюблен, и из-за которой отказался жениться на дочери Ирода.

И если в самом начале она держалась, как подобает разумной женщине – то есть была тиха и предельно незаметна, а если и действовала, то через свого драгоценного супруга, теперь в нее вселился семейный демон бунтарства, и очень скоро вчерашняя рабыня, а ныне жена тетрарха Перии, она возглавила партию, к которой быстро примкнула любящая скандалы Дорида, последняя обнаглела до такой степени, что в открытую оскорбляла не только жен царя, но и его дочерей. Цель тайной организации была любым возможным путем покончить с Иродом, и возвести на трон уже давно заждавшегося Антипатра. Попытались привлечь к тайным сборищам Саломею, которая дружила с Дорис и одно время открыто поддерживала племянника, но, та побоялась идти против брата, и донесла ему о заговоре. Когда же царь явился во главе дворцовой стражи, дабы накрыть заговорщиков, их не оказалось в условленном месте. Скорее всего, предавшую цареубийц Саломею, в свою очередь, предал кто-то доселе неизвестный мне.

Впрочем, ни кто не говорит о том, что, испугавшись иродова гнева, смутьяны не переменили место тайных встреч, где продумывали и расставляли по местам детали будущего покушения. На людях они делали вид, будто бы ненавидят друг друга, женщины отворачивались, скрещивали пальцы или плевали в сторону уходящих, мужчины дошли до более серьезных оскорблений. Но все это было суть обыкновенное лицедейство, и Ирод не поверил происходящему и вскоре созвал собрание друзей и родственников, на котором обвинил жену Фероры, не хочу даже произносить ее имени, в том, что она применив колдовство обольстила Ферору, отвратив его от старшего брата и заставив любить только себя.

Подобное обвинение казалось смехотворным в глазах людей способных организовать убийства и сеющих вражду и смуту. Поэтому Ирод тут же обвинил ее в непочтительном отношении к его дочерям. При этом царь не посчитал нужным обвинить злодейку в главном преступлении – подстрекании к убийству. Но, тут уж нужно знать Ирода и его слабость к своей идумейской родне. Он явно перетрусил обвинять возлюбленную брата в преступлении, за которым, должны последовать арест и казнь, так как боялся утратить навеки расположение своего взбалмошного и более чем недостойного младшего брата.

В довершении речи Ирод предложил Фероре отказаться от жены, на что тот как всегда в своей визгливой манере сообщил высокому собранию, что скорее уж откажется от собственной жизни, нежели от своей любимой. Схватил за руку супругу, и не объясняя больше ничего и не дослушав царя, Ферора выволок ее из зала.

Позже царь будет неоднократно спокойно и рассудительно или гневно с угрозами требовать, чтобы брат развелся с женой, но всякий раз Ферора ответит ему отказом.

Не представляя, что делать дальше, и как уладить миром это дело, Ирод строжайшим образом запретил Дориде, ах, я все-таки упорно называю ее про себя Дорис, а так же Антипатру, посещать дом Фероры, дабы никто уже не мог обвинить их в тайных собраниях и плетениях заговоров. Последнему он выдаст неслыханную сумму в сто талантов, в качестве компенсации, за отказ от общения с родным дядей.

Сам же Ирод не оставит попыток вразумить брата, все еще надеясь, что тот войдет в разум и отличит зерна от плевел. Тот же неизменно отказывался, оскорбляя царя и чуть что убегая прочь, как это он делал в детстве и отрочестве. Так что в один из дней, Ирод не выдержит и в сердцах выгонит обоих из своего дворца, после чего Ферора уедет в Перию, поклявшись не возвращаться ко двору, пока там Ирод. «Одна только смерть, способна отныне примирить нас», – скажет Ферора.

Глава 35

К увещеваниям брата, все еще надеясь развести его с супругой, Ирод прибегал множество раз, активно обращаясь за помощью к друзьям Фероры и уважаемым жителям Иерусалима. А то, являлся к нему в сопровождении небольшой свиты, как частное лицо. Несколько раз еще до бегства Фероры в Перию, где он был назначен тетрархом, Ирод вспоминал и о моей скромной особе, в полудетской надежде, что римляне-де могут все. Увы, это было и остается всеобщим заблуждением. К моменту, когда Ирод всерьез занялся разводом брата, ему было уже шестьдесят восемь, отпущенной богами жизни оставалось всего два года.

Однажды, когда мы в сопровождении нескольких доверенных телохранителей добрались до дома Фероры, оттуда выходил, кутаясь в длинный потертый плащ человек, фигура и походка которого показались мне знакомыми. Впрочем, проживая большую часть жизни в Иудеи и Себастии это было и не удивительно. Занятый обсуждением с царем ремонта одного из залов храма, возможно, я и не обратил бы должного внимания на гостя Фероры, не носи он под старым грязным плащом попрошайки роскошную, выбеленную до боли в глазах одежду, которой он сверкнул, когда пола плаща зацепилась за куст шиповника.

Шиповник – дикая роза. С определенного времени, я начал доверять этому растению. Считаю, что в этих сильных неприхотливый цветах скрыта душа моей несчастной Абаль.

Я схватился за оружие, но стража Ирода оказалась проворнее, незнакомец был тотчас же задержан и приведен к царю.

– Антипатр?! – воскликнул Ирод, сдвинув седые брови к переносице. – Не тебя ли я заклинал, ни под каким видом не приближаться к дому этой женщины?

В ответ Антипатр заблеял что-то невразумительное, шел, мол, задумался и сам не заметил куда попал. Думал, здесь живет кто-то из его дружков, а оказалось…

Словно сто талантов не сумма для этого повесы!

Впрочем, нищенский плащ надетый поверх дорогой одежды говорил сам за себя, обличая престолонаследника в бесстыдной лжи.

– Ступай. С тобой я разберусь дома, – нетерпеливый жест. Антипатр попятился, явно желая еще что-нибудь добавить. Но его уже не слушали.

– Давай быстрее зайдем в дом и узнаем, что оставил там этот хитрец? – озорно заглядывая мне в глаза, предложил Ирод.

Почему непременно «оставил»? как будто бы не мог просто зайти?.. впрочем, Ирод умел удивлять.

В доме нас уже заметили, но царь, отпихивая пытавшихся задержать его на пороге слуг и рабов, летел вперед собственной стражи. Ощущая охотничий азарт и подстегиваемый жгучим любопытством.

И действительно, встречающий нас в атриуме дома Ферора был еще более взъерошен и растерян, нежели обычно. Ворвавшись, мы успели заметить край расшитой накидки, которую любила носить жена тетрарха. Скорее всего, она всего лишь пыталась скрыться с глаз ненавидящего ее царя, но возможен и другой вариант развития событий. Как нечаянно догадался Ирод, Антипатр передал нечто своему дяде, а тот, услышав, о внезапном визите царя, сунул ценность жене.

Хотя, растерянный вид тетрарха мог всего лишь указывать на его смущение. Сказал же Ирод, чтобы Антипатр не переступал порог его дома, а теперь попробуй докажи, что вместе тайные делишки не обделывали.

– Если эта мразь утащила что-нибудь из украшений царицы, которое приволок сюда мой наследничек, мы легко найдем похищенную ценность и тогда я с чистой совести запорю стерву до смерти. – Толкнул меня к лестнице ведущей на второй этаж царь.

– А если не найдем? – Я с сомнением оглядел набитый старым хламом атриум. – Мы ведь даже не знаем, что именно искать. Неужели ты хочешь, чтобы брат имел повод поносить твое имя на рыночных площадях?

– Ты как обычно прав, Квинт. Но только, бог знает, какого труда мне стоит сдержаться.

Мы поговорили несколько минут с Феророй, как хозяин дома он был вынужден оказать нам гостеприимство, но было заметно, насколько несвоевременна эта встреча.

Служанки принесли ароматную воду для омовения. Ирод слегка окунул унизанные перстнями пальцы, потрепав по щечке неуклюже заигрывающую с ним девицу. Ферора мыл руки тщательно, долго оттирая пальцы, словно собирался не садиться за стол в своем доме, а врачевать чью-то рану.

Наконец мы расселись на удобных сигмах на которые для большего удобства были наброшены пухлые подушки с вышитыми на них гроздями винограда.

– Гляди, Ферора, а у тебя вся борода в каком-то порошке, – сощурился Ирод.

– По-рош-ке… ни какого по-рош-ка! Что ты?! Что ты?! Злые духи помутили тебе разум, – затараторил Ферора отчего-то сильно заикаясь, – истинно говорю тебе – злые духи. А это халва. Обычная халва. Вот, смотри, я ем ее, ем ее! Вот! И еще вот! – с этими словами, он принялся засовывать в рот бороду, обсасывая с нее сахар. – Это было необычное зрелище, но, пожалуй, еще больше меня изумили испуганные глаза тетрарха. Не к лицу мне – «Черному пауку» и «тайных дел мастеру» подбирать подобные сравнения, но в этот момент Ферора, как ни кто другой походил на пойманного, за подрезанием чужого кошелька, воришку «базарника».

– Да мне безразлично, хоть бородой, хоть задницей ешь свою халву! Я совсем о другом хотел поговорить. – Оттаял первым Ирод.

Честно говоря, я, убейте, не помню, о чем они в тот день спорили. Да это и не важно. Через неделю, или через месяц, но, как я уже писал, Ирод устал уговаривать не желавшего слушаться младшего брата, и, обозвав его ослом, и македонцем, что за неимением вкуса и чувства прекрасного может только овец трахать, Ирод выгнал и Ферору и его ненаглядную из дворца.

Ферора отправился в Перию, и одновременно с этим Антипатр повез завещание Ирода, в котором значился наследником он, и следующим претендентом юный Ирод[126]. Как выяснилось позже, это совпадение не являлось случайным, а было частью великолепно продуманного плана.

В то время Ирод кинул меня и Николая Дамасского на переговоры о возвращении долга министром арабского царства Силлаем, из-за чего я упустил слух о странной болезни Фероры, приключившуюся с ним сразу же после того, как мы с царем покинули его дом. Возможно, я бы и не вспомнил о несерьезном пищевом отравлении, которое опознал спешно вызванный к приболевшему тетрарху дворцовый лекарь, если бы не опасался, что кто-нибудь воспользуется совпавшим с моментом отравления визитом царя. На лице тетрарха, во всяком случае, после его полного излечения, остались безобразные следы от язв, что могло указывать на сильный яд.

Вообще, вот все говорят, что Ирод был тираном и кровожадным чудовищем. Мол, велел задушить свою жену царицу, казнил их совместных сыновей. Лично я не считаю его таким уж зверем. Что до жены, то Ирод не без основания подозревал ее в измене. А в Иудее неверных жен во все времена забивали на улицах камнями, так что можно сказать, легко отделалась. Что же до сыновей… то тут, и я, что уж греха таить постарался, и Саломея золотую ручку приложила, так что…

Я говорю о другом, вскоре после последнего скандала между братьями и отъезда Фероры в его тетрархию, Ирод впервые серьезно заболел. Его тело покрылось нарывами, которые то и дело лопались, заливая постель кровью и гноем, горло обложило до такой степени, что несчастный с трудом мог произносить слова. Все считали его живым покойником, Антипатру доложили в Рим о смертельной болезни отца. В эту пору, изнемогая от боли, Ирод посылал и посылал за братом, умоляя его явиться попрощаться с ним и получить последние распоряжения – воля умирающего – закон. Но Ферора был верен своей клятве, и отказался посетить страдающего брата.

Глава 36

– … Александр и Аристобул… сейчас… только что… Саломея, за что?!

Я подскочил к царскому ложу, опустившись на колени, потрогал лоб умирающего. Жар. Бред.

– …Александр. Я не избавился от этого отцеубийцы, меня предали, Квинт, предали…

– Кто предал тебя? – Я отыскал глазами кувшин и налил в чашку, по привычке, пригубив ее первым.

В углу зашевелилась тень. Должно быть, служанка… я не стал разглядывать, помогая царю приподнять голову. Он сделал пару судорожных глотков, снова повалившись на подушки.

– О, дети, дети мои! Александр… – из груди Ирода вылетел приглушенный стон, – они предали меня. Сказали будто бы Александр мертв, а он приходил сегодня ко мне с мечом. Он жив – говорю я тебе, как и его мать, которая только что стояла здесь же, где теперь ты. Я давно простил ее измену, ее вероломство, а она нет. Не хочет возвращаться царицей, а я специально после нее ни одну из своих жен не ставил царицей. Для нее паскуды место берег, украшения ее, одно к другому, ждут хозяйку. Может и роздал кое что, Дорида потаскала, но да побрякушки все это, шелуха.

Мариамна – она и без цацек царица, навсегда царица…

– Мариамна мертва. Аристобул с Александром тоже.

Подошедшая служанка подала мне намоченную в ароматной уксусной воде тряпку и я протер Ироду лицо.

– Они мертвы, великий царь. Да усладятся медом их души.

– Медом? – Ирод скрипуче засмеялся, – сказал, медом. Бедная моя Мариамна. Купание в меду, в золотом аду… не пошли ей в прок. Врали египетские свиньи, что красота царицы не пострадает, и будет вечной. Видел бы ты друг Квинт… Старый друг. Я знал, что Саломея солгала мне. Знал, и все равно отдал приказ умертвить мою царицу. Потому что так любил ее, так… невозможно, нечеловечески любил! Человек не может вот так, царь не имеет права. Ради нее я мог сравнять с землей, а затем заново отстроить свое царство. Она была госпожой Иудеей. Я был весь полон ей, я принадлежал ей, а она…

Золотые ткани тонкие, браслеты, ожерелья, диадемы, кольца, перстни. Я ведь не умею сочинять стихов, пишу только воспоминания, возвожу крепости…

Золотая патока, мед, сладкий запах. У нее был сладкий запах при жизни, и после смерти она стала еще слаще…

Я не мог наказать свою собственную сестренку, малышку Саломею, которую поклялся защищать. Хоть она во всем и виновата. Золотом шитое платье, черный покров тайны. Я сам во всем виноват, моя сестра… ш-ш-ш, – Ирод поднес палец к губам и вдруг не удержался и запечатал себе рот звонким шлепком.

Какое-то время я слышал лишь стоны.

– Я мог не слушать. Я царь, а не глупый мул, которого водит за веревку хитрая золотая девочка. А ведь Саломея золотая, сестренка моя неразумная. Я и только я убил Мариамну. Думал, что тогда любовь перестанет проделывать со мной свои штуки и я освобожусь. Как же… Ты помнишь, друг Квинт, в Аскалоне ты уступил мне девушку?

Я напрягся.

– Не помнишь. Ты нашел ее в пустыни, и затем… – Ирод зашелся в скрипучем кашле, и я снова взял тряпку, обтирать ему лицо.

– Помню, великий царь.

– Ее имя было Абаль. И я очень виноват перед тобой, перед ней, перед вами. Я забрал у тебя рабыню, потому что она была хороша, и я подумал, что развлекусь с ней в Аскалоне, но… тогда я был женат на Дориде, на Идумее, и мечтал о госпоже Иудее. Абаль пошла за мной и возлегла тихая, покорная. Только глаза ее были красны. Тогда я думал, что любая женщина может стать моей. Только Абаль была не со мной. Она все время думала о тебе, потому что любила тебя и мечтала, что когда я наиграюсь с ней, ты примешь ее назад. Так же и Мариамна. Она оскорбляла меня своей молчаливой покорностью и постоянно изменяла мне в мыслях. Госпожа Иудея жаждала других любовников, другого мужа. Она плакала о временах Хасмонеев и умирала от отвращения в объятиях простого Идумея. Моя мать была царского рода, мой дед из семьи вождей Идумеи. Но все это ничто в сравнении с ее родом – родом царицы Мариамны, царицы Иудеи.

И я убил Мариамну, задушил свою царицу. Единственную из женщин.

И Абаль – простую рабыню мечтавшую вырваться из моих объятий, чтобы оказаться в твоих. Я не мог перенести такого унижения. Я избавил ее от себя, как она и того желала, но вместо тебя, ее ждали другие. Я справлялся потом о ее жизни, о своей подлости. Узнавал, смаковал, ужасался. Какое-то время я тешил себя мыслью, что отомстил гордячке, но на самом деле я всегда знал, что совершил гнусность. Поэтому, когда мне донесли о твоей связи с Саломеей, и когда я увидел ее счастливое личико, я не посмел… я просто не мог подменить ее радость горем. И даже потом, когда вы были так неосторожны, что… тогда я решил наказать Саломею, наказать всех тех, кто завидовал и ненавидел мою царицу. Но месть моя была особой, месть моя была изысканным блюдом для меня одного.

Помню, как, уже послав лакомство сестре, я сидел в Антонии, забившись в угол рядом с ее гробом. Потирая от удовольствия ладони, а потом, стуча зубами от страха. Вдруг подумалось, что приставленный к царице египтянин соврал, Саломея отравилась и…

Несколько раз я порывался послать гонцов в Хеврон, или даже броситься к ней сам. Но я только плакал, только уговаривал себя, что если сестра отравилась медом, то я уже все равно ничего не смогу поделать.

А потом, я вдруг испугался, что когда Саломея умрет от трупного яда, обвинят меня. Я же в открытую послал ей эти кувшины.

Потом я бросился к саркофагу, и зачерпывая ладонями пил сам…

Я пил мед, и мне казалось, что я открыл тайну жизни. Из золотого омута на меня смотрела царица, и я хотел выпить весь-весь мед, всю-всю смерть, чтобы она снова была живой. Она уже дышала и поднималась навстречу моим мольбам, моим губам! Она… – Ирод заплакал. – Саломея не умерла. Возможно, она и не пригубила меда, сочтя мой подарок подозрительным, а я…

Как видишь, я тоже не помер, а Мариамна, моя царица… не ожила.

Я невольно стиснул зубы, вспоминая мед. В тот день Ирод вдруг ни с того, ни с сего прислал сестре прелестные кувшины с медом… стоп! Что он сказал «Антония» саркофаг, мед…

С трудом сдержал рвотный спазм и поспешил оставить, вновь потерявшего сознание царя, в который раз жалея, что не могу отважиться на честную месть. Не могу, пока рядом со мной Саломея, пока дети… пока…

Глава 37

Я готовился к встрече с престолонаследником, чтобы, наконец, умертвить его, ведь ни для кого не секрет, что его дружба с Саломеей закончилась после ее доноса брату, и теперь ее могла ожидать незавидная участь. Но Ирод неожиданно пошел на поправку, и, встав на ноги, первым делом велел известить об этом брата, похваляясь явиться к нему в Перию, дабы он поглядел, что может бог.

Я уже говорил, что, Ирода вели по жизни очень сильные, могущественные боги, чего нельзя сказать о Фероре. Единственным сокровищем, которого был нежно любящий и вечно прощающие его брат, против которого он во все времена носил камень за пазухой.

Не имея сил тот час по избавлению от хвори, отправиться в гости к младшему брату, Ирод отправил вместо себя Ирода младшего, который в это время ходил у него в милости.

И вот же судьба, едва посольство во главе с юношей Иродом ступило на территорию Перии, и глашатаи побежали перед торжественно одетыми придворными и высоким посланником царя, крича о прибытии Ирода, в доме Фероры произошел странный случай. Вполне здоровый и цветущий до этого тетрарх, я пишу это, по словам прислуги и рабынь, пытанных затем царем, вдруг побледнел и рухнул на пол. Его глаза вытаращились, из горла вырывался хрип. Так что ко времени, когда племянник оказался перед воротами дома своего горячо любимого дядюшки, оттуда уже раздавались жалобные крики и призывы о помощи.

Ферора был при смерти, и лишь вид юного Ирода немного успокоил его, временно вернув душевное спокойствие, так что, он даже позволил рабам уложить себя на кровать, и лекарь, осмотрев его, назначил промывание желудка.

Понимая, что ни чем не может помочь, юноша вежливо распрощался с дядей и его женой, и поспешил тут же сесть на коня и помчаться в сторону Иерусалима, дабы первым передать печальную новость отцу.

Услышав о внезапной болезни брата, Ирод тут же велел одеть себя, и не взирая на протесты лекарей и жен, бросился в Перию, где обняв, обессиленного, терзаемого дикими болями Ферору, собственноручно поил его целебными отварами и протирал его изъеденное гнойными волдырями тело водой с ароматным уксусом, точно таким же, каким совсем недавно врачевали его.

Дни и ночи, еще недостаточно окрепший царь, точно простой раб, прислуживал брату, здоровье которого то висело на нитке, то шло на поправку. Впрочем, ни какими стараниями было не пересилить зла, переполнявшего Ферору, и вскоре он действительно умер.

Я не был с Иродом в Перии, но точно знаю, что после смерти брата, он не выполнил ни одной своей давней угрозы по отношению к убитой горем вдове, Ферору же похоронили в Иерусалиме. По приказу Ирода, всем евреям и даже иноземцам, живущим в Иудее, было предписано соблюдать самый строжайший, самый глубокий траур, сам царь на долгий месяц облачился в робу, и отказывался браться за государственные дела, вкушать приличествующие царю яства, прикасаться к женам.

Антипатр – наследник Ирода, и, как выяснилось, ставленник «пришлых» еще не вернулся, но, теперь за ним уже зорко следили «тайных дел мастера», и я знал, что он скупится купить своей жене новую золотую безделицу, или отрезок материи, тратя все деньги на подкуп уважаемых людей Рима, дабы они хвалили его – Антипатра перед отцом и очерняли деяния юного Ирода, в котором наследник короны видел сильнейшего конкурента. Точно такие же фальшивые доносы в свое время по его указке писались Ироду на Александра и Аристобула. Да усладятся медом их души.

Я продолжал ждать свою жертву, непрестанно тренируясь, довольный уже и тем, что не должен скрывать своих намерений перед «тайных дел мастерами», ибо Антипатр был приговорен непосредственно ими. Приятно, когда работа совпадает с личными планами.

Конечно, я мог отпроситься уехать по своим делам, и встретить Антипатра на подступах к Иудее. Встретить и зарезать… но… подобный исход дела обычно нравится не способным думать и на день вперед молокососам. Я же понимал, что едва неведомый убийца разделается с наследником, Ирод изведет нас всех, выискивая, кому сия смерть была выгодна, и тогда уже возможно пострадает Саломея. Идеально вышло бы, если бы Антипатра подобно первым двум претендентам на престол порешил их бесноватый папочка. Это было бы достойной платой за жизнь несчастной Абаль.

Криспин Марций не навязывал мне своих планов, как, обычно позволяя выбрать максимально-удобные для меня тактику и стратегию. Понимая, что на этот раз Антипатр не выскользнет из моих рук, я направился в Себастию, где полно храмов, и принес там жертвы богам.

На этот раз само небо и гора Олимп встали на моей стороне, или моему скромному богу Термину, удалось своими интригами повернуть мнения главных богов в свою сторону, склонив их внимание к моей скромной особе, потому что, едва только я вернулся в Александриум, Ирод тот час потребовал меня к себе. По пути стражники, которых я знал, нашептали, что народ будто бы сплетничает о том, что тетрарх Ферора умер от яда, а отравил его ни кто иной, как Ирод.

Царь пребывал во гневе, и не столько от того, что народ Иерусалима традиционно уже принимал его за кровожадное чудовище, сколько от того, что версия с ядом, была единственным разумным объяснением случившегося. Оставалось выяснить, кто именно отравил.

Вскоре в пыточные камеры были вызваны все рабы и слуги дома Фероры, но результата не было до тех пор, пока кто-то не вспомнил, что в доме тетрарха, еще в Иерусалиме завели весьма странный обычай, время от времени нанимать свободных служанок, которые на краткое время заменяли домашних рабов и слуг. Как выяснилось, это делалось в тех случаях, когда Ферора принимал в доме своего племянника Антипатра с супругой, коему было запрещено переступать порог дядиного дома. В эти дни, они собирались и пировали с женами, строя смелые планы убийства царя и захвата власти. Что же до пришлых служанок, их брали в близлежащих селениях, и прислуживая денек в доме неизвестного им господина, они благополучно возвращались домой, не имея возможности тут же донести о произошедшем царю. При этом и сам царь не мог добраться до вольных прислужниц, так как они не значились в доме Фероры, и отыскать их стоило труда.

Когда же удалось обнаружить одну из таких крестьянских девушек, и та показала, что действительно прислуживала во время странного пира, на котором молодой господин, как она поняла, гость, передал старому господину, пузырек с порошком. Девушка запомнила день, и что сразу же после того, как молодой господин, одетый в белоснежные одежды и почему-то старый нищенский плащ, распрощался с хозяином, в дом ворвался другой господин, в котором слуги признали царя. Крестьянка была жутко напугана и стремительным вторжением, и тем, что невольно лицезреет самого Ирода… тем не менее, она сохранила в памяти, как обезумивший от страха Ферора сунул пузырек своей жене, осыпав второпях свою одежду и бороду. Больше девушка ничего показать не могла, так как спряталась на кухне и сидела там ни жива, ни мертва, пока в доме не стало тихо, и слуга господина взяв ее за руку отвел до речушки без названия, недалеко от которой находилась хижина ее родителей.

Мы с Иродом переглянулись. Теперь, после того, как в деле появился порошок, мозаика постепенно начала складываться в довольно-таки занятный рисунок. Какой пузырек притащил своему дяде замаскированный под бродягу Антипатр? Если вспомнить, как был напуган Ферора – вывод напрашивается сам собой. Как доказать? А проще некуда. Будь порошок обыкновенным снадобьем, Фероре оставалось только вручить его брату. Ставлю виллу против лачуги последнего пьяницы, что это не слабительное. Для очистки совести Ирод потребовал бы, чтобы кто-то из лекарей-аптекарей освидетельствовал сей препарат, или мы попотчевали бы им кого-то из рабов, и после того, как ученые мужи сочли бы его безопасным, Ирод сел бы с братом за примирительный обед, и все дела. Но Ферора как раз боялся, что мы обнаружим подарочек племянника, потому мы и видели, как убегала его жена. Жена, которой он поручил спрятать опасную вещицу. Оттого и мыл столь тщательно руки, словно навоз убирал, а не с родственником перед этим беседовал. Потому и запаниковал, когда царь указал, на его перепачканную бороду. Так испугался, что мы поймем, что это за порошок, что предпочел, сожрав его, умереть в мучениях, лишь бы только не открыть тайны.

Все сходилось, и то, что после нашего с Иродом визита Ферора приболел, и то, что домашний доктор первым делом начал промывать ему желудок. Вряд ли он решился бы на такое, не подскажи ему сам больной, в чем причина внезапного недуга. И даже то, что позже после визита Фероры в Александриум заболел сам Ирод. И язвы… язвы покрывающие тело царя, которые я видел лично, ухаживая за Иродом, когда он рассказывал мне о том, отчего убил Абаль, и как пытался напоить опасным медом Саломею. Язвы, которые Ирод бережно врачевал, стоя на коленях перед ложем своего недостойного брата. Эти язвы появились в результате принятия сильного яда.

Показание крестьянки были частично подтверждены домашними слугами и рабами Фероры. Частично, потому что, как я уже говорил, во время тайных встреч с племянником или другими участниками заговора, тетрарх нанимал слуг со стороны. Но теперь, поняв, что часть дела раскрыта, и их господа уже не защитят от неминуемой опасности, они спешили дать и другие показания, а именно о том, что сам Ферора умер от яда, отравленный ни кем иным, как своей возлюбленной женушкой, которая понимая, что годы не пощадят ее красоту, каждый месяц добавляла в его питье некое чудодейственное зелье, которое укрепляло его чувство к ней. В последний же раз супруга пригласила ведающую в травах аравийку, с тем, чтобы та составила особенно сильный заговор. Случайно или нет, но травница оказалась давней знакомой Силлая, за которого чуть было Ирод не выдал мою Саломею, и который, был и я думаю, является до сих пор, «тайных дел мастером». Последнюю информацию я, разумеется, скрыл от Ирода, но и добытого оказалось с лихвой.

Неужели «тайных дел мастера» отдали Силлаю приказ умертвить Ферору? – Невольно пронеслось в моей голове. А ведь совсем недавно я вел переговоры с этим человеком от имени Ирода, и он не проронил ни слова о своей миссии. Впрочем, это нормально для теневого воина.

– Силлай решил разрушить мою семью, потому что я не позволил забрать сестру. – Решил вопрос по-своему Ирод.

Далее последовал закономерный приказ арестовать вдову Фероры. Полагаю, что после ареста ее личных слуг и рабов, бедняжка жила точно на раскаленных углях, ожидая в любой момент городской стражи. Была ли она виновна в отравлении Фероры? – Я не верю в это. Зачем дочерям атланта Гесперидам вырубать сад, дающий золотые яблоки? Воину добровольно выбрасывать в пропасть щит, при помощи которого можно избежать смерти. Выбивать почву из под собственных ног?

Когда начальник стражи с порога потребовал от нее, добровольно отдать пузырек с ядом, который принес в их иерусалимский дом Антипатр, женщина сделала вид, что согласна выполнить приказ, для чего удалилась к себе.

Но вскоре все услышали ее крик и звук падение тела. К ужасу несчастной, она не умерла, а только сильно расшиблась и пребывала в сознании. В столь плачевном состоянии вдову тетрарха и доставили к Ироду, положив на откуда-то взявшиеся носилки, и провезя весь путь не оказывая ей помощи.

Я невольно ужаснулся, когда ее дрожащую с разбитым окровавленным лицом положили прямо на пол перед царем. Вспомнилось, как Ирод запытал нищего предсказателя – человека из грядущего, как он сам себя называл. В случае с этой женщиной, было достаточно всего лишь сжать ее перебитую коленку или поковыряться в любой другой ране. Но Ирод опустился на колени перед пострадавшей и повел с ней ласковые речи, обещая позвать лекарей и оказать ей всяческую помощь.

Тогда вдова Фероры призналась, что Антипатр действительно принес ее мужу яд, дабы тот мог отравить царя. При этом сам обольститель предпочел отправиться на время, когда было назначено преступление, в Рим, дабы не быть обвиненным. В случае же неудачи, они планировали спрятаться в Перии, так как у Антипатра есть свободные сто талантов, которые он потратит на устройство их на новом месте и найм войска для защиты от мстительного царя, а возможно и нападения последнего.

И если в самом начале Ирод не был особенно расположен к ненавистной вдове брата, и слушал в пол уха о том, как Антипатр в присутствие вопрошаемой жаловался своей матери, что де, он уже седой, а отец все молодеет и молодеет. Что не боги, а злые демоны поддерживают Ирода, вкачивая в него жизненные силы, и позволяя иметь много жен. Что, он Антипатр взойдя на престол, мол, не намерен оставлять трон после себя брату от другой матери, а передаст своему собственному сыну. Все это можно было без особого труда измыслить. То теперь, после упоминания о ста талантах, о которых знали всего три человека Ирод, Антипатр и краем уха я, после этого явного свидетельства, он поверил словам вдовы, и смилостивившись, позвал лекарей.

– Когда Антипатр принес яд, чтобы умертвить царя, я очень испугалась и стала просить мужа выбросить отраву. Но в этот момент раздался стук и шум у дверей, кто-то закричал, что пожаловал сам царь. Тогда муж сунул мне пузырек, в спешке просыпав часть порошка на себя. – Причитала вдова Фероры. – Я унесла яд, спрятала его в отхожем месте. Когда ушел царь, Ферора тот час кликнул лекаря, ибо отравился. Но это было не сильное отравление, и мы старались скрыть произошедшее. Потом, не взяв с собой меня, муж ездил в Александриум. А по возвращению его стало известно, что царь тяжко болен. Тогда я и поняла, что произошло страшное.

Я каждый день молилась богу о том, чтобы он отвел от нас беду, но все оказалось напрасно, и когда глашатаи возвестили, что Ирод пожаловал в Перию, муж так испугался, что поспешил отравиться сам, дабы не попадать в руки палачам. После него следовало умереть и мне. Но я не сумела сделать этого вместе с Феророй. Не хватило сил.

Наверное, я должна была бы уничтожить остатки яда, чтобы твои слуги никогда не нашли его, но я решила приберечь отраву для себя, так как боялась пыток и истязаний. Я знала, ты никогда не любил меня, и желал, чтобы мой любимый муж выгнал меня из дома. Я хотела принять яд, но потом испугалась, что он не подействует сразу, и выбросилась из окна. Это чистая правда, говорю это точно пред Богом, и уповаю на твою милость.

Не мучая более и так пострадавшую женщину, Ирод распорядился, чтобы слуги отправились в дом, и взяли из указанного места пузырек с ядом.

Так закончил свою жизнь младший брат Ирода Ферора, но Антипатр все еще был жив и на свободе.

Глава 38

Благодаря показаниям вдовы Фероры, которую Ирод спрашивал несколько раз, дабы она открыла всех известных ей участников заговора, а не ограничивала круг подозреваемых уже известными лицами. Вовлеченный Иродом в процесс, я был вынужден полностью погрузиться в дознание, гадая, как при таком раскладе сумею находиться и в пыточных камерах, и на большой дороге, где собирался прикончить Антипатра. Впрочем, должно быть жертва, приносимая мной в храме Августа, понравилась богам, ибо неожиданно показания близких Фероры, его слуг и особенно вдовы, зазвучали подобно тугим тетивам, с которых слетали каленые стрелы.

Первое, что требовалось выяснить – это происхождение яда, которым был отравлен Ирод и от которого умер Ферора. – Сие средство было доставлено наследнику престола, и как установлено совершенно точно, по его личному приказу, управляющим его домом, самаритянином носящем такое же имя как и его хозяин – Антипатр[127].

Тому же в свою очередь заказанный яд привез из Египта его друг Антифил[128], купивший его там, у знакомого врача.

Дабы запутать слежку, если таковая была установлена за Антипатром, Антифил принес яд не прямо в дом престолонаследника, а передал через его дядю Феодиона, чья вина была неоспоримо доказана. Так что теперь под удар невольно подпадала моя Береника, как законная супруга Феодиона. Кроме нее в деле покушения на особу царя участвовала дочь первосвященника Мариамна, которая собиралась возложить диадему на голову своего сына Ирода. Должно быть, покончив с царем, она рассчитывала умертвить и Антипатра, опасаясь, как бы тот, придя к власти, не устранил ее сына.

Почуяв, что любящая его без памяти мать вот-вот будет отправлена к палачам, юный Ирод, коего я столь необдуманно прочил на престол, совершил неосмотрительную глупость, а именно, прилюдно оскорбил родительницу, сделав это таким образом, чтобы о произошедшем доложили царю. Поступая так, гаденыш тщился снискать одобрение отца. Но надо ничего не знать об Ироде, чтобы сотворить такое в его доме! Я уже неоднократно писал, что любовь к семье во все времена, была наиярчайшей чертой характера Ирода. Поэтому он буквально взбесился на проступок сына, тут же вычеркнув негодного из завещания. За этим действием последовал спешный развод с Мариамной II и смещение с должности первосвященника ее отца Симона.

Вырисовывалась довольно-таки напряженная ситуация. С одной стороны Антипатру теперь уже точно было не сносить головы, с другой, Ирод сын Мариамны, на которого мы рассчитывали, видя в нем будущего царя, был устранен от власти раз и навсегда.

Получалось, что я хоть и справился со своей работой, но теперь мы снова теряли почву под ногами. Не сберегли юного Ирода, с которым у Саломеи на удивление не было ни каких дрязг.

Антипатр был спешно вызван домой, под предлогом передачи ему царской диадемы. Учитывая, как возненавидели его в последнее время члены семьи, можно было не сомневаться, что его не упредят с сообщениями о раскрытом заговоре, дабы, надоевший всем идумей получил, наконец, по заслугам.

Тем не менее, расследование продолжалось, и вскоре на стол перед Иродом был поставлен еще один пузырек с ядом. На этот раз, ядом змеи в сочетании с какими-то с вытяжками из трав, названия растений я не запомнил, так как они звучали на галльском языке.

Пузырек принес вольноотпущенник Антипатра некто Бафиил. Понятно не сам проникся верноподданническими чувствами, заплечных дел мастера малость язычок развязали. Второй яд должен был завершить дело, на случай, если Ирод выстоит после первого. После того, как с Бафилла были сняты признательные показания, вдова Фероры, была вынуждена подтвердить, что знала о наличие второго пузырька, но не рассказала о нем на допросе, так как не имела понятия о том, где он хранится, и следовательно, не могла предъявить его вопрошателям.

Кроме пузырька со смертоносным ядом Бафиил предоставил царю фальшивые письма, якобы от именитых граждан Рима с кляузами относительно сыновей Ирода Архелая (от самаритянки Малфаки) и Филиппа (сына Клеопатры из Иерусалима).

Таким образом, Антипатра следовало судить как за отцеубийство, так и за попытку братоубийства. А это означало, что отныне боги отстраняли меня от неблагодарного и неблагородного дела убийства Иродова первенца. Так как теперь за него бралась немилосердная судьба, требовавшая расплатиться за смерть царевичей.

Подобный ангелу мщения, Ирод намеревался дождаться свого «наследника», моля бога, чтобы кто-нибудь не поведал тому о действительном положении дел, присоветовав сбежать до суда. Поэтому, укрепившись в своем решении воздать поганцу по заслугам, он слал сыну одно за другим полные «отцовской нежности и любви» письма, рассуждая в них о том, как желает поскорее отойти от дел, поселившись в Себастии или прибрежной Кейсарии, где будет жить частным порядком балуя жен и играя с внуками.

Антипатр не мог не знать о смерти дядя по отцовской линии, так как по всей Иудеи был объявлен глубокий траур. Не мог и не проведать о высылке из Иерусалима Дорис. Последняя, небось, уже закидала сына жалобами на жестокосердного тирана. Впрочем, как раз удаление от двора этой особы давало надежду, что живя в Идумее, она не знает об обнаружении яда.

Подозрительный как отец Антипатр со всей многочисленной свитой и охраной шел в Иудею. До Келендериса[129] морем, затем краткий отдых, когда можно наконец послушать о чем шушукаются на базарах, что рассказывают друг дружке проживающие там иудеи, какие новости привезли вместе с разнообразными товарами купцы, не было ли гостей из всевластного Рима? Все нужно Антипатру, любая мелочь. Чушь, дичь сгодится. Все пойдет в дело.

Возвращаться же и хочется и колется. С одной стороны, отец со своей запоздалой любовью, с другой – труп любезного дядюшки Фероры… И не то, чтобы отцовы объятия фальшивы и не искусны, как не честно отлитая монета в коей сердцевина проржавела, а золото облупилось, или Ферора до изумления сильно провонял в своем гробу.

Не в том дело. Просто слишком мало у него – Антипатра нынче сведений, деталей, подробностей разных, не получив которые ни по чем полной картины не сложится. Вот. Например. Помер дядя Ферора – вопрос, своей ли смертью преставился или подсобил кто?

Да хоть и своей – без разницы. Но дома у Фероры был яд! Был. А теперь он где? Хорошо, коли у жены. Эту козу припугнешь чуть-чуть, душу вынет, продаст, и на вырученные денежки снеди разной накупит, вина доброго проставит, а коли, мало покажется, и зад перед гостем дорогим заголит. Только не злись раньше времени. Только не ругайся.

А коли не у жены? Коли кто-нибудь из дружков Фероры или даже сам царь?! Странно приготовленный яд. Для иудеев странно, а египетские врачи давно уже им пользуются. А у Ирода в Антонии есть таковые. Опознают порошочек, слуг кнутом попотчуют. А там и до него, до главного виновника рукой подать. – Так думал Антипатр, и душа его дрожала в теле сухим осенним листом, что лишь ждет своего ветра, отчаянно, из последних сил цепляясь за жизнь. Но с другой стороны, к чему дрожать, куда бежать? Когда уже столько всего сделано? Когда устранены всегдашние противники – ненавистные Хасмонеи, долгие годы, стоящие между ним и троном. Те, самые Хасмонеи, разлучившие его некогда с отцом. Особенно Александр, после рождения, которого отец забыл о нем. Теперь его нет. И Аристобула тоже нет. Отец уже назвал его наследником перед Августом, и теперь готов уступить власть.

В Келикии его ждало новое послание Ирода, укрепившее упавший было дух наследника престола и распугав демонов подозрительности. Антипатр снова взошел на корабль, который понес его к морской Кейсарии, к началу его гибели.

Кейсария и Себастия встречали убийцу братьев гробовым молчанием. Перед ним одна за другой закрывались двери его знакомых и бывших друзей.

А ведь земли Иудеи, Самарии, морской Кейсарии еще помнили, как били барабаны и топали ноги танцовщиков в день торжественных проводов наследника в Рим. Тем не менее, отступать было поздно.

Я не стал бы здесь распространяться об особой смелости или наглости сына Дорис. Возможно, в голове у него и появлялись мыслишки, вновь облапошить любящего его отца. Как знать. Находясь в этот момент на пристани, во главе небольшого отряда иродова воинства, я не имел возможности подойти ближе, дабы подслушать его разговоры с приближенными. Мое дело было задержать убийцу и придателя, если потребуется, применив для этого силу.

Выстроившись в птичий клин, мы по одному приближались к берегу, постепенно занимая его, и преграждая Антипатру обратный путь к кораблю.

Мои ребята были одеты в длинные плащи, под которыми посверкивала броня. Раз, и из складок одежды одновременно на встречу, обернувшемуся в этот момент предателю вылетели сразу сотня мечей.

В голове пронеслась шальная мысль – отдать приказ «рубить», но… в этом случае старший сын Ирода погиб бы как герой, а я и все кто мне дорог, оказались бы под судом. Нет! Этого я не мог позволить! Тем более. Что красавчика уже поджидали слуги его отца. Давай, иди, либо на обнаженные мечи, либо в отеческие объятия. Решай. А уж дальше как Фортуна вильнет. Многие на месте Антипатра, учитывая его реальную вину, честно выбрали бы смерть, упав на собственный или один из наших мечей, но ни таков был сын Ирода и Дорис. Подколодным змеем он пополз к отцу, готовый вновь лгать, юлить, показно каяться и плевать ядом в каждого встречного поперечного. На брюхе пополз. Готовый извиваться, унижаться, льстить, шепча полные любви слова и готовый в любую минуту подняться в боевую стойку и нанести роковой удар. Вот какой царь чуть было не сел на иудейский престол! Вот какое проклятие удалось отвести от Иудеи, какой подарочек засунуть обратно Сатурну в задницу. На!

Антипатра судил сирийский наместник Публий Квинтилий Вар[130], бывший консул и приемник Сатурнина в Сирии. Находившийся в то время в гостях у Ирода. Так как я сам заняв почетное место в хвосте Антипатровой свиты, якобы оберегал его драгоценные тылы от возможного нападения, а на самом деле, готовый рубить каждого, кто вознамерится дать деру, я не мог знать, прибыл ли Вар просто в гости, или был вызван в связи с ожидаемым возвращением Антипатра.

Объяснив сыну, что его измены раскрыты, и дав ему сутки для обдумывания защиты, а так же разрешив, приехавшей встречать сына Дориде и жене Антипатра Иродиаде ввести его в курс дела, царь велел вывести Антипатра из зала суда.

Глава 39

Первое, что я услышал, вернувшись в дом Алекса, то есть мой дом – было известие о том, будто бы несколькими днями раньше, царь получил письмо от женщины по имени Акма состоящей при Юлии – жене Августа, которая предостерегала Ирода не доверять его сестре. Ибо она – Акма помогая супруге Цезаря разбирать почту, обнаружила письма последней, адресованные ее госпоже. Все во дворце знали, что много лет Саломея переписывалась с женой императора. Эта переписка началась еще, когда Юлию звали Ливией. И Октавиан не переименовался в Августа. Желая выслужиться перед известным своей щедростью иудейским царем, Акма выкрала письма Саломеи, в которых содержались настолько сильные выпады в сторону Ирода. С такой наглостью и бесстыдством поносились его доброе имя, что любая на месте Саломеи узнав о подобном поклепе, должна была немедленно наложить на себя руки не дожидаясь палачей.

Я был уверен в невиновности Саломеи, и уже проклинал себя за то, что не убил Антипатра во время нашей встречи в порту. Чертова Акма явно пела под его дудку. К моменту моего прибытия в Иерусалим Саломея уже три дня как давала показания в крепости Иерихон, от нее не было вестей. Перепуганные внезапным арестом госпожи и ходившими по этому поводу слухами, слуги передали мне послание Николая Дамасского, в котором тот сообщал, что не ведая, где можно меня отыскать, он надеется, что по возвращению, я навещу своего старого друга Алексу, где меня и будет ждать письмо. Далее собеседник Ирода вежливо просил меня навестить его, простодушно сообщая, где и когда он собирается находиться, дабы мне было проще отыскать его.

В самых неприятных предчувствиях, я сидел какое-то время в нашей с Саломеей спальни, раздумывая, как следует поступить дальше. Если Саломея арестована, и Ирод поверит в обвинения, всей его прежней любви к сестре может не хватить для того, чтобы простить ее. Едва станет известно, что царь перестал покровительствовать сестре, тут же отыщутся желающие обвинить ее в навете и убийстве Мариамны и ее матери Александры, а так же участие в клевете повлекшей смерти царевичей.

А тут еще и друг Ирода, Николай оставляет мне письмо ни где-нибудь, а в гнездышке моей любовницы. Достаточно признаться в получении, как тебя, можно сказать, поймали на горяченьком. И вот уже Саломее приписана супружеская неверность, и как следствие – гибель ее двух первых мужей.

Красота!

Оставалось попытаться все-таки собрать детей, и бежать хотя бы с ними, пока Саломея не открыла под пытками их незаконное происхождение, и судья не послал стражу с немедленным приказом об арестах.

Муж Береники Феодион был арестован, в связи со вновь открытым делом об отравлении царя, это произошло еще до того, как я отправился встречать Антипатра, теперь же стало известно, что вслед за мужем к царским дознавателям была доставлена и моя дочь. Слуги утверждали, что ее забрали в Иродион, и у меня не было оснований не доверять им, но на самом деле, это еще не говорило о том, что Береника не была после этого тайно переведена в какую-нибудь другую крепость. Политических преступников судили и по возможности, старались содержать во вновь отремонтированном и перестроенном Иерихоне. В самой укрепленной и надежной крепости Ирода. Кстати, надежной еще и моими стараниями. Потому как, если ненавидящий своего царя народ Иерусалима, мог восстать в любое подходящее и неподходящее для этого время, Иерихон и его окрестности были заселены пришлым из самых разных земель военным людом, которые получили прекрасные дома, жалование, время от времени освобождались от налогов, отчего любили Ирода, целиком и полностью соглашаясь с его политикой, безоговорочно признавая его власть над собой.

Дети Береники от первого брака – мои внуки, сразу же после смерти Аристобула были доставлены к Ироду, а значит, находились более чем под надежной охраной, и добраться до них было не легким делом. Короче, я остался почти что совсем один. Без жены, без детей, и самое главное – без информации.

Впрочем, «Черные пауки» не умеют долгое время предаваться унынию. Поэтому первым делом, я был вынужден вновь потревожить шпионскую сеть, играя на ней, точно Аполлон на арфе. Да, сравнение получилось, прямо скажем… На Аполлона я не тянул даже в юности, имея неприметную внешность и никогда не пользуясь ни украшениями, ни дорогой одеждой. Впрочем, могу ли я с честью свидетельствовать, что подобно другим «Паукам» прожил незаметную, тихую жизнь? Клянусь огнем Весты – нет! Ибо самою судьбой мне было предопределено жить среди не моего народа, отличаясь от местных жителей прической и одеждой, манерой говорить, и главное, держаться. Беседуя с царями и сенаторами, с легатами и пастухами, заказывая себе не хитрый завтрак в трактире – я ел, пил, говорил, спал как римлянин, ни на секунду не забывая о своей роли и миссии.

И вот теперь этот старый лишившийся всего кроме самообладания и, с годами, вросшей в лицо маской, человек, одну за другой начал перебирать певучие струны невероятной шпионской арфы, играя на них. Нет, разумеется, ни как Аполлон, но как это и престало настоящему «Черному пауку». Пауку, играющему на струнах своей паутины.

До сих пор, будучи лишь частью великой тайной империи, теперь я проникал в ее чрево, отдавая оттуда приказания, рассылая шпионов, и собирая сначала скудные, а затем и весьма обильные урожаи сплетен, слухов, домыслов, и, наконец, фактов!

К слову, отец никогда не говорил напрямик, отчего «тайных дел мастера» во все времена почитали «Черных пауков», ставя их над собой. Все эти годы я пользовался названием «тайная паутина», «шпионская сеть», не понимая, что именно в нем и кроется ответ на этот вопрос. Ну, кто мог сплести паутину, как не паук? Один из великих «Черных пауков» прошлого. И кто мог влезть в паутину не как пойманная в ее клейкую сеть муха, а как явившийся после долгого отсутствия хозяин? Только паук, знающий о паутине все. А я знал, знания о паутине с ее шпионской сетью жило во мне с того времени, когда родители обучали меня мудреным шифрам. Каждый шифр, образно говоря, содержал в себе образ паучьей сети, куда я должен был рано или поздно проникнуть. Чтобы начать дергать за веревочки.

Должен ли был? Моя это была судьба, или всесильная темная стража не ожидала подобной наглости за долгие годы относительно спокойной жизни утратившая бдительность. А может «Черных пауков» больше нет? не случайно же «пришлые» истребляли именно «пауков». Пауков, которые могли восстановить порванную паутину, могли управлять сетью.

О, никогда я не узнаю об этом!

Снова заболел или был отравлен Ирод. Жар, язвы, обложенное горло, бред…

Как может отравиться человек, чью еду пробуют? Ну, ладно, когда он обедал с покойным Феророй. Порошок подсыпал брат. А тут?

Придворный врач уверял, что на этот раз об отравлении не может быть и речи, но прислугу полностью заменили. По словам другого, вызванного из Акры лекаря, в организме царя продолжал творить зло старый яд, который не был выведен оттуда полностью.

В этой ситуации я мог только радоваться, что Саломея и Береника находятся под стражей, а значит, вне подозрений

Глава 40

Клянусь огнем Весты! Антипатр был готов биться за жизнь до самого ее заветного предела, до края. В отличие от воспитанного в Риме Александра, который признавался выдающимся оратором и знал приемы и методы общения с публикой, Антипатр цеплялся за жизнь с остервенением загнанного в угол зверя.

Даже когда перед лицом прокуратора Вара было зачитано письмо Дориды к сыну, одной только строки, в котором было достаточно для немедленного вынесения вердикта, даже это не повергло его в смятение и страх: «Все раскрыто твоим отцом, – писала Дорис, – тем не менее, я рекомендую тебе встретиться с ним, после того, как ты заручишься покровительством императора». Одна только строка!

Далее суд походил на поединок между царем и престолонаследником.

– Я доверял ему свою жизнь! – Кричал Ирод, – этот отвратительный злодей мог проникнуть ко мне в любое время дня и ночи, он мог! – Делал выпад Ирод.

– Отчего же тогда не убил? – Отбивал удар Антипатр. – Отчего же тогда, ты до сих пор жив? Не от того ли, что я берег тебя от покушений?

– Ты заставил меня поверить в измену Александра и Аристобула, я предпочел тебя детям царицы, я расчистил для тебя путь к трону. Я боялся, что они станут притеснять тебя, но ты… – шел в новую атаку царь.

– Досточтимый судья Вар, – Антипатр повернулся в сторону председательствующего на суде прокуратора, – мой отец только что сказал, что предпочел отверженного сынам царицы, к чему же тогда мне клеветать на тех, кто уже ни в коем случае не могут составлять мне конкуренции? Предательский удар обычно наносится со спины. Убивают тех, кто занимает вожделенное место, а не тех, кто обречен, плестись в хвосте. – Его ответ понравился судьям, и Ирод поспешил атаковать новым обвинением:

– Я сделал Антипатра царем, и объявил его законным престолонаследником, выделив ему содержание в 50 талантов из собственного дохода, чтобы он не ощущал нужды и мог жить действительно по-царски. Я выдал ему еще 300 талантов дабы он мог поехать в Рим, я сделал его другом императора, сам рекомендовав недостойного и почитая его как спасителя своего отца. Возможно ли, о Вар, чтобы сей избалованный сын, получив столько от щедрот моих мог умыслить получить еще больше, отравив меня самого?

– Конечно, невозможно, – вновь отражал удар Антипатр, – подумай сам отец, пораскинь царскими мозгами, – к чему мне убивать Александра и Аристобула, когда я и без того возвышен над ними. Скорее уж они стали бы требовать моей крови, чем я возжелал бы уничтожить своих будущих придворных. Что же до тебя, то, как ты сам заметил, мне не было смысла торопить твою смерть, так как я уже был царем. Ко всему прочему, сам император позволил тебе самолично избирать своего наследника, а значит, даже на смертном одре ты мог назначить после меня Ирода, Архелая, Антипу или любого, кого ты только мог пожелать видеть своим приемником. А еще не факт, что те согласились бы сохранить мои права и выдавать столь щедрое содержание. К чему же мне рисковать?

– Но разве не ты сожалел о том, что я лишь молодею, в то время как ты не можешь дождаться вожделенного престола? Ты – демон, хитростью и увертками проникший в мой дом, и разрушающий его изнутри!

– Будь я демоном или отцеубийцей, неужели всевидящий господь позволил бы мне плыть по морю и не прибрал бы меня за грехи мои? Тем не менее, я пришел к тебе именно морем, не ощущая ни каких лишений. Что еще раз подтверждает мою невиновность перед тобой. Не верь клеветникам, они боялись меня, когда я был первым после тебя, и начали изливать свой яд, когда я покинул благословенную Иудею. Не верь показаниям, вытянутым пыткой, человек слаб, боль способна исторгнуть из него любые угодные заплечных дел мастерам показания. Не пытай больше никого, а лучше пригласи своих лучших палачей для меня. Пусть они режут на куски отцеубийцу и братоубийцу. Я все стерплю. Если я достоин смерти, то по приписанным мне грехам – самой лютой. Если я отцеубийца и братоубийца, то я не имею права умереть без мучений! – Произнеся эту речь, Антипатр разорвал на себе одежды, застыв с поникшей головой, словно ожидая, что отец действительно кликнет своих палачей.

Его слова тронули судей, и даже Вара, поэтому царь поспешил дать право речи более изощренному в судейских делах Николаю Дамасскому, который обвинил Антипатра в казни братьев, смерть которых произошла исключительно из-за интриг иродова первенца. После он сообщил суду, что бывший престолонаследник не удовлетворился этим кровавым жертвоприношением, и начал подкоп под других братьев, опасаясь, как бы отец не передал престол кому-нибудь из них. Об этом свидетельствовали фальшивые письма, заказанные Антипатром в Риме, Сирии, Иудеи. После, Николай перешел к обнаруженным ядам, заметив, что из-за коварного Антипатра пострадал не только царь, но и его младший и горячо любимый брат Ферора. Которого злокозненный племянник чуть было, не сделал братоубийцей, пришлось вспомнить тайные встречи, членов царской семьи и его друзей, которых сын Дориды так же ввел в соблазн, повернув против единственной законной в стране власти.

После этих слов я невольно напрягся, опасаясь, что Николай вот-вот коснется Саломеи, но неожиданно обвиняющие ее документы, ее же и оправдали. Присланное из Рима письмо служанки Юлии Акмы, оказалось так же состряпанной по заказу Антипатра подделкой. Об этом свидетельствовало другое письмо, о котором я не слышал прежде, письмо Акмы к Антипатру, в котором та сообщала, о выполнении условий сделки, и отправки Ироду поддельного письма Саломеи. В том же послании, продажная служанка клянчила у будущего иудейского царя увеличение своего вознаграждения, обещая и впредь служить ему верой и правдой.

Наличие подобного свидетельства наталкивало на мысль, что приходящие в свое время в Иудею доносы на Александра и Аристобула, были так же продиктованы черным гением Антипатра.

После чего Вар порекомендовал Ироду написать императору по поводу этой женщины, дабы тот мог поступить с ней так, как считает нужным. Другой отчет, отчет о суде, Вар должен был составить сам, и на рассвете переслать его Августу.

Дабы получить полное подтверждение виновности Антипатра, Вар распорядился принести ему забранный у вдовы Фероры яд, после чего в зал суда был введен мужчина приговоренный к смерти, которому велели принять яд. Опустошив пузырек испытуемый тот час свалился замертво. Свидетелей этому был полный зал, Антипатр был уличен в измене и покушении на жизнь отца.

Вообще, хорошо проводить испытания ядами на содержащихся длительное время под стражей преступниках, потому как, во-первых, ни какого урона в хозяйстве, он и так приговорен, а значит, ни кому не нужен, и во-вторых, дайте яд здоровому бугаю вроде Ирода. Так его организм, пожалуй, помучается, помучается, да и переборет зелье. Узник ослаб от длительного заключения и скудного питания. Его желудок пуст и яд, не встретив сопротивления, сразу же примется за дело, доказывая на практике свою опасность и, как следствие, подтверждая вину отравителя.

На следующий день Вар покинул Иудею, дабы следовать за своим письмом, и иметь возможность доложить обо всем лично императору.

Саломея была полностью оправдана, Антипатр же закован в кандалы и отправлен в одну из крепостей. Я не выяснял в какую, да и зачем? Его участь была предопределена. Я же мог считать, что выполнил свое обещание, нежно любивший свою семью Ирод, уничтожал одного за другим своих детей. Нет преступления на свете, хуже чем убийство настоящей жрицы. Нет наказания, способного уравновесить чаши добра и зла. Сколько я еще готов положить на весы за смерть ни в чем не повинной Абаль? Мстя за мертвую и расчищая дорогу для своего собственного потомства? Не знаю…

Вопреки ожиданиям, Ирод вновь изменил свое завещание, обойдя теперь старших сыновей Архелая и Филиппа, чьи имена хоть и косвенно, но значились в числе заговорщиков, и назначив престолонаследником Антипу сына самаритянки Малфаки. Кроме того, в завещании Ирод отписал Августу целую тысячу талантов, и еще 500 талантов его жене Юлии, детям, друзьям и вольноотпущенникам. Кроме того, царь наградил пострадавшую из-за интриг племянника Саломею, возвысив так же всех, кто в той или иной степени оказался причастным к распутыванию заговора.

Что касается Антипы – то это был спокойный и достаточно уравновешенный человек, не чета злобному и вспыльчивому Архелаю, так что выбор был вполне разумен и, если бы в дальнейшем, Ирод следовал этому решению, Иудея избежала бы многих и многих бед.

Глава 41

С каждым днем болезнь Ирода становилась все беспощаднее и злее. Врачи наперебой советовали царю временно отойти от дел, оставив заботы объявленному наследнику, но Ироду было не суждено уже обрести иного покоя, кроме последнего утешения и предела, что ждет всех нас. Для себя Ирод уже давно избрал место последнего приюта в земной юдоли. Это был могучий Иродион, расположенный в семи милях к югу от Иерусалима, возведенный некогда в честь победы над парфянскими прихвостнями, преследовавшими его по пятам из захваченного Иерусалима.

Впрочем, я скривил бы душой, сказав, что для себя лично великий царь не желал больше ничего. Как раз наоборот. Он страстно хотел жить! Жить не спокойным, далеким от мирских соблазнов философом и отшельником. Напротив, Ирод весь словно состоял из желаний, он любил мечтать, планировать, принимать решения и главное – воплощать задуманное в жизнь. Не раз я видел, как вчерашний сон или идея превращались под его грубыми красноватыми руками сначала в чертеж, получив свои зрительные очертания, а затем обретало плоть и душу.

Да, именно душу – потому что возведенные Иродом города жили и дышали, продолжали расти и развиваться, учились, торговали, собирали урожаи, участвовали в войнах, и главное, вслед за своим создателем стремились делать прекрасное – будь то изящная мебель, ваза, или тончайшее, расшитое золотом полотно.

Ирод построил Кейсарию и в Самарию и Иудею начали прибывать иноземные товары, литературные труды, работы известных математиков, философов, архитекторов, но, что самое главное – люди. Строители, художники, корабелы, воины. Люди, несущие в себе мудрость и знание. Не удивительно, что царь был увлечен этой бурлящей, полной открытий и свершений жизнью.

Хороший хозяин, он воспринимал окружающий себя мир, как дом, требующий догляда и ухода. В одном городе он строил водопровод, в другом не доставало канализационных систем, там был нужен стадион, а тут разваливалась гимнасия. И еще он был заботливым, любящим супругом для единственной в своей жизни женщины – госпожи Иудеи, о красоте и процветании которой, он неустанно пекся. Театры или рынки, храмы и синагоги, дело жизни Ирода – все еще недостроенный Иерусалимских храм… все это служило усладе самой прекрасной и желанной из возлюбленных, богини Иудеи. Ирод хотел быть повсюду и везде, готовый подставить плечо, помочь мудрым советом. Но что не менее значительно, посадив на командные должности своих управленцев, он не проверял их по мелочам, не считал гвозди и краски, как это нередко делают мелочные, недалекие люди. Построив город или отремонтировав крепость, Ирод отдавал правление способному человеку, с которого мог в итоге спросить. Но, усмешка богов, среди своих собственных детей – плоть от плоти, кровь от крови – он не мог обрести достойного, равного себе по силе приемника, на плечи которого – он много лет держащий огромное царство титан, мог бы возложить свой драгоценный груз.

Гора породила мышей. Точнее карликов не способных не только создать нечто подобное, хотя бы приблизившись к божественной славе отца, никто из наследников Ирода не был способен хотя бы сохранить его наследие!

Поэтому, в конце концов, особым указом, Ирод был вынужден разделить царство на несколько частей, поставив в каждой из них по правителю Филипп (сын Ирода от Клеопатры) наследовал Гавланитиду, Трахонитиду, Батанею и Пенеаду, Саломея получала Ямнию, Азот и Фазаелиду. Престолонаследником изначально назначался Антипа сын Ирода от Малфаки, но позже Ирод изменил завещание, отдав иудейский трон Архелаю, старшему брату Антипы. Антипа же вполне удовлетворился богатейшей Галилеей и Перией.

Но это было еще не все! Антипатр был жив, и сама мысль, что если царя постигнет внезапная смерть, никто уже не осмелится казнить старшего из его детей, и тогда кровожадное чудовище отомстит Саломеи и изведет остальных наследников. Одна только эта мысль могла свести с ума. Со дня правления Ирода, Идумея получала множественные дотации и расширила свое влияние, а значит, почувствовав, что старый царь мертв, идумейская знать легко освободила бы Антипатра, своими мечами проложив для него дорогу к трону.

Этого нельзя было допустить, но, одновременно с тем, несмотря на свою задачу уничтожить Антипатра, я робел, предложить это напрямик Ироду. Вместо того, я добился, что он перестал смотреть на Беренику, как на участницу заговора, признав, что Феодион не стал бы доверять жене, зная, что та доложит о заговоре матери. Впрочем, непростое дело убедить царя в том, что хотя бы одна женщина из его семьи, не увлекается изящным искусством плетения заговоров, и не жаждет ни чьей крови.

Долгое время, проживая подле Саломеи и наблюдая ее, вечно вовлеченную или вовлекающую других во всевозможные заговоры, я тешил себя мыслью, что кровожадность, подозрительность и мстительность моей тайной супруги с лихвой можно отнести к ее природной принадлежности к сословию «черных жриц». Коих я во все времена буду почитать, за самых красивых, соблазнительных и одновременно роковых женщин.

Но, ах нет. Описанные выше скверные качества были присущи практически всем членам семьи Ирода, и особенно женщинам. К слову, и женились они исключительно на особо предрасположенных к плетению интриг и созданию заговоров женщинах.

Даже Дорис, которую поначалу, я наивно почитал за невинную, кроткую овечку, на поверку оказалась злобной, то и дело показывающей зубы волчицей. Желающей только одного, низвергнуть Ирода и посадить на престол Антипатра.

Как она радовалась, когда Ирод возжелав вернуть к своему двору первенца, вскоре вызвал в Иерусалим и ее – кипящую ядом ехидну. Как, ни чего не боясь, и не смущаясь, в сопровождении своего сына и защитника, Дорида вступила в святая святых Иродова дворца – в покои тогдашней жены царя Мариамны II, если мне не изменяет память, или возможно Малфаки.

Помню алый с черными кистями наряд, переливчатый завязанный на особый идумейский манер, вроде того, как женщины обычно накручивают себе на вымытые волосы полотенце, платок, сильно подведенные сурьмой глаза. При виде этого алого факела, я невольно вспомнил красные плащи легионеров, на которых была не заметна свежая кровь. Запекшаяся, потемневшая позже. Но Дорис вовсе не жаждала проливать свою собственную кровь, года проведенные в несправедливом изгнании ожесточили ее некогда любящее сердце, так что, даже песни царя поэтом и поэта царей Шломо уже не трогали его.

Дорис сделала шаг, уставившись в лицо опешившей от такой наглости соперницы, выпростала изящную ручку из-под багрянца накидки. Еще шаг, рука унизанная браслетами, пальцы золотые от перстней потянулись в сторону сидящего у ног матери мальчугана.

– Еще один царь-царевич. Еще один наследничек, – губы искривились в недоброй улыбке. – Дозволь царица… ах, да ты же не царица. Ты одна из… он хоть женился на тебе, или точно пленницу взял? Дозволь тогда не-царица полюбоваться на младших братьев моего Антипатра. Давненько я с детишками-то не баловалась, не играла. Не одарил бог, и лучник Котзе моему счастью длиться не позволил. Второго, третьего ребенка от царя понести да родить не дал.

Вот теперь всласть наиграюсь! – Сказала, что в рожу плюнула, ушла.

Нет, кому-то может и степной шакал лучший друг, и волк зубастый приятель, а лично я сразу же уразумел, что от Дорис, от Дориды подальше держаться следует.

Теперь Ирод должен был казнить ее единственного сына, и я был в этом с ним однозначно согласен.

Глава 42

Ирод страдал. Много недель он почти ничего не ел и не спал терзаемый кашлем и кожным зудом, с гниющей, готовой развалиться на части плотью и многочисленными язвами.

Он уже почти, что смирился со своей участью, но все равно страшился даже думать о казни Антипатра до поступления формального приказа императора.

Все жители царства без исключения знали о тяжелой болезни царя. И вот однажды во дворец явился начальник стражи, сообщивший, что около сотни молодых бездельников забрались на крышу иерусалимского храма, затем спустились оттуда на веревках до ворот, и сбросили позолоченного орла, украшавшего их. Поверженную птицу подельники озорников разрубили топорами уже на земле.

К стыду городской и особливо храмовой стражи, и те и другие прибыли, когда от золотого орла остались только щепки, но к счастью, разобравшись, в чем дело, удалось арестовать около сорока недоносков.

Свое поведение наглецы объясняли исполнением божьего завета о том, что де нельзя делать изображения живых существ. Тем не менее, с легкой руки Ирода в стране, я имею в виду разумеется города эллинского типа, было множество статуй людей, не то что животных. И не редко уже стены богатых вилл и дворцов евреев расписывались изображениями павлинов, змей и серн.

Я говорю это к тому, что задержанные за безобразием юноши родились и всю жизнь жили в тесном соседстве с этими, отчего-то не угодными их богу изображениями. А если они по каким-то своим надобностям забредали в Самарию, или прибрежные города, то там повсеместно стояли статуи богов и приравненных к ним земных повелителей. А, следовательно, с чего им вдруг пришло в головы восставать на вполне привычные и знакомые вещи. Нет! такое восстание было бы более уместно в начале царствование Ирода, когда он за неимением других украшений, вешал на стенах броню поверженных им врагов[131]. Помню, тогда Ирод думал, что хитро избежал осуждений, но явившиеся тот час делегации общин, ткнули царя носом, в то, что он, видели ли, начал поклоняться оружию и броне. Дикие люди!

Что же до нынешних задержанных, то практически сразу выяснилось, что действительно вели их уважаемые в царстве вероучителя, знатоки божественных и мирских законов, видные авторитеты: Иуда, сын Сепфорея и Матфий, сын Маргала[132]. Именно эти премудрые мужи и вызверились против золотого орла Ирода, воспользовавшись временем, когда правитель, согласно всеобщему мнению, возляжет на ложе смерти, одной ногой в могиле. В общем, по-хорошему, следовало слегка наподдать мальчишкам, не поленившись сделать внушение и самим учителям. Лично я всегда чурался особливо святых морд, тем более тех, кто вершит «богоугодные» дела чужими руками и посылает на смерть доверчивых юнцов, но Ирод неожиданно проявил неосмотрительную, на мой взгляд, жестокость, приказав учинить над мальчишками и их духовными наставниками суд, на котором молокососы шли как осквернители храма (!) – самое тяжкое преступление в Иудее.

Должно быть, невыносимая боль и страх уйти, не успев обезопасить птенцов своего гнезда, умереть, не устранив главного врага – Антипатра, досада на свою беспомощность перед лицом болезни заставили Ирода поступить столь неосмотрительно – создавая из толпы бездельников и ведомых дурней – мучеников. Но царь восстал с одра смерти для того, чтобы лично поддерживать это обвинение в суде. Плач поднялся над Иудеей, когда судья приговорил святотатцев к сожжению на кострах.

Услышав жестокий приговор, видные жители Иерусалима и ближних городов пали на колени перед Иродом, умоляя помиловать неразумных детей. И царь, снова теряя волю от боли и страдания, отдал приказ сжечь лишь тех, кто спустился на канатах и рубил орла. Разумеется, справедливой кары не избегли и вероучителя, так что последующее ухудшение здоровья правителя, было тут же приписано каре Господней.

Мне сложно судить за богов, но кто из здравомыслящих существ не рискнет оспаривать того факта, что боги, сколько бы их ни было, имеют полную свободу карать или награждать смертных. В случае же с Иродом, лично я склоняюсь к мысли, что не находись он постоянно в тяжелых думах об Антипатре и безвинно погибших сыновьях, не устрой этого суда, на котором он, вне всех сомнений, истратил свои последние силы, у него были бы шансы выкарабкаться, как это происходило не однажды. Могучий организм царя был еще способен на многое, и сознание почти не покидало избранника богов. Поэтому, почувствовав ухудшение, Ирод предпринял попытку отправиться на лечебные воды на реку Каллирое, рядом с которой есть теплые источники, на которых, ему обычно становилось легче. Что там целебные источники – обыкновенная ванна обычно делала чудеса, полностью восстанавливая силы и возвращая бодрость духа этого непостижимого человека.

Теперь Ирод с трудом переставлял свои отекшие, опухшие ноги, его кожа сделалась красна, к тому же он испытывал постоянный зуд, мешавший ему забыться хотя бы на время сна. Добавьте к этому одышку и частые судороги в руках и особенно ногах…

– Ты помнишь пророчество, которое ты получил в пещере духов в Арабском царстве? – Спросил я Ирода, когда мы добрались до Иордана на другой стороне которого находились теплые источники Каллирое.

– Когда я был мальчиком и жаждал узреть свое будущее, – изможденное лицо Ирода озарила нежная улыбка, – да. Я видел себя в царской одежде с короной на голове, возлежавшим за праздничным столом. Видел блеск факелов и звон чаш, обнаженных плясуний и шутов. Я видел себя, – он закашлялся, и рабыня поднесла чашу с водой. Из-за острых болей в срамном месте Ирод не мог сидеть, отчего вокруг него в паланкине держали премного подушек.

– Но если ты маленький мальчик из прошлого видел себя зрелым мужем из будущего, не глупым было бы предположить, что однажды на пиру, ты Ирод сегодняшний должен был узреть мальчика – свое прошлое, и дать ему указания. – Я затеял этот разговор с единственной целью, хотя бы ненадолго отвлечь царя от его страданий.

– Ты прав, любезный Квинт! – Ирод хлопнул меня по плечу. – Признаться я и сам не раз думал об этом. Несколько раз, напиваясь особенно сильно, даже… почти видел… хотя, все это было не то – кухаркины дети… понимаешь? Мальчишки прислужники… я ни разу не видел себя, а может быть, ни разу не напивался до такого состояния, чтобы вдруг увидеть свое прошлое и поговорить с ним. А действительно, – Ирод лег на бок, озорно глядя на меня, – а правда, представь, дружище Квинт, что прямо сейчас перед нами разверзнутся врата времени, и вот там… – он показал рукой в сторону завешенной занавеской двери, появится вход в пещеру, и будет стоять он. Я…

Я кивнул. Не понимая, как далеко может завести нас эта игра.

– И что узрит тогда мальчик – мое прошлое. Больного, измученного старика с язвой на члене и зверскими болями в заднем проходе? Сочащегося гноем и кормящего червей своей плотью? Захочет ли он пройти мой путь, чтобы в конце его получить не заслуженную по делам награду, а тяжелую расплату? – Ирод задумался.

– Он узрит крепости, возведенные твоей рукой, сады и финиковые рощи, он увидит, как люди добывают асфальт, и как в новые порты приходят груженые товаром корабли. Он будет смотреть на Иерусалимский храм, который ты поднял из руин и эти мечты подарят ему крылья.

– Крылья… – Ирод усмехнулся, и тот час острая боль отразилась на его изможденном лице. – Крылья несчастного Икара… который возжелал подняться до солнца, но был низвергнут за гордыню и смелые мечты?..

– Ты усовершенствуешь эти крылья! Ты и только ты сумеешь поднять человека в воздух, чтобы он летел до манящих звезд! Ты, который никогда не отступал от намеченного.

– И еще он узрит госпожу Иудею, краше которой я не видел земель. Нет, право же, ни Сирия, ни Египет, ни даже Рим… совсем не то… А ведь я поездил по свету и знаю. – В этот момент глаза Ирода остановились, словно он уставился на кого-то невидимого мне. В следующую минуту его плечи распрямились, лицо оставила уже давно присущая ему гримаса боли. Ирод улыбнулся, приосанившись на своем ложе.

– Царь есть царь, – услышал я его громкий, властный голос, на троне или на голой земле во время похода, в золоте или обносках. Я царь Иудеи Ирод сын Антипатра, внук Антипаса, избранник богов и ниспосланный своему народу мессия. Я тот, кому было предопределено изменить лик Иудеи, сделав ее сказочно прекрасной, я добавил к наследию Александра Янная, коего почитаю как величайшего из царей, земли и города, и не отдал ни пяди своей земли, ни врагу, ни гордому всевластному Риму. Я и мой отец пользовались дружбой и расположения Юлия Цезаря, и я лично дружил, и никогда не отказывался от дружбы с Марком Антонием. Сам император Август благоволит ко мне, и в моем лице ко всей Иудее, прилюдно называя меня другом. Я Филоромус, и Филокайзер! Но самое главное, я щит Господа, которым он заслонил на время госпожу Иудею.

Я тот, кем ты должен, кем был обязан стать, не смотря ни на что! – Произнеся это, Ирод сидел еще какое-то время, слепо глядя перед собой. Холодный пот струился по моей спине и туман пещеры духов, в которой проходил свое посвящение маленький Ирод, заполнил на время наш просторный паланкин.

Ирод исполнил главное – находясь на смертном одре, не отказался от дел рук своих, подтвердив, что коли судьба или боги пожелают дать ему второй шанс, он пройдет его снова. Пройдет столько раз, сколько это от него потребуется.

Глава 43

Теперь я наконец осознал то, что знали все вокруг. Ирод умирает. Причем, смерть его произойдет в самое ближайшее время… несколько дней, неделя, месяц… месяц едва ли.

С самыми горестными предчувствиями мы двинулись дальше, туда, где били целебные источники и ждал если не избавления от страданий, то хотя бы временного умаления боли, великий царь.

О том, что мы приближаемся к заветному месту, говорил сильный асфальтовый запах, так как благословенные воды Каллирое впадают в Асфальтовое озеро[133]. Сопровождающие нас дворцовые лекари надеялись чередовать купание царя в теплых источниках с маслеными ваннами. Но едва только истерзанное болезнью тело Ирода было помещено в подогретое масло, он ощутил такую боль, что в его глазах помутилось, и на краткий миг царь потерял сознание.

– В Иерусалим! – Выдохнул царь, едва только его привели в чувство. Царь должен был умереть, как ему и подобает во дворце окруженный женами, детьми, друзьями и придворными. Так и не иначе!

На следующий день мы поднялись засветло. Похожий на маленький домик паланкин взяли на плечи сразу же восемь здоровенных рабов, и мы тронулись в обратный путь. И вновь замелькали лекари, в воздухе запахло давно надоевшими мазями и притираниями. Опять Ирод скрипел зубами от боли, стонал не в силах заснуть с тем, чтобы хотя бы на время ослабить страдание. Впрочем, теперь он торопился из последних своих человеческих или божественных сил. Успеть добраться до Иерусалима, изменить завещание, водрузить царскую диадему на голову старшему сыну Архелаю, а не Антипе, как он еще размышлял перед тем, как отправиться на воды. Именно Архелаю, с тем, чтобы Антипа был при нем тетрархом. И то верно, не хватало еще, чтобы Архелай обиделся, и наподдал младшему братцу. Ведь Архелай, он такой – родного брата к кресту приколотит, если что не по нем, а Антипа – он смирный, он стерпит, смирится, и отдаст в конечном итоге Иудею.

Когда мы проезжали мимо какой-то деревеньки, Ирода вдруг отвлек от дум заливистый девичий смех.

– Они смеются, я тут страдаю, а они смеются! – Рассеянно он развел руками. В этот момент Ирод разрезал себе яблоко на узкие ломтики, лакомясь спелым фруктом, как это любил делать.

– Жизнь продолжается, – рассеянно ответил я, угощаясь спелой виноградиной. Ирод не любил есть один, и на время его поездки к купальням, я находился при нем неотлучно.

– Представляю, как они будут смеяться, когда меня не станет. Архелай ведь пожиже меня будет. Не сможет держать этот народец, как держал его я. Пойдет вольница, послабления, опять возьмут верх фарисеи или ессеи, или, даже не знаю кто. Я уйду, и ни кто не заплачет! Вот что меня печалит. Они так и не поняли, и не скоро поймут, сколько я для них сделал. Нет же! Они будут смеяться, как эта чумазая простолюдинка! Смеяться и отмечать мою годовщину, как торжество! Сделают ежегодный праздник избавления от деспота! – Говоря это, Ирод распалялся все больше и больше. Его лицо сделалось красным, гнойные язвы на нем набухли, так что мне вдруг показалось, что еще немного, и они лопнут все сразу, извергая мерзкий зеленоватый гной вперемешку с кровью.

– Они будут отмечать мою годовщину, как торжество с танцами, песнями и подарками, будут раздавать угощения на улице, махать украшенными бантами пальмовыми ветками и бросать цветы! Они будут поздравлять друг друга с очередной годовщиной избавления от жестокого тирана, от чудовища держащего в своих когтях несчастную Иудею. Гады!

Мне показалось, что Ирод вот-вот заплачет, но он отвернулся лишь на мгновение, тут же вновь уставившись на меня полными гнева глазами и готовыми лопнуть гнойниками.

– Они устроят праздник, а ведь могут справить и тризну?! Как ты считаешь Квинт? Смекаешь, о чем я говорю, или старость окончательно замутила тебе разум. Эй! Начальника стражи и самого быстрого гонца сюда. Живо!

Услышав его вдруг окрепший сильный и властный голос, штора закрывающая вход в паланкин дернулась, и в дверях показалась красноватая рожа нынешнего начальника караула Тиграна.

– Снаряди гонца. Мы отправим приказ в Иерусалим. Приказ моим сыновьям. Чтобы они немедленно собрали самых именитых и знаменитых, самых уважаемых жителей Иудеи, докуда только успеют добраться. Я же хоть и поспешаю, но делаю это с достоинством и оглядкой на мои раны, а значит, они обернутся куда быстрее. Пусть соберут дорогих гостей в одном из дворцов, сами решат куда. И пусть Саломея и Алекса проследят за тем, чтобы им было удобно.

– Дела идут. – Он подмигнул мне. Я пожал плечами, и вытащив из-за пояса уже привычную мне чернильницу и перо, принялся составлять приказ. В тот день ненадолго у Ирода улучшилось настроение, так что мы относительно спокойно погрузились на корабль.

Глава 44

Получив наше сообщение о возвращении, на пристани уже толпились встречающие, среди которых на высоком настиле под тентом я приметил Саломею, величественно восседающую на кресле, в то время как слуги обмахивали ее разноцветными веерами. Должно быть вблизи это выглядело завораживающе. Когда же корабль причалил и царя вынесли на берег, Саломея тот час бросилась навстречу, норовя припасть к ногам брата, чего он естественно не мог ей позволить.

– Позаботилась ли ты о моих гостях? – нежно глядя на сестру, почти пропал Ирод.

– Хорошо, – Саломея оправила съехавший на бок платок. – Все как ты велел. Будет праздник?

– Праздник?.. – он обернулся ко мне, сокрушенно покачивая головой. – Праздник… у них одни только праздники на уме. Не праздник – похороны. Царские похороны, которые ни кому не дозволено превращать в праздник. – С притворной строгостью он погрозил сестре пальцем, и тот час она припала губами к его руке, умоляя простить ее непонимание.

– Тебя-то я прощаю. Я понимаю, что на целом свете, ты одна любишь меня. Только ты… только… а они, – он гневно обвел глазами радостные толпы. – Они ждут, не дождутся, когда я подохну. Скажут, старый орел окочурился, а ну пинать его! Вырывать золотые перья, насмехаться над его памятью!

– Никто не посмеет насмехаться! – Не сдержалась Саломея.

– Посмеют. Жизнь, как говорит мой ученый друг Квинт Публий, продолжается, и он прав. Только я не хочу сестренка, чтобы после всего того, что я сделал для этого проклятого царства, кто-то смел радоваться моей гибели. Ты поможешь мне? Ты обещаешь сделать роскошную тризну по своему старшему брату? По брату, который любил тебя, не смотря ни на что?!

Саломея порывисто кивнула, не зная, что и сказать.

– Тогда я спокоен. Тогда все просто, все ясно как день. – Ирод вновь обвел собравшихся счастливым, но не предвещавшим ничего хорошего, взором. Его взгляд помутился, а лицо сделалось серым, должно быть в этот момент он ощущал ни с чем не сравнимую боль. – Я прошу. Нет, я приказываю тебе, сестра моя, чтобы после того, как я умру, ты, и твой муж Алекса отправились к моим «гостям», – слово «гостям» он произнес, точно выплевывал вишневую косточку, – и приказали солдатам порубить их всех на мелкие куски. Таким образом, в каждой уважаемой семье царства будет траур, и они невольно будут скорбеть вместе с тобой. Когда я умру, а пока запри их ипподроме[134]

И в этот, и на следующий год, и пока жива память о близких. Они будут плакать о них, поминая меня. Да будет так. Я сказал!

Произнеся это, Ирод потерял сознание. Обессиленного царя вновь уложили в паланкин и понесли в сторону Иерусалима.

Глава 45

Моя тайная супруга Саломея была рядом. Береника, вызванная особым приказом Ирода, находилась подле матери, либо со своими детьми, ожидая, когда дед призовет их к своему ложу, дабы проститься, традиционно благословив семью, отдав последние распоряжения. Мои сыновья Антипатр и Фазаель еще до отбытия царя на воды были отправлены матерью в ее тетрархию, Антипатр в Ямнию и Азот, а Фазаель в Фазаелиду, дабы составить представление о состоянии отошедших им земель и имеющихся на них укрепленных городов-крепостей и селений. Они должны были с рук на руки принять хозяйство, дабы составить подробный отчет относительно нужд подвластного им теперь народа, характера помощи и денежных вложение, а так же выяснить состояние казны и составить рекомендации по распределению денежных средств или иных благ.

Саломея была рядом, все мои дети и внуки живы и здоровы, а я, вот ведь подарок богов, на старости лет, я все еще был потребен Ироду, а значит, меня ни кто не гнал, и я мог проводить все свободное от общения и ухода за царем время со своей семьей. Но вместо этого я почти круглосуточно торчал у Ирода, стараясь под каким-нибудь предлогом остаться в его покоях на ночлег, и изумляя своей верностью и преданностью дворцовых слуг и членов царской семьи.

Я ждал смерти Ирода, его слез и отчаяния. Его предсмертного страха и слабости пред лицом неминуемой смерти. Да, последние дни избранника богов были воистину страшными. И мне доставляло удовольствие промывать его незаживающие раны не брезгую вонью, гноем и даже червями.

Я смаковал его боль и сам его ужасающий вид, думая о том, как должно быть, радуется в царстве Сатурна, или куда помещает души умерших ее, неведомый мне бог, Абаль. Я мечтал, чтобы приговоривший мою возлюбленную к невозможной жизни, отнявшей у нее рассудок злодей, ползал бы передо мной на коленях, умоляя о быстрой смерти, а я бы лишь отсрочивал приговор, потчуя его лекарствами и уговаривая потерпеть хотя бы еще немного.

Но, на горе мне, все это время Ирод держался на удивление стойко, что наводило на мысль, что он может, поправ законы своего бога, уйти из жизни, по-римскому обычаю, покончив с собой.

Этого нельзя было допустить, так как подобный уход был несравнимо легким рядом с медленным гниением всего его тела. Кроме того, он все еще не казнил своего первенца. Не принес Антипатра на алтарь моему богу, не стал в третий раз сыноубийцей.

Письмо императора было уже давно получено, его текст наизусть знали все, включая мальчишек – разносчиков воды, меж тем Ирод медлил!..

Опасаясь, что царь может обмануть меня в моих ожиданиях и перерезать себе горло ночью, когда я буду спать, или во время отлучки по делу, и велел вынести из царской опочивальне все, что хотя бы теоретически он мог использовать в качестве режущего или колющего оружия.

По-хорошему следовало, конечно, выбросить еще и тяжелые чаши для фруктов и напитков, так как в отчаяние, он вполне мог разбить себе ими голову, но получилось только заменить их на легкие глиняные.

Кроме того, я подольстился к племяннику Ирода Ахиабу – сыну того самого Ахиаба с которым я служил в Акре, который на правах члена семьи находился подле царя, следить, дабы тот не удавился шнуром от балдахина, или не предпринял попытки выброситься из окна.

Желая подтолкнуть царя к принятию мер в отношении его первенца, я несколько раз приводил к его постели внуков, которые невольно начинали причитать, взирая на нарывы и раны своего деда.

– Что ждет этих невинных детей, если Антипатр вдруг вырвется на свободу?! – Произносил я, как бы сам себе. С годами люди нередко приобретают опасную привычку высказывать обуреваемые их мысли вслух. Пред Иродом я с успехом разыгрывал выжившего из ума старца.

– Бедные детки!

Зная, насколько остро царь переживает семейные дела, можно догадаться, какую боль он при этом испытывал. Я же продолжал свою изысканно-жестокую пытку, растягивая несчастного Ирода между страхом перед, способным на любые коварства и подлости Антипатром, и ужасом, перед мыслью, что ему вновь предстоит обагрить руки в крови собственного ребенка!

Это было замечательно!

– В городе ходят слухи, будто бы Дорида собирает верные ей идумейские семьи, дабы пробиться во дворец и вызволить Антипатра из темницы. (Из соображений безопасности и желая все держать под контролем, Ирод поместил ожидающего окончательного приговора сына в подвальную тюрьму крепости, где жил в этот момент сам).

Ирод не мог поднять руку на собственного ребенка, все еще казнясь смертями Александра и Аристобула. Он со страхом думал о том, что рано или поздно ему придется оказаться перед лицом неминуемого выбора и тогда…

Формально император признал Антипатра достойным смертной казни, тем ни менее в своем письме, он отмечал особо, что Ирод волен поступить с сыном, как посчитает нужным. Август заранее соглашался с его выбором, готовый заменить казнь ссылкой. То есть, он признавал вину, но принципиально не брал на свою совесть смерть чужого ребенка. Ирод же был слишком слаб, для принятия столь тяжелого решения.

Этого-то я и боялся. Впрочем, царь преподнес мне роскошный подарок, повелев собрать и удерживать насильно на ипподроме уважаемых граждан Иудеи, коих приказал Саломеи казнить, едва он перестанет дышать. Замечательный вариант прославиться в веках не благородными делами гения своего, а неслыханным злодеянием!

Впрочем, я не очень-то верил, что родственники Ирода решатся на такое дело, после смерти царя, когда уже ни что не станет угрожать им за ослушание. А значит, их следовало как-то подтолкнуть к этому решению еще при его жизни.

Не зная, как наилучшим образом поступить, дабы не подвести под удар Саломею и Алексу, которые отвечали за пленников, я сел было, сочинять поддельный приказ Ирода, когда за моей спиной неожиданно оказалась Саломея. Когда ей это нужно, «черная жрица» умеет подкрадываться так незаметно, что даже «Черный паук» ничего не прочухает.

– Он все-таки решился на это?! – Глаза Саломеи расширились от ужаса, грудь то поднималась, то опускалась. Все еще красивая, Саломея в старости сделалась властной и прекрасной госпожой, с тонкими острыми чертами лица, узкими запястьями и золотом обильно перемешенным с серебром роскошных волос.

– Неужели он отважился на такую жестокость?! Я сейчас же пойду к брату, пусть он отдаст сей безумный приказ, смотря мне в глаза! – Выпалила она и уже хотела развернуться к выходу, когда я был вынужден схватить ее за запястье и усадить рядом с собой.

– Не отдавал он такого приказа, но отдаст. Рано или поздно отдаст, любовь моя. А потом умрет, наконец. Оставив на наших шеях зверя Антипатра. Ты ведь сама пострадала от него, родная. Знаешь, что за чудище таится в подвалах. А ведь он его убивать как раз и не собирается. Уже император ему черным по белому написал, мол, согласен на смертную казнь, а он не смеет. После Хасмонеев не может еще раз на такое решиться. Так пусть же вой подымится по всей Иудеи, пусть он сообразит, что еще чуть-чуть, и дворец его снесут родственники убиенных. Тогда быть может согласиться избавить нас от злобного чудовища.

– Но нельзя ли каким-нибудь иным способом рассчитаться с моим племянничком? Не смертями же заложников? Бог не попустит такого злодеяния! Мы не избавимся от Антипатра, мы все умрем вместо этого!

– До Антипатра не добраться даже мне. Даже самый лучший из «тайных дел мастеров» не успеет примчаться из Рима в Иудею, дабы исполнить этот заказ. Не успеет, потому что твой брат ни сегодня, завтра помрет. Да если бы был хотя бы крохотный шанс, неужели ты думаешь, что я не воспользовался бы им. Нанял стражника, чтобы тот зарезал или придушил змееныша. Все впустую. А так, внезапная казнь заложников, бунт, Ирод велит придушить змееныша, а там, глядишь и сам того. Умрет, потому что его богатырское сердце не выдержит еще одной скорби.

– Ты хочешь, чтобы Ирод умер?! – Саломея залилась слезами.

– Да и на что ему жизнь? Разве сладко гнить заживо, наблюдая, как твоей плотью лакомятся черви?

– Может он и страшно болен, может его боль и нестерпима. Только болезни все по грехам. А видно на нем их ой как много набралось. Так что его страдания – его же искупление. Умрет раньше времени, потом век всего в аду не искупит. Это же понимать надо! А быть может, спасем его именем невинных людей, так боженька на небе ему это и зачтет, как за доброе дело. Ведь он же – брат мой, не злодей. Как ни крути.

– Про грехи я не знаю, про искупление тоже, только для нас он опасен, пока жив, опасен. Ты что же сама не понимаешь, что Ироду сам бог не указ, он уже двоих сыновей казнил, захочет, и тебя и меня казнит. Утопит Иудею в крови, а сам будет на крови той на лодке плавать. Пусть будет царем Архелай, пусть Антипа или Филипп, если ему опять приспичит менять завещание. Но только не Антипатр. Потому как в его наследничках, слава богам, кишка тонка нас всех извести. Умрет Ирод, умрет первенец его, и спокойная жизнь начнется. Тебе тетрархия отписана. Сядем там свой век доживать, или на сыновей оставим, а сами, куда подальше отсюда.

– А пускай казнит! Пусть с живой кожу сдирает. Потому как он царь. А доброе дело сделать за Ирода, я как младшая сестра обязана. Век буду Богу молиться, поклоны класть. И птиц в клетке томящихся на волю отпущу. Вместе с Алексой и отпустим, не взыщи. Как-нибудь отмолим душу грешную. Мне и самой не так-то много осталось, не хочу, чтобы дети детей наших потом говорили, будто бы Саломея дочь Антипатра, сестра царя Ирода свои руки и ноги в крови невинных омыла. Будто была пособницей дьявола. Пойду и выпущу на волю. А ты, – она погрозила в мою сторону унизанным драгоценными перстнями перстом, – ты только посмей фальшивую писульку, какую еще сочинить. Брата моего посмертной славы лишить, убийцей кровожадным сделать! Сама о тебе донесу. Все Ироду про нас как перед богом расскажу. Во всех грехах покаюсь. Пусть казнит он меня – беспомощную старуху. Пусть гневается, только я все одно их выпущу! – С этими словами она покинула меня.

Ну и ладно. Кто интересно откроет ей запертых узников. Кто сумеет смастерить письмо, подделав царскую подпись. А с Саломеей я после разберусь, по-хорошему конечно. Как я еще мог разбираться с собственной, пусть даже и тайной женой.

В этот момент, занятый своими мыслями, о том, как бы поискуснее сплести очередную ловушку для Ирода, чтобы тот, наконец, расправился с Антипатром, я совершенно забыл, что Алекса такой же «тайных дел мастер», как и я. Что Береника, Антипатр и Фазаель обучались у меня, и умеют уже, наверное, не меньше, а может быть и больше, нежели их старик. В общем, я недооценил собственной семьи, и вскоре был посрамлен за это.

Неожиданно дворец огласился криками и плачем. По коридорам метались слуги и стража. Перепуганные придворные, виночерпии, постельничие, няньки с детьми и без, родственники царя. Вся эта толпа летела к одной единственной цели, к царским покоям, дабы узнать, что там происходит.

В секунды дворец наполнился перепуганными людьми, которые, по обычаю, громко рыдали, стенали, рвали на себе одежду и волосы.

Крик, шум, вой. Расталкивая иродовых домочадцев, я добрался до спальни царя одним из первых. Вроде как сбил с ног какую-то женщину, толкнул толстобрюхого щеголя, чуть не раздавил, вдруг выползшее на дорогу дитя. Двери в царские покои были заперты, и должно быть следовало хотя бы постучаться. Но толпа сзади напирала. В последнее мгновение я успел подхватить с узорчатого пола, уцелевшего дитенка, и тут же нас почти что приперли к дверям, так что те раскрылись внутрь, а мы, те кто оказался впереди, влетели в покои царя иудеев.

Удача, Ирод был жив, я сразу понял это по его вздрагивающей на софе спине. Должно быть, он лежал лицом в подушки и горестно рыдал. Рядом с ним встревоженный и счастливый возвышался царев племянник Ахиаб со смехотворно маленьким фруктовым ножичком, который он тут же безропотно вручил подоспевшей стражи, давая какие-то объяснения. Из-за раскричавшегося ребенка на руках, я не слышал, что он говорит, и это было досадно. Я приблизился, на ходу передавая кому-то малыша.

Завидев меня, по-дурацки улыбаясь Ахиаб бросился на встречу, обнимая меня за шею, и прилюдно называя истинным царским спасителем.

А я только и мог, что по-дурацки хлопать глазами, не понимая, что произошло.

В этот момент, расталкивая все еще воющую от страха и непонимания толпу, в царскую опочивальню прорвался начальник тюремной стражи, чье высокое положение выдавало то, как он был одет: темное платье, и специальное оружие, которое было предписано носить тюремной страже. Растолкав всех, он грузно осел на колени перед царским ложем, и почтительно приподняв одеяло, начал что-то шептать Ироду, принудив его наконец высунуть голову. Я снова не слышал, о чем говорил начальник стражи, но гомон вдруг прекратился остановленный необыкновенной силы и громкости голосом царя. Вот, что называется, гаркнул, так гаркнул. В один миг замолкли все, включая плачущих детей. В гробовой тишине Ирод отдал приказ о немедленной казни приговоренного к смерти Антипатра, после чего, столь же властно, голосом, не терпящим ни малейших возражений, нам всем было приказано убираться вон.

В полной тишине, стараясь не дышать, мы пятились к снесенным дверям, опасаясь хотя бы на мгновение оказаться спиной к царскому ложу, на котором возвышалась исполинская фигура то ли боги, то ли титана.

На счастье уже в коридоре, мне попался на глаза Ахиаб, который поведал о произошедшем в царской опочивальне.

Итак, как выяснилось, я не зря предполагал, что Ирод не вынесет боли и не пожелает брать на себя кровь Антипатра. Должно быть, мои доводы по поводу необходимости казнить цареубийцу, пока царь еще жив и может отдать такой приказ, довели его до такого состояния, что Ирод пожелал предпочесть смерть, принятию решения. Как я уже писал, из царских покоев были удалены все колющие и режущие предметы. Но Ирод изловчился все-таки отыскать для себя фруктовый нож, который Ахиаб и сдал начальнику стражи, в качестве доказательства произошедшего. Последнее время Ирод очень мало ел, можно сказать, совсем не ел. Пил только воду, и мог позволить себе несколько ягод винограда и кусочков яблока. Яблоки он всегда разрезал сам на тонкие ломтики, с удовольствием поглощая их.

Дождавшись, когда я покинул его спальню, Ирод подозвал кого-то из слуг, и приказал ему принести яблоки и нож. Тот поспешил выполнить приказ, напрочь позабыв о моих предостережениях. Убедившись, что поблизости никого нет, Ирод аккуратно вернул на поднос яблоко, после чего попытался вскрыть себе вены.

На счастье юный Ахиаб как раз в этот момент вошел в опочивальню и успел задержать руку царя, чем спас его жизнь, и как сказали бы иудеи, душу.

Он и находящиеся в соседней комнате слуги подняли крик, сзывая подмогу. И решив, что кричать во дворце умирающего царя могут разве только по случаю его смерти, вслед за ними закричали, заплакали и запричитали все остальные.

Поднялся страшный гвалт, и вот тут началась вторая история, суть которой я узнал тем же вечером от слуг.

Глава 46

Поднялся вой и плач, точно царь уже помер. Вопли достигли самой темной и хорошо охраняемой камеры в подвальной тюрьме, коснувшись ушей, томящегося там в неизвестности Антипатра.

– Начальника стражи ко мне, быстро! – Приказал он, и охранники не посмели ослушаться царского первенца.

– Мой отец умер. – Начал он, со спокойной властностью будущего монарха, взирая на явившегося по его приказу стражника. – Царь умер. И я приказываю тебя немедленно выпустить меня на свободу.

Ты обязан снять с меня оковы, вывести из темницы и дать самого резвого коня. Потому как, еще не известно, кто теперь царь, Архелай сын Малфаки, или я – перворожденный сын и подлинный престолонаследник, – не опуская глаз, сообщил он начальнику стражи. И видя, что тот колеблется, добавил:

Подумай сам, казнить меня мог только царь, Архелай теперь пошлет новую просьбу в Рим, пройдут месяца. За это время мои друзья вытащат меня из тюрьмы, и вся честь освобождения своего будущего царя, все почести и богатства достанутся им. В то время, как ты и твои люди, если вы согласитесь прямо сейчас встать на мою сторону, окажетесь самыми богатыми и влиятельными людьми во всей Иудеи. Я назову тебя спасителем царя, и ты займешь дворец, который ныне принадлежит моей тетке Саломея, или тот, который выберешь сам. Я все равно уже можно сказать, одной ногой на свободе. Подумай о своих детях, хочешь ли ты растить их в довольстве и богатстве, или будешь сожалеть всю свою оставшуюся жизнь, принимая справедливые упреки внуков, за то, что не воспользовался данным тебе судьбой шансом.

Ты скажешь – такова моя судьба, но разве пример моего отца, поднявшегося из ничтожества и сделавшегося царем, не доказательство того, что иногда люди могут взять Фортуну за горло и повернуть ее к себе, тем местом, которое им кажется слаще.

Произнося все это Антипатр, безусловно, рассчитывал на то, что после смерти царя, стражник дрогнет пред лицом возможного престолонаследника, и польстившись на щедрые посулы, или испугавшись мести, подастся уговорам. Но произошло обратное. Начальник стражи не только не снял оков с Антипатра, а велел зорко следить за узником, ни в коем случае не слушая его речей, а сам побежал к царю, докладывать о покушении на побег.

Я уже рассказывал, как начальник тюремной стражи ворвался в покои царя. Теперь картина мозаики сложилась полностью.

Антипатр был казнен в тот же день прямо в тюрьме, из которой его побоялись вытаскивать для проведения церемонии, так как следовало опасаться, что кто-нибудь пожелает отбить приговоренного. После казни его тело было доставлено в крепость Гирканион, где его и похоронили.

Желая убедиться, что цель достигнута, и Антипатра больше нет в живых, я лично ездил в Гирканион. Отчего-то подумалось, что коварные идумеи могли устроить ему фальшивую смерть и такие же похороны, но нет. Палач сработал исправно, и я мог поздравить себя с тем, что с честью выполнил свой долг – устранил Антипатра, как это и было приказано «тайных дел мастерами», и от себя лично, сделал Ирода в третий раз сыноубийцей. Такого удара он уже не должен был пережить. Но я готовил ему последнее, загадочное убийство заложников. Все знали, что Ирод пригласил к себе «в гости» представителей самых известных семей в Иудеи, и встречающий его на пристани народ отлично слышал приказ, изрубить «гостей» на куски, дабы все плакали, когда царь уйдет к праотцам.

Теперь, на Ирода должно было свалиться народное негодование и неминуемый бунт, который он вряд ли бы пережил. Впрочем, смерть Ирода была уже предопределена, но что более важно, чем даже покончить с убийцей Абаль, которому я поклялся мстить до гробовой плиты и за ней до реки, по которой Харон перевозит души мертвых, было надругаться над его посмертной славой. Ирод нередко говорил, что-де он и есть миссия, которого ждали евреи. Он вернул отторгнутые Птолемеем куски царства, и постоянно увеличивал его территорию, делал все, чтобы память о нем сохранилась в его дворцах и крепостях. После же этого убийства, народ должен был бы запомнить Ирода как чудовище, равного которому не рождалось на этой земле. После бессмысленного убийства невинных его именем должны были бы пугать детей. И Ирод был обречен мной, прочувствовать всю глубину ямы, в которую ему предстояло свалиться, на пороге смерти, когда дни его сочтены, и нет ни малейшей возможности что-либо изменить. Вот такой я видел месть за унижение и смерть несчастной Абаль. «Черной жрицы»!

Но тут удача изменила мне, и царь отошел, через пять дней после казни своего первенца, когда я находился в Гирканионе. Весть о кончине Ирода застигла меня в пути. Люди плакали, разрывая на себе одежды, точно хоронили ближайшего родственника. Так что я наивно заподозрил, что принятый в момент отчаяния приказ царя был все-таки исполнен, любящей его Саломеей. Но куда там. Помимо плача по лучшему из возможных правителей, люди со слезами благодарности вспоминали, как в последний момент жизни тот смилостивился, и отпустил заложников, которые теперь разлетались, словно выпущенные на свободу из золотых клеток птицы.

Закрыв глаза брату, и соврав прислужникам, будто царь, наконец, заснул, и под страхом наказания запретив будить его, Саломея кликнула дежурившего у дверей своего законного мужа Алексу, и вместе они бросились на ипподром, где, предъявив страже печати и фальшивый приказ царя, потребовали немедленно выпустить всех пленников на свободу. Только после того, как последний из заложников благополучно покинул свое узилище, Саломея открыла тюремщикам, что Ирода больше нет, после чего, велела всем отправляться в амфитеатр, сзывая туда народ, дабы огласить там завещание царя. Авторитет сестры Ирода, а может быть магия «Черной жрицы», способной управлять толпами народа, сделали свое дело, и люди безропотно пошли туда, куда вела их эта маленькая, но сильная и властная женщина.

Тут же был вызван министр финансов царя Птолемей, на пальце которого красовался царский перстень с печатью. Был вскрыт царский рескрипт, в котором Ирод называл своим преемником Архелая, оставляя за ним царский титул и Иудею. Про остальных наследников я уже писал.

В своем послании народу, Ирод просил солдат быть преданными его наследнику, поэтому тот час началась присяга на верность превращенная в радостное шествие. Солдаты и простые люди шли мимо Архелая, громко выкрикивая слова присяги и благословения.

Я успел лишь на похороны моего царя, которого несли на золотой роскошной кровати разукрашенной драгоценными камнями, застланной пурпурным покрывалом с тончайшим узором. Умирал он совсем на другом ложе. Эта же принадлежала к сокровищам царя, но использовалось в исключительных случаях, например, в первые брачные ночи на многочисленных свадьбах Ирода.

Его тело было тоже завернуто в красное, в правой руке был зажат скипетр, словно мертвый царь мог восстать из гроба, и продолжить свое правление. На голове поблескивала диадема и поверх нее золотая царская корона. Перед ложем Ирода медленно и торжественно двигалось войско в полном вооружении. За кроватью следовали пятьсот рабов и вольноотпущенников с букетами благовонных трав в руках. Нести тяжеленное ложе с телом царя, было доверено его сыновьям и родственником, коих у Ирода было в изобилии.

Согласно завещанию, Ирод был похоронен в Иродионе.

Глава 47

Повинуясь странному притяжению, я остался в Иродионе, где купил небольшой домик и зажил частным лицом, уже не помышляя ни о Саломеи, ни о продолжении своей службы на благо «тайных дел мастерам», для которых я воспитал отличных теневых воинов. Двоих сыновей и дочь. Хотя, последнее время меня в большей степени волновала внучка Иродиада – дочь Береники и Аристобула. Царских кровей, она была подлинной «Черной жрицей», пожалуй, посильнее, нежели Саломея и моя мать вместе взятые. У меня не было возможности заняться обучением малышки, но ее возрастающая с каждым днем сила, и не дала бы мне приблизиться к ней, невольно раскрыв ее раньше времени. Поэтому я решил ждать, оставаясь при могиле Ирода столько, сколько отпустят мне боги.

Я не искал контактов со своей семьей, не пытался черкнуть хотя бы пару строк Саломеи, опасаясь нового предательства с ее стороны, и прекрасно понимая, что ни за что на свете не смогу поднять руку на «Черную жрицу» и на свою божественную супругу.

Как же изменилось это место со дня памятного бегства Ирода из Иерусалима с семьей. Прекрасный, достойного лучшего темного воина подвиг! Ирод так и не открыл мне, как ему удалось проделать такую штуку. Жаль. Теперь уже я могу только догадываться, но никогда не узнаю, прав я или не прав.

Сюда, в Иродион нет-нет да залетали слухи о спасенных Саломеей заложниках. Все славили смелость сестры жестокого правителя, и восхищались Архелаем, продолжавшим чтить своего мертвого отца наравне с богом. Поговаривали, что, побоявшись отдать приказ уничтожить заложников, Ирод приказал перебить младенцев в Вифлиеме, якобы пытаясь отыскать среди них, того, кому было предсказано править Иудеей, прекратив тем самым идумейскую династию царей, основанную самим Иродом. Вряд ли такое было возможно. Зная характер Ирода, я не могу поверить в этот слух, хотя не в силах и опровергнуть его. Одно дело отдать приказ изловить и изничтожить всех Хасмонеев и совсем другое невинные младенцы. Конечно, убивать людей царской крови – грех. Не грех уничтожать заговорщиков. Но если взрослых мужей или даже юношей можно было пусть и с натяжкой причислить к участникам заговора, то это совершенно невозможно проделать с убиенными детьми. Не забывайте, что Ирод хоть и был назначен царем Римом, оставался идумеем простого происхождения, а стало быть, пришлым. А против пришлого всегда будут восставать. К чему же лишний раз будоражить толпу?

Впрочем, меня мало трогали эти толки. После смерти Аристобула, моя внучка Иродиада вышла замуж за Филиппа сына Ирода и Клеопатры из Иерусалима, который, однако, вскорости помер, оставив внучку с правнучкой Саломеей на руках.

Архелай устроил семидневный траур по своему отцу, после которого состоялся торжественный пир. Желая выглядеть скромным и богобоязненным, он не пожелал принимать корону сразу же после окончания официального траура, обещая быть более мягким правителем, нежели его отец и снизить налоги.

Архелай правил в Иудее почти девять лет, и был сослан за жестокость в Галлию, где должно быть и помер.

Забавно, что этот наследничек Ирода умудрился показать свой норов практически во время траура по отцу. Тогда, сразу же после официального траура по Ироду, народ самопроизвольно начал другой траур, поминая жертв его правления, и особенно останавливаясь на сожженных вероучителях и их преданных учениках. Не в силах прекратить сие без применения силы, Архелай не нашел ничего лучшего, как послал на безоружных людей войска, учинив расправу прямо в храме!

По словам очевидцев, трупы были собраны в одну кучу, и ветераны божились, что такую большую гору мертвых тел, не возможно увидеть даже после внезапного вторжения неприятеля в город.

После чего, в окружении самой блистательной свиты на свете (в состав которой входили Саломея со всеми детьми, братья и зятья царя) все эти люди рисковали жизнями ютясь в вонючих трюмах кораблей, якобы с единственной целью, поддержать иродова наследника перед Августом, а на самом деле, свидетельствовать о бесчинстве учиненном будущим правителем в храме! По решению совета родственников, против Архелая перед Августом выступил мой сын Антипатр, чье ораторское искусство и умение влиять даже на самых высокопоставленных людей, высоко ценилось. Рядом с ним, желая оспорить у Архелая права на престол, стоял ранее назначенный наследником престола Антипа. Птенцы иродова гнезда всегда с большим рвением собирались, дабы заклевать кого-нибудь из родственников, нежели поддержать и возвысить.

Меж тем по всей стране начались возмущения, и некий раб по имени Симон называясь то ли Архелаем, то ли покойным Антипатром сыном Дорис нацепив на себя поддельную диадему, объявил себя иудейским царем. И на этом основании спалил дворец в Иерихоне, и, не удовлетворившись награбленным, отправился свершать подобные описанному «подвиги» по всему царству сжигая дворцы и богатые виллы и убивая всех, кто там находился и не желал примкнуть к его шайке. Он был остановлен и убит начальником царской пехоты Гратом, бросившим на ликвидацию самозванца стрелков из Трахонеи, а так же отборнейшую часть гарнизона Себастии.

Позже в Рим заявился человек внешне похожий на покойного Александра, утверждавшего, что он подлинный сын Ирода и царицы, чудом избежавший смерти. Самозванец до того хорошо играл свою роль и был настолько схож с покойным, что ему верили даже те, кто лично видел Александра, давая денег, снаряжая корабли и готовя для него войска. Обман был раскрыт самим императором, который отыскал в Риме близкого друга Александра и Аристобула, сумевшего изобличить негодяя.

Сразу по отъезду Архелая со свитой в Рим Вар был вынужден явиться в Иерусалим для подавления начавшегося там восстания. Уезжая ни с чем, он все же оставил один из своих сирийских легионов, которые отлично справлялись с неорганизованными толпами, но почувствовали себя не в своей тарелке, когда иудейские лучники поднялись на колоннаду дворца и повели оттуда прицельный отстрел красных плащей.

Римлянами командовал Сабин, устроив себе командный пункт на башне Фазаеля – самой высокой башне в Иерусалиме.

Как говорили бежавшие из столицы семьи, сначала Вар потребовал отдать ему драгоценности Ирода, которые проносились на похоронах перед его парадной кроватью, дабы предать процессии больше блеска. Это взбесило иудеев еще больше, чем избиение людей в храме, учиненное будущим царем.

Когда солдаты подожгли колоннады, лучники перестали быть им опасны. Многие из смельчаков падали вниз живыми факелами, тех, кто еще шевелился, добивали на земле. Потом частично рухнули и сами колоннады, погребая под собой огромную массу народа.

Царство раскололось на две основных политических партий, одни поддерживали Рим и зверя Архелая, другие стояли за Антипу – как за единственного реального престолонаследника и иудейского царя. Поговаривали, что последние дни жизни из-за болезни и страданий Ирод был не в своем уме, иными причинами было не возможно объяснить, отчего тот предпочел спокойному, рассудительному Антипе, кровожадного Архелая.

Умерла Малфака – мать Архелая и Антипы, а в Идумеи 2 000 ветеранов Ирода начали собственную войну за независимость своей страны против римских вторженцев. Впрочем, они хоть и били, пытавшихся навести порядок римлян, но вскоре изменили своим первоначальным планам, согласившись поддерживать Антипу, против Архелая.

Галилеянин Иуда сын казненного Иродом Иезекии поднял собственное восстание, разгромив армейские арсеналы и забрав оттуда все, что только можно было унести. А в Иудее объявился очередной царь, коим называл себя здоровенный точно бык детинушка, работавший прежде простым пастухом, а ныне напяливший себе на башку диадему. Этого самозванца звали Афронг, и его поддерживали четверо его братьев, каждый из которых не уступал своему «царю» ни мощью, ни статью, ни полным отсутствием образованности и ума. Тем не менее, они наносили вред как римлянам, выслеживая красные плащи на больших дорогах или нападая, когда те спокойно почивали, так и соотечественникам.

Так что снова пришлось прибегать к раз проверенному средству – Грату с его себастийцами. Тем не менее, даже после отлова и уничтожения троих из четверых кошмарных братцев, четвертый принял мирное соглашение, сохранив себе жизнь, и с частью награбленного исчез из поля зрения.

Жить во дворце или на вилле в Иудеи сделалось делом рискованным, так как пользуясь нестабильной ситуацией в стране грабителей, или как они сами называли себя, «повстанцев» становилось все больше и больше, и ни римляне, ни царские солдаты попросту не успевали повсюду.

Императору следовало как можно скорее решить вопрос с престолонаследием в Иудее, дабы было с кого спрашивать за непрекращающиеся погромы, грабежи и убийства. Казалось бы, простое дело выбрать одного из двух, либо Архелая либо Антипу. Но как обычно иудеи решили по-своему, заявившись на прием к Августу в количестве пятидесяти человек, специально прибывших из Иерусалима и еще восьми тысяч, проживающих в Риме. Последние, по понятной причине, не были допущены во дворец и вопили под окнами. Все они требовали независимости иудейского царства, изобличая преступления ставленника Рима Ирода против иудеев.

По завершению собрания, Август взял себе несколько дней дабы принять осмысленное решение, и наконец согласился отдать Архелаю половину царства и титул этнарха, обещав следить за тем, как тот будет справляться. Вторая половина была разделена на две четверти – тетрархии, в которых сели на хозяйство Филипп и Антипа. Кроме того, он подтвердил права Саломеи и ее детей, увеличив ее владения и сверх всего подарив ей дворец в Аскалоне. В своей доброте и мудрости, он обручил незамужних дочерей Ирода с сыновьями Фероры, добавив к их приданому 500 000 серебряных монет лично от себя. После он разделил подаренную ему Иродом тысячу талантов между всеми наследниками, ни кого при этом не обидев. В память же о своем друге и верном соратнике, он взял несколько мелочей, некогда принадлежавших царю.

Поговаривали, что за черный амулет с полустертым изображением бородатого лучника, Саломея готова была заплатить дворцом в Аскалоне, но Август был неумолим, и безделушка осталась у него.

Весьма огорченный титулом этнарха Архелай правил жестоко и деспотично, пожиная народную нелюбовь и еще больше страдая от этого. Однажды, гостя в Антиохии, у друга отца царя Архелая, в честь которого он и был назван, этнарх Архелай увидел его дочь вновь овдовевшую после второго брака и возвращенную из Сирии Глафиру, и, влюбившись в нее, попросил отдать бывшую супругу Александра себе в законные жены. А дабы царь Архелай не усомнился в его честных намерениях, этнарх Архелай тут же распорядился изгнать свою законную жену Мариамну, после чего брак был благополучно заключен.

Этот союз был недолгим, и вскоре после своего вторичного переезда в Иудею, Глафиру умерла. Поговаривали, что перед смертью во сне ей предстал ее первый муж сын Ирода Александр, который был возмущен, тем, что она вышла замуж за его брата, и обещал забрать ее за это с собой.

Чего бы возмущаться, когда в семье Ирода такие браки были в порядке вещей? Но факт остается фактом, и через два дня после вещего сна, Глафиру нашли в ее покоях мертвой.

Вскоре после смерти Глафиры Август изгнал Архелая, посадив на его место Антипу и приставив Конония[135] из сословия римских всадников, который сделался прокуратором Иудеи.

Умерла Саломея, последние годы ее черная сила начала утихать, точно масло в светильнике, пока не исчезла совсем. Я не общался с нею много лет, и не знаю, по какой причине, она завещала свое имущество Юлии жене императора, с которой была дружна. А вскоре после смерти Саломеи Рим хоронил Августа, правившего в империи 57 лет 6 месяцев и 2 дня. После Октавиана Августа правление перешло к сыну Юлии Тиберию[136].

А вот после Архелая в Иудеи правил Антипа, взявший себе в память об отце имя Ирод. Он женился на овдовевшей Иродиаде дочке Береники и моей внучке, судьбу которой я намеревался проследить, поскольку та была «Черной жрицей». Впрочем, вот ведь новый подарок судьбы. После меня остались не только трое «тайных дел мастеров» и подлинная «Черная жрица» – моя внучка, но и, о боги, правнучка Саломея, чью юную силу я по началу не распознал за мощной черной аурой ее матери.

В это время в Иудеи объявился пророк по имени Иоанн, говорящий о пришествие мессии. Иудеи особенные люди, во все времена они ждали мессию, и обычно отворачивались, когда посланец бога оказывался рядом с ними.

Я слышал, что правнучка Саломея очень похожа на мою тайную супругу Саломею, в то время, как Береника, когда я видел ее в последний раз, была точной копией моей матери Ирины, да усладятся их души медом.

Это хорошо, когда дети похожи на своих родителей, и плохо, если не похожи. Новый Ирод – ленив и обжорлив, ни чем не напоминает Ирода, которого я знал когда-то. В его дворце процветают веселые законы, вроде тех, что когда-то были в египетских дворцах покойной Клеопатры. Не думаю, что Ирод-Антипа способен хоть сколько-нибудь повернуть колесо истории, попытавшись вернуть Иудею в пределы, оставленные его легендарным отцом. Одна надежда на моих девочек. На внучку Иродиаду, и правнучку Саломею. Впрочем, меня нет рядом, а кто объяснит им их подлинную сущность, научит, как пользоваться дарованной самой судьбой силой? А значит, их природный талант и волшебство могут пойти и во зло. Как знать…

Я уже никогда не повстречаю маленькую Саломею, не увижу, как она танцует. А ведь говорят, что она божественно двигается – эта меленькая «черная жрица»… быть может, когда-нибудь она посетит могилу царя Ирода, и тогда…

Все это время я живу близ его могилы, хожу туда каждый день, даже в сильный ливень, даже в холод. Иногда в Иродион наведывается двор, и тогда я с жадностью вглядываюсь в некогда знакомые, постаревшие лица, стараюсь угадывать в юношах и девушках их благородных отцов и матерей. Иногда мне это удается.

Как же странно и одновременно с тем правильно расставлены знаки в этом мире – саду Господнем. Я Квинт Публий Фалькс – серп, всю жизнь честно трудился на благо «тайных дел мастеров», творя свою мистическую жатву. Евреи говорят, что есть время для сбора камней, и есть время для побивания камнями, время сева и время жатвы. Выкованный лучшими теневыми «кузнецами» серп выполнил свою миссию, и теперь он не нужен.

Жаль, после последнего ливня одарившего меня лающим кашлем, я уже почти не встаю, и наверное скоро встречусь с Иродом лично. Вот тогда, я расскажу ему о том, кто я такой, и отчего мстил ему все эти годы.

Расскажу об Абаль, в печальной участи которой виноват, пожалуй, не меньше, а может быть даже и больше чем иудейский царь, о своей любви к Саломеи, о детях…

Я расскажу про магию слов, про «серп», про «паука», про судьбу простого серпа, пожинать чужие жизни, и он поймет. Что еще может делать серп, как не жать колосья? Что остается «пауку», как не плести паутину и пить кровь попавших в нее?

И еще, чуть не забыл. Когда умирал Ирод, над миром разгорелась невиданного размера звезда, которая становилась все больше и больше, точно впитывала в себя великую душу великого царя и ставленника богов.

Через пару десятков лет после смерти Ирода, люди будут помнить об этой звезде, называя ее звездой-знаком, путеводной звездой.

Что же, кого-то она привела в этот мир, а кого-то проводила в мир иной. Я слишком стар для того, чтобы пытаться прояснить этот вопрос. Для меня же тогда и сейчас это была звезда, осветившая последние дни моего врага и моего единственного друга, иудейского царя Ирода. Так пусть для кого-то она будет еще и путеводной звездой. Ей – звезде ведь не трудно, звезды сильны и многое могут.

Когда я закрою глаза в последний раз, рядом со мной не будет ни жены, ни детей. И только звезда, звезда моего друга будет святить мне, указывая верный путь. И тогда я снова предстану перед молодым и сильным Иродом идумеем и спрошу, простит ли он меня, за то зло, что я причинил ему, и он… впрочем, не будем забегать вперед.

Я буду думать о звезде, о той, невероятно большой звезде, что посетила наш мир ненадолго и исчезла в темных небесах. Я буду думать о звездном свете, из которого состоят дороги в мир иной, и млечный путь выльется мне под ноги драгоценным ковром. И тогда я встречу своего друга и, наконец, расскажу ему обо всем, и он, быть может, сумеет понять меня и простить. Я буду думать о звезде…

Примечания

1

Гематий плащ, край которого ложился на голову, как покрывало.

2

Преторианская гвардия – изначально личные телохранители императоров, после правоохранительные органы в Италии.

3

Оптио – младший офицер. В данном контексте офицер из преторианцев (городской стражи).

4

Центурион 1-й когорты, носил имя примпил (primipilus или primus pilus – «первое копье»); командовал своей когортой, а иногда и всем легионом.

5

Левконы, галльское племя, жившее на территории соответстующей нынешней Бельгии.

6

Квинт; в просторечии Cuntus, от порядкового числительного «пятый». Чаще всего Квинтом называли пятого ребенка в семье, но не реже, это имя давалось в честь кого-то.

7

Кра́тер – древнегреческий сосуд из металла или глины, реже – мрамора для смешивания вина с водой. Характерными чертами кратера являются широкая горловина, две ручки по бокам вместительного сосуда и ножка.

8

Нептуналии  – праздник в честь бога Нептуна. Проводился в середине лета, 23 июля.

9

Этнарх – Титул правителя какой-либо области, провинции (в Древней Греции и в Древнем Риме), соответствует титулу – князь. В Иудее Помпей упразднил царскую власть, отобрав у Гиркана II титул царя, назначив его этнархом.

10

Гиркан II (? – 30 год до н. э.) – иудейский царь (этнарх) и первосвященник из династии Хасмонеев, сын Александра Яная и Александры Саломеи.

11

Здесь и в дальнейшем, все лица названные родственниками Ирода – исторические персонажи.

12

Антипатр идумей, отец Ирода I Великого, Сын Антипаса, которого Александр Яннай, царь Иудеи, сделал правителем Идумеи. Войдя в милость к Помпею, Антипатр сделался опекуном царя-первосвященника Гиркана II, сына Александра Янная и фактическим правителем покорённого римлянами еврейского народа.

13

Само понятие «иудаизм», как религии иудеев было принято Иосифом Флавием, что произошло уже после смерти Ирода.

14

Моноподий (от моно… и греч. pús, родительный падеж podоs – нога), в данном случае стол на одной ножке.

15

(Ис. XXXIV, 11-15).

16

Соломон (др.евр. Шломо; лат. Solomon в Вульгате; араб. Сулайман в Коране) – третий еврейский царь, легендарный правитель объединённого Израильского царства в 965-928 до н. э.

17

Пилум (лат. pilum, мн.ч. pila) – метательное копьё, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима. Пилум попадал в щит противника, мягкий наконечник застревал в нем и прогибался под весом древка, после чего легионер наступал на него ногой и оттягивал щит противника вниз. Щит падал, и противник оставался незащищенным. Противник иногда был вынужден бросить свой щит, поскольку пилум очень затруднял движение.

18

Тора (ивр. букв. «учение, закон»). Как правило, Торой называют Пятикнижие Моисеево. (Википедия)

19

В первой книге Бытия идумеи описаны, как племя происшедшее от Исава («Исав – отец Идумеев»), а Исав был родным братом Иакова, называемого Израилем.

20

Главным назначением синагоги в то время являлось изучение Торы и заповедей.

21

Кеса́рия или Кейса́рия – город на средиземноморском побережье Израиля, к северу от развалин древней Кесарии Палестинской.

22

63 г. до н.э. Во время гражданской войны в Иудеи, Антипатр отправил своих детей в Арабское царство к своему родственнику по жене царю Арету III. Ироду было 10 лет, когда Помпей захватывает Иерусалим и назначает Гиркана II этнархом (князем), а Антипатра главным министром.

23

Маса́да – древняя крепость, которая находится вблизи израильского города Арад, у шоссе Эйн-Геди – Эйн-Бокек у южного побережья Мёртвого моря

24

Евреи ведут свой календарь от сотворения мира, а римляне от создания Рима.

25

Гней Помпей Великий (29 сентября 106 до н. э. – 29 сентября, 48 до н. э.), Гней Помпей по прозванию Великий – римский государственный деятель и полководец.

26

Антигон II (Маттитьяху или Маттатия), последний царь династии Хасмонеев (правил в 40–37 гг. до н. э.). Второй сын Аристобула II. Был отвезен в Рим вместе с другими членами царской семьи после взятия Иерусалима Помпеем.

27

ВОСОРА (овечий загон; Быт 36:33) – знаменитый Идумейский город, в 24 англ. милях на ю.-в. от Едреи. О нем часто упоминается в Свящ. Писании, как о главном городе Идумеи (Ис 34:6, 43:1, Иер 48:24, 49:13-22, Амос. 1:12). (Библейский словарь).

28

Отправившись покорять Арабское царство, римский военачальник Скавр оказался в затруднительном положении в пустыне (возникли проблемы со снабжением продовольствием воиска). Антипатр (отец Ирода) пришел ему на помощь, поставив зерно, и предложил свою посредническую помощь в переговорах с Аретом III. Переговоры прошли очень хорошо, и Арет III заплатив Риму определенную сумму, был назван союзником римлян. После этого события Скавр выпустил монету, на которой Арет III был изображен как униженный проситель, чего не было на самом деле.

29

Несмотря на то, что Ирод мог сделать Аскалон иудейским городом, он предпочитал, чтобы тот оставался независимым. В Аскалоне Ирод построил свой дворец, с купальнями, фонтанами и великолепными колоннадами. «Часть одной такой колоннады, – цитата из книги „Ирод Великий“ Майкла Гранта, – Колонного зала, ведущей к зданию сената, можно видеть сегодня в раскопках Иродова здания на углу муниципального парка».

30

Лук‑шалот (Allium ascalionicum) взял свое название от города Аскалон

31

Ретиарий («боец-гладиатор с сетью»): Появились на заре Империи. Были вооружены трезубцем, кинжалом и сетью.

32

Николай Дамасский (64 до н. э. – начало 1 в. н. э.), древнегреческий историк. Родом из Дамаска. Служил при дворе Клеопатры, был советником царя Иудеи Ирода I, потом жил при императорском дворе в Риме.

33

Гиппий – друг юности Ирода, погибший в бою. В 23 году до н.э. Ирод выстроит в Иерусалиме новый дворец, одну из башен в котором он назовет башней Гиппия.

34

Синедрион (греч. synedrion – «собрание», «совещание»; древнеевр. «санхедрин»), трибунал или коллегиальный судебный орган в древней Иудее.

35

Костобар принадлежал к известнейшей идумейской семьи, его предки были жрецами языческого бога Котзе, небесного лучника, которому идумеи поклонялись пока Александр Яннай принудительно не обратил их в иудаизм (II веке до н.э).

36

Ефод – верхняя рубашка из двух полотнищ, по углам которой могли быть выпущены семи– или восьминитяные кисти.

37

Фарисеи, желая подчеркнуть свою религиозность и приверженность традициям, делали эти кисти вдвое длиннее, чем обычно.

38

Гай Юлий Цезарь – Диктатор (12 июля 100 или 102 до н. э. – 15 марта 44 года до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель. Завоевав Галлиию Цезарь расширил римскую державу до берегов северной Атлантики и подчинил римскому влиянию территорию современной Франции, а также начал вторжение на Британские острова. одержал победу в сражениях гражданской войны и стал единовластным повелителем Pax Romana. Наряду с Гнеем Помпеем он начал реформирование римского общества и государства, которое уже после его смерти привело к установлению Римской империи.

39

В благодарность за помощь во время военной компании в Египте, среди прочих привилегий и наград, Цезарь разрешил восстановление Иерусалимских стен (приблизительно 47 год до н.э.).

40

Секст Юлий Цезарь IV – квестор 48 до н. э., легат одного из сирийских легионов, близкий друг Юлия Цезаря.

41

Благая Богиня, часто Добрая богиня, иногда Фавна (Фауна) или Фавния – в римской мифологии богиня плодородия, здоровья и невинности, богиня женщин. В низших слоях римского общества богиня почиталась как освободительница от рабства. Среди её почитателей было много вольноотпущенников и рабов, а также членов простых плебейских родов. Ее именовали Благая Богиня, Добрая богиня, потому что имя богини считалось святым и не произносилось вслух.

42

Секст Цезарь (родственник Гая Юлия Цезаря) был назначен наместником Сирии в 47 г. до н. э.

43

Сигмой называлось ложе, напоминавшее своей формой греческую букву Σ.

44

Марк Туллий Цицерон родился 3 января 106 до н. э. в семье, принадлежавшей к сословию всадников. Политик и философ, блестящий оратор, поэт.

45

Силлай знатный сириец, правящий впоследствии царством вместо неспособного управлять страной царя Обода. Официально Силлай занимал пост первого министра. Этот человек отметился в истории в связи с персоной Ирода царя Иудеи. В дальнейшем он неоднократно будет появляться и на страницах этого романа.

46

Гай Лонгин Кассий был квестором в войске Лициния Красса во время его похода против парфян. Не раз давал Крассу полезные советы, но Красс не прислушивался к ним, вследствие чего потерпел полное поражение. Остатки войска были спасены Кассием и дали ему возможность не только защитить Сирию от нападения парфян, но даже одержать победу над ними близ Антиохии. В 49 г. до н.э будучи народным трибуном, он соединился с Помпеем и разбил флот Цезаря у Сицилии. После Фарсальской битвы перешёл на сторону последнего и был сделан его легатом. Гай Юлий Цезарь, несмотря на ни раз доказанные блестящие способности Кассия, не доверял ему, что и стало причиною заговора против Цезаря, который составил Кассий.

47

Гай Ю́лий Це́зарь Октавиа́н А́вгуст (при рождении – Гай Октавий Фурин), 23 сентября 63 года до н. э., Рим – 19 августа 14 года, Нола) – римский политический деятель, основатель принципата (с именем Imperator Caesar Augustus, с 16 января 27 года до н. э.), Великий понтифик с 12 года до н. э., Отец отечества со 2 года до н. э.. Внучатый племянник Цезаря, усыновлённый им в завещании.

48

«Малих был одним из приближенных Гиркана. Он стремился к освобождению Иудеи от римского владычества» (Иосиф Флавий «Иудейская война».

49

Канфар – сосуд для питья на низенькой ножке и с двумя ручками.

50

Юстиция – римская богиня правосудия, права.

51

Фортуна – римская богиня счастья, случая и удачи, одно из наиболее почитаемых римлянами божеств. От нее зависели не только люди, но и боги.

52

Во главе легиона в период Республики стоял военный трибун, в период Империи – легат.

53

Претор – одно из высших должностных лиц Древнего Рима в период республики и в первый период империи. Первоначально (с 367 г. до н.э.) обладали административной, военной. а также судебной властью по уголовным и гражданским делам.

54

Птолемей XIII Теос Филопатор (61 – 47 гг. до н. э.) – царь Египта из династии Птолемеев, правивший в 51—47 до н. э. Сын Птолемея XII, младший брат Клеопатры VII.

55

Марк Анто́ний (14 января 83 до н. э., Рим – 1 августа 30 до н. э., Египет) – римский политик-цезарианец и военачальник, триумвир 43-33 гг. до н. э., трижды консул 44 до н. э., 34 до н. э. и 31 до н. э., квестор 51-50 гг. до н. э.

56

Марк Юний Брут Цепион (85—42 гг. до н. э.) – римский сенатор, известный как убийца Цезаря.

57

Талес или талит  – молитвенное покрывало у евреев. Обычные молящиеся надевают его во время утренней молитвы и чтения Торы. Во многих общинах канторы надевают его во время любой молитвы, также отец на обрезании сына надевает талит во время всей процедуры. У многих каббалистов и раввинов принято носить талит весь день для изучения Торы. (Википедия)

58

Пакор – старший из 30 сыновей парфянского царя Ореда. Разгромил армию Красса, а его самого взял в плен. Погиб в битве с римским полководцем Вентидием Бассом в 39 до н. э..

59

В Древнем Риме милю определяли как «тысячу двойных шагов вооруженного римского воина (легионера)». Она равнялась 1481 м. Позднее римская миля была приравнена 1483,5 м.

60

Марк Лициний Красс (115 – 53 гг. до н. э.) – древнеримский полководец и политический деятель, триумвир. В 55 году Красс был избран консулом во второй раз, вместе с Помпеем. В качестве провинции ему досталась Сирия, где он предполагал начать войну с парфянами. В 54 году Красс переправился через Евфрат и занял ряд городов в Месопотамии. Возобновив наступление в 53 году, Красс потерпел поражение при Каррах и погиб. Согласно одной из легенд, самого Красса парфяне казнили жестокой казнью, влив в горло расплавленное золото. Его голову и правую руку доставили в город Арташат (ныне Армения). (Википедия)

61

Капитолии – один  из 7 холмов, на котором возник Рим. На К. находился Капитолийский храм,  происходили заседания сената, народные собрания. (Национальная историческая энциклопедия).

62

Авлос – древнегреческий духовой инструмент. Выглядит как сдвоенная дудочка.

63

Сальпинкс – духовой инструмент. Делался из меди (прямой) и из рогов животных (кривой). Изобретен этрусками. Главным образом, он применялся для подачи военных сигналов и использовался глашатаями. Иногда этот инструмент звучал в различного рода шествиях, церемониях и ритуалах, в том числе и религиозных. В последнем случае он назывался «священный сальпинкс».

64

Сиринкс (греч. syrinx – дудка, свирель), духовой музыкальный инструмент. Род многоствольной флейты. Более известен, как «Флейта Пана».

65

Риза – верхнее облачение священника при богослужении.

66

Кидар – головной убор ветхозаветного первосвященника.

67

«Это означало, что он больше не мог быть первосвященником, поскольку закон гласил, что ни одно лицо с физическими недостатками не могло занимать эту должность». (М.Гранд «Ирод Великий»).

68

Лупанарий (также лупанар, лат.) – публичный дом в Древнем Риме, размещенный в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» (лат. lupa) – так в Риме называли проституток. (Википедия)

69

Иродион был построен в 23—20 годах до нашей эры на том месте, где Ирод, тогда еще претендент на престол, выиграл битву у иудейского войска Мирьям Хасмонейской, убежав со всей семьей из Иерусалима.

70

Аристобул III (Ионатан; умер в 35 г. до н. э.), последний первосвященник из рода Хасмаев. Отец Александр, сын Аристобула II, мать – Александра, сестра – Мариамна Хасмонейка, жена Ирода. (Электронная еврейская энциклопедия).

71

Первоначально боги представали в виде символов: Юпитер – камень, Марс – копье, Веста – огонь. (Мифология Древнего Рима). Когда давал клятву римлянин, он брал в руку камень и говорил: «Если я прибегну к сознательному обману, пусть Юпитер, спасающий город и крепость, отбросит меня от всех благ, как я отбрасываю этот камень» (Джон Макклинток и Джеймс Стронг, «Cyclopedia of Biblical, Theological, and Ecclesiastical Literature», том VII, страница 260)

72

Мессала (умер около 4 г н. э.). Покровитель искусств и молодых поэтов, оратор.

73

Кербер, также Цербер – в греческой мифологии порождение Тифона и Ехидны (либо Тартара и Геи). Кербер охранял выход из царства мёртвых Аида, не позволяя умершим возвращаться в мир живых. Кербер имел вид трехглавого пса со змеиным хвостом, на спине головы змей.

74

Брундузий (Бриндизи) – город и морской порт в итальянском регионе Апулия, административный центр одноимённой провинции. Расположен юго-восточнее Бари.

75

На самом деле иудейское имя Антигона звучало как Маттафия, именно оно было выбито на монете. В тексте я пишу «Антигон», чтобы не запутать читателя.

76

Публий Вентидий Басс (около 100 – после 38 до н. э.) – римский полководец, консул-суффект 43 года до н. э., один из немногих римских полководцев, одержавших крупную победу над парфянами, и единственный, отпраздновавший за такую победу триумф.

77

Помпедий Силон – возглавлял конницу, с его помощью была одержана победа на горе Аман.

78

Гай Соссий – римский консул, сторонник Антония, в дальнейшем адмирал флота Марка Антония.

79

Мани́пула (от лат. manipula – букв. «горсть», от manus – «рука», как изображение на штандарте, под который собирались манипулы) – основное тактическое подразделение легиона в период существования манипулярной тактики, каждое из которых первоначально делилось на две центурии.

80

Реальный исторический персонаж, командовал войсками на стороне Антигона.

81

Саддукеи – избранная иудейская секта, названая так по имени пророка Садока, верховного жреца времен Давида и Соломона.

82

Фарисеи (древнеевр. «перушим» – «обособившиеся»), учители еврейского Закона, действовавшие с начала 2 в. до  н. э. и до конца 1 в. н.э. Изначально это было прозвище (в смысле «отступники», «еретики»), данное им их противниками саддукеями, но впоследствии оно приобрело уважительный оттенок. (Энциклопедия «Кругосвет»)

83

Птолемей – друг Ирода, в дальнейшем, главный министр Иудейского царства.

84

Законным возрастом для вступления на эту должность, по преданию, было 20 лет, но было распространено и мнение, что первосвященником может стать человек достигший половой зрелости.

85

Иоппия, Яффа, в Ветхом Завете Иафо, древний портовый город Палестины на южной оконечности цветистой долины Саронской. Еще в царствование Соломона Иоппия была Иерусалимскою гаванью. Гавань с трех своих сторон омывается морем.

86

Асфальтовым озером называли Мертвое море, так как на его поверхности плавали асфальтовые комья, используемые в строительстве, медицине, а так же для бальзамирования трупов.

87

Эдом и Моав, со времен крестовых походов эта местность носит название Трансиордания или Заиорда́нье.

88

Саббион – был одним из подозреваемых в деле об отравлении отца Ирода Антипатра. После восшествия Ирода на престол, нашел способ предать Александру, которой служил, и перейти на сторону законного правителя.

89

Эзоп – фигурирует только по этому делу. Старый слуга Александры.

90

Тишрей  – месяц начала года в еврейском календаре (приходится примерно на сентябрь-октябрь).

91

Согласно другой версии, Аристобула утопили галаты по приказанию Ирода.

92

Об этой истории рассказывает Иосиф Флавий в книге «Иудейские воины».

93

Известно, что сыновья Ирода были отправлены к его другу Поллион. Возможно, это был Публий Ведий Поллион, сторонник имперских порядков. Всадник, он был ведущим финансовым экспертом режима, которого высоко ценил и которому доверял Август. Но есть мнение, что это был Гай Азиний Поллион, видный государственный муж, известный писатель и покровитель литераторов. Точных сведений на этот счет не удалось обнаружить.

94

В 36 г. до н.э. Антоний потерпел поражение от парфян.

95

Антоний был объявлен врагом народа, лишен всех должностей и будущего консульства.

96

Упоминается Иосифом Флавием только в связи с этим эпизодом.

97

Марк Антоний и Клеопатра объявили себя живыми воплощениями бога Осириса и его жены богини Изиды.

98

Диофант – фигурировал в деле по обвинению Саломеи, как предполагаемый автор фальшивого письма.

99

Согласно древним преданиям Иудея – земля Иакова Израиля, а Идумея – территория доставшаяся потомкам Исава ( родного брата Иакова). Приведенный выше текст взят из Второзаконии, написанного в 621 г. до Р.Х.

100

Казнь царицы Мариамны I произошла в 29 г. до н.э.

101

Из книги «Песнь песней Соломона».

102

Труды Николая Дамасского были по большей части утрачены, на него ссылается Иосиф Флавий. Из произведений Николая Дамасского до нас дошли во фрагментах: «История» (в 144 книгах), «Жизнь Цезаря», «О своей жизни и своем воспитании», «Собрание замечательных обычаев», «История», первые книги которой были посвящены истории и мифологии стран Востока, последние – событиям 7—4 до н. э. в Средиземноморье. Поэтические и философские произведения Н. Д. до нас не дошли.

103

Позднее термин «Август» (лат. Возвеличенный богами) приобрел значение титула императора.

104

Это крепость Кипры или Кипрон, по словам Иосифа Флавия, крепость была чрезвычайно сильная и красивая, она возвышалась над Иерихоном.

105

Аристобул – второй сын Ирода от царицы Мариамны Хасмонейки.

106

Отношения между самаритянами и жителями Иудеи всегда были натянутыми. Когда евреи вернувшись из вавилонского рабства, начали отстраивать второй Храм, самаритяне тоже хотели принять участие в постройке, но «вернувшиеся в Сион» иудеи отвергли самаритян, так как те, не прошли через аналогичные лишения. Тогда самаритяне построили свой собственный храм на горе Гризим. Они остались верны единому богу, пророку Моисею и его Пятикнижию, при этом не признают более поздних книг («Пророки», «Писания»), учений, толкований Торы – таких как Талмуд.

107

Топархия – область или небольшое государство, состоящее из нескольких городов; так, Иудея делилась на десять топархий, управляемых топархами.

108

В 25 г. до н. э. наместник Египта Элий Галл предпринял по приказу Октавиана Августа поход в Аравию. Его союзниками были племена иудеев и набатеев. Поход был трудным и мало неудачным. Проходил он по пустыням и при нехватке продовольствия. Элию Галлу удалось захватить ряд южноаравийских городов, в том числе Негран (Неджран).

109

Арабия Фелих (Счастливая Аравия) столица Эвдамон (Аден, ныне в Южном Йемене).

110

Ливия Друзилла, после 14 года Юлия Августа или Ливия (30 января 58 до н. э., Рим – 29, Рим) – римская императрица, жена Октавиана Августа (38 до н. э. – 14), мать императора Тиберия, прабабка императора Калигулы, бабка императора Клавдия, и прапрабабка императора Нерона. Была обожествлена императором Клавдием.

111

Грат начальник царской пехоты, в дальнейшем, управлял стрелковым подразделением из Трахонеи и самой отборной частью себастийцев.

112

Это дерево так и называлось «Николаевой пальмой».

113

Нерон Клавдий Друз (38-9 до н.э.), пасынок Августа, один из лучших его полководцев. Друз был сыном Тиберия Клавдия Нерона и Ливии Друзиллы и младшим братом Тиберия, ставшего впоследствии императором. Карьера Друза отличалась стремительным прохождением обычных должностей, в 9 до н.э., в год его смерти, он стал консулом. Погиб в Германии. (Энциклопедия «Кругосвет»)

114

Архелай Сизиний, царь Каппадокии.

115

Антипатрида (Афэк) – Название города Афек происходит от ивритского слова «поток». В 35 г до н. э. на месте древнего Афека царь Ирод основал поселение, которое назвал в честь своего отца – Антипатрида. В эпоху римского владычества Антипатрида часто упоминается в качестве военного лагеря и привала для путешественников (Деян. 23:31).

116

Гай Юлий Эврикл «За услуги семье Августа, а впоследствии за очень важную помощь во время операции при Акции его практически сделали диктатором „свободного“ города‑государства Спарты и других областей Пелопоннеса». (М.Грант)

117

Эварат прибыл с острова Кос (Коса), что в Эгейском море.

118

Оба офицера известны только участием в этом деле.

119

В истории Ирода было два Волумний. Этот Волумний был военачальником Ирода, дальше по тексту другой Волумний – прокуратор.

120

Олимп действительно был другом Ирода и выполнял означенное выше поручение. Других сведений относительно этого исторического персонажа обнаружить не удалось.

121

Сентий Сатурнин, бывший консул, правитель Сирии с 9-го по 6-ой годы до Н.Э. (Библиотека издательства Библеист).

122

Педаний. Так же как и Сатурнин наместник Сирии.

123

Волумний из римский всадников. Был направлен императором в качестве проконсула и ведал в про винции главным образом сбором налогов. Так же как и Сатурнин наместник Сирии. Прокуратор Сирии.

124

Упоминается в связи с делом Теронна.

125

Феодион – идумей, родной брат Дориды. Принимал активное участие в покушении Антипатра сына Ирода на жизнь отца.

126

Ирод сын Ирода Великого и Мариамны II, внук первосвященника Симона.

127

Управляющий домом Антипатра тоже Антипатр оставил свой след в истории только в связи с делом о приобретении яда для покушения на жизнь царя.

128

Антифил упоминается Флавием только, как идущий по делу об покушении на отравления царя.

129

Келендерис. Город в Киликии.

130

Публий Квинтилий Вар (46 до н. э. – осень 9 н. э.) – римский военачальник и политический деятель в период правления императора Августа.

131

Дело происходило в новом только что построенном иерусалимском театре.

132

Известны только описанным в книге эпизодом с золотым орлом Ирода. Источник И.Флавий «Иудейские воины».

133

Древнее название Мертвого моря, из которого добывали асфальтовые комья, плававшие на воде. Асфальт использовался в строительстве, а так же в лечебных целях.

134

Ипподром – так называли место на котором проходили ристалища.

135

Кононий – первый прокуратор Иудеи (годы правления 6–9 гг.), резиденция прокураторов находилась в Кесарии. В 26 году прокуратором Иудеи был назначен Понтий Пилат. Спустя десять лет он был смещен по обвинению в плохом управлении и сослан в Галлию.

136

Тиберий Юлий Цезарь Август; урожденный Тиберий Клавдий Нерон, лат. Tiberius Claudius Nero, 42 до н. э.—37) – второй римский император (с 14 г.) из династии Юлиев-Клавдиев. Согласно Библии, именно в его правление был распят Иисус Христос (Лк.3:1). Также великий понтифик (с 15 г.), многократный консул (13 и 7 гг. до н. э., 18, 21 и 31 гг.), многократный трибун ( ежегодно с 6 до н. э. по 37 г. кроме 1 до н. э. – 3 год н. э.).

Content

Юлия Андреева
Ирод Великий

Книга Первая Обреченный на царство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Книга вторая Ирод – царь Иудейский

Часть первая Волнорез

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть вторая Падение золотого орла

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечания