Владислав Вишневский

Честь Афродиты

1

Оказывается, самое поганое в работе сыщика, это ждать. А я и не знал. Особенно ночью. Ужасно спать тянет. Глаза, кажется, открыты, смотрят, а мозг спит, тело тоже. Один только какой-то дежурный постовой в голове не спит, борется со сном. Но если честно, я не сыскарь. Не мент. Не оперативный работник органов МВД. Да если откровенно, я их терпеть не могу. Кроме дяди Гриши, конечно. Он мне почти как отец, хоть и мент, бывший теперь уже, на пенсии. Нелюбовь к ментам ещё с гражданки укрепилось. Перед армией. Мы тогда из школьных дверей, как собачата из будки стали выползать, жизнь осваивать, пространство изучать… Кафешки разные, диско-бары, тары-бары… Вот менты нас и «окучивали», когда догнать могли. Догоняли редко, но метко. Дубинками ошивали запросто. Им можно, оказывается, в воспитательных целях. Воспитали они, ага! Скорее наоборот. Но… Служба в погранцах, короткая правда, отчего-то подожгла азарт защиты чести человека вообще, и достоинства в частности. Я понял, человек — это звучит гордо, и нечего ему на четвереньках ползать. Дембельнувшись я, конечно, работу не нашёл… Вернее она была, но… или на побегушках, или требовались молодые, энергичные, как я, но с непременным опытом работы, со своей клиентской базой и высшим образованием. У меня такого ничего не было. Я ж прямо из армии. Значит, прямая дорога в МВД или учеником машиниста метрополитена. Иди, советовала мама, человеком станешь, и деньги какие-никакие. Насчёт первого, я не уверен, а вот второе — про деньги — тут я согласен. В метрополитене неплохо платят, но… Такой шум! Темнота! Вечная дырка под землёй, сквозняки, ночные кошмары про людей на рельсах, снующих крыс-мутантов, диггеров, крокодилов… Нет. Меня другая сторона жизни занимала. Я это в армии осознал, когда за «молодого» солдата — за узбека заступился. Автоматически, конечно, заступился, так получилось, но в обиду не дал. Да и не виноват он был, этот Рахимов. Откуда у него деньги? Он и в армию-то только попал потому, что родственники не откупились. В родном военкомате ему так прямо и сказали: или «калым», чурка, гони, или армия тебе, дураку, светит. Он армию и выбрал. А там тоже, извините, старики. Принялись на парне ездить: то, чурка, достань, это, урюк, принеси. Хорошо, я заступился. Правда мне тоже досталось, но я за себя постоял, и за него тоже, автоматически. Так что… Отстали. Тогда и появилось, а может и родилось во мне чувство всечеловеческой справедливости, мировой, в том числе. С тем я и на гражданку дембельнулся.

«Та-ак, окна в комнате объекта всё ещё горят, не спит, значит, клиент. И ладно. В доме чёрного хода нет, все окна квартиры выходят во двор, этаж четвёртый, балкон закрыт, окна пластиковые тоже закрыты», в бинокль я всё это сто раз рассмотрел, убедился, ничего не видно, окна в комнате шторами занавешены. У меня всё профессионально, всё под контролем. Хорошо бы ещё дистантное подслушивающее устройство прикупить, самое то-бы сейчас, но, в следующий раз точно куплю, и другое кое-что. Список у меня большой. Пополняется. От приборов ночного видения до нарезного оружия. Хотя бы ПМ. Лучше без номера и с глушителем. «Чистый». Но не китайский, только «наш». Надёжно. Потому что без осечек. Сейчас я «вооружён» минимально, но капитально: цифровым фотоаппаратом, правда японским, «Никон» называется, отечественным морским биноклем, что понятное дело абсолютно надёжно, и газовым баллончиком, тоже не нашим, «маде ин чайна» называется. Баллончик скорее против собак. Никогда не знаешь, чем закончится, например, на нужной территории встреча с собаками. Такие есть страшные породы, ужас, хуже челов…

«Стоп! Свет в зале погас… Только в одном окне… Та-ак… Интересно. Чтобы это значило? Он один там… должен быть… вроде. О! Снова включили!! Сигнализирует кому-то, что ли… Нет, наверное. Кому тут? Уже давно бы спать пора. Со светом спит, что ли, боится? Пусть так, его дело. Всё спокойно, вокруг всё спокойно… Мне можно расслабиться, можно».

Я расслабился. Осторожно огляделся.

Вокруг меня двор жилых многоэтажек. Маленький. Заставлен практически иномарками. Собачников, прогуливающихся уже нет. Третий час ночи. Спать хочется, просто кошмар! Рот зевотой раздирает. Полумрак. Большинство жителей уже точно спать легли. Свет повыключали. Интересно, чем они сейчас в койках занимаются?! Не моё дело, понятно чем. Не все, как я. Я — на службе. Я на работе.

До этого я с группой папарацци работал. С молодыми, как я, были и старше. Поп-звёзд и вообще разных знаменитостей на фотокамеру снимал. В группе. Один с рацией, пешком, он наводчик, в районе объекта находился, другой или другие, с фотокамерами, как я, на машинах… Вначале понравилось. Азартное дело. Подсматривать, ждать-выжидать, ловить кадр, потом… от охраны — это часто! — улепётывать. Не успеешь удрать, кроме синяков в разных местах, фотокамеры лишишься. Это влёгкую. Охранники народ физически подготовленный, правда, на ноги слабый. Бегают только на короткие дистанции, да и местность плохо знают, не готовятся, как мы, например. Потом наскучило. Неинтересно. Да и жлобство это, в «скважину» подглядывать. Хотя, иные «попчики» и сами «клубничку» на себя заказывали, сцены разыгрывали, скандалы в смысле — зашибись! Вполне натурально, особенно бабки. Бабки платили не хило. Но кисло всё это, мне не в дуду.

Дядя Гриша тогда меня и надоумил. Дядя Гриша материн давний ухажёр. Ещё с… и не помню с каких. До меня ещё, наверное. Его друг, мой отец, на матери — я знаю — женился, а дядя Гриша опоздал. Что-то у них с матерью не срослось, потом он тоже женился… на ком-то. То сё разошлись, теперь один живёт. На пенсии. Детей своих нет. Зато меня любит. Как своего. А может я и… Нет, нет, на отца я как пять копеек похож, один в один. Я специально сравнивал с фотографией. Мы светлые. А дядя Гриша обычный. Правда, сейчас лысый, но с усами. На пенсии. Улыбается. Трубку курит. Дорогая какая-то, сослуживцы подарили. Но дым от табака у него приятный. Я, например, не курю, но мне нравится как дядя Гриша курит. И матери тоже. Она говорила. Отец от нас давно ушёл. В другую семью. Говорят, другую создал. И ладно, нам и без него нормально. Хотя, конечно, иной раз мне его недоставало. Но он куда-то на Север уехал, далеко, или на БАМ, или на Чукотку… Затерялся там… И хрен с ним, и ладно. Мне дяди Гриши достаточно, когда он поблизости поселился и шефство надо мной взял. До полковника в милиции, я знаю, дослужился, с тем и на пенсию вышел. Теперь может и генерал уже, не знаю. Я не спрашивал, а он о себе ничего обычно не рассказывает. Это он мне и посоветовал дельным чем-нибудь заняться. У него были варианты. А чем, дельным? Я сам себе выбрал. Полистал пару-тройку глянцевых журналов, заполнил купон… Открыл фирму. «Решаю проблемы», так я свою специализацию назвал. Назвал от фонаря. Потому что за справедливость. Потому и решаю. И телефон сотовый указал. Который мать на дембель подарила. Как раз пригодился. И пошло. Это «дело» у меня второе. Первое, триста баксов — триста баксов! — я получил ни за что. То есть за мелочь.

Скрытно сделал пять снимков встречи двух любовников. Всего лишь. Не в постели, нет. На этом бы я больше заработал. Но для заказчицы и этих снимков хватило. Она вспыхнула вся, выхватила «компромат»… Думала, наверное, что ошиблась, а вот, оказалось, правда. Сунула мне деньги, и выскочила из машины. Побежала разборки устраивать. Ха-ха, поздно, тётя, кулаками махать, поезд ушёл. Машина, кстати, тоже дяди Гришина. «Копейка». Копейка — это машина. Ноль первая. Жигули. Сейчас мало уже кто знает, что это за машина такая. Даже приезжие хачики на рынках на «шестёрках» и «четвёрках» ездят, помидоры с огурцами развозят. А у меня старее, чистый раритет. И не угонят, и не жалко если помнёшь где, и вообще… Одно плохо — масло жрёт, сволочь, движок дымит, и гаишники часто тормозят. Остановят, оглядывая и усмехаясь, пробьют «по базе» — сразу отпускают. Она за дядей Гришей числится, за ментом. Иной раз спросят: Родственник, что ли? Я говорю: Ага. Дядя. Я и не вру. Почти что. И как он? — иной раз поинтересуются. Непонятно! Или помнят, или солидарность у них такая. Нормально, — говорю. — На пенсии. А, — понимающе кивнут головой, махнут палкой, — езжай, давай! Так что, получается, крыша у меня есть, в смысле с колёсами у меня порядок. Со временем тоже. На здоровье, аппетит и нервы не жалуюсь…

«О! Погас… Весь свет, полностью. Все окна… Нормально. Спать, наверное, клиент лёг. Конечно, пора бы уж… И мне, значит, можно». Едва подумал, во двор, сияя ярким светом и опознавательным пластиковым горбом на крыше, въехала машина-такси. Прячась, я сполз с сиденья. Окатив меня светом, жёлтая волга проехала мимо моей «копейки», лихо развернулась, встала у подъезда, выключила фары… Я приподнялся едва на уровень глаз… Интересно… Таксист опустил стекло, прикурил сигарету, дым выдохнул на улицу… Расположился ждать. Понятно. И к кому это на заказ, подумал я, только бы не к моему клиенту… До утра бы это не желательно… И точно. Осветив крыльцо, открылась парадная дверь, из подъезда вышел мой клиент, я его сразу узнал, и бинокль не понадобился. В лёгком костюме, но с кейсом. Коротко оглянувшись, легко сбежал с крыльца, нырнул в салон, в предусмотрительно водителем распахнутую дверцу… Чего это? Мы так не договаривались! Что за дела? Куда это он?

Не спуская глаз и не поднимая головы, я, скрючившись, задом вполз на сиденье, нащупал ключ зажигания… Мелькнула мысль: «Чтоб ты завелась!! Сразу. Не подвела! С первого… Иначе всё! Иначе уйдёт! С волгой не сравнить». Едва такси проехало мимо, я повернул ключ зажигания… Да, она — жи-жи-жиии… И завелась… Умница!! Сразу! Ага, попробовала бы сорвать работу… Молодец! Стольник, а не копейка! Дяди Гришина! Я резко вывернул руль, красные габаритные огни такси уже исчезли со двора. Уйдут… Я добавил газу, отпустил сцепление… Эх, надо бы позвонить заказчику, вспомнил… Но такси уходило, решил — ничего, подождёт, позже ему позвоню, потом… Выскочил со двора, погнал.

Чем хороша ночь? Одним: гаишников меньше. Да и сидят они себе в будках. Дремлют, наверное, или с девками своими по телефону треплются. И хорошо. По-крайней мере ездить людям не мешают. Сейчас, за такси, не ехать, гнаться пришлось. Правда таксист с хвоста не сбрасывал, и не подозревал видимо, ехал не прячась, но быстро. И мне так пришлось… Метрах в шестидесяти за ним держался. А ближе я не мог, мощей движка не хватало. Тут же решил, заработаю — обязательно куплю. Или мерс или ауди. Это уже решено, уже в списке. Серый металик. Чтоб незаметно. Кого хочешь тогда достану… Но это потом. А сейчас, практически по габаритам такси ориентировался. До аэропорта. О, так он в аэропорт зачем-то едет, с удивлением отметил я, когда такси свернуло под указатель. Наверное, улететь куда-то решил, слинять. Хотя, куда он полетит — куда? — вещей-то с ним нет, один кейс. Встречает, наверное. А с другой стороны, если в кейсе деньги, вещи можно где угодно купить, это естественно, потому что логично. Логично, но пока не понятно. Пока! А вдруг он полетит… Куда? Зачем? Такой ход я не предполагал. Это не предусмотрено. Мной не предусмотрено. У меня даже зубной щётки с собой нет, я не планировал, и вообще… я без «тревожного» чемоданчика. Такие у наших прапорщиков, помню, в полку были. По тревоге куда, и вообще. Что же такое, интересно, задумал Борис Фатеевич Волков в аэропорту, на ночь глядя? Уж не слинять ли? Борис Фатеевич, это клиент. Его мне заказал некий… как его… в общем, это секретно, разглашению не подлежит. Позвонил мне, назначил встречу, на крутой тачке приехал, вежливый такой, одет по-фирме, но взгляд холодный, показал фотографию, как это обычно делается, назвал адрес и сказал: «Глаз не спускать. Докладывать всё и обо всём. Вот аванс. Сообщать в любое время по этому номеру. Полный расчёт потом. Я скажу. Вопросы?» — видимо бывший военный. Я ответил как положено, как в армии учили: «У матросов нет вопросов». Дядя усмехнулся: «Действуй, матрос». «Я не матрос». «Не важно. Работай». «Есть!» И весь разговор. Главное, аванс был внушительным. При заказчике я естественно считать не стал, небрежно сунул в карман, на фотографию уставился. Профессионально уставился. Для солидности. Это потом только…

Ё моё! Три тысячи баксов… не слабо! За такую работу, такие деньги швыряют… И где они их берут? Наверное, олигарх или просто магнат. Потому и деньги к ним магнитятся. Сейчас вот и ко мне. Ладно. И хорошо. Правильно я себе работу выбрал, хотя опыта… меньше даже чем кот наплакал. Но ничего, это дело наживное. Главное, внимание и интуиция. Уж этого, извините, у меня хоть отбавляй. Выше крыши. Да и дядя Гоша есть, кстати. Подскажет, я думаю, ежели чего. Короче, заказ я принял, работаю. Пару раз уже позвонил заказчику, сообщил. И в аэропорту, как только машину бросил, сразу позвонил. «Слушай, сыщик, ты задание получил? Получил. — Выговорил мне сердито магнат. — Вот и работай. Всё. Звони». Я запаниковал. Это что, и мне лететь, если он полетит, а как же дяди Гришина машина, как с… Но мой клиент, поглядывая на часы и осторожно по сторонам, двинулся к стойке регистрации. Я естественно за ним… Номер «16». Над стойкой: ДД-2211. Регистрация авиарейса «Москва-Владивосток». Не слабо, думаю, хорошо что не заграницу. У меня загранпаспорта-то ещё нет, не выдали. Вот прокололся бы. А у клиента уже очередь на регистрацию подошла, к нему — о, уже с вещами, две дорожные сумки!! — улыбаясь, подбежала какая-то девушка… Запыхалась, чуть не опоздала… Молодая, фигуристая, и всё такое прочее… Явно знакомая. Они дружески коротко расцеловались… Это ещё нам зачем? Или провожать приехал, или вместе летят. Ну точно! Летят! Она протянула регистраторше два паспорта, в них два авиабилета. Он поставил обе сумки и кейс на взвешивание. Уже не оглядывается, и девушка к нему бедром и плечом прижимается… Любовники, сразу понял я. И не прячутся. Вместе летят, оба, отметил я, и рванул к кассе. Меня словно ждали: ни очереди, ни проблем. Заминка произошла только с валютой. Пришлось спешно менять, билет покупать уже на наши деньги. И вот, «копейка» где-то к бордюру припаркована, даже не на стоянке, и хорошо, а я в самолёте, в эконом-классе, как и мои клиенты, вернее клиент. «Пожалуйста пристегните ремни…». Я пристегнулся. Закрыл глаза. Вернее они сами закрылись. Хотя я — третьим глазом, видел ещё что-то, какое-то время, где-то, как-то, кажется… Таращил сонные глаза, а сознание неумолимо гасло, как свет в кинозале. Ладно, решил я, теперь можно и отключиться. Ночь же, почти утро! И я устал. Устал я, с непривычки. Мне нужен отдых. К тому же, убаюкивала мысль: расслабься, отдохни, всё хорошо, всё отлично. Они здесь, они никуда не денутся, да мы им и не позволим. Кто это «мы» — было понятно, ответа не требовало. С этим, приятным и понятным, я с наслаждением и расслабился. Сразу же, ещё до взлёта.

2

Рабочий день на предприятии начинается с 8-ми часов утра. Как обычно. К станкам, в цехи и на участки встают рабочие, мастера, начальник производства. Однако сбытовики, экспедиторы, водители, складские работники приходят гораздо раньше, к 6-ти утра. Логистика требует. Проще говоря — развозка. И действительно, машины клиентов уже к тому времени в очереди стоят. За воротами. Ждут. Задерживать их нельзя. Ни в коем случае. Это ЧП. Продукция предприятия пользуется повышенным спросом, её раскупают хорошо, раненько по магазинам и разным супермаркетам развозят, включая и производства. Сливочное масло, один из непременных видов потребительской корзины московского жителя, да и другого жителя тоже. Российское, сертифицированное, расфасованное, гордость фирмы и районного начальства идёт хорошо. Стабильно. Предприятие развивается. И свои позиции укрепляя на рынке, и деловой авторитет исполнительной администрации районной управы, префектуры, отделов потребительского рынка, советов и отделов по развитию среднего и прочего предпринимательства в массе стат— и других отчётов. Их множество. Как и дипломов в кабинете исполнительного директора предприятия. И от префектуры, и от мэрии, от самого мэра. И от всероссийской и от международных конкурсных комиссий. И от… да много их. Вся стена в дипломах. В рамочках. Дорогих. Стена гордости… Пропуск в бизнес, в деловой мир, как говорят управленцы. Кстати, управленцы собираются к девяти утра. Исполнительный директор к 10. Раньше ему ни к чему. Уровень фирмы позволяет. Да и нужные партнёры, они в Швейцарии, в Европе, только-только просыпаются…

9.45.

— Игорь Ильич, вам чай, кофе? — заглядывая в кабинет, спрашивает улыбчивая секретарша Верочка. Верочка — дипломированный секретарь, со знанием компьютера, английского языка, и делового этикета, молодая, замужем. На рабочем месте уже в 9.30. Покидает фирму в 18.15. Служит второй год. Замечаний и нареканий нет. Исполнительный директор фирмы — Игорь Ильич. Едва за тридцать, холост, с дипломом выпускника Высшей коммерческой школы при Академии управления России, дипломом Лондонской школы экономики и защитой диссертации в Европе, тремя годами стажа за границей на профильном иностранном предприятии. С безупречным английским языком, таким же немецким, деловой хваткой, хорошей репутацией и несколькими благодарственными дипломами в подтверждение. В принципе, такие все в фирме. Служба внутреннего и кадрового надзора хорошо работает. Само производство естественно находится за третьим кольцом, на территории «закрытого» учреждения Минобороны, а офис в центре Москвы. Как и положено. В престижном месте. И от управы недалеко (в двух шагах), и от метро (пять минут), и от разных нужных коммуникаций (рукой подать). Партнёрам и акционерам это важно. И менеджерам. В офисе и кабинеты, и комнаты общих и приватных переговоров подготовлены, и оснащены соответственно. По высшему разряду. Евроремонт не местные, турецкие специалисты делали. И дресс-код, и обслуживающий персонал, и служба безопасности соответствуют. Фирма.

— Чай, Верочка. С лимоном. Кофе мне уже обрыдло. — Отвлекаясь от чтения рабочих документов говорит исполнительный директор, намекая на свою долгую работу в Европе. Одет Игорь Ильич как всегда с иголочки, сейчас с модной короткой щетиной на лице, благоухает мужским парфюмом, правда взгляд у него холодный, словно замороженный, всегда такой. Но это только подчёркивает его деловой имидж, но красавец. Его так, за глаза, и зовёт в офисе менеджерский персонал, и не только офисный: «Красавчик» (Наш Красавчик уже пришёл? У-тю-тю, Верочка, он у себя?)

— Одну минуту, — кивает головой секретарша, тихонько прикрывая за собой дверь.

Игорь Ильич склоняется над документами…

В 10.00 ему на стол кладут суточные отчёты начальника производства, начальника экономической службы, финансовый… По коммуникативной связи выводят документы на его ПК. Это неукоснительно, всенепременно. До 10.30. он работает с документами. На телефонные звонки не отвлекается. Их нет. Они переключены на секретаря и на заместителей, Верочка сортирует.

Сравнив какие-то цифры на экране компьютера, Игорь Ильич морщится, тень недовольства появляется на его лице, через секунду тычет пальцем в кнопки телефона. Кнопки сухо щёлкают…

— Валерий Викентьич? — дождавшись ответа, справляется исполнительный директор. Валерий Викентьевич — это начальник производства…

— Я, Игорь Ильич. — Отвечает тот. В голосе бесцветность, едва заметное почтение и дистанция. Ему за пятьдесят, но замены нет. За ним не только опыт, но и связи с бывшими сотрудниками бывшего Минпищепрома СССР.

Исполнительный директор прижимая трубку к уху плечом, косится на экран монитора.

— Валерий Викентьич, добрый день. Как здоровье, как дела? — Быстро спрашивает он, но вопрос задан явно механически, как бы в уважение, на самом деле это не главное, даже не второстепенное, ничего не значащий ритуал, так положено в общении с подчинёнными. Со старшим инженерно-техническим персоналом — обязательно. И тон, каким задан вопрос, этому соответствует.

Опытный начальник производства это слышит, понимает, вяло бурчит:

— Нормально. Я слушаю, Игорь Ильич. Сводку я отправил.

— Я вижу, — уже другим тоном, каким разговаривает с подчинёнными, вежливо и холодно, отвечает Игорь Ильич, — Она передо мной. Она плохая. Плохая! Никуда не годится. Вы слышите меня?

— Не понял.

— Процент соотношения нужно изменить, а отходы свести к нулю, Валерий Викентьевич. Вы меня поняли? — На одной безапелляционной ноте произносит директор, и заключает. — И без возражений, пожалуйста. Это приказ. Рентабельность у нас падает. Это недопустимо.

— Игорь Ильич, так мы же…

Пряча раздражение, директор жёстко обрывает.

— Повторяю, это приказ! Так надо! — И с нажимом поясняет начальнику производства, как непонятливому. — Вы же хотите премиальные получать, я думаю? — Трубка не ответила. — Хотите! Вот и выполняйте. Всё. Спасибо. — Игорь Ильич кладёт трубку телефона. Хотя, он знает, у «производственника» есть вопросы. Но это не сейчас, это позже… Сейчас документы. Внеся необходимую поправку в таблице на экране ПК, Игорь Ильич изучает полученные цифры, выводит на график, рассматривает кривую, удовлетворённо кивает головой, и выводит на принтер. Вновь тычет пальцем в кнопки телефона.

На журнальном столике мягко мурлычет стереомагнитола: радио-джаз: «Дорогие москвичи, доброй ночи…»

— Толя, как у нас с таможней? — легонько, в такт музыке притоптывая ногой, спрашивает по громкой связи. Знает, в маркетинговом отделе его слушают все. — Подводите производство, дорогие мои! Это недопустимо!

— Добрый день, Игорь Ильич. — Оправдываясь, обиженно, тотчас звучит высокий голос начальника отдела. — На таможне уже порядок. Там сейчас Вихрова. Уже доложила, наша фура растаможена. Через два, максимум три часа машина будет на складе. Отвечаю.

— Всё-всё там улажено? — словно не веря, переспрашивает директор. — Получилось?

— Так точно. Там же Вихрова! Получилось! Без проколов будет. — Уже высоким оптимизмом звучит голос начальника. Сотрудник он не только по голосу молодой, но и весь отдел у него такой, бодрый, старательный, боевой. Все со студенческой скамьи. С ними легко.

— Это хорошо, — замечает директор. — Но больше таких задержек быть не должно. Предупреждаю. Линия на подсосе.

— Ну вы ж знаете, Игорь Ильич, на таможне смена кадров была, СБ их перетряхивала, Следственный Комитет, генпрокуратура. Кто ж знал. Пока то сё, но всё утряслось. Вихрова всё уладила. Уже всё тип-топ! Без проколов будет в дальнейшем… я думаю. Контакты установили. Наладили.

— Хорошо-хорошо, я надеюсь, — строго чеканит Игорь Ильич. — Бесперебойность производства — основа поступательности. Поступательность — основа…

— Мы помним, Игорь Ильич, основа наступательности — залог нашей победы.

— Да, именно. Наш девиз! — Бросает Игорь Ильич, и заканчивает разговор. — Сообщите, когда фура под разгрузку.

— Есть сообщить. — Уже совсем бодро отвечает начальник маркетингового отдела.

Исполнительный директор кладёт трубку телефона, чуть вслушивается в ритмический рисунок джазового варианта песни: «…вспоминайте нас!», прихлёбывает чай, бежит курсором по монитору… Находит нужный файл, входит в него, открывает картинку. На экране возникает вариант новой упаковки сливочного масла. Директор рассматривает его, приближая и удаляя, потом связывается с начальником отдела рекламы.

— Алина…

— Да, Игорь Ильич.

— В принципе, ничего… — хвалит директор, — ваше предложение передо мной. Я посмотрел. Но адресную часть можно бы и помельче изобразить, как вы думаете? Не так выпукло. Помельче. Чтоб только в очках покупатель мог рассмотреть… А общий фон можно бы притушить, тогда марка точно стрелять будет… На общем фоне конкурирующих, лучше позиционироваться будет, мне кажется. Что и требовалось… А вообще ничего, ничего, не плохо. Попробуйте. Вкус у вас есть. Потом посоветуемся.

— Хорошо, Игорь Ильич, я изменю. Согласовывать с Борис Фёдоровичем мне не надо? — Это она спрашивает о хозяине фирмы.

— Я думаю нет, — отвечает исполняющий обязанности. — Не будем беспокоить босса такими мелочами. Это наша с вами работа.

— Поняла. Я исправлю.

— Вот и договорились. Работайте! — Игорь Ильич отключает связь.

Настроение у директора такое же ровное и спокойное. Как и раньше. Общение с подчинёнными улажены и отлажены, производство и фирма раскручена, оставалось только…

— Игорь Ильич, — перебивает секретарша Верочка. Приоткрыв дверь кабинета, она умильно-требовательно смотрит на директора, что означает одно — важный «сверху» звонок. Кто, одними глазами спрашивает директор. — Ольга Леонардовна, — шёпотом, с почтением называет имя «высокого» абонента секретарша. — Из Департамента потребительского рынка Москвы…

— Соедините. — Кивает директор, и коротко усмехается… Через пару секунд, прислонив трубку к уху, расплывается в радостной улыбке, также обрадовано звучит и его голос. — Ольга Леонардовна, добрый день! Рад вас слышать! Очень приятно! — Игорь Ильич каждый раз с замиранием сердца произносит её отчество, каждый раз до холодного пота боится, что перепутает отчество высокой начальницы, вместо Леонардовны назовёт Леопольдовной или хуже того — Леопардовной. Так уж на языке навязчиво вертится созвучность…

— Добрый, добрый, — в голосе слышится снисходительность первой дамы королевства. Голос звучит не требовательный, как обычно, для всех, на совещаниях, например. Не безапелляционно-поучительный, и не патетический, как по телевидению, а снисходительно-ласковый… Где-то даже с долей сексуальности, отмечает Игорь Ильич, хотя возраст у неё далеко за сорок. — Как здоровье, как дела… у молодых, да красивых? — обвораживая, модулирует голосом начальница.

— Да что вы, Ольга Леонардовна, какие мы молодые, это вы у нас молодая, да красивая, обаятельная-привлекательная…

— Ладно-ладно, подхалим, а сам ни разу в ресторан так и не пригласил…

— Как ни разу?! — искренне удивляется директор. — Я же сто раз, а вы…

— Помню-помню, дорогой, помню, — обрывает «рыдания» начальница, с той же интимной ноткой в голосе поясняет «несмышленышу». — Сам понимаешь, нельзя мне. Не могу. Я ж на виду. Вокруг меня знаешь сколько… этих… таких… Глаз всяких, да и… ушей… репутация! Репутация, дорогой, превыше всего! Так что… Если в отпуске где… На Канарах или Патайе…

— Только скажите! Где скажете!!

— Ну и отлично. Я что звоню, дорогой мой человек. Мы тут подумали вашу фирму на конкурс лучших фирм года выдвинуть, как думаешь?

— О!

— Я думаю нужно. Давно уже на рынке, это раз! Потребитель хвалит, это два! Из управы и префектуры отличные отзывы, это три! Мы на вашей стороне, это… Почему бы и нет? Правильно, да? Короче, готовьтесь. Кстати, у нас тут одно особо значимое социальное мероприятие намечается, масштабное, не скрою, мэрия решила, не могли бы вы в наш фонд деньжат перечислить. Добровольно, конечно. Немного, миллиончика два, три, а? Мы вас отметим. Как думаете, товарищ генеральный-исполнительный, а? Наша оценка не помешает?

— Я думаю… если надо… Подумаем, Ольга Леон… ардовна. Примем меры. Как всегда.

— Вот и ладно. Вот и хорошо. Значит, я информирую мэра? Он недавно о вас справлялся, кстати. Да! Сам! Я хорошую характеристику дала. И вам лично. Так что…

— Спасибо, Ольга Леонардовна, если вам надо, мы всегда пожалуйста. Так и доложите.

— Ну тогда всё, спасибо, мил человек, что не отказал. Будь, красавчик. Если что… звони. До связи.

Игорь Ильич кладёт трубку телефона. Ругаясь, безмолвно шевелит губами, качает головой…

Вновь принимается за прерванную работу.

До обеда у Игоря Ильича ещё были разные рабочие вопросы, масса их: где брать, например, рабочий персонал? Этих менять надо. Или мыть, как в анекдоте, или новых делать, причём срочно. Переработали обещанное время. Дисциплина падала. Как результат: ссоры, брак, опоздания. Начальник производства докладными забросал, штрафы понавыписывал. Народ — нервный, грязный, злой. Зам по кадрам все вокзалы уже перебрал, все биржи нелегалов перетряс, суетится… Рабочие на производстве не местные, из разного Зарубежья. Местные работать «у станка» не хотят. Да их и калачом к станку не заманишь. Распустились. Ха, да и нужны они — как белке компас! Одних зарплата не устраивает, других, отдалённость и режим работы, третьи вообще без специальности, четвёртые или бомжи, либо с зоны, пятые или от конкурентов, или горькие пьяницы и воры… Одна головная боль. Местных вообще до производства допускать нельзя, это понятно. Если не проворуются, то заложат налоговикам или подожгут. К тому же, где и как расселять, как доставлять с работы — на работу, как кормить, как обеспечивать соцпакет и прочее… Это ж какой оборот нужно иметь, сколько денег, сколько людей?! Трёхсменка точно отпадает. Только двухсменка. Причём за минусом головной боли… Расчёт только на нелегалов. Набрали «иностранцев», пообещали восемь-десять тысяч рублей и — вперёд. Они и работают. Там же, на производстве и живут. Как в подводной лодке. Смена ушла — смена пришла. И всё. Территория режимная. Кто, чужой, сунется? А если и случается когда, все проблемы решены: охрана предупредит, время затянет, рабочих можно спрятать. Да они и сами заинтересованы. Как тараканы по щелям спрячутся. Уже проверено, и отработано. Главное — им всё без разницы: где работать, на кого работать, кому это всё нужно, лишь бы зарплата как договаривались, и — плюс — минус — вовремя. И никаких профсоюзов, ни больничных, ни отпускных. Ни-ни. Достаточно Валерия Викентьевича, начальника производства. Дельный, опытный производственник оказался. И машины знает, и технологию, и технику безопасности. Связями своими с бывшими министерскими на первом этапе становления «дела» сильно помог, авторитет фирме придал. А Игорь Ильич зарубежных партнёров привлёк, развил производство. Что ещё надо? К сожалению, надо: где их набирать… Рабочих где брать? Валерий Викентьевич и подсказал, молодец старик, не зря в штат взяли, в Андижане, да. Потому что там, при СССР, Игорь Ильич знает — ездил от министерства с проверками — был аналогичный завод. Сейчас развалился, а рабочих уволили. Идиотизм! Дурдом! А вот, оказывается, хорошо. На них спрос есть. Здесь, у Игоря Ильича, на производстве. И готовить людей не надо, они владеют специальностями. Хотя, здесь, конечно, и не завод, просто разделочно-сортировочно-упаковочная линия. Но непрерывная, быстро работающая, приносящая… да-да, всё что нужно приносящая «хозяевам». Прибыль, конечно. Её! Хозяева, кстати, это акционеры. Трое всего. Не считая назначенного исполнительного директора, — президент или хозяин, Борис Фатеевич Волков, его бывшая жена, она главбухшей в начале работала, потом они развелись, и третий — родственник Волкова. Теперь, к сожалению, или к счастью, почивший, от излишних возлияний. Загулял от безделья, печень и отказала. Сейчас акции перераспределены между бывшими супругами. Но Игорь Ильич с таким раскладом не согласен.

— Игорь Ильич, — напоминает секретарша, — 12.58. У вас в 13 часов внеочередное заседание акционеров. Вы просили напомнить. Она уже здесь. В третьей переговорной.

— Чай, кофе?

— Я уже подала. Она ждёт, журналы смотрит.

— Хорошо. Я иду.

Игорь Ильич легко вздыхает, берёт с угла стола пластиковую папку, поднимается…

3

И что мы имеем… на данный момент? — мысленно спрашиваю себя, глядя в потолок гостиничного номера. Я в гостиничном номере. На широкой кровати. Один. Во Владивостоке. Чёрте где от Москвы! Здорово! Классно! Скажи матери — не поверит. Кстати, надо ей позвонить, она точно не поверит. Хмм, ну, дают! За стенкой всё те же стуки… Ну молоток, мужик, мой клиент, с подругой развлекается. И долбит её и долбит. Как дятел. И правильно, и я бы так же отрывался, но… Так часто?! В принципе не останавливаясь!.. даже после армии… я бы наверное… Удивительно! Да смог бы, смог… если девушка такая вот как… клёвая. Короче, клиент на месте, я тоже. Но эти его стуки: дух-дух-дух-дух, дух-дух-дух-дух… уже раздражают. Он же не кролик, не дятел, с голодухи… А, мне-то какое дело. Х-ха, я же не полиция нравов, я… Стоп. А действительно, кто я?

Я поднялся. В одних трусах прошёл в ванную комнату, встал перед зеркалом. На меня смотрело физически не во всех местах сформировавшееся молодое бледное тело. Да, бледное, кроме рук и лица естественно. В армии робу редко приходилось снимать… Куда солнце попало, там и окрасило. Лицо нормальное. Причёска… не причесался ещё… Глаза серые, с зелёными — космическими — вкраплениями, нос — отечественный, губы пухлые, подбородок овальный, уши не торчат. Щёки, улыбка — на месте. Всё остальное нужно корректировать. Гантелями. Стоп. Без лирики… Интересно, в ванной комнате стуки ещё лучше слышны — почему это? А дверь наверное открыта, чтоб в душ быстрее… Да чего я привязался к этим стукам? Долбит девку, значит, на месте клиент, за стенкой. И пусть себе… Любит, значит. Мне же лучше.

Всё так же стоя перед зеркалом, я согнул руки в локтях, сжал кулаки, напряг мышцы… бицепсы, то есть. Они есть, но не такие как хотелось бы… Жаль! Ничего, это подкачаем! Грудь, плечи… Хмм… Обычные. И ни одной модной наколки… Ну с этим запросто. Нет, не надо, это больно… Лучше гантелями позаниматься. И не больно и полезно. Значит решено! Всё, прямо с завтра и… Тц… Стучит… Ну, кролик! Ну, орёл! И как только она, бедная, выдерживает… Интересно. Глянуть быть… А что? Мне можно, я же на задании. Я же — сыщик. Моя работа!

Через стенку не посмотришь, в замочную скважину тоже — их нет здесь, только через балкон если. Балконы у нас, знаю, рядом. Хотя утро, опасно, с улицы заметят… А и хрен с ними, я быстро, белкой прыг, как Бэтмен.

Прошёл к балкону, откинул штору, солнце ослепило, вышел на балкон. Приятно дохнул утренний свежий ветерок с запахом йода, тиной, водорослями. Так море же рядом!! Владивосток же! Ааа… И не балкон это, а целая беговая дорожка вокруг гостиницы. «Адмирал» называется. Кстати, соответствует. Весь персонал внизу был в строгих морских кителях и фуражках с крабами. Вчера я это отметил. Начищенные, наглаженные, чопорные, услужливые, и в номере морем «пахло». Картины на стенах с морской тематикой. Там сям морские раковины, банный халат в морскую полоску и полотенце в тельняшку. «Не отвлекаемся», останавливаю себя. Лоджии с боковыми перегородками. Низкими, легко преодолимыми. Что я и сделал. Осторожно заглянул в номер клиента… В номере всё было перевёрнуто. «Ух, ты!» Так уж видимо активно мой клиент с подругой кувыркался — а я и не слышал — спал крепко — что… Мазохист что ли? Ребята в армии рассказывали про разные шизо-мазо, и порнушку я как-то видел. Кошмар! Но тут-то чего? Интересно.

Балконная дверь приоткрыта, штора отдёрнута. На широченной кровати видны женские голые ноги, разбросанные в стороны, она на спине, и белые руки… Я сунул голову в балконный проём… Ноги у неё тоже белые… А грудь и лицо под подушкой… Не видно. И не шелохнётся… Загара ноль, как у меня! Дрыхнет наверное. Хотя стуки в стенку долбят… Да в какую стенку? Кровать почти посредине стоит… Ё-моё! Я насторожился. Ещё ничего не понял, но… Смотрел только. Стуки сбивали. В одном я был уверен: клиент меня точно сейчас застукает, выйдет из второй комнаты или из ванной. Взгляд приковывали белые ноги. Какие-то они были не естественные, словно судорогой скрученные, и руки тоже. Уж не… Ё-о-о-о… От неожиданной догадки меня пот холодный пробил, я испугался. Она наверное мертва?! Она… Да!! И клиента нет. Где он? Мама родная, куда я попал, что делать? Бежать! Немедленно уносить ноги! Линять! Я даже развернулся. Быстро и легко, я же на корточках сидел… Но что-то меня остановило. Как в стену упёрся. Клиент… Этот… Волков… Борис Фатимович или как его… Фатеевич, он что, тоже у…ууб… Где он? Нет, он наверное в другой комнате… или в ванной… Он ранен, он не убит… ему нужно помочь… посмотреть… Я должен. Я могу… Ма-ама, ии-иду…

Так, на корточках, чтобы с улицы не видно, я и прополз мимо кровати, не оглядываясь, но прислушиваясь… В другой комнате пара кресел была напрочь перевёрнута, дверцы шкафов открыты, и в ванной комнате тоже никого не было. Стук издавал кассетный магнитофон, крутил запись… гад, сбил с толу! Что делать, что? Вот попал. Линять! Назад! Бегом… долбила мозг команда. Бегом! Я послушался. Уже не оглядываясь, пулей вылетел на балкон, сиганул через перегородку, захлопнул за собой балконную дверь, заметался по комнате… Вот попал, вот попал… Что делать? Бежать, бежать! Смываться! В аэропорт. В аэропорт. Звонить… Последняя мысль как остудила. Звонить! Конечно звонить! Позвонить и рассказать… дяде Грише. Он мент, он точно скажет что мне делать. Мысль как спасательный круг, чуть успокоила… Оглядываясь и прислушиваясь к окружающим звукам, я набрал номер телефона дяди Гриши.

— Дядя Гриша, дядя Гриша, выручай… — едва не плача, затараторил я и, сбиваясь и торопясь, рассказал ему всё от начала и до конца. — Что мне теперь делать, что, скажи, что, ну? — закончив, с мольбой спросил я.

Дядя Гриша — на самом деле Григорий Михайлович Пастухов, мамин ухажёр и мой друг, и товарищ, старший конечно товарищ, растерялся в начале. Это понятно. Шутка ли, в конце дня — в Москве уже поздний вечер — услышать такое, и от кого. Он же на пенсии. Не в материале. Выигрывая время, он потребовал: «Стоп, сынок, не тараторь… — Разволновался значит, понял я, если сынком называет. Это ещё означало и то, что я точно что-то не так сделал. — Ты откуда звонишь? — спросил он. — И, пожалуйста, всё с начала, без нервов, повтори». Я повторил.

— Понятно… что не понятно, — пробурчал он, и приказал. — Слушай меня внимательно, сынок, и никакой мне самодеятельности: никаких аэропортов, никаких «линять». Ты ни при чём. Ты просто сосед. Запомнил? Сиди в номере. Смотри телевизор, пей чай. Ничего не видел, ничего не знаешь… Прилетел к Свешникову КолеНиколе — это имя такое, мой друг… Я ему сейчас позвоню. Связь только с ним. Что он скажет, то и делай. Жди меня. Я вылетаю. Сам тебя найду. Всё. Только спокойно. Только без нервов, сынок. Предупреждаю. Так надо. Ну, ты меня удивил, ну ты… Жди, короче, разберёмся. Звонок сотри.

Зачем стереть, я понял тогда, когда меня начали прессовать следователи. Откуда они узнали об… этом, происшествии, я не знаю, но они без стука ворвались в мой номер, четыре человека сразу. Все четверо с пээмами, разом собой заполнили номер, один сразу проскочил в ванную комнату, другой на балкон, третий метнулся во вторую комнату, четвёртый держал меня на мушке пистолетного ствола. Потом все четверо уставились на меня.

— Ну, — зло глядя, с такой же усмешкой приказал четвёртый, — колись, дорогой.

— Что рассказывать? — испуганно спросил я, тупо глядя в дырку ствола. От чёрной дырки мне стало плохо. Очень плохо. Поверьте, если бы я стоял, упал бы от страха. Хотя парень я, на мой взгляд, да и в армии, в слабаках не числился. Но в эту минуту… И не потому, что четыре ствола возникли перед носом, я не слон, мне и одного хватит, а вообще. Полная беспомощность и обреченность… Ё моё! К тому же, падать было некуда, я сидел. Остолбенел просто. Одно дело когда с кино— или телеэкрана в тебя целятся, другое дело когда живьём. Живым я, кажется, себя уже не чувствовал. Страх тупой, животный, полностью мной овладел. Я уловил: моя жизнь зависла на мушке ствола. Упёрлась в секунды и в кусочек свинца. И вправду, кто его знает, что у этого… у… у… на уме? У него, может, одна извилина, а вторая на спусковом крючке, а в конечной точке, мой лоб…

— Ты, парень, дуру нам не нарезай, — пригрозил второй, который с балкона вернулся. Пистолеты они уже опустили, даже в кобуры сунули все, кроме четвёртого. Он продолжал мне в лоб пистолетом целился. — Не то мы тебе такого сейчас наваляем…

— Без свидетелей, — подчеркнул первый.

— Да, — согласился второй. — Мало не покажется.

— И вообще, мы всё о тебе знаем… Ну! Лучше колись. — С угрозой в голосе предложил четвёртый.

— Чистосердечное признание, облегчает наказание. Слыхал? — устрашающе хохотнул первый. Все трое усмехнулись.

— Нет, парень, я вижу, нас не понял! — заметил третий.

— Зато я понял, считаю до трёх, — сообщил четвёртый и начал считать. — Раз…

— Эй-эй, вы чего это… — взмолился я. — Причём тут я? Я ничего не знаю.

— Ага, значит, ни при чём, говоришь? Но что-то знаешь. Кто причём? Кто? Говори.

Расколоться я не успел, да и не собирался — дядю Гошу подводить, ещё чего не хватало, — зазвонил мой сотовый. Я даже вздрогнул, как током меня пробило.

— О, а вот и звонок… Нам кто-то звонит. — Словно дурачась, проблеял второй. — Дай-ка сюда. — С угрозой приказал мне. Пришлось подчиниться. Второй взял телефон, нажал кнопку…

— Говорите. Вас слушают. — Понимающе переглядываясь с остальными, ответил он. — Кто? Свешников? Какой Свешников? А, главный редактор «Приморских ведомостей», и что. Кому вы звоните? Вольке… Кому?! Какому такому ибн Алёше? Вы чего мне, господин Свешников, голову морочите…

— Это мне звонят, — сообщил я. — Меня с детства звали Волька ибн Алёша. Алексей, это мой отец. Из книжки про старика Хоттабыча. Приклеилось. И в школе тоже.

Все четверо тупо смотрели на меня.

— А Свешников в твоей сказке тогда кто, подельник? — наконец спросил четвёртый. — Ты колись, колись, парень, мы всё равно всё узнаем.

— А Свешников — КолаНикола, главный редактор, — как о понятном, сообщил я. — Вы же слышали.

— КолаНикола, говоришь. Спрайт-пепси-кола? — прикрывая трубку рукой, съехидничал второй. — Погоняло такое, значит. Понятно. А чего он звонит, как думаешь?

— Меня наверное ищет. Я утром прилетел… Не стал беспокоить…

— Утром, говоришь… Сейчас узнаем. — Сказал второй, и спросил в трубку. — Так зачем вы, говорите, звоните, господин главный редактор… этому… вашему… эээ… ибн Алёше? А, узнать прилетел ли? Информирую. Мы в курсе. Прилетел. Да, похоже и залетел. Как в каком, в прямом. Нет, не для прессы. Это без комментариев. Он пока задержан по подозрению… В чём, в чём… Вам не обязательно знать. Да, тайна следствия. Нет, не беспокойтесь, репортёров мы не допустим… И вас тоже. Хорошо-хорошо, ваше дело. — Почти прорычал следователь, и отключил телефон. — Грозит каким-то начальством, редакторишка! Сейчас нагрянут, сказал. — С ухмылкой поведал угрозу остальным присутствующим. — Короче, вы, — он ткнул пальцем в мою сторону, — остаётесь в номере, и в городе под подписку о не выезде. Условно, пока. Вам понятно?

— Понятно.

В номер заглянул милиционер в форме.

— Товарищ капитан, можно вас на минуточку. — Позвал он, и понизив тон сообщил. Говорил он тихо, но я слышал всё. У меня не только зрение, у меня слух обострился, как у собаки, так я был напуган. — Номер осмотрели! труповозка приехала! увезли! Джуля след взяла, но на стоянке след потеряла. На машине преступники уехали. Трое. Есть ещё следы, дактилоскописты сняли отпечатки. Кинолога отпускать? Он отработал.

— Кинолога отпустить, объявить план-перехват.

— Есть, объявить план-перехват.

— Приметы машины-то хоть кто-нибудь сообщил, нашли?

— Нет. Мы сейчас плёнку видеонаблюдения просматриваем. Чётко снято. Оптика хорошая.

— Вот и прекрасно, что хоть оптика хорошая. Всё, мы идём.

Капитан вернулся, ткнул в мою сторону пальцем, строго спросил:

— А к нам, говоришь, за чем приехал? Я забыл…

— На работу устраиваться. — Первое, что на ум пришло, без запинки выдал я. — В торговый флот или на плавбазу. Обещали устроить. Владивосток же, Тихий океан.

— Этот Свешников обещал, да?

— Да.

— Проверим.

— И, значит, с соседями ты, конечно, не знаком, да? — включился в допрос четвёртый. Он уже демонстративно щёлкал предохранителем ПМа.

— Нет, — косясь на «игрушку» в его руках, ответил я. — Откуда?

— Понятно. — Опять повторил капитан. А второй наигранно удивился.

— Не вяжется, что-то, морячок. В одном самолёте прилетели, из одного города, в одной маршрутке ехали, в одну гостиницу поселились, номера рядом… Согласись, это не случайность. Не вяжется.

— Там целый самолёт таких был… — заявил я.

— Каких таких?

— Ну этих, случайных… Их же не выбирают… Да и вообще, я только из армии, мне в жизни устраиваться надо.

— Ну, с этим проблем у тебя похоже у нас не будет. Место мы тебе найдём!

— Товарищ капитан, не надо мне у вас, я сам хочу…

— Разберёмся. Повторяю, из номера не выходить, из города не… Понял? Сбежишь, приговор подпишешь.

— Не сбегу. Что я, дурак что ли…

— Ага. И правильно.

— Посмотрим.

4

Они ушли, а я остался размышлять… Точнее, приходить в себя. Вспомнил, мне ведь нужно позвонить. Я же должен, этому, заказчику. Я позвонил. Выслушал… Тц… Разговор передавать не хочется. Потому что «дядя» на меня наорал: куда я смотрел? кому он доверил? достали! везде сплошной фальсификат! он на меня в суд подаст! права передаст третьим лицам, тогда я узнаю, как людей обманывать и тому подобную белиберду. Я с ним в принципе был полностью согласен, хотя можно было и не орать: я прозевал, да. Прозевал. Да, проспал. Организм потому что молодой, неопытный. Не оправдал доверие, да, и вообще, поверил в стуки за стенкой… Я ведь думал они любовью занимаются, точнее — трахаются. А оказалось, и не кролик он вовсе, а магнитофон это сам себя… понятное дело что делал, а его самого и девушку… Ужас! Я проспал. Я прошляпил. Каюсь… Каюсь! Дурак! Идиот! Вляпался!

Короткий стук в дверь прервал мои грустные размышления. «Открыто», крикнул я, потому что не закрывал её. Даже с места не вставал. Думал. В себя приходил. Она и открылась.

В дверях возник двойник портрета товарища Эйнштейна, что в нашем классе над доской всю мою школьную жизнь висел, и такой же — один в один — помню, только физически материализованный и в очках, в армии, в учебке, читал нам лекцию по теме арабо-израильского конфликта. Маленький человечек, волосатый, носатый, в мятом костюме, при галстуке… а жара у нас на Юге, кто не знает, я там именно службу Родине проходил, как на солнце, он сильно потел, но терпел. Потому что лектор. Кстати, интересно рассказывал. Умный. Начитанный. К тому же шесть языков знает. Да-да, убедил нас в этом. Знает. Мы проверили.

— Можно? — спросил гость.

— А вы кто? — вместо ответа спросил я. Потому что удивился, так уж велико было сходство и с портретом, и с тем живым лектором. Я было подумал, не он ли…

— Я — Свешников. Николай Николаевич. — Ответил «тройник». — А вы, я понимаю, Волька, да?

— Да, — ответил я. — Только без Ибн. Это в прошлом, в детстве.

— А, понимаю-понимаю! А в настоящем, извините? — нацелившись на меня взглядом, спросил Николай Николаевич, и пояснил. — Как отчество?

— Можно без отчества, — отмахнулся я. — Волька и Волька, так привычнее.

Коротко окинув гостиничный номер оценивающим взглядом, Свешников прошёл, сел напротив меня. На «копии» была не по возрасту цветная линялая молодёжная футболка, с иностранным текстом в обратной записи, светлые летние брюки и шлёпки с фривольным изображением зайчика. Брови кустистые, глаза чуть выцветшие, но выразительные и живые, на голове колыхалась лёгкая копна мелко вьющихся седых волос, над губами чуть скошенный крупный нос, ниже сами губы и, естественно, подбородок. Над всем этим круглые очки в белой тонкой оправе. Ну точно портрет этого… эээ…

— Мне Гриша позвонил, я тотчас и пришёл, — поведал Николай Николаевич, — Что-то не так? — вдруг спросил он. — Вы так на меня смотрите? Я вам кого-то напоминаю?

— Да, — признался я. — Портрет…

— Знаю-знаю, — махнув рукой, перебил гость. — Не обращайте внимания. Мне все так говорят. Но я, — Николай Николаевич поднял указательный палец, — к нему ни каким боком! Ни в физике, ни в математике я ни бум-бум. Только в словесности. Я литератор. Главный редактор краевой газеты. Журналист! Слыхали? Хотя, откуда! Я либерал, демократ и главный оппозиционер в одном лице. И газета такая. За что и бьют… — главный редактор коротко хохотнул. — К счастью не по фейсу… пока. Ха-ха-ха…

Мы посмеялись шутке. Я — кисло, он от души. Хороший дядька, весёлый, мне понравился, не замшелый. Если бы не проблема. Моя проблема! Став серьёзным, Николай Николаевич сказал:

— Я вам сочувствую, молодой человек. Начинать с прокола всегда трудно, и психологически и часто физически, я понимаю, но Гриша — Гриша мой друг — сказал: будь с ним, поддержи, приеду разберусь. Главное, не вешать нос, гардемарины — это Гриша вам сказал — песня такая была, помните? Я передал. Так что, ждём-с. Вам, как я понимаю, из гостиницы «органы» запретили уже выходить, запретили?

— Да. Из города тоже.

— И правильно, — подхватил главный редактор. — Не посмотрев такой красивый город, уезжать нельзя. Это не честно, по отношению к нему и к нам, старожилам. Я вам потом всё покажу… Когда разрешат… Да и ждать, я думаю, не долго. Гриша через… через… — Николай Николаевич, вскинув брови, настроил взгляд на свои наручные часы, — будет уже через пять — шесть часов. У нас уйма свободного времени. О! У меня идея! Мы его профессионально сожжём в ресторане. Как кутилы… Кстати, Волька, мой друг, вы не кутила?

— Я?!

— И я тоже! — ответил Эйнштейн-Свешников, и потянул меня в ресторан.

«А в ресторане, а в ресторане, а там гитары, а там цыгане…»

Нет, цыган на сцене не было. Работал синтезатор и несколько туристов китайской национальности пели что под караоке своё, сугубо китайское…

— У нас теперь так! — усаживаясь за свободный столик, скривился Николай Николаевич, глазами указывая на китайцев. Их в зале было большинство. — Не Россия, а страна Восходящего солнца. Латентный захват, да. Я дам нашу газету почитать. Последний номер. С собой увезёте. Пусть — там — из первых рук узнают. — Николай Николаевич кивком головы указал направление. Я понял.

Мы огляделись. Стали ждать. Официанты некоторое время нас упорно не замечали, я понял, времени нам до прилёта дяди Гриши хватит.

Заполняя паузу, дядя Коля в лицах непрерывно мне что-то рассказывал, в основном о борьбе своей газеты с чередой мэров города, прошлым и нынешним губернаторами и разными исполнительными чиновниками, я кивал головой, пытался в это время построить хоть какую-нибудь логическую цепочку происшедшего со мной. Главное для меня было понятным — я попал. Влип! Вообще! По самые эти… Это с одной стороны. С другой — отчего-то умерла спутница моего клиента… Ужас! Белая вся… Мёртвая! А сам клиент куда-то исчез. Напрочь! Грохнул наверное девушку и сбежал… Моя твёрдая версия. Это катит. Не вписывается другое: отчего он её… ну, это, расправился с ней. Мотив… Мотива не вижу. Что она такого сделала или не сделала? Наверное не сделала. Судя по полному раскирдашу в номере, он был явно мазохист… А внешне и не скажешь… И этот, заказчик тоже, козёл, не предупредил… Чтоб волос, говорит, с него не упал. Ага, не упал… А он, гад… гонялся наверное за ней, а я спал, а она… не хотела…

— А мы ему — раз статеечку, целый подвал на первой полосе, с фактами и фотографиями, ещё и в цвете, а он на нас в суд, поганец. И в Москву, в Думу… Спрятался. Представляешь, какой ход?! У него же целая армия юристов, да адвокатов, но и мы, извините, не лыком шиты… — Николай Николаевич перебивает сам себя. — Хорошо китайцы поют, мне нравится! Но надоели… В городе, куда не глянешь — одни они… Хао, нихао… Тьфу…

Вовремя киваю «Эйнштейну» головой и вновь погружаюсь в свои размышления. Или наоборот, она его достала? Женщины они такие. Да, ребята рассказывали, ух… какие бывают. Невинными в начале прикидываются, а сами… Эта — тоже вроде… Нет, эта приятная внешне была. Жаль в аэропорту не всю разглядел, а потом уснул… Но я же устал, не виноват я, и вообще… Не знал же, даже не догадывался. Я за клиентом смотрел… Хотя, если честно, и за ним не очень… Да потому что времени не было. И через стенку… Они приехали, в номер зашли, и почти сразу кровать застучала… Нет, оказывается магнитофон. Странно… Но девушку точно жалко. Молодая… Белая вся, мёртвая, даже загара нет. Не успела… Жаль!

— У них, четыре этажа вверх, и три вниз… Дачи! У обоих… Представляешь, мой друг Волька, без Ибн?! У обоих!! — сообщал мне тем временем КолаНикола, и без перехода, — «Алло, я слушаю!» — отвечал на частые звонки мобильного телефона, который выуживал из заднего кармана брюк, но я практически его не слушал, думал о своём. Слышал, разговаривая по-телефону, Свешников отделывался междометиями или коротким фразами: «А ты что? Правильно, умница. А они? Ага! Надо было всё это записать… Записала? Молодец! Умница. Всё только по плану, как обычно… Ага… А Фролов? Ага… а ты? Молодец! Чтоб я делал без вас? Короче, молодца! Действуй-злодействуй! Ага! Я на связи». — Быстренько убирал с глаз телефон. Наклонялся ко мне, и не сбиваясь, продолжал прерванную мысль. — Вот такие они оборотни. Представляешь? Причём, строили точно не местные. Мы пытались на объекты проникнуть, тысячу раз пытались, но охрана вокруг, как на зоне. Полнейшая секретность. С автоматами. Но, как не прячься, мил человек, какой забор не строй, а от народа не скроешь, нет! Хоть ты и президент… Нет, президент отпадает. — Свешников кисло махнул рукой. — Ему по закону положено. А вот губернатору и прочим, — Николай Николаевич оживился, расцвёл, даже пальчиком погрозил, — шалишь, гражданин начальник, извините! Скромнее надо быть, за народный-то счёт, скромнее… Короче, для нас, для журналистов, это прецедент. Заснять можно что угодно, если связи есть… А у меня с этим, о! По все стране! Помнишь поговорку: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей»… Это про меня. Я быстренько с ТОФовцами знакомыми связался, то сё… с контр— и разными адмиралами, они мне вертолёт выделили, маленький, но весь военный, с пушками и пулемётами, якобы для облёта территории… Нормально? Нормально. Мы и…

…А почему собака три следа учуяла? Я вновь окунулся в свои проблемы. Этот сказал, мент. На машине трое, сказал, уехали?! Откуда они взялись? Клиента что ли утащить? А что, это вписывается… Он девушку убил, а они узнали… её братья, или в одной школе учились, за одной партой… Нет, отпадает. Как они могли так быстро узнать? Никак. Не она ведь позвонила… Хотя, если пришла в себя и позвонила, это вариант, а потом… этот, убийца, услышал и… Вяжется. Но… мотива всё равно нет. Так далеко можно было и не лететь… Хотя в этом есть убойный — тьфу! — резон: вывезти-увезти подальше и… Она ему наверное изменила, а он отомстил… Нормально? Жизненно! Случается! Но что-то уж просто, как-то не по книжному, не по-киношному… и эти ещё трое… В смысле двое. И никто не видел… По пожарной лестнице что ли… А она есть здесь, лестница — я не видел, — наверное есть. Не то как бы они и не заметно пробрались, и ушли с клиентом… Ходы знали, связи имели… О, они в гостинице наверное работали…

— Смотри. Дождались. К нам идёт… Идёт-идёт! Заметил…

Я вернулся за столик. Тон предложения меня извлёк… К нам действительно приближался официант.

— Добрый день, господа…

— Уже вечер, — с сильным сарказмом поправил его дядя Коля, как букашку пригвоздил.

— Да-да, извините, господа, — смешался официант.

— Господа они, — дядя Коля указал за спину, — а мы местные, мы товарищи.

Официант поперхнулся, но справился с ситуацией.

— Да-да, извините, голова кругом! Очень много работы. Иностранцы такие привередливые. Пока поймёшь их… Не то что наши! Извините! Что заказывать будете, товарищи?

Николай Николаевич вопросительно глядит на меня поверх очков.

— Что вы предпочитаете, молодой человек, рыбу или мясо?

— Мясо… И много.

— Понятно. Тогда нам… эээ…

Я вновь нырнул в свои размышления… Вновь вспомнил чёрную дырку ПМовского ствола… жуткое состояние и угрозу надолго задержаться в «руках» ментов, крик заказчика и прочие его обещания… расстроился, а попросту — скис. Что главный редактор немедленно и отметил.

— Не вкусно? Что-нибудь другое заказать? — заботливо спросил он. Действительно, я и вкуса-то не понял, жевал что-то…

— Может остренького чего-нибудь, китайского? Водочки?

— Нет-нет, спасибо. Ничего не надо. Я не пью. Аппетита нет.

— А, понимаю-понимаю, — быстренько пробормотал господин Свешников. — Я тоже! Молодой организм! Акклиматизация! Проблемы. — И озаботился и лицом, и руками. — Сейчас у вас там… эээ… — Николай Николаевич настроил взгляд на свои часы. — Плюс семь часов… Первый час ночи. Да? Да! Время детское.

Точно. Первый час уже… Потому и мысли «тёмные», и глаза слипаются. Так сильно привык в армии в 23 ноль-ноль отбиваться. Уже можно и не «отбиваться», а я не перенастроился, да и нервы. Вспомнилось обещание заказчика передать дело третьим лицам…

— Николай Николаевич, а что такое третьи лица, кто такие? — спросил я, берясь за вилку.

Николай Николаевич, вскинул брови на лоб, сморщил нос…

— Это смотря о чём, — ответил он. — Могут быть наследники, могут — поддержка оппонентов, могут быть юридические, либо физические лица, в любом случае нежелательные тёмные силы, мой друг.

— Тёмные… Это как? — насторожился я.

— Ну, это которые… — он не договорил, неожиданно для меня обрадовано вскричал. — А вот и наш Гриша! — Вскочил и выбежал из-за стола. — Приехал… Прилетел, чертяка. Дорогой, сколько лет, сколько зим…

Они встретились, обнялись, один маленький, другой обычный, постояли, обнимая друг друга, оглядели… Дядя Гриша нашёл меня глазами, изучающее окинул, кивнул мне, и направился в мою сторону. Подошёл, крепко пожал руку, встряхнул её. «Как настроение?» — спросил.

За меня ответил дядя Коля, бодро и вполне определённо.

— Нормально! Без соплей и истерик. Тебя ждём. Ужинаем.

— Это хорошо, — кивнул дядя Гриша. — От матери привет. — Сообщил он. — Сказала чтоб ты… В общем, всё такое прочее. Сам знаешь!

Я кивнул головой: да, понимаю, спасибо, не пацан. Выглядел дядя Гриша почти празднично. Мать наверное провожала. Проследила. В новой рубашке, в костюме, правда без галстука но с полным своим иконостасом на левой стороне пиджака. Все награды, я знаю, у него в жестяной банке из-под конфет лежат, и медали, и ордена, и разные значки, включая и знак почётного чекиста. Я их видел. Даже однажды в руках держал. Но на форменном кителе ни разу. Китель есть, полковничьи погоны тоже, а ордена с медалями — в банке. Из-под шоколадных конфет. Большая такая, подарочная… К пиджаку он пристёгивал только орденские колодки, внушительный иконостас. — И чем вас тут потчуют? — Спросил он, окидывая стол взглядом.

— Дальневосточными деликатесами, естественно. — Не моргнув глазом, ответил газетчик.

— Это хорошо. Я проголодался. — Ответил дядя Гриша. — В самолете не смог… Аппетита не было. Да и ерунда там какая-то была…

— Так мы поправим здоровье. У нас здесь всё есть, как в Юго-Восточной Азии! Греция завидует! — Дядя Коля, подпрыгивая, нетерпеливо заёрзал на месте, выискивая глазами официанта. Тот, удивительным образом видел уже всё, прозрел, торопился к нашему столику.

5

На следующий день, целых полдня я просидел в номере, один, нервничал и переживал. Дядя Гриша вернулся почти к обеду, чуть позже. Он разбирался. В управлении был. Оказывается, девушку не убили, а застрелили… Ужас! Застрелили! А я не слышал! Через подушку, из ПМа с глушителем. Гильзу и сам ПМ, на полу нашли, без отпечатков, видимо стёрли, это первое. Второе, мой клиент не сам ушёл, а ноги волочил, значит его похитили. Третье. Машину нашли в районе какой-то Чёрной Речки. Она уже неделю в угоне числилась. На большой скорости потеряла управление, слетела с обрыва, упала на камни и взорвалась. В ней нашли три обгорелых трупа, с изуродованными лицами, не поддающимися ни описанию, ни опознанию… Возможно и заказуха, но дело безнадёжное. Чистый висяк, как местные оперативники сказали дяде Грише. В принципе, прокурор дело возбудил, но, как в таких случаях водится, положат на полку до особого… Пока где-то что-то не «всплывёт».

Информация меня не успокоила, наоборот. Я понял: работу сыщика нужно срочно бросать. Срочно и окончательно. Нет, нет, и нет! Это не для меня. И не потому, что стреляют и ПМом в нос тычут, а потому, что ни черта не понимаю в бандитской психологии. Я же не знал… «Повёлся» на лёгкие триста баксов за снимки любовников. А тут… Ужас! Белые ноги убитой девушки до сих пор перед глазами стоят. Да и запах смерти в номере, мне кажется, я сразу почувствовал, но тогда не понял, а сейчас хорошо понимаю… Ещё эта авария с трупами… Кошмар! Всё! Завязываю, решил. Окончательно. Деньги заработаю и верну этому…

— Кстати, сынок, а кто этот, твой заказчик? — словно подслушав, спрашивает меня дядя Гриша. Голос у него спокойный, лицо и взгляд такие же. Хотя, я знаю, волнуется, если сынком называет.

— Который три тысячи баксов заплатил? — переспрашиваю. — Я отдам. Заработаю, и отдам.

— Это понятно. Я спрашиваю, кто он? Что мы о нём знаем? — Это «мы» меня насторожило. Получается, мы не об одном думаем.

— Не знаю. Он позвонил. Приехал. Сказал. Дал аванс…

— Аванс? Он сказал — это аванс?

— Да, остальные потом… Чтобы волос не упал, и вообще… Немедленно сообщать… А что?

— Не понятно, — ушёл от ответа дядя Гриша. — А куда звонить, когда? Ты звонил?

— Да, звонил. Вчера. Сразу. А он обиделся, накричал на меня…

— Не удивился? Подумай, вспомни, может удивился или обрадовался, нет?

— Нет вроде… Разозлился, накричал… Что третьим лицам обо мне скажет…

— Третьим? Интересно. А кому именно, не сказал?

— Нет. Я и не спрашивал. Он же кричал.

— Понятно. А номер его телефона ты помнишь, не забыл?

— Я? Нет, конечно. Наизусть. Сразу и немедленно… По этому номеру. — Я назвал ему московский номер. — Через 8-495.

— Уже что-то. Очень хорошо. — Обрадовался дядя Гоша. — Ты никому об этом не сказал, не говорил? В гостинице, оперативникам, нет?

— Нет. А меня и не спрашивали. Сказал, что приехал на флот устраиваться, через Свешникова. И всё.

— Очень хорошо. Очень. Этой линии и держись, если что… Кстати, матери надо бы позвонить, успокоить. Сказать, что всё в порядке, что отдыхаешь, я здесь…

— Сам и позвони.

Дядя Гриша внимательно глянул на меня, нет ли подвоха, у меня его не было.

— Ладно, — кивнул он головой, — сделаю. Так вот, о деле. Надо его пробить. Узнать, кто такой и что собой представляет.

— Надо бы. Я тогда хотел ещё, но так быстро всё завертелось…

— Ничего, это поправимо. Вот с девочкой это уже никак…

— С девочкой, — хмыкнул я. — А с Волковым этим, Борисом Фатеевичем, моим клиентом, поправимо? С ним тоже…

— А с ним пока, — дядя Гоша смотрел на меня задумчиво, размышлял о чём-то, — мы торопится не будем. Мы же не МВД с тобой. Не штатники. Нам отчитываться не надо. Мы подумаем, раскинем мозгами…

— Дядя Гриша! — я не удержался, вскричал. — Не надо про разбросанные мозги, а! Меня до сих пор мутит. — Дядя Гриша сменил формулировку.

— Хорошо, не раскинем, соберём мысли в кучку, если тебе так легче, и… — Набрал чей-то номер телефона, подождал… — Вася, ты? Это я, да. Извини, что поздно… Нет-нет, я не потерялся, я заеду, обязательно навещу. Обещаю. Я по делу. Я знаю, что ночь… Это важно. Ты не смог бы пробить мне пару адресочков… Про двух человечков нужно узнать всё, что на них есть… Нет, прямо сейчас… Хорошо… Пиши… — Дядя Гриша продиктовал номер телефона и имя моего заказчика, и фамилию Бориса Фатеевича, моего клиента. — Нет, я не в Москве. Звони сразу, как соберёшь. Я у тебя в долгу. Обязательно навещу. Спасибо. Будь. Ребятам привет.

Только он отключился, позвонил Свешников. Как мне пересказал потом дядя Гриша, Николай Николаевич ведёт параллельное журналистское расследование, пока негласное, хотя дядя Гриша против, и он знает об этом. Свешников и его доверенные журналисты предполагают, что это преступление точно заказное, не иначе, что с аварией это инсценировка, шита белыми нитками, что нужно узнать как можно больше о заказчике и Борисе Волкове, и не мог бы… Дядя Гриша ответил, что уже «смог», и как только, так сразу! Узнав это, Свешников принялся благодарить, снова напомнил о приглашении к нему домой на пельмени из белорыбицы. Дядя Гриша заверил, что это обязательно и непременно. Потребовал только одного: чтобы КолаНикола был осторожным и осмотрительным, его голова и газета нужны не только читателям всего Дальнего Востока, РФ, но и Ближнего и Дальнего Зарубежья. Однако услышав ответ абонента, дядя Гриша осуждающе выговорил: «Я понимаю, уроки вы извлекаете, но не полностью. Горбатого, как говорится…», увидел мой… хмм, скептически-иронический взгляд, осёкся, не стал продолжать свой, иногда, чёрный юмор. На том разговор у них закончился.

— Хорошо бы ещё узнать о третьих лицах… — задумчиво признался дядя Гриша, набивая трубку курительным табаком… — Кто они, чьи? — Умяв пальцем табак, чиркнул зажигалкой. — Тогда бы… Было бы проще… — Почмокал губами, попыхтел, раскуривая трубку, раскурил, откинулся на спинку дивана, закончил: — Но ничего, проявятся. Сами. Не боись! Тогда и узнаем.

Чего это? Я уже теперь и не боялся. Когда дядя Гриша рядом, такой спокойный и рассудительный, бояться мне нечего.

— Кстати, — сообщил он. — Подписка с тебя снята. Та, условная. Ты для местных оперативников вне подозрений, можешь передвигаться, я отстоял тебя, да и не успел ты наследить… — Испытующе глянул на меня, и я не мог угадать, знает он или нет, как я по глупому был в соседнем номере. — Так что, можешь устраиваться на работу хоть рыбаком, хоть капитаном…

— Не надо мне устраиваться.

— Я знаю. Я пошутил. А Николай Николаевич, кстати, поверил, так что… Актёрские данные сыщику не помеха, наоборот. У тебя получается.

— Не надо мне сыщиком. Не хочу я уже. Я понял, это не для меня.

— Ух, ты какой! Испугался? А я-то уж было обрадовался… Думал, смена идёт. Хорошая смена, снизу…

— Ага, смена. Тут такие дела!! Меня оперативники на мушке полчаса держали…

— Обиделся? Забудь! Подумаешь, на мушке… А меня и дырявили, и закапывали и травили… И ничего. Работа такая. Нужная. Если на тебя наезжают, значит ты на правильном пути. Кому-то на хвост наступил… Держи удар. Криминал проявится. А ты, сдрейфил… Не понимаю! Я же рядом.

— Ну, в общем, я не знаю. И долг теперь висит… Если с тобой только.

— А то с кем же! Со мной и с дядей Колей.

— О, как раз хотел спросить, а кто такой этот КолаНикола Свешников. Вы давно с ним знакомы? Интересный дядька. Мне понравился. Оптимист.

— КолаНикола? Он не дядька, он друг. С ним в любую заварушку можно. Не смотри, что маленький ростом, он сильный рукопашник, да и оптимист, как ты говоришь, на самом деле храбрец каких поискать… Мы и познакомились-то с ним на этой почве. Смех сказать. Меня в очередной раз живьём закапывать повезли…

— Тебя?! — Удивился я. — Как это? Когда? Ты не говорил. Мы вообще о тебе мало что знаем, ты же не рассказывал… Секретно всё, секретно…

— А чего попусту хвастать, это к слову если, как сейчас вот…

— А кто это… на тебя наехал, когда?

— Да были такие… Привезли меня в лесок, в Омске это было, по молодости, я тогда с московской бригадой дело одно тёмное у них раскручивал, отлили меня водой, я пришёл в себя, говорят, можешь уже не молиться, мент, копай себе могилу, у нас времени на тебя нет, вышло. А дело было в начале осени. В августе. На природе. А лес такой красивый, смотрю, только солнце встало, на траве роса, сыро, я голову поднял, в голове гудит, мушки-мошки в глазах какие-то летают, один глаз заплыл, в груди хрипит… Здорово они меня тогда отделали. Четверо. Быки. Подняли они меня, поставили на ноги, а я ног не чувствую… Они мне лопату сунули. Ткнули в спину, выбирай место, ментяра, сказали, где ляжешь… А мне лопата как столб, сил нет, я уцепился. Вдруг слышу чей-то окрик cо стороны: эй, вы, мол, что вы делаете, подонки. Прекратите! Так нельзя! Это преступление! Вас посадят! Да требовательно так прозвучало! Эти четверо повернулись на голос, я тоже… Вижу, с трудом правда, но вижу, стоит какой-то ханурик, низенький, щупленький, с корзиной и палкой в руках, грибник, в соломенной шляпе. Быки рассмеялись, иди, говорят, мужик, помоги ему, смеются, он один не справится. Я кричу, нет, не верь, мужик, беги, беги отсюда. Ну, один к нему бегом бросился, я понимаю, тоже валить решили, как свидетеля, а он — нет, не побежал. Наоборот. Корзину отбросил, в руках палку свою крутанул… первый и перевернулся… Он так хитро крутанул его, что тот копчиком на пенёк грохнулся и затих с выпученными глазами. Я обомлел, даже в голове меньше шуметь кажется стало. А тут и второй к нему подбежал, бык, килограммов на сто, сто десять. Всё, думаю, хана ханурику, даже глаза закрыл… Да, точно, слышу нечеловеческий рёв! Открываю глаза… Нет, это не грибник орёт, он на спине быка верхом сидит, и руки на излом ему выворачивает, это бык благим матом и орёт, больно, мол. Тогда и я сообразил, осталось же двое и лопата у меня. Ну я и… И ханурик помог. Свешников оказался. Николай Николаевич. Он мне в запале так и представился: КолаНикола, мол, журналист, что я потом так его шуткой и звал. Он на каком-то семинаре как раз в Омске был. Повезло! Так что, можно сказать он мой крестник, жизнь мне спас. А ты говоришь оптимист. Друг он, надежный причём. Брат и товарищ.

6

На складе очередную фуру разгрузили как всегда быстро, сноровисто. Иностранный сорокатонный контейнер мгновенно опустел. Черноголовый гастарбайтер, водитель погрузчика, ловко управляясь в тесном пространстве неудобных коридоров быстро перетаскал паллеты с коробками по 20 кг сначала на весы, потом на склад. Один паллет за другим. Иностранному водителю, на этот раз голландцу, подписали приёмные документы, похлопали по спине, молодец, мол, друг, всё тип-топ, езжай, дядя. Фура немедленно покинула закрытую территорию оборонного российского предприятия. Начальник производства, Валерий Викентьевич, он как обычно присутствовал при приёмке, немедленно выписал пятьсот килограммов. Дальше всё пошло-поехало по технологии. Партия поступила в цех. Там её мгновенно лишили фирменной иностранной упаковки, упаковку пропустили через ножи механического измельчителя. Раздетые 20-ти килограммовые монолит-брикеты по конвейерной линии поступили в большой чан, там их разогрели до соответствующей вязкости, дополнили пальмовое масло, перемешали, провели необходимый и немедленный экспресс-анализ в собственной химлаборатории, получили от неё некоторую корректировку, выполнили её, снова перемешали массу, вновь провели через лабораторию, получили наконец «добро», и уже полученную промышленную консистенцию загрузили в охлаждающую камеру. Главное — выполнено. Через расчётное время, загустевшую массу через сопло прямоугольной формы выдавили на разделочный стол, там её механической гильотиной нарубили вначале на двадцатикилограммовые заготовки. Естественно с запасом по количеству. Часть из них была доставлена в цех упаковки — плюс запас, сколько заказчиками было заказано — другая часть пошла на разделочную линию № 3. Меньшая часть, естественно. Механический дозатор там её разделал на брикеты массой в двести граммов, для торговой и прочей инспекции, для элитных супермаркетов, для конечного потребителя. А далее всё просто, произведённая продукция автоматической линией упаковывалась в фирменную упаковку с российским уже названием, российской символикой и всеми необходимыми опознавательными элементами по массе, качеству, датой изготовления, сроком хранения, ГОСТом, штрихкодом и всем прочим. Из чего следовало, что масло — стопроцентно российское. Только российское и только что произведённое. Высшего сорта, крестьянское и вообще. С лейблом: «Мы рады предложить вам российский продукт отличного качества за небольшие деньги. Приятного аппетита!». Это для покупателя. «Бесперебойность производства — основа поступательности. Поступательность — залог нашей победы». Это для сотрудников. Неукоснительно. Как девиз фирмы. Ему и следовали.

Таким образом, нехитрая технологическая операция давала фирме увеличение массы производимой продукции сначала 1:1,5, потом 1:2, потом… Сейчас уже 1:3. А уж маржу фирмы начальник производства, Валерий Викентьевич, и не считал, да и не мог на своём уровне. Молча выполнял, что Игорь Ильич приказывал. А приказывал он всегда только по телефону. Устно. Распоряжение мотивировал большими издержками, высокой себестоимостью и прочим, начальственно необходимым. Во что Валерий Викентьевич трусливо старался не вникать. Мудро считая, не его это дело. Есть руководство фирмы, её «бухгалтерия», менеджеры, вот пусть они и… На самом деле — он это понимал — не мудро поступал, а вынужденно. В его возрасте где ещё такую работу найдёшь, нигде. А оно, руководство, щедро выплачивало ИТР и менеджерам — и старшим и младшим — денежные вознаграждения, включая социалку. Что ещё, спрашивается, надо? Ничего. Зарплата и премии. Премии и оплаченный отпуск. Отпуск в последнее время — это тоже с назначением Игоря Ильича пришло, сотрудникам предлагался только корпоративный, на зарубежных островах, чартером, в бунгало, всё включено. Не отпуск — сплошной «бразильский» карнавал получался, сказка. А Валерий Викентьевич на островах обычно напивался, практически весь «карнавал» пьянствовал, таким и в самолёте летел, сотрудники грузили, по возвращении ещё больше мрачнел, уходил в себя. Менеджеры и руководство списывало этот бзик «старику» на возраст, мол, ничего страшного, это нормально, они все потом — старики — такие… Главное, молчит, дело знает, и достаточно. Хотя проблема было в другом. В принципе, во многом.

Получая, например, очередную зарплату, в конверте естественно, Валерий Викентьевич стеснялся его открывать. Видел для себя в этом что-то не хорошее, тёмное какое-то, как подачку. И это всё больше его смущало. Правда не долго. Пару, тройку дней где-то, после получения конверта. Потом рабочая суета вытесняла душевное смятение, отвлекала. Была ещё одна проблема. С рабочими цеха. Раз в три месяца, а то и раньше, они руководством менялись, почти все. Новых приходилось заново обучать. А это непросто. Доходило до смешного, рабочие русского языка не знали. Часто вообще. Ни русского, ни технологического. Приходилось когда через переводчика, такого же, как и они, в принципе, только чуть-чуть различающего русские слова, чаще на пальцах. Одни азиаты. Из ближнего зарубежья. И третье. Сама технология производства. В неё Валерий Викентьевич начал вмешиваться по приказу Игоря Ильича. С его назначением. Раньше такого не было. Раньше Валерий Викентьевич радовался своей работой, фирмой, гордился. Теперь, нет. Теперь боялся. Причём, так ловко у исполняющего обязанности генерального директора получалось, что за качество продукта отвечал только начальник производства и главный технолог. Место главного технолога на фирме было всегда стабильно вакантным, её, когда нужно было оформить очередную партию сертификатов, по приказу занимал Валерий Викентьевич, потом… его приказом освобождали, хотя обязанности он продолжал исполнять. Именно, исполнять. Но так было не всегда. Это теперь только Валерий Викентьевич начал волноваться, потому что знал, продукцию он гонит фуфловую, как точно охарактеризовал её старый друг, ещё по Минпищепрому СССР, бывший его начальник отдела. «Валерка, ты что, с ума сошёл! На старости лет! Срочно бросай на хрен эту контору. Тебя посадят. Первого! Ты же не такой, я знаю, ты же не портачь, дерьмо потребителю гнать! Меня позоришь, весь наш Минпищепром СССР, да и возраст, извини, в тюрьме срок мотать! Я же помню, ты же… мы же…» В ответ Валерий Викентьевич кривился, согласно кивал головой, а сам подленько думал: «Хорошо тебе говорить на министерской пенсии, да бобылём теперь, а у меня, извините, жена можно сказать молодая, на пятнадцать лет моложе, общий сын растёт, в школу только-только пошёл, и вообще… Нужны мне деньги, очень нужны…» Вот и выполнял распоряжения Валерий Викентьевич, снижал «процент отходов»…

Так где-то — грустно! — сетовал на своего руководителя Валерий Викентьевич, не понимая, что его гендиректор, Игорь Ильич, вовсе не так плох. Он всего лишь продукт нового времени, и условий. Он менеджер! Не простой: менеджер новой волны. Кроме того, внешне красивый, молодой, холостой… Важная мишень для серьёзных охотниц за выгодным женихом. Элегантный самец. Почти блондин. Высокий, пропорционально сложенный, два раза в неделю посещающий плавательный бассейн в спортивном клубе. С деньгами. Улыбчивый. Эрудированный. Себе на уме, «мальчик». Охотницам о нём многое было известно. Но не всё. Основное, пожалуй.

За плечами два университета, и Московский и Европейский, два иностранных языка — не считая русского, две зарубежные долгие стажировки, должностной рост, анализ мирового и внешнего рынков, связи и… желание стать значимой личностью в этом мире. В Россию он потому и вернулся, а мог и не возвращаться, пока чётко для себя не увидел, он сам и «площадка» готовы. Россия на пике, он тоже. Можно сделать уж если не карьеру, то деньги точно. Хотя «сладкое» время, когда абрамовичи с дерипасками делали бизнес в России ушло, но чиновничьему ресурсу России, как хворост огню, нужны «курицы несущие яйца». Нефтяной бизнес, как и газовый, весь уже расписан, военный и рыбный поделён, риэлтерский и строительный тоже, а вот возрождающиеся российские производители, неважно чего, очень руководством страны и правительством приветствовались. Уже если и не преференциями, то благодарностями и грамотами гарантированы. «Водица» в стране была ещё мутной: ловись, рыбка… Игорь Ильич на этом и сконцентрировался. Тем боле, что его прежнее место, вице-президент европейской корпорации производителей молочной продукции, позволяло. С этим и в Москву приехал. По линии всё того же корпоратива получил несколько лестных предложений, но выбрал скромное: исполнять обязанности руководителя в небольшой, практически маленькой, но «крепкой» российской компании по производству российского масла — так нужного администрации и народу! — из продуктов отечественного сырья.

С этого и начал. Кстати, а может и не кстати, владельцами фирмы были трое: все русские. Главный акционер, практически патриот и жуткий оптимист, с амбициями, но без финансового чутья, двое других — бухгалтерша и родственник главного, все тоже члены семьи. В начале Игорю Ильичу приходилось как-то считаться с амбициями «хозяина», но позже, получив вотум доверия, полностью взял в руки управление… Тогда и пошли контракты на поставку сырья из-за границы, появились и распоряжения начальнику производства, и прочее… Игорь Ильич быстро завёл свои связи и вес в определённых административных кругах, и не только. Хотя бы недавний разговор его вспомнить, почти ночной, последний, с заместителем начальника криминальной милиции округа, генералом Бортниковским, как раз после звонка частного сыщика из Московского аэропорта.

— Сергей Бадаевич, добрый вечер, извините, что разбудил…

— Ты что, дорогой, это ты спишь, а мы ещё на работе… — с пафосом отозвался тот.

— Я думал… ночь уже. Это Игорь Ильич, российское масло…

— А, Игорёк, здравствуй-здравствуй, дорогой, помню, узнал. Спасибо, что позвонил! Подожди, пожалуйста, я в коридор выйду, тут у меня совещание, накурено, дышать нечем… — На самом деле совещания никакого не было, генерал ждал важного для себя звонка, но боялся прослушки, мало ли, оставив дверь в кабинет открытой, вышел на безлюдную в данный час лестничную площадку управления, тихо заговорил. — Ну-ну, дорогой, рад звонку, как здоровье, как дела, рассказывай…

— Спасибо, нормально. А как у вас… здоровье, дела?

Сергей Бадаевич негромко хохотнул.

— Ну ты прямо как восточный человек, ха-ха, Игорь Ильич, помнишь наши обычаи, уважаешь! Нормально, друг, спасибо Всевышнему и твоим молитвам. Какие дела, чем-нибудь помочь?

— Да нет, Сергей Бадаевич… Только я хотел сказать, там наш человек на Восток полетел, во Владивосток, мой шеф, хорошо бы чтобы, с ним там… НИЧЕГО плохого. Вы понимаете… Уж не знаю… как по-телефону это…

— А, ты хочешь попросить меня, — перебил генерал, — чтобы с ним там… НИЧЕГО ПЛОХОГО… ПЛОХОГО, ДА, не произошло? — Голосом выделяя обратное значение просьбы, переспросил Сергей Бадаевич, в расчёте на возможную магнитофонную запись — вдруг это подстава!

— Да-да, именно. С ним девушка, она… Вы помните, светленькая такая, мы ещё вместе…

— А, да-да, — вновь перебил замначальника, — я понимаю, помню НАШУ БЕСЕДУ, дорогой, — последнее он явно зашифровал, в расчёте на ту же возможную скрытую запись разговора. — Хороший сотрудник, как мне показалось, ответственный. — Подчеркнул он. Ничего себе хороший, подумал Игорь Ильич, за такие бабки, отличный, если всю ночь с ними «шведский стол» делила. — А с ним она зачем полетела, секретарём?

— Да, с проектом договора. — Ответил Игорь Ильич, хотя знал, никакого договора с ними нет и быть не может. Он её нанял и «подставил» под шефа, у неё другая миссия была.

— Ну мне это не интересно, — став вдруг отчего-то серьёзным, отмахнулся Сергей Бадаевич. — Так, ближе к твоей просьбе, дорогой… Во-Владике у нас есть с кем оперативные задачи решать. Есть! Можешь не сомневаться. Криминал не пройдёт! Он везде у нас под контролем, хоть в стране, хоть за рубежом, так что, распоряжение я сейчас дам, спи спокойно, а утречком встретимся, знаешь где, там и поговорим. Кстати, хорошо бы ешё такую же толковую сотрудницу нам для работы подобрать, а? Как думаешь? По общественной линии это хорошо. Это НАМИ приветствуется, ОРГАНАМИ, Я ИМЕЮ ВВИДУ. — Последнее Сергей Бадаевич голосом подчеркнул особо. Игорь Ильич понял.

Таких девиц Игорь Ильич — никого не посвящая — без проблем находил в Интернете. На разовое мероприятие. Для Сергея Бадаевича, либо для кого другого, это обходилось бесплатно. Набор запросов был невелик: «девочка», либо «мальчик», ресторан, деньги… Когда на «закрытой» частной даче, когда на частной яхте… Мелочи. Всё ясно. Бизнес!

И в ресторане, утром, они о деле не говорили, всё было понятно. Только прощаясь, по дороге к машинам, понизив голос, Сергей Бадаевич уточнил:

— Методы тебя — там! — не волнуют?

— Там? Нет, конечно. — Ответил Игорь Ильич. — Наоборот. Без проблем. Доверяю вашему опыту.

— Это денег будет наверное стоить…

— Понимаю.

— И долю в валюте мне, и акциях… не в этой, а в твоей оффшорной! Как, дорогой, думаешь, будем дружить?

Игорь Ильич похолодел, но не споткнулся, хотя ноги ватными сделались, только в глазах испуг мелькнул: «ай, сволочь, уже узнал, узнали про оффшорную фирму. Это плохо». Лицом внешне не изменился, не выдал, только нахмурив брови, словно что-то подсчитывая, через недолгую паузу, они как раз подошли к новенькой «ауди» замначальника, водитель распахнул перед начальником дверь, ответил:

— Всё в наших руках и руках Всевышнего, Сергей Бадаевич.

На что генерал-майор весело, запрокидывая голову назад, рекламируя все тридцать два зуба, словно телезвезда по телевизору, заразительно рассмеялся.

— Ха-ха… Пусть будет так, дорогой, пусть! Но сначала Всевышний, запомни, потом уж мы, грешные, ха-ха-ха! — Протянул руку. — Спасибо, дорогой, за ужин! Всё было хорошо, только во втором отделении ПЕВИЦЫ не хватало. — Полковник вновь голосом выделил скрытое значение. Если кто и следил за ними, на эстрадной площадке действительно живьём пел темнокожий певец.

— Это поправимо, Сергей Бадаевич. Всё в руках… — Игорь Ильич, вскинул глаза вверх…

— Да-да, именно так, именно, потом уж мы, грешные. Ну всё дорогой, по хатам… Или ты… — он вновь чему-то хохотнул, — в казино, по девкам?

— Нет-нет, я на работу. В азартные игры я не играю.

— Знаю-знаю, дорогой. Всё знаю! И правильно! Нечего нам финансировать подлый криминал. Ну будь. Я отзвонюсь! В Управление! — приказал водителю.

Они разъехались…

Уже в машине, двигаясь по Садовому кольцу, за рулём своего ягуара, Игорь Ильич расстроено стукнул рукой по рулю: «Чёрт, жадный! Акции ему, шайтан, подавай…» Но расстраивался не долго. Эмоции здесь не нужны. Это не его стиль. Эмоциям в бизнесе не место. Нужны менту акции — будут ему акции, но далеко не блокирующий пакет, это понятно, к тому же, Игорь Ильич постарается так составлять отчёты, что генерал мало что в них поймёт… Но придётся разрабатывать другую схему… От производства до реализации… Нужно увеличивать объём продукции, возможно диверсифицировать, разрабатывать новую ценовую политику, искать новых чиновников, новые рынки сбыта. Для это придётся «посоветоваться» с той самой Ольгой Леонардовной. Пожалуй, с ней. Обязательно. Она поможет. Её ранг и амбиции позволяют… Да она и напрашивается. Сама. Я ей нужен. Хмм… Красавчиком называет… Ей я нужен, и деньги. Придётся возможно переспать даже со старой перечницей. С соответствующей премией, конечно, без денег она и… Проблемы. Проблемы? Да ни какие это не проблемы. Это мелочи. Бизнес… Бизнес нужно поднимать на следующий уровень, бизнес — это да. Двух с небольшим десятков миллионов Евро на личном счёте мало. Нужно больше, гораздо больше. Это проблема. Над этим нужно, и стоит подумать… Причём, не дожидаясь звонка от генерала.

7

Третьи лица проявились, как и предсказывал дядя Гриша сами, но довольно для меня своеобразно. А я ещё перед этим размышлял — кто такие, зачем, и будут ли вообще?! Оказывается, будут, ещё как будут! Но не предполагал, даже не готовился. Ни морально, ни физически. Возвращаясь в гостиницу из гостей, были мы с дядей Гришей дома у Свешниковых, на пельменях из белорыбицы. Пельмени… и всё остальное, ух! Не успел я в который раз с удовольствием перебрать в памяти все великолепные прелести свешниковского гостеприимства, только подошёл к двери своего номера — дядя Гриша выше этажом поднимался, — только успел вставить гостевую карточку в электронный замок в двери, как за ней раздался сильный хлопок, оглушительный скорее всего, дверь, навстречу мне пушинкой с петель слетела, я и удивиться не успел, легко сбила меня с ног, сильно шарахнув по руками, лбу, коленям и груди… Я отлетел, упал, теряя сознание, даже оглох на какое-то время… Не слышал, как по коридору ко мне бежали люди, как дверь с меня снимали, волоком тащили от горящего номера, трясли… Очнулся, когда нашатырный спирт под нос сунули… Открыл глаза… Вижу плохо. Всё в тумане.

— Что это было? — первое что спросил я, и второе. — Где дядя Гриша? Дядя Гриша где?

— Здесь я! Лежи, сынок. — Раздался знакомый голос над ухом. Видеть я не мог, в ушах и голове шумело, не-то зрение повредилось, не-то туман перед глазами стоял, дышать было трудно. Воняло густым и едким дымом, пылью и чем-то непонятно кисло-специфическим. — Не двигайся! — придерживая мою голову, повторял дядя Гриша. — Сейчас врач осмотрит. — И куда-то в сторону несколько раз тревожно крикнул: — Водой скорее заливайте, водой… Ничего там не трогайте! Осторожней! Осторожней, я сказал! — И ещё. — Ну врач где? Где врач? Скорую вызвали, скорую? — Перед моими глазами вновь возникли тревожные глаза дяди Гриши. — Всё в порядке, сынок, всё хорошо. — Успокаивая, он гладил меня по щеке. — У тебя где-то болит, болит? — Участливо спрашивал. — Где? Покажи.

— Нигде не болит. Только в голове шумит, — пожаловался я, держась за голову и прислушиваясь к себе, в голове тонко звенело, ныли колени, грудь и кисть правой руки, я спросил. — А что это было там, почему, что случилось?

Надо мной уже склонилось несколько человек, много… Зрение восстанавливалось, хотя в коридоре было ещё дымно, но светлее. Появились и люди в белом, врачи…

Укол какой-то сделали, зрение проверили лучиком фонарика, давление и пульс… Я попытался сесть, у меня получилось.

— Всё нормально, — заявил я докторам. — Всё в порядке. Меня не надо в больницу. Меня не повредило. — Врачи не возражали, дядя Гриша тоже.

Подхватив под руку, он усадил меня на появившийся откуда-то стул. Уши у меня ещё были заложены, но я видел… Возле уже крутились служащие от администрации гостиницы, возникли и люди в милицейской форме, и в синей униформе с надписью: «ФСБ», «Центроспас» «МЧС», «Военно-техническая экспертиза». Через милицейский кордон охраны безуспешно пробивалась какая-то девушка с микрофоном, из-за её спины ярко светила лампа и выглядывал объектив видеокамеры. Поблизости, на поводке крутилась чья-то собачка с длинными ушами, сеттер, кажется… А собачка здесь зачем, подумал я и закрыл глаза, чувствуя наплывающую тошноту.

— Ничего страшного, — расслышал я над собой голос дяди Гриши. — Это лёгкая контузия, я знаю, и сотрясение. Организм молодой, я уверен — справится…

— Но мы должны его положить в стационар, — отдалённо послышался женский голос. — Это желательно. Мы на машине.

— Не надо. Я его родственник, доктор, — вновь прозвучал надо мной дяди Гришин голос. — Я за него отвечаю. Под мою ответственность, доктор. Могу расписку написать.

— Не надо, — ответила женщина. — Я вам верю. Вот эти таблетки ему дадите, по две через каждые три часа, и следите за температурой, если что — звоните.

— Понятно. Обязательно!

— А утром к нему медсестра приедет. Мы пришлём. Если хуже будет — заберём.

— Договорились! — ответил дяди Гришин голос. — Спасибо!

Меня подхватили на руки, поправляя чуть подбросили, и я поплыл…

Проснулся или очнулся, не знаю что будет правильнее, я утром, рано. С ощущением узости моей телесная оболочки, словно я вырос из неё. Шум в голове ещё был, но зрение стало ещё лучше, по-моему. Главное вспомнилось, вчерашнее. Заслонило собой всё. Почти живьём встало перед глазами, как плотный шершавый забор по душе, со всеми мелкими деталями. И взрыв, и шум, и даже укол… Правда теперь шум в голове сильно удалился, словно где-то плыл за спиной, но далеко-далеко, и непрерывно, гудел, как воздух из пробитого трубопровода, лоб к этому ещё заметно болел, и грудь тоже. Удивило другое. Я не помнил, как здесь оказался, совсем не помнил. Находился я не в гостиничном номере, а на чьей-то кровати в спальной комнате, в квартире. Об этом говорили и незнакомый мне зеркальный шкаф, и сама кровать, и коврик с тапочками, и люстра над кроватью, и полочки вдоль стены с диковинными чучелами морских рыб на специальных подставках, и плюшевыми детскими игрушками зверушек. Меня поразили в первую очередь рыбы. Я такие нигде не видал. Одни удивительно плоские, другие нормальные, но длинные, с разинутыми зубастыми пастями, третьи почти круглые, как шар, с длинными иглами по спине, ни тех ни других я в жизни не видел, и большое окно, и занавески, и запах… Запах совсем не такой, как в гостиничном номере, жилой, тёплый… Я вскочил, точнее сел. Второй раз удивился: на мне нет моих обычных трусов с майкой! Как это всегда!! Я почему-то в пижаме. Откуда? К тому же, она не по размеру — а, понял я, вот почему меня так сильно сжимало! — с короткими штанами и в цветочек. На груди узкая, не застёгивается, причём пуговицы на левой стороне… И материал довольно тонкий, можно сказать удивительно приятный. У меня точно такой пижамы не было, ни вообще, ни в частности, и быть не могло, я знаю, я уверен. Меня в неё зачем-то одели! И почему-то никаких признаков моей одежды в комнате, ни… трусов даже. Ну, дела! Это дядя Гриша мой, наверное постарался… Зачем? Странно. И квартира эта ещё непонятная… Странно, всё странно! Но значит так надо, учитывая вчерашнее событие. И пусть, и ладно, и хорошо… Подбежал к окну, выглянул. Ооо! За окном — этаж десятый или двенадцатый — внизу, вдали, как в огромной чаше, панорамой раскинулся морской залив. Большой и величественно красивый. По берегам стояли пришвартованные маленькие, из-за расстояния, но огромные морские корабли, высились портальные краны. За ними, зелёными пучками-шапками выглядывали кроны деревьев, и множество разноцветных высотных домов, перекрывая и наступая друг на друга, весело взбиравшихся на крутые сопки по обеим сторонам залива… Это же бухта «Золотой рог», у них, вспомнил. Гордость Приморья и страны. В журнальных проспектах, помню, где-то встречалась, или в кино. Но красиво! Действительно впечатляет.

— Ну, проснулся, сыщик. Доброе утро, Волька ибн…

— Без ибн! — резко оборачиваясь, привычно огрызнулся я. Огрызнулся главным образом потому, что заметно вздрогнул от неожиданности. Как лось, всем телом. Едва не подпрыгнул. На женский голос. Молодой голос. Девушка заметила это, поняла. А чего, действительно… Пугают тут, всякие… Шагов я не слышал.

В дверях стояла — она. Девушка не девушка, подросток, с мальчишеской фигурой, с короткой причёской, с меня ростом, босиком. Большие глаза, аккуратный нос, усмешливая улыбка, худые руки, в джинсах, майке с коротким рукавом, с сигаретой в руке. Ничего привлекательно женственного… даже там, где должен быть… бюстгальтер. Линейка!

— Как самочувствие? Голова не болит? Есть хочешь? Я приготовила.

— Да! — машинально признался я, и спросил о главном. — А где дядя Гриша? Дядя Гриша где?

— Они с КолейНиколой работают, — выдохнув сигаретный дым, спокойно отмахнулась девушка. — Звонили. Скоро должны быть.

— Ааа… А ты кто?

— Я? Это не важно.

— Ты школу уже закончила, девочка? Сколько тебе лет?

— У женщин возраст не спрашивают! — сухо парировала она.

Вот как, женщина! Я обомлел. Она — женщина! Ну, удивила! Если это так, то я — космический корабль с Жучкой на борту.

— Можешь называть Марго, — разрешила девушка. — Меня многие так зовут.

Она ещё и Марго, оказывается! Хха, она Марго! Если она Марго, то я Принц Датский.

— А на самом деле? — веселясь, с иронией спросил я.

— На самом деле Маша, по паспорту. Меня так назвали, — девушка не теряла спокойствия.

Вот это другое дело. Маня — ей подходит. Но я не удержался, ещё раз съехидничал, в отместку за свой испуг.

— Молодцы родители. Могли и Дуней или Прасковьей…

— У меня нет родителей. Я детдомовская, — пресным голосом перебила она, остро глядя мне прямо в глаза. Словно шилом буравила… Я мысленно чертыхнулся: чёрт Датский, мог бы и догадаться, такая худая и угловатая.

— Ну извини. Я же… не хотел.

Девушка небрежно кивнула головой, вновь затянулась сигаретой. Мне это не понравилось. Я не курю. Дым терплю только трубочный, если табак хороший.

— Ничего! Мне это без разницы, — разгоняя рукой дым, заметила она. — Так ты будешь завтракать или мы НАШИХ подождём? — Спросила она.

Стоп! Я опомнился. Я же без трусов и майки!!

Сжимаю коленки, безуспешно запахиваю полы куртки пижамы. Мне стыдно перед ней, и вообще.

— А где мои эти… — Понятно на что машу рукой.

Она поняла.

— Уже в сушке. Слышишь, гудит?

О! Так это сушка оказывается в квартире гудит, а я думал в голове это у меня после вчерашнего. Я машинально почесал затылок.

— Что, болит? — участливо спросила девушка.

— Да нет, я думал… А джинсы?

— Тоже там…

— Ага! А кто меня переодевал, дядя Гриша? — уже не надеясь, я всё же спросил.

— Я!

— Ууу, — меня почти винтом свернуло, в жар бросило. — А зачем? — окончательно теряясь, жалобно пролепетал я. — Я же не просил.

— Как ты мог просить? Когда ты в отключке был, и весь грязный.

— А дядя Гриша тогда почему меня не…

Девушка понимающе скривилась.

— А они со Свешниковым как привезли тебя, меня вызвали, так сразу и уехали. Меня оставили. Сказали, чтобы я… Ну в общем, за тобой смотрела… А что? Что-то не так? — В её голосе звучала явная насмешка, ирония, если не издевательство, в глазах прыгали смешинки. — Ты телевизор не смотрел, ничего не знаешь? — спросила она.

— Нет. А что там?

Девушка усмехнулась.

— Твоих подрывников задержали. Всех.

— Иди ты! Да?!

— Сам иди. Да! Меньше спать надо. Передавали. Старший следователь прокуратуры выступал. Целую группу, сказал, задержали. Одного по приметам на даче взяли, он местный, с золотыми зубами был, администратор гостиницы с охранником на золотые зубы показания дали, а на другого по ментовской картотеке вышли. Подельник. Рано утром. У главаря микрочастицы гексогена на одежде нашли, и золотые зубы выдали, а у подельника расфасованный по пакетикам наркотик, героин или амфитамин, не ясно. Я думаю подбросили. Обычный приём. 12 граммов запротоколировали. И всё, решётка. Как минимум 222-я часть 2-я, хранение наркотиков в особо крупном размере. Потом по цепочке ещё троих взяли… Сейчас все в СИЗО. Всё отрицают, у всех, говорят, алиби, но… Все неоднократно судимые, в устойчивую группу входят и всё такое прочее. Не отвертеться, сказал прокурор, следствие работает над сбором доказательств. И докажут.

— Так это здорово! — Воскликнул я, шлёпая ладонями. — Значит я…

— Ничего это не значит, — холодно оборвала девушка. — Успокойся. Я уверена, это не наши. Если бы наши, я бы уже что-то знала.

— Ты?! Откуда?

— От верблюда. Много будешь знать, скоро состаришься. — Отрезала она и отвернулась.

Ничего себе заявочки, подумал я, хлопнув глазами, даже вздохнул. По настоящему вздохнул, глубоко. Что тут говорить? Я ничего не понимал, говорить мне было нечего. С ней, тем более. К счастью, шум двигателя сушки спасительно смолк, едва слышно мелодичным перезвоном потребовал к себе деятельного внимания: «Эй, люди, я здесь, ко мне!» Марго-Маша это услышала, всё так же иронично глянула на меня, ещё раз чему-то своему — женскому! — усмехнулась, повернулась и вышла. Оставила размышлять. И ладно.

Скажу откровенно: Марго мне категорически не понравилась. Не понравилась, и всё. Не уговаривайте! Сразу и окончательно.

8

Сергей Бадаевич отзвонился Никитину сразу, как обещал.

— Игорь Ильич, а у меня, для тебя, две плохие новости, извини, — ещё не настроившись, бодро сообщил он. — С какой начать?

Игорь Ильич не ожидал такого, хотя ждал звонка, напрягся.

— Что такое? С любой.

— Твою просьбу я выполнить не смог, понимаешь? Извини! Мы не смогли! — Подтекст для Игоря Ильича был явно обратным. Тон голоса, смысловые ударения говорили за это, но сами слова… — Твой шеф, оказывается, погиб! Царство ему небесное! Вчера. Мои соболезнования! В машине разбился! Сгорел! В федеральной сводке по министерству читал. Мне доложили. Так вот, такие дела!

— Ка-ак?! — Вполне искренне изумился Игорь Ильич. — Не может быть! Как это? Совсем?

Сергей Бадаевич отставил руку с телефоном в сторону, качнул головой и еле слышно усмехнулся: «Ну артист, ну, орёл. Как он естественно играет».

— Да вот, — с грустью произнёс он в трубку, и намеренно вздохнул. Если разговор записывался, нужно соответствовать. — Прими мои, как говорится… — Пояснил Никитину главное. — С какой-то сомнительной компанией напился твой президент, и поехал кататься… Обычное дело! Владивосток же, город соблазнов. Увы!

— А вторая… — Голос Игоря Ильича, как высокая струна, звенел горем.

Сергей Бадаевич подстроился под нужный тон.

— А вторая… его секретарша… Она… Тоже, увы!

— Чтоо? И она тоже… Она с ним была? Её… Она…

— Нет! Вот с ней прокол. Пока не понятно. Её застрелили. Почему-то! Сейчас местные следователи разбираются. Прямо в номере. Из пистолета, через подушку. Сначала задушили, а потом… Ну и следы половых контактов везде присутствуют. Обнаружились и гильза, и пистолет, фужеры и сперма, это естественно…

— У него пистолета никогда не было. Я бывал у него в доме. Он…

— Ерунда это, мой друг! Пистолет сейчас где угодно купить можно, особенно в криминальных районах. Были бы, как говорится, деньги и желание. А у него, получается, были. И то, и другое. Администратор в гостинице видела у него деньги, подтвердила, в показаниях это записано, много денег, он рассчитывался. Так вот! Пирушка у них потом была, еду и выпивку он в номер заказывал, секс потом на всю гостиницу, музыка и прочее. Местные пинкертоны говорят, судебно-медицинская экспертиза показала, что в крови девушки присутствует алкоголь, не много, но изрядно, но следов явного насилия нет, даже когда душил её этот, твой шеф. Во сне, видимо. Асфиксия, испуг и пуля… Приревновал видимо. Бытовуха. Или оскорбила его. Преступление явно на бытовой почве. Трагическое, конечно, я понимаю. Но спросить не с кого. А жаль! Уголовное дело возбуждено, но, смерть преступника всё решила. Поставила, как говорится, справедливую точку. Если ты или кто из родственников не будет требовать углубленного расследования… Хотя, я думаю — бесполезно. Да и денег много потребует.

— Вот горе то… Как же теперь… Как нам… Как мне его семье, коллективу.

— Я понимаю, друг! Соболезную! Крепись, понимаешь. Мы сделали всё что могли. И ты сделай! — последнее прозвучало вполне определённо, но в контексте.

— Да-да. Спасибо. Я понимаю. Тц! Эх!

Сергей Бадаевич с интересом вслушивался в искренние стенания Игоря Ильича, уже сомневался в смысле своей работы.

— Короче, я думаю вечерком надо встретиться, обмыть это дело, помянуть. Ты не возражаешь?

— Прямо сегодня?

— А чего тянуть. У нас на Востоке не приято откладывать… Но как скажешь!

— Нет-нет, конечно, сегодня. Эх!

Игорь Ильич положил трубку телефона, не меняя ровного выражения лица, задумался. Потом вызвал секретаря.

— Вера, у нас сегодня траурный день. Погиб наш шеф. Вчера. Трагически. Нужно сообщить коллективу. Собери всех.

— Ка-ак? Наш Борис Фатеевич?! — ахнула Верочка.

— Да! К сожалению. В машине взорвался.

— Ааа! Вот горе-то…

— Всё, собирайте коллектив.

Коллектив тоже ахнул… Заблестели глаза, захлюпали носы… Но работа есть работа. Есть план, есть сырьё, есть заказчики. В конце концов славный имидж фирмы. Он требовал бодрой и продуктивной работы. Без траурных и праздничных дней. И Игорь Ильич этому соответствовал, того же и требовал. Все понимали, как руководителю сейчас тяжело, но он держался. И они тоже. Брали с него пример…

Один Валерий Викентьевич, начальник производства, ему не поверил.

Созвонившись, этим же вечером Валерий Викентьевич приехал домой к своему бывшему начальнику по Минпищепрому СССР, полному тёзке бывшего Генсека Горбачёва, МихалСергеичу, с бутылкой водки «Путинка», хотя тот предпочитал почему-то больше «Жириновку». Она мягче, говорил. Подняли рюмки.

— Ну что, Валерий Викентьевич, выпьем за упокой души твоего бывшего шефа. Да здравствует новый король!

— Нет-нет, за это не буду, — запротестовал Валерий Викентьевич. — Понимаешь, я чувствую, тут что-то не то. Нутром чую! Выпьем просто за Бориса Фатеевича. Хорошего и толкового мужика. Каких мало. Таких у меня было четверо: ты, наш министр, Юрий Андропов и он. Всё.

Из перечисленных, получалось, в живых остался только бывший начальник, что за столом. Но сравнение было приятным, с этим спорить не следовало, он и не стал, толковый, значит — хорошо, протянул рюмку… Старые сослуживцы выпили, потянулись вилками за закуской…

— Ты понимаешь. Миша, он мне сразу не понравился. А у меня чутьё!.. Какой-то он… холодный. Лощёный, но холодный, как рептилия.

— Так у нас такой же, ты помнишь, был первый заместитель министра, этот, как его… Пока взбучку на Совете Министров от председателя не получил… Обомнётся! Тоже всё сверху поглядывал и сопел… назначенец хренов.

— Да, но тут, Сергеич, другое. У него психология не наша. Не наша!

— Капиталистическая, что ли?

— Хуже, Миша, хуже. Он ничего кроме увеличения объёма производства не видит…

— Так это понятно. Он же из-за бугра к вам пришёл, с той философией и приехал. Ему деньги нужны. Прибыль. Закон джунглей…

— Подожди, Миша, подожди. Тут другое. Понимаешь, когда нами командовал Борис Фатеевич, мы же другими были. Мы коллективом были. Я каждому дню радовался. Последним с работы уходил…

— Да, ты такой, я помню. Наливай!

— Ага, сейчас. Подожди. Ты послушай. Мы вверх с продуктом пробивались. Вверх! На рынок! За качество бились. За марку. Потому что оно наше, российское, оно лучшее… А теперь… Ты какое масло домой покупаешь, какое?

— Я?! Никакое не покупаю. У меня жена или дочь приносит… Из этого, из…

— Не важно, — сердито перебивает Валерий Викентьевич. — Наше не бери. Скажи им. Ты прошлый раз сказал, сказал?

— Сказал. Они не покупают. Видишь?

— Вот и правильно. Молодцы! Потому что оно не лучшее. Это я говорю, как главный — тьфу, технолог. У нас полный обман покупателя. Из российского в нём только этикетка, да сертификат. Сплошной удар по печёнке. Кстати, выпьем…

— Запросто. Давай рюмку…

— Всё-всё, стоп, хватит, разольёшь… Ну вот!

— Это к счастью. Потом вытрем. Давай!

— Поехали! — товарищи выпили, вновь застучали по тарелкам ножами и вилками. Закуска была доброй, как и раньше, министерской.

— Может тебе «телегу» в органы написать, а, в эти… — Предложил Михаил Сергеевич, мотнув головой, — как их, в защиту потребителей или прямо Степашину. А что, Серёга, я слышал, толковый мужик или нет. Я-то уж отошёл от этих… фамилий. Да и меняются они… как блохи, с сучки на кобеля, с кобеля на…

— Миша! Михаил Сергеевич! Ты что, окстись, ох… Да чтоб я, на свою фирму, на своих товарищей… да никогда… Меня же сразу уволят. И что я потом делать буду? На пенсии своей сидеть? Нет! Я сразу подохну. Я не стукач.

— Это верно. Стучать мы не научились… А ведь могли. Ко мне знаешь сколько раз эти, хмыри, из ВЧКа…

— Из КГБ.

— Один хрен, извини, подкатывались…

— А ко мне… за тобой присматривать… Ты ж знаешь, я говорил.

— Да, помню. Конечно, помню. Ты молодец! Даже не ожидал. Хорошо ты их тогда… А Василь Семёныч, помощник первого, и…

— Да ладно ты, брось старое вспоминать… Горят уже многие в Аду!. А мы вот… Короче, нельзя мне на одной пенсии сидеть… да и может, вернётся всё…

— Что всё, что? Руководящая и направляющая? Госпланы? Да-к они вроде уже вернулись. Только под другим соусом… Кстати, ты закусывай, закусывай…

— И ты тоже… Вон сколько ещё…

— Мяско может подогреть, остыло?

— Нет-нет, не надо. Ты сам вот, давай закусывай… Ага! Так вот, настоящее масло, МихалСергеич, чтоб ты знал, — отложив вилку, размахивая при этом столовым ножом, Валерий Викентьевич обиженно продолжил, — я делаю только для подарков, уж не знаю кому, там эти, коммерсанты наши носят, и для сертификации. Всё. Остальное — вал. Ха-ха, валим мы нашего отечественного потребителя наповал. И как они, понимаешь, бедные потом лечатся… Водкой, наверное… Ага!.. Кстати, торты тоже не бери. Они ещё хуже, тоже на нашей выжимке. Тоже фуфло.

— Тц! Что за жизнь пошла, сплошной обман. Не люди словно, а сплошные коммерсанты.

— Да! Вот Борис Фатеевич не был коммерсантом! Он человеком был, руководителем, патриотом. Романтиком первой волны, а эти…

— Эти да! Эти всё выжимают. Пена. Одна пена вокруг…

— Афродита.

— В каком смысле? Причём тут она? Ты о чём?

— Я о том, что не зря наша фирма Афродитой называется. Интересный смысл я вычитал. В ней главное скрыто.

— Ну! То есть…

— Афродита — это вывеска. Я в «Мифологическом словаре» специально нашёл и вычитал. Как раз для нас. На самом деле одно, с другой стороны другое. Эта девка из пены произошла. Это со второй стороны. Да, как ни странно. Оскопили там кого. И смешали с водой, получилась пена… Как в пиве… Так и мы…

9

Сергей Бадаевич не всё сказал Игорю Ильичу, нет. Кое-что оставил на десерт. Но открыл это не за столом, который они разделили в тот же вечер, не в уютном ресторане — рестораны, кстати, каждый раз были разные — а как обычно, по дороге к машинам.

Настроение у обоих было заметно не траурным, если бы их снимали скрытой камерой, скорее наоборот или где-то в том направлении.

— Ещё раз хочу поблагодарить тебя, Игорь Ильич, за оказанную честь стать твоим компаньоном… Это дорогого стоит! — Высокопарно благодарил компаньона Сергей Бадаевич. — Я, честно говоря, и не думал и не гадал, не рассчитывал даже, — во всю лукавил он, оба они это хорошо видели и понимали, но так сейчас нужно было, так положено было между друзьями по делу, по бизнесу. — Эти двадцать процентов, для тебя, я понимаю, тьфу, ерунда, мелочь, для фирмы, а для меня, для мента, который, ты только представь, двадцать два года бездарно отмантулил на одну крохотную зарплату на разных должностях в этом занюханном МВД, и ничего, представляешь, ничего хорошего, — Сергей Бадаевич в подтверждение своих горьких чувств, расстроено помахал перед носом партнёра указательным пальцем, — не заработал, кроме, извини, геморроя, как говорится, и испорченных нервов… — Игорь Ильич слушал, согласно кивал головой, сочувственно то поднимал, то опускал брови, но слышал враньё и сладкую радость в исповедальной речи генерала. С которым они полчаса назад, минут пятнадцать яростно торговались за долю в управлении финансами фирмы. Двадцать пять — запросил Сергей Бадаевич, пятнадцать предложил Игорь Ильич. В результате, как сказали бы хроникёры, жарких и продолжительных боёв, партнёры сошлись на двадцати. И только потому, что Игорь Ильич устал слушать стенания «партнёра» о горькой своей судьбе и жалкой доли, большой семье и больной жене… — Для меня это как шаг в новый мир, в светлое… да-да, как у вас, у олигархов, — Сергей Бадаевич, преданно глядя в глаза Игоря Ильича, сознательно польстил, — в светлое будущее… Спасибо, друг, спасибо! Я рад, что мы теперь партнёры и мы на равных. Зови меня просто Сергей, или Серж, по вашему. По рукам, брат?

— По рукам!

Партнёры крепко пожали руки, и долго не отпускали, глядя друг другу в глаза. Выражение лиц были где-то одинаково глубоко трогательными, но мысли, при этом, были совершенно разными. Один жалел, что связался с таким человеком, но пришлось, другой, как хорошо он всё это провернул, только процентов мог бы и побольше выжать. Но ничего, думал один, ни черта он у меня в бизнесе не поймёт. Другой, в свою очередь — никуда он не денется, заглотил наживку, не соскочит. Длинная дорога начинается с первого шага… Один шаг уже сделан…

— Кстати, как договорились, документы на имя моей тётушки, пришлю завтра в первой половине дня, с порученцем.

— Да-да, я позвоню своим зарубежным юристам, они внесут дополнения в учредительный договор. А он точно не… — Игорь Ильич не договорил, и так было понятно о ком он спрашивает, относительно бывшего хозяина фирмы, ныне — Царствие ему небесное! — покойного.

— Да нет, конечно, дорогой, я отвечаю. Оттуда не возвращаются, — Сергей Бадаевич молитвенно вскинул руки и взгляд к небу. — О, Аллах милостивый! Добрый и справедливый, прости и защити нас грешных! — Опустил руки, и дружески заметил партнёру. — Выкинь из головы, я говорю. Забудь. Я же теперь твой партнёр. Считай, крыша. А это, ооо… О такой мечтать только, а у тебя она есть, так что… Теперь! И ещё… Про твоего этого горе-детектива из, как её… этой, эээ… «Улаживаю дела», или…

— «Решаю проблемы», — подсказал Игорь Ильич.

— Да-да, именно… Ха-ха-ха! Решают они проблемы… Ну, комики, ну, юмористы! — Сергей Бадаевич, не сдерживаясь громко расхохотался, прикрывая лицо носовым платком, вздрагивая и плечами и животом. А Игорь Ильич не смеялся, только смотрел. — Ну, понимаешь, дети, горе-сыщики… решают он проблемы… — Вытерев платком глаза от иронического смеха, генерал закончил спокойно и уверенно. — Он частично соскочил, но под контролем. О нём тоже забудь. Сегодня завтра — зачистят. Отвечаю! Мы веники не вяжем.

— А то я беспокоиться начал.

— Не беспокойся, — обнимая друга за плечи, Сергей Бадаевич втолковывал партнёру уверенность. — Теперь не беспокойся. Я за совесть всегда работаю… — и умолк.

А Игорь Сергеевич про себя с готовностью продолжил, в принципе, оба они продолжили: «И за деньги», подумал один, «Теперь за большие», подумал другой.

Придя к такому консенсусу, партнёры расстались.

Григорий Михайлович Пастухов, теперь пенсионер, дядя Гриша для Вольки, почти родственник, и неугомонный и неукротимый Николай Николаевич Свешников, главный редактор приморской газеты, маленький и жутко каратист, ещё и убеждённый по жизни оптимист, вернулись довольно быстро, если говорить про обеденное время. Где-то часам к 13. Волька уже и сто раз мог одеться и переодеться, но он это сделал один раз, и удивился. Как всё было отстирано и отглажено, даже пахло цветочным букетом. И это всё Маша-Марго постаралась. Хоть и ехидная, и худая, к тому же курит, ещё и женщина, как она заявила. «Ха, ещё раз на это», усмехнувшись, Волька выключил телевизор. Только что прошли местные «Новости». Ни о каких взрывниках и словом не обмолвились, зато Волька был. Фигурировал как некий постоялец случайно попавший в критическую ситуацию. Рассказ был больше о том, как пострадал гостиничный номер, от взрыва, вызванного устройством неустановленного пока образца, над этим спецслужбы сейчас работают. Хотя администрация гостиницы прозрачно намекала на возможно оставленный без присмотра утюг, но… Тележурналист упрямо настаивал на некий передел гостиничного бизнеса в крае. Упорно настаивал! Это симптом, говорил он, для властей симптом. Опасный! Знаковый! Уже не первый случай. Были и другие. Взрыв гранаты — погибли два гостя. В другой гостинице взрыв самодельного устройства, погибла молодая пара, номер на сутки сняли. И вот теперь этот, вчерашний… Органам правопорядка следовало задуматься, прозрачно намекал телерепортёр, как и властям края, какая гостиница будет теперь следующей… Волька отвернулся… К тому же, прозвучал дверной звонок…

Некоторое время обедали-завтракали молча. КолаНикола с Григорием Михайловичем выглядели уставшими и озадаченными.

После обеда, раскурив трубку, оба сыщика расположились один на диване, другой в кресле, здесь же, на стульях, Волька и Маша-Марго с сигаретой. Ей почему-то разрешили присутствовать, удивился Волька, но позже понял причину доверия. Марго оказалась сотрудницей газеты, в которой Николай Николаевич бы «главредом». Причём, как Волька понял, лучшим сотрудником, смелым и бесстрашным, с удивительным журналистским талантом, острым чутьём, таким же пером, знакомством с миром который ниже плинтуса, криминальным, значит, и другими, которые потребуются. Такая вот получалась объективная «картинка» на личность Маши-Марго. И ещё, это вместо предисловия. Эта квартира у них конспиративная. Её хозяин, морской волк, т. е. старпом на каком-то сухогрузе, второй или третий год ходит — по морям, по волнам — под чьим-то чужим флагом, дома не появляется, он Маргошин друг, тоже, как и она, детдомовский.

О деле.

— Значит так у нас получатся, по нашим прикидкам, — пыхнув дымом, начал дядя Гриша. — Мы тут подумали…

— Кстати, можно участвовать, совещание в режиме диалога, пожалуйста, — немедленно проинформировал присутствующих главный редактор. — Дополняем, оппонируем. Можно.

— Конечно, — согласно махнул рукой с трубкой дядя Гриша, и глубоко затянулся. Но не закашлялся, как Марго иногда, потому что не пропускал дым в лёгкие, смаковал. — Женщину, как лишнего свидетеля убили, но бросили. — Сообщил он. — Преступление совершили цинично и откровенно. Не пожалели.

— Но и не изнасиловали, — уточнил КолаНикола.

— Да! Ценные вещи и деньги не взяли, но орудие убийства оставили.

— Потому что работали не местные. Чужие, я так полагаю. — Вновь вставил главный редактор. — Я уверен.

— Это версия, не спорю. Мы пока говорим о фактах.

— Мы рассматриваем их, — уточнил КолаНикола.

— Да, — согласился Пастухов. Трубку он свою похоже забыл, она слабо дымила, в отличие от сигареты Марго. — Её любовника или как правильнее его назвать, в бессознательном состоянии похитили, точнее уволокли через чёрный ход. Их таких два. Мы проверили. Но это сейчас маловажно, потому что все трое были вскоре взорваны и сожжены якобы в автоаварии.

— Здесь вопрос. Есть кое какие мысли. — Остро вскинув указательный палец руки вверх, заметил главред.

— Согласен. Обсудим. — Кивнул головой дядя Гриша. — Далее. Действия следствия, в свете открывшихся обстоятельств, естественным образом, как удалось мне узнать, направлены на закрытие дела, так как главный подозреваемый, а теперь уже преступник, погиб, прихватив с собой ещё двоих. Личности которых установить не представляется возможным. Судебно-медицинская экспертиза тоже неожиданно быстро дала заключение, о невозможности идентифицировать останки, но наличие алкоголя подтверждают. Установить личности, конечно, можно, но не представляется возможным. Это удобная и нормальная версия. И статистику не портит.

— Для начальства, — подчеркнул главред.

— Естественно, — хмыкнула Маша-Марго.

— Согласен, — кивнул головой дядя Гриша, — но не для нас.

— Для нас нет! — качнул шапкой седых волос главред.

— Продолжим, — спокойно бросил дядя Гриша. — Так вот. Личность погибшей девушки установлена, она случайный человек.

— Девушка на заказ, — понимающе сверкнул стёклами очков «Эйнштейн».

— Далее… — словно не обратив внимания на тон реплики, Пастухов продолжил. — Личность убийцы установить не составило труда, это было легко, его сайт есть в Интернете, со всеми важными для следствия данными. Это некий Борис Фатеевич Волков. Сорока двух лет, разведён, детей нет, с московской пропиской и прочее… Президент и владелец контрольного пакета акций московской производственно-торговой компании ЗАО «Русский продукт «Афродита». Серьёзная, стабильно развивающаяся компания. С хорошей кредитной историей, на хорошем счету и прочее. Я ничего не упустил? — дядя Гоша обратился к главному редактору.

Тот отрицательно качнул головой, но поднял палец.

— Напрашивается вывод. Какой? — главред Свешников, с интонацией человека хорошо знающего ответ, глянул на Вольку и Марго.

— А вывод такой, — за всех ответил Пастухов. — Кто-то заказал убийство этого президента. Кому-то он помешал. Его убрали. Дело сделали, грубо, грязно…

— Исполнители зачищены.

— Но не все. — Маша-Марго чему-то усмехнулась, глянула на меня, опустила глаза. Дядя Коля укоризненно на неё уставился. Она не ответила.

— Теперь про нашего Вольку… — поведал дядя Гриша. — Вольку, как мы знаем, нанял в Москве некий Игорь Ильич…

— Спрашивается, кто такой? — немедленно вставил вопрос дядя Коля. — Для чего?

— Ответ. Для того, чтобы тот отследил все перемещения господина Волкова.

— Зачем?

— Чтобы в любой момент знать, где тот находится. И передать данные организатору, а тот исполнителям заказа.

— Ага! Согласен. Убедительно, — поощрительно развёл руками дядя Коля.

— Что и было позавчера сделано, — резюмировал докладчик.

— Осталось только Вольку аккуратно зачистить… — заметила Марго, — и дело будет… закрыто. За отсутствием фигурантов и свидетелей.

Вот дура, подумал я, и зло глянул на неё, самой бы такое…

— Наверное так, — спокойно протянул дядя Гриша.

И все посмотрели на меня. А что я? Я cо всем этим был полностью согласен, кроме зачистки, естественно, хоть и молчал, понимал свою роль, понимал в какое дело попал. Жалел, если сказать откровенно, о своём участии и вообще о создании фирмы «Решаю проблемы». Не моё это дело. Но дядя Гриша отметил.

— И очень хорошо, что наш Волька фигурирует в этом деле. Очень хорошо.

Вот как!

— Чего ж тут хорошего? — Изумился я. — Я же не приманка какая, я не карась, на которого щука клевать будет. Я посторонний человек, живой, извините, вот он!

— Не боись, тебя мы спрячем! — съехидничала Марго. Вернее мне так показалось, потому что лицо её никакого ехидства не выражало, наоборот. Они просто так в слух между собой размышляли, оппонировали. А получается, словно о покупке картошки на рынке разговаривали.

— А теперь серьёзно. Нужно установить: кому это выгодно, кто заказчик, кто организатор всего этого — кто дал команду, кто такие исполнители, сколько их вообще. Где и те и другие находятся, их методы и средства, возможности, и ещё… Мы с Николем Николаевичем почему-то думаем, что этот Борис Фатеевич Волков жив, по крайней мере, ещё. Нужно заняться этим вопросом, и… как там, Николай Николаевич, у Жеглова?

— Преступник должен сидеть в тюрьме! — почти жегловским голосом, с хрипотцой, отчеканил товарищ главный редактор. — Мы ему…

— Им! — поправил дядя Гриша.

— Да, им, устроим карусель в этой жизни. До посадки в ИТК. Что думаешь, Маша?

Маша — эта журналист-пацанка! — вскинула бровь и пожала плечами.

— Мне нравится. Интересно. Главное, гнездо здесь, это катит, а указка там, в Москве — нам не достать. Москву мы на себя взять не сможем, пока, а здесь… — Марго, как о понятном, покачала головой, всё, мол, в наших руках.

— Хорошо, Центр за нами, — тут же согласился дядя Гриша. — А гнездо…

— За мной и Машей, — остро блеснул очками главред.

— А я? — воскликнул я, в их раскладе места мне похоже не было. Как же это?

— А ты… Ты же сам сказал, Волька… Приманкой будешь.

— Приманкой?! Я?! Нет! Я не согласен, я не…

— А поздно, доктор, назначать «Боржоми», бабка померла, — перебив меня, спокойно выдала сентенцию Марго.

Ну… Я только глянул на неё. Слов у меня на неё не было, это потом…

— Пойми, сынок, без тебя мы не выйдем на этих… И подстрахуем мы тебя…

Я не поверил. Откровенно хмыкнул, с иронией демонстративно взглянул на своих страховщиков, тоже мне охрана. Два почти старика и эта… хмм, женщина, Маша-Марго, которая.

— Да меня в три секунды или грохнут, или вас вместе со мной взорвут, или расстреляют.

— Ну, это бабка надвое сказала… — пустив струю сигаретного дыма в потолок, по взрослому, небрежно заметила Маша-Марго.

— Извините, Волька, вы недооцениваете! — высоко укоризненно подчеркнул дядя Коля, и обидчиво насупился. — Это ещё надо посмотреть…

— Вот этого не надо! — С жаром, нервно возразил я. — Никаких смотреть! Без экспериментов, пожалуйста, надо мной. У меня мать одна и эта… жена… где-то… ждёт. — Выдал и сам себе удивился. Удивился последнему. Ни о какой жене и женитьбе я и не думал, даже в плохом сне…

Марго вскинула брови, с удивлением уставилась на меня. Так где-то, пожалуй, все на меня сейчас смотрели. Это, конечно, новость, и для меня самого, и для дяди Гриши тоже. Я поспешил уточнить смысл:

— Я не женат ещё, да… Но где-то же она есть, ждёт… И потом, дети должны быть, наверное… Потом… В будущем. — Сказал, и умолк. Потому что всё сказал. Раскрыл смысл. Куда уж понятнее. Похоже не для всех.

— Ничего, и она и дети твои подождут. Тем более, что их и нет, — теперь уже точно с ехидцей, съязвила Марго, и отвернулась.

Ну, язва, ну, стерва, ну… Я подходящего эпитета ей не находил. Ну, выскочка! А как это бы сейчас надо! А потому что во всех смыслах сразу была. Такая она, такая… журналистка, понимаешь, ходячая!

— Дети, вы только не ссорьтесь, сейчас, пожалуйста, — заметил главред, протирая очки. — В такой трудный и ответственный для нас час.

— Волька, сынок…

— Ладно, я согласен. Но только…

— Да-да-да! Как скажешь, всё только с твоего согласия. Всё только… Молодец! Умница! — неожиданно восторженно подпрыгнув, подскочила ко мне эта, юная журналистка, схватила мою голову и успела два раза чмокнуть в щёки, но я вывернулся. Резко и окончательно. Ну, ничего себе! Ещё и при всех. Ну… Меня в жар бросило, словно я опять в той пижаме, но уже при всех… Ну, дура, ну, идиотка, ну… придурочная… Пацанка сумасшедшая. Пацанка… Последнее определение меня полностью разрядило. Она точно сумасшедшая! Да, и её главред тоже. Они все… кроме меня и дяди Гриши.

На этом первое совещание и закончилось. На моём согласии. Спасибо мне, получается. Поставил точку. Старики естественно остались разрабатывать план действий на ближайшие дни. Я уселся перед телевизором, хотя он меня не интересовал, я ещё «в разговоре был». А Марго ушла на кухню готовить чай. Вот это нормальный расклад. Это для неё, это катит, подумал я, и усмехнулся.

10

Ольга Леонардовна согласилась на встречу с Игорем Ильичом неожиданно легко, но не так как он рассчитывал, а в её машине. Она улетала в Берн, на Международный симпозиум. Подхватила Игоря Ильича уже на выходе из мэрии, как чемодан. Она, лёгкая и по девичьи стройная, в строгом европейском костюме, с золотой брошкой на отвороте костюма, в короткой юбке, с модной причёской и дневным макияжем, пахнущая тонкими духами, улыбчивая и сияющая, цокая высокими каблучками в тон шарфику на её шее, в сопровождении своего секретаря, позволила Игорю Ильичу поцеловать свою руку, вполуха слушая восторженные комплименты в свой адрес, прошла к машине. Рукой и взглядом отпустив секретаря, расположилась на заднем сиденье лимузина, позволила Игорю Ильичу сесть рядом, с той же светлой улыбкой кивнула водителю «трогай», повернулась к своему гостю, ну!

— Вы очаровательны, Ольга Леонардовна! Вы… вы… Просто невероятно. Я сражён! Я знал, конечно, что вы мисс Москва, но не до такой же степени. Вы — Богиня! Вы само очарование. Вы, извините, просто обольстительны… Так нельзя… Как они все там, на вашей Тверской, 13, работают? Я не представляю. Я, извините, ревную. Вам же на конкурсе «Мисс Россия» нужно выступать, вы — Королева!..

Он не лукавил. Ольга Леонардовна это знала и сама. И по форме, и по содержанию. Должность предполагает, это понятно. А во-вторых… Много времени перед этим провела в модном VIP спа-салоне. Готовилась к поездке. Прошла все стадии очищения, омоложения, с наведением лоска на всех участках души и тела, от кончиков пальцев ног, до причёски и выбора белья и гардероба, духов и аксессуаров. Сейчас, с удовольствием слушала комплименты в свой адрес, улыбалась, как в молодости, играла глазками, изредка жеманно поводила плечом, как бы поправляя что-то там под костюмом сползающее, видела, как Игорь Ильич восхищённо ловит её взгляд, замечает и полную ещё её грудь, и голые колени, высоко поднятую юбку, с «опасным» разрезом, который фривольно открывал некоторые интимные части её тела… Чиновница и правда была обворожительна. Игорь Ильич не лукавил.

— Вы просто шутите, Игорёк. Это обычный комплимент даме, я понимаю, не более…

— Что вы, Ольга Леонардовна, это неправда! Хотя, я понимаю, вы, наверное, привыкли к таким оценкам. У вас — ТАМ, много поклонников, но я правда ошеломлён, я просто…

— Будет вам, Игорь Ильич, оставим комплименты. Я вам правда нравлюсь?

— Вы?! Правда! Как никакая другая. Вы — Богиня!

— Ну, богиня… Я слышала, что богиней называют эту, артистку Литвинову, это правда?

— Что вы, какая она, по сравнении с вами, богиня. Она сама себя так представляет. Тьфу! Нет, она против вас служанка, и вообще… Кто она? Из грязи… А вы… В вас всё настоящее, всё высшей пробы. Вы — красавица! Вы и есть Богиня! Да! Я говорю чистую правду. Поверьте.

Она слушала, тонко улыбалась. Да, это правда. Ей совсем не трудно было в это поверить, такой она себя и считала. Такой и была. Со временем, конечно, труднее становилось. Очарование молодости уходило, зато приходило очарование безусловной власти над людьми, высокая должность и приближённость к трону всесильного Мэра позволяли ей это ощущать, да и вторая молодость, золотая, была в расцвете. Всё в душе пело, хотя настойчивый холодок страха постепенно выталкивал радость, поедал её. Время, для женщины — это страх и кара, кара и страх. Тем более, если находишься на вершине высокой должности. Многие, улыбаясь, целуя руки, откровенно врут ей, она это видит, желая добиться чего-то своего, кто карьеры, кто преференций, кто и просто из мужского тщеславия затащить в койку… Увольте! Этого ей, извините, уже не надо. Естественно не вообще. Для души и тела у неё есть отдушина, даже две. Одна — это молодой референт.

Сильный, красивый, как Аполлон, она сама его для себя выбрала, как коня на аукционе. Очень красивый и влюблённый в неё мальчик, преданный и ненасытный до безумства… и другой. Тот старше её — не называя фамилии — олигарх, миллиардер… Откровенно ей симпатизирует. Дорогие подарки почти ежедневно дарит. И не скрывает этого, ни от жены, ни от своих детей. А что миллиардеру жена — бывшая модель, что ему дети?! Как старый костюм, стоптанные туфли!! Выбросить и забыть. На ланчи в собственный закрытый клуб постоянно приглашает, кредитные карточки, от золотой, до платиновой вручил, в любой круиз на его яхте — только скажи, всегда пожалуйста… Недавно, подарил ей очаровательный четырёхэтажный коттедж на берегу тёплого моря, небольшой, двенадцать спальных комнат. У американца Дональда Трампа, сказал, перекупил. Вот это мужчина, это поклонник! Ей, в принципе, нужно было что-то решать. Жизненный путь свой, будущий… Её муж — главный архитектор в одной ведущей строительной компании, уже, в принципе, надоел. Точнее, не надоел, а исчерпали чувства свой ресурс. Да и общий сын давно вырос, недавно женился, живёт за границей, в Лос-Анжелесе. Об этом можно долго говорить, рассказывать, но в Берне у неё намечено две встречи, одна с сыном, он обещал прилететь на уикенд, и вторая — олигарх обещал быть. Он будет, сразу у трапа самолёта, с цветами, подарком и прочим — это точно, а сын… Сын тоже, наверное… Но это будет потом, чуть позже, а сейчас…

— Вас можно поздравить, я слышала, у вас президент погиб, вы теперь полный хозяин фирмы? Мои соболезнования, конечно.

— Почти.

— Не скромничайте, Игорёк. Хотя, мне нравится эта черта. Она о многом говорит. О хорошем, естественно.

— Ну, может быть.

— Ещё у нас говорят, что вы растёте. Активно весьма. Агрессивно занимаете рынок. Это похвально.

— Нет, конечно, недостаточно активно. Всего лишь двадцатую шестую часть российского рынка…

— О! Ну это достойно. Весьма достойно… А можно и больше…

— Можно, но как?

— Нужно подумать. Я подумаю, как вам помочь. Кстати, Игорёк, ты можешь для меня сделать кое-то приятное, можешь?

— Я?! Хоть где, хоть сейчас… Только скажите. Я весь ваш, Ольга… Леонардовна.

Ну, жигало, ну, ловелас, не меняя улыбки, думала чиновница, с любопытством глядя на молодого человека. Что ты можешь, кто ты вообще такой, думала она. Кроме торчащего члена и восторженных глаз что у тебя за душой… Ничего. Годы твои пройдут, желание стать кем-то погаснет, потому что не пробиться тебе, друг мой, сквозь нашу стену, и не взобраться на неё. Ты опоздал. На верху уже всё расписано-распланировано. Места забронированы для детей и внуков сильных мира сего на много десятков лет вперёд… И для моих тоже, это безусловно. Но не для тебя, дорогой, и не для твоих детей, если они есть или будут, тем более внуков.

— Не мог бы ты принять к себе в фирму племянника одного очень солидного человека, Он тебе доверяет, я дала рекомендацию…

Игорь Ильич глазом не моргнул, хотя душ отрезвляющий получил мгновенно и сполна. Кровь отлила от лица, он медленно скатывался с горы, стараясь лицо удержать в прежнем восторженном состоянии. Ольга Леонардовна видела застывшую маску, поняла, что была права в своих размышлениях, молча усмехнулась про себя, всё с той же обворожительной улыбкой продолжила:

— У него какое-то образование вроде бы есть. Начальное конечно, без опыта. Но помехой он не будет. Мальчик, говорят, толковый, сообразительный, судя по отцу… К тому же, должность вице-президента, например, занимать будет номинально. Раза два-три в неделю… Это как решите. Так что… Заметь, я плохого не пожелаю: у тебя появится ещё одна рука, там, в верхних эшелонах власти. Я же, извини меня, для всех не вечна.

— Что вы, Ольга Леонардовна, — механически ещё воскликнул Игорь Ильич, приходя в себя и прибрасывая возможные положительные моменты от её предложения. Не предложение, приказ. Конечно, нужно брать, придётся. Отказываться нельзя. Категорически! — А зарплату ему, кто он такой, как его фамилия, я знаю?

— Да, конечно, брат его отца на слуху. В Администрации президента трудится…

— Президента?

— Ну, конечно. Не в префектуре же! А зарплату… Это уж, я думаю, вы сами с ним как-нибудь решите. Но достойную, наверное, какую же ещё?

— Да-да, конечно… А когда?

— Я ему позвоню… Завтра, наверное, в начале второй половины дня устроит?

— В начале… Да! Вполне.

— Вот и договорились. Спасибо. Надеюсь, наш разговор останется между нами?

— Да, конечно.

— Скажи, а ты меня встретишь? Я позвоню.

— Обязательно!

— Будешь ждать?

— Каждую минуту.

— Обманщик…

Она не позвонила. Он не ждал.

11

Если честно, я только по двум причинам приманкой согласился быть — они этого не знают. Первая. За тем, чтобы посмотреть, как это они — подстраховывая! — будут меня наживкой использовать. Я, например, хорошо помню, как наживка на рыбалке с крючка соскакивала… Раз, и голый тебе васер! Крючок голый, ага! Это оптимистический вариант. Пессимистический я, естественно, не предполагаю и не рассматриваю, коню понятно. И вторая, главная: мне надоело отбиваться от них, вернее слушать, как они на меня наезжают. Я же не этот… не тупой и не трус, хотя… СИ-ТУ-АЦИЯ… Врагу не пожелаешь.

Этот день во Владивостоке начинался как все предыдущие: утром туман, лёгкий дождичек, к обеду небо над городом очистилось, засияло солнце. Быстро высветлились просохшие крыши домов, фасады зданий, вывески, дороги и автомобили…

Горожане, кто не занят на производстве и в торговле, потянулись на рынки, кто в парикмахерские, иные на побережье, кто и на пирс. В приморском городе, как и в других таких, каждый день приходит или уходит судно. По местному — пароход. Значит, в городе очередной праздник. Кто встречает, кто провожает. И в том и в другом случае — кабак, застолье, танцы, музыка. Рестораны — нарасхват. Места за столиками нужно заказывать заранее. Возле киосков с газетами и журналами тоже очередь. Странно? И совсем нет. Есть объяснение. Не во всех, но многих местных печатных изданиях каждый раз помещена новая и очень необходимая читателю информация о месте нахождения того или иного парохода на морских и океанских просторах планеты, и возможный день и час возвращения в родной порт. Включая день и час отчаливания от того или иного причала, включая и сам город Владивосток. Жители города так или иначе все с этим крепко связаны. Давно и навсегда. Кто мужа ждёт, кто отца, кто любовника, кто будущего мужа или… И деньги, естественно. Какой же моряк возвращается или уходит без денег. А деньги — это веселье, это подарки, это праздник…

Мало кто обратил внимание на заметку в главное краевой газете о том, что «молодой человек, гость города, благополучно выжил в результате взрыва гостиничного номера, находится на реабилитации в загородном частном санатории, в районе Шаморы, идёт на поправку». Всё. Без фотографии. Заметка достаточно маленькая, на фоне разной коммерческой и прочей информации.

Уже на следующий вечер, через сутки, к территории санатория, что на Шаморе, подъехала неприметная иномарка. Остановилась. Уже смеркалось. Море на горизонте было ещё светлым, а побережье и санаторий медленно погружались в темноту. В окнах санатория зажёгся свет, как и следует, обозначив объём и контуры, как и на большинстве пешеходных дорожек и аллеях. С моря, своей архитектурой санаторий напоминал небольшой океанский туристический теплоход, высвеченный праздничной иллюминацией, заблудившийся в тёмных волнах океана. На внутренних и внешних постах санатория, как и положено, сменилась охрана с надписями на служебных куртках ЧОП «Морской слон». Отдыхающие — их немного, смотрели телевизоры, играли в шахматы, перед сном дышали морским воздухом на широких санаторных террасах, некоторые спустились к морю… Прогуливались, стояли, возлежали в шезлонгах.

Из машины вышли двое. Оба в спортивных трико. Зрелые по виду, от 35 до 40. Судя по их движениям, с неплохой спортивной подготовкой. Или сейчас, или в прошлом. Со стороны их легко можно было принять за отдыхающих, либо за обслуживающий персонал третьего уровня. Кстати, первый уровень — это высшее руководство санатория. Второй уровень — это врачи, доктора и медперсонал, третий, это воспитатели, организаторы, инструкторы, массовики-затейники, четвёртый — столовая, пятый — подсобные хозяйства, водители, грузчики, рабочие и т. п., шестой уровень — охрана.

Приехавшие, стороной обошли посты шестого уровня, ловко перемахнули через забор, что-то насвистывая, как отдыхающие, не спеша направились к главному корпусу. Обойдя его с обратной стороны, света там было меньше, подождав и оглядевшись, один из них, используя цирковой приём, присел, руки в замок, резко подбросил вверх подбежавшего первого… Тот, взлетев, ухватился руками за перила террасы второго этажа, мгновенно перескочил их, через некоторое время уже шёл по четвёртому этажу, словно обычный отдыхающий. Шагов слышно не было, ковровая дорожка скрадывала звуки. В коридоре никого не было. Мелькнула парочка молодых людей, но это в конце коридора, они дружески кивнув молодому человеку, как это принято между отдыхающими, вошли в свой номер, громко щёлкнув замком.

Молодой человек на секунду остановился возле двери с номером 412, осторожно повернул ручку, надавил на неё от себя, дверь легко отворилась. В одноместном номере горел только маленький ночник. Балконная дверь была отворена, лёгкий сквозняк ворошил шторы… В полумраке, на кровати, на боку, лицом к балкону спал человек…

Его товарищ, оставшийся внизу, прикурив сигарету, неспешно прогуливался по мягкой траве газона, как бы перед сном, изредка косясь на верхние этажи. Со стороны глядя, можно было подумать — возможно и даму сердца поджидает. А почему и нет! Отвлёкся только единожды, на вежливую просьбу какой-то худой девушки, что именно девушка, он по голосу догадался: «позвольте прикурить, молодой человек», он кивнул ей, сунул свою сигарету в рот, полез в карман. Скосив голову и морщась от сигаретного дыма, достал из кармана брюк зажигалку, щёлкнул ею перед носом девушки, и… неожиданно для себя получил сильный и резкий удар сзади по шее, выронил зажигалку, беззвучно повалился вперёд. Но его подхватили, хотя газон был мягким и ровно подстрижен.

— Не слабо… — С трудом держа на себе мешком упавшую верхнюю часть безвольного провисшего тела, шёпотом пробурчала девушка, которая прикурить спрашивала. — Он живой? Ты не убил его?

— Нормально, — так же тихо ответил тот, который за спиной был, маленький. — Пусть вообще спасибо скажет, что не прибил.

— Ну и ладно, и хорошо, — всё так же едва слышно заметила девушка и успокоилась. — Ладно, потащили. — И они оба, кряхтя и напрягаясь, подхватив потерявшего сознание человека за руки и за ноги, почти невидимые в сгустившихся сумерках, волоком потащили его к одноосному прицепу с тентом. Тот неподалёку на «привязи» к джипу стоял. Завалив туда тяжёлое тело, втиснулись за ним, широким скотчем мгновенно заклеили рот, связали руки и ноги. И всё это быстро и молча. Только треск клейкой ленты разрезал тишину.

— Отдыхай, друг, — как покойнику, тихо заметила девушка.

— Ага! Мы рядом. Дыши через раз, — с усмешкой бросил её спутник, и они выбрались из-под тента. Отряхиваясь и поправляя на себе одежду, как ни в чём не бывало, направились к санаторию.

Сделав пару неслышных шагов к центру комнаты, человек достал из кармана что-то напоминающее шариковую авторучку, держа её как нож, острием вниз, нажал на вершину колпачка, в нижней части блеснула едва видимая игла… Всё так же неслышно подойдя к спящему под лёгким одеялом человеку, он замер, выбирая место укола, коротко замахнулся, и… опережая, получил сильнейший удар деревянным табуретом по голове… Не охнув, человек мешком грохнулся на пол. Ручка-шприц отлетела в сторону. В комнате тут же вспыхнул свет. Над поверженным человеком склонился лысый, с усами и другой, молодой…

Молодым был я! Приманка. Скажу честно: я с самого начала не верил в оптимистический вариант операции, надеялся благополучно соскользнуть с крючка. Причём, только живым и невредимым. Поэтому всеми фибрами не хотел живым манекеном ложиться в кровать. Ни в коем… На этом КолаНикола настаивал. Он не хотел проколов. Чтоб всё было по-Станиславскому, убеждал он, по правде. Я тоже не хотел. Но я-то на своём теле не хотел дырок, тем более в голове. Мне это, живому, молодому человеку ни к чему. Нет, конечно. А то, что в меня будут стрелять из ПМа или другой какой гадости, я вообще не сомневался. Пусть даже и с глушителем. Я знаю, во всех книжках так, во всех фильмах. Конечно, бесшумно, конечно, с глушителем. И модель убийце была предложена стандартная: Комната — Ночь — Кровать — Жертва… чтоб ему легче было. А мне?! И второй важный вопрос: сколько их будет? Хорошо если два… Хотя мне и одного хватит. А если их три, или пять?! Ни дяди Гриши, ни этого КолыНиколы не хватит, не говоря уж про юную журналистку Марго. Но они так настаивали, так уговаривали… Как все три танка на меня наезжали. Не боись, и не боись! Всё будет хорошо, всё будет хорошо… Я сдался. Я же не трус и не тупой… Но только при условии, что вместо меня лежать будет кто-нибудь другой, хоть и манекен. А я буду здесь же, но за ширмой, с дядей Гришей. Уж вдвоём-то мы от одного как-нибудь, извините, отобьемся, а может и от двоих…

Получилось хорошо! Отбились. Ещё как! Табурет на две части раскололся, а я цел. Вот как получилось. Хорош получился план. Сработало! В общем, я шокирован, дядя Гриша, смотрю тоже… его табурет смутил… Но на башке этого, следов трещины в голове не видно, я посмотрел, значит, оглушён и только. Теперь нужно было спешить. Выбираться, пока — этот — бессознания. В начале применили к нему стандартный в таких случаях набор: скотч, и инвалидную коляску (мне по сценарию коляска положена)… Раз, два — и спеленали. А тут и КолаНикола с Марго вошли. Без стука… Напугали. Мы ж забыли про второго. Вернее, я забыл… Дядя Гриша нет, в развороте, на звук, ногой резко махнул, едва КолаНикола успел увернуться… Разобрались. Но они тоже в лёгком мандраже, я заметил. У артистов это называется драйв или кураж, у остальной части населения, включая и нас, сыщиков — мандраж. Это я просто так сообщил, для сведения. Потому что… не пришёл ещё в себя, меня ещё потрясывает. Руки трясутся. Кстати, я заметил, самое лучшее, в таких случаях, не стоять на месте, да. Или зарядку сразу сделать, или отжимания, либо как мы, пробежаться. Отвлекает. Что мы и сделали.

Быстренько — времени нет — загрузили — ЭТОГО — в коляску и покатили. Марго покатила. Накинула на себя халат сотрудницы второго уровня. И повезла. КолаНикола впереди, дядя Гриша за ним, я следом. Все пятеро спокойно проехали по коридорам. КолаНикола подмигнул охране — свои, мол. Я опять удивился, отметил, у него везде были СВОИ, феномен какой-то, а не главред. Въехали в лифт, спустились на нём на нулевой этаж, проехали по зоне пятого уровня и выкатились на лужайку. Днём там точно была лужайка, я помню. Сейчас, почти темень, только дежурный фонарь сам себя освещает и что-то там под ним. Но нам это как раз. Темень — друг молодёжи, я где-то читал или слыхал, не помню. Суть запомнил. Она нам самое то сейчас. КолаНикола быстренько подогнал джип с прицепом. Там уже — мы заметили — первый «субчик» в себя пришёл, что-то мычит, глазами сверкает, червяком извивается. Но не долго. Дядя Гриша его успокоил, теперь уже кулаком, ткнул куда-то, без табурета. К первому быстренько прибавили второго, закрыли борт, опустили заднюю сторону брезента, скрепили ремнями. Запрыгнули в машину, и поехали.

Начиналась вторая часть плана. Вернее, мы приступили к ней.

В которой я — слава Богу! — приманкой уже не был, как полгал, но ошибся.

12

Этих двоих, «задержанных», мы привезли на какую-то местную лодочную станцию уже в темноте при включенных фарах. Что именно лодочная, я понял по выводку мелких плавающих средств, грустно качающихся на привязи. На станции почему-то никого не было, хотя высокая «рубка» охраны возвышалась. На фоне светлой ряби моря, чёрной тенью грозно заявляла о себе. Но ни одного охранника ни возле, ни на ней. Спят, наверное, или ещё не заступили. И хорошо, нам это тоже сейчас на руку.

Главред лихо развернул машину, чуть сдал задом и остановил. Его «пароход», на самом деле действительно почти пароход, большой, пузатый парусно-моторный бот покачивался неподалёку. Я это узнал, когда мы туда «первого» связанного притащили. «Неужели топить повезём?!», испуганно подумал я, но спрашивать не стал, не время. С трудом перетащили и второго. Бот качнулся, слегка осел на корму, но не надолго. «Этих» — мы спустили в кубрик. Не кубрик, обширная каюта на самом деле, с двумя диванами по бокам и столом посредине. На диванах мы и разместили «задержанных». Привязали ремнями, как в купированных вагонах, на верхних полках. Чтоб не выпали. По лицам моих друзей было видно, они спокойны, дело знают, как конституционный суд. Я к ним лицом подстроился. Хотя знал, переживал, наверняка утопим обоих, как этих, у Горького, в Муму. А то! Зачем же мы тогда их… в открытое море… Понятно за чем!

КолаНикола коротко повозился с управлением, двигатель мгновенно завёлся, дизель, как я по глухому урчанию понял или это у меня в животе урчало… Нет, в ботике, прислушавшись, вывел я диагноз. Главред в это время дёрнул рычагом, бот отозвался, потянул носом на чистую воду. Чёрный берег начал отодвигаться, судно закачалось на волнах… Надвигалось самое главное.

ЭТИ пришли в себя. Сразу замычали. Вместе и по разному, то быком, то коровой, то поросёнком. Перед их глазами, в глубине каюты, получается в ногах — их почему-то ногами вперёд затащили! — сидел мрачный дядя Гриша. Один его вид, не считая скотча, полностью ограниченных физических возможностей, слабого света, тарахтения двигателя и качающейся комнаты говорили задержанным о многом. Но коротко: или каюк или копец, что для них означало одно и тоже. Мы с Марго стояли в головах, ждали… КолаНикола штурвалил. Бот прилично качало… Дядя Гриша поднял глаза, коротко приказал нам:

— Колосники! Два! — Мы с Марго пулей метнулись наверх. Пробкой выскочив, уставились друг на друга.

— Какие колосники? Где они здесь?

— Он это о чём?

И не сговариваясь кинулись к рулевому.

— Дядя Коля, а где у вас тут колосники? Дядя Гриша приказал.

— А, понятно, — ответил тот, и ткнул рукой в штурвал. — Ты — держи! — Это он мне. — А ты, Марго, рядом будь, мало ли… Вдруг парня укачает. Нос держите поперёк волны. Туда! — Ткнув рукой куда-то вперёд, в море, точнее в темень, приказал он. — Я сейчас. — И отступил в сторону. Профессионально широко расставив ноги, съёжившись, я ухватился за колесо, как гарпунер на китобое (в детстве читал, помню). Марго примостилась рядом. КолаНикола нырнул в кубрик.

— За колосниками пошёл, — небрежно тоном, сквозь шум мотора и шум моря крикнул я Марго, чтобы она успокоилась. Хотя понимал, там сейчас начнётся самое главное… «Этих» будут колоть. Это не мой жаргон, это сообразно обстановке. На сленге преступного мира и ментов.

Бот качался, гулко шлёпал подбородком о набегающие волны, разбрасывал в стороны лишнюю воду. Её брызги порой долетали и до «мостика», прямо до меня с Марго. Ровно тарахтел двигатель. Интересно, солярки обратно хватит, подумал я, или нет, может, повернуть? Бот тут же сильно качнуло.

— Эй-эй! Куда ты рулишь? Тебе же сказали, туда давай, — указывая рукой, немедленно одёрнула Марго. — Перевернёмся.

Лицо у неё было мокрое, губы сжаты, глаза — щелочки, злая, значит, не хочет переворачиваться. Да я и сам этого не хочу, с чего бы… Ни в коем случае. Плавать я, конечно, умею, но не настолько, чтобы в ночном море кувыркаться. Да и без плавок, к тому же. Я немедленно исправил курс. Запросто добился килевой качки.

Ветер свистел в раскачивающейся мачте, в «вантах», так кажется такелажные снасти у моряков называются, бил в лицо, порывами даже прилично. Фейс приходилось прятать. Нос бота то под волну уходил, высоко задирая зад, корму, надо говорить, то наоборот. Качались, словно на качелях. Важно другое, звуков из каюты не слышно было, «до мостика» недолетали. А там… Посмотреть бы!

— Марго, — прокричал я, — ты не хочешь порулить?

— Нет, — ответила она. — Рули сам. Это мужское дело.

Хмм… Тоже мне — женщина! Обрубила! А жаль.

В этот момент КолаНикола вышел наверх. Широко расставляя ноги, руками перебирая поручни, пробрался «на мостик», перехватил штурвал.

— Всё. Закончили. Идём назад, — включая габаритные огни и морщась от брызг, сообщил он, но ветер разорвал фразу, как тузик игрушку. Видя, что мы не всё поняли, КолаНикола пояснил: — Возвращаемся.

Ааа…

— А нам можно туда? — заглядывая ему в лицо, опасливо спросила Марго.

— Нет! Стойте здесь, там всё в порядке. Держитесь, — и крутанул штурвал. Игриво махнув мачтой, как танцорка платочком, ботик юркнул, едва не зачерпнув воду правым бортом, но мы не вывалились. Хотя могли бы! Палубы под моими ногами точно какое-то время не было, я потом отметил, спасибо капитан вовремя предупредил, но бот выровнялся и, подгоняемый волнами… «Ветер весело шумит, судно весело бежит мимо острова Буяна в царство славного…» в общем, к берегу…

Мы ещё не подошли к нему, чернота только надвигалась, как лодочная станция неожиданно вспыхнула множеством праздничных ярких люстр. На берегу стало невероятно красиво, как на дискотеке. Свет салютовал нашему возвращению, радовался благополучному приходу, улыбался… Но Марго вдруг оценила это по другому. Нервно подскочив, крича, задёргала рулевого за рукав.

— Это менты, дядя Коля! Милиция! Рули назад! Назад, дядя Коля, назад… Нас заложили!

Я предусмотрительно схватился за поручни, а я их, оказывается, и не отпускал, крепко держался, даже присел на ногах, чтобы подошвы от палубы в очередной раз не оторвались, уже был готов — «всегда— готов!» — пусть рульнёт, но главред курс почему-то не поменял, понимающе хмыкнул, и прокричал:

— Нет! Ничего страшного, Маня. Не бойся. Это мы их вызвали. Не топить же…

Вот как! А я ещё подумал, с какой это стати такой фейерверк на берегу, не в нашу же честь, правильно, а это менты, оказывается… приехали, встречают… Оперативно!

Они уже различались… Несколько машин с люстрами, включая сверкающий крышей уазик-буханка, даже несколько собачек на берегу — слышалось! — вразнобой тявкали, свет фонариков — берег, нас и воду полосовали, и люди стояли, даже много людей.

Сдали «субчиков» с рук на руки. Едва все поместились в кубрике, поднимая и меняя скотч у ЭТИХ на браслеты. Мне даже показалось, что «горе-убийцы» с радостью покидали наш ковчег, так их наши старики напугали. Просто не знали, наверное, что никаких колосников у нас нет. С ними уехал дядя Гриша. Нас, милиционеры сказали, вызовут завтра, если потребуется. Мы с Марго согласно кивнули. КолаНикола промолчал. Зато он полностью рассказал все детали событий.

Хронологически, как я запомнил.

«Эти двое — группа «Б», выполняли задание из Москвы, от своего «куратора». С первой группой они не связаны. Отдельная ячейка». Я открыл рот, хотел спросить, но дядя Коля угадал: «Не спеши. Кто организатор и прочее, об этом позже. Мы с Гришей узнали почти всё, что нам сейчас нужно. Не перебивайте». Я рот закрыл. Марго укоризненно на меня посмотрела. «Так вот, продолжил Николай Николаевич, по предъявленной фотографии, и адресу проживания Вольки, они легко прошли в гостиничный номер и заложили управляемую по мобильнику взрывчатку. Но, как известно, чуть поторопились. Спешка, как известно, нужна…» Дядя Коля не закончил поговорку, давая понять, что это и хорошо, что поторопились, а то бы мы сейчас… «…Только гостиничный номер сильно изуродовали, и наследили. Но, главное, они объект потеряли. Тебя, Волька. Вовремя мы из гостиницы тебя вывезли. Это Гриша, умница, настоял. Да и я так думал. И что интересно, а перед этим, тоже по фотографиям, и тоже там, в Москве, они подстраховались, им предложили «перекраситься» под местных бандюков, чтоб если что, свидетели на местных стрелки перевели, что и случилось. Казус теперь у следствия получился. Одни подрывники уже парятся, других только что привезли… Накладочка».

— И ладно, и хорошо, — заметила Марго. — Меньше этих, больше кислороду.

— Никто не спорит, пожалуй. Далее. Прочтя заметку, Машина работа, умница, я-то хотел с фотографией дать, но Марго настояла, чем меньше и проще, говорит, тем естественней, так оно и получилось. Прочтя, ЭТИ вышли на санаторий, но… Мы им помешали. Вот и всё.

— А как вы…

— Там, в каюте…

— Пытали их? — первый и третий — это мои вопросы.

Дядя Коля усмехнулся, снял очки, глянул в них на окно, достал из кармана брюк носовой платок, испытывая наше терпение, дыхнул поочерёдно на стёкла, принялся протирать.

— Зачем? — пожал он наконец плечами. — Они сами всё рассказали, добровольно…

— Ага, щас, расколятся они вам добровольно. Фиг вам! Новички, что ли? — с ухмылкой, быстро съязвила Марго. И я, кстати, так считал.

— Нет, они сами бывшие менты…

— Даа?

— Да. Оба. Один капитан, другой старлей, из Областного УГИБДД Московской области. Один за превышение и должностные преступления, другой за вымогательство взятки были арестованы, оба осуждены на четыре года условно, естественно уволены из органов, но «работу» нашли, вернее, их нашли.

— И это они всё сами вам, добровольно рассказали? — в свою очередь удивился я.

— Нет, конечно, «со следствием они добровольно стали сотрудничать» в ожидании тех самых колосников, за которыми вы ушли, — дядя Коля тонко засмеялся, мы тоже синхронно с Марго разулыбались.

— Кстати, дядя Коля, а что такое колосники? — спросила Марго.

— А, вы не знаете? А они знают, — заметил дядя Коля и пояснил. — Это чугунные тяжёлые решетки, на паровых котлах раньше в пароходных топках применялись. Ещё песня такая была, помните: «К ногам привязали ему колосник, и в воду его опустили»… — Дядя Коля гнусаво пропел, копируя чей-то дворовый голос, у него это получилось не ахти, но я вспомнил.

— Ну, как же… — Воскликнул я. Точно, я же слышал её когда-то. Я ещё подумал тогда, получив приказ, знакомое что-то вроде мелькнуло, про колосники. Но вспоминать и думать было некогда, мы ж в море, на работе, команду выполнять нужно было, мы и побежали. А это, оказывается… Ну, дядя Гриша, ну молодец-хитрец! Опытный! Полковник дело знает, полковник борозду не испортит (Это что-то из… откуда-то, не помню).

— А шприц тогда? Он был с ядом?

— Да, с чем-то таким, наверное, — небрежно бросил глвред. — Это химикам нужно показывать. Кстати, это второй был убойный аргумент в пользу добровольного сотрудничества. Да вот он, у меня. — Дядя Коля склонился, вынул из кармана куртки-ветровки полиэтиленовый полупрозрачный пакет, в котором виднелась та самая «шариковая ручка».

— Дядь Коля! Так её же нужно было следователям сдать, — возмутился я. — Это же вещдок, это обязательно. Это прокол.

— Правильно. Но не прокол. А предусмотрительность. На ручке их пальчики, — торжественно ответил дядя Коля. — Мы это предъявим, когда потребуется.

— И правильно. Чтоб следователи не замылили. И ЭТИ не отвертелись. Мы свидетели.

— Маша!

— А что я сказала? Я хотела сказать, что неизвестно куда следователи повернут… А у нас серьёзная улика. Волька и дядя Гриша видели.

Дядя Коля согласно кивнул головой.

— И ещё… — сказал он. — Разговор мы записали на плёнку.

— О! Молодцы! Профессионально! — одобрил я, зная, что у меня, например, магнитофона ещё нет, только фотоаппарат и бинокль, не считая «копейки», конечно. Как она, кстати, там, без меня?! Но портативный магнитофон у меня точно был в списке будущих приобретений, значит будет, я помню, как и скоростная автомашина, новая, конечно… Если я буду ещё таким чем-нибудь заниматься. А я, наверное, не буду. «Хватит мне взрывов и паровых колосников». Это расстроило и огорчило. — Плёнка тоже у вас? — пряча погасшее настроение спросил я.

— Нет, она у Григория Михайловича. Он сам её предъявит. Уже предъявил, наверное.

13

Сергей Бадаевич дружески обедал с вице-президентом московской компании «Отечественные меха» господином Кругловым Виктором Васильевичем. В очередной раз. По приглашении последнего. Обед у генерала был как и обычно дружеским и деловым одновременно. В ресторане. Сегодня в «Президент-отеле». Для товарища генерала это важный знак. У приглашающей стороны явно возникли проблемы. Судя по уровню ресторана — большие. И это радовало. Но только приглашённую сторону.

Виктор Васильевич, молодой мужчина, холёный, зализанный, топ-менеджер, как значилось в визитке, настроен был предупредительно-подобострастно, заказывая меню, старался во всём угодить Сергею Бадаевичу, всячески подчёркивая расположение и дружественность и свою личную, и фирмы. Генеральный директор не смог, просил извинить, он лично хотел встретиться с Сергеем Бадаевичем, но так получилось, после известных событий, с инфарктом слёг в больницу, ждёт результатов. Причиной — проявленная — ЭТИМИ — нечеловеческая несправедливость к фирме. Нужно избавить фирму от наезда. Отвести «проблему», а «обидчика» если это можно, или стереть с лица земли, или успокоить, желательно навсегда. А товарищ Сергей Бадаевич, как они знают, им ответственные люди подсказали, может это решить, развести ситуацию. Замначальника криминальной милиции Сергей Бадаевич, «слухи» не подтверждал, но и не опровергал. Действовал профессионально. С удовольствием обедал. Коротко поглядывал по сторонам. Всё понимал. Как говорится, не первый год замужем. «Крючки» все свои, а «барашков», скачущих на воле — полным полно, в очередной раз внутренне улыбался генерал правильно выстроенной политической системе в стране, на его век «барашков» хватит. Этот, один из них. На заклание набивается. Сам напрашивается. И это не просто. Это искусство. У компании возникли проблемы. Это нормально и естественно. Время, значит, пришло. Созрели. Потому и… возникли. Диалектика.

Да они и не могли не возникнуть. Налоговая не «наехала», она получила аналитическую справку от финасово-экономической разведки, сверилась с базой мониторинга развивающихся (на вырост) предприятий по направлениям, отраслям, по принадлежности, заручилась соответствующим «добро» от административных и прочих исполнительных структур, и только тогда, при поддержке собственных или привлечённых силовых структур нагрянула. Насмерть напугав всех и вся, и шокировав. Конечно, выявила-углядела уклонение, массу даже, целый букет. И сокрытие, и уход, и злоупотребление, вплоть до хранения наркотиков, например, на квартире или даче первого лица, оружия или боеприпасов (если потребуется)… Немедленно предъявила свои «документы» и штраф… Не затрагивая естественно оффшоры. Оффшоры это уровень другой компетенции, вышестоящей. Сугубо неприкасаемое. Потому что дело тонкое, нежное, интеллектуальное и очень ранимое… На этот эшелон и работал Сергей Бадаевич сотоварищи. А те, что ниже, делали своё дело театрально-шумно, резонансно, в масках, с автоматами, круша двери, столы и сейфы, включили «счётчик» своего уровня. Кстати, могли и в СИЗО кого надо посадить… Отсюда и «Помогите!», и «Караул!» И конечно же Сергей Бадаевич! Потому и обеды и ужины, и… «Только вы, только вы, Сергей Бадаевич…»

Город огромный, предпринимателей много, обедам-ужинам несть конца. Казалось, у господина генерала другой работы больше и не было, как только выслушивать за «обедом» просьбы. Вот и сейчас…

Вице-президент жаловался, а Сергей Бадаевич делал вид, что слушает, понимающе кивал головой, со вкусом ел осетрину, приготовленную на пару с немыслимо вкуснейшей приправой… Фирменное блюдо ресторана, как ему представили. САМ президент страны, шеф-повар похвастал, осетриной восхищался. И Сергей Бадаевич восхищался. Совпадение вкусов. Явное. Причмокивая, кушал. В стенаниях своего нового знакомого, ему давно всё было понятно. И что делать тоже. Но он не спешил. Размышлял: нужно оно ему или нет. И в каком качестве. Отобрать фирму полностью или в долю войти… Это вопрос. Как у Шекспира, ха-ха! Если серьёзно, таких «приватизированных» предприятий у него и здесь, и там, в оффшорных зонах — было уже и не сосчитать. Теперь он их раздаривал. «Приватизирует», потом передаст кому положено туда, «наверх», как подарок, на имя какое скажут… И номер счёта в оффшорах. И начальству хорошо, и ему, и предпринимателям, как ни странно… Крыша, как-никак. Такая, говорят, не течёт. Причём крыша очень «высокая», неприкасаемая. Поэтому, очередной визави должен сильнее прочувствовать ту, сильнее затягивающуюся «верёвку» на шее предприятия, и его, Сергея Бадаевича спасительные возможности. Практически неограниченные. Генерал кушал, и внутренне улыбался. Если и существует поговорка — «не дай Бог жить в эпоху перемен», так это для дураков. Потому что только в это время и можно жить. Для того и существуют они, люди, способные решать «сложные» проблемы. Это как у незабвенного Чаплина — отец бьёт стёкла, а сын вставляет… Или у Чаплина наоборот? Не важно. Важен смысл: свои бьют, свои и… улаживают проблемы. Такие, как, например, Сергей Бадаевич. И это не им самим придумано…

— Уважаемый Сергей Бадаевич, руководство, в моём лице, и лично наш генеральный директор предложили вам ознакомиться с образцами нашей продукции, и принять на, так сказать осенне-зимний сезон пару-тройку десятков женских и мужских — если пожелаете — шуб, для оценки их потребительских свойств. В бессрочную эксплуатацию. С полной или частичной заменой, если потребуется, на следующий сезон.

Сергей Бадаевич удивлённо округлил глаза. Было приятно, конечно, заманчиво, но…

— Нет-нет, это не взятка! — По-своему понял топ-менеджер. — Что вы! Боже упаси! Это как, знаете, бесплатная проверка на качество продукции. Если что, сразу заменяется.

— Вот как! — не решительно, на самом деле раздумывая, кого включить в список…

— Да, только сообщите из какого меха, фасон и размеры… Пожалуйста. — И Виктор Васильевич придвинул Сергею Бадаевичу цветной фирменный проспект своей продукции. — Звонить прямо мне. Визитку я вам дал.

— Я не знаю… Как-то неожиданно, — жеманничал генерал. — Может быть. Надо подумать, возможно и…

…А чего тут думать, с либералами всё было понятно, в смысле с предпринимателями. Их с начала выпустили на «вольные хлеба», то ещё, ельцинское правительство, а потом пришёл другой царь, и со временем — выполнил установку, дал кому надо разжиреть — ловко запретил-ограничил экономические возможности, а позже вообще признал прежние Правила и Постановления недействительными… И, пожалуйста, «птичка» в клетке… Все и сразу. С одной стороны генерала, как профессионального мента это бесило, что вот они — олигархи-предприниматели, сволочи, кровопийцы — создали для себя разные схемы, чтобы обогащаться, хапали-хапали, сучьи дети, нахапали, а теперь не знают как от всего этого откреститься, очиститься перед сменившимися правилами, перед новыми законами. Шалишь! Не тут-то было. Всех их нужно… Как в Китае, — раз, два и к стенке… А с другой стороны, сам же не согласен с этим был. Он же, и которые там, наверху, сразу останутся не только без «навара», но и без работы. Понимал, некому будет купоны стричь, их вообще не будет. Пугался. Нет-нет, только не это… Потому и… ходил на «обеды», выполнял установку.

Прерывая, в кармане генерала требовательно забренчал мобильный телефон… Сергей Бадаевич очнулся, вице-президент умолк.

— Извините! — сказал генерал доставая телефон… — Я слушаю. — На другом конце связи был его коллега, полковник, тоже зам, но только по Приморскому краю. Разговор категорически не предполагал посторонних слушателей. — Я на минуту! — извинился генерал, поднимаясь из-за стола.

— Говори, слушаю тебя, дорогой. Только коротко, ты мне работать не даёшь. Докладывай, как там наши дела, всё в порядке? — Отойдя, потребовал Сергей Бадаевич.

В телефоне голос звучал торопливо, и приниженно…

— Нет, к сожалению. Виноват. Потому и звоню, Сергей Бадаевич. Извини, оторвал.

— Как это? Подожди! — остановил генерал. — Ты по прямому?

— Да я проверил, у меня без прослушки.

— Смотри, Гриша! — пригрозил Сергей Бадаевич.

— Отвечаю!

Академию Высшей школы МВД они заканчивали в одно время, в одном году, и защищались тоже. И темы у них были почти параллельными, но у одного была «рука» в Главном управлении, а у другого нет. Потому и направление получил туда, откуда поступал, но с повышением, во Владивосток. Но работа и общие интересы их сблизили. «Гриша» выполнял кое-какие «закрытые поручения» в своём крае от коллеги из Москвы, ждал перевода в Центр. Сергей Бадаевич обещал это, и тайное желание Григория всячески поддерживал.

— Ну, не тяни.

— Понимаешь, вчера ночью киллеров задержали, этих. Настоящих! Понимаешь? От вас которые, из Москвы. Прямо с рук на руки. В СИЗО сейчас. Я поздно узнал. Ничего сделать не смог.

— Как?! Ты же сказал…

— Да понимаешь, я сам не ожидал. Непредвиденное. Осечка произошла. Их один ваш задержал, полковник Пастухов какой-то. Сволочь! Ты не знаешь такого? Пойми, я всё сделал… Уже в суд дело передали, всё вроде, дело закрыто, с наркотиками и гексогеном, а тут…

— Кто, ты говоришь, кто?

— Григорий Михайлович Пастухов, какой-то. Ваш, по документам, из Москвы, не знаешь? Фамилия вроде знакомая, на слуху.

— Пастухов… Пастухов… Это который в отставке, что ли, из Главка, пенсионер? — Сергей Бадаевич растерялся, а главное, испугался. — Подожди, а этот, пацан, сыщик частный, он что… жив? До сих пор жив?

— Получается, да! Извини! По-крайней мере в сводках он у нас не проходил, и эти не смогли, говорят.

— Григорий! Так они что, и показания у тебя уже дают?

— Конечно. Наши вытрясут.

— Останови! Останови немедленно! Ты с ума сошёл! — забывшись, Сергей Бадаевич в голос заорал, быстро опомнился, едва сдерживая ярость и страх, зашипел в трубку. — Нет-нет, я ничего слышать не хочу! Ты мне говорил, что город твой, что никакие пришлые в нём и шагу ступить без твоего разрешения не смогут, что у тебя все по струнке ходят, все под тобой… А? Ты говорил мне, говорил?

— Ну говорил, Сергей Бадаевич, говорил. Так оно и есть, но… Мои команду уже получили, найдут москвичей и…

— Что «и», что? Идиот! Да ты знаешь, что с тобой будет, если твои не успеют, а эти и пацан всё расскажут, а? Ты представляешь, нет, идиот! Я тебя в порошок… гниду! Говнюк! Ты людей получил, придурок? Ты деньги получил? Ты что мне сейчас звонишь, зачем? Настроение мне испортить? В своём бессилии расписаться? Ты у нас там пешка или кто, полковник? Тебя для чего там поставили, бабки получать, пьянствовать, баб трахать? — Сергей Бадаевич не лукавил, у него было досье на замначальника краевого Управления МВД, те ещё картинки. — Ты слышишь? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Так вот, если слышишь, и в Москву ещё хочешь, два дня тебе сроку, чтобы всё было у тебя чисто. И никаких оправданий и отговорок. Концы в воду! Иначе, тебе должности не видать ни здесь, ни там… Уж… ты меня знаешь. Ты меня понял, товарищ полковник, понял?

— Понял, понял… Так точно!

— Вот и… Действуй, если «так точно». Через два дня доложишь… Другого ответа мне быть не должно! Помни, я не один… Надо мной знаешь сколько? И ты в связке. Тебе и не снилось. Крайним будешь! Понятно?

— Так точно! Есть! Будет выполнено!

— Так вот! То-то!

Сергей Бадаевич в сердцах сунул телефон в карман… Постоял, тяжело дыша, взял себя в руки, глянул в большое зеркало, подмигнул. Несколько раз глубоко втянул воздух, медленно выдохнул. Успокоил дыхание… Раздвинул рот в улыбке, хмыкнул, и оставил лёгкую улыбку на лице: «Так-то лучше. Так должно быть». И неспешно направился в зал. Подойдя к оставленному столу, за которым, не притрагиваясь к еде, в позе кролика «вкусившего» свою дозу яда от общения с гюрзой, сидел вице-президент компании «Отечественные меха». Ободряя нового друга, Сергей Бадаевич ещё шире улыбнулся на немой вопрос хозяина стола, и сообщил:

— Ничего особенного. Руководитель группы звонил. Мой старый товарищ. Генерал-лейтенант, — соврал, на ходу придумывая историю генерал. — Из Техаса. Там наша одна группа делится опытом с американцами по борьбе с мафией. Просил посодействовать в увеличении суточных. Не хватает. Ребята молодые. Сами понимаете, Америка, соблазны, подарки, то сё!

Вице-президент понимающе округлил глаза.

— А сколько их там?

— Их-то? Двенадцать.

— Мы бы могли вам… помочь…

— Ну что вы, что вы! Мы же не… Хотя… если из патриотических, так сказать…

— Да-да, только из патриотических, конечно-конечно. По тысяче две бы… мы бы, наверное…

— По три лучше, солиднее для россиян… я думаю.

— Хорошо. Мы бы могли и по три… наверное… Были бы рады.

— Ну и хорошо, ну и ладно… Но, как вы понимаете, это…

— Да-да, конечно, и вам, лично, я думаю…

— Обижаете! Я не за это зарплату, извините, получаю. Так на какую сумму, вы говорите, налоговая вас накрыла?

— Нас-то, налоговая…

14

Спал я плохо. Не скажу, что кошмары снились, но что-то близкое, — голые девушки вокруг шеста. Нормальная картинка, если не считать, что одной из них была Марго, а шестом был я сам. Без музыки и без слов. Как в немом кино. Я тоже, кажется, голый, и весь нервный… От этих тел, естественно, к тому же, какой-то идиот поливал мне в лицо холодной водой со стороны… из шланга… вода шипела… Меня качало, Марго извивалась, а я нервничал. Ах, ты ж, гад! Я попытался было освободиться, чтобы «пожарника» достать, но девичьи тела — смеясь — мешали… Совсем уж разозлясь, я сильно дёрнулся, вырываясь из тесного обруча и… больно ударился о стенку… Проснулся.

Я на полу. Пол холодный и грязный. Я с кровати свалился. И не кровать это, а узкая полка, и не комната а… строительный вагончик… Тут я всё вспомнил. Это же мы с моими двумя стариками ночью сюда приехали, сдали киллеров и дядя Коля повёз нас домой. Вёз, вёз… А привёз на какую-то вроде заброшенную строительную площадку, в вагончик. Я ещё удивился, а дядя Гриша потом сказал: «Ну, молоток, КолаНикола, здесь мы как у Христа за пазухой. У тебя много таких квартир?» «Не беспокойся, Гриша, на наш с тобой век хватит», ответил тот, и они рассмеялись… Смех был спокойный и радостный, и я успокоился, значит, так надо. К тому же, я так хотел спать, я ж после армии, да и перенервничал, сразу на полку завалился, а они вроде чай ещё собрались пить… не помню, я отключился. Кстати, а Марго уехала в город… На чём, на чём… не помню. В вагончике её уже не было. Значит, раньше.

Окончательно проснувшись, поднялся с пола, сел на лежанку… В вагончике никого не было. Подтягивая трусы, прошёл к двери, открыл её. О-о! На улице солнце! строительный бардак! и яркая зелень! и… тишина… В сторонке горит костёр, возле костра сидят мои старики-сыщики, над огнём котелок, над котелком пар… Дядя Коля кашеварит… Другой, сидя на ящике, трубкой дымит. О чём-то негромко разговаривают. Повернулись на звук двери…

— Гляди, наш пожарник проснулся! — воскликнул дядя Коля. — Доброе утро, Волька ибн хороший человек. Умывайся, море рядом, уха готова.

— Угу! — коротко ответил я.

Море я не увидел, вокруг лес, а запах ухи услышал… Но вначале нужно было справить нужду.

— А где Марго? Доброе утро!

Дядя Коля ложкой в сторону махнул.

— Скоро приедет.

Понятно, стесняться некого, я забежал за вагончик…

В море я купаться не пошёл, мне его ночного достаточно было, до сих пор в голове «мозги» раскачивает, кое-как умылся из чайника… Поискал глазами полотенце, оно меня не ждало! Нигде его не было. Зато вдалеке послышался стрёкот швейной машинки на всю катушку…

— О, а вот и наша Маня едет! Вовремя! — воскликнул дядя Коля, намекая на уху, и точно, вначале мелькнул зелёный, с жёлтыми пятнами мотоциклетный шлем, потом тонкая девичья фигурка в летнем армейском камуфляже, а потом и сам мотоцикл, за ним пыль. Мотоцикл тоже был пятнисто-зелёный, но настоящий, «Ямаха».

Я удивился, но вида не подал. Перед ней? С чего бы?! Мне было достаточно того, что я её голой видел, пусть и во сне, это нормально, а то, что она на Ямахе как гонщик рассекает, это было лишним. Я, например, ни разу не пробовал. Тем более на таком. Нет, сидел как-то, помню, на скутере, в армии, но на маленьком, фотографировались, но не ездил. А на этом, на большом, на нём не сидеть, на нём лежать нужно… А Марго запросто! Не только с шиком подъехала, но и с шиком остановилась, крутанув машину вокруг переднего колеса. Как в цирке. Класс! Я точно так не могу.

Уха вкусной была, — вкуснейшей! — это во-первых, я такой никогда и не ел, но это мелочи. Марго важную весть принесла. Как та сорока, но не на хвосте, а на «Ямахе». Серьёзная разница.

— Там, у них, у ментов, переполох, — хлебая ложкой уху, первым делом поведала она. — Наши двое, ЭТИ, в камере СИЗО повесились.

— Как?! — не поверил дядя Гриша. Даже ложку выронил. Она звякнула.

— Маня… — сверкнул очками главред.

— Да-да, дядя Коля, я не придумываю. Я сама не поверила. Их же только вчера ночью доставили, я же знаю, а сегодня, утром они…

— Они же в разных камерах должны были сидеть?! — возмутился дядя Гриша. — В разных!

— Они и были…

— И что, оба сразу?

— Не знаю, может и сразу…

— Понятно. Ребята, говорю открытым текстом — атас! Нам нужно сматывать удочки, — забеспокоился КолаНикола. — Срочно! Их убрали… Наша очередь.

Это и я понял. Как и то, что за нами теперь очередь. Но почему — именно мы, нас? Ни кто-нибудь, а именно мы киллеров поймали, дядя Коля с дядей Гришей. Они — герои. За что же их-то, нас-то?

— А ты откуда знаешь? Туда же, там же… Не пускают! — Спросил я, имея в виду не саму ментовку, а следственный изолятор, но Марго мне не ответила, пропустила мимо, как глупость. Я это понял, по огнём загоревшимся своим ушам.

Дядя Коля подтвердил мой промах.

— Если Маня говорит, проверять не надо. Сомневаться тоже. Нужно ноги делать, ноги. А ты хвоста за собой случайно не привела, не заметила? — спросил он.

— Нет, вроде. Я же быстро…

— Я знаю как ты ездишь, но они… У них связь, дочка, техника, люди… — И он застыл, как суслик на целине, вытянув шею, сверкая стёклами очков, прислушиваясь, завертел головой. Неожиданно сгорбился, стал ещё меньше и приказал. — Всё, ребята, погнали! Быстро гасим костёр и сматываемся. Я чую! Поздно будет, когда нагрянут.

Я подскочил. Уж кто кто, а я хорошо знаю, что такое «тревога». Тем более не учебная. Дядя Гриша торопливо заливал ухой костёр, дядя Коля нёсся к джипу, я за ним, Марго к «Ямахе». В небе послышался стрёкот вертолёта.

— Ну вот, уже… Прячемся, — втягивая голову в плечи, крикнул дядя Коля, и первым рванул в кусты.

Я за ним. И это было знакомо. Я ж погранец. Так могу загаситься, на меня наступят и мимо пройдут, если без собаки. Вот против собаки у меня сейчас, к сожалению, ничего не было. Надеюсь и не понадобится. Вертолёт сам собой куда-то в сторону утарахтел…

— Не уедем! Дороги наверняка перекрыты, — в сердцах заметил дядя Гриша.

— Точно, — через секундное замешательство, согласился КолаНикола. — За мной! — крикнул он, вламываясь в кусты и огибая деревья. Мы сыпанули за ним.

Бежали, подскакивая, прыгая и перепрыгивая, один за другим, цепочкой. Картина получалась не весёлая. Скорее жуткая. Это сидя перед телевизором интересно смотреть боевик, в котором убегают «честные менты», а обычные — дураки тупые! — за ними гонятся. Даже интересно бывает «сопереживать», любопытно. А вот когда ты сам гасишься — ноги в руки, жопу в горсть — это совсем не любопытно, это страшно. Потому что знаешь, у преследователей всегда в руках автоматы, с набитыми рожками, под завязку, а пуля из Калашникова, я хорошо знаю, лично в армии проверял, рельс с пяти метров насквозь пробивает… Меня с рельсой не сравнить, да никого из людей, не Терминаторы. Тем более Марго. Я порой видел мелькающие впереди подошвы её кроссовок и гибкую спину.

Она красиво сейчас выглядела в своём камуфляже, как лань лесная… бежала легко и почти бесшумно, а дядя Гриша громко, как БМП, только не дымил. Все уже запыхались, дышали громко, с ноги сбивались, кроме меня, естественно, я ж только что из армии, погранец, мне бегать, тем более налегке, как в разминку, хоть бери их всех на горбушку, и тащи «на зачёт». И это не шутка. Потому что не кино. Скорость стала падать, и я на них стал натыкаться… Тем не менее, бежим: оп! оп! оп!! Неожиданно выскочили на «живую» строительную площадку. Как я понял, таких в Приморье, как грибов после дождя, полным полно. Выскочив, под испуганно-удивлёнными взглядами нескольких строителей-гастарбайтеров, что это именно они, сомнения не было, потому что они тоже в испуге засуетились, бросая работу и вскакивая, причём, все, как из одного «гнезда», на одно лицо, причём грязные, как… как… и кухарка у них, в тюбетейке, старая и страшная, как баба-Яга, в испуге вскочила, вытирая руки о грязный халат, что-то непонятное со слезами запричитала над кастрюлями. Жалко видимо было бросать приготовленную еду.

Дядя Коля в одну сторону зайцем прыгнул на площадке, в другое… везде голяк, коттедж едва над фундаментом приподнялся, спрятаться негде. Один из таджиков — или узбеков, их сразу и не разберёшь, тонким голосом спросил:

— Мигра-ация?! — это он о миграционной службе спросил.

— Нет, — отрезал КолаНикола. — Милиция.

Услышав последнее, строители мгновенно успокоились, и тот, который первый, бросил руку вверх:

— Стой. Не бегай. Сичас спрячем.

Через мгновение, а может и меньше, мне так показалось, я уже натягивал на свои джинсы чьё-то заляпанное бетонным раствором дырявое трико, ноги всунул в разбитые сапоги, с подвёрнутыми голенищами и на босу ногу, потому что или усохли, или размер маленьким был, натянул прожженную куртку сварщика и мешок на голову — от пыли, и что-то наподобие носилок, но на плечи, с ручками впереди… Из шалаша появилась Марго, вагончика на стройке не было, я поразился: настоящая ханума, то есть узбечка. В блестящем полосатом халате, правда замызганном, в женских шароварах, с резинками у щиколоток, и тюбетейке. Один в один, эта… эээ… Ё-моё! Наряд дополняли чёрные сросшиеся брови — баба-Яга успела чем-то чёрным мазнуть. Я не удержался, прыснул от смеха… Марго показала мне кулак… Руки у неё тоже были уже «загорелые». Дядя Коля вообще уже запросто походил на «иностранца», в кепке, куртке на два размера больше, подпоясан цветным платком, с непременным треугольником платка на спине, и… строительным мастерком в руках, смотрелся классно. Строители его, к тому же, пылью загримировали. Даже с дядей Грише всё утрясли: он же с усами. Надели ему на лицо маску сварщика, такую же куртку, сунули в руки сварочный держак с электродом, — сверкай…

И всё это вовремя. Как раз. Только нас расставили по местам, мы принялись трудиться, на строительную площадку, фронтом вошли вооружённые милиционеры, за ними трое в штатском…

Марго у самодельной печки вместе с бабой-Ягой, я, корячась от тяжести, таскаю на спине кирпичи, по прогибающимся мосткам, дядя Коля — спиной к фронту, мастерком по кирпичной кладке царапает, сварщик приваривающийся электрод с трудом отрывает, а он вновь прикипает… Мы все в работе…

— Эй, вы, строители хреновы, шабаш! Хенде хох, вам сказали! Стой!

Строители послушно замерли в тех позах, в каких команда застала.

— Кто у вас начальник здесь, кто старший? — начальственно спросил крупный, потеющий милиционер, с автоматом наизготовку и в бронежилете. Они все были в бронниках, все с автоматами, и все потели. Жарко. Солнце.

Тот узбек, или кто он там, который нам помогал, гастарбайтер, ещё больше согнулся, совсем коверкая слова, ответил односложно и с трудом:

— Начальника нету… он городе его дом. Редко приезжай. А наша старшая уехал магазин за кирпич. Кирпич нету. Работа нету. Денег нету. Ничего нету.

— Понятно! Скажи-ка, чурка, посторонних у вас тут нету, не проходили?

— Пастаронний?! — Повторяя, «чурка» мягко пропел вопрос, пытаясь видимо понять смысл, нахмурил брови, потом обрадовано разулыбался, замахал в сторону кухни руками… Всё, понял я, сейчас сдаст, сдаст… Там Марго с ложкой застыла, и баба-Яга глазки в испуге спрятала… — Да-да-да, биль пастаронний. Вон он, сабак. Вчера пришёл, и не уходит. Галодний бил… Ми и сами галодний, но сабак накормиль. Ваш сабак?

Милиционеры проследили взглядом в указанном направлении, там действительно, свернувшись клубком, лежала дворняжка, спала, она даже ухом «на гостей» не повела.

— Понятно, — вытирая шею платком, хмыкнул другой милиционер, в возрасте. — Оставьте её себе. Пригодится. На рагу как раз.

— Короче. Ты, чурек, отвечай, тебя спрашивают, — крупный милиционер повысил голос, — кто чужой здесь не проходил? Русские. Два мужика. Один старый и с усами, другой молодой, спортсмен, ну?

— А, рюсски мужик? Проходиль, проходиль. Вон туда пошёл, один старый, совсем хромой, другой такой же, толко маладой-маладой совсем. С мешками, бутильки собираль. У нас нету. Толко старий консерва. Я видел, начальник, да.

Поисковая группа оживилась, поправляя ремни автоматов, опасливо переглядываясь и вытягивая шеи в указанном направлении.

— Ага, это они. Точно они. Под бичей маскируются.

— Догоним.

— Артисты. Косят.

— Так куда, говоришь, они пошли? Давно?

— А туда, — рабочий указал в сторону леса, как раз по ходу группы.

— Тебя, чурка не русская, русским языком спрашивают: давно?

— А-а! Как толко наша бригадир машина поехала! — с готовностью ответила нерусская чурка.

— Ёпт… А-когда-«ваша-бригадира-поехала!», придурок, тебя спрашивают, ну? Сколько минут назад, говори? — Уже откровенно сердясь, прикрикнув, угрожающе поведя стволом автомата, передразнил товарищ старший сержант.

Рабочие, опасливо сжавшись на автомат, что-то коротко «выговорили» «чурке» по-своему, тот понял, с жаром сообщил милиционерам.

— А-а, минут как тридцать наша бригадира уехал. Полчаса. Вот.

— Дошло.

— Наконец-то!

— Значит, туда, говоришь, они пошли? Точно?

— Туда-туда! — сообщил «чурка», все остальные рабочие дружно закивали головами.

— Там же море.

— Да. Купаться и пошли. Бутилка мить. Мы всегда после работа туда ходим. Мыться. Ха-ароший вода, тёплий, и мила не нада.

— Тьфу, купаться они туда ходят, — ругнулся милиционер, — и мыло им не надо. Всё, вперёд, группа. Цепью разобрались! Интервал пять метров…

И они с шумом растворились в лесной чащобе.

15

Проводив насторожёнными взглядами поисковую группу милиционеров, «иностранные» рабочие, все, как один, распрямились, вздохнули свободно, разулыбались, и разом весело негромко заговорили между собой на своём языке. Потом спросили нас, по-русски.

— Хорошо получилось? Вам понравилось? Я — Рахмон, — назвал своё имя парень. — Мы из Андижана. Братья, а это наша старшая сестра, указал он на кухарку.

И не чурки они, нормальные ребята, даже женщина с ними не баба-Яга, а… «нормальный женщин». Мы поблагодарили:

— Спасибо, Рахмон-джан! Отлично, ребята!

— Настоящий «Ленком» получился.

— Ага, Театр Теней. — И рассмеялись, увидев мокрое от пота лицо, лысину, и во все стороны торчащие дяди Гришины усы. Он, наконец, сбросил сварочную маску, и с трудом выдернул держак, оставив пикой торчать прикипевший электрод.

— Тише смейтесь, — одёрнул Рахмон, — Услышат — вернутся. Нам плохо будет.

— Чшь…

— Переодеваемся, и уходим, — скомандовал КолаНикола. И мы принялись снимать маскарадную одежду. Сняв, отряхнулись, смыли с лица и рук «рабочую» пыль, помахали на прощание нашим спасителям, торопливо двинулись в другую от преследователей сторону. КолаНикола вёл нас только ему известной дорогой, прямо по лесу, обходя там и сям разбросанные строительные площадки. Некоторые провожали нас громким лаем собак… Но мы шли. Впереди дядя Коля, за ним Марго, за ней — я. За мной дядя Гриша. В темпе. Часа три так, четыре… Сделали привал. Обменялись мнениями.

«Нас ищут но не всех, а только двоих», это раз. «За нас взялись всерьёз», это два. «Кому-то мы перешли дорогу», это три. «Нам нужно обязательно проверить версию дядя Гриши о том, что Борис Волков ещё жив и где-то здесь». «У нас есть неоспоримый вещдок — ручка-шприц». «Нам нужно где-то всё это переждать», «Мы голодные и устали». Ещё технику нужно до ночи забрать (джип и ямаху), пока их или не угнали, или на запчасти не разобрали. Вроде всё. Нужно спешить.

Побрели дальше. Сопели, терпели, оглядывались по сторонам, но шли. КолаНикола впереди. В очередной раз стороной обошли строящийся огромный коттедж, наткнулись на ухоженные огороды с мелкими домиками. Как я понял, нужные нам. Дачные. Они справа потянулись. Слева плотный лес, за ним, и кое-где в нём, где котлованами, мы видели, где уже цветными крышами красовались разноэтажные огромные коттеджи с высокими глухими заборами. Эти — мелкие участки «экономкласса», разительно отличались от тех коттеджных. Словно старая полуторка против современного красавца тягача «Вольво». Дачные домики простенькие, почти «курятники», остальное отдано земле. А она — я заметил — ухожена, разбита на грядки, грядки на виды овощей, всё в цветах, всё просматривается, потому что, в большинстве, за сетчатыми заборчиками: «Смотри, товарищ, любуйся, нам нечего скрывать». Честно говоря, я в огородном раю мало что понимаю — ну, морковка, ну, горох, ну, картошка, капуста и всё, пожалуй… Ничего другого я распознать не могу, да и пришли мы быстро. Шли, замечу, скрытно, по-партизански.

Нужная нам дача была почти крайней. Вошли — я такое в кино видел! — бесшумно и оглядываясь, оторвали от работы хозяина. Пенсионер Краснов Борис Всеволодович, как позже выяснилось, бывший журналист, тоже газетчик, бывший учитель нашего главреда КолыНиколы, бобылём на даче живёт, встретил нас как самых дорогих ему. По людям соскучился, по городским. Работу на участке тут же бросил, засуетился, усадил нас за стол… Улыбается! Картошка с мясом, свежий овощной салат, банка варенья, мёд, своё вино… Всё это мы одолели легко и запросто, кроме вина. От вина мы отказались. Я — вообще не пью, дядя Гриша принципиально, один только Борис Всеволодович «за встречу» выпил, Марго с КолаНиколой тоже отказались, потому что за рулём, сказали, были. КолаНикола с Марго не засиделись, тут же ушли. А мы остались. На пару— тройку дней. Дачник Краснов не возражал, более того, сильно рад был гостям. Сел с новым знакомым, Григорием Михайловичем, чай на веранде пить, «за жизнь разговаривать», а мне «доверил» лопату, по моей просьбе, кстати. Два старых куста предложил выкопать и небольшую яму для чего-то там соорудить. Я увлёкся. Я ж погранец, мне окопчики копать, всё равно что большому экскаватору траншеи…

Капитан, оперативник, старший группы, прочёсывая лес в поисках объявленных в розыск преступников, наткнулся со своими людьми на пустующую строительную площадку частного коттеджного строительства. Площадку взяли под прицел, а он, лично, осмотрел весь объект, всю территорию, оставленный на сигнализации джип и мотоцикл. Особенно долго осматривал жилой вагончик. Отметил отсутствие пыли на маленьком столике. Перебрал, разглядывая, несколько немытых кружек, старые окурки, тёплые ещё угли костра и фрагменты брошенной ухи… Прислушиваясь и оглядываясь, подумал о чём-то, втягивая носом воздух, принял решение… идти дальше, но людей в засаде оставить.

— Мальцев, Малыгин, — приказал он, — в засаде остаётесь. Здесь. Сержант старшим. Если что, сами знаете что делать. Личность установите и… короче, по обстоятельствам. Вопросы?

У Малыгина с Малцевым вопросов не было.

Я обрадовался вначале, чай не молодой весь день ногами топать, что меня и ефрейтора Мальцева капитан в засаде оставил. Приказал: «Сержант Малыгин, ефрейтор Мальцев! — здесь остаётесь. В засаде. Малыгин старший. Этих брать будете, которые за техникой придут. Один там, другой здесь замаскируетесь. Стволами туда, к технике. И смотрите, чтоб друг друга, мало ли чего, не перестреляли. Не дай бог! Напоминаю: оружие применять только в крайнем случае, и только по инструкции. Понятно?» Мы с Мальцевым кивнули головами: ясное дело, понятно. «Не знаю кто, но за машинами точно придут, — продолжил капитан. — Такие машины не бросают, да и капот горячий». «А может это от солнца», — перебрасывая автомат за спину, заметил Мальцев. Мальцев, все знают, всегда, где надо и где не надо «ум» свой показывает. Капитан спорить не стал: «Может и от солнца, но подождать надо. Придут. Кто — не знаю. Это приказ. Задача: дождаться, и… разобраться… Один проверяет, другой прикрывает. Как по инструкции. Понятно?» «Понятно», — ответили мы, и группа ушла. А мы остались.

В начале точки определили: где кому маскироваться. Мальцеву в кустах за туалетным домиком «повезло», что справа, нижняя вершина треугольника, а моя точка слева. За пустым цементным ящиком, и тоже в кустах. В вершине у нас — как и должно быть — объект, т. е. джип и мотоцикл. Свои места мы «оборудовали» быстро, осмотрели, определили сектор «прицела»… мы, сами, в него точно не попадаем. И это хорошо! Зато эти попадут… которые придут. Где взглядами, где жестами обозначили с Мальцевым свои роли, спрятались, залегли, и начали ждать. Я — старший. Кстати, ещё подумал, жаль не обговорил с капитаном, когда менять нас будут, и как быть с едой. Уже 13.58. Время обеда. Как говорится, война войной, а… жаль, не обговорил. А жара, падла, печёт, — вся роба уже ментовская мокрая. Я не в космосе, принял меры: всё, что можно, я на себе уже расстегнул, но ветерка нет, и тень от кустов не помогает. Чувствую, плавлюсь потихонечку. Служба, мать её, думаю, особенно это задержание… А с другой стороны: зарплата вовремя и корпоративное братство, как у мушкетёров, «один за всех и»… все на одного… Ха-ха-ха… Шутка! Это я так пошутил сам себе, но Мальцев услышал, спрашивает: «Ты чё там, Мишка, умолкни, демаскируешь!» Он недалеко от меня залёг, справа. «Да ничего, — отвечаю, — муравьи, комары да мухи». «А-а! У меня тоже. Кстати, у тебя случаем воды нет, — спрашивает, — пить хочется». «Нет, — отвечаю, — не ори, — кончилась». «Жаль», — отвечает. «И мне тоже пить хочется, — ему говорю, — особенно пожрать… Но придётся потерпеть». «Придётся», — соглашается Мальцев и умолкает. В ячейке своей, слышу, возится. Умащивается, наверное. Вода, в принципе, у меня есть, но она точно нагрелась, и её мало, а у Мальцева уже никакой нет. Не вытерпел… И пусть теперь… Молодой потому что — салага.

И всё бы ничего, но налетели комары, тучи просто, добавились и муравьи… Вожусь в гнезде, дёргаюсь, как карась на сковородке, чешусь и руками комаров шлёпаю… Вот же-ж, думаю, заразы! Да много их налетело… и под одежду столько же заползло… И напарник мой мучается, я и слышу и вижу это, словно на кнопках человек прыгает… Ой, ай! Едва не прозевал… Чуть гостей, говорю, не прозевал, пока из-под броника муравьёв выдавливал. Я же по полной боевой, в бронежилете, правда без каски. Тяжёлая. Шея устаёт. В этот раз не взял. Короче, они уже мимо меня прошли. Эти, двое. Он и она. Направляются мимо моего ящика прямо к вершине условного треугольника, в сектор, значит, к технике. Идут спокойно, не прячась. Уже спины мне показывают…

Я же старший, я помню, мне и начинать. Щёлкнув предохранителем, выскакиваю из-за ящика.

«Стоять! — кричу. — Руки вверх! Кто такие?» Мальцев, как и положено, в засаде молча сидит, меня прикрывает Эти двое, от испуга вначале присели, вроде бежать собрались, но увидели меня, разглядели, что родная милиция, и я один, и повернулись. «Какие руки? Ну, напугал! Ты чего людей пугаешь? Убери автомат. Свои!» — заблажил мужик. Невысокий вижу, седой, старик значит, а с ним девушка. Даже не девушка а вроде школьница. Молодая совсем. Класс восьмой— седьмой… Пигалица. Мелькнула мыслишка, что они это… того — самого! Но, думаю, чего это я, нет, конечно,… А дед на меня горлом наезжает, грубит. Но меня такими заявлениями не собьёшь, не первый год в милиции, я при исполнении, притом старший. «Руки, — приказываю, — подними, и ты тоже… Оба, оба… Ну! Кто такие и зачем пожаловали?» «За техникой, — отвечают, — а что?» «Ваша? — я, конечно, не поверил. — И эта, и та?» «Да!», отвечают. «А откуда она здесь взялась? Угнали?» «С чего бы?! — усмехается девчонка. — Сами приехали».

Тут меня не много застопорило, кто на чём приехал. На джипе понятно, а на мотоцикле тогда кто? Не школьница же, а если она — откуда у неё права. И мотоцикл, извините, не велосипед, штука килограммов под двести. И чьё это, кстати, транспортное средство и вообще… чего они здесь делают? Я так и спросил: «А зачем вы сюда приехали? На стройку поглядеть? На коттедж? Он ваш?» «Дядя, ты что, ребёнок? Не знаешь зачем мужчина с женщиной на природу выезжают?» — заявляет мне эта пигалица. Представляете? Да нагло так заявляет, открытым текстом. Я и этот старик, я смотрю, мягко говоря, удивились. У старика даже челюсть в начале отвисла, не ожидал видимо, что она его раскроет. Но он взял себя в руки, и также нагло мне подтверждает: «Да. А что, нельзя?»

Тут и Мальцев вышел. Не выдержал. Мы не сговаривались, но он точно всё слышал, товарищ капитан, он подтвердит. «Ну ты даёшь, дед! Ничего себе! Тебе же статья! — заявляет он деду. — «Труба» тебе, старый! Ты понимаешь? За растление малолетних знаешь, что тебе светит?» — спрашивает Мальцев. «Ага, щас! Малолетних! Где вы здесь малолетних видите? — перебивает эта пигалица, да зло так говорит, с обидой. — Меня что ли? Так мне уже давно девятнадцатый год, понятно? И вообще, чего вы к нам привязались? У нас любовь! Отстаньте! Мы жалобу на вас начальству напишем». «Да, — подтверждает дед, — напишем». «Да хоть самому президенту, — отвечаю, я же при исполнении. — А документы у вас есть? На машину и мотоцикл, а? Предъявите!» «Пожалуйста, — отвечают, — смотрите». И протягивают мне права и техпаспорта… «А страховка есть? а знак аварийноё остановки, а техосмотр, аптечка?» «Есть! Всё там есть Смотрите». И правда, товарищ капитан, посмотрели. Придраться не к чему. У них всё было. Короче, пришлось их отпустить. Вот такая у них, понимаешь, сейчас, у современных девок любовь-морковь с богатенькими папиками. Тьфу! А больше на объекте никто не появлялся. Всё! Как говорится, пост принял, пост сдал.

16

…Со всех сторон обложили. Как преступников преследуют. За что? За то, что работу киллеров мы сорвали, что карты кому-то спутали… Кому? Здесь спутали или там? Кто они? Ясно что не бандиты, а силовики. Иначе бы не менты нас преследовали, а братки, их пехота…

Григорий Михайлович слушал рассказ Краснова Бориса Всеволодовича, гостеприимного дачника, пил чай и размышлял: «Заказчик известен, мотивы тоже, но его босс погиб, исполнители тоже… Версия следствия: непреднамеренное преступление в стадии сильного алкогольного опьянения. Искать, допрашивать некого. Все погибли. Дело закрыто. Убийство девушки и смерть преступника. Всего лишь. Случайность? Закономерность? Кому это на руку? Конечно же заказчику. Но это я знаю, что заказчику, а по официальной версии, Волков, президент торгово— производственной компании ОАО «Афродита», находясь в отпуске, в состоянии неустановленного аффекта убивает свою подругу, находит собутыльников, напивается с ними и попадает в автомобильную аварию. Все трое насмерть, трупы опознанию не подлежат. Алкоголь, пьяная распущенность, преступление и естественный результат — смерть. Кому такая развязка на руку? Заказчику, и следственным органам. Заказчик получил желаемое, организатор деньги, а остальные… И всё шито-крыто. Нет, на самом деле всё не так. Заказчик через организатора заказывает своего шефа… Это понятно. Мотивы? Чтобы фирмой управлять… Зачем, он итак управляет! А для того, чтобы иметь полный контроль над распределением прибыли… Чтоб «хозяин» не мешал… А он мешал? Может и нет, но руку на пульсе держал… Значит, мешал. Что отсюда может следовать? По логике преступника, от шефа нужно избавиться… Всего лишь. Что он и сделал. Достиг цели… Какой ценой? А той, какая решала проблемы. Но это преступление. Да! Двойное преступление, с отягчающими… Он — преступник с букетом статей. Это безусловно. Организатор тоже преступник. И тоже с «букетом»… Руками наёмников убрал объект, исполнителей зачистил. Это сейчас профессионально модно в определённых кругах. Нет человека, нет проблемы. И это не бандиты организовали. Это профессионалы. Так работают только спецслужбы или те, кто там школу прошёл… Они. И со второй группой тоже понятно: не дали задержанным показания дать, в СИЗО убрали… Даже туда руки у сволочей дотянулись, хотя… Нет ничего проще. Особенно сейчас, особенно в отдалёнках… На очереди мы с Волькой.

Спрятать бы мальчишку… да какой он мальчишка, армию отслужил… Хмм… А с другой стороны: что это за служба — полтора года. Только и научились автомат разбирать-собирать, да койки заправлять. Ну, может, ещё чего… Да, это всё хорошо, конечно, это всё надо, но это лирика. Отставить сейчас лирику. Думать только о деле… Нас обложили… Причём, именно свои… милиция… Они. Волька и я — последние свидетели. Волька непосредственный, а я — соучастник. Что ж получается, следствию мы не нужны? Как это? Почему? Они же не могут не понимать разницу между преступниками и свидетелями, не могут. Значит кому-то так нужно. Кому? Только организаторам преступления, только им. Получается, следователи разрабатывают ложную версию, либо сознательно по ней идут. Они с организаторам за одно! Кто они? Кто эти организаторы? Где они? Это нужно выяснить, срочно причём установить. Тогда и решение придёт… Шалишь, ребята! Я знаю вашу «кухню». Знаю ваши методы. Меня на мякине не проведёшь. Столько лет в органах от «земли», до законной пенсии, дай бог каждому… И живым, и не скурвиться, не спиться!! Это — достойно знака отличия «почётный «мент». Потому, наверное, мне его и вручили. Шутка. Нет, конечно. За то, что столько дел раскрыл, столько законников за решётку упрятал и разных других, и не счесть. И благодарностей полно, не меньше и наказаний… Столько грязи на своём веку повидал… И в своей «шарашке», и в противоположной. Зубы только сильнее сжимал, скрипел ими, кулаки сжимал, в работу уходил. Там, думал, все ответы… Похоже, нет. Столько раз на волоске жизнь висела и… выбрался. Выжил! Потому что знал, всегда знал, свои помогут, свои выручат. А сейчас… Где свои, кто чужие? Полный беспредел. Правовой нигилизм с одной стороны, и вакханалия с другой. Такого при мне не было. Было разное, но… Стоп, остановись! В стране Перестройка. Забыл? Не забыл. Перестройка — это тоже лирика. Отставить её. О деле. Хотя, беспредел — тоже дело.

«Концы» сейчас здесь, это ясно, а кукловоды в Центре, да… Так, только так. Сначала нужно разобраться здесь, потом и…

Нужную Григорию Михайловичу информацию принесла опять же Марго. КолаНикола второй день на даче глаз не показывал. Не то в упущенных редакционных делах разбирался, не то в «разведку» пошёл, мобильный его был отключен. Только Марго в нужное время на связи была и визуальной, и телефонной. Просмотрев дискету на Манином ноутбуке, не скрывая удивления и тревоги, Григорий Михайлович переспросил:

— Маня, а ты уверена, это точная информация, проверенная? Здесь же… Кстати, ты никого за собой не привела?

Марго с грустью на лице посмотрела на Григория Михайловича.

— Дядя Гриша, я что маленькая? — Усмехнулась она. — Я, даже симку из телефона вытаскиваю, когда к вам еду.

— Мудро, Маня. И я так делаю. Ну, со мной понятно, а тебя кто научил?

— КолаНикола, конечно.

— Хороший человек. Мой друг! — Подчеркнул дядя Гриша.

— И мой тоже, — буркнула Марго. — Так вот, вы меня не сбивайте. За мной можно только с вертолёта уследить. А на машинах, ни у кого бензина не хватит, да и не могут они за нами по тропам скакать. — Заметила она, кивнув на свою «Ямаху».

— Понял, извини, Маша. То-то я смотрю, ты вроде не с той стороны подъехала, там дороги вроде нет.

— Я ж и говорю: для кого нет, а для кого есть. Так вот, Григорий Михайлович, вам придётся поверить. Точнее не может быть. Мои друзья мне врать не будут. Мы ещё с детдома поклялись друг другу помогать. И до сих пор никто, извините, не жаловался.

— Маня, но здесь же верхушка чиновников! О них-то, откуда сведения? Может, это деза, липа, подстава?

— Дядя Гриша, скажите, у вас есть друзья? — Марго смотрела на Григория Михайловича светлыми глазами. — Ну, эти, которые не обманут, не наколют, а? — В её глазах не было ни лукавства, ни хитрости, только уверенность взрослого человека в своих убеждениях. Это в её-то годы?!

— Ну, есть, конечно, — неуверенно произнёс отставной полковник, и перевёл в шутку. — Много! Ты, например, КолаНикола, Волька…

— Всё шутите! — усмехнулась Марго. — Не знаю, как ваш Волька… Кстати, дядь Гриша, а чего это он там копает, — неожиданно спросила она, указывая на частного сыщика по пояс зарывшегося в землю. — К нам не подходит. — Пастухов глянул в указанном направлении, улыбнулся.

— Занят парень. Видишь, траншею по периметру копает. Силу некуда девать. Он же бывший пограничник, с лопатой дружит. Убедил Бориса Всеволодовича, что тому на даче срочно нужна водоотводная канава, вот и…

— А мне показалось, он противотанковый ров сооружает.

Григорий Михайлович от души рассмеялся.

— Похоже, похоже, Маша. Даже Бориса Всеволодовича, кажется, напугал. Инженерную корректировку уже с ним проводит.

— Хмм… Размахался, — девушка усмехнулась. — Действительно некуда силу парню девать. Может, ему посоветовать на стройке котлованы с гастарбайтерами вместо экскаватора копать?

— Может быть, может быть. Да пусть разомнётся, Маня, время есть.

— Да пусть, мне-то что! Так вот, — Марго вернулась к прерванному разговору, — а вот КолаНикола и другие, нам точно друзья. Причём не за деньги, за веру в порядочность и справедливость. Такой у нас закон.

— У детдомовских?

— И не только! А почему вы так спрашиваете? Вы обидеть хотите? — Мгновенно потемнела лицом девушка.

— Нет, нет, что ты, Маша, ни в коем случае, наоборот. Если у вас все такие как ты, у меня вопросов нет. Извини!

— Да ладно, — отмахнулась Маша-Марго, — проехали. Короче, с вами готов встретиться Михаил Сергеевич Трубач. Он не музыкант. Он наш. Хотя в детдоме он на балалайке в оркестре играл, и пел. Хорошо пел. Сейчас не играет. Женился, майором стал. Старшим оперуполномоченным в ментовке, о, извините, в городском УВД, работает. До капитана понизили. Я с ним говорила. О нас, и о вас. Он просил срочно с вами… Как вы?

— Маня, я готов. С него и начнём. Готовь встречу: где и когда?

— Нет ничего проще. Он подъедет.

— Маня!

— Знаю! Он один приедет. — Обидчиво заявила Марго, и уточнила. — Без хвоста. Он у нас парень толковый. У нас все такие.

— Не сомневаюсь!

Действительно, в этом Григорий Михайлович и раньше не сомневался. Теперь — тем более. Убедился в беседе. Маша привезла своего знакомого, однокашника по детдому, в этот же день, поздно ночью. И тоже на мотоцикле. Капитан оказался тоже молодым, и тоже на японском мотоцикле, весь в «коже», без шлема, но в мотоциклетных очках, в высоких рокерских сапогах и перчатках. Рокер не рокер, но что-то близкое к хулиганской мотоциклетной братии в нём было. Байкер, скорее всего. Михаил Сергеевич — невысокий крепыш, чуть косолапый, со сбитым на сторону «борцовским» носом, с короткой стрижкой волос над широким лбом, с уверенной поступью, размеренной речью, неулыбчивым серьёзным лицом и тёмными внимательными глазами, крепко пожал отставному полковнику руку: «Михаил», коротко представился он. «Очень приятно, — ответил Григорий Михайлович. — Спасибо что приехали». Гость заметил: «Мне Марго рассказала. Я не мог не приехать. Инициатива моя». Волька всего этого не слышал, в разговоре не участвовал. Очень жалел потом, обижался на дядю Гришу, что не разбудил, не познакомил, намаявшись за день с лопатой, крепко спал на втором этаже дачи.

— Побеседуем? — предложил Григорий Михайлович.

— С удовольствием, — ответил капитан.

Прошли в садовую беседку. Марго осталась чай пить с особой хозяйской заваркой. Борис Всеволодович угощал клубничным вареньем. Марго нахваливала и чай, и варенье, и старика. Переговорщиков не было где-то около часа. Вернулись они друзьями. По-крайней мере Григорий Михайлович улыбался, а Михаил Сергеевич потирал руки. От чая с вареньем капитан вежливо отказался, и они с Марго мгновенно растворились на своих мотоциклах в темноте ночного леса.

Дискета, маленький всего лишь блестящий кружочек с собранной и систематизированной «убойной» информацией, содержала в себе массу полезных сведений для заинтересованных структур, под грифом «V.I.P.» «Особо секретно».

Как известно, достать такую информацию для заинтересованных лиц в любом районе страны, в любом количестве, не представляет особого труда. Именно сейчас. Почему? Время значит пришло. Марго и не напрягалась. Задала вопрос своим газетчикам, ей ответили: «Маша, и стольника достаточно, VIРпишной компры на наших «избранников», да коррупционеров, на любом «рынке», даже не из-под полы, как грязи… И не дорого». Она и сама это знала, так спросила, на всякий случай, вдруг, где ближе есть… И поехала. И приобрела. Посмотрела. Содержанию не удивилась, форме порадовалась. Всё было разложено строго по полочкам. Всё было прозрачно. И «выпукло» и объёмно. Работали точно профи. Оно и понятно, собранная и систематизированная специальными отделами сначала КГБ, затем ФСБ, аналитическая информация имела особую ценность для будущего политического мироустройства разваливающейся страны, бывшего СССР. Для принятия мер. «Мир» обустроился… Подошло время, другие люди, теперь уже «чисто» политики, дали возможность накопленную «особо секретную» информацию «слить» своей коммерческой структуре близкой к «конторе», та её растиражировала, «контора» немедленно взяла под особую охрану тех, кто в испуге к ним обратился… И вновь «бизнес», теперь уже большой бизнес, плотно попал под особый «государственный» контроль, теперь уже добровольно. Но были и неприкасаемые. Те, кто иммунитетом был прикрыт, те, кто назначенцев выдвигал и утверждал, и к ним примкнувшим. Много их.

С наступлением утра, едва погасли уличные фонари в городе, капитан РУБОПа Михаил Трубач экстренно собрал свою «гвардию» на совещание, в одном неприметном кафе. Кафешка круглосуточная, не большая, частная, в ранний час практически пустая, с остаточным ассортиментом, но уж чисто прибранная. Официантка ждала сменщицу, не прикрывая рот отчаянно зевала, поглядывала на входные двери, одними глазами удивилась раннему приходу посетителей, всем своим видом демонстрируя готовность соответствовать задачам клиентов, если у тех «сушняк». «Три кофе без молока, три двойных глазуньи, шесть хлеба…

— Белого… — заметил блондин.

— А мне чёрного… — поправил другой.

— Ага, четыре белого и два чёрного…

— Мне с маслом, — вновь уточнил коротко стриженый парень, — если можно…

— И мне с маслом… И с лучком, пожалуйста, с зелёненьким. Мелко-мелко так… — блондинистый руками даже показал официантке, как нужно мелко нарубить ему лучок. — Тра-та-та-та, так… ножичком. Можно? — умильно сощурив при этом глазки.

Тётя согласно повела плечом, хорошо показываешь, мол, артист, сделаем.

— Так бы сразу и сказали! У нас всё можно, — многозначительно заметила она, вновь дёрнув плечом. — Вам по сто пятьдесят, мальчики, или по двести? У нас настоящая, не фуфло! — С гордостью подчеркнула женщина. — Солёненький огурчик — каждому — бонус.

— Вот этого не надо! — Отказался старший, и пояснил. — Мы на работе. И счёт, пожалуйста сразу. Спасибо.

Официантка разочарованно кивнула, сонно спотыкаясь, ушла на кухню.

— Миша, что за срочности. И дома можно было позавтракать. Что случилось? — спросил блондин, когда они остались одни.

Блондинистый, это смело сказано, просто человек имел волосы двуцветные, мелированые, и длинные, до плеч. В разброс уложенные. Точнее, вообще не уложенные. Так сейчас модно. Другой парень наоборот, тёмный и коротко стрижен, кружком, вокруг головы. Модной в молодёжной среде площадкой. Но оба действительно молоды, как их начальник, и такие же крепыши, как на подбор, вполне симпатичные. На этом сходство и заканчивалось. Один курносый, улыбчивый, другой с толстыми губами, и шутками с серьёзным лицом, третий — Михаил — с перебитым «борцовским» носом. Одеты просто, не в милицейскую форму, в легкие повседневные рубашки, спортивные брюки, все трое в кроссовках. У всех троих руки крепкие, жилистые, взгляды цепкие, внимательные, сейчас любопытные. Таких ребят очень много в спортивной среде, в студенческой, в шоферской… Обычные, молодые, спортивные, влюбчивые… Кроме капитана, конечно, он женат. Давно уж, второй год как… Гордится этим, но старается не показывать. Его подчинённые на эту тему понимающе кривились, скорее сочувствовали, но временами. Потому что старшего дома ждала жена. Она! и всегда! и прочие с этим прелести. А у лейтенантов, кстати, старших лейтенантов! дома были только мамы, а у Олега, который с молодёжной площадкой на голове, даже бабушка, так что, жёны были где-то впереди, в неизвестном каком-то будущем. Если и будут! — кривились они. Вот мы и представили их.

Один — Николай, который светлый, другой — Олег, и третий — Михаил, он капитан, начальник отдела. Если соответствовать истине, Михаил Трубач снова уже капитан. Был и майором, но… Об этом как-нибудь к слову, не сейчас. И ни каких сотрудниц в «коллективе», ни стажёрок, ни одной, как обычно в «кинах» показывают: жутко одиноких, невероятно соблазнительно-симпатичных, голоногих, профессионально подкованных, безбашенно смелых, владеющих всеми видами единоборств, точностью стрельбы из всех доступных видов оружия, водку стаканами, маленький сынишка у бабушки, работе и своим коллегам по отделу беспредельно преданных, нет, нет и нет! Это принципиально. Таковым желание было не только самого начальника отдела, всех ребят. Единогласно. «Мы не в кино снимаемся. Нам «бла-бла шоу» ни к чему. Этого «добра» на стороне навалом. Работа у нас сложная, нервная, мы и мужским потом часто пахнем, не всегда зубы успеваем почистить, и матюгнуться при случае «могём», а при женщине какой в этом кайф, никакого. Одно неудобство». Так когда-то договорились, и до сих пор благополучно работали без баб в своей среде. И хорошо!

— Ну что, командир? Рассказывай.

— А что рассказывать… Подумать надо, посоветоваться… Дело одно есть.

— Ну, у нас этих дел… как у собаки блох, — обрадовано воскликнул Олег, как вкусную конфету во рту перебросил. — Одним больше, одним меньше… А что за дело? — Олег как всегда балагурил, но глаза были серьёзными, не будет командир просто так беспокоить, тем более в такую рань, и в таком месте.

— Тут другое.

— Уже интересно, — преувеличенно восторженно воскликнул Олег и предупреждающе заметил. — Стоп! А вот и глазунью нам несут…

Официантка поочерёдно сняла с разноса тарелки, стаканы, поставила перед посетителями на стол, повернулась, и уже не вихляя бёдрами ушла. Презирает, тётя, что от водки отказались или спит на ходу. Ничего, перебьётся, одновременно подумали Олег с Николаем и повернулись к командиру, ну… Михаил оглядел ребят… Хорошие парни, честные, не прогибаются… Пока не прогибаются, но рано или поздно система нагнёт или вышвырнет… За вилки не взялись, вопросительно смотрят, что за дело?

— А если поподробнее, командир. Выкладывай, не тяни, — потребовал Николай, потирая затылок. Школьная привычка.

Михаил вздохнул.

— Скажите, сколько мы дел готовых прокуратуре передали за последний год? — спросил он.

— Начальник, не говори загадками, много и что?

— И где они?

— В «корзине», где же ещё… Сам знаешь! И что… Не томи…

— Вы ешьте, ешьте, а то остынет, — предложил Михаил, но помощники к вилкам не притронулись, всё так же вопросительно смотрели на начальника. — Короче, я сегодня познакомился с одним человеком, он наш. Полковник, на пенсии. Правильный мужик. Из Москвы. Это он взял двух киллеров. Показания снял и милиции сдал.

— Круто!

— Это которых в СИЗО вчера повесили? — Спросил Николай.

— Точная формулировка. У начальника СИЗО другая.

— Ну это понятно. И…

— Ему нужно помочь…

— Начальнику СИЗО? У него всё есть.

— Деньгами, стволами, ксивой, чем? — Олег с готовностью шутовски полез по карманам…

— Не шутите, ребята. Дело серьёзное. Похоже полковник кому-то нашим сильно насолил. Его стереть хотя, — продолжил Михаил.

— Нормальный ход. Чужой район. Чужая территория. Не «испросил» разрешения у нашего начальства, понятное дело, вот и… Хана дело! Труба!

— Да, не слабо! — Усмехнулся и Николай, только теперь берясь за вилку. И Олег последовал его примеру. Михаил поднял чашку с кофе… Кофе было плохим, дешевым…

— А мы чем ему поможем? Ну, говори, командир, колись, что придумал? — Отправляя порцию глазуньи в рот, потребовал Олег.

— Не ему, а им. Он не один, — возвращая чашку с кофе на стол, пояснил капитан. — С ним молодой парнишка, вроде сын, я не выяснял, частный сыщик. В историю влип. Оба, причём.

— Это усугубляет…

— А детали какие-нибудь есть? — Морщась от невкусного кофе, поинтересовался Олег. Мама, например, варила ему настоящий… когда он рано домой возвращался. Правда это случалось редко, потому и вкус хорошего кофе особо запоминался.

— Кстати, командир, а это не в связи с убийством в гостинице и взрывом там же?

— Да, связано. И аварией на дороге с тремя трупами, и киллерами в придачу…

— Не слабо.

— Интересное кино!

— И что, это всё наш товарищ полковник организовал?

— Нет, Олег, это кто-то другой организовал. А полковник с его парнем свидетели. Случайные или не случайные — это дело второе. Главное, их теперь убрать хотят. Объявили на них охоту. Заказ прошёл из Москвы. Это точно. Фигурант не наш, не местный, москвич. Оттуда и ноги растут. Пока полковнику чудом удалось уйти, но их возьмут, обязательно возьмут.

— Если заказ из Москвы, это конечно, наши расстараются.

— Олег, кончай хохмить, — одёрнул Николай. — Как я понимаю, командир предлагает клизму кому-то вставить. Кому, командир, говори.

— Может, не клизму, но планы попортить надо. Сколько ж можно…

— И правильно! Наконец-то!

— Ну, командир, так бы сразу и сказал. А то всё намёками, да намёками. Я готов. Я с вами, — воскликнул Олег, придвигаясь ближе. — Чего нужно делать, говори?

— Я точно не знаю, у меня есть дискета… Короче, я думаю пошевелить кое-кого на вшивость, чтобы отследить реакцию.

— Командир, это не наша специальность. Это медицинская. Рефлексотерапией называется. Иголками нервные узлы ковыряют, чтоб вылечить, обезболить…

— Это как посмотреть, Олег, важно чтобы появился энергообмен в узле.

— А, ну если так только, чтобы задёргался? Тогда конечно. Наш профиль.

— Да, что-то подобное этому, — согласился Михаил. — Кто задёргается, тот наш.

— Мочить будем?

Николай с Михаилом внимательно посмотрели на Олега, как на больного…

17

Утром всё тело у меня жутко болело. Жутчайше. И руки, и спина, и ноги… Даже ложка в руках за завтраком как живая прыгала. Дядя Гриша не упустил это: «Есть хороший рецепт для тебя, Волька, — с усмешкой в глазах заметил он, — взятый накануне ударный темп землеустроительных работ обязательно сегодня нужно продолжить… Только с постепенным снижением нагрузки до нуля, да. Говорят, помогает». Иронию в подтексте я уловил, к тому же Борис Всеволодович с жаром запротестовал. «Нет, нет, спасибо, никаких больше нагрузок. Я итак вам очень благодарен… эээ… Вольке особенно. Лучше, пожалуйста, отдыхайте. Ягодки поешьте». На ягодке я и сломался. Витамины как-никак, не лопата. Восстанавливать организм мне особенно необходимо. Во-первых, молодой! Во-вторых, излишне перетрудился вчера с непривычки. В армии, да и раньше бывало, как возьмёшься за… за… неважно за что. Возьмёшься и всё, пока не выполнишь, вот. На самом деле — если честно! — всё не так.

Лопатой я работал только от того, чтобы беспокойство, и не побоюсь этого слова — страх заглушить. А что, страх нормальное человеческое чувство, естественное. Только, говорят, дураки ничего не боятся, да пограничники. Так нам внушал наш «замок» — заместитель командира заставы. Я помню. Но я сейчас не в армии, и, получается, не дурак, если страх испытываю. Испытываю, но вида не подаю. Уже учёный, чтоб перед Марго не… это… понятно что. Мне страшно! Да, страшно! Да, да, да, да… Я в армии так на посту или где-нибудь в ночном дозоре не боялся, как сейчас. И если я молчу или в огороде лопатой ковыряюсь, совсем не значит, что не понимаю в какое «гэ» втянул дядю Гришу и его друга, вместе с Марго, естественно. И самое поганое, для меня, например, это то, что все мы без оружия, да. Отстреливаться нечем. Одна надежда, если кого в плен возьмём. Ручка-шприц, кстати, уже есть. Но она только в рукопашном бою может сгодиться или в засаде, а в ближнем или на дистанции… Нет, конечно. В общем, плохо дело. Я лично, хорошо себя чувствую — чувствовал, помню! — с автоматом, в армии… Потому и за лопату вчера взялся. Чтобы отвлечься. А они говорят, что я много перепахал. Ха! Да если б мне только в одно удовольствие, я бы здесь… ого-ого бы… Хоть тоннель, хоть фортификационное сооружение, как у этих, у китайцев, стену, например… Гены что ли у меня такие проснулись, от физической встряски, я не понял. Это беспокоит. Всё беспокоит.

И три тысячи долларов — я не забыл! — это мой долг. Это за мной. Правда, не знаю, как их отдавать. Вернее, как отдавать знаю, где их брать не знаю… если живым останусь. Это проблема. Надеюсь, пока проблема… Я ещё после взрыва и удара дверью не могу придти в себя… переживаю. Могло ведь и насмерть прибить. А эти… два киллера по мою душу… О! Это вообще «верёвка»! Я так перетрясся… Мы их взяли, а их потом повесили, оказывается. Обоих. Кошмар! А белые женские ноги, там, в номере за стеной… Ужас! Не дай Бог такое приснится… Всё, меня снова тянет к лопате. Мне нужно отвлечься. И отвлёкся бы, если бы случайно не подслушал короткий разговор по телефону. Дядя Гриша с кем-то разговаривал: «Когда? Где? А они… Хорошо. Я готов. А вы? Я надеюсь… Хорошо, до встречи». И всё. Про лопату и прочие проблемы я тут же забыл.

— Дядь Гриша, а с кем это ты сейчас говорил, с КолаНиколей?

— Нет, Волька, тут понимаешь, я вчера… — дядя Гриша подозрительно замялся. — Марго меня вчера познакомила с очень хорошим молодым человеком…

Как это? Когда это? Мы же вчера вроде вместе… Ааа, понятно, они специально всё организовали, как только я уснул, точно… Это Марго всё, она. Воспользовались тем, что я отключился и, вот вам, пожалуйста… Я опять не в курсе! Ничего не знаю. Что-то важное пропустил. Как это? Почему?

Уткнувшись головами, а взглядами на экран компьютера, оперативники, молча и без восклицаний, в кабинете своего начальника, просмотрели дискету, понимающе переглянулись, и тупо замерли в размышлениях. Не дети, и раньше понимали и догадывались о двойной жизни начальства и депутатов с мэрами и губернаторами, но увиденная информация их сразила. Если это правда, а в том, что это именно она, можно было не сомневаться. «Почерк» исполнителя говорил за себя. Только «контора». Такое не создашь на «коленках», двумя тремя агентами не соберёшь. Нужна мощнейшая база и техническая и интеллектуальная, и время, и административный ресурс нужен особый, не просителя, а только указывающий, только «сверху». Но как всё «отчаянно красиво», как объёмно, как безоглядно, как нагло, цинично…

— Даа… — озадаченно протянул Михаил. — Интересное кино получается.

— Тут не кино, командир, тут, бабушка, Юрьев день!

— Ага! Сериал «Изабель-Изаура», — усмехнулся Николай.

— Мочить их всех надо, мочить!

— Чшь… — Михаил выразительно прижал палец к своим губам, доставая дискету из компьютера и пряча её в карман.

Олег понял, кивнул головой, с расчётом на «чужие уши», с напором громко продолжил:

— Надо было, конечно! Но я поздно узнал. Влетаю, а там уже никого. Кто-то стуканул. «Цветной» и «Кабан» смылись. А то бы я…

Михаил, включаясь в игру, так же выразительно глядя, строго заметил Олегу.

— Только без блатного жаргона здесь, пожалуйста, товарищ старший лейтенант. Перед тобой офицеры.

— Виноват, товарищ… эээ… капитан.

— То-то! А теперь прошу всех за мной.

— Куда?

— В СИЗО.

Олег с Николаем удивлённо переглянулись, но дружно ответили.

— Есть, всем в СИЗО.

Ни в какое СИЗО они, конечно, не поехали, у них машина по дороге сломалась… Да не по-настоящему, понарошку. Как будто! Для отвода глаз. «МаркII» не мог сломаться. И не потому, что японский и б/у, и товарища капитана собственность, а потому что он «МаркII» и вообще, он не ломается, говорят. Японский потому что. Оперативники оставили машину у побережья, спустились к морю.

— Тц… Сильную информацию мы получили, — заметил Михаил, машинально оглядываясь куда бы присесть.

— Убойную! — согласился Олег. — Гниды! Гадёныши!

— Она что, секретная что ли, только мы о ней знаем? — возмутился Николай, глядя на накатывающиеся на песок волны, — если её на рынке кому хочешь продают.

— Я думаю, кому надо — знают, — возразил Михаил. — Сейчас о другом, — остановил он. — Без эмоций. Она нам не по зубам. Как думаете?

Олег с Николаем одновременно пожали плечами, наверное.

— Тут не зубы надо, клещи сломаются, — заметил Николай, подбирая выползшего на песок маленького краба. Краб растерянно сучил миниатюрными конечностями.

— Дяденька, отпусти животное, не мучь маленьких.

— А сам-то, сам-то, тётенька!..

— Ну, хватит вам, детский сад, — оборвал Михаил, — давайте о деле. Как мы понимаем, из Москвы приказы идут только через начальника Управления…

— Да!

— Он на дискете есть, — заметил Олег, — в призовой «сотне».

— Но он в отпуске, — уточнил Николай.

— Верно, — согласился Михаил. — За него сейчас его зам, полковник Гришанков Григорий Евсеевич…

— Та ещё штучка! — Воскликнул Олег. — Тоже «на картинке» присутствует, в середине «пелатона», гад, катится.

Михаил усмехнулся сравнению, Олег, бывший чемпион края по велогонкам, знал толк в определениях, точно подметил, и в том, и в другом случае люди спешили к финишу, только к какому? Кивнул головой Олегу.

— Он, значит, получается, и отдал приказ мочить москвичей. Другие только исполнители.

— Это как пять копеек, командир. Оп! — Олег с Николаем неожиданно одобрительно шлёпнули ладонями. — Хава-нагилла… Хава… — и закружились на месте, пародируя еврейские танцевальные движения. Но тут же прекратили, наткнувшись на суровый взгляд своего начальника…

— Мы говорим, отменить приказ может только он, — как ни в чём не бывало отрапортовал Николай.

— У нас нюх, как у соба-аки, а глаз, как у орла, командир. О, йе! — с серьёзным лицом подтвердил Олег. — Зуб даю!

И оба, театрально преданно уставились на своего начальника, ну как, мол, хороши мы у тебя, красавцы-молодцы, понравились?!

Михаил с каменным выражением лица замер, соображая как ему поступить, ничего не нашёл, как ему показалось, достойного, он помолчал, испытующе глядя то на одного, то на другого. Под взглядом командира на лицах его сотрудников ни один мускул не дрогнул, ничего в них не говорило о минутной шалости. Ох, уж мне эти оптимисты-артисты, машинально отметил капитан, ох уж… Он уже привык к подобным эскападам то Олега, то Николая, а часто и вместе. С юмором ребята, с шутками. Это хорошо, не скучно. На проблемы смотрят спокойно, без полутонов и особых переживаний, свободное новое поколение, хоть и офицеры. Да нет, просто молодые ещё. Он и сам часто ловит себя на мысли, что ему это нравится, и сам готов с ними выкинуть что-нибудь такое эдакое, но не успевает… разве в мыслях только… Жалел потом. Или старею, думал, или должность заедает… Как и сейчас, в душе ребятами доволен был, но лицо держал, держал, но на этот раз не выдержал, разулыбался… И они тоже… Даже расхохотались вместе, довольные друг другом.

— Ну, понимаешь, не уголовка, а антреприза, какая-то у нас получается, — продолжая ещё смеяться, заметил Михаил.

— Ага, табакерка, командир, — не отстал Олег.

— Или балетное па-де-де или придорожное ДПС из кустов, — подлил «масла в огонь» Николай.

— Ага, всё вместе.

И они расхохотались ещё громче…

— Короче, — Михаил наконец перевёл разговор в нужное русло, — отмены приказа нам и нужно добиться. Иначе их никаким транспортом из края нам не отправить. Любой милиционер их арестует или дежурный наряд вызовет.

— Может в службу собственной безопасности дискету подбросить, а? — предложил Олег.

Капитан укоризненно взглянул на Олега, тот кисло пробурчал, исправился.

— Ну, передать…

— Нет, я думаю даже представителю президента будет недостаточно. — Возразил Николай. — Могут замылить. И вообще, интересы у них общие — я знаю — государственные… рыбалка, охота…

— Ага, дичь, да рыба…

— Олег! — прикрикнул Михаил.

— А что, командир? — намеренно возмущённо таращил глаза Олег. — Это не я сказал, это… Филатов. Ещё когда?! «Про Федота-стрельца»… сказка.

— Сам ты сказка… детский сад! — Михаил в сердцах крутанул головой, но в голосе звучали уже не строгие нотки. Помолчав, он заметил:

— Ладно, с представителем президента я согласен: промахнёмся, обозначимся и время потеряем. Сами может и отмажемся, а москвичей под удар точно подставим. Значит так, ребята, москвичей с природы нужно срочно забирать — пока на них не вышли — быстро и незамедлительно. Олег, устрой их на нашу квартиру, на Первомайской…

— Что, прямо под окнами 12-го отдела?

— А почему нет? И хорошо! Кто их там искать будет — никто. Их сейчас в пригороде ищут, на станциях, в аэропорту, на трассе… Только аккуратно сделай и тихо, чтоб ни одна…

— Это понятно, командир. Будет сделано. Только мне координаты нужны, где они сейчас загасились.

— Я договорюсь, Марго покажет.

— Маргоша с нами? — обрадовался вдруг Николай.

— Да, она в курсе.

— Тогда почему Олег? Я лучше сделаю! — заплясал на месте Николай. — Товарищ капитан, начальник, Маргошу только мне можно доверить. Олег в чёрных списках ловеласов у неё ходит. Я знаю… Она с ним не пойдёт.

— Как это не пойдёт? В каких таких списках, где? — изумился Олег.

— Где-где, в Интернете, вот где! — быстро сообщил Николай, и прозвучало это как пресловутое «в Караганде», и пока Олег приходил в себя, заявил капитану. — И никаких координат мне не надо, у меня телефон Маргошин есть. — Повернулся к Олегу. — К защите государственной границы готов. Рапорт сдан. Рапорт принят. Спасибо, Олег! Вопросы есть? Вопросов нет! Свободен!

— Да иди ты… — расстроено отмахнулся Олег, ещё и передразнил, — рапорт сдан у него, свободен… Привет ей передай.

— Ага, сейчас, разбежался. Это заслужить надо. И не таким как ты…

— Чего, чего… — Олег весь подобрался, уже шёл на него в борцовской стойке.

— Эй-эй, стоп, стоп! — заплясал не месте капитан. — Вымажетесь сейчас, черти… В машину не пущу. Пешком у меня пойдёте.

Последнее «бойцов» мгновенно успокоило — далеко же, если пешком.

18

Полковник Гришанков Григорий Евсеевич действительно исполнял обязанности начальника Приморского Управления МВД уже почти две недели. Работал с удовольствием, со вкусом. Натягивая на себя авторитет генерала, довольно похоже копировал его повадки: так же фуражку на затылок лихо сдвигал, размашисто проходил по коридору, без стука открывал двери кабинетов — ну, как вы тут, нормально? Привет. Работайте, работайте… Петров-Сидоров, ну-ка, зайди-ка ко мне! Когда сурово хмурил брови, вальяжно развалясь в мягком кресле генерала, когда широко улыбался, одобрительно хлопая рукой по столу… Место копировал, на самом деле репетировал, тренировался. Проводил совещания, подписывал документы, изучал сводки, распекал подчинённых, награждал грамотами и именными часами отличившихся сотрудников районных отделов, читал лекции в Высшей краевой школе МВД… Выполнял напряжённый график… И боялся. Всё сильнее и сильнее. Рушилась мечта о его переводе в Москву. Сергей Бадаевич точно теперь задробит. А всё почему? Потому что какого-то преступника, понимаешь, его пинкертоны поймать не могут. А отчётный день, перед Сергеем Бадаевичем, уже наступил. Правда в запасе ещё где-то часов двенадцать— пятнадцать есть. В Москве ещё поздний вечер, а во Владике только утро… На улице, конечно, сумрачно, конечно, дождь, естественно нудный, безусловно тоскливый. Но, картина привычная, для всех приморцев обычная… Почти каждый день так.

Из окна своей квартиры, за мутным от дождя стеклом, увидев у подъезда мутные очертания остановившегося «Мерседеса» начальника УВД — это за ним! — Григорий Евсеевич поставил чашку с недопитым кофе на стол, вытер губы, прошагал в прихожую, глянул на себя в зеркало, прыснул на отдельные части лица и кителя мужским парфюмом, пару раз с удовольствием втянул носом возбуждающе-элегантный запах, остался доволен, взял с вешалки фуражку, надвинул на глаза, сунул ноги в полуботинки — проделал это как обычно, как всегда… И кейс, как теперь говорят, прихватил. Тоже по привычке, когда газеты с журналами в него положить, когда коньячок, не более. Документы из управления он никогда не выносил, нет. Спасибо, научен. Раз, по-молодости, прокололся, когда в трамвае ночью, от усталости, возвращаясь домой, заснул, потом спохватился, выскочил, на своей остановке, а документы с портфелем забыл. Да какие там были документы, так себе. Какие у младшего лейтенанта тогда были документы, смех один. А шуму было, прямо до ГлавПУ МВД СССР. На всю жизнь урок. В ту ночь он все трамваи на изнанку вывернул, а портфеля с документами так и не нашёл… Ни в ту ночь, ни позже. Как сквозь землю… Было дело. Григорий Евсеевич теперь только для вида носил плоский портфель. Потому что привычка, потому что полковник. Кстати, дипломат именной, на сорока пятилетний юбилей, между прочим, подарен.

Выйдя из квартиры, полковник вызвал лифт, размышляя как день начать, чтобы в конце доложить о безусловном выполнении просьбы Сергею Бадаевичу. Да какая это просьба, мгновенно расстроился полковник Гришанков, когда это и приказ и приговор в одном… Григорий Евсеевич тяжело вздохнул… Словно услышав его грусть, двери лифта перед ним тихо растворились, и… О!.. Мелькнуло перед глазами полковника что-то неясное, и свет померк…

Минут пятнадцать— двадцать, водитель мерседеса, ожидая начальника, слушал лёгкую музыку, точнее говоря — дремал. Салон, как известно, располагает, да и время раннее — около 10. Точнее без 20 минут 10. Во дворе и у подъезда естественно никого. Дождь! Ни мамаш с детишками, ни собачников. Ничего отвлекающего. Одни густо припаркованные иномарки. На «новостях» водитель проснулся, диктор информировал радиослушателей о спокойном и планомерном отводе российских войск из района Грузино-Юго-Осетинского конфликта, и возможных кознях режима Саакашвили. В этом месте водитель от души матюгнулся в адрес Совета безопасности ООН, что не поддержали действия России по защите своих осетинских граждан, и если б мог, в нос бы дал этому… или кому там… Он даже пальцы правой руки в кулак перед своим носом сжал, прибрасывая размер и вес, увиденное его вроде устроило, одно отметил, ещё монтировку бы в другую руку, тогда всё, хана тому Совету вместе с Европой и Америкой. Эта здоровая мысль его и успокоила. Вместе с тем, глядя на щедро покрытое дождевыми каплями ветровое стекло машины, безоговорочно согласился с правдивостью местного прогноза погоды (не зря бездельники хлеб едят), а вот на песне по заявкам радиослушателей «Погода в доме», водитель впервые забеспокоился. Даже на пару секунд высунулся в окно, пытаясь разглядеть четвёртый этаж, но бесполезно, не разглядел причину задержки начальника, только лицо вымочил и шею заломил… Разминая её, несколько секунд размышлял над вопросом: по телефону сначала позвонить или сразу в квартиру подняться. Это вопрос. Не простой. Серьёзный. Случалось, полковник когда и задерживался, но беспокоить… Себе дороже. Нет, позвонил на его сотовый, сотовый не ответил, тогда… домашний телефон тоже почему-то не отвечал. Услужливо прихватив зонт для начальника, только для личной отмазки, водитель выскочил из машины, не раскрывая зонта — это для Григория Евсеевича, для полковника — съёжившись под дождём, вбежал по ступенькам.

Громко топая и отряхиваясь, вошёл в подъезд… Вестибюльчик блестел. Вахтёрша выглянула на стук двери и каблуков водителя из своей «лифтёрской», ответила, что Григорий Евсеевич «ещё не выходили». «Проспал, наверное, ОДНИ же дома. Марина Викторовна, известно где, с детьми на даче, вот ОНИ и… Да вы поднимитесь. Ноги только вытрите, вон там, об тряпку, и идите. Служба же. Я потом подотру». Он так и сделал. И ноги вытер, и на лифте проехал — четвёртый этаж — но дверь на звонок ему никто не открыл… Водитель, человек пожилой, хоть и сержантский состав, но милиционер опытный, именно теперь только всерьёз забеспокоился, по рации запросил дежурного по управлению, тот тоже удивился, но «тревогу» объявил…

Гришанков от тряски пришёл в сознание довольно быстро. Болела шея, по лицу тёк пот, в глазах было темно и щипало, рот был забит кляпом, носом дышать было трудно и практически невыносимо, воняло человеческим потом, плесенью и мукой… К тому же, грубая ткань тряпки на голове жёстко царапала лицо. И он был связан. Более того, его, как мешок с картошкой несли видимо на плече, вниз головой, ноги на другой стороне, больно сдавливая живот при каждом торопливом шаге. Особенно вниз, как он догадался, по ступенькам. Несли недолго, вскоре он оказался в багажнике какого-то автомобиля, именно как мешок его сбросили с плеча, но без повреждений, только голова и туфли звучно брякнули, затем, сжавшись, ожидая физической боли, полковник ждал, ждал, но не дождался. Зато неожиданно почувствовал, как его — за ноги и под голову — подняли и уложили на что-то жёсткое, ограниченное в плечах, чтоб не упал, наверное, потом все звуки вообще исчезли. Он не слышал, как одна за другой закрывались двери, как запускался двигатель, как машина плавно тронулась с места. «Всё! Это конец! Это похищение! Меня убьют! Убьют! Убьют!!» — трассерными пулями проносились в голове страшные мысли, пока не слились в один, мощный залп в его голову, и теперь уже самостоятельно, он вновь потерял сознание. Но снова ненадолго. Его же не били…

Кто они, кто? Придя в себя, полковник судорожно дёргался, пытаясь освободиться, но это не получалось, пот по лицу и по всему телу катился градом, дышать совсем становилось нечем, кружилась голова, в глазах и перед ними было темно, тошнило… Последний свой шаг в кабину лифта вспомнить совсем не мог — что же произошло?! — кроме взметнувшейся перед глазами тени, как взмах крыльев, и… провал. А они знают кто я, знают? Я же — милиция! Я же — полковник! Я же… Но тут же горько себя одёргивал, потому и везут куда-то… Значит, всё, конец тебе, полковник. Крышка! Ууу… Ууу… И не отвертишься, я в мундире. А может это ошибка, перепутали? И снова горько усмехался — нет, случайностью здесь не пахнет… Я же начальник милиции края. Исполняющий обязанности. Полковник! Они разве не знают? Нет, они не посмеют, они не могут! Должны боятся! Они не боятся? Нет, судя по тому, как полковник «славно» упакован, они его не боялись. Даже наоборот! Они его… Они его… О! Для них же это пахнет уголовной статьёй, да какой статьёй, что о них думать — их сразу нужно расстрелять, сразу к стенке, без суда и следствия, о себе нужно думать, о себе. Они его убьют! Да, его! Лишат жизни! Жи-изни!! Сначала пытать будут — ма-ама! — потом на мелкие кусочки или сожгут, или… Ааа — заблажил бы полковник, если бы не кляп во рту. У него это получилось, но мысленно. Громко, страшно, призывно, как милицейская сирена в ночи из-за поворота. Но совершенно беззвучно. Только в мозгу. Ему вновь стало плохо. К тому же, от туго засунутого кляпа, начали болеть лицевые мышцы, немел язык и нёбо во рту. Подташнивало. Похоже, затычка была не свежей, случайной.

Тёмный катафалк, легковой импортный лимузин иностранного производства тем временем беспрепятственно и неторопливо проехал мимо всполошенных милицейских постов, включая и посты ГИБДД, словно жуткий символ смерти. На постах, выпрямляясь на катафалк, понимающе косились. «Чур-чур!». Сопровождающий эскорт «крутых» мотоциклистов, несколько — всего лишь четверо, говорили о многом: кто-то из байкерской мотоциклетной мафии ласты похоже склеил. «Чур-чур! Царствие ему небесное! Ага! Меньше «летать» будут по дорогам, козлы! Этот «отлетался». Постовые всего лишь на пару— тройку секунд тревожно замирали, провожая глазами мрачный кортеж, затем поочерёдно, как лягушки в дождь, он так и не прекращался, выскакивали на дорогу, выдёргивая одного за другим разные — подозрительные! — машины. Впервые в ориентировке, ни вид транспорта, ни приметы преступников обозначены не были. «План-перехват» и всё. Да, и фамилия вдруг непонятно куда в городе исчезнувшего какого-то Гришанкова Григория Евсеевича, 1950 года рождения, русского, женатого и пр… воровского авторитета наверное, как поняли постовые, не особо и напрягала. И хрен с ним! Такое и раньше случалось, и что?

Лимузин плавно затормозил и остановился. Гришанков ничего не видел, но почувствовал это, машина вовремя встала, он уже задыхался: от жары и удушья… от страха и униженности. Похитители или догадались, или время тому пришло, достали его из ящика. Вялого, как куклу. Поставили на ноги, но он не устоял, мешком осел на землю. Когда с головы сорвали мешок, явно не русские, потому что сорвали резко и грубо, но молча, он не ослеп от света, потому что света в помещении было очень мало, казалось, чёрные стены и такой же потолок были близко. Давили на психику. Григорий Евсеевич в испуге оглянулся на злобные человеческие тени, на машину, узнал форму катафалка и гроб, в котором его привезли, для него значит уже и приготовленный. Ууу!.. Вот и всё, с леденящим кровь ужасом, подумал он! Вот она смерть твоя пришла! Это конец!.. Выпучив глаза, Григорий Евсеевич вновь потерял сознание.

Пришёл в себя почти тотчас, от жуткого грохота… Словно над его головой или скорее всего в ней самой, уже разверзлись Небеса. Множеством палок били по кастрюле надетой на его голову. Больше по ушам. Полковник в испуге сжался. Понял… Вокруг шёл настоящий бой. Да, бой! И он был в центре его. В середине непрерывного и яростного. С грохотом и пороховыми вспышками. Ослепляя и оглушая, темноту разрывали яркие вспышки и оглушительный грохот выстрелов. Казалось, все пули в его сторону. Лёжа на боку, ещё связанный по рукам и ногам, полковник ошалевшей от страха, гусеницей извиваясь, заполз под машину. Стреляли и слева и справа. И очередями, из автоматического оружия, и одиночными, из пистолетов. Не меньше взвода, как показалось полковнику. Он сучил ногами, рыдал и истерично кричал: «Ой, ой, не стреляйте, не убивайте, я здесь, я свой, помогите, ой, ой…», что-то подобное в разной последовательности, но в пронзительно высокой октаве, в конце даже охрип, только хрипел. Даже от боли вскрикнуть не смог или себя не расслышал, когда отлетевшая стреляная гильза огнём обожгла щёку. Григорий Евсеевич дёрнул головой, но тут же ударился затылком обо что-то тупо-железное под машиной… От нервов ещё сильнее разрыдался… Бой тем временем разгорелся похоже не шуточный.

Обе стороны патронов не жалели. Даже подзадоривали себя криками: «Сдавайтесь, вы окружены, вам не уйти». С другой стороны доносилось: «Ага, хрен вам, менты поганые. Аллах Акбар! У вас патронов не хватит. Всех перебьём». Сквозь грохот и выкрики Гришанков расслышал, да-да, уловил спасительную для себя фразу про поганых ментов, мгновенно взбодрился, ожил, потому что понял, это ему на выручку пришли, это его люди, «наши», с бандитами бьются. За него!! Ой, молодцы, ой молодцы, голубчики! Родные! «Я здесь, помогите!», взвыл он, моля бога, чтобы кто-нибудь не бросил в его сторону гранату или вообще не пустил их в ход… Он понимал, у бандитов запросто могли оказаться в руках и гранатомёты и огнемёты, упаси Бог! Грохот ручного пулемёта, например он, кажется, слышал, даже два, нет три пулемёта… Но… Что это? Бой, который проходил гораздо выше носа полковника, даже выше клиренса катафалка, вдруг стал быстро куда-то удаляться. «Стой, не уйдёшь. Стоять! Вы арестованы!» Сквозь звуки стрельбы послышались истошные приказы-выкрики, и стрельба неожиданно быстро покатилась куда-то вглубь тёмного помещения… «Ура! Бей их, сволочей, бей! Не уйдёшь! Стой! Ур-ра!», поддерживая своих защитников, орал из-под машины Григорий Евсеевич, угадывая, что бандиты не выдержали, и бросились спасаться. Переполняемый радостными и прочими нервными чувствами, Григорий Евсеевич попытался было выбраться из-под машины, но не смог. Размер превосходил ожидание…

Стрельба неожиданно смолкла, как и началась. Также неожиданно вспыхнул верхний свет, высветив всё помещение. Густой пороховой туман медленно, рассеиваясь, поднимался к высокому потолку. Помещение напоминало ангар, только почти пустой, с несколькими стеллажами из пустых ящиков, каких-то бочек, всё явно запущено и неухожено. Заброшенный склад, нежели какое-то производство. И почти посредине катафалк. Скорбно-блестящий, настоящий. Задняя дверь открыта, к машине прислонена крышка лаком блестящая, как и сам гроб… и тишина. Мёртвая! Только хруст стекла под чьими-то приближающимися шагами, и звон гильз из-под ног. Полковник затаился, а вдруг наоборот…

Несколько пар ног, расшвыривая ботинками вёрткие гильзы, приблизились к машине, обошли её…

— Товарищ капитан, здесь нет никого, — через паузу послышался молодой голос.

— Как нет? Куда он мог деться? Не может быть. Где-то здесь… Эй, товарищ полковник, вы где?

— Я здесь, здесь! Помогите! — тотчас хрипло вскричал из-под машины Григорий Евсеевич, вновь больно ударившись затылком обо что-то железное, понимая, угадывая, бояться ему уже нечего, это его спасители-освободители пришли. — Здесь я! Зде-есь!

На голос под машину немедленно заглянула чья-то голова с тёмной короткой стрижкой.

— О, точно здесь! Вылезайте, товарищ полковник. Вы спасены.

— Я не могу. Застрял.

Его с трудом вытащили, развязали… Он узнал своих спасителей, их было трое, фамилии правда не вспомнил, но точно это были свои, оперативники из РУБОПа, встречались на совещаниях… Все трое были в гражданской одежде, вооружены автоматами Калашникова, с несколькими спаренными пустыми рожками магазинов, у каждого из-за пояса выглядывали рукоятки пистолетов Макарова.

Полковник, наполовину оглохший, ещё грязный, весь в поту, грязи, соплях и слезах, косясь на катафалк, бросился обнимать своих спасителей:

— Ой, как я рад вам, ребята! Как я вам благодарен! Как вы вовремя… Как вы узнали? Я же вас всех к наградам, к званиям, что хотите… Вы жизнь мне спасли! Жизнь, понимаете? Я так испугался сначала… Вы старший да, как фамилия, ваше звание? — От счастья почти рыдая, кричал полковник.

— Ничего особенного, товарищ полковник, оперативная работа, — так же громко ответил один из них, тоже видимо оглушён стрельбой был. — Я капитан, начальник отдела, а это сотрудники… — И замялся, вертя в руках смятые — в бою видимо — листки бумаги. — Тут, понимаете, материал на вас есть. Мы отбили.

— Что? Не понял. Какой материал, что за материал? — Гришанков ещё улыбался, разевая рот, тряс головой, рукавом кителя стирая грязь с лица, смотрел то на бумаги, то на своих спасителей, это шутка, да, что там?

— Там ваши счета в оффшорных банках, фирмы в которых вы учредителем и ваши родственники, много ещё чего… Компромат.

— У меня счета? Компромат? На меня?! Вы с ума… Мои родственники? — залепетал полковник, в страхе повышая голос. — Вы что? Не верьте. Это липа. Это провокация. Где вы это взяли?

— Оперативная работа, товарищ полковник. — Не испугавшись, уклончиво ответил капитан. Видно было, как оперативникам неудобно было за товарища полковника. Гришанков это понял.

— Ну-ка дайте… — грозно потребовал.

Капитан Трубач протянул полковнику бумаги. Тот выхватил их, впился глазами. Через секунду спросил:

— Кто ещё это видел?

— Мы!

— Их нужно уничтожить. Это приказ! Здесь всё неправда.

— Мы понимаем, но честь…

— Какая честь? Вы что, капитан, с ума сошли, когда дело касается вопросов государственной безопасности. Вы понимаете это? — срывающимся голосом вскричал Григорий Евсеевич.

— Там разберутся. — Ответил капитан, качнув головой за спину.

— Не надо никому разбираться, — осёкся полковник, — мы сами разберёмся. Называйте сумму, какую вы хотите…

— Товарищ полковник, извините, честь…

— Да прекратите мне говорить о вашей чести, понимаешь, — вновь взвился полковник, но опомнился, взял себя в руки. — Короче, товарищи, забудем об этих бумагах, я вам благодарен, в приказе по управлению отмечу и всё такое… Здесь всё враньё. Сколько?

— Для начала… дайте отбой поиска Пастухова и Радченко.

— Отбой? Пожалуйста. Сделаем. Кому? Кто такие, я не знаю… Судимые? Беглые? По какой статье?

— Прямо сейчас нужно. Они москвичи. Не беглые и не судимые… Свидетелями проходят по недоказанному заказному убийству у нас.

— А… — Полковник вспомнил, с какой мысли начал сегодняшний день… Какой ужас, какой прокол! Но невероятно удачное спасение было конечно же дороже разговора с… каким-то… каким-то наглым московским выскочкой. — Хорошо, — удивляясь своей смелости, плевать на ментовскую пенсию и московскую прописку, решительно заявил он. — Только мне нужно пару дней где-то отлежаться, придти в себя, рану… ысс… — полковник коснулся щеки. — Залечить. — И устыдился, глядя в ироничные лица своих освободителей. — Расстройство, понимаете? Шок! Нервный стресс. Я ж не могу таким в управлении показаться, люди не поймут.

— Вот телефон. Звоните дежурному по управлению, чтоб отменил…

— И всё? А… деньги?

— Нам не надо.

— О! — изумился Григорий Евсеевич. — Это, это… — замялся, не нашёл определения. Попытался было руки с чувством спасителям пожать, но не получилось, рук под рукой не оказалось. — Я горжусь вами, — единственное что произнёс он…

— Полковник, не надо…

— Всё-всё, я звоню. Дежурный…

19

За последнее время, именно вчера, всё предыдущее, честно говоря, напрочь померкло, как не со мной было, а вот последнее, которое вчера вечером и сегодня утром, на меня лично, произвели неизгладимое впечатление два факта, именно: сама стрельба! О, это да! Я и в армии любил пострелять, но там, на полигоне, какая это стрельба, это не стрельба, это мелочи, забава. А тут, в темноте, в закрытом помещении — у меня было два двойных рожка, короткими очередями: «33», «33», да веером. А навстречу тебе, тоже из темноты: тра-та-та! тра-та-та! Бах! Бах! Оглушая, и ослепляя… Бах! Бах! Тра-та-та! Тра-та-та! Красота! Фейерверк! А ты в ответ: «Нате, вам, падлы, получайте! «33», «33»… Да громко так! Оглохнуть можно. Так и получилось со мной, на второй очереди я вообще как сквозь вату только слышал. И азарт! Жуткий! Словно черти из меня выскакивали, да! Здорово! Нет, на полигоне со мной такого ни разу не было. Да какой там полигон, ха! Я в настоящем бою побывал. В настоящем. Хотя холостыми… И не испугался нисколечко… Ну, может, самую малость только, в начале. Кто его знает, не проскочила ли у кого парочка боевых… когда магазины снаряжали. Слава Богу нет. Марго гарантировала. Вот, кстати о Марго… Это второе, что меня сразило — и вчера и сегодня: у Марго с ментом оказывается роман. Да! Я заметил. Роман!! Малявка! Же-енщина!! Мелкота, а туда же! Я их сразу раскусил, когда они только приехали. Он — Николай. Молодой естественно, старше меня и её. Лейтенант кажется или старший. Не важно. Он на неё запал. В смысле пялился. Уставится и смотрит… Уставится и… Словно слепой. А у самого идиотская улыбка. Да! Глаз с неё не спускает, и сю-сю-сю, да сю-сю-сю, нас, кажется, и не видит. Словно один тут! И она тоже… глазками так, и ручкой, вот коза! Тоже мне, фотомодель! Да у нас в Москве таких моделей… В одних журналах сколько! Тысячи! О!

В общем, очень жаль. Это меня расстроило. Признаюсь, сильно расстроило. И ведь было бы чем красоваться, фигурой, причёской, глазами? Ну, положим, если глазами только. Глазами — да, глазами можно. Они у неё серьёзные… Это верно. Внимательные… нет, любопытные… нет-нет, требовательные и притягивающие. Вот, притягивающие. Серые и с… изумрудными искрами… Красивые! Я знаю что такое изумруд. Он притягивает. У матери перстень такой подарочный есть, кирпичиком… Красивый. Я часто в него раньше смотрел. Рассматривал. В нём какая-то завораживающая глубина есть, не наша какая-то, не земная… Особенно если близко смотреть… в увеличительное стекло. Полный атас получается! С ума сойти можно, как притягивает, да. Интересно, а у Марго тоже так, если близко? Не знаю. Она на меня в основном сырыми брызгами смотрит, а зелёными на этого… Это же видно. И к бабке не ходи. Потому что опер, лейтенант? Да пусть хоть и старший, мне-то что. Я может генералом стану, если захочу… Налоговой, например, службы или… другой какой… Но я не хочу. Сам не хочу. И не буду. Принципиально не буду. Назло. Пусть она… пусть… Интересно, а у них было уже что-нибудь — ЭТО, или не было? Наверное нет. Потому что на следующее утро мужики обычно не так на… на… женщин смотрят. Я много раз в кино это видел. Уже по-хозяйски обнимая её за голые плечи, другой рукой перебирая пальцами её обнажённую грудь, небрежно говорит ей: «Тебе понравилось наша ночь, моя милая? Сигарету прикурить? А ты уверена, что твой муженёк сейчас не заявится?» Нет, про муженька это я зря, это не катит. У неё его точно нет, а вот у него… жёнушка… это вопрос. Хотя нет, это для меня только вопрос, для них нет, они местные, да и кольца обручального у него нет… Я специально смотрел. Нет. Голый палец. А всё остальное… Кстати, она курит. Целовались, может, только… И то по-детски. Она же… Совсем некстати вспомнилась её фраза, брошенная при встрече: «У женщин возраст не спрашивают». Хха! Она — женщина!! Полный улёт.

— Мариша, — это я специально так к ней обращаюсь, при нём, по-свойски, чтобы он понял, что не один здесь, тут и другие есть. Марго поднимает на меня удивлённый взгляд, радужки в глазах точно изумрудные, я вижу, но гаснут, в переходе на серые…

— Что?

— А сколько километров твоя ямаха развивает? — нет, я не дурак, в технике кое-что понимаю, спрашиваю не просто так, а чтобы отвлечь от него.

— 200 кэме, — вместо неё отвечает опер-старший-лейтенант-Николай, мужик с детской стрижкой на голове. Хха, с такими причёсками у нас на дембель пацаны, я знаю, готовились. И серьёзно добавляет, он вообще серьёзный, особенно со мной. — А если с горы спустить, все семьсот.

Ага, шутит так. Издевается. Я понимаю.

— Волька, не слушай его, он сам такую скорость разовьёт, — с улыбкой усмехается Марго, легонько шлёпая Николая по затылку, — если самого с горы спустить.

— А я спланирую, — всё так же глядя на неё, парирует тот, и продолжает смотреть на Марго с совершенно счастливым выражением лица, словно кот на сметану, которую поставили на хозяйский стол.

И они замолкают, забывая обо мне. А мы на даче. Мы в беседке. Уже поздно. Нам уже нужно ехать. Григорий Михайлович с хозяином дачи на веранде прощальный чай с ягодными листьями на дорожку пьют, а я не хочу. Потому мы и втроём. И я не забываю зачем я здесь.

— Марго, а патроны точно будут холостые, не перепутают, а то…

Николай с трудом переводит на меня недовольный взгляд… Часть света с веранды падает и на беседку, не слабым крылом достаёт, я вижу его лицо. И когда на меня смотрит, и когда на неё. Марго между нами…

— Юноша…

— Волька, — поправляю я.

— Именно, Волька ибн…

— Без ибн… — настаиваю я, причём, почти физически чувствую, как он меня уже ненавидит. Я тоже.

— Да, без ибн, — отмахивается Николай, — за патроны отвечаю я. — Говорит это нехотя, как ребёнку. — Но если вы хотите, я могу для вас оставить парочку.

— Николай, ты что, с ума сошёл? — пугается Марго. — Что ты говоришь? Зачем пугаешь? Не слушай его Волька, он, дурак, шутит. Только попробуй мне. — Грозит ему пальцем, а в голосе совсем не строгие ноты, не такие. — Не шути так. — Говорит она и спрашивает. — Ты пошутил, опер, скажи, пошутил? — даже трясёт его за плечи. Опер, я вижу, млеет…

А ничего у них такого ещё и не было, глядя на них, понимаю я, и не будет. Потому что рядом буду я. Если не всегда, то завтра точно. Её охранять надо. Она ещё молодая. Спасибо потом скажет. Да. Я уверен.

— Ребятки, ау! — перебивая мой готовый уже язвительный ответ, я собрался уже было «отбрить» этого как следует, но не успеваю, с веранды доносится голос дяди Гриши. — Мы готовы, и даже попрощались, можно ехать.

И мы погрузились в милицейский уазик. Почему в такой? Не знаю. Мне лично всё равно. Николай с Марго на ней приехали. Другой наверное в ментовке не нашлось. Да нет, чего там, я понимаю: конспирация, и всё такое… Чтоб никто нас не остановил. Так и получилось.

Это было вчера. А сегодня. Я позорно опьянел. Когда обедали. Хотел было Николаю физиономию, прямо там, за столом, «начистить», но… Закусывал наверное мало. Но это было потом, после, а перед этим… А перед этим здорово всё получилось. Классно!

План нашего освобождения — теоретическую его часть, я знал детально, разрабатывали при мне. Как в разведшколе. Хотя в этом я могу ошибаться, с той школой и близко не стоял. Но запросто могу нафантазировать, потому что клёво. Да и наставники у нас, извините, не лохи с «Шаморы-Юморы», а самые настоящие оперы. Главным было — посредством компромата принудить начальника управления отменить свой приказ. Компромат — я смотрел, точно под расстрельную статью подходит, если б в соответствующее время, в пору «чистки» партийных рядов, например, органами КГБ СССР рассматривался, я в какой-то книжке читал. А чтобы товарищ полковник быстрее соображал, применили к нему театрализованное представление: похищение с освобождением. Идея принадлежала Марго. Нет, были и другие: видеозапись в сауне с проститутками, например, организовать, — предлагали оперативники, выемку счетов в иностранных банках, слить компру жёлтой прессе, поимку с поличным на взятке с обыском кабинета, квартиры, дачи, незарегистрированное оружие запротоколировать, и многое другое, арсенал в борьбе с криминалом наработан большой, и всё невыдуманное, всё из дискеты, но… «Не пойдёт. Всё банально и тривиально. Это во-первых, — решительно заявила Марго, — и во-вторых, много времени займёт, а его у нас нет. Утонем в разборках с адвокатами полковника». Правильно. Всё верно. С этим нельзя было не согласиться. Поэтому идею с катафалком, стрельбой и освобождением приняли единогласно. Ну, Маргоша, ну, затейница, ей не только журналисткой быть, ей спектакли ставить, да. На том и порешили. Командир Трубач, и полковник Пастухов помогали в разработке, ну а мы — остальные — массовка, пехота. Но не все, часть из нас потом превращалась в освободителей. Ими стали конечно же настоящие оперативники. Хотя в жизни, я знаю, происходит по другому, первыми идут обычно СОБРовцы или ОМОН: ворвались, переломали всё, положили преступника на пол, надели наручники, и… Но Михаил сказал, классный, кстати, парень, мне он понравился, спокойный, надёжный, не задаётся и к Марго не клеится: «С силовой поддержкой нет проблем, есть свои ребята в таких структурах, но… не будем расширять круг посвящённых лиц во избежание сложностей и утечки. Не будем ребят подставлять. Дело рискованное. Своими силами обойдёмся». Это он про стрельбу с освобождением. А катафалком с байкерами и захватом «плохого дяди» занимались конечно же Марго со своими бывшими однокашниками, и КолаНикола, главный спец по китайскому ушу и кунг фу вместе взятыми.

Задумано всё было и просто и сложно одновременно, но опасно, потому что своими действиями «распечатывались» несколько статей УКа РФ. Даже умысел подпадал. Но, как заметили наши новые знакомые со своим командиром Михаилом: «Ничего, рискнём. Надо же кое-кого проучить, в конце концов, на большее у нас сил не хватит, да и не дадут. А так… К тому же, иначе, вам, ребята, живыми из Приморья не выбраться, это, уж поверьте, как пить дать». А домой уже хотелось… домой… Кстати, гильзы я все в ангаре собрал, все до одной, почти целый рюкзак получился. Не большой такой, средний. Как и полагалось, Олегу сдал. А автоматы Николай собрал… Приятная «штучка», приятно вспомнить. Вопрос, кто их чистить будет — интересно. Жаль ребят. Целая морока, я помню. Даже от девяти выстрелов, а тут, где-то по сто двадцать выстрелов, у кого и больше. А домой и вправду хочется, затянулась командировочка-то, но и с Марго расставаться не хочется, в смысле оставлять её на этого… на Николая.

Вроде всё удачно прошло, без срывов, размышлял Григорий Михайлович Пастухов, сидя в окружении участников прошедшего «спектакля». Спасибо ребятам, руки теперь у нас развязаны, можно и… Надолго ли?

— И что вы думаете делать с вашим начальником дальше, мысли есть? — спросил он у Михаила Трубача, начальника оперативников.

Вся пятёрка расположилась за сдвоенным столом на верхней палубе пассажирского парохода старинной постройки, переоборудованного под плавучую гостиницу. Везде и всё безукоризненно чисто, на столиках белейшие скатерти, официанты в парадной матросской форме, быстрые, ловкие. За столом — Волька, три опера и Григорий Михайлович. Марго и Кола Никола только что в свою редакцию уехали. От обеда отказались, спасибо, сказали, у нас дела, мысленно с вами, и всё такое прочее, мы потом. Накрыт стол солидно, с водкой. Мужчины проголодались, перенервничали, да и дело закончилось, требовалось обмыть. Олег в очередной раз склонился над столом. В руке у него замысловатый графинчик с прозрачной жидкостью…

— Да чего с гнидами делают — давить. — На вопрос Григория Михайловича, пожимает плечами.

— И мне не жалко, — соглашается Николай. — Прогнила система. Давно пора всех к ногтю.

Григорий Михайлович качает головой.

— Может не всех… Вы же не прогнили!

— Мы тоже, — расстроено произносит Михаил, — если на такое уже идём.

— Нет, вы молодцы! Особенно вы, Михаил. Уважаю! Вы Робин Гуды, — пьяненько заявляет Волька. — Вам можно. Такой фейерверк устроили… — Он неожиданно быстро опьянел. Вроде и закусывал. Раньше даже пива не пил, всегда отказывался, а сегодня, в присутствии Николая, ему захотелось казаться старше, внушительнее, солиднее, вот и…

— Вольке хватит, — накрывая рукой рюмку, говорит Григорий Михайлович.

— Почему это? Я трезвый…

— Ты трезвый-трезвый, но тебе хватит. Поверь. Я вижу.

— А почему это ему можно, а мне нельзя? — Волька тычет пальцем в сторону Николая. — Он что, такой особенный. Ему можно, да?

— Ууу…

— Кому-то здесь спать пора… — Не глядя на Вольку произносит Николай. Волька это слышит, воспринимает как убийственную насмешку над собой, взвивается.

— А она тебя не любит, не любит… Ха-ха-ха! Зря стараешься. Ты не в её вкусе, да… Я знаю.

Обед грозил быть испорченным. Зло глядя на Николая, Волька потребовал ещё водки. Начал размахивать руками, но ему вовремя сделалось плохо. Михаил с Олегом его подхватили, доставили в туалетную комнату, провели ряд отрезвляющих манипуляций. «Пациент» вернулся своим ходом, но с мокрым лицом, огнём горящими ушами, расстроенный и потускневший. Сел на место, минуя второе блюдо, сразу уцепился за чашку горячего кофе, умолк.

Тревожно поглядывая на него, оперативники обед продолжили, разговор за столом возобновился.

— Я бы его службе собственной безопасности сдал. Достоин клиент дыбы. — Предложил Олег.

— Нет, отпадает. Полковник отмажется, — возразил Михаил. — Он здесь свой, он среди своих.

— Что ж, мы опять «не заметим»? — зло сверкнул глазами Николай. — Опять будем как ни в чём не бывало под козырёк брать, да? Я не согласен. За каким хреном я тогда в менты шёл, чтобы такие вот начальнички мной задницу подтирали? Вы слышали, как он нам деньги «какие хотите» предлагал, слышали?

— Коля, Колян, перестань. Успокойся, здесь люди. На нас смотрят.

— Ладно, я успокоился, — заявил Николай, хотя напряжение в голосе осталось. — Я предлагаю: пусть Григорий Михайлович в Москве куда надо документы передаст. Там доходчивее. Да и далеко от Москвы. Может возьмутся.

— Как мне нравится ваш настрой! Как приятно это слышать, дорогие мои, если б вы знали. Конечно возьму, и конечно передам. Даже прокомментирую. У меня есть с кем поговорить…

— Ну вот…

— Спасибо, Григорий Михайлович. Конюшни нужно чистить. Скажите там! Желательно вовремя и часто. Мы уже задыхаемся.

— Это верно, это верно… — Григорий Михайлович задумчиво вращал в руке вилку, потом положил её. — Знаете, друзья, — начал он, — я всё переживал, думал, на нет сошла наша родная милиция вместе с её оперативно-розыскной работой, судами, прокуратурой… Людей уже нормальных совсем не осталось. От того и ушёл на пенсию. Думал, пусть уж без меня. Один в поле не воин. У меня группа была. Последняя. Тоже вроде хорошая, толковая. Хотя, до этого ребята были гораздо лучше… Одни выросли, других не уберёг. Да… Я про ваше время говорю, про перестроечное. Я заметил, деньги и власть постепенно отвратили ребят, отошли они… У одного смотрю дорогая машина появилась, а я-то знаю, над каким делом он работал, у другого дочь уехала за границу учиться, третий в глаза не смотрит, от четвёртого коньяком всё время пахнет, золотые цепочки на шее и на руке появились… От меня начали таиться. Я это всё вижу. Мне непонятно. Хотя, чего там непонятного… Пробовал говорить с ними, а год уже был 94-ый, перестройка вовсю уже, мать её, а мне и отвечают, да брось ты, мол, Михалыч, мораль нам читать, мы этой политграмотой уже вот как наелись, другие времена, другие возможности. Типа отстань. Ну, я подёргался, подёргался и… пошли-ка вы все, думаю, куда подальше, подал заявление, мне его подписали, даже наградили… И если бы не Волька с его сыскным агентством… и Вас бы не узнал.

— Дядь Гриша, это мы вас благодарить должны за то, что с места нас стронули. Нас ведь, как вы понимаете, тоже система засасывает. Ещё как! Мы это чувствуем. В воде плавать и не замочиться нельзя. Хотя мы и сопротивляемся.

— Николай прав, нам трудно, — продолжил Михаил. — Мне особенно. Такая злость порой накатывает, никакой водки не хватит, чтоб заглушить, Но, когда вокруг все свои, я говорю про коллег из уголовки, убойного отдела, линейной, постовой милиции, оперативников, отделов дознания, про суды, про прокурорских, про ДПСников, про всю нашу систему, когда, то один тебе звонит с какой-нибудь личной проблемой, то другой; ты с кем-то связываешься, бумагу какую-то тебе нужно быстро оформить, либо придержать, где-то в задержании спину тебе прикрыть, да мало ли, невольно делаешь шаг в сторону, попадаешь как муха в липкий мёд.

Олег подметил:

— И эти сети, всем позволяют спокойно жить, Григорий Михайлович, да. Мы это видим. Даже как сыр в масле кататься…

— Потому что возникшая — нежелательная! — проблема с тебя системой либо быстро снимается, — с тем же внутренним несогласием продолжил Михаил, — либо разбрасывается по разным «товарищеским» плечам, и ты уже не так нагружен, наоборот. Кажешься себе сильнее, значимее, и начальство не так грозно смотрит, и деньги вроде начинают карман оттягивать…

— Диалектика, дядя Гриша, — бросил реплику Николай, — ты помог знакомому ГАИшнику, тот задержал «подозрительную» машину, подбросил «кому нужно» пакетик, либо ствол… в результате у тебя повышается раскрываемость…

— … а у обоих служб взаимное притяжение, так сказать и дружба, — подхватывает Олег. — Пусть корпоративная, но дружба. Как у любых ВДВэшников, морпехов, железнодорожников, врачей, строителей, КГБэшников и бывших, и действующих.

— У всех.

— Это сегодняшние реалии. Действительность.

Михаил с этим соглашается.

— Да, правильно, где-то так, — со злостью говорит он. — Я на что-то закрыл глаза, адвокатура расстаралась, прокурор сместил акценты в деле, судья не внял и, пожалуйста, вам, явный преступник оправдан… за деньги. Полностью и вчистую. Хорошо это или плохо? Конечно, плохо, но… а может и хорошо: в криминальной среде появится свой новый — ещё один! — спецагент. Главное, свой! Так создаётся другая сеть, специальная и нужная. По образу и подобию… И чем крупнее «рыба», выпущенная на свободу, тем криминальная среда или более управляемая, или подконтрольная. Причём, и «рыба» неприкасаемая, и ты неприкасаем. По крайней мере, тебя вовремя предупредят. И те, и свои! Вы, Григорий Михайлович, всё это знаете, это неписанный закон. К тому же, у судей и прокурорских появляются деньги, у меня тоже, у всех расширился круг взаимного уважения и поддержки… Я уже в чём-то замаран, тоже уже с кем-то — из тех и других — повязан… Но — важное! — я уже непотопляем. Потому что нахожусь среди «своих». Становлюсь элементом отдельной касты. Как чиновники в нашей стране, Думцы, правительство…

— Ага, это только в фильмах, Григорий Михайлович, менты в одиночку в чужих районах справедливость запросто наводят, руки бандитам и всяким отморозкам крутят, без звука садят «голубчиков» за решётку… Смешно это и неправда. Представляете, если бы мы, трое, приехали к вам в Москву и самостоятельно бы принялись отлавливать главных мафиози, например, в префектуре вашего Центрального округа, какую бы мы поддержку там получили? Чёрта с два! Нас бы в тот же день засадили либо в тюрьму по самым тяжёлым статьям…

— Это в лучшем случае! — заметил Олег.

— А скорее всего — расстреляли бы где-нибудь или просто удавили…

— Это как пить дать!

— Всё и везде схвачено, за всё заплачено… Противно! Тошнит!

Оперативники умолкли… Олег рассеяно кончиком ножа по салфетке водил, Николай зубочистку задумчиво во рту зло жевал. Михаил напряжённо смотрел в одну точку…

— Грустно… — заметил Григорий Михайлович. — Да, очень всё грустно. Мне вас жалко, ребята. Хорошие вы, я вижу, честные. Болеете за свою работу, но… Система стала ещё хуже.

— А потому, что такие как вы поуходили, других убрали. — Указал пальцем Олег. — А кто вам на замену пришёл? Разные прохиндеи, карьеристы, назначенцы, да оборотни. — Олег требовательно смотрел на собеседника. — Ну так, нет? Скажите, так?

Наболело, ох, наболело у ребят, видел Григорий Михайлович, но не перебивал. Пусть выговорятся, им это необходимо.

— А тень падает на всех, — выдержав многозначительную паузу, добавил Олег.

— А мы этого не хотим, — подчеркнул Николай.

— Мы другие, дядя Гриша, — заключил Михаил. — Мы из другого гнезда, вы же видите.

— Да, вы точно не курицы, вы скорее орлы даже, чем коршуны…

— Нам воздуха не хватает! Мы справедливости хотим! Понимаете? — Михаил резко бросил вилку на стол. Она жалобно звякнула, официанты вновь тревожно переглянулись. Михаил заметил это, наклонился над столом, сбавил тон. — Чтобы в очередной раз не выглядеть идиотами в глазах того или иного нашего клиента, благополучно выпущенного на свободу. А так получается. Да! Часто! Особенно в последнее время. Нам же обидно. Мы работали, работали… Стыдно в глаза друг другу смотреть. Обидно! Мы ведь не туалетные салфетки. Не пешки в игре таких вот начальничков. — Михаил зло кивнул головой в сторону, но всем понятно было, о каком начальничке говорит их командир.

— Короче, товарищ полковник, вам нужно возвращаться.

— О! — Григорий Михайлович удивлённо вскинул брови… Никак не ожидал такого поворота.

— Да, да! Правильно говорит Олег. А почему нет? Многие, мы слышали, возвращаются. Надо же систему в порядок приводить. Вы же тоже в этом повинны.

— Это как?

— А не нужно было сдаваться, — Николай рубанул рукой воздух. — Нужно было…

Но Олег его ловко перебил, с улыбкой закончил за товарища.

— К нам нужно было приехать, мы бы с вами… не допустили… такого бардака.

Оперативники усмехнулись на дипломатический ход Олега, застеснялись. Обстановка за столом заметно разрядилась. Понятно было, такие откровенные беседы оперативники с чужими людьми не позволяли, обстоятельства заставили. И официанты, заметив улыбки на лицах странных посетителей, тоже вроде бы расслабились. Один из них тут же подскочил к столу.

— Ещё что-нибудь будете заказывать, господа?

За всех ответил Олег:

— Это бы одолеть, — лениво заметил он, указывая на накрытый стол. — Спасибо. Очень всё вкусно.

— Приятного аппетита. Если что… — официант помахал рукой в воздухе. — Я — здесь, к вашим услугам.

— Ага. Спасибо!

И официант так же быстро удалился. Его проводил взглядами. С такой услужливостью не в морской форме ходить, а… Одинаково подумали все.

— Мне поздно уже, пожалуй, ребятки. — Вздохнув, заметил Григорий Михайлович. — Вольку на ноги поставить надо. — Все посмотрели на парня. «Сыщик» спал, неловко положив голову на край стола, того и гляди свалится под стол. Григорий Михайлович, поправил его руку. — Один он у матери. Да и у меня… Я за него отвечаю. Ему учиться надо, а он, в частные сыщики пошёл. Думал, наверное, не трудно, а оно вон как обернулось… Так что, спасибо, ребята, за вашу оценку, за ваше предложение, я пожалуй действительно виноват, вы правы, но… Меня если только в расстрельную команду сейчас записать, так на одной злости, ненависти, справедливость не построишь… Тут воля общая нужна…

— Так она есть, есть!

— И законы хорошие. Только…

— Прослойку менять надо, Григорий Михайлович, прослойку. Прилипал разных…

— Ладно. Я подумаю, — несколько неопределённо ответил полковник. — Только с делами разберусь, которые на нас с Волькой свалились, тогда и…

— Понятно. Вы теперь в Москву?

— Ещё нет. Немного задержимся. КолаНикола обещал город парню показать. Волька здесь первый раз, но ничего не видел. Нельзя друга обижать.

Николай с Олегом взялись за вилки…

— В общем, если что, Григорий Михайлович, мы рядом, — сказал Михаил, протягивая полковнику руку. Пожатие получилось крепким, с громким хлопком. Официанты вопросительно взглянули на столик. Олег расслабленно помахал им руками, ничего, мол, страшного, ребята, мы здесь, оставайтесь на местах…

— Спасибо, ребята. Будьте осторожнее. Маргоша знает как вас найти.

И все вновь посмотрели на Вольку. Тот, словно услышав знакомое имя, улыбнулся во сне.

20

Маша-Марго только что отнесла ответственному редактору, а по совместительству и главному редактору газеты КолеНиколе свою обличительную статью и, сидя за своим рабочим столом в новостном отделе, один за другим набирала номера телефонов. В статье говорилось о том, что «…в городе происходят загадочные убийства, похищения, даже взрывы, а правоохранительные органы, во главе со своим начальником Управления вместо преступников свидетелей ловят… Продолжение читайте в следующем номере». Это если коротко пересказать, а так, подвал целый. Серьёзная статья, жареный материал. Но статья её не занимала, её интересовали абоненты…

— Валя, привет, это Марго!

— А, Маргоша, привет-привет! — слышится в трубке обрадованный чуть хриплый мужской голос. — Какие дела? Что-то случилось?

— Понимаешь, Григорьич, нужно срочно встретиться, не телефонный разговор.

Григорьевич, надо понимать в честь казака Григория Мелехова отчество. Полное имя абонента — Валентин Григорьевич Мелехов, бывший детдомовец, сейчас… как бы это правильнее сказать, чтоб не обидеть, один из криминальных авторитетов города и пригорода в частности, то есть уважаемый человек, предприниматель.

— Так, Маня, как скажешь! Когда, где? Забивай стрелку.

— Валька, ты можешь по человечески говорить или уже нет, а?

— Маша, извини подлеца, совсем заматываюсь, забываю.

— Значит, в том, нашем кафе, на бугре… через полчаса.

— Маня, я боюсь, не успею.

— Только попробуй у меня.

— Есть, гражданин начальник. Буду как штык.

— Договорились.

— Ну пока…

— Что?

— Ой, извиняюсь, до встречи.

— То то…

Таким образом она успела переговорить ещё с двумя своими знакомыми, когда влетел главный редактор.

— Всё, Маня, я подредактировал. Статья пойдёт. Уже в вёрстке. А имя я своё поставил. Извини. За тем и пришёл.

— Николай Николаевич! — взревела Марго. — Это с какой это стати? Автор же я!!

— Маша, только в целях твоей безопасности, только в них. Мне всё пофиг, а тебе жить.

Кола Никола в очередной раз брал удар на себя, если последует.

— Николай Николаевич, ну вы же обещали…

— Да обещал. И ещё раз говорю — это в последний раз. Редактируй и подписывайся сама. Разрешаю.

— Николай Николаевич, ловлю на слове.

— Естественно! Когда я тебя обманывал.

На встречу в кафе молодые люди собрались точно в указанное Марго время. Как электрички приходят в японском Токио, знатоки это утверждают, минута в минуту. Само кафе можно не описывать, кафе и кафе, к тому же — мороженое. Несбыточная детская мечта всех детдомовцев. Сейчас — хоть от пуза, — кафе принадлежало Надежде Юрьевне. Отчество у неё, надо понимать, в честь первого космонавта.

Навалившись на стол руками, сидел знакомый нам по телефонному разговору Валентин Григорьевич, бизнесмен-предприниматель. Здоровяк, в летнем светлом костюме, жёлтой майке под горло с какой-то «не нашей» надписью, в узконосых модных туфлях без носков. Так и не привык Валька-толстяк надевать носки. Жизнерадостный, энергичный, по лицу которого всё время пробегали тени каких-то возможных хохм и подначек, но он успешно гасил их, под строгим взглядом Марго. Была и девушка…

Ну, девушка или молодая женщина — не поймёшь, высокая, в груди плоская, но с пышной причёской, с тенями на веках, ярко накрашенными губами, быстроглазая, говорливая, с бирюзовыми серёжками, которые никак не могли успокоиться от резких движений головы хозяйки, трепыхалась и бирюзовая цепочка на шее и на запястье левой руки, была она в лосинах и широком ярком блузоне, на ногах туфли на высоком каблуке. Ногти на пальцах рук длинные и выкрашены в тон губам. Девушка быстрая и говорливая. Вероника Вячеславовна Ветрова. В детдоме её так и прозвали — Верка-сквозняк. Всё всегда знала, всё видела, смело вступала в любые споры, которые естественно часто заканчивались дракой. Руки у Верки с детства были длинными, ноги тоже, сбить её с ног или «достать» можно было только палкой или веслом, что в детдоме считалось западло и не применялось, потому Верка и выходила победительницей. Никогда не ревела, никому не жаловалась, никого не сдавала. Мальчишки, даже из старших групп, её побаивались и уважали, она пользовалась успехом у мальчишек, хотя сама она их в грош не ставила. «Пацаны! Ну пацаны, что с них возьмешь. Дураки!» Выучилась на фельдшера. Пришёл и Вася.

Вася — это Василий Юрьевич Никулин. Тоже бывший детдомовец, сейчас таксист. Нескладный внешне, флегматичный, на чём-то своём всегда упёртый. Думает всё… Десятилетку закончил успешно, но поступил не в цирковое училище, как надеялись воспитатели, а в индустриальный техникум… Тем самым, не оправдал надежд, не стал вторым Никулиным, потому что с детства к технике склонен был. Начинал с утюгов, чинил их, даже какие исправные были. Разберёт, посмотрит, соберёт… Снова разберёт, посмотрит… Потом как-то два дня не вылезал из стиральной машины, она отчего-то сломалась. Директриса уже помощь в райсобесе запросила, деньги на новую стала собирать, а он взял и починил. К удивлению обслуживающего персонала детского дома, и гордости его воспитанников. Лет пять ещё техника исправно работала. Потом где-то со свалки притащил брошенный мотоцикл… Вернее, скелет от него… Не бросил. Год целый с ним возился. Угол возле угольного сарая вонючими железками завалил, а мотоцикл собрал. Не только всё приладил, но и завёл… Дыму было, грохоту, о! Всю детдомовскую детвору на нём по очереди по двору катал, дымно чадя своим «примусом». Радости-то было, и смеха… Насквозь все бензином пропахли… Стиральная машина неделю потом работала без отдыха. Механиком Васька стал. Его так и прозвали — Васька-механик-золотые руки. Сейчас — таксистом работает. Присутствовала и известная нам Маша Галина Светлова, и хозяйка «сладкого дома» — Надежда Юрьевна Макарова. Красивая женщина. Даже очень красивая…

Фамилия у неё не в честь известного пистолета, а в честь актрисы Инны Макаровой. Девочка с первых дней в детдоме считалась признанной красавицей. Головка белокурая, в кудряшках, лобик чистенький и овальчиком, носик чуть курносый, глаза большие, широко посаженные и васильково-голубые, и внимательные, ротик бантиком. Ушки, конечно, маленькие, розовенькие, аккуратненькие, ручки ножки тоже и улыбка, и смех — весенним колокольчиком… Дилинь-дилинь так, дилинь-дилинь… Ей тогда было три года или четыре… Глядя на неё нянечки заворожено умилялись, слов подходящих не находили, вздыхали — ой, красавицей девка будет. В том смысле, что не родись красивой, а родись счастливой. Девочку любили, жалели и оберегали. Мальчишки просто немели, тупели, шёлковыми становились, некоторые девчонки ей завидовали, но не по-злому, а так. Потому что мальчишек вдвое больше было, и разных… А Надька отъявленным сорванцом росла, её Верка-сквознячка всегда выручала. Подругой была. Теперь вот директор кафе-мороженое она. Нынешние детдомовские здесь «первые» посетители.

— Ой, ребята, какого я морячка вчера встретила… Вы не поверите! — вертясь и сверкая глазами, восторженно заявила Вероника Ветрова.

— Верка, опять! — насторожился Валентин Григорьевич. Верка прошлый раз ужасно сильно влюбилась, попыталась даже таблетками отравиться от неразделённой любви. Спасли! Это и насторожило Валентина Григорьевича. — Смотри мне, — пригрозил он, — чтоб без таблеток. Дай мне его данные, просветим — я с ним поговорю, потом и…

— Так всё, Вера, Валя, хватит трепаться, — остановила Надежда Макарова, хозяйка кафе. — Маша, говори, что за дело, времени нет, видишь…

Действительно, кафе почти заполнено детьми, галдящей и подвижной мелюзгой. Для бывших детдомовцев привычная атмосфера, как раньше… Кто их секреты подслушивать здесь будет…

— Нужна ваша помощь.

— Ну, Маш, какие дела… Сколько? — Спросил Валька и полез в карман.

— Тут другое, — остановила его руку Марго и в общих чертах поведала присутствующим об убийстве в гостинице, об аварии и сгоревших трупах…

Слушая, Валентин по-детски со вкусом слизывал с ложечки мороженое. Чашечка и ложечка терялись в его больших руках. Вероника Ветрова сочувствующе качала головой. Надежда Макарова хмурила лоб, Василий спокойно ел мороженое…

— Так от нас-то что надо, Маша? — Отодвинув от себя уже пустую креманку, Валентин пожал плечами. — Мы же, в натуре, не менты тебе какие, не прокуратура, не… ссуч…

— Валька, ты опять! — Прикрикнула Веерка, даже кулаком по столу стукнула. — Ну-ка, извинись перед дамами.

— А чё я? Извиняюсь, конечно. Вопрос-то узко специфический.

— Ещё раз такое чего-нибудь брякнешь, не посмотрю, что авторитет — в лоб врежу. — Грозя пальцем, заявила Вероника Вячеславовна. Ей можно было верить.

Авторитет увял, принялся ложечкой выуживать мороженое.

Выдержав выразительную паузу, Марго вздохнула, и продолжила…

— Понимаете, ребята, Григорий Михайлович уверен, что это всё липа, инсценировка, а на самом деле…

— О, а это ещё что за фрукт? — перебил Валентин. — Новый твой хахаль?

— Валька, чего ты к ней пристаёшь, точно у меня сегодня схлопочешь, дай человеку договорить… Ну-ну, Маш, и кто это? Симпатичный? Холостой?

— Верка, это не холостой, это полковник из Москвы. Он с Волькой приехал, чтобы с этим делом разобраться…

— Ещё и Волька какой-то, ну и… — Валентин свой ехидный вывод не произнёс, осёкся под напряжённым Веркиным взглядом. — Так, и что? — Спросил он довольно искренне. — Говори толком.

— В общем, нужно срочно узнать, кто это всё сделал, и где этого Волкова прячут. Чтоб спасти.

— Понятно, а Волков это, значит…

— Да, тот, кто как будто бы разбился в машине и сгорел.

— Маня, — впервые подал голос Василий, — а может, он действительно того… я что-то такое слыхал, вроде…

— Вот, потому я вас и спрашиваю: мне нужно точно знать — кто и где. Всё.

— Ну Маргоша, у тебя и запросы… — усмехнулся Валентин и чуть отодвинув лицо, не удержался от замечания. — Ты своего лейтенантика попроси, пусть расстарается. Он же в ментовке служит. Ему и карты в руки. Николай этот.

— Валя! — одёрнула Марго. — Валентин Григорьевич, то, что узнаешь ты — не один следователь не узнает. И вы все.

— Это верно, — сразу согласился авторитет-предприниматель. — Мы не менты, менты — не мы.

— О, Машка, глянь, кто заявился. Твой. Чего это он… — Толкнув подругу в плечо, на ухо сообщила Веерка.

На пороге кафе, выискивая кого-то глазами, стоял Николай. Марго поджала губы.

И Валентин и Василий, и Надежда увидели оперативника, столбом застывшего над ребятнёй.

Валентин понимающе хмыкнул: ну вот, только о нём сказали, как он тут и нарисовался… И Николай их уже увидел, уже улыбался Марго, приветственно махая руками.

Марго торопливо подошла к нему.

— Привет! — радостно поздоровался он. Правда выглядел он довольно растерянно, но улыбался.

— Привет, привет, — сухо поздоровалась она. — Чего здесь делаешь? Мороженого захотел?

Николай смотрел на неё…

— Нет, тебя хотел увидеть, убедиться.

— Увидел? Убедился?

— Да!

— Ну и всё, иди на работу, — отрезала она. — Лови преступников.

— Маня…

— Всё, я сказала! Ты мне мешаешь, у меня совещание. Кстати, а кто это тебе сказал, что я здесь?

— Никто.

— Ну, ты же как-то пришёл сюда… Кто-то же тебе сказал?

— Нет, мне маячок сказал.

— Какой морячок? — Не поняла Марго.

— Не морячок, а маячок, — легко поправил Николай. — Сейчас познакомлю… — Николай неожиданно притянул её к себе, как бы случайно обнял, ткнулся носом в её шею, она не ожидала, оттолкнула его, но он уже демонстрировал ей что-то на своей ладони. — Вот он. На липучке. Я снял его. Видишь? Клопик такой маленький. Выручил. Японский. Классная штука.

Марго во все глаза смотрела на Николая…

— Ты значит подсматривал за мной, подслушивал? — рассердилась девушка.

— Маша, Маша, ты что, — испугался Николай. — Я не подслушивал! Я только чтобы убедиться, что ты в безопасности, чтоб тебя не обидели… В превентивных так сказать… Как знал. — Николай лепетал что-то непонятное, но Маша уловила главное для себя. — Я же вижу кто с тобой, — Николай кивнул в сторону Валентина. — Это же Мелехов, это же авторитет!

— Это для тебя он авторитет, — заявила она, — а для меня он просто друг, как брат.

— Ой, Маша, скажи мне кто твой друг, и я скажу…

— А ты мне тогда кто? — перебила Марго.

Николай на секунду запнулся.

— Хорошо, а Волька тебе кто? — в свою очередь спросил он.

— Волька? — Удивлённо рассмеялась Маша, не ожидая такого поворота. — Ты ревнуешь?

— Если честно, то да! — признался Николай.

— И правильно, потому что я ещё не решила, кто из вас лучше.

— Я — лучше! — Уверенно заявил Николай.

— Ага, ты! Ты с клопами.

— Так это же только для дела, — и без перехода, огорошил. — Маша, вашу редакцию разгромили. — Сообщил он, глядя на неё. Она услышала, но не сразу поняла какую редакцию…

— Что?

— Потому я и прибежал сюда. За тебя беспокоился. Тебе нужно срочно спрятаться.

— Ой… А КолаНикола?

— Жив, жив, Кола Никола. Он молодец! Говорят, в больнице. Вне опасности. На скорой его сразу увезли. С сотрясением…

— Мамочки! — прижимая руки к груди, белея лицом, воскликнула Марго.

— Маша, спокойно, я здесь! — успокаивая, заявил Николай, обнимая её за плечи…

За столом заметили странности в поведении и лице Маши, заволновались, но по разному.

Валентин вскочил. Разгребая ребятню руками, направился на выручку. Верка повисла у него на одной руке, Надежда на другой. Это несколько замедлило ход «танкера», но не намерения… Василий тоже не отстал, угрожающе двинулся следом. На визг ребятни и шум разбрасываемых стульев, Маша повернулась в руках Николая, отстранилась.

— Нашу редакцию разгромили, — одними губами прошептала она.

— Чтоо? Кто? Кто разгромил? Ур-рою! — взревел Валентин, наступая на Николая.

— Сорок минут назад. Неизвестными. Объявлены в розыск. — Ничуть не пугаясь нависающего над ним громилы, поведал Николай, прижимая к себе Марго.

— Суки! Кто? Кто? — ничуть не смущаясь ребятни, испуганно и удивлённо уставившихся на взрослых, ревел Валентин.

— В первую очередь, сделайте то, что я сказала, — без интонаций, плоским голосом произнесла Марго. — Это в первую очередь.

— Я понял, Маня, я понял. Но и этих… — вращал глазами Валентин.

— Этих мы сами найдём. Без вас, — заверил Николай.

— Ага, найдёте вы, дождёшься от вас.

— Кому надо — дождутся! — Зло ответил Николай, в упор глядя на Валентина. Прозвучало это угрожающе и недвусмысленно, Валентин Мелехов отчего-то сразу сник.

21

Ольга Леонардовна и душой и телом отдыхала в заграничной командировке. Привычное московское напряжение само собой улетучилось, стоило только самолёту приземлиться в аэропорту города Берн. Теперь с её лица не сходила естественная улыбка, молодая, озорная, любопытная, какой никто не видел и не знал её раньше. Там, в Москве, ей приходилось соответствовать мудрой и многозначимой чиновнице, пекущейся о нуждах и чаяниях своего многострадального «сирого» электората. Брови хмурить, даже кулаком по столу иной раз стучать, чтоб призвать людей рассчитывать больше на себя, нежели на государство — оно у нас не резиновое, если хотите знать! — у государства и без нас с вами много проблем! — главным образом сбагривать проблему заместителям, которые ничего не решали, только выслушивали, записывали и перезаписывали людей, обещая посодействовать в решении той или иной проблемы. Тонко намекая: надо ждать. Что произносилось со скрытым значением — надо ж дать! Но этим всем Ольга Леонардовна конечно же не занималась. На то другие люди назначены были. Намного ниже её по должности, но молодые, с блестящей характеристикой, с высшим юридическим образованием, специально подготовленные, психологи. «Тонкорунные барашки», как иронизируя, с юморком, в кулуарах говаривал бывший первый президент СССР Михаил Сергеевич Горбачёв. Они и сами не знали для кого именно деньги брали. Так всё хитро устроено было. По образцу сицилийской мафии, только усовершенствованной и доработанной. В случае засветки, горело всего лишь два человека. К тому же, зам начальника Управления МВД РФ жёстко контролировал ситуацию, руку на пульсе зорко держал.

А сейчас, здесь… О! Здесь всё было по другому. Капиталистическая страна. Швейцария. Берн… Удивительно прекрасные, впечатляющие Альпы! Шильонский замок, о котором Байрон писал в своей поэме «Шильонский узник», Женевской озеро, Баденское… О! О!!

Московская чиновница Международный симпозиум посетила только на открытие. Отметила день и час, когда представлена с докладом, передала «правление» делегацией своему заму и уехала отдыхать. Благо таких приглашений было несколько. Одно по поручению зам главы Администрации президента — нужно было встретиться с немецким видным бизнесменом, естественно мульти миллиардером… Она вновь вспомнила свой разговор, который состоялся накануне её поездки в офисе на Старой площади.

— Ольга Леонардовна, — обратился он к ней, когда она, сияя почтением и вниманием, присела на краешек огромного мягкого кресла в его кабинете. Человек молодой, из когорты выдвиженцев от блока московских силовиков и Санкт-Петербуржских экономистов, с хорошей «школой» за плечами, мощнейшей административной поддержкой. Лицо холодное, взгляд колющий, даже подобающая разговору улыбка на лице не скрадывала властный и раздражительный характер хозяина кабинета. Держал с ней дистанцию. На публике лицо его было другим. Когда рядом с президентом сидел, вежливый, внимательный, когда «на ходу» или в пресс-центре интервью давал. Прислушивался похоже к рекомендациям имиджмейкеров. А здесь, очень близко и без телекамер… Брр… Короткие фразы, порой абстрактные, с сознанием разделяющей дистанции, как доктор разговаривает с очередным «чужим» пациентом… — Вы знаете, я полагаю, как трудно сейчас нам всем организовать страну на подъём экономики, как трудно бороться с засильем олигархов, коррупционеров. Не всех ещё президент построил, стране не хватает бюджетных средств, а те, что отпускаются «на места», не все, к сожалению, доходят…

— Да, Виктор Вениаминович, это, к сожалению, бич нашего времени. — Уловив паузу, Ольга Леонардовна удачно, как ей казалось, поддакнула. Знала, вовремя войти в тон разговора, значит, разделить заботу и боль начальства. — Но мы, на своём месте, с этим успешно бо…

Зам главы вроде и не слушал её, перебил.

— Ах, о чём мы с вами говорим, вы и так всё понимаете, — словно сам с собой разговаривая, воскликнул Виктор Вениаминович, помолчал некоторое время раздумывая о чём-то «большом и вечном», поднял взгляд. — Мне вас представили как человека, ммм… сотрудницу толковую, опытную, способную, преданную… Знающую проблемы и Центра, и страны… Вы же у нас управленец можно сказать первой волны, с назначением народно избранного мэра?

— Да, Виктор Вениаминович.

— И в ЕдиноРоссах вы с первых дней?

— Да, Виктор Вениаминович. Даже проект первого устава сама разрабатывала… в составе разработчиков.

— Да-да-да… Я знаком с вашим послужным списком.

Ольга Леонардовна подняла бровь, почувствовала себя совсем уж неуютно.

— В нём есть занятные положительные моменты, занятные. — С неопределённой интонацией заметил он. — Потому к вам и обращаюсь.

Ольга Леонардовна поперхнулась, но почти бодро произнесла.

— Я вас внимательно слушаю.

— Вы сейчас летите в Берн на Международный симпозиум…

— Так точно, — почему-то по-военному произнесла она. Собеседник и бровью на это не повёл. — Распоряжение такое есть. Я ознакомлена. Состав делегатов подготовлен. Люди все опытные, надёжные. Я расписалась.

— Я в курсе. Так вот, мы хотим, чтобы вы приватно встретились с одним человеком. Решили с ним все проблемы. В положительном, естественно, для него ключе. Подчёркиваю: в положительном. Это очень важно не только для нашей страны, для народа, для президента, но и для вас лично. Вы понимаете? Справитесь?

— Я? Я всё сделаю. Я постараюсь. А что нужно сделать?

— Это позже! С вами свяжутся. — Виктор Вениаминович едва заметно пошевелил рукой. — Мне нужно было ваше принципиальное согласие. Вас введут в курс. — Неожиданно изобразил на лице яркую радость от встречи, надо полагать заканчивая её, словно был перед телекамерами. — Спасибо за время которое вы выделили для беседы. — Ещё шире улыбнулся, демонстрирую хорошую работу кремлёвского дантиста, знание этикета, и наличие собственного юмора. — Всего доброго. — Пожелал «поместной» чиновнице и первым поднялся. Ольга Леонардовна чуть замешкалась, выбираясь из кресла…

Долгое время она потом размышляла, что же там было такого «занятного», в том её послужном списке, как с лёгкой усмешкой заметил Виктор Вениаминович, и чем ей это могло грозить? И ещё, как она неловко выбиралась из кресла. А он смотрел… Внимательно и снисходительно… Так смотрит лиса на загнанного зайца или удав, слегка уже придушив телёнка…

Жаль. Неприятный осадок остался от встречи.

Позже, в другом месте и другой человек, не называя себя, объяснил ей задачу. Ха, и всего-то! «…под небольшой для неё процент». Вот это уже было интересно.

Ольга Леонардовна должна была провести приватные переговоры с неким господином Герхардом Когелем. О закупке рекультивированной земли в нижегородской области — два метра глубиной, на площади трёх гектаров — с места бывшей свалки отходов химических производств. Вопрос был только в цене. Порядок цифр предварительно уже обговорен, она должна была только подтвердить согласие… ммм… правительства. Почему именно она, это было приятно: ей доверяют. А во-вторых, дело было довольно щекотливым. Ни к чему правительству светиться. А для неё это некий шанс. Ей можно. Для послужного списка. К тому же, саму свалку г-н Когель уже, ещё при прошлом губернаторе, закупил и только что вывез, оставалось вывезти землю… Но местный природоохранный министр — дурило! — взял и упёрся… Но это дело времени и работы соответствующих чиновников, знала Ольга Леонардовна, не убедят дурилу, в крайнем случае, — подключат, например, Сергея Бадаевича. Хороший человек. Способный. Старательный. Преданный. На своём месте человек. Генерал. Почти на министерской должности. С хорошей служебной «историей». Быть ему если не министром внутренних дел страны, так его заместителем — точно. Со временем. Если не проколется. О Когеле.

В своё время она представлена ему в Москве была, познакомились однажды. Немец как немец. Чистенький, корректный, вежливый, предупредительный… Но — миллиардер. А по виду, и не скажешь. Эсэсовская форма бы ему больше пошла к лицу, почему-то отметилось. Поди ж ты! На России наверное и заработал свои миллиарды, фашист недобитый, подумала она по старой своей коммунистической привычке. Но тогда приветливо улыбалась… Слушая его вкрадчивый голос, Ольга Леонардовна различала некоторые немецкие слова, даже целые предложения — в пору президентства ВВП, вся мэрия принялась было изучать немецкий язык, но на пост вдруг заступил другой президент, вся учёба встала. Не разобрались пока в его пристрастиях. Скрытный какой-то. Неторопливо говорит, не мигая смотрит широко поставленными глазами, вскидывая голову, отмеряет важность сказанного. ДАМ. И как быть остальным, не думает, если до сих пор хотя бы «перед своими» не раскрылся. Только этого все и ждут. И она тоже.

В тот раз, мягко пожав её руку, Когель расшаркался в предложениях «желательно его посетить», «непременно принять предложение» и прочем. Случай представился. Точнее не представился, а организован был. Но перед этим необходимо было насладиться тёплыми объятиями своего олигарха.

Желанная встреча, как она поняла, страстная для обоих. На свой счёт она не сомневалась, только самой себе могла признаться — да, влюбилась, и как в самца, и в его социальный статус. В статус, конечно, больше, но и в самца тоже. В последнем случае — просто «тормоза» взяла и отпустила. Влюбилась и влюбилась. Это и не удивительно в её годы. А вот он… на шесть лет моложе её… Он-то что? Не скажешь же, что безумно влюбился. Смешно. На фоне современных моделистых тёлок, оторви, да брось, она — точно кастинг провалила бы, а вот он… Как пылкий мальчишка, на виду у всех папарацци, как специально, с объятиями её встретил в аэропорту, вручил огромный букет алых роз, сам распахнул дверь лимузина, в салоне шампанским угощал. Глаз не сводил… Даже не дал переговорить с представителем оргкомитета, со своими, торопливо увёз, быстрее, быстрее… В отель, который, оказывается, был его личной собственностью в Берне, уже третий год. Поселил в президентском номере на шестнадцатом этаже, номер из пяти комнат, и каких!! Все комнаты в свежих цветах! И ванна уже наполнена, и стол сервирован… А подарки какие, мама дорогая! Только брильянты. И диадема, и колье, и серьги, и перстень… И всё это на голое тело… перед ним и перед огромным зеркалом… Изумительная красота, жуткая дороговизна, а чувства какие, объятия! От него завораживающе пахло юношеским потом, как в её девичестве когда-то, она смутно помнила, как он без устали любил её… тело, как целовал… От чувств она едва сознание не теряла. Что-то подобное она испытывала со своим референтом, молодым юношей… Тоже сильным, красивым Апполоном, но в том случае скотским сексом всё ограничивалось, безудержным, дикими, ненасытным… Он утомлял её, как тот олень олениху. Словно автомат юноша работал, как машина… А здесь, сейчас… когда на тебе брильянты и…

— Завтра мы летим в Малибу. Летим. Это обязательно. Должен же я показать хозяйке её скромное бунгало. Ты хочешь, хочешь? — ещё тяжело дыша, глядя в зеркальное отражение на потолке, предложил он.

В подаренном поместье она ещё, к сожалению, не была, но очень хотела, потому что гордилась, не представляла даже, хотя видела его в Интернете, почти грезила. Она и — хозяйка такого великолепия… Невероятный подарок. Шикарный! Как все её брильянты теперь. Из России ещё на тот момент она не выезжала. Случая не было… А теперь… Теперь есть! Лёжа уставшей разделанной тушей, мокрой от пота и в блеске брильянтов, она ответила.

— Ой, я же не могу, дорогой, у меня завтра рабочая встреча…

— Тогда полетим сегодня. Двенадцать часов нам хватит. Только позвоню… Летим?

— А вдруг билетов нет.

— Какие билеты, дорогая, я же «Гольфстрим» фрахтую. Он ждёт, только скажи.

— А у меня купального костюма приличного с собой нет.

— А зачем он тебе? Там же никого не будет. Весь пляж наш…

Вот это как раз ей было непонятно. Это не согласовывалось. Как можно женщине быть одной? Пусть и без купальника, но… Для чего же тогда она сама, её образ, тело… Если никто-никто этого не видит.

— Будем только ты и я. Согласна?

— А украшения?

— Или в банк на хранение положим или с собой возьмём. Тебе они нравятся?

— Очень! Я просто без ума! Прелесть! Я тебя люблю! Никаких банков, с собой возьмём! Ни у кого, я уверена, таких украшений нет! Наши бы увидели… от зависти подохли бы. Все и сразу. Это же целое состояние!

— Ерунда! У меня в Южной Африке маленькая золоторудная компания круглые сутки работает… Мне объёмы нужны. Земли, горы, карьеры…

— Ну, этого добра у нас полно. Россия — необъятная страна. Был бы инвестор…

— А я для чего, а? Хорош я инвестор для тебя, хорош? — вскричал он, запрыгивая и входя в неё.

— О! Ооо! Ты… ты… Ох… Ты просто прелесть… Ты… Ещё! Ещё!.. А двенадцать спален — это нам зачем? — неожиданно даже для себя самой, спросила она…

Он не сразу ответил, продолжал ещё утолять страсть, но всё же сбавил «обороты»…

— А чтоб каждую ночь в новой спальне, а? — Наконец нашёлся он, вновь убыстряя темп. — Как тебе идея, как?

— Так! Так… А…А… О…О…

Всё остальное время, пока он не отвалился, она старательно имитировала соответствующую страсть, думая о том, как будет жить в таком четырёхэтажном поместье одна… пусть и с ним… Придётся с собой референта взять. Мало ли какие вопросы могут возникнуть по-бизнесу… на Родине, например… Ха, Родина! Родина — уродина! С таким олигархом, у неё везде Родина.

22

О том, что в редакции что-то ужасное стряслось, Николай Николаевич Свешников, главный редактор, находясь в своём кабинете, понял сразу, как только услышал непонятный шум и громкий визг сотрудниц. В первое мгновение в испуге замер, прислушиваясь… Потянулся было рукой к трубке телефона — что там охранник? — но шум, усиливаясь, с грохотом ввалился в его кабинет. Пинком открыв дверь, на пороге возникли несколько человек. В камуфляже, но без опознавательных знаков, без оружия, значит, не ОМОН, понял Николай Николаевич, в масках, в армейских ботинках, с цепями и бейсбольными битами в руках, в чёрных перчатках, у одного в руке зажат кастет.

— А, вот ты где, с-сука… — глухо взревел из-под шапочки голос первого, и он, и ещё один, такой же, замахиваясь, без раздумья бросились к столу главного редактора. Остальные налётчики, размахивая цепями, принялись крушить мебель и кресла в кабинете. Из коридора доносились истошные женские крики, возня, грохот разбиваемого стекла, что-то гремело и трещало…

Налётчики! Мгновенно промелькнуло в мозгу редактора, и уходя от летевшей в его голову дубины, отскочил в сторону, вскочил на стол. Защищаясь, автоматически, без замаха сильно ударил ногой в ближайшую чёрную шапочку. Голова у налетчик резко дёрнулась в сторону — не сломать бы позвонки! — мелькнуло в сознании защищающегося. Он ещё не понял серьёзность намерений ворвавшихся, не готов к такому был. Прорези на шапочке нападающего сдвинулись, бита из рук вывалилась и он сам, вместе со своим орудием, ломаясь в поясе, исчез из поля зрения, свалился под стол. Его товарищ, с цепью в одной руке, намотанной на кулак на манер огромной железной перчатки, удивлённо отшатнулся, но среагировал, резко двинул кастетом, метя Свешникову в коленную чашечку.

Николай Николаевич словно предвидя, мгновенно выполнил разножку, ушёл от удара и пяткой ноги саданул налётчику в нижнюю прорезь его шапочки, в челюсть. Запрокидывая голову, налётчик по инерции упал на стол. Столешница от тяжести прогнулась, треснула, грозя развалиться, окрасилась кровью. Не давая налётчику подняться, Николай Николаевич, ребром ладони резко рубанул в нижнюю часть свода черепа. Оставляя за собой красную широкую полосу на редакторских документах и некогда полированном столе, налётчик сполз под стол. «Так, хорошо, минус «2», как на тренировке, машинально подумал Николай Николаевич, вскакивая и вновь принимаю боевую стойку. Меняя разножки, балансировал на углу поломанного стола, «танцевал», не пытаясь спрыгнуть. Оставаясь на верху, ему, с его маленьким ростом удобнее было работать ногами, как на «реальной» тренировке в полный контакт. Даже азарт некий появился… «Ну-ну, я здесь! Здесь, ребята! Ко мне, ко мне!»

Остальные налётчики, уловили, что их товарищи не участвуют почему-то в погроме, удивлённо повернулись, и не сговариваясь, перепрыгивая через разгромленные куски мебели, кинулись к хозяину кабинета. Ловко увернувшись, КолаНикола проскочил между ним, оказался за спинами, и не давая развернуться, локтём одной руки и другой, резко ткнул каждого из них в поясничную область, в крестец. Оба налётчика, сломавшись, повалились друг на друга. «Добивать», как положено было, Николай Николаевич не стал, знал, болевой шок продлится минут пять, десять… Бросился в коридор. Там шум не убывал.

Все двери кабинетов были распахнуты, в них слышались крики, женский визг и грохот, как в заводском цехе металлозаготовок. Подскочив к ближайшей комнате и заглянув в неё, КолаНикола кроме жуткого погрома увидел и двоих «молодцов», бейсбольными битами крушивших компьютеры и гордость редакции, цветной стационарный японский принтер. Пол весь был усеян деталями разбитых телефонов, факсовых аппаратов, настольных ламп, листами бумаги, разбитыми стульями, стёклами и полками шкафов. Две сотрудницы, молоденькие журналистки и зав отделом Павлик, тоже недавний выпускник журфака, забившись в углы кабинета, прикрывали головы руками… Увидели главного редактора. Икая, журналистки перестали рыдать, зав отделом глаза в испуге округлил. Ободряюще подмигнув им, больше в азарте, маленький Николай Николаевич пригнувшись, вбежал в комнату, оглянулся по сторонам, в поисках чего-нибудь подходящего, схватил в руку подвернувшуюся ножку от одного из разбитых стульев, подскочил к первому. Ткнул его в спину, привлекая внимание. Тот оглянулся… немедленно получил удар палкой по голове, теряя сознание упал. Второй налётчик, тоже дёрнулся в сторону маленького противника, но не успел: КолаНикола был резче. Как и его двойной удар — палкой и локтем левой руки в челюсть. И в этой комнате шум прекратился.

Но были ещё две комнаты… В одной из них главреду не повезло. Не успел он заглянуть в следующую, чтобы сориентироваться, как получил удар деревянной полкой от шкафа по голове. Один из налётчиков у двери стоял, на васаре, как говорят. Опередил. Свет в глазах главного редактора мгновенно исчез, он упал, ударившись подбородком об пол. Не слышал дикого женского крика. «Убили! Ой, убили! Сволочи!! Вы его убили!»

Этот крик почему-то сигналом послужил налётчикам, как «отбой». Сталкиваясь в дверях, они бросились сначала на выход, где-то человек шесть оставшихся… но тут же вернулись за остальными… Одних просто волоча, других поддерживая, выволокли всех на улицу, загрузились в два джипа и, газанув дымным выхлопом, отъехали от дверей редакции.

Девчонки этого не видели, рыдали, склонившись над телом главреда: «Дядя Коля, только не умирайте! Только не умирайте!», Павлик истошно и зло взывал в трубку сотового телефона: «Милиция! Милиция! Скорая! Скорая!!» В коридоре, шатаясь, держась за голову и заплывающие от удара глаза, с окровавленным носом появился охранник редакции, он под лестницу отброшен был, не смог оказать сопротивление, даже на тревожную кнопку не успел нажать…

Первой, визжа сиреной, приехала «скорая». Медики вбежали уже сразу с носилками. Впереди медичка, за ней медик с чемоданом. «Где? Чего тут у вас?», мимоходом спросили, перешагивая через битый мусор. «Сюда, сюда!», не отвечая на вопросы, испуганно сжавшись, махали журналистки из коридора руками.

Пострадавшего медики осмотрели прямо на полу… «Так, что с ним?», наклонясь над потерявшим сознание, спросила врач. «А его это… бандит доской у… у… ударил! Доктор, скорее помогите. Он… он…» Девчонки не озвучивали самое страшное предположение.

С тем же ровным лицом врач и её помощник осмотрели пострадавшего: глаза, пульс, сделали укол… Врач молча кивнула двум, с носилками стоящим, медбратьям.

— Доктор, он жив? Жить будет? — сдерживая всхлипы, спросил Павлик.

— Будет, будет, — легко ответила врач. — Снимок сделаем, курс проведём… Всё будет в порядке. Сотрясение… Грузите. — Ещё раз приказала медбратьям.

Те быстро справились.

Глаза у Свешникова были закрыты. На лице проступила белизна. На полотне носилок он казался совсем маленьким и жалким. Но… выносили его головой вперёд, точно вперёд, все это отметили. Значит, жив! Есть надежда.

— Всем остальным — успокоительного, — приказала врач. И её помощник тут же отмерил всем соответствующие дозы в маленьком стаканчике. Проглотив миксутуру, всех передёрнуло. Врач удовлетворённо кивнула. «Ничего, сейчас подействует. У вас шок». Укладывая чемодан, уточнила:

— Всё? Ещё пострадавшие есть?

— Есть, — ей ответили, — охранник.

— Это который? Где он? — врач оглянулась.

— Дядя Коля… — позвали.

Дядя Коля появился.

— Угу, стойте там, — разглядев, приказала врач. — Мы подойдём.

Усадив на уцелевшую тумбочку, охранника осмотрели, он был слаб, ему дали чего-то понюхать, так же сделали укол, на глаза наложили какую-то мазь, поверх намотали бинты, забинтовали всю голову, уложили на носилки, и так же, головой вперёд вынесли.

— Тоже у нас побудет. Понаблюдается. Обоих в Центральную. В справочной, будете звонить, вам скажут, — выходя, заметила врач. — Мы поехали.

— Спасибо, доктор! — за всех поблагодарил Павел.

— Я не доктор, я врач, — в чём-то непонятном призналась женщина, и вслед за своим помощником, вышла в коридор.

Тотчас с улицы донеслась милицейская сирена… Приехали. Появились и они. Четверо. Милицейский наряд. Вошли осторожно, как бы с ленцой, «О! Кто это у вас тут, едрень-фень, таких дров наломал?», переглянувшись, риторически поинтересовался первый. Все четверо были в касках, с автоматами наизготовку. Как по заминированному полу, осторожно заглядывая в кабинеты обошли все комнаты, переступая через разбросанные и разбитые предметы. Расслабились, увидев, что задерживать — увы! — некого… Вслед за ними в коридоре появились ещё двое, тоже подъехали, в штатском, следователи, потом ещё… в прокурорских мундирах.

Осмотрели всё. Многое сфотографировали. Личных предметов нападающих не обнаружили, только следы погрома. Сняли показания с пострадавших, записали, пострадавшие-свидетели расписались…

— Так… Понятно… Угу… Угу… Найдём. — Односложно пообещали. — Никуда не денутся. Можно наводить порядок. — Разрешили. И тоже уехали.

Это если коротко. Об остальном Марго узнала чуть позже. Когда вбежала в редакцию в разгар уборки…

23

Валентин Григорьевич Мелехов, один из местных авторитетов города, который, мы знаем, большой, здоровенный, только что присутствовал на встрече бывших детдомовцев и получил строгое задание от Марго «найти» и «установить», известие о чьём-то наезде на офис редакции в которой работала его однокашница, воспринял как свою личную боль и обиду. Как, в принципе, и Надежда, и Василий, и Верка-сквозняк. Но каждый из них имел свои возможности и связи.

Валентин тут же, не отходя от порога кафе, назначил своим основным помощникам немедленную стрелку… надо говорить встречу. Голос при этом проявил строго начальственный, как и подобает автор… эээ… солидному предпринимателю. Они тут же естественно явились. Не важно куда, не важно на каких машинах, главное, приказ босса выполнили быстро и неукоснительно. В той среде, как известно, жёсткие законы. Это у обычных менеджеров можно понты начальнику крутить, мол, трамвай с рельсов сошёл, колесо спустило, гаишник — понтяра — остановил, сволочь такая, полный шмон устроил, схавал сто долларов и отпустил… Тут нет. Хоть больной, хоть пьяный, встань и явись. Кстати, внешние данные этих личностей описывать тоже нет смысла, чтобы время не терять, они в ментовской картотеке все отлично прописаны и в профиль, и в фас, с отпечатками пальцев, можете поинтересоваться — альбом такой большой и толстый, но… Работают теперь чисто, живут «по законам», нигде не светятся. Время выяснений — кто в городе есть кто — прошли, остались в прошлом веке, сейчас все «упаковались», у каждого своя «поляна», свой бизнес, досконально изучили основные статьи УКа РФ, у каждого есть свой советник адвокат, а то и не один. Никого на голый понт не возьмёшь. Просто так статью не пришьёшь, как к чему-то, извините, рукав, хотя, случается…

— Значит, задача такая, господа помощнички… — начал Валентин Григорьевич…

Далее, чтобы не смущать чувственное восприятие читателя, беседу «старших менеджеров» перескажем в понятной транскрипции.

— … на нашей территории, как я узнал, кто-то провёл две не санкционированные акции. — Босса внимательно слушали, прихлёбывая скажем… обезжиренный кефир из тонкостенных высоких стаканов. — Мне не понятно, почему я узнаю в последнюю очередь?

— Валентин Григорьевич, — вытирая белоснежной салфеткой белоснежные следы с губ, отозвался один из них. Не сказать что самый старший по возрасту, но, возможно, более продвинутый. — Если вы говорите про убийство и взрыв в гостинице, то мы это уже обсуждали, ни мы, никто из местных не при делах, это оттуда, — менеджер многозначительно указал пальцем на потолок, и уточнил, — из конторы. Потому что так грязно, никто уже не работает. Зуб даю.

— Короче, — рассердился босс, даже по столу кулаком грохнул. — Мне завтра к вечеру нужно знать, куда делся тот ханурик, который якобы слетел с трассы и сгорел в машине вместе с двумя подельниками. Вопросы?

У старших менеджеров вопросов не было. Люди не в армии, да и там, говорят, советуют молчать.

— Всё я сказал. Исполнять! — Приказал Валентин Григорьевич.

Старшие менеджеры немедленно растворились в зыбкой городской людской среде.

Верка-сквозняк, длинная худая и плоская, Вероника Ветрова, фельдшер, быстроглазая, и говорливая, ещё и влюбчивая, как мы случайно узнали, пошла другим путём, своим. Она же старшей медсестрой в городской акушерской клинике работает, там всегда все всё знают. Это естественно. Когда сидишь как препарированная лягушка в гинекологическом кресле или лежишь на Узи, особенно на сохранении, чего только о себе и об окружающих не узнаешь, особенно о мужиках, точнее о мужчинах… О! Женщины они такие. Дай только тему, только направь… Верка и направила… Если всё, что за сутки Верка услышала и узнала взять и выжать, как мокрое бельё, удалить воду, в остатке блеснут зёрна или одно… как посмотреть.

Получалось так (это про зерно).

«Всё подстроила конечно же женщина, даже не женщина, а девушка. Такая, как Ума Турман в кино «Убить Билла». Только она не из наших, не из местных, а из этих, из «Фабрики звёзд». Дура-дурой, но умная. Красавица, певица и всё такое… Когда эти — мужики — летели с откоса, она их из машины один за другим повыдёргивала, крутая такая, как морковки с грядки, других всунула в машину и бабах потом, все всмятку и пожар. А она на Багамы… с этим, с режиссером».

Веерка поняла — они не знали.

От Надежды Макаровой тоже можно было ничего не ожидать. Действительно, чего она в самом деле — сладкая женщина — может узнать сидя в своём кафе-мороженое? Ничего. Где какие цены или какой холодильник лучше холод держит… Хмм… Нам это с Марго надо? Не надо. Оставался ещё один участник совещания, однокашник Василий. Обычно молчун. Холостяк. Таксист. Механик золотые руки и прочее. О нём.

Как известно, сам город и обстановку в городе лучше всех знают только таксисты: где какие улицы, где и в какое время клиент круче, где дешевле и быстрее машину помыть-отремонтировать-отрегулировать, какой гаишник свой в доску, какой «не в дугу», и всё такое прочее… Много чего знают, если умеют слушать. А Вася как раз мог…

Зная все «тёмные» места города, так называемый «Гарлем», где можно годами жить без денег, крыши и документов — дно города, Вася-таксист… Одну минуту! Ради справедливости, обязательно нужно оговориться, воздать должное ментам и спецагентам: время от времени «тралили» они «мелкой сеткой» то «зловонное» для общества дно. С ОМОНом, люстрами и «серой шейкой». «Рыбёшку» брали разную, пёструю, даже много, но, удивительным образом, она тут же вновь оказывалась там же, откуда её только что с криком, воем и грохотом забирали.

После известного совещания в кафе, приехал Василий — куда и подумал — на стоянку затопленных и полузатопленных кораблей… Пассажирских естественно. Кладбище военных кораблей, как известно, гораздо больше, но и дальше, к нему ехать и ехать, но там условия проживания значительно хуже, практически невозможны. Узко всё в каютах и жёстко, как в пенале, так во сне можно звездануться о какую-нибудь рукоятку или кран, мало не покажется, вокруг голимый металл и холодрыга. Причём, и невидимая радиация возможно присутствует, порой между зубами, говорят, яркой искрой проскакивает… Даже днём видно. Люди видели это явление, замечали, рассказывают, да. Всё это напрочь девальвирует потребительский спрос. Никому такое не надо. Хотя там, случается, люди тоже живут, но совсем уж задаром, кто платить не может и кому на себя наплевать. Таких все знают, они наперечёт, не о них речь. Кстати, там и военная охрана — нет нет да появляется, — на булочки или молоко деньги собрать — в общем, всех не подкупишь. А тут — рай!

Множество разного класса списанных, но непорезанных на металлолом кораблей, от четырёхпалубных — две— три палубы только над водой, до плашкоута. Плашкоут естественно не в счёт. Трюм большой, но низкий и ржавый. Если разместить в нём хотя бы раскладушки — суточный доход, конечно, хороший, но может всё это доходное место запросто взять и неожиданно затонуть. Кому такое понравится — никому. В цене только оборудованные «пароходы», «со страховкой», которые конструктивно изначально для проживания предназначенные были.

«Крыша» — флотские и «предприниматели», хороший навар снимали с обитателей — за безопасность и аренду помещений. Чистый нал. Какую-то часть средств даже вкладывали, говорят, в улучшение сервисных условий, когда-то. Какие-то старожилы даже тому свидетелями есть, вроде. Ежу понятно, «содержать» такое доходное хозяйство гораздо выгодней, чем разово получить деньги за проданный металлолом. И экологи с этим местные, свои, согласны. Не трепыхают лапками. Кроме «зелёных», конечно. Но, зелёные что, зелёные и есть, да и мало их. Кто их сюда пустит. «Умоются», если просочатся. Так что затон — это курица несущая яйца. Если образно. Чистый доход приносит. Притом, в ходу наркота, дурь разная… На это «подсевшая» толпа страждущих есть, значит, опять же деньги, снова оборот, раскрученный рынок сбыта. Только тупой хозяин пойдёт на явную дурость: заплатит за ацетилен, за группу разгильдяев бензо-газорезчиков, длинномеры и автокраны, порежет всё это, вывезет, продаст китайцам — это как пить дать — а потом что делать будет… лапу сосать? Нет, здесь всё не так. Здесь всё по-умному. Как в государстве. Всё схвачено, за всё заплачено… Но всё просто, и без коррупции. Приходи, плати и живи. Всё под охраной. Нет денег, пойдёт и натура… Многие так и жили. Нужен «кайф» — гони деньги. Нет денег — твоя проблема. Кто в городе «промышлял», кто рыбу в затоне ловили, потом бежал на рынок, сбывал местным торгашам, бегом в ларёк и назад… Свежий воздух и спорт… С закусоном и выпивоном… Мафия ещё с кем-то там «наверху» налом делилась. Как в природе устроено: сам живи — и другим давай. Что ещё спрашивается в жизни человеку надо? Ничего. Кстати, конъюнктура цен на проживание, «крышей» чутко отслеживалась — рынок! — в кильватере следовала за повышением стоимости жилья в городе и стране в целом.

Называлось всё это в народе просто — «У Натальи».

Почему так? А одна ушлая девка несколько лет назад организовала здесь для себя улицу красных фонарей, как в Амстердаме, «двести рэ за час — доступ к телу ваш». Отбою от местных мужиков точно не было, в городе-то все места для неё заняты, а здесь — раздолье. Пусть мужик и не денежный, простой, но в большом количестве. Как косяк сельди в добрую путину. Дальше больше! Дело пошло. У неё появилась крыша, спонсоры. Вложились в «бизнес». Она уже торговала не собой, другими товарками. «Крыша» её толкнула сначала в управу, как лицо от народа, потом дальше… Теперь в Заксобрании девка заседает, в городской Думе. Уважаемый человек. Член ведущей политической фракции и всё такое, а затон так и продолжает называться — «У Натальи».

Жил там у Василия свой человек, почти брат по детскому дому. На него все рукой когда-то махнули. Не захотел Женька в люди, как все детдомовские, выходить. Рано школу бросил, пить-курить начал, лет с десяти материться, драться… забичевал… Лет пятнадцать уже живёт в затоне. Со «своими» не дружит. Только Василия признаёт. «У Натальи» у него всё чин-чинарём, своя каюта, кухня, койка, электричество… Василий и организовал электричество, и обогреватели… И Женьке, и некоторым другим. Руки же у Василия золотые! Кстати об электричестве. В любое время суток если посмотреть на затон и его корабли — нигде огонька не увидишь, мёртвый город. На самом деле нет, только за счёт электричества и живут. Многие и телевизор смотрят, и обогреваются, и еду готовят. А так — не выжить. Но всё скрытно. Только зимой догадаться можно — двери, от идущего тепла снизу, плохо на кораблях задраиваются.

— Женька, ну ты как тут, чего нового? — Привычно оглядываясь, не сесть бы на что непотребное, спрашивает Василий…

— Да нормально. Хавать будешь? — Хлебосольно интересуется Евгений, указывая рукой на груду разнокалиберных кастрюль и чашек. Раскрыв маленький холодильник, показывает запотевшую бутылку водки, шмат колбасы и огородную зелень.

— Нет, спасибо. Я мороженое только что ел, — признаётся Василий. — Перебил аппетит.

— У Надьки что ль? — сам в трусах, присаживаясь, широко расставив худые коленки, угадывает Евгений, и лицо его расплывается в задумчивой ухмылке.

— Ну да.

— Как она? Про меня спрашивала, помнит?

— Не спрашивала. Мы не одни были…

— Понятно, проехали… А чё пришёл? Чё-та надо?

— Да понимаешь, Жека, Марго просила узнать…

— Марго?

— Да.

— Хорошая девка. Правильная. Наша! Как она? Всё такая же? Замуж не вышла? А то я готов…

— Я бы и сам готов, но… У неё уже есть один…

— Ничё мужик?

— Нормальный.

— И чё?

— Короче, ты случайно не заметил тут каких посторонних… У вас, здесь. Двое или трое. А может один…

— Братан, да ты знаешь сколько здесь таких случайных… — весело воскликнул Евгений. — Пруд пруди. Пассажирский состав «Москва-Воронеж». Дурь одна.

— А ты?

— Ты про чё, про дурь? Нет, конечно. Что я, дурак что ли! Я не подсел. Попробовал пару раз… как-то. Крыша сразу слетела… Первый раз в космос, второй раз дальше. Едва вернулся. Еле оклемался… Не рассказать. Думаю на х… мне это надо. Дурнее паровоза что ли? Пусть придурки кайф ловят, а я и без него всегда в шоколаде. Видал, как у меня здесь всё клёво! — Евгений указал на свои хоромы.

— Молодец! Дней пять как назад… На дно залечь были должны… Марго говорит…

— Марго!!

— Ага! Больше негде им загасится.

— Не-а, у нас вряд ли. У нас все на виду. Я бы знал, а вот у вояк… Там запросто. Там, говорят, какие-то несколько дней как живут. Гасятся. Светка моя говорила.

— Светка?

— Ну эта, которая за бабу у меня… Видишь, убирает тут, готовит… Замуж за меня хочет…

— А ты?

— А хрен его знает? Она уже, говорит, залетела. Представляешь? От меня. Врёт наверное, да? Я думаю врёт, лапшу вешает.

— Так значит у вояк, говоришь? А как уточнить? Только чтоб по-тихому. Не спугнуть.

— А они вам нужны?

— Марго нужны.

— Ну, если Марго, я просеку. Заедь завтра или после завтра.

— Заскочу.

— Ну давай, лети! У вас время деньги.

— Кстати, деньжат тебе немного подкинуть?

— Ты чё, брат, за каким мне деньги? — Сильно удивился Евгений. — У меня Светка есть. Когда пятихатку, когда штуку деревянных всегда домой за день приносит. Если тебе надо — скажи, я сам тебе дам.

— Нет, не надо, братан. Я поехал. Если что… Бывай.

— Ага. Покеда.

Именно такой где-то деловой разговор состоялся у Василия в затоне «У Натальи», почти сразу же после известного совещания в кафе. Получается, права было Марго, когда говорила, что не всё милиция знает, и знать может. Хотя, с другой стороны, а может и знает, да не всегда реагирует. Надо ей! И правильно, если всех арестовать — куда такую ораву спрячешь? Не сталинские времена, концлагеря закрыты.

Уже на следующий день, Марго знала, что где-то в затоне есть какие-то пришлые, прячутся. Что, пропуская фантазию про «нашу» Уму Турман, Верка ей сообщила ещё нечто на первый взгляд странное, из своей акушерской жизни. Такое…

Вечером на приёме в клинике была одна местная молодая леди. На пятой неделе. Верка ассистировала. Жена военного.

— Доктор, вопрос можно? — спросила та, сидя в том самом гинекологическом кресле.

— Та-ак! У тебя тут, милочка… умм… так, та-ак… всё очень хорошо, всё хорошо, всё в порядке! — Не отрываясь от зеркальца на длинной ручке, сидя и заглядывая в полость, протянула доктор. — Спрашивай, — разрешила она, — что у тебя, детка?

— «Мой» вчера после обеда домой вернулся в шейном корсете, как рыцарь в доспехах… Представляете?

— Хмм… Чего это он у тебя? Где был? — не отрываясь от обследования, без явного интереса, спросила врач.

— Так он же у меня в комендатуре старшим прапорщиком служит, ну и, говорит, на боевые учения попал. Не то прыгал, не то перепрыгивал через там что-то, я не знаю, но шею повредил. В госпитале выправили. Корсет шейный надели. Вот.

— Ну и что? Нормально. Жить будет. — Прямолинейно заметила доктор, стягивая с рук резиновые перчатки. — Вопрос-то, твой, девонька, в чём? Что беспокоит?

— Понимаете, у нас… как бы это сказать… традиция, эээ… любить друг друга. Как со службы возвращается, так и… А тут, такая радость: он и ночью дома, и днём… А я же не работаю… Вот и хотелось бы знать. Можно нам… ммм… как бы это сказать… любить друг друга?

— Сексом что ли заниматься? — Вновь открытым текстом спросила доктор.

— Ну да! Он же в корсете?

Доктор в испуге отстранилась, глядя поверх очков, уставилась на пациентку. — У него что, и ЭТО ДЕЛО в корсете?

— Что вы, нет, конечно, — смутившись, воскликнула пациентка, — только шея. Ему наверное вредно!

— Плоду? — уточнила Верка. Она слышала, слушала и «видела» проблему пациентки во всех плоскостях.

— Да нет, я про Витю говорю.

— А, про Витю! — Доктор понимающе скривила лицо. — Ему можно. Только поменяйтесь местами. Он снизу, ты — сверху. И всё. Наслаждайся моментом. Лови кайф, как говорится, пока дома. Только сильно не увлекайся, милочка. Что-нибудь повредить можешь.

— Ребёночку? — спросила пациентка.

Доктор снисходительно хмыкнула…

— Нет, твоему Витеньке. К корсету же привыкнуть надо. И ему и тебе…

— Мне он не мешает.

— Так в чём дело, вперёд, девонька, действуй-злодействуй!

— Так я могу идти?

— Хмм, когда я кого держала?! Не смею, как говорится… Всего хорошего, милочка. Верочка, приглашайте следующую!

Вот такой где-то разговор, почти дословно, Вероника и передала Марго. И кто бы мог подумать, что Марго именно в нём нужное зерно углядела, про старшего прапорщика со сдвинутой шеей. Это он видимо со своей «бандой» в редакции разгром учинил, решила она. Смущало одно: военный, он же свой, он же не бандит, как он мог? С этим и обратилась к КолеНиколе…

24

Возвращение домой откладывалось, а я уже не очень и хочу, только позвонил маме, успокоил, что купаюсь, загораю, даже на яхте научился рулить, да… «А где дядя Гриша?», спросила мама. «А, дядя Гриша он здесь, где ж ему быть, со мной, только сейчас его нету, на рынок пошёл. Проходу мне не даёт, ходит и ходит за мной, как нянька. Ты не беспокойся, за рыбой сейчас пошёл, уху будем варить. Учить меня будет»… Короче, здоров, скучаю, привет и всё такое, отметился. Меня больше занимала Марго. Вернее, чего она в лейтенанте своём нашла? Ну да, да, в старшем лейтенанте. Я уже их обоих видеть не могу, так они въелись в мою печенку… Уб-бил бы, кажется… Его, конечно. Правда времени на это нет. Предстояло какую-то гостиницу прошерстить, ну, проверить… Задача такая была поставлена… Кем-кем, Марго, конечно, и дядей Гришей. Они теперь у нас эти… легенды и сценарии составляют. Как будто проверка паспортного режима. Причём, я в составе пограничного наряда. Представляете? Чего проще. Для меня это вообще — привычное дело. Я же столько раз там, в погранцах, это всё проходил, правда только теоретически, вживую не пришлось, только на зачётах. Мы же в основном рядом с контрольно следовой полосой «мухтарами» бегали, да разную дикую живность их сеток-колючек вытаскивали. Они же не понимают, звери эти, что это препятствие не для них, они же дикие, и рефлексы такие: то гон, то пожар, то голод. Потому и тревожили границу. А так, у нас всё «на замке», никто не покушался, да мы бы и не позволили. В общем, я обрадовался. Представляете, я вхожу в номер…

«Ваши паспорта, господа», говорю, а они раз, так — неожиданно — он в окно, а она под кровать… дядя Гриша за ней, а я сигаю в окно, этаж второй, конечно, не больше, и… А вдруг пятый? Нет, пятый не желательно, высоковато… Короче, у меня автомат! Быстренько беру этого на мушку, прямо с руки, из окна, вижу гада — он оглядывается, о, так это же Николай! Ни фига себе, удивляюсь и… Он исчезает за углом… Уш… Нет, этот вариант не подходит, отпадает. По другому. Он бежит, оглядывается, до угла далеко, я кричу: «Стой, стрелять буду!», так положено. Быстренько снимаю с предохранителя, передёргиваю затвор… ствол вверх, делаю предупредительный выстрел, и следующий на поражение — на тебе, гад: «33», ё… промазал, он продолжает как заяц скакать, и… скрывается за углом… Всё! Так и знал… Ушёл, собака.

— Волька, чего ты такой расстроенный? — неожиданно входя в комнату, громко спрашивает дядя Гриша, опуская большую сумку и падая в кресло, а я и не слышал, отвлёкся. — Ффу, устал. — Говорит он. — По дому соскучился? — Спрашивает. — Не переживай, скоро поедем. — Успокоил.

В общем, прервал мой вариант задержания Николая… Не вовремя пришёл. Интересно было бы узнать, чтобы сказала дяде Грише Марго, достань он её из-под кровати. Хмм… Ну и хорошо, что это фантазии. Не то бы… она бы… я бы…

— Примерь, Миша для нас достал, капитан. Если не подойдёт, сказал, заменит… — говорит дядя Гриша, указывая на безразмерную сумку.

Я заглянул… В сумке лежали несколько комплектов военно-морской одежды. Даже глаженная или со склада. Не новая, б/у, самое то. Одна для меня, как я понял, другая для дяди Гриши, потому что прапорщицкая, с двумя звёздочками.

— Ага, это мне, — подтвердил он. — Сейчас отдышусь и тоже… Доставай, примерь.

Я примерил. Надел своё. Как раз. И размер ботинок мой, и бескозырка не сваливается. А тельняшка и форменка вообще… Класс! Даже зеркалу я понравился. Только лицо в зеркале у моего «моремана», какое-то не соответствующее боевым будням, сильно счастливое, будто ему самый главный орден страны пообещали и поездку на Родину, на полгода. Гашу улыбку, сдвигаю брови… теперь вроде лучше, только улыбка мешает… Приклеилась. Здорово! Форма потому что мне нравится. Очень. И морем пахнет… кажется… Здоровски. Эх, надо было мне в морские пограничники попасть. Форма красивая! И я в ней. Автомата только не хватает.

В сумке оружия нет.

— А… — спрашиваю.

— А оружие капитан к месту подвезёт. Учебное, — угадывая, перебивает дядя Гриша.

— Дядь Гриша… — удивляюсь я. Я просто поражён.

— Всё-всё, это не обсуждается! Не хватало нам перестрелять там кого. Итак нарушаем… Не надо. Я твой азарт уже знаю. Видел.

— Где, дядь Гриша? Когда?

— Там! Когда мы полковника освобождали. Я заметил, как ты на Николая смотрел, я думал заживо вспыхнет парень.

— Я… так смотрел?! — абсолютно искренне удивляюсь, я такого не помню.

— Ты, ты! И всё, закрыли вопрос. Не обсуждается, — отрезал дядя Гриша, и засопел примеряя одежду.

Ну ладно, учебный, так учебный. И учебным напугать можно, если умеешь обращаться…

Поехали мы уже на следующий день рано утром. Туман не туман, но светло. К раннему солнцу, как здесь говорят. На машине Марго.

— А Марго нам зачем? — спросил я дядю Гришу. — Она же…

— Она журналист, — перебил дядя Гриша. — Фотографировать наверное будет. Для газеты и для доказательной базы. Мало ли… — Пожав плечами, как о само собой понятном, ответил Григорий Михайлович Пастухов, распахивая заднюю дверцу машины, мне указывая на переднюю.

Насчёт фотографирования мне было понятно, сам недавно с фотоаппаратом бегал, охотился за «картинкой». Ответ меня устроил. Уселся на место переднего пассажира, чтоб на… нет, не на неё, чтобы на дорогу смотреть.

Марго за рулём. В камуфляже. Рядом кофр, — коробка с фотоаппаратом и объективами. Ценная штука, кстати, я знаю, хорошая. О таком наборе мечтать только… А она ничего, это я про Марго говорю. У неё профиль правильный, даже красивый, нос приятный, не картошкой, глаза… нет, глаз не видно, они под солнцезащитными каплевидными очками прячутся, как и волосы под камуфляжной раскраски панамой, а губы пожалуйста, губы на виду… такие… такие… как у… детей, я в журналах видел. Пухлые и притягивающие. У нас на заставе жена командира в положении была, выписывала журналы «Малыш», «Няня», «Моя семья», мы с ребятами всё свободное время рассматривали картинки в наряде, да и вообще… Теоретическую подготовку к будущей семейной жизни проходили. Такие именно губы в журнале я и видел… Там девочка одна была, года четыре ей, пять, я запомнил… Мечтал, вот такой у меня дочка и будет… Странно, на Марго вроде походила… Может, она и была? Да нет, конечно, не могла же она за год так быстро вырасти. Ха-ха. Вот дурак! И придёт же такое в голову… Вновь искоса разглядываю Маргошин профиль, губы…

Губы у неё сладкие, наверное. Говорят, клубничные. Да чего там, клубничной помадой намазанные и всё. Не намазанные, дубина, а накрашенные, поправляю себя. Это солдатские сапоги и ботинки кремом мажут, а женщины губы красят. С этим я соглашаюсь, и слегка придвигаюсь к ней, втягиваю носом воздух, чтоб понять: клубникой или персиком пахнут губы… Нет, слышу запах каких-то духов. Тонкий, но не от губ… «Чего ты? — отстраняясь, спрашивает Марго, — не выспался? На дорогу смотри, Рембо». Сзади доносится смешок мичмана Мы же с ним в соответствующей морской форме. Каждый в своей. Дядя Гоша вообще как морской волк смотрится. Ага, ему бы сейчас глаза повязкой завязать, и… рот тоже, чтобы не подсматривал и не хихикал…

— А куда мы едем? — спрашиваю Марго, заметив, что город вроде за багажником остался.

— Скоро приедем, — ответила Марго, — Уже скоро.

— Снова на Шамору, что ли? — спрашиваю, мы уже там были, и это единственное из названий, что я знаю, кроме острова Русский, и Большой камень. По телику как-то и то, и другое показывали.

— На Юмору! — отвечает Марго и заливается смехом… За спиной усмехается и мичман, корсар морей.

Шутка, надо понимать. Издеваются надо мной, я обиженно умолкаю. Ладно, пусть рулит. «Посмотрим, кто смеётся в передней». Так обычно говорил наш старшина.

Мы ещё какое-то время так же быстро ехали…

Справа тянулось тёмно-зелёное море, с пенными волнами на верхушках, и почти белым ковром, набегающим на берег. Огромное море, раздольное… сильное и могучее. Когда чистое на поверхности, когда с кораблями на горизонте, когда с пустыми ещё дикими пляжами, маленькими не обустроенными, но с малюсенькими из-за расстояния разноцветными палатками и машинками возле некоторых, часто уже с рыбаками в лодках… В салоне машины стойко закрепился запах йода, тины и… моря. Ветерок чистый, свежий и бодрящий. Хотелось дышать, дышать, дышать… Я и дышал, дышал, дышал… Даже голова слегка закружилась… Пришлось сфокусировать внимание на другом: на жилых объектах. Они частенько попадались возле дороги, проскакивали. Чаще деревянные и старые. Новорусские коттеджи яркими крышами виднелись далеко в стороне, ближе к морю. Часто высоко на сопках, яркие, как грибы мухоморы на чистой зелени травы. Но природа и море нивелировали эти людские странные для неё мазки, отторгали, внимание притягивало другое, восхищённо завораживало… И буйное нагромождение сопок в густой зелени лесов, и море… Потому что оно… они — Природа! и Море!

«И почему я не художник? Надо попробовать. Космонавт Леонов же смог, и я… А почему нет, пусть и не космонавт», лирически настроеный, про себя отметил я и просмотрел, нас обогнал белый «Марк 2». Мы съехали на обочину. Из марка вышли Михаил Трубач и Николай. «Опять этот Николай, пряча лицо, чтобы Марго не заметила, расстроился я. — Достал!». И это напомнило мне — куда мы едем. «На боевое задание мы едем!». Какая может быть лирика? Отставить! Лирика и прочие такого рода чувства враз улетучились.

Мы тоже вышли. Михаил оглядел нас и Марго в камуфляже, остался доволен. На мне поправил беску: надвинул бескозырку на затылок. «У нас так здесь носят, или так», заметил он, и передвинул почти на глаза. Из принципа я задвинул её на затылок. Михаил вновь остался доволен, даже хлопнул меня по спине. А Николай достал из багажника три бронежилета. «Ну, а это ещё зачем?», мысленно скривился я. Но озвучивать вопрос не стал. Потому что остальные вопросов не задавали. Дядя Гриша молча взял один из них, большой, надел на себя, другой, поменьше, достался Марго, а третий… мне пришлось взять. Не мог же я тупо упорствовать на глазах маргошиного ухажёра. Надел, как все, стянул ремнями-липучками. Бронник мне был не по размеру, выгоревший по цвету и с запахом пота. «Бывалый», отметил я, «пойдёт», видя, как бронемотня, защищающая пах, болталась где-то около колен. Выстрел «акашки» выдержит, если не очень близко, и это хорошо, а из «макарова» хоть вплотную… Нет, я — спасибо! — не пробовал, нам в армии так говорили. Надёжно, мол. И автоматы Николай из багажника достал. У всех со складывающимся прикладом, десантные. С пустым магазином, увы, как я с сожалением отметил, и пристегнул магазин к автомату. После этого ещё пришлось надеть на себя сумку с противогазом, тут я не сопротивлялся, знал, это обязательный предмет экипировки-снаряжения, мне и мичману по фляжке досталось, с водой, я не проверял, но дюралька булькнула и тяжестью на ремне провисла. Всё. Мы готовы.

— Так, а где наш проводник, кто знает? — дядя Гриша смотрел на Михаила. Мы все почему-то на него смотрели.

Михаил глянул на часы…

— Должен быть уже… — неуверенно сообщил он.

Марго тоже оглядывалась по сторонам.

— Василий обещал без опоздания, — заметила она.

Я пока не понимал о ком они говорят, но тоже оглядывался, как и все. Но я оглядывался по другому поводу. Мне очень не хотел, чтобы подъехал или ОМОН, или какой-нибудь СОБР. На их фоне мне никак не отличиться, а так хотелось, просто необходимо было утереть нос этому Николаю. И чтоб Марго, наконец, увидела: кто из нас кто.

Все смотрели на дорогу, в обе стороны. Мимо нас, не останавливаясь, одна за другой и навстречу, проскочили несколько легковых автомобилей с заспанными лицами диких туристов… Кто — туда, кто и оттуда. Но не ОМОН, отметил я, и услышал за своей спиной, прямо из кустов, громкое:

— Эй, — как стой, руки вверх! — служивые, грибочков не купите? Ха-ха!

Мы мгновенно развернулись на голос… Из кустов выглядывала рожа, не могу сказать что лицо, такие я в Зоопарке видел, в клетке с обезьянами. Большеротое, глазастое, тёмно-коричневое и обросшее на голове волосами… Сбежало! Но ОНО — ГОВОРИЛО! испуганно мелькнуло в мозгу, как человек почти в размашку, с шумом выбрался из плотных зарослей. Невысокий, невзрачный, можно сказать худой, почти небритый, но счастливо улыбающийся щербатым ртом, в непонятного цвета парусиновых брюках, местами штопаных, в старых тапочках, в длинной безразмерной линялой майке навыпуск, с цветными татуировками по всему открытым взору местам телу, с характерным «свободным» запахом.

— Маргоша, привет. Не узнала? — всё так же улыбаясь, раскидывая руки в стороны, спросил человек.

Марго вскинула брови, но «лицо» пришло на помощь.

— Я Женька, из четвёртого отряда… Ну?! Тебе мыша ещё тогда дохлого под подушку подкинул, помнишь? Ха-ха, пошутил я тогда. Во, ржачка была! Извини. Вы меня ещё тогда с Веркой-сквознячкой отдубасили… Директриса чуть из детдома меня не выперла, а я сам ушёл… Десять лет как…

— Ааа! Женька! Это ты?! — изумилась Марго. — Я тебя не узнала, богатым будешь.

— А я узнал. Ты такая же. Ещё лучше стала…

— Ну всё, хватит рассыпаться в комплиментах, — сердито прервал Николай. Опередил меня, зараза, я было уже рот открыл, чтобы прекратить этот балаган, но не успел, сильно удивлён был. — Показывайте дорогу. Куда дальше?

«Лицо» перевело удивлённый взгляд на Николая, потом с прежней улыбкой вернулось к девушке.

— А вот тут рядом, должна быть Варька. Ждёт. — Всё с той же улыбкой поведал он одной Марго, и указал рукой на маленькое, чуть в стороне от дороги, метрах в тридцати, неприметное полуразвалившееся строение, почти как блиндаж, одиноко торчащее в зелёных зарослях. — Можно было и сразу туда назначить, но здесь лучше. Для страховки. И если бы не ты — Марго, встреча бы в космосе не состоялась. — Сказал он и призывно помахал кому-то в сторону рукой. Потом повернулся к нам и заметил. — Всё, ехайте прямо, к вам сейчас выйдут. Варька и покажет. Она здесь старожил. Всё и всех знает. Меня она видела, так что… Бывай, Маргоша! — Раскланялся Евгений. — Мне туда нельзя. Запретная территория. Западло. Если что, для тебя, я — всегда пожалуйста. В пределах моей… эээ… — Евгений мучительно по-экал, не нашёл нужного определения, ограничился расхожим, — возможностей. Только свистни. Василий знает адрес мой гостиницы. Покеда, служивые, — махнул рукой, и исчез в кустах, будто его и не было. Ни одна ветка за ним не качнулась… Явление… Но это было…

Варька оказалась по виду женщиной, потому что в сарафане была, в цветных шлёпанцах, и косынке во всю голову. С таким же тёмным лицом, обвисшими щеками, с мешками под глазами, маленькая, сгорбленная, с выпуклыми тусклыми глазами, с серыми волосиками на подбородке и над верхней губой, но с ярко накрашенными губами и таким же ярким лаком на обломанных ногтях. Открытые руки были старчески обвислыми, коричнево-тёмными. Пальцы узловатые, грязные, но ладони выглядели странно светлее… Вокруг тётки витал ужасный запах смеси давно немытого тела и каких-то сладких духов… Кошмар! Её пришлось взять в машину. В нашу. Я пересел назад, мы дружно открыли окна…

— Как вас правильно величать, Варвара… — вопросительно произнёс дядя Гриша и умолк, глядя в затылок «вонючей» тётки…

— А Варькой и называйте. Мне так привычнее. — Сильно распространяя аромат, чуть повернувшись на вопрос, ответила тётка. В машине морем уже не пахло, Марго прибавила газу, ветер врываясь в салон не справлялся с очисткой…

Дядя Гриша не смутился, один я, кажется, зажимая нос, завис.

— Хорошо. Расскажите что вы знаете, поподробнее.

— Об чём?

— Об этих, которые где-то здесь… эмм… недавно поселились. Сколько их и прочее…

Чтоб не задохнуться, перескажем в убыстренном темпе. Они неизвестно откуда пришли, но, кажется, приехали, машина сразу же ушла, Варвара не видела. Вроде вечер уже был. Время не помнит, потому что часов у неё нет, да и зачем они ей… Трое. Один похоже больной или не в себе. Его на плече несли. Она в море как раз ванну принимала, её не видно, а ей наоборот — банный день — раз в неделю это обязательно, когда мыло есть и когда нет, всё равно. Завтра как раз такой день. А они прошли, её не видели. Обычно-то спрашивают, кричат: эй, есть ли кто тут, куда можно заселиться? Хотя, сюда обычно не селятся. Есть же «У Натальи», там и ближе и сервис, там и хоромы, а тут-то… Сами увидите. Жалезо. Военное кладбище броненосных кораблей. «А я у них, тут, вроде за адмирала числюсь, хе-хе, — тётка бодро хохотнула, но оборвала смех, продолжила повествование. — Короче, живут уже пятый вроде день, в смысле сутки. Носа наружу не показывают…» Она как-то третьего дни назад заглянула к ним… Мама родная, какой у них бардак. Всё загадили, больной спит, эти двое — бомжи бомжами… Жрут сухомятом, здесь же, она извиняется, гадят, вода кончилась… Но деньги у них есть, не известно уж как сейчас, дали ей триста рублей. Сказали принести жратвы, курева и водки, какая подешевле. Ну, этого добра здесь… да она и сама когда надо гонит… Хоть литр, хоть канистру… Какую закажут, хоть белую, хоть коньяк. «Кстати, а вам… — тётка опомнилась, одёрнула себя. — О чём это я? А, вспомнила, сдачу всю до копейки этим вернула. Можете спросить. И всё… До вчерашнего вечера точно там были, я заглядывала».

— А оружие у них есть? Пистолеты, автоматы… — Спросил дядя Гриша.

— О, это есть. Есть! Врать не буду. Один, чёрный такой, лежал на откидном столике…

— Автомат? Пистолет?

— Нет, врать не буду, я не спрашивала, но с длинным стволом, с ножку табуретки. А вот у другого точно автомат был. Наверное. Сзади. За поясом в штанах прятал. Он пошёл за деньгами, наклонился, я ручку и увидела. Они же без рубах там ходят, я извиняюсь, в одних нижних трусах, как дома, днём ведь жарко. Всё в жалезе. Вот и, я видела.

— Синявщики?

— А сейчас разве поймёшь, кто на зоне был, кто художественно разрисованный. Мода.

— Понятно. Скажите, а незаметно к ним подойти можно, чтобы они… Ну, чтобы врасплох их застать.

— А нет ничего проще. Я принесу им своей водки, через полчасика зайдёте и порядок: они как миленькие будут. Все трое. Нет, двое. Больной всё спит, вроде. Я хотела пригласить нашего врача, ну, местного, от «Натальи», фелшара. Эти ни-в-какую. Цыц, тётка, приказали, никому ни слова, он выздоровеет, у него наследственность, мол, такая больная. И всё. А мне-то что, баба с возу, как говорится…

— Вы про водку говорили, — напомнил дядя Гриша.

— А, да, точно. Она у меня своя, жутко крепкая, сразу с ног сшибает. Да и без закуски же. Какая у них там закуска?! А хотя бы и с закуской. Всё одно — валит.

— Эти двое — молодые, крепкие?

— Да вроде и не скажешь, литра хватит.

— Так и поступим. Сколько с нас…

— За что?

— За водку.

— С вас задаром. Сегодня же праздник города, по радио музыка играет, я слышала, гостям, значит, посещение бесплатно. Вы же ко мне как будто на экскурсию, да? На экскурсию? Вот… Тем более вам, нашим доблестным защитникам. Я — патриотка.

— О! У вас и радио есть?

— А как же! У меня, даже здесь всё есть. Как в Греции, — и тётка мелко-мелко засмеялась, — Затон же. А я — хозяйка. Притом, вас Женя рекомендовал, а Женя мой друг, я Женю уважаю, так что, милости прошу…

Я уже с трудом дышал через воротник рубахи… Задыхался. Вскоре приехали.

25

Ещё позавчера нужно было сообщить где они загасились. Но Дюбуа Орли, настоящая фамилия Фокин, позже Савельев, потом Тимченко, Стеклофф, Орли, бывший старший лейтенант, командир расформированной в начале перестройки группы специального назначения одного из оперативных отделов КГБ СССР Фокин — забыл фамилиям счёт — нынешняя оперативная кличка «Король», не сделал этого. «Старшой» тройки — человек внешне без возраста, и без особых примет, которые и разглядеть-то было трудно, очень осторожный «дядя», встречу-знакомство организовал только одну, причём, в сумерках московского Царицынского парка, не получил от них информацию о месте их нахождения во Владивостоке. Наверное беспокоится или меры уже принял. Это было плохо. С ним, а то, что он на контору работает или на кого-то из неё, сомневаться Королю не приходилось, «шутить» было более чем опасно.

Уровень подготовки и средства для проведения операции были удивительно впечатляющими. И вооружение и оснащение. Хотя бы Короля одного взять — «вытащить» его из французского Иностранного легиона — из другой страны — это больших денег стоит… И кто вообще знал, что он именно там прячется — никто. Кто и знал, тот давно уже… червей кормит. А вот… Получается, контора «своих» не бросает, на поводке держит. Контора! с уважением и грустью подумал Фокин. Как странно всё в жизни происходит… Он и забыл уже вроде, а они… Или через них. Через них скорее всего.

«Достали» Дюбуа Орли в Марселе. В увольнении. В борделе. Прямо из номера проститутки изъяли. Капрал даже пикнуть не смог, и девка тоже…

Зашёл человек в форме разносчика вин, со своим сервировочным столиком, молодой, услужливый, вёрткий, жестами факира взмахнул в воздухе руками, довольно странно как-то взглянул сначала на неё, потом на Короля, тот уже без штанов «принимал» гарсона, и всё… клиенты отключились. Одним гипнозом Короля взяли. Без применения оружия. А тот всегда был уверен, что просто так его никто и никогда не возьмёт, в крайнем случае, пустит в себя пулю. А тут… Прокололся. Его «сонного» одели, он ничего не помнил, вывели из номера, усадили в машину, сквозь затуманенное сознание Фокин-Орли услышал щелчок, в голове что-то включилось, пришёл в себя… Он в машине, слева и справа мужики. Первой мыслью Фокина было — попался, раскрыли, — суд-высылка-тюрьма, это полиция или служба иммиграции, — не договориться! — но лицо третьего человека, он напротив в микроавтобусе сидел, перед ним и, главное, тупые предметы, упирающиеся Королю в бока с обеих сторон, сказали о другом… Или о возможной амнистии либо исполнении приговора прямо здесь же, без суда и следствия. И оказался прав. Человек с усами и в кепи, не старый, француз, из какой-то видимо секретной службы, предъявил ему условие от которого отказаться Фокин-Дюбуа никак не мог… «Мсье Фокин или как вас правильно, там, в России…», иронизируя, начал он… «Контора! Узнали, откопали, — с ужасом понял Фокин, — всё, конец, высылка, прощай свобода, да здравствует тюрьма… это в лучшем случае». Но полицейский предложил альтернативу, на выбор: немедленный выстрел в голову, это в одном случае, в другом — выполнение небольшого тайного задания в указанном месте. Как в последствии оказалось в России. И свобода. Настоящая… Чисто выполнит, получит чистые документы, с любой визой, новую биографию, с новым лицом, чек на предъявителя на хорошую сумму и билет в любую страну. «Есть такая договорённость, месье!», с нажимом произнёс француз, многозначительно поведя бровью. Если нет — увы! — француз вздохнул: «Пардон, мсье! Ничего личного. Это только работа». Что означало: его сейчас же доставят в одно неприметное место и… обезображенный труп окажется на мусорной свалке. Ни торговаться, ни раздумывать времени у Фокина не было. Нужно было только подписать лист какого-то документа. Фокин подписал. Не читая. Непонятные строчки почему-то немецкого текста рассматривать смысла не было. Фокин молча согласился «оказать услугу». И задание оказалось… Вот это-то и насторожило сейчас Короля. Не важно где это происходило… Да-да, во Владивостоке. Важно другое…

Уж больно всё было просто. Хоть в голове и шумело похмельно от выпитой палёной водки, но он нутром чувствовал «липу». На душе кошки скребли. Глядя на «объект» и на своего напарника, он с каждой минутой утверждался в мысли, что это дело для него последнее. Никаких денег и документов он не получит, его разводят. Как только он передаст объект «старшому», немедленно получит кусок свинца в голову, и напарник тоже. Их уберут, зачистят, как падаль, как собак. Кем они, в принципе, по большому счёту «по жизни» и были… Особенно напарник Фокина, как отмечал для себя Король-Фокин. Бывший мастер спорта по джиу-джитсу и вольной борьбе Веня Чемпион, как он себя называл, в весе «за девяносто» килограммов, теперь спившийся ублюдок, похожий на большую волосатую гориллу, с головой-тыквой, широкими скулами, глубоко посаженными злыми глазами — дегенерат — потрясая кулаками, пьяно хвастал Фокину: «Я всё, братан, могу! Хоть башкой его об стенку, хоть глаза пальцами вырвать или пополам разорвать, я ничего не боюсь, пусть только скажут. Я добью его! Ол-ле, ол-ле! Я чемпион! А хочешь, я его опущу или бабку эту трахну? У меня стоит. На всё стоит. И на тебя, Король! Ха-ха… Ты — король, да? А я — чемпион! Два сапога пара. Ха-ха-ха». Фокину приходилось «объект» практически защищать.

У напарника крыша по любому поводу ехала. Особенно, когда пару стаканов водки проглотит. Тут же норовит по «объекту» ногами поработать или кулаками, как на тренировочном мешке. Пару раз Фокин не углядел… Даже сцепился с чемпионом… Едва не задушил напарника. Всё зря. Веня не обиделся, только чаще стал, глядя на «объект», в странной ухмылке лицо кривить, верхняя губа его, при этом, нервно подёргивалась. Король не оставлял уже их одних… Но не звонил «старшему». Не звонил… Себя было жалко. Свою шкуру нужно было спасать, жизнь. Мучился от этого, переживал. Хорошо понимал, на что идёт… Но не звонил. Не знал, как быть дальше. И чем дольше не звонил, тем тревожнее становилось на душе. Ему нужно было на что-то решаться.

Мелькнувшая в иллюминаторе тень, заставила Фокина схватиться за пистолет. Он растерялся, как быть, если это «старшой» или от него? Стрелять… Отбиваться? На напарника можно было не рассчитывать, он спал, как и «объект». Один под воздействием очередного укола со снотворным, другой от жары и пьяного безделья. Поймав тень взглядом в другом иллюминаторе, Фокин узнал в ней местную старуху, которая приносила еды и прочего… Не ставя на предохранитель, Фокин опустил пистолет. Коротко постучав, бабка осторожно отворила дверь переборки. Спрятав руку с пистолетом за спину, Король махнул ей рукой: «Заходи, мать. Чего тебе? Никого там посторонних?..» Бабка отрицательно качнула головой, чуть поморщилась на их жилище, переступила через комингс…

— Проветрить бы… — вновь поморщилась она. — Думаю, может водочки вам, ребятки? Могу сбегать или ещё чего?

Веня на женский голос проснулся, услышал.

— Ага, мать, сбегай, отнеси моего страдальца в сортир или давай вместе сходим… — и, довольный, загоготал…

Бабка, подыгрывая, хихикнула, но про водку повторила громче. Веня живо отозвался:

— Во, бабка, дуй, давай, за водкой! Как раз бы! Да, Король, скажи… Сколько тебе надо бабок? — Чемпион с усмешкой полез в карман за деньгами.

— Не-не, не надо! — замахала рукой тётка. — Сегодня праздник у нас, гостям бесплатно.

— Гы-гы-гы… — загоготал Веня, тяжело поднимаясь с пола. — Что ли сегодня праздник у девчат, да? Сегодня будут эти… чики-ччики, да? Иди-ка сюда, красавица… — Расставив руки в стороны, Веня шагнул к тётке.

Та испуганно спиной попятилась, перешагнула порог…

— Литра вам хватит? — Спросила она. — И закусочки…

— Два литра давай, если у вас праздник. Гуляем на халяву, эх, ма!.. — Веня, имитируя присядку, широко мазнул руками по груди и по ляжкам, и вдруг прикрикнул на бабку. — Ну, чего, грымза, встала? Бегом, тебе сказали, мочка старая!

Тётка исчезла.

Пьянящая жидкость растекалась по телу, туманила мозг, огнём плавилась в желудке, расслабляла мышцы, сознание. Недавние страхи, как и чувство самосохранения, куда-то отступили, спрятавшись за затылком, уступили место слабому, как лёгкий ветерок в жаркой пустыне, и мутному состоянию покоя и уверенности в собственной отрешённости от реальной действительности. Словно его здесь и нет. Нигде его нет. Только если одежда, трусы… Да и тех в кубрике нет. Король завис где-то далеко над всем этим… Над «объектом», кубриком, «старшим». Плевать он на них хотел. На всех. Он сам по себе, они вообще никто, вместе с чемпионом…

Жара в железном кубрике повышалась, тело покрывалось ещё большим потом, мысли, как и движения рук, вязли, виделись словно со стороны, тело наливалось тупой тяжестью, веки тяжелели, глаза сами собой закрывались. Водка…

Сердце толчками проталкивало отравленную кровь, насыщенную алкогольными и ещё какими-то парами, вызывая странные видения… К этому и раньше Король привык, но боролся. Тряс головой, от чего становилось ещё хуже, он замирал, ожидая, когда мир в голове перестанет вращаться, утихнет гул телеграфных проводов, но лучше не становилась, скорее наоборот… Звон и шум в голове усиливался, словно «наплывающая» электричка из тоннеля. Тяжёлой кувалдой неожиданно стукнулась в лоб мысль — «не надо было пить эту гадость». Но гадкая мысль сама собой исчезала, стоило только на ней сфокусироваться, оставив боль в голове, и след размазанной букашки на ветровом стекле. Напрягая сознание, Король пытался контролировать своё сознание, удерживать тело в сидячем положении, а пистолет с глушителем в руке. Но пальцы рук не удерживали свинцом наливающийся пистолет, предательски разжимались. Перед глазами плыло, в голове и желудке мутило. Водка рвалась наружу… Оказалась, видимо, очень… очень… крепкой… или… закуски мало… Нет, водка была с каким-то корнем, сказала эта… Кто эта? Кто она? Кто это там? Тени плясали перед глазами. Разгоняя туман перед глазами, Король махнул перед лицом рукой, но… тень возникла снова, теперь уже на пороге… Она прыгала, играла с ним, дразнила, издевалась… «Ах ты так? — почти воскликнул Король, как ему показалось. Да это же он, это «старшой», мелькнула злая мысль, — сволочь! — он вычислил, нашёл, Король узнал его… На, получай! Рывком вскинув автоматический пистолет, Король нажал на спусковой крючок… Тишина каюты разорвалась громкими хлопками выстрелов… Король выпустил всю обойму. Тень исчезла. «Ага, напугались», — обрадовано подумал Фокин и уплыл в «космос», впал в пьяное забытье.

Я с трудом выкарабкался из-под дяди Гриши, он тяжеленным сейфом грохнулся на меня, сбив с ног. Спасибо Марго, она третьей шла, первой на помощь и пришла. Нервно икая и причитая, сдвинула с меня дяди Гришино тело. Освободила. Я встал на четвереньки, бронник — ну я же говорил, не мой размер, большеват он! — на сторону сбился, руки спеленал… Но автомат я свой из рук не выпустил, хотя применить не мог… Быстро вскочил… Развернул «защиту». Гудения в голове особого не было, но удивление и некий шок присутствовали. Это точно. Я плохо соображал. В ужасе смотрел на дяди Гришино распростёртое на спине тело… перешагнуть не решался… Ой! — до сознания дошло. «Дядя Гриша!! Неужели… он». Но, нет, слава Богу, дядя Гриша не умер, он пришёл в себя, застонал… Марго, как заведённая, тоже видимо в шоке, нацеливаясь «пустым» автоматом туда, в каюту, кричала: «Руки вверх! Руки вверх! Суки! Сволочи! Бросай оружие! Стрелять буду!!». Наконец она перестала кричать. Дядя Гриша уже пытался освободиться от бронника, я подскочил, сорвал лямки-липучки… Дядя Гриша стонал… На бронежилете дырок не было, я заметил… Бандиты! «О! Там же бандиты. Мы ж на захвате!» Теперь и я пришёл в себя… Мгновенно оттолкнул Марго, подскочил к переборке, сунул ствол автомата в дверной проём… Крик застрял в горле… Не от запаха. А от того, что на нас бандиты никак не реагировали, совсем. Они… они спали! Спа-ли!! «Ит… диотизм!» Двое в полной отключке, третий, худой и бледный, полусидел, безмолвно вращал на нас выпученными в испуге глазами… Получилось всё, как бабка пообещала. Два литра — для них перебор. Но в нас же стреляли. Я же знаю, я же слышал. И дядя Гриша… Дядя Гриша меня и спас. Он меня спас!! Я ведь первым на захват шёл. Да! Первым! Марго видела. Когда бабка развела молча руками, мол, всё, часов у неё, извините, нет, но она уверена, должно уже сработать. «Идитя!» одними губами сказала она. Мы двинулись в указанном направлении. Впереди я, потом дядя Гриша, замыкающей Марго… Но, когда я потянул дверь переборки на себя, дядя Гриша меня резко отодвинул и… В ту же секунду раздались громкие хлопки, слово паровой молот быстро-быстро зачухал, дядя Гриша падающим шкафом отлетел назад, сбил меня с ног…

Визуально убедившись, что бандиты ещё там и спят, мы первым делом помогли Пастухову. Сняли бронежилет, оголили грудь… Мама моя! На груди тёмной синевой наливались огромные, с кулак, синяки. Шесть штук. Шесть пулевых попаданий в бронежилет. Бронежилет выдержал, дядя Гриша тоже, хоть и с трудом. А если бы выше пули легли… Страшно подумать! Нет, бандит попал как раз куда надо. Кстати, я вспомнил, а ведь я не хотел надевать бронежилет, чтоб не позориться перед Марго, а дядя Гриша не побоялся, и она тоже, предусмотрел Михаил Трубач, как знал. Вот что такое опыт, сын ошибок. Я с благодарностью посмотрел на своего спасителя. Он пытался прокашляться и не мог, болезненно кривился, но с каждой минутой ему становилось заметно лучше. Я приподнял его, помог подняться на ноги. Прошли в каюту… Первым делом быстро изъяли у спящих бандитов оружие, два автоматических «Глока», три гранаты «лимонки», два армейских десантных ножа и сотовый телефон. Перевернули бандитов вниз лицом, связали руки за спиной и спутали верёвкой ноги, они не проснулись… Освободили заложника…

— Вы Борис Волков? — спросил его дядя Гриша.

Заложник испуганно вращал на нас глазами. Марго громче повторила вопрос, почти на ухо.

— Не знаю, — в страхе сжимаясь, Волков трясся всем телом.

— Не бойтесь, мы свои! Мы вас освободили, — улыбнулась Марго. — Успокойтесь. Всё хорошо.

— Воздух… Хлеба…

Он, бедняга, оказывается голодный, срочно нужно на воздух. И ему и нам. Здесь действительно… Ффу!

Дядя Гриша что-то коротко кому-то приказал в свой сотовый телефон или сообщил, я не расслышал, не боясь испачкаться, подхватил заложника с одной стороны, я сделал тоже самое с другой. С трудом втроём протиснулись в дверь каюты, так же, спотыкаясь, кое-как поднялись по лестнице, вышли на палубу… Солнце… Воздух… Морской воздух… Целебный. Питательный… О!..

Кстати, я заметил, бабка — адмиральша — вихляя бёдрами, быстро-быстро работая локтями, не оглядываясь, спортивным шагом удалялась от нашей «гостиницы». Курсом на северо-восток — я это по солнцу профессионально определил — вглубь затона. Гасилась бабка. Правильно делает, отметил я, мудрая старуха. Когда лес рубят, от щепок непременно прятаться нужно, предохраняться. Тем более от «разборок».

Пока я таким благостным образом наблюдал за преодолением бабкой сложных препятствий, не заметил, как внизу появилась белая иномарка «МаркII», это наши оперативники подъехали, Михаил Трубач сотоварищи.

Оперативники быстренько собрали в багажник машины наши бронежилеты и учебные автоматы. Туда же и изъятое оружие. Кривясь на запах и брезгуя, в салон машины загрузили бандитов. Бандиты пришли в себя или проснулись, но ничего не понимали, только мычали и подгибали ноги, не желая идти. Олег и Николай с ними не церемонились. Да и Михаил тычками приводил их в чувство, помогал…

— Спасибо. Григорий Михайлович. Мы не прощаемся.

— Нет, конечно. Вам спасибо. Не «потеряйте» свидетелей. А то получится как в тот раз.

— У нас не получится.

— Мы с ними душа в душу «жить» будем, Григорий Михайлович, до самой «крытки».

— Мою просьбу относительно их заказчика…

— Помним, помним, Григорий Михайлович, сразу сообщим вам.

— Спасибо. Я на связи. От вас теперь многое зависит.

— Сделаем, товарищ полковник. Не беспокойтесь. Мы не проколемся.

— А вы не забыли наш разговор? — Сощурившись, в свою очередь, спросил Олег.

— О чём?

— А чтоб в органы вернуться. К нам, например.

— А, это — помню.

— Вы обещали подумать.

— Значит, подумаю. Спасибо, ребята. Будьте осторожнее. Удачи.

— До встречи, товарищ полковник. Пока.

Такой, довольно странный на первый взгляд разговор меня, конечно, насторожил, но я вида не подал, потому что Марго с нами осталась. Вопросов она не задавала, и мне выскакивать нельзя было, чтоб не насмешить, я молчал. Они уехали, мы остались. Остался с нами и бывший заложник Борис Волков. Зачем? А я знаю? Я и тут не спрашивал. Не я же тактик и стратег, а дядя Гриша, товарищ полковник. Ему так нужно, значит, и мне, нам.

Только пыль за «Марк II» осела, подлетели два японских джипа «Ленд Круизер». Валентин Мелехов со своей охраной прискакал, и Василий с ними. За руку здороваясь, местный авторитет с интересом окинул нас с Григорием Михайловичем взглядом, приветливо поздоровался, холодно кивнул головой бывшему заложнику. Так же поступил и Василий. Затем Мелехов с улыбкой обнял Марго. Как словно свою девушку. Мне это не понравилось, но так наверное у них принято, подумал я, у местной мафии, да и дядя Гриша меня рукой придержал. Мелехов отстранился от Марго, восторженно её разглядывая. Следы пуль наверное искал… Погрозил ей пальцем, «Чтоб в последний раз, понимаешь, «самостоятничала». Повернулся к моему наставнику.

— Мы приехал. Можно начинать. Надеюсь, не опоздали?

— Нет, в самый раз, — ответил Пастухов. — Уже увезли.

— Тьфу, ты, так и знал! — авторитет гулко хлопнул ладонью по капоту джипа, братва опустила головы. — Какого хрена! Как дураки вооружались? Говорил же быстрее… Пока на колонке заправлялись, вот и… Короче, остальное у нас, Григорий Михайлович, всё готово. Сделали, как Маргоша сказала. В лучшем виде.

— И хорошо. Я не сомневался.

— Ну так… — хвастливо воскликнул Мелехов, и по-хозяйски указал рукой на машины. — Тогда прошу. Извините, что не лимузин.

— Нам и такой пойдёт, — сказал дядя Гриша, забираясь в салон. — А мы не опаздываем? — спросил он в раскрытую дверь.

Я делал вид, что мне всё в том разговоре понятно, хотя ничего не понимал. Для меня они говорили какими-то загадками, как на другом языке. В разговоре я не участвовал, помня солдатскую мудрость: старшие разговаривают, младшим лучше молчать. В армии во мне это накрепко закрепили. Пока не отучился.

— Извините, Григорий Михайлович, у нас как у вас, фирма веников не вяжет… Ха-ха-ха… — так же хвастливо ответил авторитет и заверил. — Будем в самый раз.

— Добро!

— Тогда поехали.

Марго села с охраной и Мелеховым, а мы с Василием и Волковым в другую…

Ехали молча. Да и о чём говорить? Хотя вопросы у меня были, к Григорию Михайловичу Пастухову в основном. Например. Как это у нас с ним так ловко получается, что до сих пор мы живы? Дважды покушения избежали, от облавы ушли, заложника освободили и… И с местными ментами контакт нашли, и главному милицейскому начальнику соли на хвост насыпали, и с местным авторитетом… тут я покосился на бритую голову водителя, вспомнил, как толстый авторитет Марго нежно обнимал, грубую кочку, на которой меня к потолку в машине подбросило, подумал и, как с экрана ПК, удалил последнюю зап… эээ… мысль. Лучше думать о Марго. О Марго мне думать приятнее. И хорошо, что я с Марго здесь познакомился, и с КолаНиколой… Столько событий. Один только женский труп в гостинице чего стоит, стрельбы сколько, взрывов, ручка-шприц, колосники с яхтой, бабка с палёной водкой и — надёжные бронежилеты. Ну, с бронежилетами это Михаил Трубач, умница, догадался. Это надо признать! А я ещё — дурак! — не хотел. Чуть в бутылку не полез тогда, геройствовал при Марго. Молодец Трубач, уговорил! Он вообще — с Олегом — хорошие парни, не то что Николай. Да и тот, если отбросить его известное отношение к Марго, ничего себе человек, тоже толковый. И всё же, о Николае думать не хотелось… Мысленно я вернулся к последнему счастливому обстоятельству, к бронежилетам. Да!

Пусть они и старые, и второго поколения, и тяжёлые, но дядю Гришу спасли? Спасли. Не пропустили пули? Не пропустили. Правда синяки с кулак оставили. Это жаль. Дядю Гришу жалко. Больно ему, наверное. Да пусть хоть такие! Жизнь спасли, и это здорово! Хорошие бронежилеты, хор-рошие. Наши! Кстати, ещё неизвестно, как повели бы себя хвалёные кевларовые? Пули бы не пропустили, это понятно, но синяки были бы гораздо больше, не с кулак, а с целую тарелку. Намного больнее бы пришлись дяде Грише. И это плохо. Но молодец, старик, жизнь мне спас. Я же выше его, значит, куда бы все выстрелы мне пришлись? Правильно, в живот и ниже пояса. А кому это, спрашивается, надо? Мне точно не надо. Короче, кроме знакомства с Марго, честно скажу, если бы я раньше, там — дурило! — в Москве, знал, куда и на какие подвиги нас здесь занесёт, ни за какие бы деньги сюда не поехал. Если уж только к Марго… или к КолеНиколе. К ним — да. Они вне «конкурса», особенно Марго. Себе-то уж в этом я могу признаться? Могу. Вот же-ж… судьба… Перед глазами проскочила вся цепочка последних событий… Брр… Меня передёрнуло.

— Замёрз? — заботливо склонился дядя Гриша. Мы с ним и Василием, сидим на заднем сиденье джипа. Водитель — бритая голова, и заложник впереди. Водитель склонил голову к открытому окну… Ага, брезгует водила, чистым воздухом дышит, подумал я, а мы нет. Мы на работе. Мы привычные.

— Нет, — отвечаю, — не замёрз.

— Всё прошло. Расслабься, сынок. Это нервы. Успокойся. — Морщась на избитую грудь, старик осторожно обнимает меня. — Половину дела мы с тобой сделали…

Половину?! Как половину? Я чуть не завис над сиденьем… опять на кочке на какой-то подбросило…

— Так это не всё? — спросил я.

Кривясь от боли в груди, дядя Гриша посмотрел на меня внимательно, довольно неопределённо ответил…

— Есть ещё кое-какие вопросы.

Я смотрел на него во все глаза… Не говорит планы, стратег, не открывает… Бережёт мою психику дед, понятно. Ладно, пусть так.

— А куда мы сейчас едем? — спрашиваю. — Опять на конспиративную квартиру? Теперь к этому… — я головой указал на впереди мелькающий джип. Помню, мы на двух квартирах уже побывали.

— Нет, в аэропорт.

— В аэропорт?! А… — воскликнул я, и осёкся.

Но дядя Гриша понял.

— Волька, сынок, о Маргоше ты сейчас не думай, нам срочно нужно отсюда улететь, понимаешь, так надо. Заложника спасать надо, вывозить. Дело прежде всего. Долг. Ситуация резко осложнилась. Резко… Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Вот! Заодно и чувства свои проверишь…

— А она?

— А что она? Она тоже.

— Но с ней же Николай, дядя Гриша, Николай! Как вы не понимаете?

— А что Николай? Николай есть Николай… всего лишь!

— Так ведь он её уведёт! Уведёт. Он же с ней здесь… С ней!

Дядя Гриша едва заметно улыбнулся, но ответил серьёзно.

— Понимаешь, сынок, раньше, в моё время, была хорошая песня: «Если невеста уходит к другому, то неизвестно кому повезло». Понимаешь? Неизвестно… А она даже не невеста тебе, она… она…

В этот момент нас вновь резко подбросило на очередной ухабине, и в повороте прижало к левому борту машины… Дядя Гоша схватился за грудь, а я неожиданно больно прикусил язык, неудачно рот потому что открыл, чтобы одёрнуть водителя, но… машина выкатилась на асфальтированное шоссе…

26

Игорь Ильич, теперь полноправный президент производственно-торговой компании ЗАО «Афродита», с подачи своего нового вице-президента, племянника одного очень солидного человека в Администрации президента, как представила Ольга Леонардовна, набрав договоров на поставку подсолнечного и сливочного масла в столицу и некоторые регионы страны, не справлялся со своими договорными обязательствами. Фирме грозила неустойка. Объём заказов превышал мощности производства более чем в два раза. Свою зарплату новый вице-президент с лихвой отработал меньше чем за неделю, получил бонус и не появлялся на работе. Что называется обеспечил заказами. Явно дядя помог. И это хорошо, если бы не было так печально. «Афродите» катастрофически теперь не хватало продукции, производственных мощностей. Нужно было спешно находить новые площади, либо поставщиков, но с меньшими ценами, расширять производство, увеличивать штат рабочих, ИТР, служащих… А это расходы. Дополнительные, большие… Цепочка проблем. Легальных оборотных средств было недостаточно. На самом деле, деньги оседали в оффшорной компании. Там, на Каймановых островах, исполнительный директор оффшорной компании Игоря Ильича Никитина отслеживал западный рынок, скупал у мелких западных фирм низкосортные «стоковые» объёмы сырья, продавцы упаковывали проданную продукцию, меняли лейблы, и по договору с оффшорной компанией, отправляли товар в Россию. По цене и сертификату качества, установленным оффшорной компанией с российским покупателем. Российская компания, в данном случае ЗАО «Афродита» тоже имела ряд своих фирм, по договору, где стоимость сырья сообразно возрастала, так все делали, но… Теперь Игорь Ильич действовал намного увереннее. У него и за ним была поддержка, как внутри фирмы, так и снаружи. Крыша. Гром грянул неожиданно.

Обычным рабочим утром, в понедельник… Ровно в 10 часов 05 минут.

Дежурный охранник офиса взволнованным голосом сообщил по телефону секретарше президента, что к ним поднимается президент фирмы Борис Фатеевич Волков, «Это он, он! Ей Богу!» Верочка машинально ответила «хорошо», и онемела, поняв, о ком ей только что доложили. В испуге сначала схватилась за горло, потом, гася вопль, прикрыла рукой рот… выскочила из-за своего стола. Действительно, в приёмную вошёл… живой и здоровый… (?!) Борис Фатеевич Волков… Глава компании. А сегодня как раз девять дней. Зал в ресторане для поминок на пятнадцать часов заказан. В коридоре тумбочка с цветами и портретом в траурной рамке… Всё как положено. А вот… Верочка в ужасе метнулась было к двери нового президента, но не сдвинулась с места, ноги не слушались. Так с вытаращенными глазами и рукой у рта она и встретила вошедшего воскресшего президента. Отпрянув к стене, побелела лицом… «Борис Фат… Вы?!», только и смогла выдавить из себя Верочка. Волков наоборот, был как обычно бодр, весел, чуть ироничен, улыбался, лицом изображая недоумение — а что такое? что такое? — был чисто выбрит, от него, как и прежде, веяло мужским парфюмом, правда выглядел он несколько похудевшим, был в новом костюме, белом в тонкую синюю полоску, светлых туфлях… без обычного портфеля в руках.

— Привет, Верочка! — поздоровался он. — Всё молодеешь! Хорошо выглядишь. У тебя новая причёска… — Как ни в чём не бывало заметил он.

Верочка не могла придти в себя, только таращила глаза. То, что глава компании вернулся живой и здоровый, это она уже поняла, а вот… она проследила за его взглядом, да, там, в его кабинете по хозяйски уже расположился Игорь Ильич Никитин, его бывший заместитель… Об этом даже новенькая табличка на двери кабинета извещала. «Ой, поторопились… Ужас!.. Стыдно!.. Он вернулся, вернулся!», все эти чувства вихрем пронеслись в душе секретарши, соответственно отразившись на лице. Волков прочитал это, шире улыбнулся.

— На месте, — кивнув на табличку, спросил он… — президент наш?

Верочка машинально кивнула и, как раз, по громкой связи в приёмной раздался голос Игоря Ильича: «Верочка, кофе и почту, пожалуйста. Сначала почту». Верочка что-то невнятное ему в волнении прохрипела. Отключив связь, судорожно прокашлялась, наконец залилась ярким румянцем, выскочила из-за стола, оббежала вокруг Бориса Фатеевича, прижимая руки к груди, боясь ещё прикоснуться… Волков улыбался… Потом всё же обнял её… Он был действительно живой и настоящий, тёплый, не робот. Потому что так же пощекотал её губами за ушком. Она это помнила.

— Живой! Живой!

— А мы тут, извините… Борис Фатеевич, — нервно заикаясь, счастливо лепетала она. — Я так рада. Мы так все рады… Борис Фатеевич… Борис Фатеевич…

На пороге открывшейся двери кабинета президента неожиданно возник рассерженный Игорь Ильич… Молодой, свежий…

— Вера, я что, извините, ждать вас… — Он не договорил. Не закрыв рот, немо застыл…

— А можно я вместо почты буду, а, не возражаете, господин президент? — прерывая неловкую паузу, с игривой интонацией в голосе спросил Борис Фатеевич, и шагнул к двери. Игорь Ильич окаменело посторонился.

Верочка, как никогда такого не делала, прислонилась ухом к двери, надеясь услышать подробности разговора, но ожидаемого шума за двойной дверью не было… Тогда она бросилась в коридор… Ей навстречу, из дверей кабинетов мумиями выглядывали удивлённые и настороженные фигуры сотрудников с характерными по случаю лицами: «Ужас! Верочка, это правда? Не может быть!! Неужели?» Даже охранник снизу поднялся, ну…

— Именно он! Правда. Сам! — ответила Верочка.

— Ха, а может это клон! Нет?

Верочка шикнула на умника из маркетингового отдела.

— Сам ты клон! Настоящий, я говорю. Именно Борис Фатеевич, я убедилась. Проверила.

— Да?

— А он как, Верочка, ну, это?.. Главбухша неопределённо повела в воздухе руками.

— Такой же, красивый… — тоном заботливой сестры, ответила Верочка, и горестно вздохнул. — Только похудел…

Сотрудники понимающе переглянулись… Похудеешь тут… естественно… такое дело… Все вспомнили и панихиду, и музыку и закрытый гроб. Они и сами, можно сказать многие похудели.

— А поминки теперь, тогда как? — кто-то спросил. — Отменяются? Я деньги на обед не взял…

— Умолкни.

— Я тебе займу… Под процент.

— Ребята, а кого же мы тогда похоронили, там?

— Вот ситуация! Кино!

— Ужас!!

— Ни хрена себе!

— Люди, мы влетели!!

И вопросы, и восклицания остались без Верочкиных комментариев. Но, все понимали, на них теперь можно было не отвечать, потому что, президент вернулся, президент разберётся…

Тумбочку с цветами и рамкой тут же убрали. Мгновенно и далеко. Обстановка с этим в офисе кардинально изменилась, как и настроение. Лица сотрудников посвежели, они дружно оторвались от дверей кабинетов, всем составом столпились в приёмной. Галдели, но не шумно, как в приёмной выздоравливающего больного, обменивались улыбками и короткими репликами. Каждый лично хотел выразить свою радость по поводу воскрешения президента. Гадали, как бы они, на месте прежнего президента, поступили бы с новым. Ясно, что он не виноват, но всё же… Он же сообщил. Он и команду дал… Рано получается похоронили. Не того! А кого? А действительно, кого и почему так быстро? И фото и надпись на мраморе… Всё, как положено. Ужас! Кошмар! Все тогда горевали… Узнав о трагедии, коммерческий отдел, вместе с маркетинговым, вообще чуть всем составом не запил тогда. С трудом их нашли, с трудом и в офис вернули. Как, что теперь будет?

В суете ожидания никто не обратил внимания на двух появившихся посторонних за спинами. Один из них, невысокий, в возрасте мужчина, приятной наружности, с вежливым лицом, опрятно одет, с портфелем в руке и курительной трубкой в зубах, в старомодной шляпе — не иначе заказчики — с ним молодой парень. Заметно выше, обычной наружности, скорее нескладный, о таких говорят, «его не возьмут в космонавты». С длинными руками, большестопыми ногами, быстрыми глазами, большими губами, чуть-чуть курносый, с оттопыренными ушами и шапкой волос над всем этим. Пройдя по пустому коридору, они прошли на сдержанный шум голосов, осторожно заглянули в приёмную, на них никто внимания не обратил. Тогда взрослый мужчина, найдя за своей спиной в коридоре глазами дверь с табличкой «Вице-президент», без стука коротко заглянул в неё и на минуту исчез за ней. Молодой спутник остался возле приёмной, прикрывать тылы. Вскоре человек с портфелем выскользнул их кабинета, осторожно закрыл дверь, быстро подошёл к молодому, они молча обменялись взглядами, повернулись и… никем не замеченные спокойно направились на выход. Как раз, в этот момент, за их спинами, там, в приёмной, возникла сначала тишина, потом вспыхнул шум и радостные возгласы, словно на балкон вышла ожидаемая поп-звезда.

Первым появился Игорь Ильич Никитин, с красным лицом, глазами в пол, с несколькими деловыми папками в руке. «Распаренный!» «Ага, досталось!» «И правильно!» Не поднимая глаз, он прошёл по образовавшемуся коридору из молчаливых сотрудников в свой прежний кабинет, туда, где недавно обосновался новый вице… протеже Ольги Леонардовны. Сотрудники, молча пропустив его, с шумом потянулись в кабинет воскресшего президента, и охранник в их числе.

На ходу вставляя в уши наушники и включая запись миниатюрного приёмозаписывающего устройства, Григорий Михайлович Пастухов вместе со своим напарником Волькой быстро вышли из здания с табличкой у входной двери ЗАО ПКФ «Афродита», запрыгнули в старенькую «копейку», одиноко стоящую неподалёку. И вовремя… «Тчшь! — произнёс Григорий Михайлович напарнику, — звонит кому-то»…

— Сергей Бадаевич, Сергей Бадаевич, — взволнованно шипел в трубку Игорь Ильич, кричать он не мог, а так хотелось.

— Да, слушаю, дорогой. Почему так кричишь, какая муха тебя укусила? Эй!

Игорь Ильич проглотил ком в горле, чуть не плача, сообщил об ужасном.

— Волков нашёлся, Волков, Сергей Бадаевич, Вол-лков! Прямо воскрес. Он вернулся. Вернулся! Вы понимаете? Как так? Вы меня обманули. Вы меня подвели. Подставили. Вы…

Генерал перебил.

— Подожди-подожди, дорогой, как ты сказал, кто вернулся, этот твой Волков? Президент? Из могилы? Не может быть. Ты не пьян? Ты уверен? Что ты говоришь?!

— Я пьян? Я не уверен? Да я чуть с ума не сошёл, когда его в приёмной увидел. — срывался на крик голос в трубке. — Он это! Он. Живой. А я в его кабинете. Мы же его похоронили… Вы же…

— Стой-стой-стой-стой… — Сергей Бадаевич смешался. — Погоди, друг, я что-то не понимаю… Я же точную информ… Да и гроб же мы… Игорь Ильич, Никитин! Ты твёрдо уверен? Отвечаешь?

— Я?! Да за что я теперь могу отвечать, если вы меня подставили, за что?! Он меня носом полчаса по столу возил, понимаете? Размазал! Растоптал! Все мои старания, вся деятельность, моя карьера…

— Так, одну минуту, Игорь. Стой, не паникуй! Всё нормально, всё поправимо. Я сейчас разберусь. Возьми себя в руки. Я тебе позвоню. Жди звонка. — Сказал Сергей Бадаевич и первым отключился.

Пастухов отключил запись, быстро достал свой сотовый телефон.

— Рыбка клюнула, — сказал он напарнику. Волька не слышал разговора, сидел на водительском месте, вертел головой, смотрел по сторонам. — Попробуем выяснить кто такой Сергей Бадаевич, тот ли, о ком я думаю… — Григорий Михайлович нашёл на дисплее телефона нужный номер, нажал кнопку вызова… — Женя, это я. Да Пастухов… Привет! — воскликнул он. — Да нет, всё в порядке. Нет, пока на пенсии… Ааа, уже присвоили полковника? Молодец. Поздравляю. Спасибо. Обязательно обмоем. А как же! Я? Да отъезжал тут на недельку… на дачу… отдыхал, ага. Спасибо, обязательно, я обещаю. Тут вот какое дело, ты не дашь мне все телефончики Сергея Бадевича… Да, правильно, вашего… эээ… Что? Да, и служебный, и сотовый, если можно… и адресочек домашний… Дачи? Прекрасно. Я записываю… Нет, Женя, ты же знаешь — могила — только строго в рамках… эээ… для служебного пользования. Запись сотри. Я знаю. На всякий случай. И я сотру. Запомню только. Ну всё, спасибо. Я тебе обязан. Заскочу. Супруге привет… Звание обмоем. А как же, как раньше. Созвонимся. Пересечёмся. Будь. — Убрав телефон в карман, с улыбкой сообщил Вольке. — Женька звезду получил. Хор-роший мужик. Опер классный! Рад за него! Зажимали мужика, зажимали, а всё ж таки дали… Засранцы! Хорошо. Надо заехать поздравить. Мы с ним вместе… — начал было Пастухов, но оборвал воспоминания, посерьёзнел. — Значит, это он, наш дорогой Сергей Бадаевич… Ладно. Ход за нами. Поехали. — Приказал Григорий Михайлович, Волька повернул ключ зажигания.

27

Командировка также быстро закончилась, как и началась. Побывав в Малибу и на двух швейцарских озёрах, не считая Симпозиума, нескольких шикарных ресторанов, и ювелирных магазинов, Ольга Леонардовна, отдохнув душой и телом возвращалась на Родину. Хотя, какая она Родина… Родина — у… Нет, окончание фразы Ольга Леонардовна уже не проговаривала, даже мысленно, потому что вновь становилась чиновницей, патриоткой. Правда, теперь гораздо моложе и могущественней, как она убедилась, хотя бы в собственных глазах, её достояние значительно выросло: не считая сексуальной востребованности, в ней оно неисчерпаемое, к этому добавилось огромное и шикарное поместье, брильянтовая диадема с колье и серёжками — всё это представляло астрономическую сумму. Неожиданно Ольга Леонардовна поразилась самой себе. Будучи всю жизнь ярой коммунисткой, убеждённой, по призванию и применению, легко стала богатой собственницей, даже не воспротивилась этому. Скорее наоборот… Как и не было за плечами долгой школы воспитания коммунистического мировоззрения. Всё долой, всё прочь. Теперь, это личное богатство хотелось беречь и непременно умножить… Ещё больше умножить! Мировые рейтинги миллиардеров на это вдохновляли. Потому что деньги — это власть. А власть — это, естественно, деньги. К сожалению в России «царствовать» пока невозможно, нищий электорат обязательно восстанет и непременно всё отберёт, а вот здесь… за бугром, здесь можно. Даже приветствуется, потому что личность неприкосновенна и охраняется Законом. Как в России, но по другому, по-взрослому. Это ли не цель?! Цель! А если есть цель, стрела найдётся. Вернее твёрдая рука для достижения. Какой Ольга Леонардовна всегда себя считала. Теперь она ведь тоже где-то как-то, извините, становилась в ряд с миллионерами-миллиардерами, да. Пока пусть и в замыкающей колонне, но это только начало. Её любовник-олигарх такую идею родил, такое придумал, такое!.. Во сне не приснится! Выполни она — станет не просто миллиардершей, а… а… А бриллианты, это аванс. Вот они! Она их, бережно и любовно погладив рукой, положила на хранение в ячейку в одном из солидных банков там же, в Малибу. Имя международного банка, как и свой код, и код ячейки она знала одна, одна всё и выполнила, без олигарха… мало ли чего. Он в это время готовился к следующему заходу на «любовь свою», душ или что там принимал, и прочее, отдыхал.

Теперь она летела в Москву.

В завершение своей деятельности ей нужно было сделать довольно много. Нужно было проконтролировать прохождение контракта на вывоз земли для Герхарда Когеля из нижегородской области — два метра глубиной, на площади трёх гектаров — с места бывшей свалки отходов химических производств. Там и её доля была. Она хорошо это помнила. Немалая, причём доля. Это во-первых. Второе. Кроме прочего, необходимо было подумать с какого конца начать решение вопроса о приватизации Уральских гор, вместе с камнями «самоцветами» и прочим рудным и нерудным сырьём… и передаче в частные руки, как запросил любовник-олигарх… В чьи именно руки регион перейдёт, это пока пусть остаётся за скобками, важно запустить процесс. Главное, любовник большие деньги на это обещал выделить. Большие и потребуются. Шутка ли, местных владельцев признать несостоятельными — всех! всех банкротами. Прежние сделки признать недействительными, подключить рейдеров, судей… Она решила, пока суд, да разборки — много времени уйдёт… Она компенсационную долю своих денег получит и уедет… А что ещё там делать? Сколько же можно на страну, извините, горбатиться? Пора и о себе подумать… пока ещё… молода и жить хочется. Так или примерно так, размышляла Ольга Леонардовна, сидя в кресле самолёта.

А некий человек по кличке «дядя» уже действовал. Получив от Сергея Бадаевича указания к немедленному исполнению, вместе с этим озвученную сумму гонорара за выполнение заказа, человек, внешне без возраста, и без особых примет, которые и разглядеть-то было трудно, очень осторожный, и вежливый, «дядя», как назвал его в своё время Фокин-Дюбуа, на самом деле москвич, по паспорту и последнему месту прописки, неработающий пенсионер, бывший сотрудник одной бывшей секретной службы, и организатор, и исполнитель одновременно, с кодовым именем — Скальпель. Именно так, просто и незатейливо. Без имени и фамилии. Хотя внешне человек никакой хирургический нож не напоминал. Скорее наоборот, мягкую губку. Пухлые руки, безвольный подбородок, диатезные в прошлом щёки, короткие ноги, брюшко… Но за всем этим скрывался злой и жестокий характер. Был чистильщиком по призвание. Что соответствующие службы вовремя в яром молодом комсомольце заметили и пропустили через свою учебную систему. Человек был по сути жёстким и изворотливым. Что многочисленные тесты и показали. Это и определило его судьбу. Как в кинологической службе, например, бывает: одна собака отлично по следу ходит, другая, охраняя, на цепи верно служит. Этот пёс, условно говоря, готов был догнать любого зайца или выследить, придушить, и хозяину к ногам принести. И это хорошо, и отлично. И такие, оказывается, в жизни нужны. Даже необходимы. Парня оценили, обучили, присвоили воинское звание и… С тех советских времён умел и готов быть «калёным железом» Скальпель… выжигать любую нечисть. В то время понятно было какую нечисть, теперь, на кого сверху укажут. Раньше за зарплату. Теперь за деньги. И немалые. И то время хорошее, а это ещё лучше. Главное — столько порой работы, особенно денег. Как сейчас вот.

«Дядя» немедленно позвонил на сотовый телефон бригадиру своей тройки, ниже по принадлежности, но во Владивостоке. Скальпель имел свою разветвлённую сеть во всех больших городах федерального и регионального значения. Это естественно. Это его хлеб. Работа. Бригадир служил старшим прапорщиком учебного подразделения морских пехотинцев, в роте обеспечения. Хорошим исполнителем был, и организатором. Значительных взысканий и замечаний по службе не имел, награждён двумя юбилейными медалями, и значком «Отличник ВМФ», женат, имел двух дочерей школьниц.

Евгений Григорьевич Гришанков, полковник, зам начальника краевого Управления МВД застрелен был в 14 часов 28 минут Владивостокского времени, снайперским выстрелом, одним, чуть ниже козырька форменной фуражки, в переносицу, прямо на выходе из Управления. «Мастерски», — хмуро отмечали спецы из следственного управления и патологоанатомы. Гришанков не один был, ещё дверь за ними не закрылась… Остальные, сопровождающие, услышав выстрел, прикрывая головы руками, попадали как сражённые. Прецедент. Наглый и вызывающий. Все были брошены на поимку. Принялись за дело. Немедленно всё оцепили, всё в городе перевернули, массу нелегалов и прочих гражданских лиц задержали, доставили и допросили… К сожалению, ни по горячим следам, ни план «Вулкан», ни «Перехват», ни другие специальные меры, кроме самой винтовки с оптическим прицелом и стреляной гильзы, что в полукилометре на заглохшей в строительных лесах в многоэтажке жилого дома нашли, к положительным результатам не привели. Обнаружить и задержать киллера не удалось. К сожалению! Общественность в городе всколыхнулась… «Допустивших…» яростно требовала к ответу. Но уже на вторые сутки, успокаивая, местные сыщики и задержали, и раскололи кого надо — бывшего осужденного, отморозка, наркомана. «Семерик» только что отсидел за разбой с применением тяжких телесных, на зоне получил ещё «прибавку» — три года, там же пристрастился к наркотикам. Только что освободился. Так с дозой в крови его и взяли. «Ну, рассказывай, за что убил полковника? Чистосердечное признание…» «А пошли вы все…» «Ах, вот как, хорошо! Тогда скажи, где взял винтовку, кто дал?» «Кто кто… Конь, как ты, в пальто! Гы-гы-гы! На рынке купил». «Понятно! А у кого?». «У китайца» «Отлично. Содействие следствию..». «А пошли вы все на…». «Так и запишем… Опознать сможешь?». «Кого?». «Китайца твоего». «Ты чё, укололся, начальник, они на одно лицо». «А где учился стрелять, кто учил?». «Никто. Она сама стреляет. Нажал только на этот…». «Значит, признаёшься?». «А пошли вы все на… На зону хочу. Домой». «Вот и хорошо. Пойдёшь. Как миленький пойдёшь».

Судебное заседание прошло ещё быстрее чем следствие, без зевак и хроникёров-репортёров. «Отморозок» «как с куста» получил десять лет строгого режима, Хотя все понимали, что он и половины не отсидит — или от передозы умрёт, или его «замочат». И то и другое — в его положении — сто процентная вероятность, дело только времени. Такие, и по такой статье… Хха! И пиши не пиши, заявляй не заявляй, кому он нужен со своей правдой, — два раза «хха»! Если кого из следователей и прокурорских и беспокоила профессиональная совесть, то в очень малой степени. Пусть скажет спасибо, что легко ещё отделался отморозок. Повезло. Мог быть и застрелен при попытке к бегству, например, в момент процессуально-следственных действий. Нет человека, нет проблемы Или по дороге в суд на пулю нарвался, или по дороге обратно. Идеи такие были… В принципе, если это он застрелил полковника, Гришанкова всё равно не воскресишь, а общественное мнение это успокоит. Если не он, всё равно хорошо — отморозок вовремя изолирован от общества. В любом случае правосудие торжествовало. К тому же, он, подонок, признал вину в содеянном… Чистосердечно и добровольно. Осужденный уже «на этапе», по дороге на зону.

Приехавшая из Москвы бригада особо подготовленных сыщиков из Генеральной прокуратуры РФ несколько запоздала, но, познакомившись с материалами следствия, подтвердила закрытие дела.

Но это не всё.

Москвичи ещё не уехали, как в городе произошёл другой факт. Ещё тревожнее… Нервные чувства обывателей «взбурлили» словно вода от винтов за кормой быстроходного катера. Трёх суток не прошло. Жильцы панельного дома, что на Второй Краснофлотской, рано утром были разбужены какими-то подозрительными звуками на шестом этаже, в одной из квартир… В восемь утра всё же позвонили «02». «Проснулись, наверное менты, засиделись там себе. Пусть приедут и проверят». Милицейский наряд приехал довольно быстро. Минут через десять… Вскрыли дверь. Даже не вскрыли, вошли — дверь не заперта была. А там… Что было там, жильцы не видели, их физически не допустили, зато видели, как тут же приехала кем-то вызванная скорая помощь, ментами, скорее всего. Жильцы в окна это увидели, да и услышали… Причём, не одна машина приехала, а сразу четыре. За ними, обгоняя друг друга — несколько легковых и одна прокурорская во двор втиснулись. Со следователями. Следователи цепью пошли по квартирам. Сразу выяснили, что шум жильцы слышали, некоторые даже прислушивались, но — мало ли… Может хозяева приехали — они на сухогрузе служат. Он боцманом, она поваром… Полгода как в рейсе… Пришёл, наверное, пароход вот и… загуляли… может и подрались… Обычное дело для флотских, нормально.

Повезло тем жильцам дома, окна которых на подъезды выходят, они потом хвастались, увидели страшную картину, как санитары грузили носилки — четыре штуки. Закрытые чем-то чёрным — сверху плохо видно, дождь, — накидками видимо, ногами вперёд. Четыре трупа, значит… Трупы!! Четыре! У них! В доме! «Что делается в городе! Сплошная мафия. Одни преступники с наркоманами. На что наши деньги налогоплательщиков идут? Куда губернатор смотрит, мэр, милиция? Козлы!»

Собака след взяла только до выхода из подъезда, остальное дождь смыл, и утренний туман стёр. Ни людей, ни машин жильцы не видели… и собачники по причине дождя собак в это время не выгуливали, поленились… Незадача…

В квартиру пригласили понятых, кто покрепче и согласился. При них всё зафотографировали, описали, запротоколировали, собрали стреляные гильзы, три пистолета — какие именно, понятые не спрашивали, хотя им показали, понятно что боевые, настоящие и с глушителями — это видно, как и трупы — вон они. Да и порохом сильно пахнет. А то, что это самозарядные «Глоки 19», калибра 9х19-мм, снаряжённые магазином на 15 патронов, австрийские или китайские, со спиленными номерами, это следователи пусть себе отмечают, они спецы, им виднее… Понятым не до того было, едва выдержали процедуру… Особенно, когда санитары упаковывали трупы. Как дрова. В чёрные мешки. Как дрова и вынесли. Наконец понятых отпустили… Тогда жильцы дома и узнали доподлинно нужные подробности. Кто услышал, кто и сам догадался…

В морге трупы не все, но два сразу опознали. Это точно старшие лейтенанты. Действительно свои, местные, из РУБОПа, это капитан Трубач, начальник отдела подтвердил. При них и документы, и табельное оружие было (преступники их почему-то не взяли), один труп у входной двери лежал. Неподалёку от его руки — штатный пистолет с одним выстрелом, похоже запоздалый, в стену. Другие два трупа — неопознанные, они к батареям в разных комнатах наручниками пристёгнуты были… Кто такие и что здесь произошло? Капитану предстояло объяснить. Не только на его территории убийство произошло, но и люди его погибли, сотрудники, и… Это что? Как понимать? Что это у тебя — похищение людей, удержание заложников? Использование служебных… Превышение… Статья…

И это бы всё. Нет, события на этом не закончились. Хотя и не стали по понятным причинам достоянием широкой общественности и официальной тоже..

Бабка, адмиральша, там, в затоне, ничего «ребяткам» не сказала. Спецназовцы к ней нагрянули, как она поняла, потому что четверо, с автоматами, в камуфляжах и чёрных масках. Она и не собиралась что-либо «от родной милиции» скрывать. Рассказала только, как приехали трое или больше, Женька-друг навёл, зашли на баркас, вон туда, и… Дальше она не видела, потому что нужно было на рынок ей идти, на обед зарабатывать, и всё… А кто такой Женька? — маски её спросили. «Да-к известно кто, с оттудова… От «Натальи», с гостиницы». «Ребятки» в масках её выслушали, переглянулись, один неожиданно коротко рубанул ребром ладони чуть ниже её затылка, она, не охнув, закатив глаза, повалилась, её подхватили, набросили удавку на шею, и задушили. Волоком протащив её лёгкое тело между бортами ржавых «коробок», привязали подвернувшееся железное колесо от бывшей вагонетки к ногам, и сбросили в воду… Медузой вздувшийся серый сарафан, вместе с бабкой, камнем пошёл на дно.

Её вообще никто не искал.

И последнее. Это прошло уж совсем для прокуратуры незамеченным.

Небольшой взрыв и локальный пожар в одной из кают в гостиничном комплексе «У Натальи» всколыхнул только его обитателей, да и то на несколько часов. Даже своя «крыша» не среагировала. Пожар тут же «соседи» погасили, а выбитые взрывом стёкла иллюминатора и сгоревшую мебель быстро зачистили, чтобы менты не нагрянули. Никому это не надо. Да и кому скажешь, когда в тебя автоматами целят… Погибший, бомж Евгений и его женщина, ни в каких списках не значились.

В производстве было открыто два уголовных дела. Два других преступления остались за «скобками» внимания.

28

Капитан Трубач в группу следователей не вошёл, официальным документом отстранён был от должности. Временно. На период следствия. Получил отпуск без содержания. Но никуда не уехал, чтобы успокоиться, пережить потерю своих лучших друзей, товарищей, соратников и вообще. Не мог уехать! Похоронить должен был. Ночами не спал, думал, переживал, места не находил. Вновь курить начал. Столько разных смертей капитан за службу повидал, вроде привык уже, если можно так выразиться, но смерть Олега и Николая его выбили из колеи. У одного шесть пуль в теле, две в голову и сердце, у другого четыре, — две в голову… А какие ребята были, какие оперативники, друзья, такие на вес золота… И заложников жалко… их тела вообще в дуршлаги превратили… Крови везде, кровищи… Хорошо они успели дать показания, его ребята расстарались, но всё нужно было проверить… А с кем теперь проверять? Как, когда, где, каким образом? Отдать следственной бригаде? Нет, Михаил не шёл на это, да и не мог. Знал, уверен был: он сам должен найти и наказать… Сам. Глаза родных Олега и Николая перед глазами стояли. Они ненавидели! не понимали! умоляли! просили! требовали ответа… А что он мог ответить, когда никак такого не ожидал. Не сомневался раньше, дело к концу идёт. И вот… пришло…

Написал с десяток объяснительных, передал начальству… Переговорил с коллегами из других районных отделов. Попросил делиться информацией. Негласно, конечно. Никто не возражал. Ему сочувствовали. Любой может оказаться в такой ситуации. «Ты, короче, не переживай, Михась, найдём и придушим гада. Это дело чести. Все «под ружьё» поставлены, знаешь же». «Я сам должен. Мне его оставьте». «Лады. Так и сделаем, Миха, не беспокойся, как найдём. Жди». Вся милиция и ФСБ были озадачены поисками снайпера и преступников в доме на 2-й Краснофлотской.

В поимку и задержание киллера — «по горячим следам», — о которой доложила прокуратура, Михаил Трубач не поверил, как и многие его коллеги, понимал истинную причину таких оперативных действий, приступил к собственному неофициальному расследованию.

На снайперской винтовке — СВД-СВУ, номер спилен, отпечатков пальцев нет, только ворсинка от нитяных перчаток на креплении оптического прицела ПСО-1… Ворсинка маленькая, беленькая, тоненькая, глазу незаметная… случайная. Спецы из кримлаборатории сразу же выдали справку, что перчатки белые, пятипалые, обычные (Свободно продаются и применяются в домашнем и прочем хозяйстве в разных районах города по цене от 15 до 25 рублей за пару. Оптом, от десяти, дешевле). Применяются и в некоторых воинских частях Округа. Потожировая экспертиза ничего конкретного не определила. Образец принадлежал внешней стороне перчатки, непосредственно с характерной частью тела человека не контактировал. Но следы пороха и оружейной смазки имеются (Данные в отчёте приведены). Винтовка армейская, боевая, модернизированная, годная к применению; оптический прицел новый; патроны в магазине (остаток 2шт.) 7,62х54R стандартные. Стреляная гильза найдена, того же калибра (Находится на экспертизе). Сфера применения оружия… (Обширная). Данным типом винтовки, СВД-СВУ-АС, СВД-С, доукомплектованы все десантные или пехотные роты, включая и МВД, не считая несколько других иностранных государств, которые их приобрели. Снайперские винтовки такого типа современной армией и штурмовыми группами МВД РФ применялись и применяются на службе во всех «горячих» точках. Компактна, удобна, надёжна. (В установлении принадлежности, следствие ведётся). Следы ботинок снайпера идентифицировать не удалось, чем-то специально затёрты, скорее всего метлой. Метла обнаружена тремя этажами ниже, с характерной ворсинкой от перчаток на проволочной скрутке… дальше след теряется. Преступник применил химический препарат, чем розыскную собаку чуть не испортил. Докладная и объяснение кинолога есть. Химпрепарат находится в химлаборатории. По получении справки, будут приняты соответствующие розыскные меры. Охранник стройки, пенсионер, вообще никого не видел, стройка второй месяц пустует. (Запрос к подрядчику стройки сделан). В этот день, в период с 13 часов до 15 часов сторож случайно отлучился на обед, потому что поблизости живёт, и язвенник (Медицинская справка приложена. В деле есть объяснительная). Алиби подтверждает и его жена — не работающая, пенсионерка — и объяснительная соседа, который вместе с ним обедал. Со стройки есть три выхода на три прилегающие проходные улицы. Без автобусных остановок, магазинов и киосков. Машина вполне могла либо стоять, либо по сигналу подхватить убийцу (Скорее всего последнее). Потому что улицы узкие, однорядные, с двусторонним движением. Стоять, ожидать негде. (Схема прилагается). Свидетелей так же не оказалось. Предложение: по местному телевидению обратиться к возможным свидетелям… Назначить премию и пообещать конфиденциальность. Проверить воинские подразделения, «отстрелять» винтовку, проверить по картотеке, по пуле-гильзотеке и…

Примерно так же и по «Глокам»-19 на 2-й Краснофлотской. Нужно было и с трассологами поработать, квартира вся в следах от пуль: пули извлечь из пола и стен, идентифицировать, проверить по картотекам… Определить: сколько убийц было, на чём приехали/уехали, как вошли в квартиру? Почему Николай открыл дверь? Почему Олег не отреагировал?.. Одни вопросы. Много вопросов. Мно-жест-во!

Нужно искать. Работать. Ра-ботать!

Как ни странно, но первым на след напал именно таксист Василий. Бывший детдомовец. Могла бы и Марго, но она чуть опоздала. Василий к однокашнику заехал. В принципе, случайно. Ящик пива в придачу вместо чаевых за работу получил, обеспечивал свадьбу, и заехал… А так бы когда? Пьянку-гулянку по домам утром развёз, на третий день, а отец жениха, кроме оплаты, ещё и натурой рассчитался — ящик пива таксисту сунул. «Возьми, друг, на счастье. Только без обид, ладно? Ты же бывший мореман? Мореман. Я тоже. Не обижаешься?» Василий взял — какие обиды? Наоборот, «Спасибо, отец. Если что, звони, я всегда…» Пожали друг другу руки, распрощались. И куда с таким «богатством» ехать? Конечно, к Женьке. Приехал к «У Натальи» а там, в Женькиной каюте другие люди почему-то живут. Железная дверь перекошена, не закрывается. Едва с ящиком протиснулся. Ещё подумал, здесь заломить, здесь надавить, она и должна выправиться… Хотя… Почему это? Перешагнул порог. Без стука. Стучать здесь не принято, да и вокруг железо, не дерево. На него смотрели два внешне одинаковых… вернее на ящик с бутылками пива смотрели…

— Эй, мужики! — гася улыбку и останавливаясь у порога, с удивлением оглядывая вздувшиеся закопченные стены каюты и другую уже «мебель», спросил Василий. — Не понял… А где Женька? Почему это вы здесь?

«Братья» одновременно сглотнув, переглянулись, осторожно ответили — мало ли, вдруг наследник.

— А мы это… Здесь вроде теперь живём.

— Он ведь теперь там с бабой прописался, — сказал второй, указывая головой на потолок. — А мы на его место. Нам разрешили. Нельзя? Мы уйдём.

Василий не понял, посмотрел на подволок, выше была только палуба.

— Не понял. Где это там? В рубке что ли?

Хотя иллюминатор открыт был и перекошенная дверь тоже, но в каюте ещё сильно пахло гарью, сложным запахом горелого дерева, краски и ещё чего-то непонятного, тошнотворно противного.

Который слева, грязный и обросший ответил, рот у него был беззубый, он шамкал…

— Так ведь он однако подорвался здесь… Вместе с этой, с женой своей. Вон ихние ещё следы. — Мужик указал рукой на странной расцветки след от какого-то бесформенного мазка… — Не всё ещё оттёрли, не успели…

— И вон тоже, в углу… — торопливо ткнул рукой второй мужик, на что-то прилипше-закопчёное, — И загорелось потом всё. А вы кто, извините, будете?

— Я — его брат. — Опуская на пол ящик, машинально ответил Василий пытаясь понять услышанное.

— О, тогда мы пошли. Извините. Мы думали…

— Да подождите вы… пошли они… — Рассердился гость. — Я не понял. Ну-ка толком и в подробностях. Сначала. — Прикрикнул даже.

Братья вздрогнули, оторвав глаза от ящика, заторопились…

Получалось всё просто, как в жизни, поведали братья.

— К вашему брату пришёл земляк, — переводя взгляд с ящика на Василия и обратно, начал рассказывать беззубый, — ну, когда это… он так дежурному представился, земляк, мол и всё. Этого здесь достаточно. А дежурил тогда Матвей, как всегда, местный старожил здесь, у него и паспорт настоящий есть, да… он на стрёме всегда сидит. Там. Знаете же. На въезде. Чуть что — он на стрёме. Он всех знает. Увидит кого, так и выясняет кому какой номер в гостинице нужен. Здесь же и «чистые» номера есть, для этих — чики-чики. — Братья понимающе одинаково улыбнулись. — Для любовников, ага! Чистый рай!

— Ты не растекайся, мужик, не рассусоливай, ближе к делу, — оборвал Василий. — И что? Пришёл земляк. Какой земляк? Как выглядел, ну?

— Какой не знаю, — братья «сверлили» глазами ящик, — мы тогда не здесь, в северной части затона с братаном нелегально жили, на торпедном, знаете, там, у адмиральши, катер который последний; у других-то все люки на сварку прихвачены, мы, тыр-пыр туда, ткнулись, голый васер, в смысле не прохонжа… она и говорит, селитесь в последний, он без рубки, я — хозяйка, разрешаю, ну мы и… в крайнем поселились… Царствие ей небесное! Душевная хозяйка была.

— Так… не понял… А с ней что? Почему «была»?

— Так ведь, понимаете, когда маски налетели…

— Какие маски? Куда налетели? Ничего не понимаю. О чём вы говорите?

— Ну как вы не понимаете, менты эти, или патруль, налетели. Это же страшно! В спецформе, с автоматами и в чёрных масках…

— Когда? Зачем налетели? Боевик какой-то…

— Ну, мы же и говорим… Налетели… Два дня как тому… Они нас не видели. Я как раз по нужде на этом… на носу нашего катера сидел, у нас же без удобств, вы же понимаете, а брат мой собрался примус как раз разжигать, мы же…

— Короче. Детали не нужны и что, дальше?

— А они…

— Их четверо было, — уточнил беззубый.

— Я и говорю, не перебивай, — отмахнулся который слева. — Они о чём-то спросили её…

— О нас, наверное. О ком же ещё! Но она не выдала. Не раскололась. — Прошамкал беззубый. — Хорошая женщина была, душевная.

— Да, поэтому они её и… того… Только вы никому… Они её… В общем, по башке и за борт… В смысле в море.

— Царствие ей небесное. — Вновь перекрестившись, взмолился беззубый и страдальчески сглотнув, уставился на ящик.

— Ага, — подтвердил «левый». — Можно сказать на наших глазах. — Он горестно вздохнул, потом продолжил. — Там всё хорошо было, но дверей нет и без удобств. Ни света, ни тепла, одна вода и сквозняк.

— А сквозняк и сырость, это, сами понимаете, удар по здоровью. Нам с братом это не надо. Никому не надо.

— Потому мы сюда и попросились… — уточнил второй. — Понимаете? Здесь же вон… — указывая на каюту, беззубый восхищённо развёл руками, и вновь вернулся глазами к ящику. — Место освободилось. Можно сказать первый класс. А был люкс, говорят.

Василий дёрнул головой, перебил..

— Так, с бабкой пока понятно. — Заявил он, хотя не всё услышанное укладывалось в голове, требовало времени. — А с земляком? — спросил он. — Про земляка рассказывайте, что знаете. Он пришёл, и что?

Который справа поднял взгляд, опередил брата.

— Ну он пришёл, посидел видимо. Никто не знает. Потом ушёл. А потом грохнуло всё. И загорелось.

— Не всё загорелось, здесь только, — беззубый изобразил скорбную маску на лице. — Да вы у Матвея спросите. Он может знает.

Уж не артисты ли они в прошлом, подумал Василий, не удивился бы, глядя на их жесты и слыша поставленные голоса.

— Всё что осталось от… вашего брата и его этой, жены, — царствие им Небесное! — рассказчик молитвенно прижал руки к груди, — похоронили два дня как уж, в кустах, на выезде. Там всех местных хоронят. Даже поп был. Тоже наш, местный. Нашёлся. Ага! Чинно всё прошло, говорят. Не беспокойтесь. Красиво. Как положено. А вы не знали?

— Не знал… Сейчас только, от вас…

— Правда крест или памятник со звёздочкой не поставили, средства у всех кончились, как сами понимаете, да и не успели ещё. Хотите посмотреть? С дороги это не видно, но мы знаем место. А это пиво у вас, извините, или…

— Пиво, пиво…

— А может, мы за рыбкой сначала сбегаем… Помянём. Если хотите. Вы любите? За вяленой. За корюшкой.

— А здесь есть?

— Здесь?! — изумился беззубый…

— Здесь всё есть… Только пива никакого нет… А как, извините, называется? Не «Будвайзер», случайно?

— Нет, «Куллер» вроде. Я не смотрел.

— Как раз наше любимое. Не угостите? Помянем брата Евгения и дочь святую… как её… не важно. Аминь!

— Ждите здесь. Мы щас.

Когда братья, не задев Василия, мылом выскользнули из каюты, Василий скорбно постоял, нагруженный свалившимся неожиданным трагическим известием, вспомнил последнюю встречу и разговор с Евгением, пожалел, что не был с ним более внимательным, заботливым, не предостерёг, не уберёг беднягу. Эх, Женька, Женька… Брат… К тому же, обгорелые ошмётки на стенах давили, просто выталкивали. Василий сглотнул возникший ком в горле, заторопился наверх, на воздух из затхлого, давящего помещения. Оставив новым жильцам половину бутылок, остальные Василий прихватил с собой. Направился к Матвею.

Матвей, словоохотливый благообразного вида пожилой мужичок, внешностью и повадками смахивающий на бывшего завхоза либо старого бухгалтера, что было недалеко от истины, исправно выполнял «У Натальи» роль дежурного администратора на воздухе, человека на «стрёме». Слегка сутулый, краснощёкий, пухленький, с лукавыми, почти бесцветными от «службы» на морском ветерочке глазами. Действительно имел все положенные добропорядочному гражданину настоящие документы — паспорт и прописку, что для остальных обитателей «гостиницы» было недоступной мечтой. Его потому и не забирали при очередных облавах.

При виде ящика с пивными бутылками, причём непочатыми и настоящими, Матвей немедленно наморщил лоб, принялся с готовностью вспоминать. На здоровье, память, аппетит и стакан— другой чего покрепче старик явно не жаловался. Тем более в таком случае. «Да, да был такой, приходил. Невысокий, но здоровый, как надутый. Наверное мафия, ага! Я помню. Ещё закурить у него просил. «Пэл Мэл». Сигареты. Ерунда, конечно, сигареты, слабые. Но угостил. Кстати, на руке, вот здесь, — старик ткнул указательным пальцем в своё запястье, — «Надя» наколото, и цифры 1 9 9 7… когда я сигарету из пачки доставал, заметил… год, наверное. И на плече, ниже шеи или конец верёвки наколот, выглядывал, или чей-то хвост… Ящерицы, наверное. Цветной. Не видно было. Сказал, что электрик. И небольшая сумка при нём. По вызову. Служба, мол, такая в городе есть: мужик на час. Я ещё подумал для сексу что ли, нам-то здесь зачем, спрашиваю, кому, а он рассмеялся. Характерно так: хе-хе-хе, и два зуба у него вверху, слева — коронки, видать — но золотые. Граммов на пятнадцать — двадцать… — Дежурный вдруг замялся, повертел головой, над чем-то размышляя, потом поправил себя. — Нет, это у меня с левой руки было, а у него, значит, получается справа, да. Точно, справа коронки, ага! Представился электриком. Молодой такой, вежливый вроде. Я документы не проверял. Мне зачем? Всё спокойно. Беспокоить народ нечего. В джинсах, майке безрукавке с буквами иностранными и кроссовках, я и указал дорогу к… твоему этому, да. А вот куда он потом делся, я не заметил. Он обратно не проходил. А потом жахнуло. Ну я и засуетился. Пост оставить не могу, чем помочь — не знаю. Куда, кому звонить тоже… У меня сотовый-то телефон для этого есть, для связи с… — старик кивнул головой на небо, — с «хозяевами». Но в регламенте такого нету, чтоб беспокоить по… такому случаю. Да и постояльцы, я вижу, засуетились… Воды-то вокруг полно, только черпай. Никакие пожарные не нужны. Вот и… потушили. А после уж и узнали. Но я бы никогда на этого электрика не подумал, который на час, нет. Он же нормальный вроде, молодой, зубы ещё эти… золотые. Солидно всё. Спокойно. Он же улыбался. По доброму так. Затылок у него ещё такой, я приметил, в складках, как у борца, без шеи. А ты пиво будешь? Или на могилу сначала посмотрим? Они вместе там… Я укажу. Это рядом. А?» Василий мало что понял, но Женьку очень жалко было…

29

В это же самое время, может чуть раньше, может позже, Марго вместе с Трубачом, оскальзываясь на железных трапах и палубах одно за другим исследовала брошенные морские военные суда в затоне, искали местную бомжиху «адмиральшу». Она непременно должна была рассказать, кому проговорилась о четырёх её бывших «постояльцах» и моменте их задержания. Это было важно. Оперативники погибли. И какие! И те двое с ними. Она могла что-то знать, могла… Это очень важно. Правда на голос «хозяйка» не отзывалась, не показывалась. Или спит после принятия своего «лекарства», или боится показываться.

Над затоном ни дождя, ни мороси, только порывами свежий морской ветерок баловался, и мелкая волна гуляла. «Жарило» солнце.

Брошенных кораблей было великое множество. Казалось, пересчитать их было невозможно. На суше и воде разлеглось мёртвое стадо ржавых «коробок». Некогда гордых военных красавцев кораблей. Они были разными по высоте и объёмам. На какие-то приходилось взбираться, где и перепрыгивать через борта. На некоторых люки были заварены сваркой, на других они вообще отсутствовали… Не было приборов, орудий, боеприпасов, двигатели разукомплектованы, предметы быта и отдыха сняты или разграблены, во многих валялись битые бутылки, на многих виднелись следы резки деталей на металлолом. Отчего вниз спуститься было невозможно, трапы и лестницы отсутствовали… Было опасно и наступить на что-либо, или сорваться вниз. В пустотные проёмы приходилось светить фонариками, тускло высвечивая внизу маслянистую воду. «Коробки» в большинстве своём были притоплены. Пахло соляркой, затхлой водой, нечистотами, гулкой утробной тишиной. А если и удавалось когда спускаться, в темноте брошенных кают, боевых постов, моторных отсеков было страшно. Даже очень. Михаил и Марго в большинстве спускались вместе. Михаил, с фонариком и пистолетом впереди.

Сразу после похорон Олега и Николая, оба почерневшие от потери своих лучших друзей и товарищей, принялись за своё частное расследование. КолаНикола понимал состояние Марго, без разговоров дал ей отпуск в связи с журналистским расследованием. Практически он и сам в нём участвовал.

И устали уже Марго с Михаилом и выпачкались, и осмотрели уже много, хотя, одну десятую всего или чуть больше… Многие корабли находились по самые палубы в воде. Какие корабли «хозяйственники» не смогли загнать ближе к берегу, уткнув бортами друг к другу, бросали поблизости. На каких открывали кингстоны, какие и сами от старости тонули… От них оставались где мокрые палубы, волна перекатывалась, где только мачты, клотики в большинстве.

— Я не знаю где её искать. Может, она на рынке ещё, может, заболела? — Привалившись спиной к выступу бывшего некогда моторного отсека, заметила Марго. — Я устала.

— И я не знаю. Будешь? — протягивая сигаретную пачку, отозвался Михаил.

— Нет. Я бросила. — Отказалась Марго. Действительно, если Михаил узнав о гибели друзей начал курить, то Марго, наоборот, бросила.

— Ладно. Отдохни, — разрешил Михаил. — Перекурю и продолжим. Не много осталось…

Но не продолжили. Внизу, к центру затона, прыгая на ухабах, подъехала легковая машина с жёлтым опознавательным гребнем «машины-такси» на крыше.

— О, смотри, не она ли? — опершись на поручни, обрадовано заметила Марго.

— Возможно. — Флегматично ответил Михаил глядя на машину.

Автомобиль остановился, из него вышел один человек, только один, водитель, оглянулся по сторонам.

— Так это же наш Василий! — Узнала в водителе Марго. — Васька-золотые руки, Наш, детдомовский. Мастер, механик. Васи-или-ий! — Размахивая руками, вскричала Марго. — Вася! Эй! Мы здесь, здесь.

Василий нашёл их взглядом.

Через десять минут Марго с Михаилом уже знали: бабка ничего не скажет, потому что не сможет. Её… найти ещё надо. Василий за этим и приехал. Рассказал о смерти Женьки, таком же, как и он с Марго детдомовце, несчастном парне, о гибели его подруги, случайной жертве, пересказал разговор с братьями и дедом Матвеем.

Михаил ещё больше насупился. Застыв, Марго молчала.

— Так, значит, с золотыми зубами, говоришь, с наколкой «Надя», «1997» и какой-то верёвкой на плече… — зло катая желваками, наконец, глухо переспросил Михаил.

— Наколкой. — Поправил таксист.

— Угу… Наколкой.

— Да, всё так, вроде так. Если что, Матвей ещё раз расскажет, — повторил Василий.

— Ага, расскажет, — передразнил Михаил, при этом странно глянув, — если жив останется.

— Ты что Миша, тьфу-тьфу, накаркаешь. — Испугался Василий.

— Вы же видите, они никого не оставляют в живых, — сдавленным голосом произнёс капитан. — Только чуть иногда запаздывают. Это непрофессионалы. Они опасны непредсказуемостью. Надо спешить. Нужно найти этого, с наколкой…

— Как отыскать, Миша, дорогой, подскажи, как? — Марго с мольбой смотрела на Михаила. — В городе около двух миллионов человек. Мы не сможем…

— Около двух, это, в общем. Молодых, значит, на четверть меньше.

— Всё равно это много. А если он не наш, не местный…

— Тем более… думать надо… Спешить.

Григорий Михайлович Пастухов, для Вольки дядя Гриша, отставник подполковник, бывший старший следователь следственного отдела Генеральной Прокуратуры России, теперь пенсионер, ощущал нервный подъём, драйв, как бывало когда-то на службе. Когда сложное «дело» верно шло А у него других, кстати, и не было, только сложные. Но сейчас, здесь, в Москве, к этому знакомому чувству примешивалась ещё одна «краска»: тревога и беспокойство. Хотя такое с ним и раньше случалось. Бывало. Когда «хлопковое» дело, например, раскручивали в одной из братских республик, с чемоданами компромата от «обиженных» секретарей Обкомов КПСС уходили, подпольные швейные цеха «вскрывали». Но когда это было? Давно, очень давно, до перестройки и накануне её. Хотя было. Он уже и забывать это чувство стал, а вот… Как у малоопытного парашютиста перед ответственным прыжком. Мандраж.

Придя на помощь мальчишке, Григорий Михайлович совсем не предполагал, какой клубок проблем достанется парню. Теперь ком рос прямо на глазах. Григорий Михайлович это видел, угадывал, а Волька нет. Неопытный потому что, нет ещё в нём навыка, интуиции, мальчишка ещё… Григорий Михайлович его часто сыном называл, потому что на его глазах вырос… Сыном друга был, который — дурак! — взял да и бросил семью, уехал на Север, и затерялся там. Забыл жену и сына. А Пастухов не забыл. Потому что переживал. Пользуясь служебным положением, сделал как-то пару запросов по месту прибытия друга, ему ответили: да — прописан, да — работает, у него семья, он на хорошем счету. Пастухов и махнул рукой. К тому же столько работы было… Но мальчишку жалел, а мать его любил. Любил, конечно, любил. Теперь можно и не скрывать. Безответно, правда, любил, но… рядом был. Часто помогал — негласно — и деньги от имени бывшего друга посылал, и защищал… Но скрывал. А Вольку любил. Как его не любить… такой мальчишка?! Правда на отца внешностью похож, но характер Тонин, Антонинин. Пастухов вместо отца и в армию Вольку провожал и встречал, и после рядом был, и сейчас… Потому и на выручку бросился. Из Москвы… Да хоть на Камчатку, хоть в Австралию, хоть на край Света… Парень же, мальчишка, почти сын, сын! И Волька к нему привык, «дядь Гриша и дядя Гриша», и мать его тоже, вроде… Судьба! Такова судьба. Эх… Такая жизнь…

Не жизнь, в основном дела. Как сейчас.

Получалось. Худо-бедно Волкова освободили, в Москву привезли, против его заместителя уголовное дело прокуратура открыла. Волков на своё прежнее место работы в фирме вышел. Но проявил благородство. Выгородил зачем-то своего «заказчика», на свободе оставил… Бизнес? Благородство? Нет, расчет. Так Григорий Михайлович Волкову посоветовал. Зачем? Сам Григорий Михайлович не пояснил, а Волков задавать вопросы не стал. Полностью доверился старому сыщику. Так, значит, так. Хотя непонятно.

Понятно другое. Сначала КолаНикола позвонил Пастухову из Владивостока, потом и Михаил Трубач. У них в городе, оказывается, произошло несколько убийств. Как они считают, связанных друг с другом. Рассказали. Григорий Михайлович выслушал, расстроился за Марго и Михаила, огорчился, высказал соболезнование. Не стал Михаилу выговаривать, что это он виноват в гибели Олега с Николаем. Михаил сам всё понимал, к тому же, не вернёшь… Как не вернёшь и свидетелей, тех, двоих похитителей, которые Волкова в затоне удерживали. Теперь Михаилу по материалам служебного расследования грозило в лучшем случае увольнение из органов, в худшем, статья с лишением свободы…

Волька, Волька… Хотя, причём тут Волька! Неизвестно куда бы вообще всё вышло, не потяни они с Волькой ниточку. Кстати, о смерти своего соперника, там, во-Владивостоке, Волька не знает. Зачем? Да и не соперник тот ему. Потому что Марго его Вольку не любит, и у Вольки это возрастное. Гормоны. Не любовь! Григорий Михайлович знает что такое любовь… И что такое профессиональная ненависть.

Последнее на него холодом накатывало, когда, на его взгляд, все нити сходились к Сергею Бадаевичу. К товарищу генералу. Но прямых улик не было, были только версии. А версии следовало доказательно обосновать. В данном случае это мог сделать только один человек. «Старший» или «дядя», как его назвал «Король»-Фокин. Но где этот дядя, как на него выйти, как вычислить — большой вопрос. Известно о нём мало, практически ничего: не высокий, слегка сутулый, взгляд холодный, в возрасте… Ни фамилии, ни адреса, ни телефона… Голос тихий, но твёрдый. И что? И это называется характерные отличительные черты? Да у половины страны голос сейчас тихий, люди сутулятся, зло смотрят… Правда у многих сотовые телефоны теперь в карманах. Примета века. Но не примета нужного человека. Всё что нужно было знать Пастухову, знал один человек: Сергей Бадаевич. Только он. Он и команды давал. Никитин с ним связывался, когда на Волкова и на Вольку убийц выводил. И на владивостокского Гришанкова тоже, и на двоих ублюдков похитителей. Нужно было начинать с Никитина. Пожалуй с него. И очень удачно получалось, что тот под подпиской о невыезде был, на свободе.

К Никитину Григорий Михайлович Пастухов, вместе с Волковым, приехали после 20 часов, домой. Увидев удостоверение сотрудника Генеральной прокуратуры РФ, консьерж пропустил их без звука. Пастухов только предупредил, никому ни слова. Консьерж, по виду бывший военный, молча кивнул головой. Никитин, увидев в дверной глазок своего президента, отворил дверь, Пастухов с Волковым вошли. Никитин мгновенно засуетился, бросился накрывать на стол, но Пастухов его прервал.

— Присядь, Игорь Ильич, мы не за этим пришли. Не мельтеши. Присядь, я говорю. Поговорить надо.

Присутствие непрошенных гостей Никитина заметно угнетало. Он нервно вертелся, не зная как ему сесть, к кому лицом, боялся самой причины прихода «гостей». Волков это видел, молчал.

— Вопрос короткий, и только один, Игорь Ильич, — начал Григорий Михайлович. — И мы уйдём. Беседуем с тобой неофициально, не под протокол. По мужски. Ответишь — хорошо. Не ответишь — плохо. Советую сказать правду. Это в твоих интересах. Извини, что на «ты», сам понимаешь. — Никитин в ответ машинально кивнул головой. — Настройся, Игорь Ильич. Слушай внимательно.

Игорь Ильич послушно замер…

— Назови номер телефона человека, кому ты сообщил о возвращении Бориса Фатеевича. — Разделяя слова, медленно произнёс Григорий Михайлович.

Игорь Ильич ещё больше побледнел, открыл рот, но прозвенел звонок домофона… Мягко и мелодично. Игоря Ильича в испуге подбросило…

Кто это? Переглядываясь, гости замерли, Хозяин как умер, мертвенно побледнел.

— Вы кого-то ждёте? — спросил Григорий Михайлович, пожалев, что не взял с собой наградной пистолет.

— Ннее… — Утвердительно мотая головой, едва слышно вымолвил Никитин. Лицо его было совсем бескровным.

Звонок вновь требовательно прозвучал.

Пастухов быстро и бесшумно поднялся, почти также поступил и Волков, один Никитин испуганно сжался, почти потерялся в кресле.

— Это он. Он мне звонил, — сдерживая икоту, в страхе признался Никитин. — Не открывайте! — шёпотом вскричал он. — Это от Сергея Бадаевича. Инструкции. Как… мне… дальше…

Пастухов бесшумно пробежал к двери, с другой стороны встал Волков. Григорий Михайлович одним лицом приказывал Никитину подойти к двери. Тот двигался как парализованный. Пастухов прижал палец к своим губам, потом руками изобразил нечто успокаивающее, не бойся, мол, мы здесь, мы рядом. Подойди и ответь. Не бойся. Подойди!»

Наконец Никитин подошёл… На экране домофона возникло лицо человека неприметного по виду, но вежливо улыбающегося.

— Вы один, Игорь Ильич, добрый вечер. Я вас не разбудил? К вам можно? — спросил дядя.

«Это он, тот самый дядя, наверное! Вот удача! Сам… Неужели!! На ловца…» Пастухов невольно прячась, энергично кивал Никитину головой: «Можно, можно. Пусть идёт. Пусть войдёт».

— Да, я… — Краем глаза видя поддержку, скорее всего приказ, Игорь Ильич прокашлялся, глухо произнёс. — Можно. Проходите. — Отключил клавишу связи, уставился на Пастухова. — Я его не знаю. Я боюсь… — прошептал он.

— Всё хорошо, не бойся. Спокойно открывай дверь. Принимай гостя. Мы здесь. — И встал за пристенный шкаф возле двери. Спрятался. Едва втиснулся. Так же поступил и Волков, только с другой стороны от двери. Хорошо, гостиные в новорусских домах позволяют. Вместительные. Через несколько секунд на домофон «вышел» консьерж: «К вам, господин Петерс, Игорь Ильич. Можно?» «Да, пропустите, пожалуйста».

А вот уже и дверной звонок отозвался… Никитин открыл замки.

Войдя, гость вежливо снял кепку, в руках у него был обычный портфель.

— Что с вами, Игорь Ильич? — заботливо, на самом деле насторожённо вглядываясь, заметил гость, заглядывая за спину хозяина. — Вы один дома?

— Да, — едва слышно ответил Никитин, медленно опускаясь на стул… рукой держась за сердце. — Голова только что-то…

— Вам плохо? Сердце? Я понимаю! — Игорь Ильич действительно в эту минуту выглядел болезненно. Не выдал бы, думал Пастухов выглядывая из укрытия. — Подождите, подождите. Одну минуту. У меня как раз валокордин есть. — Засуетился гость, открывая портфель… выхватывая вместо лекарства пистолет с глушителем. — Извини, дорогой, сейчас голова пройдёт, это моя работа. — Уже спокойно, другим тоном произнёс он, направляя ствол в голову Никитина.

Игорь Ильич отшатнулся, глаза в ещё большем испуге округлились, он немо замер, лицо задрожало. Правда нажать на спусковой крючок пистолета гость не успел. От сильно удара по руке и задней подножки, киллер грохнулся на пол, ударившись затылком об пол. Мягкий ковёр смягчил удар, но на некоторое время человек потерял всё же сознание. Этого вполне хватил изъять пистолет, разрядить его, проверить карманы киллера, портфель, привести в чувство Игоря Ильича, и самих себя. Дядя по паспорту оказался Семёном Израилевичем Петерсом, одна тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, прописанного в Москве по улице Новокуйбышевской… Его подняли, усадили в кресло, Никитин принёс воды…

30

— О, а у меня идея, друзья! Если с золотыми зубами, значит, спрашивать нужно у дантистов, они знают. Сколько у нас в городе стоматологических клиник? — нервно вспыхивает КолаНикола и сам себе отвечает. — Очень много. Золотое дно. Но ничего, через газету объявим конкурс зубных клиник, соберём заявки с адресами и телефонами и… Всё и узнаем, найдём.

— Отпадает, — устало «рубит» идею Марго. — Не все адреса откроют. Бизнес.

— Согласен. — Мгновенно соглашается КолаНикола. — Снимается предложение. А всё же, сколько?

Совещание проходило в кабинете главного редактора газеты. Было жарким, нервным, с отдельными вспышками ярких предложений и такими же глубокими падениями разочарования. На всё находились «убойные» оппонирующие замечания.

— Вроде много. — Пожимает плечами таксист Василий. — Я езжу по городу, вижу. Но не считал.

— Нет-нет, это отпадает, — парирует Марго. — Он где угодно мог коронки поставить. Страна большая.

— И бани отпадают, — задумчиво произносит Михаил Трубач. — Кто туда сейчас ходит… Мелкие группы маргиналов, либо старики — кости погреть, либо эти, любители пива.

— Слушайте, — перебивает Василий, — а эти, которые наколки рисуют, кабинеты тату… Может у них спросить?

— Да разве ж это наколки, — скептически кривится Михаил Трубач. — Вот у наших клиентов наколки так наколки. Как шкатулки порой разрисованы. Сразу понятно кто есть кто, и кто автор. А тут…

— Да, «Клава» какая-то!

— Не Клава а «Надя», — постукивая карандашом по столу, поправляет таксиста КолаНикола и добавляет. — «1997». — И заинтересованно обращается к окружающим. — Кстати, господа, а что у нас было в 1997-м, кто помнит? Надо подшивку поднять. В 98-м был дефолт, зараза такая. А в 97-м? Не помню. Может что-то важное?

— Правильно. И я так думаю. — Оживляется Марго. — Это скорее всего ЧОПовцы или какие придурки.

— Маша, они не придурки… Хотя… — снизу вверх глядя на нервно вышагивающую по кабинету Марго, замечает Михаил, — командир у них точно не придурок, и связи в армии имеет.

— А давайте проверим ТОФовцев, а потом…

— Маша, что ты говоришь? Кто нас на военные корабли пустит, какой дурак? Мы же не можем сказать правду. — Негативом блестят очки КолыНиколы.

— А мы начнём с береговой службы, — не сдаётся Марго. — Киллеры, я думаю, не на кораблях служат. Иначе, кто бы за них нёс вахты?

— А что…Верное замечание…

— Да, зерно вроде есть.

— Ну-ка, ну-ка, Маргоша, развивай дальше. — Подхватывает главред.

— Если мы газетой объявим конкурс на «Мужчину года»…

— Марго! — КолаНикола осуждающе смотрит на «докладчицу».

Марго поправляет себя.

— Я имею ввиду мужчину «Воин года». С премией.

— Ещё не лучше. — Главред в сердцах шлёпает руками по столу. — Маша, девочка моя, откуда у нас деньги вообще, и такие в частности? Сама подумай. У нас таких денег нет. Мы же общественный рупор, а не глянцевый, извините, так сказать, эээ… журнал. — Кивает головой на шум за стенами кабинета. — Вон, едва на ремонт наскребли.

— Деньги будут: у нас тираж увеличится. И поможет товарищ капитан. Да, дядя Миша?

— Какой я тебе дядя. — Вскидывает брови Михаил Трубач. — Скажет тоже!

— Ладно, не дядя, а хороший человек, к тому же товарищ капитан. Сотрудник государевой службы.

— Марго, — вновь одёргивает главред. — На что ты намекаешь? Не подлизывайся. У него тоже нет таких денег.

— Зато он знает всех местных олигархов, — не отстаёт Марго, — всех коррупционеров, всех…

— Маша, стой, остановись!

— Хорошо, я остановилась. Видите, стою. — Марго действительно перестала туда сюда вышагивать, нацелилась указательным пальцем. — Но знайте, ползающие в ущелье, меня из вашей рогатки не сбить. Даже ваша СС-300 вам не поможет. Потому что я на верном пути. Потому что уверена: найдём мы спонсоров. Найдём. Так, нет, товарищ капитан?

— Ну, надо подумать.

— Ну вот, значит, с премией вопрос решён. — Видя, что главред собирается возразить, Марго торопливо подчёркивает. — Закрыт, товарищ главный редактор, закрыт. Мы с товарищем капитаном отвечаем. А всё остальное — ха — дело техники. Начнём с утренней зарядки.

— Кто? Мы? — У главреда очки слетели с носа, так он поражён был.

— Зачем мы, они! — легко парирует Марго. — Конкуренты. Эти! Причём, чтобы не Шварценеггеров нам показывали, а весь личный состав. Это условие конкурса. Чтоб все сто процентов. Дядя Коля с микрофоном интервью у них будет брать. А я с видеокамерой мускулы разглядывать, в смысле наколки. Ну, и как вам моя идея? Я думаю нормальная.

В кабинете воцарилась тишина. Михаил головой восторженно крутил, непрерывно чему-то усмехаясь. КолаНикола, вскинув брови и выпятив губы, карандаш в пальцах задумчиво переворачивал, упирая в столешницу то заточенной стороной, то тупой. Василий готов был уже действовать, нетерпеливо потирал ладонями.

— Отлично, Маша! Молодец, Марго! — Не удержался Василий. — Она и раньше у нас быстро соображала, потому и первой всегда была. — С гордостью поведал он и зачем-то пояснил. — Я говорю про детдом.

КолаНикола хмыкнул.

— Вася, она и здесь, извините меня, — главред восхищённо отозвался, преувеличенно осуждающе обводя глазами кабинет, — шороху наводит. Да-с!

Михаил, товарищ «опять капитан», как на собрании поднял руку.

— А что, мне нравится. Дельное предложение. Я — «за»!

— И я «за», двумя руками, — Василий отсалютовал обеими руками.

— И я тоже. Конечно! Молодец, Марго! Единогласно! — с улыбкой подскочив на стуле, главред хлопнул руками. — Значит, Маргоша, план за тобой. Разрабатывай. Чтоб к утру…

— Дядя Коля, какой к утру, — перебивает Марго, — у нас времени нет. Я его через час вам, вчерне, принесу. На корректировку.

— Ну, молодец, ну, умница! — Восхитился главред. — Согласен. Действуй. Совещание закончено. До вечера все свободны. Сбор по-звонку.

— Есть по-звонку.

— Ну, Марго, ну, молоток! Мы их…

— Ага. Никуда они не денутся. Найдём.

Сергей Бадаевич терялся в догадках. Что-то там, в Кремле, под «ковром» происходило, не считая прямых своих проблем, с которыми он конечно же справится, но что именно «там» готовилось, он не улавливал. Первое, Ольга Леонардовна отказалась принимать шубы. Да. Его подарок. Шубы! Женские! Последних европейских моделей, крик моды. Новые. Новёхонькие. Он шубы видел. Сам бы в таких ходил… Более того, знает оценку женщин, слышал. Две шубы жене своей подарил и две дочери. Как бы в знак любви и прочего. «Девочки» просто «пищали». Особенно последняя его любовница, Лека. Её он «вычислил» недавно, в мединституте, среди студентов, в аудитории. Он что-то читал там, лекцию о правопорядке, кажется, или о новом в законодательстве, и увидел её, её глаза и улыбку… лекцию он не помнил, а вот её… Хорошей оказалась девочка. Красивая, ласковая, послушная, всегда теперь ждёт его на квартире. Квартира — одна из резервных, явочных. Каждый день теперь приезжает к ней… Пока… А прежнюю свою «девочку» — «Мисс-Новокузнецк», он сразу же выдал замуж за своего заместителя, молодого полковника — она вообще замуж хотела! — очень уж резво «мальчик» шёл в «гору», подсиживал своего начальника, спешил, нужно было замедлить процесс. Теперь всё хорошо, всё под контролем.

Восемь шуб он передал «наверх». С нарочным, естественно, не сам, с ответственным посыльным. Обезличенно. Как служебные документы. Позже ему перезвонили, оттуда, сдержанно поблагодарили. И этого достаточно. О нём знали, помнили. Что и требовалось… Часть шуб ушла в налоговую… Это непременно. Тоже тайно и обезличенно. Проблема у предприятия «Российские меха» сначала остановилась, потом и рассосалась. А Ольга, крыса эта в леопардовой шкуре, отказалась. С чего бы это, с какого перепугу? Генерала это серьёзно обеспокоило и озадачило. Старуха что-то или узнала из внутриполитических течений «верхушки», либо угадывала… Потому и отказалась. Сергей Бадаевич попытался было принять это как шутку, мол, да ладно, Оленька, какие стенания с угрызениями, между своими, берите, это же от чистого сердца, подарок. И не заметил, как влез в капкан. Она ответила: «Это дорогой подарок, Сергей, очень дорогой!» Он, как дурак подтвердил: «Да, очень дорогой, очень! Но для тебя»… В том смысле, что дорогому брильянту должна соответствовать и оправа… Она вежливо, но твёрдо перебила: «Хорошо, мой друг, я возьму только деньгами. По рыночной цене». Вот тебе раз! Как дубинкой в лоб. Такого генерал не ожидал.

Личные его деньги безусловно неприкосновенны. Ни-ни! Он вообще привык практически не тратиться, за него это делали другие, которые «наверх» стремились или возле хотели быть, а тут… Дело даже не в этом, он шубы сдаст, обменяет на деньги, даже сверх того, дело в принципе, Ольга что-то знала, а он нет. Что? Новые чистки? Обыски? Передел сферы политического влияния? Новые назначения, но… Вокруг вроде всё было спокойно. Ведомство работало в русле директив и указаний министра, правительства, президента, времени… Когда надо и куда надо выезжали, людей отправляли, кого-то награждали, кого-то ругали, понижали. В госпитали с «подарками» выезжали, конференции проводили, совместные учения и всё такое прочее проводили… Сергей Бадаевич на виду был, в «обойме» — исправный и готовый, как боевой патрон. Никаких конфликтов с другими замами министра не имел, ни с начальниками Управлений субъектов федерации и регионалами, за исключением возможно мелочей, но, извините, работа есть работа. Главное, все люди на местах, всё налажено, всё отлажено…

А она, сучка старая, что-то знала или угадывала. Но не говорила. Непонятно как-то улыбалась. Лиса хитрая, крокодилица с акульей мордой, старуха чёртова, подстилка. Сергей Бадаевич много ещё разных эпитетов на памяти имел, но эти, на его взгляд характерные, молча, про себя произнёс, улыбаясь ей самой свой «доверчивой» и простецкой улыбкой. Думая при этом: немедленно нужно установить за ней плотное наблюдение, сучка жадная, и телефончик на прослушку… Не помешает, мало ли!

И второе. Эта сволочь Пастухов сильно «разыгрался», излишне даже. Вместо пенсии его «убрать» нужно было, поганца, или под статью загнать… Ещё тогда, раньше. Прошляпил! Теперь и спокойнее было бы, и для МВДэшного пенсионного фонда экономнее. Прокол. Не предусмотрел, упустил его Сергей Бадаевич. Не принял во внимание характер, опыт, навыки. Думал, на пенсии мужик, получил своё, успокоился, притих, как и другие, а вот… Во-Владивостоке это его работа. Точно его. Он нашёл «покойника» — «масляного президента», он и привёз его. Столько людей из-за него пришлось ликвидировать. Ничего, ты на очереди, друг дорогой, на очереди. С Никитиным разберёмся и… Семён Бадаевич посмотрел на часы, — уже, наверное, разобрался. Спи спокойно, партнёр дорогой. На всё воля Аллаха! Семён Бадаевич молитвенно провёл руками по лицу… Сёма дело знает. Хорошо человек работает, точно, преданно, без ошибок. Даже не за деньги. Почти весь его гонорар у полковника остаётся, за небольшим исключением. Жалко такого работника терять. Конечно жалко, его ведь тоже придётся убрать. От хлама нужно избавляться — от старого! — это аксиома. Решительно и своевременно. Пусть на памяти останутся только трогательные воспоминания, хорошие, но в прошлом, за бортом. Неожиданным «чёртиком» когда может выскочить, сдать. Жаль, жаль! Но что поделаешь… Свято место пусто не бывает. Будет другой. Найдётся. «Что-то не звонит Семён?!», полковник тревожно глянул на часы, хотя время ещё было…

Семён Израилевич Петерс, как прописано было в паспорте, от удара затылком об пол пришёл в сознание всё же довольно быстро. Неприятно туманилось в голове, подташнивало, но он был удивительно не связан. Даже ноги были свободны. Полулёжа в кресле, не открывая глаз, сначала прислушался, потом чуть приоткрыл глаза, осмотрелся… Кроме него, в комнате находилось ещё три человека. Одного он знал, к нему и шёл, а вот другие как здесь оказались, он пока не понимал… Понимал одно, они его и вырубили. Чисто и профессионально. Значит, его здесь ждали. Вычислили или генерал сдал, судорожно размышлял Петерс. Сердце билось не ровно. Дыхание слышалось тяжёлым… Возраст, с сожалением подумал киллер, раньше бы он такого не допустил.

Прежде чем войти в подъезд, ещё тогда, перед этим, некоторое время Петерс наблюдал с улицы за окнами «клиента». За освещёнными шторами он не заметил никакого движения. И в подъезд вроде никто не входил… И консьерж, его тоже пришлось бы потом убрать, так положено, и бровью не повёл. Семён Израилевич внимательно за ними наблюдал, заметил был. По всему выходило — клиент один в квартире. Значит, не один был, были ещё двое. Хорошо если менты. Генерал придумает, как вывести из-под… Хотя, нет, нельзя раскрывать генерала, категорически нельзя. Это грозит провалом подписки, договорённости, и чревато… Но, не на зоне же жизнь Петерсу заканчивать… Тогда всё. На зоне — хана. Нет, не всё, нужно обдумать, потянуть время. Но быстро думать. Времени нет. Сейчас, эти двое, приводили в чувство «клиента» Петерса. Тот судорожно дёргал головой, отворачиваясь от ваты с нашатырём. Им в комнате сильно пахло. Неподалёку от них, на столике, лежал портфель, паспорт, и… пистолет с глушителем. Его пистолет, Петерса! Непростительная, но удачная халатность! Значит, не профессионалы, с облегчением подумал Петерс. Не менты. В худшем случае торг уместен. В лучшем, если быстро вскочить, можно успеть схватить пистолет и тогда… убрать придётся троих. Да хоть пятерых. В такой ситуации не выбирают. Сейчас эти двое возьмутся за него, приведут только клиента в чувство и… Петерс внутренне собрался, скомандовал себе на счёт: три, два, один, и… На полпути к столику получил нежелательную подножку и толчок в плечо, юзом улетел в сторону камина, вновь ткнулся головой в облицовочную мраморную плитку, свернув шею, потерял сознание.

На этот раз его связали.

31

Во-Владивостоке, накануне военно-морского праздника рекламная компания о конкурсе «Воин-Приморья», с внушительной премией в двести пятьдесят тысяч рублей, причём, — о, подарок! — без налога на НДС, объявленная краевой газетой, всколыхнула вначале семьи военнослужащих, что понятно, затем большую часть самих военнослужащих, что интересно, потом и отцов-командиров — те не поверили, криво усмехнулись. «Ржавых», «закостенелых» командиров «бомбардировали» звонками из газеты и факсовыми сообщениями. Первым делом по условиям конкурса «Воин Приморья» значилось: смотр воинов подразделений на утренней зарядке, чтоб на фоне восходящего солнца. Как бы — первыми солнце встречают славные защитники Родины, Тихоокеанцы. Патетично, знаково и символично. Патетика патетикой, для Марго было важно другое — сто процентное участие личного состава. Получалось, и те должны участвовать, кто из офицеров её давно уже забыли, включая и старших… Почти нонсенс! Но приз в двести пятьдесят тысяч рублей за победу — хочешь не хочешь — на участие настраивал, да и домашние «зудели». Откликнулся и командующий Тихоокеанским флотом. Он мог на зарядке не участвовать, в судьи зачислен был. В почётные. В связи с чем, его пресс-служба мгновенно разослала соответствующие копии приказа (не ударить лицом… не посрамит, проявить…). Что и решило успех участия. Газета немедленно получила соответствующие тому подтверждения.

— Товарищ капитан третьего ранга, дежурный мичман Ванин, тут эти приехали. С конкурса! Съёмочная группа, четверо! Пропускать? — взволнованным голосом спрашивает по внутренней телефонной связи дежурный по подразделению.

— А чего так рано, до подъёма ещё… сорок минут, и солнца нет… Ладно, пропускай. — Разрешает начальник подразделения службы береговой зенитной артиллерии войск ПВО ТОФа. Он в своём кабинете. Уже на службе. Только что пришёл. Он знает. Его вчера предупредили. — Они пешком? — спрашивает.

— Нет, на машине, с аппаратурой.

— Не террористы?

— Никак нет, товарищ капитан третьего ранга, документы я проверил, девушка с ними, симпатичная.

— Ладно, мичман, давай их с девушкой ко мне. Пропускай. Сопроводи.

— Есть пропустить и сопроводить.

— Дежурный, — в открытую дверь своего кабинета кричит командир.

— Я, товарищ капитан третьего ранга, — немедленно отзывается из коридора дежурный матрос по штабу.

— Пять стаканов чая, с заваркой и сахаром.

— Есть пять стаканов чая с крепким сахаром. — Отвечает дежурный.

— Немедленно. Бегом!

— Есть бегом.

Оставив машину с водителем в сторонке от штаба, члены съёмочной группы от командирского горячего чая с сахаром вежливо отказались, попросили сразу же сопроводить их не в казармы, а на плац или куда там: «Где вы, товарищ майор…» «Капитан третьего ранга», поправляет командир.

— Извините, товарищ капитан третьего ранга, где вы проводите с солдатами утреннюю зарядку?

— С матросами.

— Ага, с матросами?

— Понял. Пройдёмте. Я покажу.

Съёмочная группа, девушка с видеокамерой…

— Разрешите, я вам помогу! — услужливо предлагает капитан третьего ранга, видя, как прибор оттягивает руку и плечо девушки, ему-то с его мускулами под натянутой на груди полосатой флотской тельняшки, было бы не только легко, но и приятно.

— Спасибо. Я сама. Это аппаратура. — Строго отказывается девушка. Кстати, серьёзная такая, словно учительница, хотя выглядит весьма соблазнительно. В белых облегающих брюках, в таких же белых кроссовках, в коротенькой парусиновой курточке, такого же белого цвета — на фоне пресной зелени воинского ландшафта! — красного цвета кофточке, туго натянутой двумя аккуратными холмами на груди и бейсболке козырьком чуть на бок, по модному. Яркие губы, чёткие брови и серьёзный взгляд… Строгий и испытующий, как у проверяющего офицера на осенне-весеннем смотре.

— Ага. Понимаю, — отступая, говорит командир, показывая дорогу. — Сегодня вроде солнца на зарядке не будет. Прогноз неутешительный.

— Нам не надо, — вместо девушки отвечает маленький мужичок. На взгляд командира сильно похожий на Эйнштейна — он его только что увидел — только симпатичнее вроде бы портрета. Командир даже удивился сходству, уже не брат ли, волосатый, носатый и в круглых очках к ним приехал, правда с репортёрской сумкой на плече, и фотоаппаратом на груди. — Используем компьютерную графику.

— Ууу, понятно. — Кивает головой командир. Он знает, что такое компьютерная графика. У него вся служба на компьютеры завязана. Но видит он сейчас только одну девушку, которая с видеокамерой. Серьёзную и строгую. Другие вне поля зрения и внимания.

Третий человек из съёмочной группы вообще не понятно с чем шёл. Вроде наставника у операторши был или ученик. Ничего не делал. Рядом с ней шёл. Кадр наверное строил, учился.

Сигнал утренней побудки съёмочную группу застал в нужной точке, на объекте. Объект мгновенно заполнился массовкой. В смысле матросами. Естественно одинаковыми…

— Майки-тельняшки снять, — неожиданно приказала операторша командиру.

Командир внешне вроде бы удивился, хотя доволен был, ему нечего скрывать, наоборот. Как и большинству остальных… Играя бицепсами, командир продублировал.

— Торсы оголить!

Военнослужащие так и сделали, засунув майки за пояс.

— Все сто процентов? — спросила строгая операторша.

— Так точно, — ответил командир. — Даже дежурный наряд на зарядке, кроме…

— Остальных потом пришлёте, хорошо? — впервые улыбнулась командиру девушка.

Такому «приказу» командир не посмел отказать.

Опуская технологию поиска, заметим, конкурсные съёмки длились уже две недели, без выходных дней, и без нужного, к сожалению, результата. Сплошной калейдоскоп в объективе… Мужские торсы… бицепсы… стриженые затылки… смущённые улыбки… молодые, почти влюблённые в Марго глаза, торсы, бицепсы… раз, два, раз, два, но… не то. Нет того подонка. Пока не было. Но как и должно было быть, группе всё же повезло, подтверждая идею Марго, наткнулись они на золотозубого, с наколкой. На ту «Надю 1997» с хвостом. Кстати, хвост на плече принадлежал змее с открытой пастью. А всё это — невысокому крепышу усердно махавшего в прыжках руками, под ровный счёт заместителя начальника комендатуры. Образец проведения зарядки показывала на этот раз комендантская рота. Половина флотские, другая сухопутная. Увидев искомый объект, Марго чуть видеокамеру не выронила. До этого, и раньше, она записывала в большинстве своём лучшие физические образцы военнослужащих, с учётом фона, динамики, антуража, а тут… Уткнулась объективом в змею… И Василий, указывая, незаметно толкнул её перед этим, смотри, мол…

«Он!» «Это он!» Не подозревает. Улыбается на видеокамеру, в объектив смотрит…

Хорошо Василий подтолкнул, Марго отцепилась от торса со змеёй на плече, двинулась дальше. За ней пошёл и Василий. Один маленький мужичок, с шапкой волос на голове и любопытных очках на носу, с микрофоном и фотоаппаратом, на «объекте» чуть задержался…

— И что мы с этим, Петерсом будем делать? Здесь мочить или вывезем? — Спросил Волков, указывая на связанного киллера. Волков на удивление хорошо играл роль помощника Пастухова.

Пастухов с сомнением оглядел шикарную комнату вице-президента Никитина, серьёзно произнёс:

— Можно и здесь… Но вымажем пол, да и тащить потом придётся. Нам это надо?

Волков отрицательно покачал головой.

— Нет, конечно. Я не нанимался мразь всякую таскать. Пусть Никитин. Это его «крестник».

— Почему мой, почему? Я его не заказывал… — истерично вскричал Никитин и осёкся, поняв смысл сказанного. Волков и Пастухов, один брезгливо, другой испытующе на него посмотрели. — А можно его как-нибудь… чтоб без следов здесь, а? — пряча взгляд, забеспокоился Никитин. Голос у него был слабый, нервный, со слезой. Никитин с опаской смотрел то на Волкова с Пастуховым, то на киллера. — Может милиции его сдать, а?

— Таких милиции не сдают, — сухо заметил Пастухов.

— Таких давят, — с чувством поддержал Волков.

Оба вновь посмотрели на Никитина. Сейчас он не выглядел прежним уверенным в себе президентом, даже вице— не выглядел.

— Неужели вам его, Никитин, жалко? — прищурившись, спросил Пастухов. — Он же по вашу душу пришёл!

— Нет, — быстро ответил тот. — Нет-нет-нет!

— Нам тем более, так что…

— Готовь ведро и тряпки, — заключил Волков.

Пастухов с Волковым разговаривали не таясь, ровно и спокойно, будто и не было в комнате киллера. Они заметили, что Петерс давно очнулся, слушает их, только хитрит, не выдаёт этого. Они и лиц своих не прятали, что киллеру говорило об одном, судьба его предрешена. Заминка была не в способе, а в выборе места. И никакие объяснения, уговоры, объяснения киллеру не помогут. Это уже понятно. Его раскрыли, взяли на месте, ещё и с пистолетом… Это конец. Конец! Опытный организатор и мастер своего дела Петерс покрылся холодным потом. Впервые в жизни почувствовал сильный животный страх от ужаса приближающейся смерти. Его смерти. Не абстрактной и философски возвышенной, а реальной смерти, своей собственной. Он жутко испугался, запаниковал. Лицо его побелело, исказилось в конвульсиях, как и скрюченные пальцы рук, голос исчез, только глаза, едва не вываливаясь из орбит, просительно перебегали от одного к другому… Они просили, умаляли, вымаливали… Как все слабые и от этого жестокие к своим жертвам люди, он не мог поверить в свою смерть. Он не желал её, он не хотел… В смерть любого другого человека поверить мог — да. Он только что нёс её в стволе своего пистолета, но не себе, другому… И сколько у него таких уже было обречённых? Но вот она пришла к нему, расплата… Она уже здесь. Уже склонилась над ним…

— Ну что, дорогой ты наш, у тебя есть пять минут на исповедь. Расскажешь всё, облегчишь душу… А мы посмотрим что дальше делать. Понимаешь? — наклонившись над ним, ровным тоном произнёс приговор невысокий, с усами, пожилой мужчина. Петерс испуганно вжался в кресле. Именно этот человек его в прыжке и сбил, помнил Петерс, именно он. Он и обезоружил. Теперь ровно и спокойно спрашивал. Усы, кстати, как у Сталина, машинально отметил Петерс, как там, на портрете. Опасный человек. Оба они…

— Только не убивайте! — впадая в истерику, вскричал Петерс.

— Хорошо, только вколем успокоительное, и всё! — сказал усатый, доставая из кармана и намеренно демонстрируя киллеру полиэтиленовый пакет, в котором просматривалась авторучка.

Киллер увидел её, сильнее задёргался, в ужасе отодвигаясь вместе с креслом.

— Нет, нет, только не это! Только не это! Не надо!

— Значит, узнал, дорогой! Я так и думал. Прочистило память? Это хорошо. Говори. Мы слушаем. — И положил перед собой включенный миниатюрный магнитофон.

Исповедь заняла одну сторону магнитофонной плёнки и часть следующей. И какую исповедь, какой рассказ! Не пять минут. Вся жизнь киллера. Почти с детских лет до сегодняшнего дня. Там и плохие родители, которые не вывели его в люди, и гнилая школа, и поганая армия, и сволочная страна с её… Тьфу! Перечислять все жизненные «художества» этого человека совсем неприятно, очень. Особенно за последние двенадцать лет, когда он выполнял работу чистильщика. Как душ на себя из помоев принять… Ффу! Потому и не будем. Кстати, плёнка приобщена к материалам известного уголовного дела. Её можно прослушать, если прокуратура позволит. Скажем одно: отмыть руки можно, душу — нет. Нам достаточно не подготовленного Волкова, которого несколько раз чуть не стошнило, а спасённый от выстрела киллера Никитин ошарашено молчал, пребывал в «ступоре». Только Пастухов всё выслушал спокойно, ему такое уже приходилось протоколировать.

— А следующим у тебя должен быть я, да? — спросил он, когда Петерс умолк.

— Не знаю. Мне бы генерал позвонил. Он и сейчас ждёт.

— Звони. Скажи всё в порядке или как вы, там, договаривались…

— А можно воды? И… руки… затекли.

— Можно, — ответил Пастухов, наклоняясь и расстёгивая браслеты.

— Осторожнее, Григорий Михайлович, — предостерёг Волков, загораживая столик с пистолетом.

— Нет, теперь он не опасен, — усмехнулся Пастухов. — Змея без жала, Борис Фатеевич, не змея. А яд вот он, на кассете.

— Ну и сволочь же он, а! — всплеснув руками, вскликнул Волков, вспомнив своё заточение и издевательства «Чемпиона». — Ты хоть понимаешь это, Петерс, или как там тебя, нет?

— Я не виноват. Так сложилось.

— Нет, иуда, ты к этому шёл. Сознательно и успешно. Тебе же платили. И хорошо, наверное.

— Нет, деньги я брал только на необходимые расходы.

— Патриот, значит, хренов, ну-ну!

— Звони, своему этому, — приказал Пастухов, протягивая телефон.

Петерс трясущимися руками взял свой сотовый телефон, несколько раз попытался набрать, у него не получалось, потом всё же удалось.

— Это я, — когда ответили, сказал он под пристальным взглядом Пастухова, — да. Всё в порядке… — Выслушал ответ, переспросил. — Кого? Пастухова? Хор… — Пастухов не дал ему договорить, выхватил телефон, сдерживая эмоции произнёс:

— Тебе лучше застрелиться, генерал. Ты слышишь? Так дешевле будет…

В трубке послышалось громкое и растерянное: «Кто это, кто это?»

— Это я. Григорий Михайлович Пастухов. Не узнал? Подонок. — Пастухов отбросил телефон, вздохнул, переводя дух, приказал Никитину. — Звони в милицию, скажи, киллера с оружием на квартире задержали, пусть едут. Всё.

Услышав это, Петерс непонятно чему едва заметно улыбнулся и тоже перевёл дух…

32

Ольга Леонардовна спешила, хотя на её размеренной внешне работе это и не сказывалось. Она так же участвовала на всех положенных заседаниях мэрии, встречах, комитетов и подкомитетов. Читала с трибуны заготовленные речи-выступления. Как член Мосгордумы не пропускала не одно депутатское заседание. Редактировала книгу, которую от её имени писали два нанятых писателя. Вместе с замами мэра открывала новые школы к школьному сезону. Читала и делала замечания к предложенным депутатским поправкам, встречалась с гражданами, мэром, его заместителями, своими заместителями, помощниками… со своим референтом… Со своим «Аполлоном» это непременно. Сильным, красивым, красивее Аполлона, влюблённым в неё мальчиком, преданным и ненасытным в постели… Теперь это случалось почти каждый вечер. Чаще чем раньше. Ей приятно было сравнивать мальчика с тем богатым и щедрым олигархом. В какие-то интимные моменты ей больше нравился то один из них, то другой… Нет, они… оба были… каждый… по-своему… ооо!.. хороши. Особенно в её тайных фантазиях, которые она с успехом осуществляла со своим «Аполлоном». С мужем архитектором, по возвращении, она встретилась только один раз, в кафе, на полднике — засветились для столичных хроникёров — счастливая и образцовая семья — после только перезванивались… Он так был загружен заказами, так был занят, работал, бедный, днём и ночью. Ночью со своей секретаршей. Её тоже организовала Ольга Леонардовна, подложила, чтоб «человек» на сторону не отвлекался. Мало ли… Ольга и архитектурные заказы ему все организовала, успевай только. К тому же, на Рублёвку он неожиданно приехать не мог, его бы охрана не пропустила. Он в списках жильцов не значился, как гость только. А гости, как известно, возможны только по специальной предварительной заявке, по праздникам, — Рублёвка!!

Первое поручение, главное, она почти выполнила, вопрос об отгрузке верхнего слоя земли из нижегородской области с места бывшей свалки химических отходов бывшего оборонного химпредприятия для господина Когеля был практически решён. Прошло как успешное подтверждение прохождения заключенных договоров о взаимовыгодном сотрудничестве в политических, военных, технических, торговых и прочих областях от очередной встречи президентов двух стран России и Германии. Губернатор без звука завизировал знаковый международный контракт, области предполагался солидный куш в доход бюджета. Специально предупреждённый Областной природоохранный министр не пикнул, подрядчик по договору мгновенно загнал на полигон свои экскаваторы, бульдозеры, скреперы, вынул необходимый объём, собрал в террикон, дело оставалось за железнодорожным подвижным составом. Согласовывать заявку необходимо было с РАО РЖД, но можно было и обойтись. У областного правительства были в резерве «свои» полувагоны, они предназначались на подготовительные работы к отопительному сезону, но телефонным звонком губернатора благополучно были переадресованы для выполнения государственного заказа. Не все — часть только. Нужная. Оставалось всё отгрузить и пройти таможню, и можно ждать свой процент от участия. Виктор Вениаминович это уже подтвердил. Ольга Леонардовна в тайне радовалась обещанному бонусу.

Второе. Уральские горы с их медными рудами и самоцветами… Вопрос! Преогромнейшие деньги! Потому и вопрос. Пока вопрос. Много интересов завязано на тот «кусок». Разные ООО, ЗАО, унитарные и прочие частные интересы на этом «сидели». Регион не депрессивный, донор, инвестиции, социалка… Строительство, банки… Контракты, договоры, рабочие места… В узел всё завязано. «Хозяина» региона чуть кондрашка, говорят, не хватила, когда он вроде бы понял намёк о реприватизации региона. Именно региона. А что? Пора уже широко мыслить, господин губернатор, хватит, понимаешь, нашагались мелкими шажками, выросли, извините, штаны трещат… Ольге Леонардовне пересказали его реакцию, посмеялись. Хотя, чего смешного? «Хозяина» она лично знала. Да, трусливый мужик, да, слабый. Это теперь только «крылья» у него выросли. Да и те накладные. На поддержке и держится. Она его хорошо знает. Не один год в прошлом, в комсомоле работали, в ВПШа СССР учились, пересекались пути. Одной дорогой шли, параллельными путями, дослужились. Она и поддержала его кандидатуру на второй губернаторский срок, президент подписал. Ну понятно, что не с её подачи президент подписал, с подачи её однопартийцев. И «повыше» её люди есть. Но их тоже кто-то поддерживает и вперёд выдвигает. Это понятно. Они это знают, они хорошо понимают на кого, когда, где и в чём нужно опираться… Ольга в том числе. Вот и посмеялись. Нет, она не сама с губернатором разговаривала. Так не полагается. Ни к чему ей вперёд лезть, когда вопрос не проработан. И мало ли… Переговорщиком и пожертвовать можно. Чтобы вытащить потом или семье помочь. А ей — «отмываться» потом, авторитет и деньги терять… вся карьера коту под хвост. Нет, конечно. Это недопустимо.

Но олигарх звонил. Из-за границы. Часто! В основном ночью! Ууу, нехороший, у, соблазнитель! У него и там большой бизнес был, и не один. Пользуясь финансовым крахом на международных фондовых биржах, успел, прикупил два солидных, по европейским меркам, банка. Вложился. Звонил каждый день. «Олюшка, говорил он, время деньги. А деньги… сама понимаешь!». Будто она маленькая. Не понимает, для чего нужны деньги. Но это дело непростое. Это же Россия, не ельцинская, не 89-90-е годы. На это решиться надо. Всё проработать, всех подготовить, убедить, купить, а это не просто. Время нужно, нервы, деньги, личный и административный ресурс. Хотя, Ольге Леонардовне особо сетовать было нечего, последнего у неё было в избытке.

Она всё же решилась лично переговорить с губернатором, и повод вырисовывался: поездка в область по приглашению администрации на открытие нового железнодорожного моста федерального значения. Речи, награждения, застолье… Привычно-обычно. Обычная работа её уровня. Кстати, по этому поводу непременно нужно проконсультироваться с личным дизайнером— модельером, платье заказать, туфли, на все косметические процедуры сходить, чтоб выглядеть как раньше… Эх, где те года, где она, комсомольская юность?! В общем, там она, в неофициальной обстановке и попробует углубить идею. Сразит всех своей молодостью — условно говоря, красотой, что безусловно, настроением и обаянием… В крайнем случае, в разговоре обозначит выдавливание мелких и средних владельцев. Способов временем наработано много. Пройдёт безболезненно. Управление перейдёт к другим людям и всё. Не одномоментно, естественно, бархатно и постепенно. И вот тебе деньги… И какие!! Хотя, у него их, у губернатора, итак, как… А будет больше. Не поймёт, дурак-человек, заменим другим. Но это в крайнем случае. Своими кадрами разбрасываться нельзя. Хотя… Подрастают. Вон их сколько академия народного хозяйства при президенте каждый год штампует, словно шахта на гора выдаёт. Целые терриконы, в смысле очередь… Можно выбрать, можно. И управлять ими легче. И дешевле… Это главное. В рот тебе цыплята будут заглядывать. Над этим стоило подумать, стоит. Жаль у неё другие жизненные планы. Всего лишь, «нагнуть» Урал, «сделать», — получить деньги, и… отдыхать, в поместье… Хватит на Родину пахать, пора и о себе подумать.

Проверив уровень масла в двигателе «копейки», попутно заглянув в горловину радиатора, вода на месте, как и воздух в колёсах, я их раньше проверил, небрежно похлопав «мустанга» по крыше, подумал: «Мыть или не мыть? Вот в чём вопрос!». Нет, на мойку я не езжу, стыдно. И за машину и за «мелкую работу». Что, у меня рук нету? Я в армии, например, на спор, за пять минут казарму драил, почти гектар, ладно, пусть не гектар, меньше, а здесь, такую «копейку», вообще за пять секунд. Проверено! Но сегодня не хотелось. К тому же, моя молодая память мне вовремя напомнила, что по телику завтра обещали дождь, дикторша — вся такая! о! о! — заявила, «будет, непременно, с определённой вероятностью», значит, нечего машину лишний раз водой мочить, беспокоить, итак ржавая… хлопнул крышкой капота, закрыл водительскую дверь на ключ, поднялся к дяде Грише. Не поднялся, я не лифт, я легко вбежал. Его квартира в соседнем подъезде, на третьем этаже, налево. Окна во двор, к подъезду, и балкон есть. Правда, правда, смех сказать, но есть. Код подъезда я набираю четырьмя пальцами мгновенно, электроника срабатывать не успевает. Не привыкла. Ничего, оботрётся, привыкнет! Я вообще всё делаю быстро, и отделение у меня всё быстро дела… Додумать не успеваю, потому что этаж третий, был бы пятый или шестой, а то… Дядя Гриша как раз заканчивал с кем-то разговаривать по телефону. Увидев меня, он предупредительно строго поднял брови, не расслабляйся, мол, едем. Я вернул пульт телевизора обратно на диван. Едем, значит, едем. Без проблем! «А куда?» «Прогуляемся».

Отъехав от подъезда, а это на Братской улице, если вы знаете где, почти у метро, я повернул налево, в проулок с односторонним движением, в пятидесяти метрах, впереди, главная дорога, с поворотом только направо, там разметка сплошная, за ним перекрёсток. Всё просто. Ага, просто… Я уже в пробке… Это раньше было просто, полтора года назад, до моей службы. Вернувшись из армии, я поразился переменам: улицы все забиты машинами, включая переулки, везде их полно. Не проехать! Интересно, откуда у людей деньги? Ну ладно я! В сыскных агентствах, конечно, можно заработать, я слыхал, даже так думаю, а у остальных-то откуда? Мы, например, с матерью живём в старой пятиэтажке, хрущёвке надо говорить, ни она, ни я дороже холодильника ничего купить не можем, а машин в городе прибавилось. Жуткое количество. Откуда? Этот вопрос требовал ответа, но… Нет, вспомнил, по-телику говорили, что растёт благосостояние москвичей, неуклонно причём, — кто-то из мэрии «вещал». А-а-а, вот, значит, почему машин много. Понятно.

— За нами хвост, — вдруг прервал мои размышления дядя Гоша. Я как очнулся, хвост — это неприятное известие, для меня, например, точно. У нас, сыщиков, есть такая примета, если за тобой хвост, значит, ты уже не сыщик, а наоборот, ты сам под наблюдением, засветился, значит, под колпаком. В поисках заявленного дядей Гришей хвоста, я закрутился на сиденье, но дядя Гриша одёрнул.

— Не крутись. Не подавай вида.

Я втянул голову в плечи. Надо бы воротник куртки поднять, но лето, я в майке безрукавке. Поэтому и вжался в сиденье, «сделался невидимым», одними глазами забегал по всем трём зеркалам. Но не вижу. «Где?» — глазами же и спрашиваю.

— Сзади, справа, на мотоцикле, — вслух отвечает мой напарник.

А, точно, есть такой! Сзади. Хотя плохо видно. Он тоже стоит. Тоже застрял в пробке. Зажали «голубчика». Мотоцикл, это такое клёвое дело! Завидное!! Я бы сам бы себе такой купил. Если мог бы, но… Если позже только, после «ауди» или Мерседеса, я как у Марго себе куплю, гоночный. В общем, мотоциклиста я заметил, как и другие машины, нервно дёргающиеся в толчее. Но он в ярко-красном шлеме и чёрном светофильтре на лице, только шлем и плечи видно, как по этим признакам можно было понять, что это хвост, тем более наш, непонятно. Я вновь подивился уникальной проницательности моего напарника. Через светофильтр показания снимает? Уникум! Мастер! Вот что значит опыт, а я, наверное, сын ошибок. Шутка. Дядя Гриша понял мою ухмылку как вопрос, косо глядя в боковое зеркало, пояснил:

— Он сразу за нами поехал, как только мы выехали. Заметил?

— Да, — соврал я. — Заметил, но я думал…

Напарник недослушал мои объяснения, перебил.

— Ты вот что, потихоньку прижмись-ка к тротуару, и заедь на него. Сможешь?

— На этот, справа? Конечно, — отвечаю. — А потом, по тротуару, да? Нельзя. Нас оштрафуют.

— Нет, как только заедешь, сразу же глуши мотор и бегом в метро… вместе. Он не успеет.

Точно, мысленно обрадовался я тактическому предложению напарника, скинем хвоста с хвоста. Молодец дядя Гриша. Хорошо придумал. Правильно. Пока этот хвост из середины автомобильной толчеи выберется, мы уже в метро будем. До метро, если по прямой, через палисадник, по газонам, метров шестьдесят, не больше. Мне это легко. Да я, в полном боевом снаряжении, на заставе, и не на такие расстояния, не ниже первого разряда на «зачёт» бегал…

Мы так и сделали. Когда я прогрохотал пятками по ступеням метро, дядя Гриша странным образом в затылок мне дышал… Ха, а говорят, возраст… Рано на пенсию значит пошёл. Ладно, сейчас не до того, не об этом… Главное препятствие, турникет, я тенью отца Гамлета проскочил, времени на покупку билета не было, а дядя Гриша, раскрыв своё «почётное» удостоверение, почётно быстро и прошёл. Дальше опять бегом. Оп, успели! Двери первого вагона за нами тут же закрылись, и мы поехали… Только растерянная фигура подбегающего хвоста — мотоциклиста — за окнами мелькнула. Ага, не успел, голубчик! «Учись, «черпак», бегать, — злорадно подумал я, так у нас молодых солдат в армии называют, или «духами» или «слонами», — это тебе не на мотоцикле, понимаешь, перед девками форсить, здесь головой думать нужно, иногда и ногами, если в хвосты подался. Так-то вот».

Проехали по жёлтой радиальной ветке до «Марксистской», быстро перешли на кольцевую, проехали до Курского вокзала, перешли на Курскую радиальную, проехали в центр города, вышли, пошли вверх по Тверской, где-то свернули… Встали. Изображая туристов несколько минут постояли — я по крайней мере честно лоха изображал — разглядывая чугунную литую запылённую и голубями кое-где выпачканную решётку перед каким-то зданием, с табличкой «Охраняется государством», а дядя Гриша за угол заглядывал. Вновь вернулись на Тверскую — дядя Гриша впереди, я за ним, медленно пошли вниз… обратно. Прогулочным шагом. Дядя Гриша руки за спину, я чуть сзади, но тоже… Фланировали, разглядывая шикарные и очень дорогие образцы товарной продукции для гостей города в огромных витринах и девушек. Девушки, для меня, например, были предпочтительнее. Но я вида не показывал ни улице, ни девушкам. Мы проверяемся, я понял, следы запутываем. Правильно. Аксиома. Если есть за нами слежка, мы её засечём. Лоб в лоб. В смысле, дядя Гриша увидит. Потом и я. А может и я первым засеку. Да какая разница. Мы с ним напарники. Он учится у меня, я у него. И друг друга прикрываем. Можем. Не первый день.

Дядя Гриша неожиданно свернул в пивную палатку. «Клинское», кажется, я не успел прочитать, когда на вывеску голову поднял, мы уже порог переступали, я за ним. Ну молодец, правильно сделал, мысленно похвалил я напарника, давно уже пить хочу, и даже голодный почему-то, но не пиво бы. Я же за рулём, хотя… Мимо столиков, а палатка была почти наполовину заполнена народом, в лёгком шуме голосов, вдыхая вкусный запах жареных беляшей или чего там, теперь я уже впереди, двинулись к прилавку с фирменной рекламой клинского пива. Но дядя Гриша остановил меня, уже сидел за боковым столиком. Волька, позвал он меня, типа, кыс-кыс, иди сюда. Я вернулся. Удивительно! Стол уже перед ним был накрыт. Шесть пивных двухлитровых кружек, три тарелки жареных колбасок, три овощных салата, хлеб естественно, вилки, горчица вроде, салфетки, кетчуп… Всё как в лучших домах… И дядька за накрытым столом. Обнимается с моим напарником. Ааа, этот тот самый дядька Евгений Васильевич, оказывается, которому «засранцы» наконец полковника присвоили, вспомнил я, бывший дяди Гришин сослуживец, хотя он сейчас был «по гражданке». Молодец, дядька. Хотя с погонами выглядел бы в городе гораздо лучше. Важно другое, поляну накрыл нам. Вовремя. Молодец, в смысле молоток!

— А это… — дядя Гриша чуть запнулся, представляя меня, — мой, можно сказать…

— Сын, да? — легко продолжил Евгений Васильевич. — Вижу, очень похож. Евгений Васильевич. — Представился он и протянул руку. Я тоже. — О, и рука уже крепкая. Мужская. В отца. Очень приятно. Будем знакомы. — Пожимая своей клешнёй, восхищённо заметил он. Рука у него была неправдоподобно жёсткая, как доска, и сильная, как пассатижи. Я это отметил, но не отреагировал, потому что у дяди Гриши такая же «хватка», только он обычно осторожничает, сейчас чему-то улыбается. — Большой уже он у тебя, Михалыч. Взрослый. — Полковник похвалил и в притворном ужасе глянул на Пастухова. — Как наши дети быстро растут, да? А мы, значит, стареем. — На секунду лицо его посетила горечь, но быстро сменилась новой радостью. — У меня у самого дочь, как ты знаешь, Лерка, вчера вроде в первый класс пошла, а нынче уже… о-го-го! Невеста! Выросла. Я и не заметил… На меня похожа. А ты, значит, на мать свою, наверное, да, на мать? Счастливый будешь.

Я не возражал, а дядя Гриша продолжил:

— …И мой помощник. — Закончил он представлять меня. Лицо при этом у моего учителя было чем-то высветленное.

— Ага, ещё и напарник, значит, как сейчас говорят. — Понимающе восхитился Евгений Васильевич. — Это хорошо. Династия, значит, у вас будет. Здорово! — Полковник нацелился на меня указательным пальцем. — Учись у него, сынок, тебе можно позавидовать. Таких учителей, сейчас, знаешь, раз, два и обчёлся, и в академию поступать не надо.

Дядя Гриша усмехнулся, я не спорил.

— Волька, — назвал я своё имя. — Очень приятно.

— Ух, ты! — восхитился Евгений Васильевич. — Как в той сказке, да?

— Ага, только без «ибн».

— Понимаю, иноземные приставки нам, русским, ни к чему… — согласился полковник и гостеприимно указал руками на стол. — Может что ещё? Прошу. Остывает.

На этом официальная часть закончилась, я приступил к сосискам с пивом и салатом, а бывший и настоящий сыщики принялись вспоминать прошлые деньки…

Из двух обшарпанных динамиков на полках, за стойкой, в драйве хрипел шансон: «Сеновал мой, сеновал, ты меня околдовал. Ох, трава, трава-ядрень, валит тело набекрень…», Там же суетились бармен и официанты азиатской наружности, Здесь же, в «зале», за столиками сидели посетители, дымя сигаретами, как мужчины так и женщины, все с разной степенью эмоций, но в «рамках приличий», громко беседовали. Вкусно пахло сосисками, в смеси с табачным дымом и запахом пива. В палатке было светло, пиво было холодным. Кто-то входил, кто-то выходил. Входили чаще. Я лицом ко входу сидел. К разговору двух друзей не прислушивался, да и «за ушами трещало».

Мало наверное кто обратил внимание на человека в пальто или плаще, ещё и в шляпе. Один я только, наверное. Остальные заняты были. Передо мной, несколько спин и лиц впереди с кружками маячили, перекрывая очередного вошедшего. Мужик выглядел несколько странно. Я пригляделся. Он вошёл, чуть пригнувшись, лет около сорока, шагнул в сторону от ярко высветленного солнцем входа, встал в тень, плечи узкие, плащ длинный. Быстро оглядел столики, нашёл взглядом наш, на меня он не смотрел… Кстати, меня он сразу чем-то насторожил, своим лицом, скорее всего. Оно у него было узкое, хищное, как у скунса… Нет, самого скунса я никогда не видел, просто название породы этого зверька мне не понравилось, как у шакала, значит, шакалы на нашей заставе появлялись, я и запомнил, как лицо этого сейчас. Я так с кружкой у рта и застыл, лавируя, чтоб проследить. Завис. «Странный мужик, отметил я про себя, бомж что ли?» Словно отрицая, мужик чему-то ухмыльнулся, быстро распахнул полу плаща, и вскинул спрятанный там… автомат Калашникова!! АКМ?! 7,62. С чёрной дырой пустого подствольника!! В мою сторону. Я обалдел. Как в кино про гангстерские разборки. Автомат тут же, оглушая, загрохотал, выплёвывая сгустки дыма и огня в нашу сторону…

Палатку как подбросило. Одни вскочили, другие под столы ринулись… Шум, вой, дым, грохот. Но стрельба неожиданно так же быстро оборвалась, как и началась. С этим исчез и киллер, оставив после себя автомат на полу, запах пороха, чьей-то боли и паники. Ушёл он или уехал, понять было не возможно, уши ещё не слышали, в них ещё стоял гром, выдавливаемый женским визгом…

Меня тоже подбросило! Сразу! Догнать?! Мне же… Я же… Я вскочил, рванул вперёд, но неожиданно споткнулся, запутался ногами в ножках стульев. Их было много под ногами? и они валялись… Отбросить их было некуда и невозможно. Проходов уже не было. Вокруг возникла сплошная свалка из стульев и ползающих под ногами, и поднимающихся посетителей. Пол был мокрым и в стёклах… Я оглянулся на стол за которым только что сидел… Мама моя!! Евгений Васильевич за столом не было. Он лежал на полу навзничь, опрокинув стул… Мёртвый. Несколько пуль попали ему прямо в лицо. Насмерть!! Обезобразив лицо до неузнаваемости. Разорванная на бесформенные куски голова, волосы, всё лежало в тёмной луже крови и в чём-то сером, желеобразном. Руки в стороны, в одной виднелась вилка… Дядя Гриша?! Дядя Гриша лежал лицом на столе, руками держась за голову, из под пальцев текла кровь, прямо в тарелку с салатом… Один посетитель, который только что передо мной сидел, большой, мужик, крупный, перевернув соседний столик ничком на полу лежал. В судорогах дёргал ногами. Одна брючина задралась… А на его спине, ближе к шее, на белой рубашке виднелись тёмные рваные дыры, навылет, из которых толчками выталкивалась тёмная кровь, расползаясь и стекая к плечам. Его сосед по столу тоже был задет пулей, руками зажимал рану на правом плече, удивлённо глядя на свои окровавленные руки, в шоке был, постепенно белея лицом…

Вокруг нас образовалась пустота, как воронка от снаряда, посетители в ужасе отхлынули в стороны. Место расстрела чётко обозначилось. Из верхних полок простреленного холодильника, яркий и разрисованный, что возле стойки, с прозрачной дверью который, вытекала жёлтая жидкость… Обслуга из ближнего-дальнего зарубежья застыла с вытаращенными глазами и руками поднятыми вверх…

В ушах ещё звучал грохот выстрелов… Неожиданно я почувствовал слабость в ногах и что-то горячее с левой стороны головы. Оно неприятно текло, сползало к уху. Я коснулся её рукой, это что-то было липким. Отдёрнув руку, я увидел на пальцах кровь, и только тогда почувствовал сильное жжение в том месте, шум в голове и понял, что тоже ранен.

33

Золотозубого Михаил Трубач задержал на выходе из супермаркета «Дары моря». На вторые сутки.

Владивосток едва только вечерними огнями высветлился, расцвёл, как праздничная новогодняя ёлка, улыбнулся предстоящему отдыху. Устал от дневной людской суеты город, вздохнул, потянулся… Немедленно, как по мановению волшебной палочки вспыхнули огни всех проспектов и окна множества домов, газет, пароходов… Особенно расцвела бухта «Золотой рог», ох и красивая, прелесть просто! с её кораблями, и прочими многопалубными плавающими средствами, и проспекты с главными улицами в фонарях, и разноцветные витрины. И рестораны, конечно, множество ресторанов. Основная достопримечательность всех портовых городов: сам порт, потом рестораны, гостиницы, аптеки, магазины, пляжи, санатории, больницы, кинотеатры, музеи, и потом уж только какие есть производственные предприятия. И во-Владике так.

Романтично заискрились дуги трамваев, и окна в них; вспыхнули и фары легковых машин — их тоже преогромное множество; и величественная набережная, одетая в бетон и облицовочную всепогодную плитку, романтично освещённая бликами волн; и площадь у «Белого» дома, и само многоэтажное здание, художественно подсвеченное… И люди на «воздух» потянулись, в народ… Многие с собаками, и на руках и на поводках. Возникли и влюблённые, как без них? Появились и пенсионеры, некоторые с детскими колясками; вышли на исследовательскую тропу и туристы в группах, оживлённо-говорливые, с удивлённо-вопросительными улыбчивыми лицами, фото— видеокамерами в руках и на шеях; где стайками, где по одиночке, там — сям, вновь появились на набережной и рыбаки; замелькали и тинэйджеры, быстро и весело кто на скейтах, кто на роликовых коньках, кто на странного вида маленьких велосипедах с толстыми рамами и колёсами, озорно перебрасываясь задиристыми шутками в адрес представительниц противоположного пола, в своих возрастных группах и вообще. Были люди и с магазинскими продуктовыми пакетами в руках, кто уже с объёмными, кто ещё нет… Глазели на витрины… Двери бесчисленных кафе, ресторанов, магазинов и прочих маркетов для всех были гостеприимно распахнуты, «заходи, не ленись, покупай…»

Михаилу помогали новые его сотрудники, Пётр и Павел, лейтенанты. Первый сразу после училища, второй из участковых. Михаил сам личные дела кандидатов просматривал. Двоих выбрал, утвердил. Это задержание было первым у лейтенантов. В работе они мало что ещё понимали, но при задержании проявили незаурядное мастерство физической и специальной подготовки.

Вырвавшись, золотозубый и пяти метров не пробежал, был сбит, перевёрнут и надёжно упакован лейтенантами. Мастерски и без единого звука. Группа задержания была в гражданской одежде, золотозубый тоже. Никакого удивления у прохожих не вызвали. Угадывали видимо граждане, понимали: «органы» задержали очередного преступника или бандита, что одно и тоже. Молодцы значит ребята, «так их!» Грамотно работают, очищают город.

Золотозубого доставили в кабинет. Не снимая наручников усадили на стул…

— С чего начнём, — спросил Михаил, глядя в глаза задержанному. — Сам расскажешь или сразу на дыбу пойдём?

Предложение с дыбой произвело должный эффект.

Золотозубый напуган был и самим задержанием, и формой, и методами. Это было заметно: на лбу пот, губы дрожат, голос тоже, правда пытается «наивняка» играть, мол, за что, ребята, вы ошиблись, я не…

— Какую дыбу, вы что? За что? Я военнослужащий… Я прапорщик. Товарищ… эээ… Не имеете права… Можно закурить? И воды…

Его пожелания Михаил проигнорировал.

— Колись сначала. Потом и памперсы с сигаретой получишь.

— А что говорить? О чём? — золотозубый в испуге вертел головой, ёрзал на стуле.

— Значит без подсказки ты у нас не можешь, да? Хорошо. — С угрозой произнёс Михаил. — Получишь сейчас подсказку. Павел, принеси инструменты. — Грозно приказал помощнику. Тот поднялся, хотя не понимал о каком инструменте начальник говорит и где он находится, молча пошёл к двери.

— Не надо! — Вскричал задержанный. — Я всё скажу… Не надо! Я знаю ваши методы… Не надо.

— Говори тогда. Рассказывай. — Приказал Михаил. — Ты нас так достал со своими подельниками, — Михаил нарочито зло замахнулся, золотозубый в страхе сжался. — У нас просто руки на тебя чешутся… Подонок. Ну, говори, пока я добрый. Чистосердечное признание…

— А точно зачтётся, не обманете? — Из-под рук выглядывая, жалобно спросил тот.

— Это мы ещё посмотрим. Как колоться будешь! Можешь начать с адмиральши или подрыва в каюте…

— А, вы об этом? Так это не я… Вернее я, но мне приказали. — Золотозубый всё ещё прикрывал голову руками. — Этот, Степан отмороженный приказал.

— Ты спокойнее давай, — оборвал его Михаил. — Без этих здесь, актёрских штучек. Сядь нормально! Трястись потом будешь, в СИЗО. На плёнку записываем… чтоб не отказался потом. Всё по порядку давай… Фамилия, год рождения, профессия, род занятий и остальное.

Допрос длился несколько часов.

Виктор Григорьевич Фирсов, 83-го года рождения, образование средне, военнослужащий контрактник, недавно женился, не судим, не привлекался, спортсмен самбист, сдружился с тремя такими же сослуживцами контрактниками по службе и по интересам. Сначала в спортзале. Второй год уже как… Интерес был вначале простой. Запугивали солдат срочников, те доставали для них деньги. На водку, на пиво. Зарплата-то маленькая, сами знаете, жалобно тянул золотозубый. Дальше больше, подговорили одну знакомую проститутку — дежурная блядь в общем, лечь под заместителя командира соседнего с ними подразделения. Тот при деньгах вроде был, на свежем «Кроуне» на работу приезжал. Девушке на вид ей лет пятнадцать — шестнадцать… Думали в шутку сначала… У Степана и ключ был. Её Витёк хорошо знает, со школы ещё. В самый главный момент ворвались в комнату, в масках, потребовали отступных за «сестрёнку». Помяли чуть-чуть офицера. Слегка так, бока только. Забрали и деньги, и часы, и мобильный телефон… Сбагрили лишнее и испугались последствий. Но они не наступили, капитан второго ранга в милицию почему-то не заявил… А потом Степан…

— Кто такой? Подробнее.

— Степан Мигунов-то, а, он тоже прапорщик, тоже контрактник, третий год уже это… хозо у нас заведует, отморозок. Это он подбивал всех, он! Познакомился в городе с кем-то, тот предложил хорошие деньги… В пивбаре вроде… Давно правда, ещё в прошлом году… Заместителя начальника торгового порта нужно было зачем-то ему припугнуть, устроить тёмную, координаты дал и деньги… Хорошие деньги. Шуму ещё в прессе было… Скандал какой-то с финансами в порту открылся. Заменили другим. Потом и пошло… то одно, то другое… Так и… — Фирсов вздохнул… — А можно воды? — Михаил кивнул головой Павлу, лейтенант налил стакан. Золотозубый, обливаясь, выпил… Михаил кинул ему пачку сигарет. Тот с трудом достал сигарету, двумя руками в рот сунул. Петр щёлкнул зажигалкой…

— Дальше! — приказал Михаил. — Не тяни резину. Продолжай.

— Я устал. Спать хочу. А вы меня отпустите? Меня жена дома ждёт. Волнуется.

— Ничего, подождёт. Ты не всё рассказал. По хорошему говорю продолжай, колись дальше.

— Я и рассказываю… Недавно Степан собрал нас после тренировки, мы к соревнованиям на первенство как раз…

— Это не надо, ближе к делу.

— Я и говорю… Нужно тётку, говорит, одну тряхнуть, она кое-что знает. «Где?» — спрашиваем. «Да тут недалеко, в затоне. Форма одежды — номер три». Это значит в камуфляже, с оружием и в масках. Собрались, приехали. Нашли тётку, она и рассказала, про тех бандитов. Вроде бы конкурентов того, который в пивбаре заказывал, и деньги на это давал. Но мы опоздали, они уже уехали. «Куда?», спросили, тётка не знала. И правда, откуда бичиха может что знать, смешно даже. Ну, мы её, как было сказано, убрали.

— В смысле. Подробнее!

— Ну это, пристукнули вначале, потом и… удавили. Это не я, это Витёк. Я только пристукнул чуть-чуть. А он, раз ей, удавку на шею, и… Концы в воду. В смысле с концами. Нет человека, нет свидетеля. Это не я, это Степан так всё время говорит.

— Дальше.

— А дальше был какой-то мужик. Тоже бич. Который… С девкой какой-то.

— Которых взорвали? Кто взорвал?

— Ну… мне пришлось. Понимаете, — оправдываясь, золотозубый заторопился. — У меня военная специальность такая, минёр-подрывник… Но я не хотел.

— Это понятно. Но получилось, да?

— Ага, но я пластида немного заложил, чуть-чуть только, чтобы это…

— Не больно было, да? — спросил Павел.

— Ага, — машинально кивнул золотозубый, потом опомнился, занервничал. — Да нет, поймите, мне просто приказали. Взрывчатка же… Да и не видел я. Я же ушёл.

— Понятно. Переходи ко 2-й Краснофлотской.

— А, к этим… Там тоже удивительно всё получилось… Степану кто-то стуканул, что конкуренты прячутся в панельке, те, которых мы искали, залегли на 2-й Краснофлотской. Ну мы рано утречком и подтянулись, машину сбоку поставили, «Карину» Виталькину, чтоб не видно и…

— Как они вам открыли?

— А у Степана ключ был. Я же говорю, он жуткий человек, страшный, он всех нас в кулаке держал. Мы должны ему были.

— Сколько?

— Что сколько?

— Ты сколько должен был?

— Я? Две зарплаты и… не в рублях, в баксах всё.

— Дальше. Вы вошли… Они не слышали? Спали что ли?

— Ну да. Мы же рано же… Рано же было. Один правда выскочил вроде, но… Степан сразу его, а Виталька с Генкой по комнатам… Там тоже по магазину выпустили.

— А ты значит, сучара, в стороне был? Не стрелял? Ну, про себя говори! Мы всё узнаем.

— Я… Добивал просто. Так Степан приказал…

— А полковника кто с «винтаря» снял?

— Это не я. Это Толик. Он у нас мастер по стрельбе. Призёр… Был, в смысле… Я не знаю. Я же не был там.

— Понятно. Адреса давай, телефоны…

— Кого?

— Подельников твоих, кого же ещё? К проститутке и капитану второго ранга мы ещё вернёмся. Говори…

— А, подельников… Умм… Шас… Нет, я не могу… У меня руки… — Пожаловался Фирсов.

— Ничего, мы запишем… Павел Николаевич, запишите адреса… Диктуй, Фирсов. Только без фокусов. — Отмахнулся капитан.

Фирсов вздохнул, наморщил лоб… На «воспоминание» ушло не больше двух минут. Лейтенант протянул Михаилу лист с адресами… Капитан, сощурившись, прочёл, удовлетворённо кивнул головой, протянул руку к телефону.

— Дежурный! — вызвал дежурного милиционера. — Отведи задержанного в 13-ю, пусть в одиночке посидит. Приедем оформим… Наручники не снимать. Осторожнее. Он самбист вроде. Пусть пока подумает.

— Вы меня арестовываете? Вы нарушаете, — вновь занервничал Фирсов. — Меня военной прокуратуре нужно передать. Я военнослужащий… Разрешите позвонить, разрешите…

Михаил резко наклонился над ним. На ухо зло прошептал:

— Заткнись, сучара. О том, кому тебя надо передать, и когда, я знаю. И не вякай больше при мне, пог-ганец, что ты военнослужащий. Таких подонков сразу к стенке надо ставить, или при побеге… ты этого хочешь?

— Нет-нет.

— Вот и молчи, — выпрямившись, ровно и спокойно произнёс для всех — Конечно, передадим. Как только, так сразу.

Фирсов с трудом поднялся со стула, сгорбившись, вышел…

Лейтенанты, Пётр и Павел, смотрели на начальника с заметным непониманием и осуждением.

— Да не смотрите вы так, расстрельная команда, — с улыбкой, воскликнул Михаил. — Я знаю, что нарушаем. Виноват! Беру на себя. — Капитан Трубач перестал дурашливо ёрничать, стал серьёзным. — С таким подонком иначе нельзя, ребята. Только пока он не опомнился. Да и военная прокуратура это дело замнёт, из корпоративных соображений. Не первый раз. Поверьте. Я знаю что говорю. Да и не часто мы так с задержанными. Это — исключение. Лады? Мир? Мир?

Лейтенанты переглянулись…

— Конечно, товарищ капитан.

— А то уж мы расстроились…

— Нас не такому учили.

— Это понятно. Но в работе приходится экспериментировать, то Шекспировские страсти изображать, то Мольеровские… Такие проходимцы попадаются… Как этот, например…

— Желательно бы в рамках закона.

— Это непременно, товарищи лейтенанты… Поработаем, поучимся… Я у вас, вы у меня.

— Это обязательно.

— Вот и хорошо. А сейчас… — Михаил вновь поднял трубку телефона… — Дежурный, группу ОМОН на выезд. И нам машину. — Положив трубку сообщил. — Едем за следующими орлами… Пока горячо!

— К Мигунову?

— Да, и к Виталику с Толиком… Оружие проверьте.

— Всегда готовы! — ответили лейтенанты.

Капитан прищурился.

— Напоминаю, товарищи офицеры, действовать только в рамках закона, пожалуйста. Чтоб ни одна пуля в вас не попала. С меня хватит потерь.

— Так точно, гражданин начальник!

— Ух, ты! Значит, сработаемся. Поехали.

Виталика с Толиком задержали совсем буднично, а вот Мигунов скрылся. Жена в ужасе глядела на омоновцев, ничего внятного произнести не могла, сильно напугана была, но две недоеденные порции борща на кухонном столе, в тарелках и одна пустая рюмка и бутылка водки говорили, Мигунов только что был здесь… Даже военная форма на вешалке была, и туфли в прихожей… Похоже в домашнем Мигунов подорвал, в тапочках…

34

Радостное ощущение возвращения в свою фирму Волкова Бориса Фатеевича быстро сменилось разочарованием. Достаточно ему было посмотреть финансовый отчёт и бухгалтерский баланс. Экономика ни к чёрту, показатели падают, деньги на непонятные платежи уходя, коммерческий отдел на звонки отвечает уклончиво и неопределённо, юротдел занят в основном рекламационной работой. Виданное ли дело? Производство завязло, почти встало. Волков поспешил на «завод», как он его называл. Встретил президента ПТФ ОАО «Афродита» бессменный начальник производства Валерий Викентьевич.

Бывший сотрудник Минпищепрома СССР встретил шефа с улыбкой, совсем не так, как вице-президента Никитина. Да и разговаривал с ним шеф всегда по-другому, по-дружески, по-товарищески. Друг друга они уважали. Понимали смысл и задачи производства, гордились общей работой. Как-никак с пустого места дело начали, вместе. Да и возраст обязывал. Валерий Викентьевич в отцы большинству сотрудников годился, и шефу тоже. Да и разных наград, в том числе и Правительственных, бывшего СССР, у Валерия Викентьевича было по числу не меньше, чем всех сотрудников фирмы, наверное.

— Валерий Викентьевич, рассказывай, дорогой, как вы тут без меня до такого дошли, — спросил Борис Фатеевич, усаживаясь на стул в маленьком, тесном кабинетике начальника производства. Тот расстроено скривился.

— Да-к что говорить, Борис Фатеевич, сам же видишь. Устали мы туфту гнать. Я устал. А кто меня слушает? Этот что ли? — Валерий Викентьевич презрительно скривился, кивнув головой в сторону. — Он вообще со мной не разговаривает. Приказ пришлёт, причём устно, по телефону, не даст слово даже сказать. Через губу всё… Обрывает разговор, подлец, трубку бросает. Как это, как? Не выполнишь, говорит, уволю без выходного пособия, с волчьим билетом. На биржу пойдёшь. Это я с волчьим билетом, я? Ну, как это, скажи, как? У меня же… а! Слава богу ты вернулся. Я уже грешным делом хотел анонимку на фирму в городскую торговую инспекцию написать. Да, на себя! А что? Надо же когда-то это дело прекращать. Он заграницу слиняет, а нас посадят. Меня в первую очередь. Отравим людей и всё. Вон, китайцы, по телевизору слыхал, рассказывают, в молоко меламин добавляли, чтоб якобы жирность увеличить… ха-ха!.. и всё, попались, предприниматели хреновы, решётка. А нам такое зачем? Нам ни к чему. А толкают. Этот толкал. Никаких ГОСТов, одни ТУ.

— Значит, как когда-то говорили, сметану водой разбавлял, да?

— Да! Именно, разбавлял маргарин. Добавлял ароматизаторы с загустителями, и под высший сорт на отгрузку. А что делать? Если такая генеральная линия руководителя фирмы. Тебя же нету. Ты же, сказали, дела передал, в отпуск с последующим… уехал. Бросил работу, мол, уволился, Боря. Извини, я не хотел тебя расстраивать… Скажи, как там, что с тобой было, кто тебя? Нашли?

Борис Фатеевич устало рукой махнул, ерунда, мол, мелочи… На самом деле никак ещё не мог понять, как ему удалось — повезло! — живым остаться. Почему его вместе с Вероникой там, в гостинице не убили. Вроде, так должно было быть, а вот… Её! Её-то за что? С ним ладно. Он предприниматель, за ним предприятие дающее деньги, он — явная цель, это понятно. Или сломать его нужно было, или на колени поставить, одно из двух. Но девчонку-то за что, девушку… Поразительно! Размышляя, мысленно удивлялся Борис. Хотя, он вспомнил лица своих похитителей, «короля» с «чемпионом», такие всё могут, лишь бы платили. А им платили. Причём, за конечный результат… Грубую работу, грязную… Ффу… Забыть бы! Но забыть не удавалось. Вопросы вытраивались высоким, плотным частоколом с острыми концами, будоражили… Для чего же его оставили, зачем? Даже Никитин удивлён был… Не то слово — поражён. Все сотрудники поражены были. Но — по-хорошему, а Никитин страшно испугался, затрясся весь. Может быть потому, что похоронил уже, на девять дней поминки в ресторане заказал и — на тебе. Вернулся президент. Живой, здоровый. Ну, относительно здоровья это не совсем так… Что-то в душе надломилось, и бока ещё от пинков «чемпиона» побаливают, и аппетит пропал, и сон… Сон вообще ни к чёрту. Мысли, мысли, картины перед глазами, диковинные, страшные лица… стрельба… В милиции и прокуратуре сказали ему о необходимости обратиться к психотерапевту, пройти курс психологической адаптации, он отказался, по видимому зря. Не знал, что так вот откликнется. Кому это надо?

— Боря, дорогой, знаешь, как прокурорские говорят: ищите кому выгодно. Правильно говорят. И без этого ясно: Никитину, кому же ещё. Он всё затеял, а ты его в фирме оставил. Зачем? Почему? Пожалел?

Борис Фатеевич неопределённо качнул головой, пожал плечами.

— Ну и дурак, извини меня. — Выговорил Валерий Викентьевич боссу. — Я бы его, поганца… Душу бы из него вытряс. Нашёл бы те руки, которыми он всё сотворил.

— Викентьевич, потому и оставили его, чтобы руки найти. И нашли!

— Нашли?! Руки нашли? Вот это хорошо, это здорово. И кто они? Руки те, кто?

— Извини, не могу сказать, ими спецы занимаюсь, профессионалы… Да ты видел их. Они в ресторане у нас были, на эти, на мои девять…

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнув, перебивая, опасливо перекрестился Валерий Викентьевич, — чтоб не сглазить…

— …на мой приезд.

— Это другое дело.

Действительно, Валерий Викентьевич хорошо запомнил «гостей», хоть и не удержался на радостях, «опрокинул» несколько стопочек… опохмелялся потом «жириновкой» у МихалСергеича, своего бывшего начальника по Минпищепрому СССР, да, были там два посторонних на празднике возвращения президента живым и здоровым, присутствовали, не пропадать же накрытому столу, один пожилой вроде, другой молодой, высокий. Неудобно себя чувствовали, стеснялись. Это естественно! Любой бы на их месте в незнакомой компании в начале застеснялся. Орали-то как все, веселились! Все ресторантские работники из подсобок высыпали посмотреть, как — поразительно! ну, народ пошёл! — веселятся люди на поминках! — их же не предупредили, глазели как на чокнутых. А все «чокнутыми» и были, кроме двоих гостей и этого, экс— президента Никитина. — Ну и слава Богу, что всё хорошо у тебя закончилось. И у нас, значит. Пена, значит, отхлынула.

— Какая пена, Викентьевич, не понял!

— Да эта… Может и неправ. Я в Мифологическом словаре специально как-то нашёл. Наша девка, Афродита эта, из пены оказывается произошла. Как ни странно. Оскопили мифологические боги там кого, и смешали кровь с водой, получилась пена… Как в пиве… Так и мы… нет?

— Хмм, — усмехнулся Борис, сказал. — Может и так. Я не знал. Значит, выйдем, дорогой Валерий Викентьевич, как тридцать три богатыря из пенных волн или как Феникс из пепла, а? У нас другого выхода нет. Что лучше?

— Как у Пушкина лучше, красивее.

— Значит, лады! Решили! Так и сделаем.

— Хорошо! И каков же будет ваш первый приказ, господин президент?

— Во-первых, я настоятельно повторяю тебе, Валерий Викентьевич, прежнее своё предложение войти в состав учредителей. Это первое. Второе, срочно вернуться к прежнему технологическому процессу. Только ГОСТ 37–91, Валерий Викентьевич. Ты знаешь. Никакого пальмового мала и растительных жиров. Точка. Третье. Всё предыдущее забыть как больной сон и только улыбаться, радоваться жизни… Это категорически! Принимается?

— Принимается, Борис Фатеевич. Особенно второе и третье.

— И первое. Это категорически.

— Ладно, и первое. Если место там есть.

— Место там есть, а если нет — найдём. По рукам, Валерий Викентьевич?

— По рукам, Борис Фатеевич!

Сказать легко, выполнить трудно. Начиная с первого неожиданного обстоятельства. Вице-президент Никитин Игорь Ильич утром оставил секретарше Верочке заявление об увольнении, и, не дожидаясь подписи и приказа, исчез. Как и не было его. В кабинете всё как обычно, время уже 11.00, а его нет. Верочка, на вопрос Волкова где он сейчас, растерянно сообщила: «Представляете, Борис Фатеевич, мне, лично, ничего не сказал. Даже не попрощался. Я на сотовый звонила, «отключен, или недоступен», дома тоже телефон не отвечает. Не знаю что и делать? Заявление вот… Искать?» «Не надо. Я подпишу. Готовьте приказ». Второе. Определить, зачем в оффшорную фирму «ушли» такие деньги, установить, не представлялось возможным. Пока! Ответить мог только Никитин или служба внешней финансовой разведки страны. Третье. Вывести из состава учредителей неизвестно откуда появившуюся женскую фамилию с адресом проживания на Каймановых островах тоже было проблематично, и, наконец, в фирму неожиданно нагрянула налоговая, торговая, пожарная и техническая инспекции, сразу, с проверками…

И началось… К счастью не долго.

Как ни странно, выручил компанию новый вице-президент. Ещё одна новость для Волкова. Глядя на неожиданно возникшего на пороге кабинета незнакомого молодого парня с наушниками в ушах, в джинсах, кроссовках, рубашке навыпуск, немыслимо яркой расцветки и мелким текстом гимна СССР от груди и за спину, причёской «А-ля веник», с золотой цепочкой на шее и дорогих часах на руке, с мобилой в другой. Волков подумал, что это наверное кто-то из проверяющей гвардии. По размашистым движениям рук, ног, в больших ярких кроссовках, дорогой экипировке и безразличному выражению лица догадался — наверняка чей-то компьютерный гений.

— О! А чего это у нас? — вынимая один наушник из уха, изобразив при этом на лице дурашливое удивление, громко, звонким голосом, поинтересовался «гений», указывая на проверяющих членов комиссий, как на мух ползающих мусорному ведру.

— А это… члены проверяющих комиссий. — С угрюмой усмешкой ответил Волков.

Сам он, отстранённо, как подследственный сидел на своём кресле, но в стороне от рабочего стола. Вокруг него и везде: возле шкафов с документами, за его рабочим столом, возле компьютера, возле сейфа, на всех четырёх подоконниках, на стульях что-то листали, записывали, пересчитывали люди. Довольно молодые, сосредоточенные, отстранённо холодные… — А вы кто? — спросил он.

— А я вице-президент этой компании. А вы кто? — в свою очередь спросил отрок.

— А я вот, извините, президент.

— Да? — молодой человек на секунду смешался, потом весело рассмеялся. — Ништяк ситуация. Кирпичёво! Будем знакомы. А этот где, который здесь сидел?

Члены проверяющих комиссий на разговор не реагировали, не мешали, словно и не слышали. Волков ухмыльнулся теперь уже виду нового сотрудника, больше его свободной, лёгкой манере держаться в непростой, нестандартной ситуации.

— Не знаю, — так же театрально пожимая плечами, ответил он. — Слинял, кажется.

— Шустрый!

— Ага.

— А эти… — засунув руки в карманы, отрок указал головой в сторону проверяющих. — Они нам надо?

Волков снова пожал плечами.

— Кому они надо? Я думаю не надо.

— Всё, решим вопрос, — ответил вице-президент, выдёргивая из кармана блестящую стразами мобилу. Она уже мелодично трезвонила, взывала. — Щас, — кивнул он Волкову, — Дядя, ну чего? Отрываешь от работы. Кстати, хорошо что позвонил, я сам собрался… Тут понимаешь, такая ситуация. Мне работать не дают. Да! Кто-кто? Эти… — Отрок кивнул головой Волкову, сейчас, мол, не беспокойся, президент, решим, и спиной вышел за дверь, ногой прикрыв её.

Через пять минут члены всех комиссий как по команде неожиданно поднялись, побросав работы, вежливо извинились…

— Извините, Борис Фатеевич, ошиблись адресом. Неувязочка получилась. Извините. Бывает. Неверная информация. — Раскланялся по виду старший, и прикрикнул на «своих». — Быстренько-быстренько собираемся все. Выходим-выходим… — И удалились. — Извините!

Так Волков познакомился со своим новым вице-президентом.

35

Рана моя на голове оказалась не только не смертельной, но даже смешной. Чиркнула пуля по коже, вот и кровь, пусть и много. Только праздничную безрукавку всю сильно вымазал и плечо. Отстирается нет? Нет, наверное. Жаль! Врачи отмахнулись, в голове много сосудов… Выстригли там, в волосах что-то, наложили заплату, пластырь по-медицински, и хлопнули по спине: «Повезло тебе, парень. Свободен. Поставь свечку. До свадьбы заживёт» Про свечку мне уже где-то говорили, не помню, а вот про свадьбу нет. До какой свадьбы, они сказали, с кем? Чёрный юмор, наверное. Ну и шутки у врачей! Вдруг накаркают!! Придурки. Дело делают светлое, а шутят по-чёрному. Как в армии. Знаю я их. Но если серьёзно, ситуация создалась страшная, не позавидуешь. Ни родственникам, ни пострадавшим, ни окружающим…

Двое насмерть убитых — на-смерть! — несколько раненых, включая меня, и других, случайно под пули попавших или так убийцей задумано было. Нет, стрелял он не веером, я это видел, а направлено. Цель он знал, видел. Я так следователям и сказал. «Лицо противное и сам дурак. Он же людей убил. Сволочь! Евгения Васильевича!!» Даже вспомнить лицо жутко. А дядю Гришу… дядю Гришу за что? А толстого, у которого в спине пули навылет… а… остальные? Пол в крови, все в ужасе, как парализованные… Ужас! Грохот, страх и пули из ствола… И это в городе, в центре…

Первым появился наряд милиции, почти мгновенно, за ними скорая помощь, несколько машин, набежали какие-то люди, и люди с видеокамерами… Просто толпа… Дальше у меня перед глазами всё неожиданно перевернулось, надо мной возникло небо, голубое-преголубое. Только его я некоторое время над собой и видел, и руки, и головы врачей. Меня тоже вначале на носилки уложили, быстро вынесли, сунули в скорую помощь и… на месте оказали медицинскую помощь. Выстригли… Чем-то смазали, сильно защипало, но прошло, потом залепили. И всё без укола! Я их не люблю! Но таблетки какие-то проглотил. Какие надо. Две штуки, большие, без звука. И всё, здоров. Попал в руки следователей.

Оперативники что-то записывали, я и увидел поверх голов, как санитары вынесли два больших чёрных мешка, ясное дело с телами убитых, потому что наглухо закрытые и ногами вперёд, погрузили в машину, и она, взвыв сиреной, уехала. Вслед за этим на носилках-каталке выкатили окровавленного дядю Гришу. Он всё так же держался руками за голову, но вертел ею, меня взглядом похоже искал. Я дёрнулся к нему, но меня придержали: «Спокойно-спокойно, вам нельзя делать резких движений, нельзя» Но дядя Гриша увидел меня, я же высокий, подмигнул мне, и вместе с носилками скрылся за спинами врачей. Вынесли и раненого в плечо. Тоже на каталке. Рубашка его вся уже пропиталась кровью, но он вроде улыбался, в шоке ещё наверное был. Рядом с ним бежали врачи, сбоку болталась капельница… В пивной палатке было уже невообразимо шумно, вокруг меня и рядом с палаткой столпилось множество любопытных, вспыхивали вспышки фотокамер, милиция отгоняла посторонних…

— Вы его описать можете, сможете?

— Да, могу. — Отмахнулся я, вытягивая шею, потому что непременно должен был увидеть куда, в какую машину занесут дядю Гришу, мне к нему надо.

— К кому? К кому вам надо? — меня спросили. — Вы его знаете?

— Конечно, это же дядя Гриша.

— Ооо-отлично! Значит, стрелявшего зовут дядя Гриша, вы говорите, а фамилия у него?..

Я на секунду застопорился, о чём это они…

— Какой стрелявший? Я о дяде Грише говорю, он тоже ранен.

Следователей это не смутило, среди них и девушка была, но меня она не заинтересовала, оперативников интересовал только стрелявший.

— Вы его нигде раньше не видели, нигде?

— Нет, не видел. Он на скунса лицом похож.

— На ску-унса… Та-ак, понятно… Ещё что-нибудь характерное вы заметили, запомнили?

— А куда дядю Гришу повезут, в какую больницу?

— Не волнуйтесь. Мы вам скажем. Позже. Потом. А сейчас… Ещё какие-нибудь приметы вы можете описать… усы, бороду, бородавки какие-нибудь, шрам на лице, на руках…

— Нет. Он длинный, как я наверное, высокий, но худой, лицо ехидное такое, и в плаще, и автомат… около сорока лет или тридцати, я не разглядел. Подствольник был пустой, точно, я видел. Нашёл глазами кого-то и начал стрелять.

— Прицельно?

— Нет, с руки… В нашу сторону. Прямо по головам. Его не нашли?

— Нет пока. Но найдём. Всё оцеплено.

В этом я не сомневался, потому что очень хотелось увидеть этого в наручниках, посмотреть, как он тогда будет нам улыбаться…

— А он улыбался?

— Да, криво так, с усмешкой, когда увидел… Евгения Васильевича, наверное… И начал стрелять… Убил, гад, прямо в… — У меня перехватил дыхание…

— Та-ак, понятно.

— Только спокойнее, пожалуйста, спокойнее, не волнуйтесь. Всё уже хорошо. Всё под контролем. А больше вы ничего не вспомните? Детали какие-нибудь…

— У меня голова болит.

— Это понятно. Потерпите. Ещё немножко.

— А вы сможете помочь нам составить фоторобот преступника? — Официальным тоном спросила девушка в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. — Вы его хорошо, говорите, видели, лицом ко входу сидели.

— А куда эта машина поехала, куда? — заволновался я, когда очередная машина скорой помощи тронулась с места.

Мне не ответили, но за их спинами, в мою сторону, вновь возникли объективы телекамер с красными глазками, а перед лицом закачались микрофоны на длинных штативах…

— Куда, куда? Ну-ка уберите. Вон отсюда все, вон…

Некоторое короткое время оперативники отгоняли телевизионщиков, а девушка, старший лейтенант, за рукав затянула меня в машину. Спецфургон с оборудованием. Усадив на сиденье, она рядом, приказала оператору, тоже в милицейской форме, но просто лейтенанту, сидящему перед монитором компьютера, и ещё какими-то электронным оборудованием, этажеркой выстроившимся на стене машины, со слов очевидца составить фоторобот.

Но я не мог спокойно сидеть, как на иголках вертелся, не мог сосредоточиться, мне необходимо было узнать куда повезут дядю Гришу, куда? Лейтенантша поняла…

— Вы настройтесь, вспомните лицо и все детали преступника, — человеческим уже голосом сказала она, — а я не буду мешать, выясню куда пострадавших повезут. — И девушка милиционер вышла, закрыв за собой дверь фургона.

Она вернулась раньше, чем мы с оператором закончили портрет.

Дядю Гришу увезли аж в Вешняки… В тринадцатую городскую… Такую даль. Но зато ближе к моему дому… Это хорошо. Естественно, я нашёл. Сразу же. Хотя чувствовал себя неважно, слегка голова кружилась, но это мелочи, по сравнении с теми, кого в морг увезли, Евгения Васильевича, например. Такой ужас накатывает, как представлю его… лицо, — ужас смерти! — и запах! — мне уже плохо, кровь везде, липкая, скользкая… дядю Гришу, толстого мужика — беднягу! — его соседа… ужасный день, ужасный… «нырнул» в метро, потом и на маршрутке. Доехал, дошёл, нашёл. Через «справочную» установил и корпус, и номер палаты… Ну вот, удачный день, тьфу, тьфу, если можно так сказать, мне повезло, в больницах врачи смотрят телевизионные новостные программы, особенно рубрику происшествий, видимо. Меня узнали, возможно и по «заплате» на голове, пропустили к моему напарнику в палату, но на десять минут, сказали, не больше. «Конечно!» — ответил я, зная, где десять, там и двадцать, где двадцать, там и… пока не выгонят. Обул синие мешки на туфли, на плечи халат и пошёл…

А больница какая — ё-моё! — раз в сто больше нашей казармы, а этажей там… я не считал, торопился. Мне на четвёртый… А коридоры какие… как беговые дорожки на стадионе, только на роликах по ним… Но запах там, как бы это поточнее сказать, неприятно-настораживающий, не здоровый. А вот палата дяди Гришина мне понравилась. Большая, светлая, чистая. Вся в приборах. Какие-то жужжат, другие подмигивают. Цифирки разные высвечивают… Серьёзно всё, загранично по-взрослому. На кнопочках, на лампочках. Правда и здесь пахло чем-то противно сугубо медицинским, даже острее чем в коридорах, вроде новокаином, я в этом не разбираюсь, а может и другим чем, йодом, спиртом — больницей.

Дядя Гриша встретил меня улыбкой. Правое ухо у него было смешно забинтовано. Словно снежный нарост сбоку прилип. И пальцы правой руки в бинтах… Но улыбается. Даже весел был, поднялся навстречу. Выглядел почти так же. В больничную одежду его ещё не переодели. Она стопкой лежала на краешке кровати. Мы обнялись, будто сто лет не виделись… Кроме него в палате лежали ещё два человека. Но он лучше всех выглядел. На нём меньше бинтов было, лицо не желтизной отсвечивало, а улыбкой. Говорил он тихо. Это от потери крови, наверное, подумал я и ошибся, в палате запрещено, оказывается, громко разговаривать, мы вышли в коридор…

— Волька-Волька, как хорошо, что ты живой, а вот Виктора… — мгновенно поник дядя Гриша. — Погиб мой друг, погиб. Лучший! Простить не могу. — В глазах блестели слёзы, я его таким ещё не видел, он словно на сто лет постарел, мне стало жаль его, я его обнял, он глухо говорил мне куда-то в плечо. — Не представляю, что говорить Наташе и его дочерти. Он же… Они же… Как они теперь? Это я виноват, я, что пошёл на встречу…

— Дядь Гриша, дядь Гриша, не переживай, не поможет. — Я его легонько встряхнул, чтобы пришёл в себя, не переживал так сильно. — Это же не наш хвост был. Не наш! Я видел. Мотоциклиста я хорошо в метро запомнил, он моложе был, не такой. Я же их обоих видел. Я и фоторобот этого помог… Ты не при чём. Он случайно, наверное… Стрелял другой…

Дядя Гриша переступил с ноги на ногу, горько вздохнул, украдкой смахнул слёзы, шмыгнул носом, твёрдо заявил:

— Убить должны были меня. Понимаешь? Меня! Я вас всех подставил. Старый дурак. Не прощу себе. Никогда не прощу. И тебя подставил. Всех вас… И Виктор… какой мужик был хороший, товарищ, следователь какой… Из-за меня погиб, из-за меня. — Григорий Михайлович говорил тяжело, твёрдо, зло, на нервах, с душевным надрывом. — Потому что я обозначился. Я же сказал Сергею Бадаевичу кто я, вот он… и заказал. Но подстраховался, сволочь, я не подумал, да и Виктор не новичок был, тоже наверное… оторвался был… Понимаешь, Волька, когда я увидел лицо Виктора, ещё там, за столом, когда он, теперь я понимаю, почему он меня толкнул, от пули он меня уводил, он первым увидел убийцу, и толкнул меня, я стал оборачиваться назад и не успел, раздались выстрелы. Я не почувствовал боли, только чуть обожгло, я ещё на Виктора смотрел, не понимал, и всё видел… его лицо… в которое пули попали… Витя, Витя… Они мне предназначались… И тебя задело.

— Да меня это ерунда, дядь Гриша, плюнуть и забыть, а вот тебе нужно срочно отсюда съезжать. Сроч-но! — уверенно заявил я.

— И ты так думаешь? — с тревогой глянул на меня Григорий Михайлович…

— Уверен! — это я повторил твёрдо, но механически.

Много разных кинофильмов зарубежных потому что видел, как бандиты приходили добивать своих беспомощных раненых подельников или конкурентов, или даже полицейских. Обычно ночью. В образе санитаров. Здорово у них получалось. Стоп! Тут я вдруг вспомнил! Совсем же недавно, именно со мной подобное во-Владивостоке происходило, в санатории. И месяца не прошло. Я там роль приманки для киллера выполнял, дядь Гриша с Марго придумали. Меня же там чуть… Нет-нет, это не я в койке лежал. Манекен из халатов и одеял. Я за дверью стоял. Ждал. С дядей Гришей. И у нас всё получилось. Меня так перетрясло, там, за дверью с непривычки. Ужас! Дядя Гриша его скрутил, и я потом навалился… Чисто у нас получилось, на месте взяли, с вещдоком… Не пикнул, гад.

— И я так думаю. Меня в живых не оставят. Нам нужно…

Что именно нам нужно, и как мы ловко и профессионально исчезнем из больницы придумать мы не успели, вернее разработать не успели, вдали послышались торопливые гулкие шаги, по стуку каблуков явно женские. Похоже не вражеские, в смысле бандитские, потому что шаги не прятались, а наоборот, значит, врачихинские или докторские, или как тут правильнее сказать. Дядя Гриша тоже насторожился, здоровое ухо на звук шагов нацелил, а я понял, мне нужно быстро линять, в смысле прятаться, иначе меня сейчас точно отсюда выгонят. А мне нельзя. Мы ещё план не разработали, не осуществили. Заметался в поисках ниши или шкафа, они по стенам были, я — шёл, видел, но они все были почему-то закрыты и даже опечатаны, потому я и не успел спрятаться, как из бокового коридора вышла… Сначала я подумал, что доктор, потому что в халате была, но в руках у неё была банальная сумка, и… Коридор был длинным… в конце яркое пятно окна… она шла в размытом контровом свете, и я не сразу узнал свою мать, а дядя Гриша узнал… Он вроде даже потянулся к ней, спрятав руку за спину, шею вытянул, расцвёл праздничной улыбкой… Тут и я узнал: это мама, она, собственной персоной. Хмм… Откуда узнала? Это раз. Во-вторых, сейчас точно ругать меня… нас… будет… точно.

— Ну что, доигрались, господа частные сыщики, досталось? — С какой-то обезоруживающей — на мой взгляд — женской — улыбкой подходя, спросила она. Я усмехнулся, так и знал… И завис… Меня такому в армии научили. Когда надо — отключаешься, слушаешь не слова, а мелодику фразы. Запросто можно услышать не треск выговора, а «косил Ясь конюшину», например, Песняров, или «Вечернюю сонату» Моцарта», да всё что угодно… Главное, приятное. Сейчас в мелодике приятность и прослушивалась. Радость и где-то даже гордость, на фоне маленькой запятой в виде некоего укора, что и выразилось в тех самых словах. Но мы с дядей Гришей слышали мелодику, слова пропустили мимо. — Я телевизор на работе поздно включила, не всё поняла, вас увидела и… Ужас! Так испугалась! Я и… узнала… Ну, как вы? Слава богу, живы! — Погладив меня по голове, она перевела свой взгляд на Пастухова, и… «Электрическая цепь замкнулась!», так, от радости светясь, говорил нам на уроке физик, глядя на вспыхнувшую лампочку в цепи… Я понял, мне нужно уходить, пусть уж… Стоп-стоп! Какой уходить, нам же нужно…

— Ой, мам, ты извини, мы тут заболтались, у нас нет времени на все эти… гха-гхымм, — Я прокашлялся, не говорить же ей про какие-то ухаживания, это итак было понятно. Да и не возражаю я, но не сейчас. — Нам нужно уходить. — Сказал я.

Дядя Гриша продолжал «тепло» смотреть на маму, она удивлённо на меня, я на них обоих сразу, твёрдо и поочерёдно.

— Здесь дяде Грише оставаться нельзя. Опасно. Ему нужно сбежать. Как? Вот в чём вопрос. Над этим и думаем.

Мама перевела взгляд на Пастухова, спросила:

— Это правда? Сейчас?

— Да, Тонеч… эээ… Антонина Николаевна, правда.

Мама ещё раз коротко глянула на меня.

— Может быть через кухню? — неуверенно предложила она.

— А она здесь есть? — всё так же — глупо, как мне показалось, — улыбаясь, переспросил дядя Гриша. Похоже, при виде моей мамы, нюх у него напрочь терялся.

— А как же, — за маму воскликнул я. — Пахнет же…

Мы дружно потянули носами. Конечно, пахнет, не только йодом и чем-то там ещё, но и пищей, едой… Время же вроде! Или обед, или полдник у них здесь. На запах мы и пошли.

Не только пошли, но и вышли… На въездных воротах, нас никто не остановил, вроде и не заметили. И хорошо! «Что и требовалось доказать, так обычно говаривала наша математичка, победно сверкая очками, кладя мел в ящичек возле доски. — Запишите домашнее задание». А старшина в армии наоборот: «А Усманов, я смотрю, не понял, всё, значит, повторяем с начала. Сначала и опять, опять и сначала. На часы можете не смотреть, до утра далеко». Что именно мы повторяли, вспоминать не хочу. Кому интересно, пусть в армию сходит, узнает, ага. Вот!

36

Не так всё складывалось, как хотелось, не так! Всё валилось из рук генерала, ситуация выходила из-под контроля. Сергей Бадаевич. энергично ходил по кабинету. Со стороны можно было подумать — генерал зарядку делает, всего лишь, на самом деле он почти паниковал, нервничал. Во-Владивостоке у него всё провалилось. Одно было хорошо, свидетелей нет, не успели показания дать. Хотя, кто его знает, что ещё может всплыть: магнитофонные плёнки, видеокадры, хотя бы с мобильника, письма, документы… Тогда конец. Тьфу, тьфу, не сглазить бы… Был бы Гришанков, закрыл бы кому надо рты. Но, увы! Его итак давно было пора убирать, засиделся, слишком много знал, набил карманы, тварь неблагодарная, огрызаться стал, тени своей бояться начал… А ведь с рук когда-то ел, благодарил… Пришлось убрать. На пенсию же отпускать нельзя, как и любого назначенца. Как только с кресла слезет, «снимет» фуражку, куда бы не уехал, на нём журналюги-правдолюбцы, с правозащитниками сразу собаками повиснут, а Гришанков, да и другие, не Зои Космодемьянские, сразу сдадут… Всех. Никому это не надо, Сергею Бадаевичу в первую очередь.

С этим остро стоял вопрос, кем зам начальника Приморского управления МВД заменить. Такой важный регион не мог оставаться без контроля. Придётся из Москвы, наверное, кого-то переводить, своего. Кого? Большой вопрос. Владивосток не Москва. Патриоты не нужны, а за коврижки… Ооо, назначенец большие коврижки потребует. Придётся делиться — а что делать? — не без этого. Местный начальник, генерал-лейтенант, старый уже, миротворец хренов, Папу-Римского там собой изображает. На худой козе не подъедешь. И вашим и нашим… То за коммунистов, то за либералов, то… Сволочь! Нейтральный вроде. Давно заменить нужно было. Но местный губернатор неожиданно на защиту встал — моя кандидатура! — а губернатора выбрал народ, утвердил президент, теперь работает при третьем. Не будешь же с губернатором воевать, не известно чем откликнется. Важно одно: регион давал деньги. Кому надо! Серьёзные деньги. Давал, и давать должен. Такую установку Сергей Бадаевич имел, знал, отвечал за неё и выполнить собирался… Если бы не этот, хренов Пастухов. Заслуженный работник МВД России, заслуженный пенсионер… Ха, заслуженный-застуженный… Не понимает, дурак, с кем он в войну ввязался. Сергей Бадаевич не просто генерал, со всем своим УМВД России и соответствующими возможностями, за ним люди, и какие — теневое управление страной. Управление! Страной! С огромными деньгами и возможностями. Транснациональным управлением! А это, извините, не какое-то там политбюро или президент с обеими Думскими парламентами. Да пусть они себе, пусть… Все эти местные мэры, Думцы, губернаторы — растереть и размазать — думают, что это они управляют территориями, народом, бюджетом… Ха-ха! Они — руки, пальцы тех, кто на самом деле управляет страной. Как и бандиты, короли мафии и местная братва. Только руки. Так всегда было, и раньше, и теперь. Теперь даже свободнее. Потому что законы подогнаны. Плотно и как надо. Если б не Пастухов… Да что Пастухов? Кто такой Пастухов, кто?

Вежливый, соответствующий должности голос секретаря по селектору осторожно известил:

— Товарищ генерал, к вам сотрудник ФСБ майор Звягин, — голос секретаря вопросительно повис…

«Кстати, может быть секретаря во Владивосток перевести, а? А что? — подумал вдруг Сергей Бадаевич, — надёжный вроде, исполнительный, вышколен, «руку» знает, но… подполковник? Ничего страшного, подам на досрочное… Ннн… нет, пожалуй. Рано. Не созрел. Да и «тёмный» для этого. Закрытый весь. Пусть пока под рукой побудет. Подучим. Сначала на крючок нужно взять, чтоб покрепче… Создадим пару тройку компрометирующих ситуаций. Поможем, выручим и может быть тогда… А сейчас нет, слишком уж хорош, не запятнан, досье образцово-показательное. В семье всё в порядке. Папа отставной генерал-лейтенант. Тёща. Дача… Никаких скелетов в шкафу… И кто его знает, на кого он на самом деле «стучит». Вдруг на службу внутренней безопасности работает или на Генпрокуратуру. Нет, пожалуй, с такой кандидатурой спешить не надо, хотя поторапливаться нужно».

— Через пять минут пусть войдёт, — бросил генерал.

— Есть, через пять минут.

Майора Звягина полковник ждал. Точнее, его донесение.

Через несколько минут они неспешно прогуливались по парку расположенному поблизости. Парк был детским. По дорожкам прогуливались молодые женщины с колясками, одни дети на качелях качались, другие на детской карусели. Идиллию порой нарушал звонкий детский смех, да рёв машин стартующих где-то вдали, от перекрёстка. Генерал уверен был — здесь прослушки можно не опасаться. Тем не менее майор докладывал негромко, доверительно.

— От наружки Пастухов оторвался, ушёл в метро, но мы его достали, товарищ генерал, на точке встречи со своим агентом, полковником Забродиным из… Аналитической службы МВД. Мы и за ним наружку установили. У них стрелка была назначена, встреча. Как я и предположил. Предусмотрел. О чём они говорили — не установлено, не успели аппаратуру подогнать, но наш человек отработал и благополучно ушёл. Хотя, другой наш человек, в роли прохожего, как и положено, присутствовал на осмотре места происшествия среди зевак, доложил, что среди убитых, к сожалению, Пастухов не значится, только Забродин и другие там…

— Значит, хорошо, говоришь, отстрелялся?

— Не очень. Своё он уже получил. Стёрли его. А Пастухов в больнице. Мы установили. Людей я туда отправил.

Генерал с кривой усмешкой склонил голову.

— Так дело оставлять нельзя, — с нажимом произнёс он. — Не солидно.

— Я понимаю. Людей я направил толковых. Да и дело простое, товарищ генерал.

Майор отвечал легко, свободно. Без какого-либо смущения или наигранности, отметил генерал, дистанцию в разговоре держит, место своё знает, профессионален.

— Ты меня не успокаивай, — не повышая тона, одёрнул Сергей Бадаевич. — Не умеете с одного раза, не беритесь.

— Виноват, товарищ генерал, исправимся. Это случайность. Да и времени не было. Тверская же. Центр. Итак мы ППСников чуть не подставили… Но обошлось.

— Вот, чёрт! Этого мне только не хватало! А если бы не обошлось? — всполошился генерал.

— Нет, обошлось бы, товарищ генерал. Мы ликвидатор пластиковый с дистанционным управлением под машину загодя поставили. Я сам со стороны контролировал ситуацию. Если бы что… бабах. И все дела. Ищите террориста.

— Тьфу, тьфу, — в сердцах, через плечо сплюнул Сергей Бадаевич. — Этого нам только не хватало!

— Я пошутил, товарищ генерал. Всё было бы тип-…

Звонок мобильного телефона в кармане майора требовательно зажужжал.

— Извините, это меня.

Майор быстро поднёс мобильный телефон к уху, коротко произнёс:

— Да… — что-то выслушал, по его лицу Сергей Бадаевич ничего прочесть не мог, так же спокойно майор ещё раз произнёс «Понято», и закончил. — Всем отбой. На базу. Разбор потом. — Отключил звонок, сам набрал вызов… Дождавшись ответа. Так же коротко произнёс:

— Всем внимание. Объект должен появиться. Глаз не спускать. Сразу мне. Я на связи. Да, на поражение. И попробуйте только мне упустить! Отходить по плану. Машины на месте? Пусть не спят. Как отработаете, сообщите мне. Разбор полётов сам проведу. Всё. Отбой.

Генерал слушал, хоть и не очень вникал в смысл слов, любовался майором. Работает человек спокойно, грамотно, владеет людьми и вопросом, управляем… Подумал, где-то такого и нужно назначать на замену Гришанкову, парень справится… Хотя, молодой пока, лет ему двадцать восемь, тридцать…

— Майор, — вдруг спросил он, — а ты женат?

— Спасибо, товарищ генерал, бог миловал, — усмехнулся майор, в улыбке показав ровные белые зубы. — Не желаю пока. Некогда, да и не хочу.

— И то верно, — похвалил генерал, — молодец. Так что там у тебя?

— Объект из больницы ушёл.

— Вот гад! — не удержался Сергей Бадаевич, ещё один прокол…

— Я наружку у дома предупредил, чтоб не пропустили… Сразу валили. Хотя, шуму будет… Может вывезти его, чтоб по тихому, а? Засветимся, товарищ генерал. Людей убрать придётся. А люди хорошие.

— Людей у нас, майор, как грязи, — одёрнул Сергей Бадаевич, — это не вопрос. Вопрос во времени. А у нас его нет. Опасный он! Информацию может кому не надо слить, так что… Кстати, он в международном розыске, ты знаешь? так что… премия за мной. Работайте, майор, работайте. Чтоб больше без проколов. У меня на тебя серьёзные виды.

— Есть! Будем стараться, товарищ генерал. Выполним, не беспокойтесь.

— Ну-ну…

И они расстались. Правда генерал ещё некоторое время посидел на скамейке, расслабленно откинувшись на спинку, глазами наблюдая за игрой детей, думал о другом…

Как быть с Ольгой Леонардовной? С богиней! Материала на неё много накопилось… Хоть сейчас с полной конфискацией на пожизненное… Но нельзя. Именно через неё он на своих теневых начальников выходил. А она… А она, в последнее время, похоже собралась уехать из страны, сбежать! Все её счета давно уже забугром. И всё ей мало. Деньги вместо шуб потребовала. Это сверх того, что он с объектов собирал. Жадность, жадность… Безмерная жадность. Поразительно. Хотя, может и не для себя она старается. Для других деньги. Тогда понятно. Тогда объясняет. Тем не менее, раз в неделю он всё же читал сводные секретные донесения о деятельности Оленьки. Да и Ваня-аполлон постоянно докладывал. Жаловался, изнасиловала парня, измучила, сучка. Ничего, мысленно усмехался генерал, терпи, лейтенант, бог терпел и тебе велел. Так и парню передал: «Терпи, дорогой, у нас у всех служба такая!». Но баба точно что-то задумала. Ей-ей! Нужно было бы олигарха её встряхнуть, обожателя, но он похоже уже кем-то завербован. Или ФСБ, или СВР. Слишком уж свободно себя ведёт, и говорит… Так языком болтать без крыши непозволительно.

Ещё генерал вспомнил, как Оленька «Леопардовна» несколько лет тому назад баллотировалась на должность президента… хмм… страны. Ну, дела. Да какой из женщины может быть президент? Идиотизм! Это же смешно, это противоестественно. И плевать генералу на всех феминисток хоть страны, хоть всего мира. Президент, это должность сугубо мужская. Тут страной руководить нужно, экономистами, военными, производственниками, людьми. А она, баба, как будет в глазах мужиков выглядеть? Смешно! Всем же понятно, что только мужчина может быть сверху, а женщина под ним. Так природой установлено. Это что же, днём она будет в Кремле всей страной командовать, а ночью ноги под мужем раздвигать? Тьфу-ты, чёрт, даже думать об это противно, не то что… Любая женщина, только на вторых ролях может быть… Секретаршей, помощницей, любовницей… Кроме спортсменов, наверное. Те сразу секс-символами становятся. И с президентшей так, да? Нет, конечно. Никто такого посмешища не допустит. Какой нормальной стране понадобится ходячая не протекающая прокладка, в колготках, поддерживающем бюстгальтере, причёске и подведёнными бровями… Потому и не прошла кандидатура Ольги Леонардовны. А интересно, её так же бы трахал Ваня-аполлон или другой кто? Два аполлона, наверное. Ха-ха…

Это окончательно выровняло настроение генерала, бодрым тоном он вызвал по телефону машину, поехал на обед к своей… как бы это поточнее сказать… красивой, молодой любимой девушке… эээ… женщине.

37

Обратно в Перово мы вернулись так же на метро. От Вешняков, где больница, это близко: автобус, метро Новогиреево, потом одна остановка. Правда вышли не из последнего вагона, это даже я понял зачем, а из первого. Вышли из метро с другой стороны. У нас же ситуация! От хвоста оторвались, но под выстрелы попали… И что это значит? Это значит, что не мы теперь сыщики, а… не буду говорить кто. Но не зайцы. К своему дому шли профессионально, «огородами», как сказал бы какой-то классик. Сейчас, надо понимать — дворами. Свою «жестянку» я нашёл глазами сразу. В длинной очереди других авто хвастливо блестевших лаком, моя копейка гордо выделялась экстерьером. Потому что одна такая была, издалека «светилась». Подходить к ней смысла я не видел: стоит и стоит. Главное, не угнали, и парковаться не надо, и некуда, да и не нужна она пока… А дядя Гриша меня понял по другому:

— Правильно мыслишь, сынок, — прошептал он мне на ухо. — Она под контролем… И дом с квартирой тоже… под наружкой, я уверен. Нам туда нельзя. И маме тоже. — И вроде пошутил. — Спинным мозгом чую.

Я посмотрел на него, вроде не шутит про спинной мозг. Действительно прав был, наверное, Евгений Васильевич — жаль погиб! — когда говорил, учись Волька у Григория Михайловича, он академик, а мой спинной мозг говорил другое: хорошо бы поесть сейчас по полной программе, и вздремнуть бы, потому что переволновался, нервы, да и время сколько прошло. Но ответил я грамотно:

— И я это чувствую. Может, зайти куда, в кафе или…

— Нет, Волька, нам как можно быстрее нужно уходить подальше от этого места. Они могут перекрыть квартал, в виде какой-нибудь проверки в поисках нелегалов из «нашего» зарубежья, в ловушке окажемся. Одно жаль, на похороны Евгения не попадём, нам нельзя. Вот, какая жизнь подлая штука, на похороны друга попасть не могу, а! Чёрт, чёрт… — Пастухов в сердцах по-боксёрски кулаком в ладошку стукнул, несколько раз шумно вздохнул, успокаиваясь, перевёл взгляд на меня, через паузу заметил. — А мама пусть у подруги какой с недельку переждёт, на всякий случай… Тоня, — дядя Гриша повернулся к ней, умоляюще смотрел. — Ты можешь неделю где-нибудь, у своей подруги, например, на всякий случай, переждать, а? Мало ли что!

Мама возразила.

— С какой это стати? Чего мне бояться? Я обыкновенная библиотекарь, ничего не знаю, ни чего не ведаю…

— Нет-нет, Тоня, ты не знаешь их, — перебил дядя Гриша. — Они прошерстят всех, и знакомых и соседей…

— Да, мам, — я поддержал дядю Гришу. — Ситуация опасная, не предсказуемая. Для тебя особенно.

— Почему это?

— Потому что ты слабое звено. Ты женщина.

— Да, Тонечка, — с жаром развил мою мысль Пастухов. — Тебя заметили в больнице, и ты меня знаешь…

— Нас, — уточнил я.

— Да, — подхватил Пастухов. — На тебя они могут надавить.

— А тебе это не надо. — Заботливо, как малому ребёнку, заметил я.

— Нам — особенно, — уточнил дядя Гриша, и развернул фразу. — Потому что ты молодая и красивая женщина.

На что мама, сверкнув глазками, усмехнулась, передёрнула плечами, и как-то неопределённо фыркнула. Надо понимать, оценила комплимент. Я, кстати, тоже: хорошо сказал, дядя Гриша, вовремя.

— Короче, мам, — по-мужски строго, но по-сыновьи заботливо, я выдал программу, — побудь пока у тёти Лизы, у бабушки моего дяди, твоего двоюродного брата, она же старая уже, болеет наверное. Вот ты и… Повод хороший, в смысле отмазка.

— Правильно! А где это, далеко? — спросил Пастухов.

— Да нет, в Балашихе.

— Вот и хорошо, Тонечка! Молодец, Волька, хорошая идея, — Воскликнул Григорий Михайлович. — Езжай.

— А может, и вы со мной, у неё две комнаты, поместимся.

— Нет, мам, мы уж сами, — возразил я, потому что у меня мелькнула другая нестандартная идея, классная естественно. — Всё-всё, езжай. Привет ей. Позвоним потом.

Один вопрос получается решили. Вдогонку вспомнилась фраза про яйца в одной корзине, которые нельзя вместе класть. Это правильно. Особенно в этой ситуации. К месту. Мы должны «залечь» в другом.

Похоже над этим где-то размышляя, дядя Гриша выглядел несколько озадаченно, потому что связей на пенсии «порочащих» не имел, а у меня они были. Не сейчас, ещё в школе, до армии. Нестандартная идея, классная. Я сразу почему-то вспомнил свою бывшую невесту Верку Сотникову. Ну, не Верку, конечно, Верочку, Веточку, как я её тогда ласково называл. У неё теперь другая фамилия. Любовь наша, увы, прошла, «как сон, как утренний туман», целовались только, изучали друг друга, там сям, все пацаны в школе завидовали, но — странное дело — как только я армейские сапоги надел и заступил на охрану рубежей нашей необъятной Родины, она замуж вышла. Не-то за студента, не-то за аспиранта какого-то, я не выяснял. Я тогда чуть с ума не сошёл. Хотя она поступила честно — это все на заставе отметили, «молодец девушка, всё путём, всё по-честному», — всё как есть мне написала, — вся застава читала, — извинилась, «прости, я тебя люблю и всё такое, но»… всё равно, я две недели как чумной был. Меня даже на службу в наряд не ставили. Так две недели на нашем погранцовском свинарнике и проторчал, корм давал, отходы лопатой выгребал и всё такое прочее, в себя приходил… Целых две недели. Но пришёл! Пришёл, взял себя в руки, да и ребята помогли…

Она мне как подруга теперь, как товарищ, практически — должник. К ней мы и направились. Дядя Гриша ничего этого, естественно, не знал.

Верка жила там же, но уже без родителей. Мы почти тремя кварталами обошли всё Перово… Скрытно и подошли. Верка сначала вздрогнула, потом сильно обрадовалась! Не наигранно обрадовалась, естественно, как и раньше, я помнил, по-настоящему. Она как раньше вся такая… Не совсем правда стройная, но такая же красивая… Обнялись, щеками «чмокнулись». Причёска у неё другая… Но сердце у меня не защемило. Вернее защемило, но не как раньше, как при встрече с другими бывшими одноклассниками. Она во дворе с коляской прогуливалась. Я сразу её узнал. Она тоже. О!.. О!.. Охи, ахи, то сё… В коляске дочка. Я это сразу понял, потому что одеяльце и коляска розовые… «Правда красивая? Вся в папу!», заметила она. Я заглянул. В коляске лежал толстый свёрток с круглым розовым личиком, маленьким носиком, толстыми щеками, закрытыми глазками, и большой соской-пустышкой во рту. «Спит наша девочка, спит!», не привычным для меня голосом пропела Верка. Теперь она была совсем далёкой для меня, как созвездие Кассиопеи. «Хорошо, что я в армию ушёл, правильно», мелькнула мысль. «И сколько уже вашей дочке?», заглядывая в коляску, вежливо поинтересовался дядя Гриша. Мы все склонились. «Почти два годика нам, да», всё в той же незнакомой мне тональности, сюсюкая, гордо сообщила Веерка. Голос её мне совсем уже не нравился, я тотчас вновь подумал, «и хорошо, что в армию ушёл, вовремя». «Большая уже!», отчего-то копируя её тон, серьёзно заметил мой напарник. «А это мой дядя, — меняя тему разговора, представил я Пастухова, — Григорий Михайлович». «Очень приятно. Чаю хотите? Поговорим? Давно не виделись. Волька! Волька! Какой ты стал…». «Конечно». Нам же нельзя светиться. Поднялись в квартиру.

«Извините, у нас не убрано. На прогулку торопились. Муж сейчас на работе». «А родители твои где?», спросил я. В квартире мало что изменилось. Кроватка детская добавилась, игрушки детские, диван… А диван, кстати, всё тот же, я его узнал, прежний, я его хорошо помню, в середине у него пружина тогда просела. Я машинально провёл по нему рукой, так и есть, вмятина на месте — моя работа. Прыгнул с него и, пружина сломалась, чуть ногу тогда не свернул, провалился, ну и хохотали мы с Веркой потом… дураки… Новый телевизор появился, на столике фотографии в рамочке… Верка в подвенечном платье с цветами на коленях, и чернявый парень рядом, выше её на голову, как я, наверное. Но в чёрном костюме с бабочкой, чёрным вьющимся чубом, лихо заломленной бровью — одна вверх, другая насупившись, с боков лица низкие бакенбарды, и угольно чёрные глаза… «Это мой муж, Валера, он чистокровный казак, с Дона. Свадебная!», мимоходом, с гордостью заметила Веерка. Я мысленно сравнил с дочкой, сходства не нашёл, пробурчал: «Хороший снимок. Красиво получилось», Верка легко согласилась… Люстра та же, на кухне новая микроволновка. «А они на круглогодичное проживание переехали на дачу, — из кухни же ответила Вероника, — у нас же дача. Помнишь? Хозяйство». Конечно я помнил, а как же… Папа с мамой как уедут на дачу, так мы и… семью здесь изображали. «Родители мужа тоже в Краснодар переехали, на свою родину, на родину своих родителей, а мы вот здесь пока остались, с Маечкой… ты моя хорошая… она спит… в Москве».

Про чай можно не рассказывать, хороший, горячий, главное в другом, не зря моя интуиция сюда вела: нашли мы квартиру. Хоть на полгода. У Верки с мужем были две родительские квартиры. Обе сдавали в наём. Обычно гастарбайтерам. С последними с трудом расстались, стояла свободной. «Можете занимать, предложила Верка, Хоть бесплатно». «Почему бесплатно, мы заплатим», не согласился дядя Гриша. Правильно, и у меня деньги есть, мне освобождённый из неволи президент «Афродиты» премию выдал, а долг вернуть Никитину я не смог, по причине отсутствия последнего. Слинял куда-то. Потому я и при деньгах. Платёжеспособный. «А вообще, Волька, что-то случилось? Мама здорова?», обеспокоилась Вера. «Здорова, да, спасибо. Просто… Понимаешь, у нас секретная работа. Мы на задании», — уклончиво ответил я. «Правда? — забывшись громко воскликнула она, и, сбавив тон, прошептала. — Как интересно! Я всегда знала, что ты, Волька, далеко пойдёшь… Вы секретные агенты, да?» «Да. Вера… эээ… Тайные», честно признался я. «Только, если можно, — дядя Гриша прижал палец к своим губам, — никому». «Я понимаю. Никому!» — Верка даже перекрестила рот. Зачем? Такого жеста я за ней не знал. На подсознании, наверное, или благоприобретённое… Нет, она для меня ещё дальше была, чем все небесные созвездья сразу. Замыкающей была, если звёзды выстроить в затылок… эээ… то есть в колонну.

Короче…

Эту ночь и весь следующий день мы с дядей Гришей отсыпались. В той двушке. Там же, в Перово. Это знаете, на пересеч… Стоп, стоп, одну минуту… Извините, адрес конспиративной квартиры я категорически выдать не могу. Это секретно. Мы на нелегальном положении, квартира не наша, зачем себя выдавать? Вопрос жизни и смерти. Достаточно и вышесказанного. Дом и квартиру нашли, это понятно, мне всё в Перово знакомо, поднялись, открыли, зашли, осмотрелись. Ремонтировать всё, конечно, надо, запах выветрить, но… Телефон не работает, но всё остальное, даже телевизор газ, вода, унитаз, всё исправно фурычит, электрический счётчик здесь же в квартире, в прихожей. Важный для нас фактор, положительный. Два окна выходят к подъезду — можно контролировать подходы, одно окно на внешнюю сторону дома. Шторы есть, задёрнуты, сойдут за светомаскировку. С едой нормально. Кое-что мы с собой принесли. Душ приняли, телевизор негромко включили… «В мире дикой природы».

На следующий день, уже вечером, прозвучал дверной звонок. Мы всполошились, я в смысле… Дядя Гриша привстал с дивана, сунул руку под подушку… Кивнул мне головой на дверь, посмотри, мол, я на цыпочках… Кстати, не сунул в глазок глаз, соображаю уже, общаюсь же с дядей Гришей, запомнил, могут пальнуть через него, или отвёртку сунуть, сначала руку подставил, потом осторожно на глаз заменил. А там… Напротив глазка — парень с чёрным чубом и заломленными бровями. Точь в точь как на той свадебной Веркиной фотографии, ффуух… у меня отлегло. Подумал, наверное или еду нам принёс — Веерка пирожки испекла или, не договорились с Веркой, за авансом… Я повернул ключ, сдвинул засов…

На пороге возник тот самый Валерка, казак, муж Вероники и… с ним ещё кто-то, я сначала подумал друг. Валерка так и представил его:

— Вот, пожалуйста, это и есть, как я понимаю ваш Волька. Вы же Волька, да, Волька? — переспросил он. Я машинально кивнул головой.

— Да, а в чём дело? — Что-то меня в этом насторожило. Но было поздно. Невысокий плотный мужик, c резкими чертами лица, руки в карманах куртки, качнувшись из-за Валеркиной спины, аккуратно отодвинул его плечом в сторону, с улыбкой шагнул через порог. Только теперь я понял, что меня насторожило: улыбка у него была как приклеенная, а взгляд жёстким… Оставив Валерку на лестничной площадке, дружелюбно улыбающийся гость закрыл за собой дверь. Я тупо смотрел, безмолвно наблюдая его действия. Приход Веркиного мужа с толку меня сбивал.

Так мы вдвоём в комнату и вошли: я пятясь, он за мной, нас встретил дядя Гриша… Через секунду, остановившись, гость вынул обе руки из карманов, улыбки на лице уже не было, в каждой руке он держал по пистолету… Эфесбешные ПССы. Указательные пальцы на спусковых скобах. Ситуация полностью определилась. Мы с дядей Гришей застыли… «Всё! Приехали, понял я. Влипли! Верка сдала!!»

Гость убедился, что мы понимаем его намерения, неожиданно разжал пальцы рук, пистолеты крутанулись вокруг указательных пальцев, и безвольно повисли, на лице гостя возникла та же улыбка…

— Спокойно, Григорий Михайлович, — меня он игнорировал, — видите, — он указал на свои пистолеты, свободно висящие на его пальцах, — я не стреляю. А давно бы уже мог. Я поговорить пришёл. — Сказал он, и медленно опустил оружие к своим ногам.

Я шумно выдохнул, дядя Гриша заторможено рукой в сторону повёл, проходи, мол. Повернулся, прошёл к дивану и сел на него, почти также поступил и я. Гость присел в кресло, поблизости от лежащих на полу пистолетов.

Дур-рацкая ситуация. Сверхдурацкая. Это я прокололся! Я дурак! Доверчивый придурок! Профан, и всё такое прочее, крутилось у меня в голове… Успокаивая, дядя Гриша глянул на меня… Заметил гостю.

— Он здесь не причём, — указал на меня. — Вы же меня искали? Кстати, как вы нас нашли?

Гость расслабленно отвалился на спинку кресла…

— Ничего сложного, — пожал он пожал плечами. — Обычное дело. Азы. Вычислили школу, установили круг друзей. Выяснили адрес девушки и всё… Остальное дело техники.

— С ней что-нибудь случилось? — дядя Гриша потемнел лицом.

Гость хмыкнул, ещё шире улыбнулся.

— Нет, что вы, мы же не звери. Я представился офицером военкомата, сказал ей, что разыскиваем бывшего пограничника сержанта Радченко, она спросила, опять в армию? Кстати, симпатичная девушка. Дочка у неё маленькая. Тоже симпатична. Я ответил, нет. Он награждён правительственной юбилейной медалью, сказал, а найти мы его не можем или в отпуске сержант, или на даче. Всех нашли, всем вручили, а ему нет. Не хорошо. Я обязан. Не поможет ли она? Она сказала, конечно, её муж и привёл. Всё.

— Не плохо, — холодно усмехнулся дядя Гриша. — И что? Дальше что?

— А дальше… А дальше вот что, Григорий Михайлович, — меня он по-прежнему не замечал. — Вы в розыске. Правда в неофициальном. Моим людям поручено найти вас и, сами понимаете, убрать… Вы сильно кому-то насолили. Кому — вы знаете. Меня это не касается, я делаю своё дело.

— Вы кто, извините?

— Не важно. Для вас — майор и всё. Я из бывшей девятки. Знаете, конечно, была такая в конторе. Да и сейчас есть.

— Понятно. И что?

— А то, что я нашёл ваше досье, достали мне.

Мы молча смотрели на «гасителя», ждали ответа.

— А там, понимаете, Григорий Михайлович, странное дело, оказывается я ваш должник. Да! Я вам обязан. Жизнью моего отца. Представляете? Вы моего отца от смерти, оказывается, спасли.

— Отца? Как фамилия? Где? Когда это было?

— Это не важно. Важно, что я это узнал. Всё же засекречено было. За семью печатями. Это сейчас только… Вас ещё ранили тогда. Трое вас из группы осталось. Припоминаете? Я прочёл ваш рапорт. Вас ещё за это к ордену тогда, кажется, представили…

— Ну, чего только в жизни не было, — отмахнулся Пастухов. — Кстати, орден мне тогда не вручили, медаль только, сказали, много людей потерял, но если мы об одном говорим, то я кажется припоминаю… Мы там не одни были… там две группы было. Вторая альфовцы.

— Вот, в ней отец и служил, старлей, тогда. Вы его раненого на вертушку доставили, спасли.

— О чём ты говоришь, майор, какой это подвиг, — вновь отмахнулся Пастухов. — Обычное дело. Не я, так другой бы его вынес. Одно дело делали.

— Я понимаю, Григорий Михайлович, скромность украшает. Но там, как я прочитал, нести уже было некому… вся группа полегла… И ваша…

Пастухов вздохнул, покачал головой, произнёс:

— Да, было дело… Патронов тогда не хватило. Жаль ребят. В такую карусель попали… Стратеги подвели, не просчитали до конца операцию.

— А может, наоборот, на то и был расчёт?

— Не знаю. Я думал. Сомневаюсь.

— Ладно, проехали. Короче, а мы ничего тогда об отце узнать не могли… ни я, ни мать тоже. Нам сказали: закрытая информация. Отец умер на операционном столе.

— Ну… этого я не знал… Мне руку быстренько подлатали и отправили на отдых.

— Не об этом разговор, Григорий Михайлович… Потому я и пришёл. Потому что узнал. В глаза посмотреть, поблагодарить и… — гость тяжело вздохнул, — и памятью отца — защитить, если можно, спасти.

Мы вовсе глаза уставились на нашего гостя. Сильно удивлены были. Я вообще поражён, учитывая его неожиданное появление и пистолеты.

— И вообще, если откровенно, я в последнее время вкус к работе потерял, — за наигранной весёлостью пряча растерянность, произнёс гость, — опоры не чувствую… Если раньше я подонков убирал, освобождал общество, как говорится — я в этом уверен был — то сейчас… вообще непонятно кого, вас, например, приказали.

— Плохо твоё дело, майор. Квалификацию, значит, теряешь, не пригоден к профессии. Не в тех руках меч.

— Какой меч? — переспросил майор.

— Карающий, — пояснил Пастухов. — Хотя, он и раньше часто не по тем головам гулял, а сейчас… Но это лирика, о деле. Что нам дальше делать, майор, как считаешь? Твои люди у подъезда, на лестнице?

— Нет, я же сказал, один пришёл, значит, один. Я вот думаю, — склонив голову, гость прищурился, — а не зачистить ли мне самого заказчика, а? Подонок из подонков. Как вы считаете, Григорий Михайлович?

Пастухов хмыкнул…

— Работу, майор, потеряешь, зарплату.

— Шутите? А если серьёзно… Что бы мой отец на это сказал, будь он на вашем месте?

— А ты сам как думаешь?

Майор опустил голову, задумался. Мы с Григорием Михайловичем даже не переглядывались, почти не дышали. Странная ситуация создалась, удивительная. Наконец гость вздохнул, поднял голову, поочерёдно внимательно посмотрел на нас, глаза его при этом были ещё пустыми, мёртвыми, но вдруг они потеплели, в них блеснула усмешка.

— Ладно. Это моя проблема. Решим её. А вы, Григорий Михайлович, не беспокойтесь, на вас мой меч не упадёт. Я отвечаю. Кстати, ваш крестник, Сергей Бадаевич теперь ночует только на даче. Знаете где? Вас боится. Круглосуточные посты внутренней и внешней охраны выставил… Собачки ночью по периметру… Это я так, на всякий случай информирую.

— Понятно. Но вы нас обложили…

— Это не вопрос…

— Хорошо, майор, спасибо. И ещё, если можно: это твой человек вчера, на Тверской, в нас автомат разрядил?

— Да, Григорий Михайлович. По вашу душу приходил… Приказ был… Либо на крышу вашей машины по дороге магнитную мину с дистанционным управлением поставить, совсем маленькую, либо под поезд в метро столкнуть. Были варианты. Но вы ушли. Сработал другой. Вернее, не так сработал..

— Понятно. Жаль Забродина. Хороший человек был. Да и другие…

— Я и говорю, и мне жаль. Получается, хороших люде караем… Но автоматчика уже наказали.

— Потому что в меня не попал?

— Не только. Отмороженный был. Только злость, и одна извилина. Таких не жалко. Одним меньше стало.

— Ещё вопрос: на похоронах Забродина нам не появляться?

— Не желательно… Я не знаю, чьи люди ещё там будут курировать. Похороны ведь, как-никак, начальника аналитического отдела Пресс-службы Управления МВД страны. Величина большая. Думаю, не только мы вас там ждать будем… Вам я не советую.

— Жаль…

— Но принимать решение вам, Григорий Михайлович, я понимаю. В общем, своих людей я на другой район пока переориентирую, вроде там вас заметили, на западе города. Пойдёт?

— Пойдёт.

— Двое суток вам хватит?

— Думаю да.

— На этом, значит, и закончим совещание. Я ухожу. Приятно было познакомиться, Григорий Михайлович.

— Взаимно.

Гость легко поднялся, шагнул к Пастухову, протянул ему руку, крепко пожал, потом мне… Пальцы у него были сильные, взгляд почти дружеский.

Подхватив с пола пистолеты и сунув их в карманы, майор шагнул в прихожую… Я закрыл за ним дверь…

38

Ольгу Леонардовну встретили как и положено, без оркестра, но с цветами, большим букетом орхидей, как она любит, и лимузином губернатора.

— Ольга Леонардовна, обаятельнейшая вы наша, с приездом! Я поражён, сражён! Как всегда, такая красивая, такая… такая… у меня слов нет. Сколько лет, сколько зим… Здравия желаю! С приездом! — заняв почти весь дверной проём в купе, радушной улыбкой встретил её Пётр Николаевич. За его спиной маячили два крепких охранника, с одинаковыми сосредоточенными лицами и тёмных очках. Она встречающего знала — это второй заместитель губернатора. По внешним связям.

Чуть жеманничая, Ольга Леонардовна, махнула ему рукой, опять вы, мол, за своё, всё преувеличиваете, на что Пётр Николаевич, выпучил глаза, для убедительности даже руки к груди прижал. — Вот те крест, Ольга Леонардовна, — шутовски перекрестился, и руку в приветствии вскинул. — Честное пионерское. Век воли не видать! — И первым громко рассмеялся.

— Всё шутите, Петр Николаевич?

— А что мне делать, Ольга Леонардовна? Должность такая. Но вы действительно, ещё лучше выглядите! — Пётр Николаевич испуганно вскинул глаза к потолку, воскликнул. — Что Москва с женщинами делает! Богиня! Как с обложки журнала, да-да!

С последним Ольга Леонардовна спорить не стала, как и со всем предыдущим, оправляя юбку поднялась, повернулась, как бы за вещами, демонстрируя свою фигуру и, главное, новое платье-костюм, от… понятно какого столичного кутюрье.

— О! — по-мужски восторженно выдохнул Пётр Николаевич, когда Ольга Леонардовна изящно изогнулась, надевая туфли на высоком каблуке. Вся, такая… как на рекламном ролике: колготки Филадора, говорило лицо встречающего чиновника.

Ольга Леонардовна перехватила его нескромный взгляд, мысленно усмехнулась произведённым эффектом, лицом же изобразила некое недовольство, словно он намеренно заглянул в дамскую комнату, отчего он почти искренне смутился, подхватил её вещи, сумку и портфель-дипломат, вышел в коридор, передал охранникам, остался там же.

Первым шёл один охранник, за ним, полу-боком, шёл Пётр Николаевич, потом она, Ольга Леонардовна, за ней второй охранник. Так они и вышли из вагона. Охранники молча крутили по сторонам головами. Им, навстречу, с разных сторон вспыхивали блицы репортёрских фотокамер. Пётр Николаевич, широко улыбаясь, протянул ей руку… Под вспышки блицев, она и спустилась. Пётр Николаевич любезно склонившись, указал дорогу… «Как быстро генерал усвоил лакейские манеры», с вежливой улыбкой, подумала она. И поправила себя: «Молодец, соответствует этикету мальчик».

Других приехавших московских гостей — ниже рангом — с весёлым шумом встретили другие люди — такого же ранга — и разместили в двух микроавтобусах, той же почти серии, что и у президента страны, и увезли. Ольга Леонардовна этого не видела, потому что первой уехала. На глазах всего перрона. Обаятельную, привлекательную, недоступную небожительницу, с огромным букетом цветов, под вспышки фотоаппаратов проводили до лимузина под охраной двух дюжих охранников и одного встречающего. Её сам второй заместитель губернатора встречал. Сам!

«Губернатор официальными делами пока занят, — словно извиняясь, с лёгкой улыбкой поведал Пётр Николаевич Бугров, — предстоящим праздником. Знаковое событие! Подготовкой к нему: речь учит, доклады принимает и прочее. Встречать вас, Ольга Леонардовна, поручил мне. Как отдохнёте, перед началом, я заеду, он вас в резиденции будет ждать. Не возражаете?» Ольга Леонардовна не возражала. Слушала, с полуулыбкой смотрела в окно лимузина, по сторонам.

Она не часто здесь бывала. Скорее редко. Давно уж не была. Смотрела и поражалась, столько изменений было за Уралом. Видела, меняется некогда убогий регион, строится, вверх растёт. Разворачивается губернатор, инвесторов привлекает, спонсоров. Молодец. Дорогу объездную построил, все высотки украшены иностранными и отечественными рекламными брендами, крепко внедрившимися здесь. Как в столице. И филипсы, и рено и форды, и пепси с колами, и дойче банки с америкэн ойлами, ЛУКОЙЛами, ТАТ-нефтью, ВТБ банком, Сбербанком, страховыми и прочими компаниями, рекламными билбордами «Отечество — вся Россия!». Но, всё же, это не Москва, видела она, тем более не Европа. Нет здесь европейского вкуса, нет истории, нет стиля… Нет такого размаха, в конце концов, хотя земли здесь… о-го-го!

«А вот посмотрите, наша Триумфальная арка, — в очередной раз прервал её размышления Пётр Николаевич, — недавно выстроили… Вам нравится? Почти как в Москве. Но лучше, чем у Руцкого. Лучше, Ольга Леонардовна, лучше?» Ольга Леонардовна согласно кивала головой, да, впечатляет. «А вот там, мы сейчас подъедем, справа, наш местный Петергоф будет. Представляете, у нас и — фонтаны. Летом плюс двадцать три, а зимой минус сорок шесть, а у нас фонтаны. Уже восемьдесят сооружений! И всё на внебюджетные деньги. Представляете? Предприниматели добровольно скинулись. Видите? Музыкальные. Из машины правда не слышно, нужно стекло опускать, но я не советую, мало ли что, я за вас отвечаю, она бронированная, вечером все фонтаны с подсветкой. Местными кулибиными и обошлись, без заграничных специалистов. И дешевле. К тому же, намного лучше, говорят, получилось. Вы согласны? Вечером увидите… Если захотите, конечно. Я бы мог и…», но не закончил, оставил «дверь открытой». Ольга Леонардовна уловила в его голосе заигрывающие нотки. Мысленно усмехнулась, представив его в постели. Пряча взгляд, вежливо кивнула головой, думая о том, как ей начать свой главный разговор с губернатором.

В Москве она с ним виделась. Не часто, но встречались. Там он был весь предупредительное внимание и почтительность, а здесь, дома… как поведёт себя при разговоре, и нужно ли начинать, подумала она. Раньше было гораздо проще. Принадлежность к той или иной партии определяли направление, цели и действия для достижения, в смысле цену вопроса. Сейчас, когда все легли под одну партию, перекрасились, фронтом развернулись, трудно было разгадать: кто есть кто, и чем дышат? Разделялись только на особо доверенных лиц, приближённых, преданных, близко знакомых, и знакомых всех впереди стоящих. Это и учёба в одном институте, и служба в известном заведении, и работа в Санкт-Петербургской мэрии, и родственные связи, и… этого достаточно. И правильно. Кому же ещё можно было доверить важные должности в государстве, практически народные деньги, как не людям, которые не растратят бездарно, не подведут, не ославят, не осрамят… Только свои. Московские не опора. Уже ославились. Всё продадут, растащат, пропьют… Потому все назначенцы и выстраивались в линейку. И этот такой. Нормальный в принципе мужик, хоть и тоже бывший генерал. И заместителей себе таких же подобрал. Из Минобороны, ФСБ, МВД. Ольга Леонардовна невольно взглянула на своего сопровождающего. Тот поймал её изучающий короткий взгляд, ответно блеснул мужским оценивающим огоньком, но тут же спрятал его в прищуренных в улыбке глазах. Поправил усы. Мужлан. Ольга Леонардовна сделала вид, что благодарна ему за цветы, уткнулась носом в букет, с удовольствием вдыхая тонкий запах.

От её сопровождающего веяло довольством, властью и резким ароматом мужской туалетной воды. Тот ещё ходок, наверное, по местным бабам, подумала она. Навёрстывает упущенное. Действительно, отметила: дорогой костюм сидит идеально, рубашка и галстук подобраны, запонки, дорогие часы, туфли… По — хозяйски откинулся на мягкую спинку лимузина, ноги широко расставил… Мужлан. Аккуратно подстриженные усы и причёска — волосок к волоску… Свой человек. Упоённый властью. Да-да-да, есть такая категория людей, есть! Она и сама из таких. Подумала: «Хорошо, когда много таких… Управляемых мужланов». Подумав, легко вздохнула: «Да, расцвела, расправила крылья бывшая партноменклатура и к ним примкнувшие. Интересно, где он деньги свои держит, и сколько их?» Усмехнулась не вовремя пришедшей мысли.

— Генерал, скажите, как вам живётся здесь? В Москву не планируете? — она спросила просто так, чтобы он понял, что знает некоторые детали его прошлой паркетной жизни, почувствовал дистанцию, не зарывался…

Пётр Николаевич не смутился, изобразил на лице радостное удивление, но ответил достойно:

— Ну, уважаемая Ольга Леонардовна, кто туда не хочет, но я только с Владислав Сергеичем. Куда он — туда и я. Если позовёт.

— Понятно. Достойный ответ, генерал. Надо запомнить. А как у него здесь с оппозицией? — Спросила она вновь просто так, чтоб перевести настроение генерала на деловой лад, на дистанцию. — Противников много?

— Да какие это противники… — Нарочито изумился Пётр Николаевич. — У кого их нет? Шушера мелкая. Но они под контролем. Вот здесь все… — Генерал сжал пальцы в кулак, демонстрируя его крепость. — Ни пикнут. А если и пикнут, то уже в кулаке. — Ха-ха-ха, генерал весело рассмеялся своей шутке.

А дальше… Дальше, хмм… всю командировку испортил премьер Путин. Да, именно Владимир Владимирович, отец и спаситель нации. Ходили в Москве слухи, что именно он приедет на открытие моста или даже сам президент. Но у того и другого были масса проблем, связанных в первую очередь с известным международным финансовым кризисом, банками, вкладчиками и прочим, вряд ли они смогут вырваться на такое региональное мероприятие, пусть и Федерального значения. Ограничатся, возможно, обычным московским — дежурным — представительством. Потому Ольгу Леонардовну и назначили… Московские деньги в строительство были вложены не малые. Но, в самый последний момент Владимир Владимирович взял и прилетел. Ольга Леонардовна зря речь в Москве зубрила, пусть и исключительным украшением на мероприятии была, но осталась на третьем плане, за спинами «идущих за Путиным». С ним целая свита таких выстроилась. Премьер, сама скромность, обаяние, внимательность, предупредительность. В безупречном костюме, рубашке, галстуке под цвет глаз… Ленточку доверил перерезать строителям: «Вы строили, вам и…». Ему аплодировали, тянули к нему руки. Но мост действительно хорош. Над Енисеем. Около километра длиной. Строили его где-то около четырёх лет, но с контролем всех нагрузочных и прочих параметров со спутников. В России это прецедент, такое впервые! Шутка ли, с применением новейших отечественных технологий. Соединили Центр и центральную часть страны с Дальним Востоком. Енисей, могучий, в определённые периоды коварный, лежал под мостом усмирённой и прирученной плоской лентой… Россия, впер-рёд! Да здравствует Единая Россия-а!

Прямо с открытия моста, учитывая ограниченность времени на визит, Путина немедленно повезли на «закрытые» заводы. Директора, губернатор, вице-губернаторы, как гиды-волшебники, разводя руками в стороны, хвастались достижениями, в расчёте на интерес премьера и новые правительственные субсидии, показывали новейшие образцы отечественного производства с применением обязательно отечественных нанотехнологий. Как сим-сим, фишка такая! Но продукция действительно впечатляла, передовые рабочие и директора тоже. Ольге Леонардовне, как и большинству на этой церемонии всё было давно знакомо. Как и раньше. И в Брежневскую эпоху, и в Хрущёвскую, и потом, и раньше… Курс правительства невольно приближался к наезженной колее. И стране, и народу это было привычнее. Как и остальные, Ольга Леонардовна аплодировала достижениям. Когда удавалось, заглядывала на «знаковые» образцы, ничего не понимая, лицом изображала приятное удивление, больше восхищение…

Ознакомившись, Путин, коротко взглянув на каждого из провожающих, быстро пожал всем основным хозяевам руки, надев фуражку, шагнул в свой микроавтобус, за ним охрана, за охраной свита, всем места в машинах хватило, все расселась по определённым автомобилям, и… на вертолётную площадку… Улетел. Улетели.

Банкет прошёл под патронажем высокой гостьи из Москвы и самим губернатором. Торжественно в начале, весело и тепло… Они сидели почти рядом, в голове стола. Стол можно и не описывать, потому что хвалебных слов на это может не хватить, но и повод, извините, не обычный, не рядовой, а выходящий из ряда… И горячее и закуски, и напитки, и горячительные… Всё местное, деликатесное, всего много и всего вдоволь.

Когда шум за столом заметно усилился, лица приглашённых заметно покраснели, кое-где послышались неуверенные ещё попытки запеть что-то глубоко народное, Ольга Леонардовна посчитала момент удобным, как ей показалось, потянула за собой губернатора. Бросив салфетку на стол, он поднялся, за ним, взглядами и поднятыми рюмками в руках, потянулись и остальные рядом сидящие. Он их жестом остановил, продолжайте, продолжайте, мол, мы покурить. И двинулся за гостьей.

— Владислав Сергеич, — начала было Ольга Леонардовна, когда через несколько стеклянных переходов они вошли в зелёную аллею, произнесла и замерла… Именно сюда её губернатор и сопроводил. В святая святых. Свою региональную гордость. Он всем знаковым гостям зимний сад свой показывал. Только высоким гостям, без сопровождающих лиц и журналистов… Зачем будировать нездоровый интерес, всё равно «болтливая» братия не так истолкует. Это уж как водится. Всех собак навешают. А губернатор, если хотите знать, такой же человек, как и все, только облечённый высокими проблемами, региональными, государственными, высочайшими полномочиями и высочайшей ответственностью, тоже порой нервничает, переживает, устаёт, ему нужна отдушина. Кому водка с пивом, кому и зимний сад с тишиной, под чай с лимоном.

Ольга Леонардовна ещё не была здесь. Сейчас впервые… Вошла и… дар речи потеряла. Губернатор увидел это, обрадовано усмехнулся, — обычный гостевой столбняк, рот открыт, глаза расширены, восхищённая немая улыбка и руки в стороны, вот это да! Вот это сюрприз! Губернатор обычно не торопил гостя. Молча наслаждался произведённым эффектом: да, можем! Да, именно у нас, за Уралом. Не мираж это, не обман зрения, нет. Реальная действительность. Да, вы в Сибири! У нас в Сибири! Такой же приятный шок сейчас испытывала и Ольга Леонардовна… А запах… Настоящий! Действительно лесной! И краски леса… И шум… Она восхищённо крутила головой, на лице высветлился румянец, в уголках глаз и губ появились морщинки, радостные, восхищённые.

Высоко-высоко над деревьями возвышался прозрачный стеклянный купол, защищающий сад от снега и зимней стужи. Территория где-то площадью почти сто метров на сто. Полностью отечественная архитектурная разработка, возведённая турецкой строительной компанией за неполные двенадцать месяцев. Автоматика соответственно стояла японская. Не китайско-гонконгская, нет. Надёжная. Такую губернатор видел на Аляске, когда посещал по приглашению. Тогда и решил: обязательно такой сад создаст. У себя. В пику американцам. Да всем, в принципе. И создал. Летом створки купола автоматически открывались, когда нужно было обеспечить зелёную растительность непреломлённым живительным солнечным лучом или естественной дождевой влагой. До сотых долей, поддерживая заданную температуру, освещённость и влажность, за этим внимательно следил мощный компьютер с соответствующей программой, и несколько сотрудников из Академии наук — ботаники, включая программиста-электронщика. Сад был действительно чудо как хорош. И цветы и запах… Порхали бабочки, чирикали невидимые птицы, летали мошки, даже шум листвы прослушивался. Невероятно чудесное место для приватной беседы, решения региональных финансовых и прочих проблем, и просто релаксации. Это место принадлежало только губернатору, даже его заместители здесь бывали редко. Он любил уединение. Только для этого в нескольких «таёжных» местах сада были установлены удобные скамейки с высокими спинками, почти скамейки-качели. Рядом аккуратные столики, урночки, пепельницы, непременная кнопка для вызова… Можно было не по-телефону, а как раньше, заказать чай, кофе или что покрепче.

— Оля, голубушка, ну что ты, понимаешь, так официально. Давай без отчества, как раньше, мы же не на приёме, — воскликнул Владислав Сергеевич, молодецки выгибая грудь, шумно вдыхая воздух, при этом косясь на гостью, нравится ли ей. — Хорошо здесь. Просто рай. Тебе нравится?

— Да, Владик, такого я и в Европе не видела, — восхищённо соврала Ольга. Но соврала с удовольствием. Потому что хозяину такое признание было приятным и недалеко от истины, практически рядом. — Ты просто волшебник. Такое сотворить. И где?! Сколько же денег ты…

Губернатор с улыбкой перебил:

— Ни копейки, Оля, бюджетных, заметь. Ни сантима. У меня с этим чисто. Я против закона — ни-ни! Спасибо, учёный! Всё только на предпринимательские пожертвования. И арку, и фонтаны, и сад… Для того с собой по разным странам и вожу всю гвардию. Полный самолёт. В очередь стоят.

— Бог мой, Владик, какая красота, какая прелесть! — на одной восторженной ноте восхищалась Ольга Леонардовна. — Обзавидуешься! Нужно мэру нашему сказать. А президент с премьером уже видели это чудо, смотрели?

— А как же, при случае. Приятно удивились, похвалили… Оба. Не хотели уходить, да! Потому что ни у кого такого нет, а у нас — пожалуйста. Хорошо бы везде, сказали…

— Волшебно всё, волшебно! Церетели точно обзавидуется.

— Церетели? Да кто он такой вообще, ваш, Церетели? Церетели и Церетели… Художник, гончар… Я был у него. — Владислав Сергеевич неподдельно возмутился. — Видел его комплекс. Был. Специально смотрел. И что? Адамово яблоко? Скульптуры царя… Ха! Грустно всё. Прошлый век. Места мало. Пылью пахнет. А здесь… у нас… — Владислав Сергеевич широко улыбнулся, вновь шумно потянул носом воздух… — Слышишь, — губернатор склонил голову, — даже птицы разные здесь живут. Да! Гнездятся. Не улетают. Природа — это вечно! Присядем?

Они удобно расположились на мягкой скамье с подголовниками, чуть раскачиваясь, откинулись на спинку, Ольга Леонардовна закрыла глаза…

— Здорово здесь. Я в восторге! Блаженно! Как в детстве.

— И мне нравится. Сижу здесь часто. Молодость вспоминаю. Детство.

— Владик, скажи, а у тебя здесь прослушивается, есть видеозапись?

— Здесь? Оля, упаси Бог, что ты. Меня? Да я им головы поотрываю. C какой стати? Пусть только попробуют. Они у меня знаешь где, — и губернатор также, как и его зам, сжал пальцы в кулак. — Пусть только попробуют. Я им!.. Чисто здесь. Проверяют. Можешь говорить. Я уверен. Чаю, кофе, хенесси, грузинский коньяк, армянский?

— Нет, спасибо. Подышим.

— Подышим.

— Владислав Сергеевич, скажи, дорогой, кому это всё принадлежит? — не открывая глаз, спросила она. — Без понятного пафоса, конечно, между нами.

— В каком смысле? — насторожился губернатор.

— Ну этот сад, поля, заводы, пароходы?

Владик посмотрел на неё внимательнее, не шутит ли. Ольга Леонардовна всё также не открывая глаз, чему-то своему улыбалась, ноздри чуть подрагивали, втягивая лесной воздух…

— По большому счёту — государству, народу. — Осторожно ответил он.

— Я понимаю, а тебе?

— Мне? Оля, я не понимаю, это экзамен, провокация? куда ты клонишь? Я губернатор.

— Понятно что государству. А тебе, тебе не хочется полноправным хозяином здесь быть, настоящим, вместе с государством, естественно.

— Я и так, вроде…

— А если без вроде…

— Оля, говори прямо. Что у тебя на уме? Я хоть и бывший солдафон, но понимаю, что не спроста ты об этом заговорила. Здесь не прослушивается. Уверяю. Всё между нами. Я отвечаю.

— Я не Служба экономической разведки, не Счётная палата, Владик, не ФСБ с МВД, как ты понимаешь, меня можно не опасаться. Я просто размышляю. Не как женщина, как чиновник, который с чем-то и кем-то знаком, что-то знает, чем-то наделён и что-то понимает, там, в своей Москве и её пригороде — шутка! — что ты имеешь некий процент с бизнеса, который неплохо развивается в твоём регионе. Курируешь его. Лелеешь, холишь, поливаешь, прореживаешь. Не прямо, конечно, на это замы есть. Но, всё это мелко и не вечно.

— А что вечно?

— А вечна — власть и большие деньги…

— Ну…

— Ты управляешь регионом, развиваешь всё что можешь развить, получаешь за это зарплату, поддержку своих вассалов, унижаешься перед Центром, собираешь для него дань, и сам с этого немножко имеешь, так?

— Оля, ну зачем же так прямолинейно…

— Так-так, Владик. А что если нам пофантазировать. Подкорректировать некоторые моменты, чтоб приблизить вечность.

— Ты имеешь ввиду… Что, что ты имеешь ввиду? Вечную вечность?!

— Нет, Владик, не вечную вечность, а настоящую власть и настоящие деньги. Свои. Большие.

— А! Ты мне предлагаешь пойти на президентские выборы?

— Нет, конечно, Владик, зачем нам с тобой эта головная боль? Это же кабала, а не жизнь. Разве президент живёт? Нет, он проживает время. Вместе со страной. А нам это надо? Это ж, сплошной геморрой! — Ольга Леонардовна открыла глаза, и повернула к нему голову. — Страна! Народ! Проблемы! Ф-фу!

Владислав Сергеевич под её взглядом неопределённо пожал плечами. Он не понимал ещё куда клонит московская гостья. Но слушал внимательно. Потому что она ближе к Центру была, многое могла, и многое знала.

— Правильно. Владик, нам это не надо! — заключила Ольга Леонардовна. — Скажи, где твои предприниматели с олигархами основные деньги держат, ты знаешь?

— Ну… В основном там, за рубежом, я думаю…

— Правильно. Здесь получают якобы зарплату, и платят мелкие налоги. Мелочь. А что если ты сам будешь владельцем всех этих гор, фабрик, дорог, и прочего…

— Хмм… А государство?

— А государство своё. Но не более законного процента. Пусть где-то и блокирующий пакет акций, в оборонке, например, а во всём остальном — твои деньги. Твоя власть.

— Так… эмм… — Владислав Сергеевич несколько растерялся. С ним никто и никогда о таком и в таком тоне не говорил. И он бы не позволил. Но Ольга… Оля… Она была не просто Олей, она была своей. Её он помнил ещё с комсомола, она первым секретарём горкома комсомола была, когда он простым инструктором к ней назначен был. Слышал её выступления, слушал, читал, учился… И вся её последующая высокая карьера, приближенность к тем структурам, и амбиции и кругозор, говорили о реальных возможностях, о серьёзности её слов… — А нынешние их владельцы как… — Наконец спросил он. — Эти — директора, генеральные, президенты?

— А! Это дело техники, — отмахнулась Ольга Леонардовна. — Это не сложно. Какие сами на блюдечке с голубой каёмочкой добровольно принесут, каких убрать придётся, других подвинуть. Очистить бизнес. Поднять. Страну поднять. Это не вопрос. Сейчас и ситуация удобная — финансовый кризис. Международный. Как прикрытие. Всё под себя подобрать можно. Мы уже занимаемся. А вот ты, можешь опоздать. Вопрос в принципе. Помнишь, читал «Оптимистическую поэму» Вишневского: «Ты с полком или с отрядом?». Вот и я так, спрашиваю тебя: Хочешь ты или нет стать владельцем всего и вся? Здесь, естественно, в регионе?

— Мне не дадут.

— Кто?

— В первую очередь Москва.

— Это мой вопрос, наш. Ты о своих думай. Они же у тебя в кулаке, как ты говоришь?

— Ну да, в общем, — несколько неуверенно ответил Владислав Сергеевич.

— Вот и пусть там будут. А прежние директора, как ты заметил, по договору с тобой будут управлять бывшими своими предприятиями — теперь уже твоими! — но за зарплату. И деньги, которые они там где-то хранят, станут твоими, причём, ежедневно пополняться. И как тебе такая перспектива?

— А контролирующие органы, а налоговая?

— Ха… Им без разницы юридическая сторона дела, лишь бы молчали и налоги вовремя отчисляли…

— Это да… да… Заманчиво, конечно, если ты не шутишь.

— Нет, Владик, мы не шутим.

— А кто это мы? Ты мне скажешь? Это не секрет?

— Секрет, Владик. Пока секрет.

— Я понимаю. Похоже заговор?

— Нет, конечно, балда! Извини, Владик! Мы же с тобой не покушаемся на смену правительства или государственного строя. Бог с тобой! Мы решаем вопросы справедливого передела собственности. И здесь, и вообще. Хватит, я думаю, поуправляли бизнесом неучи и самозванцы, пора передавать вожжи в профессиональные руки. В наши, как говаривала моя покойная бабушка, царствие ей Небесное. В стране должны быть несколько настоящих финансистов, пусть и в ранге губернаторов. Это и хорошо! Они и будут настоящими символами России. В первую очередь русские. Ты же у нас русский?

— Да, русский вроде. Конечно, русский.

— И хорошо. Таких у нас будет несколько человек. Ты в том числе.

— А ты?

— А я… — Томно потягиваясь, беспечно закинув руки за голову, Ольга Леонардовна весело рассмеялась. — Мне моего хватит. Я на пенсию уйду. Ха-ха-ха… К тебе в гости приезжать буду. В твоём саду посидеть, коньячку с лимончиком… Так на чём мы закончим приватный разговор, на какой ноте?

— На мажорной, конечно. Воздух-то какой.

— Да, воздух у тебя здесь, Владислав Сергеевич, изумительный. Давно я так не отдыхала, давненько.

— Рад стараться, Ольга Леонардовна.

— Спасибо, уважил, друг мой… и в главном! Будем работать в этом направлении?

— Будем. Во всех.

— Отлично.

— Пойдём к народу, за стол?

— Проводи, у тебя заблудиться можно.

39

— И как тебе этот майор, Волька? Что ты думаешь, можно ему доверять? — почёсывая бороду, мы не брились уже вторые сутки, спросил дядя Гриша, когда я вернулся в комнату. Я-то как раз полагал, что получу нагоняй, за то, что впустил этого, не скажу кого.

— Майор? Ну… Ничего вроде мужик, с понятием. Классно он нас нашёл, толково. Про отца вспомнил… Я даже почти испугался, когда он пистолеты выхватил. Бесшумные, 7,62… Бах, бах бы, никто бы и не услышал… А что там за история с ним была, дядь Гриш, с отцом майора?

— А, ерунда. Послать нас послали… Генпрокуратура СССР, на задержание банды, а толком ничего не проработали, вот мы и наткнулись на активное сопротивление, кто-то предупредил о нашем налёте и… Пощёлкали нас как зайцев на открытой площадке. И мою бригаду и почти всех альфовцев…

— И ты, значит, отца майора на себе вынес? Как в кино? Такое я где-то видел, про разведчиков, кажется.

Пастухов меня не слушал, о чём-то размышлял. Я тоже. Такие бы пистолеты, как у майора, мне бы, или парочку автоматов «Вал», в который уже раз подумал я, можно бы и гранатомёт какой, а то как без штанов стоишь перед… майором или кем там. Стыдно. Действительно стыдно. Что мы за группа, с моим напарником, если у нас, на всех, только один пистолет. У дяди Гриши, наградной пээм, с запасной обоймой, кажется, я не рассмотрел, а у меня даже плохонькой рогатки нет, не говоря уж про какую гранату, пусть даже и РГД-5 или спецназовский автомат «А-91». Это бы хорошо. Заходи хоть майор, хоть полковник, нам пофиг…

— Значит, сейчас делаем так. — Пастухов глянул на меня и ткнул в мою сторону пальцем. — Ты быстренько летишь в Афродиту, к Волкову, только на метро. Машину не бери, её нужно проверить. Скажешь ему, что он нам нужен. — Видя, что я сильно удивлён таким разворотом, пояснил мне. — Потому что вдвоём мы с нашим «крестником» не справимся, а Волков вроде толковый мужик. Втроём будет легче. На задержании Петерса он хорошо себя проявил, мужик. Значит, позвонишь мне на сотовый, я его включу, привезёшь ко мне домой…

— Ко мне лучше, — поправил я. Не из тактических соображений, а из принципиальных, я же напарник, должен же что-нибудь предлагать, я и предложил. Пастухов не возражал.

— Хорошо, к тебе. Мне позвонишь. Я продумаю план… Кстати, не забудь побриться, оброс, как барбос…

— А сам-то…

— Мне можно, я старый, а тебе нельзя. Внимание привлекаешь. Любой мент остановит, кто такой, откуда… Всё понял?

— Йес, сэр!

— Не сэр, а товарищ полковник.

— Виноват, товарищ…

— Вот и иди, товарищ! — не дал мне договорить дядя Гриша, вытолкнул в прихожую.

А дальше уж я сам. Дорогу знаю.

Подходя к «масляной» Афродите, на её стоянке моё внимание привлекла крутая тачка. Ух, ты! Красавица! Двухдверный спортивный Феррари с откидным верхом, ярко жёлтой окраски. Наглый такой, спортивный, агрессивно над дорогой распластанный, с хромированными обвесами. И что интересно, машина стояла, а диски крутились, словно машина всё ещё ехала. Интересная фишка, улётная. Мне понравилась. Я такой не видел. Стёкла были естественно тонированными, внутри ничего не просматривалось. Последнее напомнило мне: кто я и зачем здесь. Машинально огляделся по сторонам, не в открытую, конечно, а профессионально так, незаметно и осторожно… На меня никто не смотрел, да и прохожих было мало, а девушек вообще никого. Одни голуби и сотня машин — бампер к бамперу, по обеим сторонам проезда. На окна офисов смотреть не требовалось, никакого цветка на подоконнике не было, да и не должно было быть. Не Швейцария, и я не Плейшнер. Всё проще. Но машина меня восхитила. Тайно, конечно, восхитила, потому что супердорогая и супержеланная, говорят — вожделенная, но не для меня. На самом деле я по ней только глазом мазнул, все остальные оценки в голове промелькнули, в базе компьютера и сохранились. На потом.

В «Афродиту» я вошёл спокойно и уверенно, как и хотел. Охранник меня узнал, зачем-то вскинул руки вверх («сдаюсь», мол) без звука пропустил. Лестничные пролёты я проскочил махом… Секретарша с запозданием среагировала, вскинула на меня вопросительный взгляд. В «пасьянс», наверное, на «пэкашке» играла. Я пояснил:

— Здравствуйте. Я к шефу.

— А его сейчас нет, — ответила она. Она меня тоже узнала, мы на «поминках», вернее на возращении шефа с дядей Гришей в качестве почётных гостей присутствовали. Жаль недолго посидели. Поели и ушли. А у них ещё танцы там предполагались. Я бы в принципе не против, но дядя Гриша сказал: «Пошли, пусть они без нас тут… у них повод». Эх… И ладно, и пусть! Но очень вкусно всё было. Хорошая кухня была, мне понравилась, повторить бы сейчас, но… — Он будет с минуты на минуту, звонил. Если кто придёт, сказал, подождать. Вы договаривались?

Я ответил «да». И не соврал. Я ведь, извините, не гость здесь какой, чтоб разрешение просить, я по делу. Дядя Гриша послал. Она предложила зайти к вице-президенту — пока! — чтоб я наверное в пасьянс играть ей не мешал.

— А он появился — вице-президент? — изумился я. — Он здесь? Вот здорово!

Приятная неожиданность. Никитин, мне сказали, слинял из фирмы, уволился. А я долг не отдал. Долг, возврата требует! И ещё раз встречаться с «третьими лицами» очень не хотелось, спасибо. А он взял и появился. Сам! И хорошо сделал, что вернулся. Вот сейчас я и отдам должок. Хорошо!

— Да, — ответила она. — Вторая дверь напротив, по коридору, там табличка.

Это я и без неё знал, мы там уже бывали. Не я, а Пастухов жучок ставил, помню.

Коротко постучав, я вошёл.

О! На месте Никитина, закинув ноги на край стола, свободно развалившись в мягком вице-президентском кресле сидя на пятой точке раскачивался хиповый парень. Лет семнадцати — восемнадцати… Пацан. На голове дрезы, нос курносый, глаза «нулевые», то есть закрытые, в ушах наушники, на столе плеер, вместо костюма и даже рубашки безразмерная майка, не то баскетболиста, не то хоккеиста, искусственно рваные подвёрнутые джинсы, на ногах белые крутые кроссовки, под ними белые с цветными рисованными кольцами носки, почти гетры. Одна ступня ритмично неслышный такт выписывает, другая нога в колене дёргается, обе руки в воздухе танец спаривающихся змей изображают. Блестят наручные часы, на другой руке кольца какие-то, похоже браслеты. На шее тоже какие-то непонятные мне не то бусы, не то амулеты. Не парень, а сплошной гламур.

Меня он не видел, и не слышал. Даже не ждал.

Пришлось подойти к столу и массивной настольной зажигалкой по столешнице пристукнуть: «тук-тук», мол, привлечь внимание.

Открыв глаза, отрок неожиданно несказанно мне обрадовался, расплылся в счастливой улыбке, словно мы с ним на одной заставе лет пять— шесть одну тропу топтали, из одного котелка ели, в один нужник в мороз и зной бегали, и всё такое прочее, службу тащили.

— О, хорошо что зашёл, послушай-ка, — убрав ноги со стола, парень быстро наклонился ко мне и сунул в ухо один наушник. — Дипп Пёрпл! Клёво, да? Улёт. Хит. Слышал? Последний концерт.

Особо размышлять мне было некогда, потому что наушник, «вдарив» по ушной перепонке мощными гитарными рифами и автоматной очередью барабанного ритмичного сумасшедшего боя, хитово децибелил…

Отрок в это время, глядя на меня, в восторге дёргаясь, изображал кукольную марионетку. Но безмерно счастливую, почти в трансе.

— Нереальный улёт, да? — Парень восхищённо улыбался, почти смаковал слова. И улыбка у него была совсем детской, и лицо симпатичным, по-моему он даже ещё не бреется, отметил я, как и то, что такие «морковки» девчонкам точно нравятся, независимый, и всё такое. — Отпад, да! Ну?!

— Ага, — признался я, выдёргивая ушную «затычку». — А где этот? — спросил.

— Кто? — парень вроде не удивился вопросу, машинально спросил.

— Этот, который вице-президент, Никитин. Здесь сидел.

— А, Никитин?! Так он же уволился. За бугор слинял. Это мой теперь кабинет. Я здесь теперь. — Парень развёл руками и сунул освободившийся наушник на привычное место… В секунду забалдел…

Пришлось плеер выключить. Я же по делу.

— Слушай, а это чей там жёлтый зверь на стоянке асфальт копытит, не знаешь? — спросил я. — Красивый!

— Феррари, что ли?

— Ну!

— Мой! — отрок небрежно махнул рукой. Часы сверкнули цветной радугой. — Шнурки подарили. — Пояснил он. — На совершеннолетие. Полгода назад. Феррари 360, спецзаказ. — Парень вновь наклонился на стол, приблизился ко мне, особо доверительно восхищённо сощурился. — Заметил, диски на двадцать дюймов! Больше не влазят. Заметил? Вот! А фишку улётную? Засёк? Они вертятся? Ты шёл, видел, они вертятся? Вертятся?

— Да, как едут, — в памяти мгновенно всплыла картинка вращающихся дисков.

— Вот! Потому что суперкрутые. А движок — пятьсот лошадей. Но сейчас Феррари уже круче выпускает, на семьсот пятьдесят, говорят. У меня такой будет. Мы на очереди.

Движок я не заметил, только форму машины.

— Ни фига себе подарочек… А кто у тебя предки? Не президент, случайно, — съязвил я. Не от зависти съязвил, машинально. По школьной привычке.

— Нет, конечно, хотя, президент без него и шагу ступить не может.

— Доктор, что ли?

— Ты чё, какой доктор, он речи ему пишет и вообще… Политолог он.

— А, политолог…

— Хочешь прокатиться? Я дам. Только не здесь.

По моему лицу он понял вопрос, ответил.

— Здесь разогнаться негде. Ему же трасса нужна. Я пока научился по городу ездить, два комплекта резины сжёг и всех постовых распугал.

— Ментов? — не поверил я.

— Да! Они же знают папашкин номер, вот и делают вид, что не замечают меня, отворачиваются. Мне спецы специально цвет тачки подбирали, чтоб издалека видно.

— Часы тоже подарок?

— Ролекс? — парень как впервые глянул на свои часы, небрежно махнул рукой. — С брюликами! Это давно уже, в честь окончания школы.

— Ты медалист?

— Не, нормальный, как все, с тройками. А зачем мне? Я же не лимита, не с периферии. Я чистокровный москвич, местный, с древней родословной.

— Ух, ты! — вырвалось у меня.

— Да, посмотри на мой профиль… Никого не напоминает?

Подумав, я отрицательно покачал головой. Ни на Гречко, ни на Сталина, ни на Карла Маркса, ни на Лужкова он не походил… на кого ещё?

— Нет?! — Удивлённо переспросил москвич с древней родословной, похоже я его сильно огорчил. осквич с родословной, покачал головой. в наши проблемы я немог, потому что язи и — Да у меня дед по папиной линии знаменитый маршал бронетанковых войск, если хочешь знать, отставник, всю войну и вообще, и его отец, мой прапрадед тоже военный был. Родной дядя в Администрации президента, третий срок уже тянет, отец политолог, директор института политологических исследований, а по маминой линии вообще все при царских дворах двести лет фрейлинами были… так вот. И я… видишь, тоже при деле, уже вице-президент, решаю вопросы, к тому же студент, учусь в академии Международного права. Не хило? Не хило. Кстати, мы не познакомились. Матвей. Матвей Майский-Гладышев… Майский — это по материнской линии, она у нас домохозяйка, а Гладышевы по мужской.

— Волька Радченко, — в свою очередь представился я. — Очень приятно.

— И мне тоже, — отозвался Матвей. — А ты, в принципе, к кому здесь? Ко мне или к шефу? Учти, я мелочёвкой не занимаюсь, у меня внешние корпоративные связи и деликатные дела. У тебя что?

— У меня… — Матвей всем мне нравился, но посвятить его в наши проблемы я не мог, потому что не «пробили» мы его по милицейской картотеке, мало ли… — Я к твоему шефу. Дело есть.

— А, понятно. Короче, рад, что ты зашёл. Ты заходи, а то мне здесь скучно. Не с кем словом переброситься. Контингент-то не тот, дубовый. Потому не часто и бываю здесь. Если что надо — звони. У тебя мобила есть?

— Есть.

— Да? Если хочешь, могу свой подарить, новейшей марки. Эппеловский Ай-фон. Хочешь? У меня их два. — Матвей выкинул на стол плоскую штуковину с одним экраном, с боков усеянную блестящими стекляшками. — Это не брюлики, это стразы, — уточнил он. — Не серый, не подделка. Точняк! Классно работает.

— Нет, спасибо. — Отказался я. Я ведь не женщина, знать не знаю, и знать не хочу какая там разница между брюликами и стразами. Понятно, что дорого. К тому же очень хорошо представляю, как сморщится дядя Гриша, увидев в моих руках такой вот со стразами «гламур», хмыкнет. «Волька, — скажет, — он у тебя как на корове золотое седло, не смотрится. Не понтись, мы обычные люди, тебе это не идёт. Отдай, у кого взял». Именно так и скажет, я знаю. И я бы на его месте также… — У меня свой, — заметил я, — надёжный. «Сименс».

— Сименс? Это который мясорубки японские выпускает? Я не слыхал! Интересно. Покажь!

Сравнение явно было не в пользу моего старенького сименса, я скривился:

— Потом… Он дома у меня, на зарядке.

— Ааа, ну тогда… — Матвей Майский-Гладышев жестом факира извлёк из бокового кармана джинсов, где-то в районе коленки, визитную карточку. — Моя. Видишь? Матвей Майский-Гладышев, номер телефона и всё. Больше ничего не надо. Это я. — Заметил он. — Звони в любое время. Я для друзей всегда на связи. О, кей?

— Оу, йес! — В тон ответил я.

Мне всё в новом знакомом понравилось, я как в своей школьной среде побывал, в курилке, на перемене.

40

Семён Израилевич Петерс сидеть в СИЗО не собирался. Знал, его вытащат. Должны! Хотя альтернатива могла быть и печальной. Ткнут ночью в камере заточку в бок, и все дела. Нет человека — нет свидетеля. Обычное дело. Генерал вполне мог дать такое распоряжение, а мог и вытащить. Какой стороной решка упадёт. Для генерала он был словно сантехник по необходимости. Специалистом по, мягко говоря, неблаговидным делам. Петерс убирал с дороги неугодных генералу, когда компромисс не проходил. Как кто-то мудро когда-то определил: «Война, это разрыв дипломатического узла зубами, если не удалось развязать языком». Петерс теми зубами для заказчика и был. Тогда генерал с чувством произносил слова соболезнования и прочувствованные речи уже на похоронах… Сам Петерс в это время обычно находился далеко в своей Латвии. На любимой своей рыбалке. Ждал следующего вызова. Вызывал его не генерал, конечно, а какой-то майор. Внешне крепкий, суровый, но осторожный…

Может и не майор вовсе, в той среде настоящими фамилиями и званиями не кичились. Как и орденами. Но человек точно свой, из конторы. Это понятно было. Потому что там засекречено всё, на кличках, на позывных. Причём, если человек весёлый по натуре, имя ему присваивали «хмурый», и наоборот. Чтобы приметы не совпадали. И у Пертерса также… По виду провинциал, колхозник, а имя простое — солдат. Когда скальпель. Очень простенько, а не угадаешь. О самом генерале Петерс только догадывался, глядя на очередную фотографию жертвы с очередными необходимыми данными. Какие-то офицеры, солидные люди, больше молодые, были и женщины, но реже. Это несколько позже он мысленно стал проводить мнимую прямую, которая привела его к такому заключению: работает он на генерала. На ментовскую контору работает или ФСБэшную, ему без разницы. Главное — в качестве тайного спецагента, под крышей и при деле. Это устраивало.

За долгую службу в «определённой» среде, ещё с молодости, он понял, что служит на благо своей страны. Да и присягу принимал на верность Конторе и СССР. Значит, Родине. Приказы не обсуждал. В составе спецподразделения побывал и в Венгрии, и «одиночкой» в Германии. Ещё той, до объединения, когда существовал и Восточный Берлин, и Западный, вражеский. Отстрелялся там, выполнил несколько важных заказов, пока неразбериха возникла с разрушением Стены, отлежался в Прибалтике, потом вновь позвали.

Аналитиком не был, стрелял отлично. И внешность неприметную имел. И не подумаешь. Хорошо изображал чуть хромого, сельского мужика, с непременным фотоаппаратом «Смена» на шее. Когда нужно, на лицо накладывал грим, усы… Терялся в окружающей среде. В составе туристической группы побывал даже на Кубе, заказа выполнил, удачно ушёл. Был и в Конго, Либерии… Конечно, в Афганистане… На «той» стороне, на стороне душманов, да. Как так? Почему? А какая разница, если Контора приказывала убрать того или иного советского офицера, значит так нужно было. Он и «работал». Да и ночью, в оптике, все одинаковые. Его чётко на цель выводили. И время сообщали и место. Кто? Глупый вопрос. Кому надо, тот и выводил… Тоже чья-то работа. «Солдату» это не важно. Вывели на цель, прислали вертушку и спасибо. Тоже работа, чья-то. А у «солдата» своя: совместил цель с оптическим целеуказателем, задержал дыхание, плавный спуск, и… скорее на точку «выхода». Когда бегом, когда ползком, когда ждать неделями приходилось. Но вывозили. Спасибо! Советская вертушка и забирала. Страх? Конечно, был! В начале меньше, больше азарт, позже страх, да, конечно. Но чаще с возрастом.

Ту ещё школу прошёл Петерс-«солдат». Сейчас, с возрастом, работал больше по вызову. Как чистильщик. Не киллер, чистильщик. Приятнее на слух и привычнее. Заказ выполнил, по своей схеме ушёл, деньги получил, и… на рыбалку. Рыбалку любил страсть как. И не морскую, пафосную, а обычную, речную или озёрную. Один. В лодке или по колено в воде, с удочкой, с наживкой…

Сейчас похоже будущая рыбалка зависала.

Попался потому что. За решётку. В следственный изолятор Матросской тишины. Впервые так! Задание не выполнил, слабину дал, теперь нужно было выбираться. В разговоре со следователем, на допросе следователей было трое, Петерс юлил, выкручивался, стараясь навязать свою версию. Он — старый больной человек, случайный. На него напали. Он вообще номером дома ошибся. Провал в памяти. Полностью отказывается от всех устных показаний записанных на магнитофонную плёнку, которая присутствовала на допросе, пистолет подсунули: «Меня заставили, запугали. Это чей-то злой умысел. Фантазии. Я был под угрозой физического насилия и даже уничтожения. Я испугался. Я был под давлением. Поверьте! Любой бы на моём месте. И вообще, я спецагент». Следователи не верили. Задержанного с рук на руки сдал опытный сыщик, легенда МВД СССР и МУРа, полковник Пастухов Григорий Михайлович. С «поличным» киллера задержал, с вещдоком — боевым пистолетом, и признательным показанием, записанным на магнитофонную плёнку, при свидетелях и… Но задержанный требовал, просил, умалял, связаться по телефону с человеком, который всё им объяснит. «Пожалуйста, гражданин следователь, позвоните по этому номеру, позвоните. Вам объяснят. Пожалуйста». Следователь, молодой офицер в звании старшего лейтенанта, переглянувшись со своими коллегами, нехотя набрал указанный задержанным номер… И очень удивился, когда понял, с каким милицейским чином он говорит…

Через час, вместе с «майором», Петерс вышел из ворот СИЗО номер 1 Матросская тишина.

— Подвезти? — холодно спросил майор, указывая на неприметную ВАЗовскую девятку.

— Нет, я сам, — ответил Петерс, оглядываясь и потирая запястья.

Проезд был не главной улицей, не Тверская, но прохожие были, и автомобилей в тупике много.

— Хозяин барин, — майор усмехнулся, пожал плечами, сел в машину и захлопнул дверцу.

Петерс проводил машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом, повернулся и пошёл в другую сторону.

Следом за ним, выйдя из припаркованной неподалёку машины, руки в карманах, держась на дистанции, прохожих было достаточно, двинулся неприметный человек в коричневой куртке-ветровке, в серых брюках и коричневой кепке.

Перед выездом на улицу Гастелло, майор остановил машину на светофоре, ожидая зелёную стрелку, набрав номер телефона, сообщил абоненту:

— Всё в порядке, документы у меня, человек за воротами.

— Успел?

— Думаю да.

— И как там, в документах?

— Документы у меня. Плёнка тоже. Я всё забрал. Следователь обиделся вроде, но бодаться с ФСБ не стал, с понятием попался. Может что на словах следователю наш старичок и проговорился, но не при мне. Обрадовался.

Абонент усмехнулся, помолчав спросил:

— Где он сейчас? С тобой?

— Нет, своими ногами пошёл. К Стромынке наверное, к метро. Он под контролем.

— Хорошо, — голос в трубке умолк, потом твёрдо произнёс. — Я подумаю что с ним делать, перезвоню. Не упустите.

— Обижаете, гражданин начальник, — улыбнулся майор.

— Ага, тебя обидишь. Отбой.

Впереди загорелся разрешающий зелёный огонь светофора…

Оказывается, Волков Борис Фатеевич классно водит машину. Как Шумахер. Нет-нет, с тем Шумахером я не ездил, но так все говорят. Обычно. Поговорка такая. Восхитительная. У «масляного» президента «камри» новая, «тойота». Цвет — кофе с молоком, 2007-го года, внутри кожаный салон и вкусно пахнет. Спутниковый навигатор, конечно, музыка… Уютно. Класс! Мне в машине всё понравилось. И тихо. Ни мотора, ни улицы не слышно. Это в пример моей «копейке». Ну, в ней — вспоминать не хочется! — полный отстой… Суперстарая… Как поп-звезд. А с другой стороны, если посмотреть — ценная вещь, потому что раритет. Если ещё лет десять на ней поездить или в гараже подержать, потом ей цены не будет, как скрипкам Страдивари. Нет, со скрипкой я, пожалуй, переборщил, крутовато, а вот, с картинами Петра-Водкина, наверное, сравнится, а может и выше. Эта тема меня всерьёз заинтересовала: на сколько ж миллионов баксов потянет моя «копейка», лет так этак через… если дотянет. Ещё я подумал, пока мне такой вот «тойоты» хватит, для работы, как у Волкова, да и дешевле «мерса»… Но это когда я денег заработаю, а пока…

В миг выскочили из центра, проскочили шоссе «энтузазистов», это я её так по-свойски называю, на самом деле шоссе Энтузиастов, свернули на 1-ю Владимирскую и, не проверяясь, а чего проверяться, если наружку с нас сняли, я же знаю, майор же сказал, а если честно, я просто забыл об этом, за навигатором следил — правильно ли он дорогу нам — не местный же, иностранец — указывает. По нему я и давал распоряжения Волкову. Увлёкся: «Сейчас налево, теперь… прямо, потом… Ой, ой… назад! Не туда…» Чуть под запрещающий знак не влетели… «Вы ушли с маршрута!» Навигатор подставил… Потому и забыл о проблеме.

Дверь я открыл своим ключом, Волков за мной, вошли… Матери дома, конечно, не было, она в Балашихе, я знаю, зато нас встретил… Я сам не ожидал, так обрадовался— КолаНикола и дядя Гриша. Дядя Гриша понятно, а вот КолаНикола откуда здесь взялся… Мо-ло-дец! Мы обнялись с ним, как родственники, как близкие, хотя он дальше дальних, но близкий. Такой вот радостный жизненный факт.

Про Волкова почти забыли. Кстати, он тоже свешниковскому приезду обрадовался. КолаНикола объяснил причину приезда, рассказал. Оказывается, у них там… Короче, они увидели сюжет в телевизионной программе «ЧП» о нашем расстреле… В звуках и красках… И меня показали и дядю Гришу и Евгения Васильевича, всех… Весь ажиотаж, с комментариями, десятком карет скорой помощи, милицейскими мигалками и всем прочим. Весть кошмар! Увидев, глазам не поверили, сразу решили: нужно лететь на помощь. Кроме главреда лететь было некому, «Марго подготовкой к смотру-конкурсу «Воин Приморья» занята, уже заканчивает. Если бы не это, её бы не удержать…» При упоминании имени Марго, у меня душу горячей волной окатило, и лицо тоже. Я чуть дыхание не потерял… Чувства нахлынули. Физиологический факт. Марго! Маша! Маня… Так мне вдруг стыдно стало, так я рассердился на себя, даже обиделся за Машу: я ведь чуть не забыл про неё, в этой нашей дурацкой круговерти. Марго! Ма… Неожиданно услышал про гибель Олега с Николаем и похороны, и совсем расстроился. За Николая даже больше… И Олега тоже… Так жалко стало ребят… «А Михаил, их начальник, капитан?..» «Опять майор, вернули звание», скривился КолаНикола… «А…» «А ребят похоронили», вздохнул КолаНикола. Копия Эйнштейна заметно похудел, осунулся, на щеках щетина, только волосы на голове как шапка одуванчика. Сидел сгорбившись, руки на коленях плетьми… Но вдруг улыбнулся:

— Ещё и вы… Мы так с Машей испугались, когда эту жуть по телику увидели. И по 1-му каналу и по «России», ещё и наше местное продублировало… Ну, думали, всё. Я скорее собираться и вот… Я так рад, так рад, Волька, Григорий Михалыч…

Старики вновь обнялись, и мне доля обрадованных чувств досталась, чуть слеза не накатила… Потому что Марго было жалко, Олега с Николаем…

— А кто их… Нашли? — Отстраняясь, требовательно спрашивает КолуНиколу Пастухов. Голос у него непривычно хриплый.

— Да, нашли, нашли. Мы с Марго! — Голос главреда наоборот, колокольчиком звенит.

— Не может быть! Как так? — Удивляется Пастухов. — И вы их… задержали?

— Не мы, Миша Трубач со своей новой гвардией. Вот такие ребята. Но… — КолаНикола вздохнул, дёрнул головой. — Николай с Олегом лучше, конечно, были, роднее, земля им пухом!.. Ничего не поделаешь… В общем, сначала одного задержали, потом остальных… Правда руководитель их в бега ударился…

— А ориентировка есть? — нетерпеливо заёрзал на месте Пастухов.

— Да есть-есть, Григорий Михайлович, не беспокойся, всё есть. Объявили уже в Федеральный розыск. Михаил занимается.

— А которых взяли, с ними что? — продолжает беспокоиться Григорий Михайлович. — Довели их до суда, довели?

— Конечно. По полной программе. Они своего начальника сдали. Все трое. Это их командир был, начальник комендатуры… Двоим пожизненное одному пятнадцать, четвёртого ищут. Там и дальше ниточка тянется, на наш взгляд… Да я вам все наши газеты привёз, с нашим журналистским расследованием, прочтёте, наверх ниточка идёт, не ниточка, я думаю, канат, к полковнику Гришанкову и дальше куда-то, мы в этом уверены. Но полковника киллер насмерть снял, вы знаете, а дальше… А дальше — увы! Дальше ниточка теряется, вот… А вы, значит… живы! Живы!! Я так рад. А мы как увидели, так испугались, так испугались за вас и… скорее к вам. Болит? Сильно задело? — КолаНикола заботливой сиделкой склоняется к забинтованному уху пострадавшего.

— Ерунда, — скривился Пастухов. — Не обращай внимание. До свадьбы заживёт.

Опять он о какой-то свадьбе, подмечаю я, чьей? Мне ещё рано. Значит, о своей… Это логично. Об этом я подумал уже на кухне. Пока там охи-ахи и лирика, я вспомнил о своих обязанностях, маманя же в Балашихе, на правах хозяина метнулся на кухню, включил чайник, хлопнул крышкой холодильника, потом дверцами шкафа, то сё…

Вернулся… Разливая чай по чашкам, услышал уже концовку. Эх… Пожалел, что опять без меня обошлись Подумал, ничего, мне не привыкать «догонять». Не догоню, так догадаюсь, не впервой.

Ещё КолаНикола передал мне дружеский привет от Марго, видимо созвонился, у меня опять на душе тепло стало. Хотя, не скрою, я обратил внимание на дружескую сторону привета, как на занозу в пальце, но вида не подал. Потому что дядя Гриша на меня внимательно смотрел, вроде успокаивал взглядом. Быстренько попили чайку.

— А сегодня точно четверг, точно? — неожиданно спросил дядя Гриша. КолаНикола с Волковым кивнули головами, видимо Пастухов об этом уже спрашивал.

Я не понимал вопроса, но подтвердил.

— Вчёра была среда. Да! ТV-6 не работал, на профилактике был. Помнишь, мы смотрели, телеканал не работал?

— Ага. Это хорошо, что четверг. Значит так, братцы, — дядя Гриша легонько хлопнул по столу. — На всё про всё у нас меньше четырёх часов. Коля, ты не представляешь, как ты вовремя. Не подведёшь? Я на тебя надеюсь. Переодевайтесь. Ты и Волька. Одежда в сумке.

Ногой выдвинул из-под стола спортивную сумку. Сумка была незнакомой, такой у нас не было. Дядя Гриша пояснил мне:

— Наша, наша, Волька, не смотри, теперь наша. Майор принёс… Когда ты за колбасой в магазин бегал.

Я мысленно удивился. Лицом не дрогнул, потому что физику тренирую. Колбасу я помню, да, это было. Даже в очереди не пришлось за ней стоять, экономический кризис в стране, понятное дело, а майора не помню, потому что не видел. Уж сумку бы такую я точно заприметил… К тому же, я проверялся, то есть оглядывался. Всё чисто было. И никакого майора. Вот же-ж КГБэшная школа! Ниндзя вокруг сплошные.

КолаНикола раскрыл сумку…

— Бог с тобой, Гриша, когда я кого подводил, — заметил он, вынимая светло-серые штаны-комбинезон, вязанные шерстяные шапочки и шерстяные свитера. Я тоже заглянул в сумку, увидел два мотка альпийской верёвки, и страховочные карабины. — Всё будет как в Греции. — Пообещал КолаНикола, вздохнул, примеряя комбинезон — явно ему великоват — пришлось штаны подворачивать и лямки подгонять. — Ребята бы не подвели.

О ком это он, я уставился на главреда, при чём тут мы и какая-то Греция. Пастухов успокоил меня.

— Волька, Волька, — замахал он руками, — не дуйся, это не о тебе. Дядя Коля о других говорит. — И бросил главреду. — Ребята не подведут… будем надеяться.

— А я? Что мне делать? Мне-то задачу поставьте, — потребовал я. А то ещё, чего доброго, оставят в машине сидеть.

— А ты… Ты не забыл ещё свою горную подготовку, помнишь? — дядя Гриша изучающее смотрел на меня, по взрослому. — Вроде недавно было.

Ха, я бы не помнил. Я с детства горы люблю. Мне моря не надо, дай только по скалам полазить. В погранцах с удовольствием горную подготовку проходил. Зачёт почти сразу получил, и потом каждый раз. Потому что инструкторы у нас хорошие были. Как ящерицы. Чистые ниндзя. Почти по отвесной скале, с полным боевым снаряжением, на тросах, со страховкой, хоть вверх, хоть вниз… нас готовили. Со стрельбой по мишеням. В статике и в движении. И в зной, и в мороз, и в дождь… Выше только орлы и облака… Облака часто ниже. Такая специфика. Адреналин в крови! Свежий воздух. Молодецкая удаль!.. Ё-моё!.. Но со страховкой. Только с ней, родимой! Вниз мне, например, больше нравилось спускаться. Особенно летом. Зимой сложнее, опаснее. Оттолкнёшься ногами, особенно летом, лицом к скале, и травишь трос метров пять — шесть, оп, мягкий упор ногами, толчок и опять вниз… Рукавицы аж дымятся… Красота… Красиво потому что. Можно и быстрее, но — не нужно. Потому что техника безопасности превыше всего. Рукавиц не напасёшься, и ладони сожжёшь. И развернуть ветром может, и смачно припечатать к скале спиной или головой, до потери сознания. Кому это надо? Ещё и оружие повредить… Это совсем ни к чему. «Горы шуток не любят. Горы не прощают. Техника безопасности, дружба и взаимовыручка превыше всего». Так наставляли нас инструкторы.

Одно сейчас непонятно было: о каких горах дядя Гриша говорит, и где он их здесь видит? Не о пятиэтажке же, правда! Это не горы. Это пустяк. Так себе.

— Вот и вспомнишь, — заметил дядя Гриша и махнул нам рукой. — Переодевайтесь и езжайте. Особо не светитесь. Помните о видеокамерах на подъездах. Мне, к сожалению, своими бинтами светиться нельзя. Придётся в запасе остаться. Не обижайтесь. Я на связи. С богом! — благословил патриарх.

Куда благословил? Ха, а я догадался, я понял куда: к Лике, естественно. Любовнице генерала. Прихватив два мотка верёвки и связку карабинов, я шагнул замыкающим. Дядя Гриша успел похлопать меня вдогонку по спине, давай, мол, действуй, я на тебя надеюсь. Я кивнул головой, конечно, не подведу. КолаНикола врежет приёмчиком любовнику по шее, а я его быстренько верёвкой профессионально спеленаю, и все дела.

Легко сбежав по лестнице, пряча взгляды и чуть пригибаясь, быстро забрались в волковскую «тойоту», я, КолаНикола и Волков, Волков за рулём, и поехали…

В машине я отвлёкся, вновь прицепился взглядом к навигатору. Это у меня релаксация такая, как раньше перед выходом в наряд. Как на границе. Штуковина для взгляда мелкая, а притягивает, так и хочется её в незнании предмета уличить… Отвлекает. Она ещё и говорит… Так и… Подъехали к Киевскому вокзалу.

41

До праздника Дня военно-морского флота осталось три дня. Всего три дня. Марго с «командой» с ног сбивалась. Владивосток гудел. Шутка ли, конкурс — такой конкурс! — близился к завершению. И не с привычными грамотами и дешёвым переходящим кубком в финале, а с солидным денежным призом, славой, и личной благодарностью командующего. К тому же, на кораблях в открытую уже поговаривали: «Наверное и Сам Верховный из Москвы прилетит. А как же! Ему же тоже наверное интересно посмотреть на нас. А почему нет? Такое дело! Руку пожать, приз вручить, слова какие хорошие сказать, ободрить… проигравших. Нужно? Нужно. Приедет, нет?!» «Приедет. Самолёт президентский есть, керосин тоже, дела… А дела государственные и в самолёте решать можно. У него же целая команда с собой этих… рук, пусть не спят, действуют». Судачили. Всего три дня осталось, всего. Даже командующий Тихоокеанским флотом «накалился», адмирал в жюри сидел, страсти подогревал. Ему даже домой звонили, как там и что… Жёны в основном командиров звонили, тёщи, женщины. Он усмехался, отделывался шуткой, иным грозил… Сам он из командиров эсминцев в адмиралы вышел, душой к ним склонен был, на своих любимцев сильно надеялся. Но должность требовала от адмирала полной беспристрастности, он и терпел, хотя сердце на части разрывалось, так уж хотелось, чтобы победителем был кто-нибудь с эсминца… Такой красавец… Хотя и другие корабли тоже, извините, тот ещё подарок… врагу, конечно.

К финалу претендентов набралось пятнадцать человек. По группам. Пять матросов. Пять мичманов и пять офицеров от лейтенантов до капитанов третьего ранга.

— Маня, ну ты даёшь, мы в отпаде. Такую бучу заварила. Умница. Веслом не провернуть! Гордимся тобой, сестрёнка! Город на ушах. Ё-моё, и вообще. Короче, последним конкурсом мореманов наизнанку нужно вывернуть, понимаешь, — в очередной раз предлагал очередную «новинку» Валентин Мелехов. По телефону звонил. — Пусть они в рукопашной силой померяются. Кто кого, а! Я лично за подводников болею, и мои тоже. Скажи, помощь какая нужна, ну, нет? Не отказывайся. Мы все… — Марго его отшивала.

— Валя, ещё раз в таком тоне позвонишь, я отключу телефон. Мы сами с усами. Ты забываешь, на жюри нельзя давить. Как на судей. Обойдёмся.

— Маня, сестрёнка, на тебя, понятное дело, нельзя, я знаю, а на судей… гха-гхыммм… Короче, я что звоню-то, ты не сердись, ко мне сегодня ночью пришла классная идея, вот такая! — а давай такой же конкурс проведём только с братками, а? На весь город. Ты — председатель. Я твой зам. Здорово будет. И приз подкатим нехилый… У меня даже намётки кое-какие на этот счёт есть…

— Всё, Валя, ты меня достал. Нет времени болтать, — Марго в сердцах бросала трубку. А Мелехов наоборот радовался. Потому что Маргошей гордился, своей идеей, присматривался к своим браткам, кто на что гож. Считал, что они тоже часть общества, тоже могут участвовать. Силы-то нехилые. Но моряки — да! Военные — уж точно гордость. И тайная и явная.

А Марго ждала других звонков. Из Москвы, от своего главреда. Переживала. Нервничала. Но позвонил он только один раз, ещё тогда, сразу по прилёту: «Маня, не беспокойся, приземлился благополучно, колёса круглыми оказались, при посадке не трясло. Наших нашёл, с ними всё слава Богу! Пастухов жив, здоров, Волька тоже, я с ними. Сидим, обедаем, чай пьём, за жизнь разговариваем… — Марго за этим угадывала какие-то проблемы, там, в Москве, тревожилась, но КолаНикола балагурил, забалтывал тревогу, сводил всё к шутке. — Да не переживай ты, дочка, телевизионщики как всегда всё преувеличили. Это же Москва, Мань, чего ты хочешь, сплошной сеншейсен. Так что… Короче, как там у нас, как ты, как конкурс?» Маня ответила. Но сама в Москву не звонила, знала, да и предупреждена была — мало ли когда и в какой момент её звонок может помешать. КолаНикола будет звонить сам, когда можно и нужно. А он больше не звонил. Потому и переживала.

Вторую часть её жизни занимал теперь конкурс. Правда, не всю жизнь — об этом чуть позже. В объявленный ими самими конкурс она уже вжилась, хотя первоначальная задача давно была выполнена, — ой, молодец Маргоша, её идея, — бандитов нашли и задержали, остановиться она уже теперь не могла. Конкурс нужно было продолжать, назвался груздем, как говорится… Да и не дали бы ей остановиться, ни народ ни власти… Такое дело раскачать, на весь Тихоокеанский флот! Да что флот, на весь город, на весь край, вот как!

Теперь о другой части её жизни, личной. Откроем секрет. С началом конкурса, каждый вечер ей, с курьером, кто-то начал посылать цветы. Да, цветы. Большой букет алых роз. Чуть влажных. Без целлофановой упаковки, как с грядки. Это ей? Она краснела, удивлялась, очень красивые, очень запашистые. Марго вначале стеснялась, неумело жеманничала, может быть ошибка, от кого это, перепутали адрес? Но курьер, на самом деле матрос посыльный, тоже не очень умело — откуда ему? — тоже краснея, как те цветы, убеждал, что ошибиться он не мог, потому что вот адрес, его послали, и вообще, всего доброго, до свиданья, и исчезал. До следующего вечера… Она уж было испугалась, не братки ли какие, либо олигарх местный, а то и мэр — чур, чур! — как он на пороге взял и появился, сам. Молодой, стройный, морской офицер, с одной звездой двумя просветами на погонах, с кортиком под левой рукой. Начищен, наглажен, на лице румянец, в глазах обожание и вопрос, в улыбке надежда… фуражка в руке… Тот самый, капитан третьего ранга, начальник подразделения службы береговой зенитной артиллерии войск ПВО ТОФа. Марго его вспомнила. Они с его подразделения тогда конкурс начали, вернее поиски бандитов. Он ещё чаем их хотел с сахаром угостить, уже тогда глаз с Марго не спускал, так она его поразила, а они отказались от чая и… С тех самых пор он места себе не находил, влюбился в неё, повод искал, у телевизора всегда первым был… пока не догадался установить её адрес и не нашёл местный дендрарий с розарием…

И имя у него такое тёплое, светлое, как отметила про себя Марго, Арсентий — они познакомились — а фамилия вообще удивительная, как и он сам, Касаткин. Представляете? Не Иванов какой-нибудь там или, скажем, менеджер Петров, а именно Касаткин. Настоящий морской офицер, и фамилия у него морская. Касатик-усатик, если нежно и с чувством, про себя отметила она, и внимательнее на него посмотрела… Теперь он ей вроде чем-то понравился. Почувствовала в сердце ответный толчок… Говорят стрела Купидона обоих пронзила. Может и так, скажем проще: глазами пока ещё только соединились и руками, потому что за руку поздоровались. Она на него по другому как-то теперь посмотрела, а он ещё больше в неё… Короче, с этого самого момента капитан третьего ранга Арсентий Касаткин начал за Маргошей ещё сильнее ухаживать. Опекать, оказывать знаки внимания открыто и основательно, по взрослому.

Но это личные их дела. Как и у Верки-сквознячки, кстати. У неё почти также. И цветы, и мобильный не умолкал, и автографы налево, направо… Она у Марго на связи с общественностью была, пресс-секретарём Оргкомитета конкурса «Воин Приморья», тоже «засветилась» на телеэкране. И ведь что интересно, правду люди говорят: хочешь жениться — иди на ткацкую фабрику, хочешь замуж выйти — поступай в МВД или Минобороны, а то и в ДПС ГИБДД… Верное дело. Тоже едва уже девка отбивалась от ухажёров. Целый рой-строй перед ней возник. От такого неожиданного мужского внимания она так собой похорошела, так расцвела, что тебе царевна-лебедь или, по современному, сама «Мисс Дальний Восток», вместе со всем своим Азиатско-Тихоокеанским регионом… И причёска, и платья, и фигура, и походка, и… особенно глаза и всё остальное. Нет, выбрала всё же одного, лучшего, как поняла: зам командира одного из подводных ракетных крейсеров, капитана второго ранга. Здоровяк-сибиряк, русоволосый, с пшеничными усами, улыбчивый добряк вообще, особенно когда возле своей Верочки ненаглядной был. Офицер только из-за неё с конкурсной дистанции сошёл. Да, отказался. Взял самоотвод. А ведь имел все шансы на приз. Но он для себя выбрал другой — Верочку ненаглядную. На минуту боялся её одну оставить, понимал, только спиной повернётся, «ушлые» её уведут. Таких на флоте, знал, уйма, молодых-неженатых. Нет уж, извините… только Николай Полторак, его имя и фамилия. Значит, и у неё такая будет. Была сквознячка, будет — полторачка. Но разница большая, просто огромная. Вместе они будут не «полтора», а уже две целых. А потом, глядишь, и три, потом и… А, сколько Бог даст, столько и нарожает ему детей. Уже и свадьбу наметили. Сначала в загсе, потом в церкви, новом храме.

Ладно, хватит об этом, достаточно. Мы не папарацци, не жёлтая пресса, не будем за влюблёнными подглядывать. Мы повествуем о более важных делах в жизни страны, точнее — общества и некоторых её личностях. Сейчас о Марго.

Предыдущие конкурсы или этапы, были для претендентов сложными и нетривиальными. Потому что разрабатывали условия не военные, а гражданские, потому и ставили порой конкурсантов в тупик. Все же были уверены, знали и понимали, в «схватке» с соперниками жёстко придётся «стальными» мышцами и отработанными военно-морскими навыками конкурсантам громыхать, а тут… Кто, например, мог подумать, что конкурсантам придётся грудного ребёнка «уговорить» перестать плакать. Да-да… Песни колыбельные петь и на время… Причём, колыбельные не «скрипеть» и фальшивить, а петь… Жюри, телекамеры и микрофоны рядом. Причём, «уговаривать» не «своего», а какой по «билету» ребёнок достанется. А уж деток подобрали… по-секрету, Верка-сквознячка постаралась… уж таких горластых, таких «певучих», слов нет, одни слёзы и полные памперсы… Всё Приморье со смеху покатывалось, глядя на некоторые «прикольные» прямые телевизионные передачи. Такого «народного» внимания к телевизорам не было со времён «мыльного» мексиканского телесериала «Рабыня Изаура». Точно!

Михаил Дмитрич, контр-адмирал, командующий флотом, зампредседателя жюри, волосы на своей голове в сердцах в начале ерошил, спорил с Марго:

— Товарищ председатель, Маша… эээ… — адмирал в очередной раз сбивался, запинаясь на непонятном отчестве девушки, вернее непривычном отечестве или материнстве… чёрт их теперешних молодых поймёт, — Марго Галиновна… эээ… Вот фамилия у вас точно определённо прекрасная, Светлова. Маша, извините, я не понимаю, вы забываетесь, перед вами военные моряки, прославленные тихоокеанцы, гордость флота, гвардейцы, а не какие-то, понимаешь, домохозяйки. Они мастерство военной выучки нам должны показывать, народу, стране, профессиональные, патриотические, а у вас… Что у вас?

— Во-первых, не у вас, а у нас, товарищ контр-адмирал, — поправляла Марго, напоминая про его общественную должность на конкурсе. Адмирал головой мотал, жалея в такие моменты, что ввязался в нестандартную для себя ситуацию. — Михаил Дмитриевич, дорогой, — уговаривала Марго своего заместителя, — они и так у вас все отличники и тому подобное. Все знают! Как на подбор. Красавцы и всё прочее. Они как бодибилдеры все подобрались. Рембо! А у нас с вами не конкурс, извините, красоты тела, чтобы мышцами народ пугать, а конкурс мужественности, сильного мужского плеча, сильного мужского начала, как для страны, так и для своих родных и близких… На них же молодые мужчины должны равняться, армия, флот, девушки любить и быть уверенными что…

— Да-да, именно что? Что, что?

— Михаил Дмитриевич, я настаиваю, все знают, что они у нас первые и лучшие на своих кораблях и прочее, самые лучшие, а вот в жизни, дома, в быту…

— А, ладно, делайте что задумали, — в сердцах махнув рукой, сдавался адмирал, — я тут…

Но в тайне гордился своими моряками. Потому что нравились они ему. Все. От матроса до своего заместителя. Не сомневался в них. Знал, понимал, только боялся, что промашку на людях его моряки дадут, маленькую или случайную, насмешат народ неумением быть умелыми на берегу, на суше…

А народу, зрителям, наоборот, жутко всё нравилось, жутчайше! Всё и все. От начала и до конца. К началу передачи улицы напрочь пустели, магазины и всё прочее тоже, все спешили к телеэкранам… «Добрый вечер уважаемые Приморцы, в эфире конкурсная передача «Воин Приморья». Напоминаю, до финала осталось…». И всё, людей уже не оторвать. Потом звонки на студию, шквал звонков, к соседям, к родственникам участников, в штаб ТОФа. Сайт конкурса, как тот грецкий орех от переспелости по швам трещал, от переизбытка чувств и эмоций «болельщиков». Причём, как и раньше, в эпоху телесериала про мексиканскую рабыню — кто помнит — ни торгаши, ни производители бензина, ни прочий мастеровой люд на передачу не обижались. Ждали. Всерьёз переживали. Даже в затоне «У Натальи», бездомные постояльцы собирались у пяти— шести так называемых телевизоров, чтобы тоже как бы «поучаствовать», «поболеть» бы, все спешили к телевизорам. У правоохранителей работы — виданное ли дело! — значительно поубавилось. Ни мелких преступлений, ни тяжких, так только, пацанва кое-где, кое что. Так с ними проще, участковые «встряхнут» одного, троих — своих! — и порядок… «А ну-ка по домам, шпана мелкая, к мамкам, к телевизорам!» Потому что конкурс.

Передача, как и сам конкурс, имела высочайший рейтинг. Зашкаливающий! Даже губернатор Приморья, говорят, — сам губернатор, представляете! — от поездки на отдых в Японию отказался, перенёс поездку. Даже так! И его свита осталась. Ни один центральный телеканал страны со своими «рейтинговыми» программами и близко не стоял. Марго, вместе с телевизионщиками и жюри, стали национальным достоянием Приморья. Собственные корреспонденты центральных телеканалов «собачками» за ними бегали…

По городу, когда и островам, когда и на адмиральском катере, жюри с телевизионщиками на корабли поднимались, по трапу, «в гору», пешком, как на десятый этаж, чтобы провести тот или иной конкурс. Сами вымотались и конкурсантов вымотали. И было от чего.

И условную морскую мину, запутавшуюся в рыбацкой сети снять; и за рулём машины на время проехать из одного конца города в другой, не нарушив дорожных знаков, поменять местами колёса — правильно и на время; на спецполигоне выполнить ряд спец-прикладных военных нормативов, в полной боевой и противогазах, включая марш-бросок (на это ушло аж три съёмочных дня); со страховкой служб скорой помощи «03» и МЧС; по специальным ориентирам, определить возникшую проблему, найти в городе тот самый высотный строительный кран, с конца стрелы которого снять и оказать первую медицинскую помощь двенадцатилетнему ребёнку, естественно кукле, муляжу, по легенде «от испуга спрятавшегося там»; проявить навыки мастерства не только рукопашного боя, но и быстроту реакции мысли и ног, в погоне за хулиганом-преступником, вырвавшем сумочку из рук старушки. Причём, нужно было мгновенно определить: догонять преступника или первую помощь пострадавшей оказывать; на детском трёхколёсном велосипеде пятьдесят метров на скорость проехать и не сломать его; бегом, на блюдце, на вытянутых руках пронести три куриных яйца, двадцать пять метров, приготовить глазунью, красиво украсить огородной зеленью и подать на тарелке членам жюри, с соответствующим пожеланием собственного сочинения; прогладить дюжину детских распашонок и не прижечь их, аккуратно сложить; сварить чашечку кофе, по одному из предложенных рецептов, ингредиенты самостоятельно найти и приобрести в магазинах города — на время и на скорость; придумать и прочитать любовное послание жене или любимой девушке, лучше в стихах…

И всё это телевизионщики показывали мастерски, сходу, когда с двух, когда с трёх видеокамер. Сами конкурсанты о сути предстоящего конкурса не только не знали, но и не догадывались. Для них всё было совершенно неожиданно и экспромтом. Потому и азарт, потому и ажиотаж. Всё получалось весело и с шутками. И звонили членам жюри поэтому некоторые «заинтересованные» болельщики, чтоб заранее узнать сам будущий конкурс и его условие. Ан нет, секрет, тайна!

Все жители так или иначе участвовали и болели. Не говоря о флотских. На кораблях почти не спали, сон в голову не шёл.

Осталось всего три дня. Нет, уже не три, уже два дня. Конкурсанты и город гадали: каким же будет последний конкурс, и кто победит?!

К финалу подошли пятнадцать человек. По группам. Пять матросов. Пять мичманов и пять офицеров от лейтенантов до капитанов третьего ранга. Вот такие ребята! Класс! Молодцы! Красавцы! Надежда экипажей, адмирала и всего города, вместе с его дальними и ближними окрестностями.

42

Электронный путеводитель в волковской «тойоте» безбожно и нагло врал. Китайский наверное. Я его несколько раз в этом уличил. Но этикетку производителя искать не стал, машина же не моя. Молча усмехнулся его ошибкам, и отвернулся, тоже мне, космический Иван Сусанин. На него ровняться, точно на штраф налетишь. Рулить нужно по ситуации и знакам, вот. А все остальные подсказки, нам, россиянам, в смысле водителям, тем более откуда-то «сверху», ха! Для меня, например, такой навигатор являлся пока приятным дополнением к интерьеру салона машины, не больше, к тому же недешёвым. Вспомнилось. «Для его качественной работы — я телепередачу об этом как-то смотрел, случайно, — нам спутников пока не хватает, — доложил президенту какой-то ответственный тип из специального телекоммуникационного министерства. — Года через два-три, да. Деньги мы уже получили. Тогда в космосе наших спутников будет полный комплект, и навигаторы будут не импортными, а отечественными». Надо понимать, не будут врать автовладельцам. Ха, свежо придание. А как же тогда ГАИшники без штрафов будут жить, вымрут как класс? Нет, я думаю, государство такого не допустит.

В этот момент мы пересекли площадь у Киевского вокзала, а навигатор растерялся, завис… ух, ты, вредитель! Заклинило его. Я вновь ехидно усмехнулся. Настроен скептически потому что к навигатору был, и вообще. Настроение мне, гад, испортил. Или предчувствие «наезжало»… Я не разобрал тогда.

К тому же, в салоне неожиданно что-то громко захрипело. Прошуршав и прохрипев, чётко откуда-то из-под ног произнесло:

— Боря, я «слон», вы где? Ответьте.

Вильнув от неожиданности рулём, Борис Фетеевич сунул руку под своё сиденье и выудил оттуда ручную малогабаритную рацию.

— Это Пастухов, — сообщил он нам с КолаНиколой. — Проверяет. На связи. — И поднёс прибор ко рту. — Слышу вас хорошо, «слон». — Сообщил он. — Всё в порядке. Подъезжаем. Приём.

Я смотрел на Волкова во все глаза, так был удивлён нашей экипировкой. И переговорами. Рация, это же то, что надо. В смысле, нам с Пастуховым. Мне и моему напарнику. И сейчас тоже, кроме страховочной верёвки и карабинов. Ну, дядя Гриша, ну, молоток! Всё просчитал, всё предусмотрел. Я это «на ус» себе намотал. Школа же, как-никак… Учёба. Подумал, классный у меня напарник. Всем на зависть.

— Удачи! — Прохрипел узнаваемый голос. — Действуйте как договорились. Возникнут проблемы, ничего не предпринимайте, меняйте план. Отбой.

— Вас понял, — по-военному ответил Борис Волков и сунул рацию под сиденье.

Я повернулся к главреду, как он, оценил, нет, тот смотрел на свои наручные часы.

— 12.30, — озвучил он точное время, заметил водителю. — Опаздываем?

— Нет, сейчас будем, — ответил Волков, и прибавил газу.

Пора было узнать тот план, который мы должны выполнить. Я спросил.

— А что я буду делать? Мне скажет кто-нибудь или нет, а, дядя Коля?

— Ты, Волька, со мной пойдёшь, подстрахуешь. Я любовника брать буду, а ты… на всякий случай, мало ли… — заметил «Эйнштейн».

— А… — вопрос я не озвучил, КолаНикола догадался.

— А Борис Фатеевич в машине будет. На связи.

— Понял. А потом куда? — спросил я.

— Потом будет потом… — непонятно чему-то усмехнулся главред. — Сначала нужно…

— Всё, приехали, — перебивая, сообщил Волков, заруливая на парковочную стоянку неподалёку от подъездов дома.

Тут я и увидел о каких высотах говорил Пастухов. Здание — ух, ты! — под облака… На нём, в разных местах, вверху, мелкими точками, на верхних ещё этажах, на тросах висели фигурки верхолазов-ремонтников. Работали. Швы утепляли. Глядя на них, у меня дух перехватило. Страшно за них было. Нереальная картина. Верхолазов видно достаточно чётко, а вот тросы и страховочные концы, на которых они висели, вообще не просматривались из-за расстояния. Создавалось жуткое впечатление опасности за их жизнь — сейчас соскользнут, и… А они не падали, будто прилипли, как те картонные фигурки с магнитными держалками на домашних холодильниках.

Нет, извините, по таким поверхностям я ещё не взбирался. Нет-нет! Надеюсь и не придётся, подумал я, жмурясь и глядя вверх. Очень высоко, если снизу смотреть. Рукотворная жилая громада подавляла воображение, вместе с ней психику. Хотя и в горах было страшно, пока не начнёшь подниматься. А там, не то, что здесь! Там о-го-го, порой! Поднимешься или спустишься — вся роба мокрая от пота, в душе радость в теле усталость. Главное условие, вниз не смотреть, и не спешить, думать, верить в товарища и страховку. Остальное дело техники, дело мастерства. Ничего особенного, не прыжки с парашютом, всё само приходит… Но, надеюсь, сейчас дядя Гриша пошутил, он это может.

Волков остался в машине, а мы с владивостокским главредом направились к подъезду. В комбинезонах, шапочках, свитерах. КолаНикола в туфлях, я в кроссовках, с двумя мотками верёвки на обоих плечах, карабинами на шее, как связкой амулетов… Смотрели почти под ноги. Помнили про видеокамеры.

Код 9034 сработал безотказно, музыкально приветливо промурлыкал. В пустом и гулком вестибюльчике было чисто, оба лифта находились внизу…

— Поднимемся на этаж, — на ухо мне сообщил КолаНикола, — на маленьком, осмотримся там, решим..

На восьмом этаже лестничная площадка была просторной и чистой. Дверей было не четыре, как я подумал, а две. Или перепланировали, или такие большие квартиры. Хотя, говорят, у богатых свои причуды.

КолаНикола молча показал мне свои часы. Стрелки указывали 12.54. Уже пора. Вот вот должен приехать «объект». Нужно торопиться. Мы огляделись, прислушались. КолаНикола рукой указал мне подняться на два пролёта выше, сам он, как я понял, будет пешком спускаться на встречу «любовнику» на восьмой этаж, как только тот на лифте поднимется. Нужная нам квартира Лики была справа. Дверь серьёзная, под морёный дуб, сейфовая. Да и противоположная почти такая же… Тоже с глазком…

Уже торопясь, время поджимало, там, внизу, вот-вот должна хлопнуть дверь подъезда, мы направились к лестнице на этаж выше. И вот… Проходя мимо двери которая на площадке слева, я машинально — как теперь я думаю — зачем-то подошёл к ней, прислонился ухом к холодной поверхности, только на секунду… Не для понта, а из осторожности, из профессионального любопытства. Зачем я это сделал, не знаю, но то, что дальше произошло, понять пока невозможно или судьба, или злой рок. Ясно одно. За дверью я расслышал быстро нарастающий тревожный шум, вроде крики, я замер, как дверь передо мной вдруг неожиданно резко распахнулась, я едва успел отскочить, мимо меня, из квартиры, толкаясь, с воем: «Менты! Менты! Атас! Ноги… Ноги!», выскочили несколько молодых человек. Толпа. Человек десять, двенадцать, и тех и других, обоего полу. Грязных по виду, лохматых, кто в чём, в джинсах, майках, босиком — это уже я потом разглядел, и бросились бежать вниз по лестнице… Я обомлел. Остолбенел просто. Признаюсь честно, я испугался. Да, да, по настоящему. Даже релаксация не помогла. К тому же, в квартире ещё что-то, вдогонку так же нарастая, грохотало и шумело… Словно вторая волна авральной эвакуации надвигалась.

Мы с главредом не секунду оторопели, с круглыми глазами и отвисшими челюстями. Себя я не видел, чувствовал только, а дядя Коля именно так и выглядел. Как пингвин замороженный. Даже ноги от ужаса у меня отнялись. Сразу и с ног до головы холодным потом. Спонтанно… Ноги ватные, в желудке холод… Одновременно поняли: кошмар, мы, как идиоты влетели в милицейскую засаду, нужно «делать ноги». Срочно и бегом. Как эти… Подтверждая этот печальный тезис, толпа молодых людей, только что невольно спасших нас, с невнятными уже криками, понятно какими, катились вниз. Не мешкая, КолаНикола, дёрнув меня за руку, тоже бросился бежать вниз по лестнице. Усиливая тревогу, из открытой ещё двери, выскочила вторая партия панически орущей толпы, три человека или четыре. Дикая орава, толкаясь и опережая меня, понеслась по лестнице сначала вверх почему-то, потом, развернувшись, столкнула и меня.

Всё для нас произошло очень быстро, почти мгновенно, в несколько секунд.

И вот уже, вслед за панически орущей толпой молодых людей и мы с КолаНиколой несёмся с восьмого этажа вниз по лестнице. Как грохочущий мусор по мусоропроводу или консервные банки, привязанные к машине. Ещё раз спасибо нужно сказать моим родителям за мои длинные ноги и армейской тренировке, горной и ландшафтной, я в несколько пролётов практически легко обогнал всех впереди бежавших. КолаНикола не отставал, так же прыгал через три— четыре ступеньки.

Входную дверь мы вышибли, невзирая на магнитный замок. Бросились кто куда. Поддал жару взвизгнувший где-то неподалёку вой милицейской сирены. Странно, но волковской «тойоты» на месте не оказалось, я это заметил. Куда она делась, размышлять было некогда, нужно было спасаться. Я рванул в обратную сторону, подальше от дороги.

Подобные сцены погони — обычно с кровавой рукопашной и со стрельбой — здорово показывают киношные кадры, я помню. По крышам домов, либо по стенам заброшенных заводов, один за другим скачут актёры-каскадёры, одни убегают, другие догоняют. В кульминационный момент погони, герой, как правило, неожиданно проваливается сквозь ветхие крыши, ломая нижние перекрытия, падает на груду кем-то случайно оставленных пустых коробок из-под памперсов или прокладок и, таким образом уйдя от погони, благополучно выскакивает на ближайшую дорогу, где его уже ждёт автомашина подельников или случайно проходящая. Я скажу — нет, чёрта с два! Враньё всё это! Это мягко ещё говоря. В жизни всё по другому. Никаких гаражей на моём пути не было, тем более заводов и крыш, только палисадник, детские площадки — две, — большое количество припаркованных автомашин и асфальтированные дорожки. Все тебе препятствия.

Та толпа, из-за которой мы бежали, тоже вывалилась вслед за нами на улицу и так же бросилась врассыпную… Что и хорошо сейчас. Потому что жизнь. Она лучший режиссёр. Даже перед жутко голодным тигром, я думаю, если неожиданно выпустить десять аппетитных антилоп, он наверняка растеряется. С ума не сойдёт, но задумается — за кем ему гнаться. Так и у нас получилось. Милиционеры выскочили из машины — четверо вроде — и… остановились… Они же не могут во все стороны за всеми рассыпаться. Не дивизион. Вязали тех, кто в зоне досягаемости рук оказался. Им пока было не до нас. А нам с КолаНиколой только этого и надо было. Петляя между припаркованными машинами, мы разными курсами, с курьерской скоростью уходили вдаль от появившейся машины ППС.

За некоторые автомобильные зеркала, припаркованных машин, я, конечно, извиняюсь, вслед нам обиженно взвывали сирены автомобильных охранных сигнализаций. Но я знал, не младенцы, поорут и перестанут. Я бежал, я нёсся, я летел… И всё же, «киношное» препятствие я для себя нашёл. Откуда оно взялось, не знаю. Перпендикулярно. Почти в лоб. Метра два с половиной высотой. Стена. Возникла вдруг, но с приступочкой у основания. Я, не задумываясь, — когда было размышлять?! — от приступочки оттолкнулся, как от трамплина, кошкой царапаясь, почти взлетел на стену и… Услышал за спиной голос. Не голос, вопль мольбы или больше того. У меня сердце где-то в пятках в тот момент билось, дыхание перехватывало, но мольбу о помощи я расслышал. Я оглянулся. Внизу ко мне тянул руку один из тех, что бежал с нами там, вниз по лестнице. Тоже в стену упёрся. Один из них — этих! — это было понятно. Так же не раздумывая — товарища выручай — и веса он оказался небольшого, схватил его протянутую руку, и в одно мгновение перебросил через стену, потом и сам. Кстати, заметил, КолыНиколы за мной видно не было, как и преследователей. Вообще никого! Другим путём видимо главред бежал.

Я свалился почти на этого, которому помог. Он кроликом пискнул. Во мне же под девяносто кэге, к тому же, умноженное на ускорение свободного падения и высоту. Не слабо! Придавил его маленько, но не совсем. Помял только. Мы оба вскочили, тяжело дыша и оглядываясь, прислушались… Где мы и куда теперь? Этот парень, бомж или обкуренный, перестал вдруг оглядываться, уставился на меня с удивлением и даже радостью…

— Волька, это ты? — тяжело дыша и задыхаясь, вдруг спросил он, улыбаясь, назвав меня по имени. — Это я, Матвей, вице-президент. Не узнаёшь меня, не узнал?

Я пригляделся. Узнать было действительно трудно, и одежда и обувки на ногах у парня непонятные, и глаза какие-то шальные, и лицо бледное, с горячечным румянцем и голос и речь, и волосы на голове не дрезами скрученные, а как после пыльной бури… Но всё же это был он, тот парень с древней родословной. Мой недавний знакомый.

— Майский-Гладышев что ли? Ты?!

— Я, ага! — парень расплылся в улыбке. — А ты чего тут делаешь? Ты-то с какой стати здесь?

Вопрос, конечно, странный. Я бы тоже его мог об этом спросить, но Матвей смотрел на меня с большим удивлением, вполне серьёзно, словно уж кого кого, а меня точно здесь не могло быть. Действительно.

— А ты? — в свою очередь спросил я.

— Я? А мы обкурились, — пояснил «бомж». — И… Игра у нас такая: «Атас, менты», и всё. Кто куда…

— Чтооо?!

Тц…

Я по натуре сангвиник, меня «достать» трудно, почти невозможно. Жизненные проблемы я воспринимаю через «тряпочку», через своеобразный пофигистский фильтр, но сейчас, тут… Через секунду я зло и длинно выругался, громко, конечно, матерно… Прямо в небо и стену. Я помню, так у нас ругался старший прапорщик, зам командира заставы по хозчасти, когда ему в очередной раз привозили мягко говоря некондиционную картошку или залежалое мясо. Половину моей грубой тирады я точно сейчас на свой счёт относил.

— Ну ты даёшь! Классно ругаешься, я запомнил, — неожиданно не обиделся, а восхитился отрок Майский-Гладышев. Счастливо улыбаясь при этом, заметил мне. — У нас дядя тоже классно иногда матерится, когда тёть Лёле рассказывает о своих рабочих делах.

— Пошёл ты, придурок, со своей тёть Лёлей… Как дам сейчас по шее. Башка отвалится. Нечем запоминать будет. Придурки! Идиоты!!

Матвей не обиделся, наоборот, ещё шире мне улыбался, заметно наслаждаясь не то свободой, не то моим растерянным и злым видом.

— А менты откуда взялись? — вниз куда-то, в «унитаз», сбрасывая разрушительную во мне энергию, спрашиваю отрока.

— А мы их сами вызвали, и… — Матвей развёл руками. — Прикольно же! И кто куда. А прошлый раз мы пожарников вызвали, а перед этим скорую помощь, а перед… МЧС…

— Всё, хватит, заткнись, умолкни!.. Я понял… — с трудом сдерживал распирающую меня злость и растерянность на себя… целый букет таких эмоций. — Ой, дураки! Ой, придурки! Ну, идиоты! — Мы с КолаНиколой операцию провалили. — Ну, ёпт…

Матвей принял это на свой счёт.

— Нет, не все. Один идиот, два может из нас. Остальные нормальные пацаны и… Я говорю, игра же такая.

Я его не слушал, шумно дышал, приводил психику в нормальное состояние. А она не приводилась. Бурлила. Издевалась пока. Ну, идиотизм! Ну, действительно, дурость. С КолаНиколой мы прокололись как последние лохи. Это понятно. Провалили операцию. Расскажи кому — засмеют. Пастухову признаваться пока нельзя, напарник не поймёт. Смеяться будет. И Волкову тоже нельзя… Кстати, а где этот Волков? Куда он делся? Бросил нас? Нет, не может быть… И где КолаНикола?

Матвей меня в это время о чём-то спрашивал, даже рукой в грудь оказывается пальцем тыкал…

— Что? — я сконцентрировал внимание на нём.

Майски-Гладышев чуть громче повторил вопрос.

— Я спрашиваю, ты глухой? Зачем тебе эти верёвки, спрашиваю, даже две, и эти, амулеты? Ты что ли металлист?

Я проследил за его пальцем, понял его вопрос, сам себе удивился. И правда, я так с двумя мотками верёвки и с «колокольчиками» на шее, как та безрогая коза, носился. Вернее козёл. Не выбросил, из рук не выпустил. Рефлекс. Армейская выучка сказалась, на моторике, ни при каких обстоятельствах не бросать выданное тебе снаряжение, вот и… Ну не придурок ли, а! Придурок! Дурак! Мы все дураки.

— Скажи мне, олигарх долбанный, ты почему здесь вообще оказался? — «пылил» ещё я. — Почему не на своей Барвихе или, где там, Рублёвке? Что у тебя за вид, вице-президент? Как ты на этой помойке вообще оказался. Где твои дрезы, порш— феррари, прикид?

Матвей Майский-Гладышев дурашливо скривился.

— Часы и мобилу я заложил, проиграл в смысле. А машина дома, отец ключи забрал. Менты настучали. Я, в общем, ночью в гонках участвовал, в этих, стрит-рейсерских, вот и… нажаловались, прикид тоже дома… Мы здесь релаксируем. Это же все наши… Золотая молодёжь, говорят. Слыхал же. В журналах фотки есть. Видел? Кому надоело по разным пати и тусам тусоваться. Там же полный отстой! Мы придумали свою… Тайно и с паролем. Прикольно. Ты же видел… Курнём немножко травки и… И всем весело…

— А менты повяжут?

— Так в том-то же-ж и кайф! Адреналин… Не унёс ноги, в обезьянник или к пожарникам в лапы попал.

Я чего-то не понимал.

— И где тут кайф. В чём? — тупо переспрашиваю.

Матвей изменился лицом, прокис, горестно вздохнул.

— Согласен. Нет уже кайфа. Отец или дядя позвонят, нас сразу выпускают.

— А ты бы хотел по настоящему загреметь, да? — Ехидно заметил я, не ехидно, нервно просто. — Тогда не сообщай отцу.

— Ага, не сообщай! Они сами по базе пробивают и… выгоняют. Какой тут адреналин? Никакого.

— Понятно. Бить тебя некому, мальчик, — заметил я. — И не по заднице.

— Ага! Меня и пальцем никогда… ни дома, ни в школе…

— Жаль! Думаю, не помешало б.

— Наверно.

— Короче, это не уйдёт, я тебе обещаю. А вот нам сейчас нужно…

43

А перед всем этим, Борис Фатеевич Волков в 12 часов 55 минут отчётливо через окно увидел, потому что ждал, к подъезду подъехал и остановился серый мерседес с тонированными стёклами и сине-голубым милицейским номером. Из него неторопливо вышел невысокий человек в тёмных очках, с брюшком, большой лысой головой, в генеральском мундире. Коротко оглянувшись, генерал выпрямился, надел на голову фуражку, подошёл к входной двери, набрал код, и открыл дверь, но… Нет, не вошёл, на пороге задержался, не то размышляя, не то прислушиваясь к чему-то. И машина тоже стояла, не уходила… Водитель команду ждёт, догадался Волков, страхует генерала. «Иди-иди, — злорадно подумал Волков, — там тебя очень ждут, дожидаются». Не студентку Лику он имел ввиду, а КолуНиколу с Волькой. В его задачу входило встать на то место, как только мерседес отъедет, чтобы быть рядом с подъездом. Номера машины Волков предварительно замазал.

Борис Фатеевич смотрел на остановившуюся фигуру в дверях с напряжением, почти подталкивая взглядом, а руку держал на ключе зажигания. Но, опять это «но», генерал вдруг неожиданно отшатнулся от двери, и очень быстро, почти бегом бросился к машине, согнувшись, «рыбкой» юркнул в предусмотрительно водителем открытую дверь салона, машина газанула с места…

Не понимая, Волков проводил её взглядом, потом торопливо — не упустить! — завёл двигатель «тойоты» и пустился вдогонку. Не видел Борис Фатеевич, как из подъезда дома пулей выскочили, озираясь по сторонам, испуганные Волька с главредом, за ними высыпала толпа не то бичей, не то рокеров… Увидел только, как навстречу ему, в переулок, сворачивает милицейский уазик. Не один, два даже, один за другим. Уазики он увидел боковым зрением, не придал значения, за мерседесом спешил. Машина генерала уже свернула с Можайского переулка на Студенческую, мигая правым поворотом нацелилась на Кутузовский проспект… Волков почти догнал её. Почти упёрся бампером…

Что он будет делать, если догонит, не знал, таранить, движение ей перекрывать, по крыше кулаком стучать, понимал одно — за ней нужно ехать, ехать и всё, там видно будет. Не учёл два фактора. Автомобильные пробки, хотя почти «на хвосте» сидел, и синий проблесковый маячок. Он на машине генерал появился тотчас, как только влились в плотный и вязкий автомобильный поток. Требовательно «крякая», мерседес генерала с трудом перестроился к осевой линии Кутузовского проспекта и, не задумываясь, пересёк запретную сплошную линию, вышел на полосу встречного движения. Крыша с синим мигающим маячком быстро исчезла вдали. Больше Волков его не видел. Дальше второго ряда его не пропустили, а через сплошную линию он бы, пожалуй, вообще не рискнул, не мент… Пришлось какое-то время расстроено торчать в пробке, пока не удалось выбраться и закоулками добраться в Перово.

На квартире Вольки Радченко его встретили Пастухов и владивостокский гость Свешников. Спокойно и с интересом. Смущаясь своих неудавшихся действий, Волков рассказал о ситуации с маячком и пробками. На удивление Волкова, Григорий Михайлович его одобрил. Всё правильно. «Ты правильно всё сделал, Борис Фатеевич. Молодец. Потому что чуть в засаду вы не влипли. В засаду. Понимаешь? А вы ушли. С носом группу захвата оставили. Молодцы! — Тогда и вспомнил Борис Фатеевич про те два милицейских уазика, которые навстречу ему попались, понятно теперь куда и к кому они ехали. — Вас там ждали, оказывается. Вопрос только в том, кто нас сдал? Уж не майор ли? Это пока не ясно, но ничего, разберёмся, узнаем. Всё правильно ты сделал, Боря. Не расстраивайся. Молодец. На спецсигналы — плевать. Мы всё уже о нём знаем. Многое. Дождёмся Вольку и определим наши действия. Попей пока чайку, мы уже с Колей…» Но Волков чаем не ограничился, проголодался, заглянул в холодильник и… Загремел на электроплите сковородой.

Вскоре появился и Волька, но не один, с языком. А с кем же тогда? Присутствующие бесцеремонно уставились на «языка». На такого и был гость похож, ни больше, ни меньше.

— А это, познакомьтесь, Матвей Майский-Гладышев, вице-президент, сын своих древних родителей… — с усмешкой представил Волька, но гость его перебил.

— Не древних, — поправил он. — Это род у нас древний, а родители молодые.

— …Ага, — продолжил Волька, — и мелкий хулиган по совместительству. — И с острасткой замахнулся. — Как дал бы сейчас по шее!

Матвей голову в плечи втянул, но не испугался, наоборот, с ноги на ногу переступил, стесняясь протянуть взрослым руку, улыбался. На него сурово смотрели, не понимали. Лицо вроде интеллигентное, молодое полудетское, вежливый, похоже, но вид… Пфф…

— Это мой друг, — закончил Волька. — Глянцевая золотая молодёжь. Так, нет?

— Это не я, это журналисты так говорят, — вновь поправил гость и чопорно представился. — Матвей Майский-Гладышев. Очень приятно.

КолаНикола, как профессиональный журналист, тут же поинтересовался:

— А в каком это смысле — древний, молодой человек? Вы дома ведёте генеалогию? Кто? С какого столетия?

Но Пастухов прервал пресс-конференцию, его интересовало другое: где его Волька подцепил и зачем… такого… гмм… «красивого»?

Волька поведал. Даже легко вначале. «Матвей с Рублёвки, дурью мается, надоело им на глянцевых тусовках тусоваться, они придумали свою, вызовут МЧС и драпают потом в разные стороны, веселятся так». Опустив голову, вице-президент смущаясь, кивком головы подтверждал. Как пятиклассник в кабинете завуча. «А сегодня они милицию вызвали и…» Дальше Волька в повествовании начал вязнуть, ему трудно стало рассказывать, потому что сам не понимал, как такая ерунда с ними приключилась, с КолаНиколой, прокол получился, затмение. Стеснялся сказать, что испугались.

— Мы только было с дядей Колей собрались, там, на месте… как… они выскочили и… и… «менты, менты…»

— Они — это кто, и откуда? — перебил Пастухов.

— Эти! Они! — Волька кивнул головой в сторону «языка». — Их там человек двадцать таких было, в квартире. Напротив. И Матвей с ними. Вот мы и… Поняли — засада. Подумали, в смысле, «атас» и…

Присутствующие смотрели на Вольку с сочувствием, на гостя с интересом и осуждением, как на контрафактное произведение доисторического чудовища, доставленного перекупщиком на торги. Где-то так примерно менты смотрят на игрушечный детский пистолет в руках своего стажёра. Что за ерунда? Не понимали, что за игры могут быть с милицией или, например, с МЧС…

— А если вас арестуют? — спросил дядя Гриша.

— Да! — поддержал линию обвинения владивостокский главред. — Если!

— Так это почти всегда, — поспешил успокоить Майский-Гладышев. — Только они потом сразу отпускают.

— Несовершеннолетние, что ли? — хмыкнул Волков.

— Нет, просто папа или дядя позвонят, и всё. Ещё и извиняются потом… Козлы! — С высокой долей презрения, заключил сын Рублёвки.

— Вот как! — Воскликнул дядя Коля, с тонкой язвительной иронией в голосе. — И кто же у нас папа?

— Его дядя… — начал было пояснять Волька.

Но его прервали.

— Стоп! Нам без разницы, кто его дядя, — сурово отрезал Пастухов, остановил. — Нам это не интересно. Волька, пусть твой друг умоется, приведёт себя в порядок и едет домой. Накормите его, — кивнул он Волкову. Тот в дверях кухни стоял, слушал, часто отвлекаясь на сковороду на плите.

— Нет-нет, спасибо, Я не голоден. — Поспешно отказался гость. — Мне бы позвонить… — Матвей не стал распространяться на тему наличия у него сотового телефона, который он недавно обменял на сигарету с травкой, — и координаты бы…

— Пожалуйста, — сказал КолаНикола, протягивая свой телефон. — Улица «Братская». Только недолго, там денег на карточке мало.

— Ага, я быстро.

И… И позвонил, и умылся, и душ принял и… всю колбасу со сковородки с быстро приготавливаемой лапшой съел, и…

Со стороны кухни, за окном, призывно послышались резкие «крякающие» звуки. Окно выходило на подъезд. Волков, как раз пустую сковороду в раковине мыл, подскочил к окну. Прячась за кухонной занавеской, выглянул во двор, отшатнулся, пригибаясь, вбежал в комнату.

— Григорий Михайлович, нас накрыли. Они здесь! Приехали.

— Кто? — первым всполошился КолаНикола. Мы все в принципе подскочили. Вид Волкова нас мгновенно на ноги поставил.

— Милиция и… ОМОН, наверное.

Мы засуетились, один только Майский-Гладышев спокойно рукой махнул.

— Не-не, не пугайтесь, это за мной. Я же слышу. Отец машину прислал. Я же сказал куда подогнать…?!

Всё ещё прячась, мы одновременно поспешили на кухню, осторожно выглянули в окно. Да, действительно. Во дворе, там, где называется проезд, стояли три машины. Внизу, напротив окна. Весь проезд загородив. Одна — чёрный лимузин «Мерседес» представительского класса, большой, длинный, за ним, и перед ним, два квадратных джипа сопровождения, тоже большие «ящики» и тоже чёрные, немецкие «Гелендвагены». У всех машин стёкла чёрные, на джипах по две мигалки на крышах. Возле машин, ноги на ширине плеч, руки на ширинке, в позе футболистов ожидающих удар штрафного мяча, стояли четверо широкоплечих мужчин в чёрных костюмах и чёрных очках, с одинаковыми квадратными лицами и одинаковыми короткими стрижками. «Лица» беспрерывно оглядывались по сторонам. В отдалении, возле детских качелей и песочницы, поднявшись со скамеек, с любопытством на них уставились местные старушки и молодые мамаши, забыв раскачивать коляски с детьми. Так обычно встречают свадебный или похоронные процессии во дворах. «К кому это, интересно, из какой квартиры?!»

— Ну, я же говорил, это за мной. Вот… Только машины не отца, а дядины, я вижу. Отец, значит, где-то на выезде. — Из-за наших спин, облизывая вилку, заметил Майский-Гладышев.

— И правда что ли с Рублёвки? — КолаНикола вопросительно сверкнул очками в сторону вице-президента. Мы все к нему повернулись. Похоже не врёт, получается, парень, не шутит.

— Нет, — скривился Майский-Гладышев, — Волька перепутал. — И чуть смущаясь признался. — С Барвихи.

Умм… Про Рулёвку и Бравиху мы что-то такое-этакое слышали… Волков и главред «сделали» понимающие глаза, и мы вновь уставились в окно.

— Езжай давай, что стоишь, тебя же ждут. — Не поворачиваясь, бросил дядя Гриша. Время — деньги… А деньги — народные.

— Ага. Тогда я поехал. До свидания. — Попрощался Матвей Майский-Гладышев. — Спасибо за… колбасу. Вкусная очень и… — Он замялся, ещё что-то хотел сказать.

Опережая, главред рукой махнул.

— Езжай-езжай… Маме привет.

— О, а вы знаете мою маму? — отрок споткнулся на пороге.

— Нет-нет, — поторопился откреститься КолаНикола, — спасибо, не имел чести…

Волков подыграл главреду, интеллигентно усмехнулся:

— По телевизору только…

— Ааа, понятно, её иногда показывают, да, в… этой… — обрадовался было Матвей, но замялся, пояснил другое. — А вот папа с дядей не любят светиться. И я тоже.

— Ну, это естественно, — вновь тонко съязвил Волков.

— Да, потому что работа у них такая. — Пояснил Матвей. — Не публичная.

— Династическая, — подсказал главред.

— Ага, — не замечая иронии согласился гость, и церемонно раскланялся. — Ещё раз всем спасибо за внимание и приём. Мне всё понравилось и всё такое… Я поехал. Всех приглашаю в гости. Особенно тебя, Волька. Это обязательно. Отказываться нельзя. — Потребовал он.

— Ну, если когда на такой машине прокатиться, с сопровождением. — Из кухни, словно флагом, указывая сковородой на окно, заметил Борис Фатеевич Волков.

— Естественно. Вы же дорогу не знаете, да и так быстрее. — Вполне серьёзно согласился Майский-Гладышев, и подмигнул Вольке. — Устроим вечеринку. Весело будет. Машину я пришлю или сам приеду. — И он, хлопнув своей ладонью по Волькиной, вполне дружески, скорее по свойски, бросил ему. — Созвонимся. Пока. — Быстро вышел.

Прогрохотал кроссовками по лестнице, выскочил из подъезда, махнул на окно рукой, и нырнул в открытую дверь лимузина. Охрана в мгновение исчезла в квадратных салонах джипов, машины разом тронулись с места.

Мы продолжали смотреть в окно: любопытно было — вырулит ли в наших узких проездах такой кортеж… Здесь это проблематично… Нет, молодец водитель, никого не зацепил, вырулил! Сверкнув мигалками, кортеж «крякнул» — раздвигая разномастную свору прочих авто, и… был таков, уехал.

44

Обсудить или обменяться мнениями мы не успели. Только собрались было… Прерывая, у Пастухова прозвенел звонок сотового телефона. Он у него трезвонит по-старому, как обычный звонок с телефонного узла. Дзыннь-дзыннь, дзыннь-дзыннь, а говорит по новому: «Это я, Арина Родионовна, Саша Пушкин, возьми трубку, ответь, ответь…» Ни у кого так больше. Тревожно, в общем. Потому что голос противный. Но прикольно. Так и хочется оглянуться по сторонам, чтоб придушить тот голос. Ан нет. Опция у телефона такая, современная. Хит.

— Да-да, — коротко ответил Пастухов, поднятым указательным пальцем призывая нас к вниманию. — Что? — Услышав, дядя Гриша изменился в лице, в мгновение посерьёзнел. — Так! Понятно. Хорошо. Это не подстава? Серьёзно? — Выслушал ответ, потребовал. — Адрес… Ага, ага… я запомнил. Хорошо. Выезжаем. — Сказал в трубку и отключил связь.

Мы смотрели и слушали в полном молчании и со вниманием.

— Звонил майор…?!

— Да, сам. Он на даче у генерала, которого мы упустили. Туда нас приглашает. Говорит, ждёт. Генерал там. Всё под контролем.

— А не подстава это, дядь Гриша, — спросил Волька. — Собаки там, охрана… Не залетим?

Вольку больше беспокоили собаки. Он хорошо помнил, как никто из его отделения, даже роты, не мог убежать от собаки. На заставе, в учебке, их несколько раз старики сержанты на скорость так тренировали. Но это в начале только. «Упражнение» быстро «на ноги» новобранцев ставит. За тобой же четыре лапы и зубы, а зубы… о!

— Волька, мы не женщины, чтобы залетать, — усмехнулся Волков, явно человек с собачками не встречался. — Это девочки только…

Про девочек Волька и без него хорошо знал, грамотный, читал, как говорится, а вот приехать на дачу, в логово к… это подумать надо.

— Раз приглашает, значит едем. И нечего думать, — словно угадав Волькины мысли, разрешил все сомнения КолаНикола. Ему не терпелось реабилитироваться в глазах своего друга, в своих тем более. Спросил только. — А кто такой майор, Гриша? Он твой человек, наш?

— Он… — Пастухов вздохнул, подёргал свои усы, глянул на Вольку, неуверенно произнёс. — Кто его знает, вроде наш уже… Как ты думаешь, Волька, наш, нет?

— Я думаю, да, — убеждая больше себя, чем остальных ответил Волька. — К тому же, собак выпускают ночью, майор сказал, так что…

— Ну тогда всё. Едем. Куй, как говорится, пока горячо, — засуетился КолаНикола. Едем, едем…

Это и перевесило. И Волька уже был согласен, и Волков.

И как было не согласиться, когда зло повержено и наказано, связано-повязано. Ждёт их, как букет цветов в целлофан упакованное. Ага! Интересно, отдубасил его майор или одним ударом свалил, размышлял Волька сидя в машине. Одним ударом, наверное. Силы в майоре — немерено. Волька помнил его руку, пожатие пальцев… Да и спецподготовка, к тому же.

Ехали…

Дорога предстояла длинной. Времени для размышлений было предостаточно. Мандраж, спутник тревоги, постепенно выветрился, оставшись где-то в глубине сознания. Тоненько-тоненько так, чуть-чуть. Не беспокоил, но и не уходил. Так примерно чувствовал себя Волька на всех учебных тревогах в полку. Знаешь, что тревога, и вместе с тем понимаешь, что не настоящая, учебная. Так и здесь вроде.

Спешили…

На МКАД нужно выехать, потом на радиальную из города свернуть, и ещё двадцать километров по трассе. Времени о-го-го! Думай-размышляй. Ехали молча. Волков вырулил на своей тойоте на крайнюю левую полосу, стрелой нёсся в потоке…

Если откровенно, Волька на генерала зла не держал, даже в глаза его не видел, но слышал. Да и грудь напоминала, иногда побаливала, не то от вырванной взрывом гостиничной двери, не то от сбившего его с ног дяди Гришиного тела, там, в затоне… локтём, наверное… Побаливало… И это всё он, генерал оказывается команды давал. И когда в розыск их объявляли, менты облавы устраивали, и когда убийца в санаторий приходил, даже два, и когда к Волкову Петерс с пушкой приходил и… Уже перебор… Хотя не всё. И майора натравлял… Тот снайпера… Жаль Евгения Васильевича Забродина, только-только полковника получил, жена, дочь сиротами остались, хороший мужик, говорят, был — погиб… И мы бы уже сто раз с Пастуховым могли… Один приход майора чего стоил… с двумя фээсбешными бесшумными ПССами. О, это копец! Хорошо майор с понятием оказался. Хотя… С каким понятием, если он дяде Грише, оказалось, обязан был. А если б нет? Тогда всё, тогда бы хана бы! Суши вёсла, дядя! Кранты, и вообще…

И бедную секретаршу Волкова или кто она, убили — за что? И Волкова бы тоже, наверное, грохнули, если бы Волька с Марго и напарником не подоспели… Вот сволочь! Непонятно другое — зачем ему всё это надо? Ему что, делать больше нечего? Кем он вообще, гад, работает? Он же мент, в смысле милиционер. Он защищать людей должен, на страже должен стоять, а он… Сволочь! Сучара! Вот Михаил Трубач молодец, и его ребята тоже… Олег, Николай… Эх, Олег! Эх, Николай! бедняги… Марго… Маргоша… Маша… Волька несколько раз на разные лады произнёс про себя её имя, прислушиваясь к себе, но уже второй раз, за последнюю минуту, желанной приливной горячей волны в душе почему-то не обнаружил, удивился. Но одёргивая себя подумал, не вовремя наверное на память пришла, о ней потом, после. Не та сейчас волна, сейчас скорбная. Эх, Олег с Николаем, тоже от его рук погибли… Сколько ж можно! На майоре споткнулся. Майор остановил. Молодец! Майор, тот может. Майор, кстати, Вольке сразу понравился. Зашёл не смущаясь, что Волька на пути стоял, выложил всё, что знал, своих ликвидаторов с «улицы» снял и вот, генерала повязал. Не все, значит, КГБешники с ФСБэшниками плохие в Конторе. Есть и нормальные.

А Волков думал о другом.

«Фирму придётся бросить, да-да, закрыть, как ни жаль!» Мечты создать что-то нужное, достойное и надолго, рушились день за днём. Все разговоры и заверения правительства и разного уровня законодателей о необходимости улучшения жизнедеятельности предпринимателей гасли, едва выйдя за стены кабинетов. Милицейская крыша не спасала, наоборот, она действовала в прямом сговоре. Где в наглую «доила», где прибирала к рукам управление. Посещения разных «проверяющих» не прекращались. Приобрели системный характер к праздникам, в середине месяца… Словно в кассу. В этом случае «крыша» выступала всего лишь посредником. Беспомощным и удивлённым. Нужна ли она, эта крыша вообще и такая. Да, нужна была, но раньше, когда-то. Когда бандиты-беспредельщики и просто синявщики «наезжали» и навязывали своё покровительство начинающим предпринимателям, за деньги, естественно. Тогда милиция и подсуетилась, стоя якобы на позиции законности. На самом деле уловила момент, где и договорилась с бандитами. Те часто наводчиками становились. В фирмы устраивались: служащими, рабочими… «Свой глаз», оплаченный и вороватый. Уже через некоторое время «крыша» сама тариф навязывала. Организует проблему, и «крышует»… «В этом случае деньги, господин президент, извините, вы сами виноваты, решают всё. Время и деньги!». Иначе, мол, сами понимаете, мы руки умываем… С ухмылкой смотрят. Профи. Таких крыш выросло много: от ветеранских, до милицейских.

Последнее время на фирму Волкова активно наезжала миграционная служба. Те ещё «заботливые» ребята. По схеме. Кто-то из них накануне обычно звонит, готовьтесь, мол, мы едем. И приезжают. Широко, мощно, с большой уверенностью в полномочиях и законности своих действий. Ха… Всё заканчивается тем, что один из них — особо доверенное лицо, неприметное вроде, вёрткое — получает увесистый пакет с деньгами, а предприятие — как на зоне опущенное, кисло «гарантирует» госслужащим в кратчайшие сроки выполнить все условия по перечню… А перечень там, в советское время профсоюзам не снилось. Столько заботы… О местных бы, законодатели хреновы позаботились. Гастарбайтеру всё это не нужно. Койки сломает, комнату загадит, душевую с умывальной комнатой в туалет превратит. Полотенца, простыни… всё в половые тряпки пойдут. Потому что гастарбайтер ненавидит. И себя и жизнь свою, и всех вокруг. Ненавидит и презирает. Не привык он… там у себя на родине.

Законы местные напрочь не принимает. Чуть что, сразу немым становится. Языка русского не понимает, волком смотрит. А кто виноват? Страна? Борис Фатеевич? Время? Последнее не выбирают, а вот страну, пожалуйста… Пусть себе едет туда, откуда приехал. Нет, кому-то нужно стравливать людей. Выгодно. Кому? Вопрос. Хотя всё это хорошо известно. Волков это проходил. Создавал для рабочих условия, старался, всё прахом уходило. Не успеет одной группе рабочих условия приготовить, как всё нужно заново — по предписанию миграционной службы — восстанавливать. А за чей счёт, прикажете? Снова за деньги фирмы? Спасибо! Проще откупиться. К этому и подталкивали. «Нет, придётся бросить фирму, придётся»… К тому же, чуть не убили, в наручниках держали, били; в соучредители какую-то неизвестную личность ввели, зарубежные поставщики «поплыли», то деньги куда-то теряются, то две машины с товаром, недавно, пройдя границу, бесследно исчезли, кредиты растут, банкиры по-волчьи улыбаются. «Да пошли они все на…» Куда им всем нужно идти, Волков для себя называл определённо. Коротко и ясно. Здоровья только своего было жаль, дела загубленного, потерянного времени. «Эх!» И партии эти, демократические — дерьмо! Мутят только народ лидеры, а сами на Охотный ряд быстрее стараются попасть. Поняли, где тепло и можно отсидеться… Трепачи!

О генерале не думал. Понимал, генерал получит своё или уже получил. Уверен был, не сомневался, опыт другое подсказывал, за этим генералом другие люди были, и не один… «Кто они? Сколько их? Где они?»

А вот и съезд с МКАДа…

— Указатель бы не проскочить, — чуть повернув голову, вслух заметил он.

— Нет, его хорошо должно быть видно. Не проскочим. Я по карте смотрю. Ещё двадцать пять километров, — ответил, задремавший было Пастухов с картой Москвы и Московской области на коленях. — Сейчас не гони, Боря, ГАИшников полно…»

— Угу… Я вижу, смотрю.

И Пастухов не дремал, нет. Вжавшись в сиденье, покачиваясь, скрестив руки на груди, прикрыв веки, думал полковник о превратностях судьбы, перебирал в памяти жизненные ситуации. Удивлялся их несовершенству, часто парадоксальности. О генерале он знал как никто другой. Ему безвинно расстрелянный Евгений Васильевич, там, в пивной палатке, успел перед разговором несколько листков бумаги сунуть. Три листа. Мелким компьютерным шрифтом. Интересный документ, он прочитал позже, важный. Раньше бы знать! «Эх, Женя, Женя, друг ты мой родной. Как же так, как? Жаль! За меня человек пострадал… И семья… Наташа одна осталась, дочь Лера». Озлился на себя: «Всё, завтра же съезжу к ним. К чертям всю осторожность. Пусть знают, Пастухов не боится. Пастухов плевать на них хотел». Сейчас ждал встречи с генералом. Увидеть его хотел. В глаза взглянуть… Спросить кое о чём…

Раздумывал и Свешников Николай Николаевич.

Тоже как ни странно о превратностях судьбы. Хотя с ним всё понятно. Вчера ещё человек жил проблемами своей газеты, города, проблемами Марго и конкурса… Увидел по телевизору новостную передачу ЦТ и… Пожалуйста, сегодня боец неофициальной группы специального реагирования. Уже! Один из них. Хоть и самый маленький и самый лёгкий, но ловкости и тренированности в нём «агромадный объём». Ни с кем не сравнить, с Джеки Чаном если. Кстати, на тренировках, в школе китайского кун-фу, его так и звали — «рюсский Джеки». «О, рюсски Джеки к нам пришла! Ну-ка, ну-ка…» Освоил кое что, и смежные виды тоже. Сенсей доволен был, в пример русского ставил. КолаНикола мастером домой вернулся, русским сенсеем. Зачем этим занимался? А кто его знает! Себя наверное хотел победить. Очень хотел этого, и звёзды наверное так хотели. Потому и осваивал восточные единоборства и восточную психологию. И победил, достиг совершенства. Не полного, конечно, начального… Было время, были денёчки.

Свешников задержал дыхание, медленно выдохнул… Методами восточной психоподготовки привёл дух и тело в боевое состояние, почувствовал тепло в нижней и средней чакре, после чего расслабился. Подумал, как там Марго без него справляется, с газетой, с конкурсом… Интересно! С газетой она безусловно справится, его школа, хоть завтра главным редактором ставь, а вот с конкурсом… Хм, с Конкурсом… И с конкурсом тоже. Начали почти шутя, найти убийц, и в точку попали. Это Марго придумала. Умница. Славная девчонка, хорошая. КолаНикола несколько раз пытался её как-то вовлечь в тренировки духа и тела, она отмахнулась, у неё другое оружие, сказала. Убойное. Он переспросил, а она ответила: женское обаяние и интеллект, КолаНикола, плюс мыслительный аппарат. И рассмеялась. Похоже, права девочка. В такое мероприятие конкурс раскачали, традиционным может стать. Знаковым. А тираж газеты каким стал, ооо…

— Где-то сейчас должен быть указатель, — чуть качнувшим к передним сиденьям, заметил Свешников, держа перед собой карту.

Мазнув по карте глазами, Волков кивнул головой. Вскоре указатель возник.

Снизив скорость, тойота плавно вписалась в поворот. «Ещё пять километров», — складывая карту и доставая телефон, заметил Пастухов. Волков увеличил скорость машины. Никто уже не дремал, все по сторонам поглядывали и на дорогу. Она выглядела очень свежей и ухоженной. Гладкая и ровная, двухполосная, практически пустая. Волька заёрзал на сиденье. Подъезжаем.

Коттеджный посёлок открылся за поворотом яркими разноцветными крышами, спутниковыми тарелками на них, высоченными глухими заборами, кирпичными и толстостенными, с величественной отчуждённостью причудливой архитектуры многоэтажных жилых строений, тонированным стёклами в окнах, в большинстве забранных решётками, видеокамерами, большими зелёными территориями. Величественные «лежачие полицейские» гасили скорость, заставляя машину и сидящих в ней кланяться заметному окружающему шику, чистоте и важности чинов здесь обитавших.

«Подъезжаем», кому-то по телефону коротко сообщил Свешников. Все поняли кому. Майору, конечно. Чтоб знал.

Наконец тойота свернула в очередной асфальтированный проулок и, притормозив, нацелилась носом на возникшие перед ней глухие металлические ворота, они, как ждали, сами собой раскрылись. Ни в воротах, ни на территории, ни людей, ни овчарок, ни какой охраны не наблюдалось. Вообще. Это майор коттедж зачистил, понял Волька, чтоб не мешали. Молоток! Но и его людей нигде не было… Странно. Не один же он здесь постарался, хотя, кто их знает, чем они, эти «конторские» обладают. Эта мысль ещё раз подчеркнула высокие способности майора. Ну, мастер! Молодец, мужик! Молоток!

Дорога от ворот к величественному трёхэтажному зданию, вернее к его подъезду с высоким крыльцом, была выложена фигурными дорожными плитками, чистыми и многоцветными, как своеобразный ковёр. Рядом, уже спокойным рисунком, и справа и слева, выделялись тоже цветной плиткой выложенные пешеходные дорожки. Аккуратной разметкой возвышались невысокие столбики вечернего и ночного освещения. Несколько надворных построек, тоже добротных, красного кирпича, тоже с тонированными окнами, застыли поодаль. Трава подстрижена, цветы ухожены, высокие хвойные деревья приятно дополняли ландшафт, и ни одной души, ни окурка, ни пылинки…

Гостей никто не встречал…

Втроём молча поднялись по парадной лестнице — Пастухов, Свешников и Волька. Волкова дядя Гриша оставил в машине. На всякий случай, наверное, или как своеобразный сюрприз генералу. Волков было возмутился, но Свешников его успокоил: «Извини, так надо». Волков остался.

Большая двустворчатая парадная дверь, в тонированных стеклянных квадратах была не заперта. С трудом отворив тяжеленную дверь, гости вошли в вестибюль. Дверь бесшумно закрылась. О! Ё-моё, как в Георгиевский зал Кремля попали… Как живут люди, ну надо же! Какая красота! Здесь наверное обувь снимают, одними глазами спросил Волька Пастухова. Тот коротко скривился, и отрицательно качнул головой, не надо.

Волька восхищённо по сторонам смотрел, осматривался. Шик-карно! КолаНикола в кулак озадаченно кхыкал… Но стоять и разглядывать никакого времени не было, не в музее. Следовало подняться на второй этаж. Так лестница указывала. Приглашённые зацокали каблуками туфель по мозаичной плитке холла. Пастухов впереди, не задерживаясь… А Волька и Свешников, поднимаясь выше, крутили головами и спотыкались, потому что и справа и слева, по стенам, висели художественные полотна, в золочёных рамах. Такие Свешников видел где-то в Художественном музее или в Третьяковской галерее, кажется.

— Это Клод Моне! — сдерживая восхищение, сам себе, узнавая, комментировал Свешников. — А это… понятное дело Айвазовский, бушующее море. «Среди волн», называется. А это, Коровин Константин с портретом артистки. — Юная красавица на подоконнике на фоне зелени сада. Молодость, свежесть, столько ещё впереди… с раскрытой книгой на коленях. Но Марго симпатичнее, машинально отметил главред, у Марго глаза другие. Ближе, роднее.

Шагнув дальше, КолаНикола неожиданно наткнулся на Вольку. Волька зацепился взглядом… Почти полностью обнажена девица парит на фоне какого-то города, рукой склонившись к седому старцу. Старик на вытянутых руках держит посудину полную чего-то… Вольку привлёк не сюжет, а фигура обнажённой девушки. Жаль, читалось по его лицу, лёгкое газовое полотно прикрывало самое интересное, а зря. Но груди и живот отлично прорисованы. Сексуально! Волька Свешникову так и подмигнул, смотри, мол, какая девушка. «Но в «Плейбое» я круче видел», шёпотом похвастал он. КолаНикола усмехнулся, прошептал Вольке: «Балда! Это Фортуна и нищий», Маркова. Андрея или Алексея — не помню. Она сыплет нищему золотые монеты, видишь? Бесценная работа. Старинная». Волька согласно кивнул головой, понял, мол, молодец Марков, я не против, спросил: «А почему голая, если такая богатая?» «Потому что Фортуна. Образ такой! Иди-иди, плейбой, не задерживай». Картин по стенам было ещё несколько. Они были впереди и выше… Ну, это… конечно, «Демон» Врубеля, потому что мазками!.. Угадал Волька. Большая картина, широкая, но не прописана, мазками намалёвана… «Лицо цыганской национальности» угрюмо сидело, обхватив руками коленки, размышляло… Как современный гастарбайтер, обиженный своей родиной. Хорошая картина, знаковая. И схвачено здорово. Но мазками… Волька скривился, манера «письма» у художника была странная. Но здорово. Почему именно такая манера, переспрашивать Волька не стал, на усмешку нарываться не захотел. Наверное тонких кисточек не было, только шпатели, сам себе усмехнулся Волька. Ха-ха! Но это всё копии. Конечно. Наверняка. Так, выразительно лицом он и заключил Свешникову. С чего бы подлинникам здесь оказаться?!

Таких фотографий с картин он раньше у себя на заставе видел множество, с интересом листал альбомные страницы, в библиотеке перед дембелем, под рубрикой «Шедевры русской живописи». Всё собирался как-нибудь вживую галерею или музей живописи посетить, но, увы! В школе некогда было, а в армии — на все триста шестьдесят «пять» градусов, целых полтора года живой ландшафт вокруг простирался, пейзаж то есть. Тоже красивый, и воздух тоже! А горы, а река в ущелье, а ребята… во все времена года… Классно в общем. Но здесь… В музей ходить не надо. О! У! А это… О!!

Остальные полотна Свешников рассматривать не стал, подталкивал Вольку, времени на это не было, да и Пастухов уже наверху был. КолаНикола решил позже шедевры рассмотреть, детально. Знал, время для этого будет. Он выделит. Обязательно. Из-за Вольки хотя бы.

К тому же, лестница не очень длинной оказалась, вывела наконец на второй этаж. А там, извините, тоже… ё-моё!.. все буквы алфавита… и все с восклицательными знаками… Всё классно декоративно-прикладное, невиданно современное и… Здесь ждал майор.

Он стоял скрестив руки на груди. В середине зала. Как крепкий утвердительный знак. В кепке на голове, в лёгкой светлой куртке, тёмной безрукавке, джинсах, туфлях… Но без улыбки. Был серьёзен. Молча указал гостям рукой на огромный диван молочного цвета. Диван занимал почти всю середину пространства. Как центр баскетбольной площадки. Имел форму буквы «П», в середине стоял длинный низенький столик, напротив два мягких полудиванчика, такого же молочного цвета, между ними большой цветной рельефный глобус Земли. Над всем этим, вверху многоэтажная люстра. Всего, по площади высоченного потолка, пять таких. В глубине, у дальней стены, большой камин — сейчас без огня — забранный в тёмно-фиолетовый мрамор, стояли кресла, ещё что-то. Ничего больше Волька рассмотреть не успел, потому что гости опустились на диван, и Волька. Сел, почти провалился. Диван оказался невероятно мягким и удобным. Куча разноцветных подушек приятно окружила. Но связанного генерала здесь нигде видно не было, точно не было, как заметил Волька. Почему? Ни сидящего, ни висящего, ни лежащего. И никаких следов разрушений, связанных с отчаянной борьбой… Как это?! Почему это? Где он? Пастухов и Свешников вопросительно смотрели на майора. Волька, пряча в глазах недоумение, расталкивал подушки. Подушки расслабляли, лишали тело оперативности. Волька справился. Сел на них.

Всё стало ясно через секунду. Послышались шаги… В комнату, широко шагая, вошёл человек. Тот самый генерал, живой и невредимый. В штанах с лампасами, в тапочках, в домашней пижамной куртке на голое тело… из под куртки на груди выглядывал пушок седых волос. Круглолицый, большелобый, с редким волосом на круглой большой голове, с улыбкой во весь рот… Маленькие глаза, под тяжёлыми веками, перебегали от одного визитёра к другому и обратно, искрились победной усмешкой, и холодным любопытством. Одобрительно кивнув головой майору, который так и остался стоять напротив расположившихся на диване гостей, генерал прошёл к полудиванчикам, и по хозяйски сел на один из них, напротив, ближе к глобусу. Откинувшись на спинку, закинул ногу на ногу, ещё выше вскинул голову, и одними губами, в упор, не мигая глядя на визитёров, спросил майора: «Оружие?»

Майор ответил ровно, без интонации, как робот:

— Пистолет. Один. У полковника Пастухова. Наградной ПМ.

— На стол! — с той же приклеенной улыбкой на лице, приказал генерал.

Гости во все глаза смотрели то на генерала, то на майора… Ах, вы ж… Сволочи! Сука, предатель, прихвостень, ясно читалось по их лицам.

— Сидеть! — прикрикнул генерал, угадывая намерения.

Визитёры были заметно смяты, удивлены, ошарашены. Они же поверили майору, они же верили ему, а он… Майор как бы не замечал этого, а генерал в открытую наслаждался ситуацией, в которой оказались так называемые гости. Не ожидали.

— На стол, я сказал… — вскричал генерал, затем, угрожающе сдерживая голос, прошипел. — Только медленно, Пастухов, без нервов. Майор прилично стреляет.

Словно подтверждая, майор чуть повёл корпусом, из под распахнувшейся полы куртки показалась рукоять пистолета… Вот сволочь! У Вольки вся спина и ноги от ужаса заледенели, на голове зашевелились волосы… Вот гад! Подонок! Ублюдок! Предатель!! Гости жгли глазами майора.

Видя всё это, наслаждаясь, ха-ха-ха… генерал в голос рассмеялся.

— А вы думали, что с вами шутить здесь будут, да? Чай, кофе… Хрена вам! Попались, субчики! — улыбка неожиданно исчезла с лица генерала, он угрожающе качнулся вперёд, в голос заорал. — На стол, тебе сказали, сволочь старая, оглох? И медленно. Ну!

Пастухов, бледный, не спуская тяжёлого взгляда с лица генерала, демонстративно медленно сунул руку за спину, перевёл взгляд на майора и медленно, очень медленно, именно для него, достал из-за пояса оружие, и положил его на стеклянную столешницу. Металл громко дважды цокнул о толстое стекло. Помедлив, Пастухов оттолкнул от себя пистолет. Генерал небрежно смахнул его в сторону майора. Тот взял его, вынул обойму, глянул на неё, сунул себе в карман. Передёрнул затвор, спустил с взвода, поставил на предохранитель. Всё это проделал механически и быстро, в полной зловещей тишине.

— Так-то лучше, — заметно расслабляясь и откидываясь на спинку дивана, произнёс генерал, вновь раздвигая рот в довольной улыбке. — Теперь можно и… подвести итог нашему… ха-ха… знакомству. Так нет, майор?

Майор едва заметно кивнул головой, засовывая пистолет за пояс.

45

Пётр Николаевич Бугров не удивился приглашению секретаря губернатора зайти в кабинет. Они виделись часто. И не только по официальным делам. Хотя, все встречи так или иначе были связаны с работой.

— Разрешите, Владислав Сергеевич, вызывали, — как обычно по военному, спросил Пётр Николаевич, открывая дверь губернаторского кабинета.

— Да-да, Петр Николаевич, входи.

Огромная светлая комната-кабинет, богато обставленная, с двумя гербами: России и края, двумя знамёнами — государственным и краевым, соответствующими портретами президента РФ, премьера правительства России, огромным глобусом с рельефом Земли, большой настенной картой края, подарками-сувенирами, кондиционером, плазменным экраном телевизора, зоной для официальных приёмов и приватной беседы, несколькими макетами огромных производственных предприятий края, градообразующих, как сказали бы прежде, — золотодобычи, аффинажного завода, алюминиевого комбината, нефтеперегонного, шинного, головного домостроительного, цементного, не считая прочих частных и полугосударственных заведений, банков и предприятий — которые здесь представлены не были, но имели место в крае быть. В губернаторском кабинете всё это было выставлено напоказ, как мощь, сила, финансовая независимость и богатство края. Значит, губернатора. И его команды. Одним из членов которой и был Пётр Николаевич Бугров.

Управленцев в администрации края было около четырёхсот человек. Ведущих специалистов, основных, на порядок меньше, приближённых — единицы, а особо близких, если так можно выразиться, у губернатора был один — Бугров. Почему? В силу каких личных качеств? Однозначно ответить трудно. Наверное тем, что Бугров до отставки из ВС СССР дивизией командовал в звании генерал-лейтенанта, а Владислав Сергеевич у него был заместителем командира по политической части одного из полков, в звании подполковника, а потом… Понятные политические преобразования в стране, реформы, увольнения, перестановки и прочая… Волна свободы, невиданных прежде возможностей. Бугров чуть в тюрьму тогда не загремел, вывозя и продавая военное имущество. Б/У, естественно, и не сам, конечно, но… «Капнули» доброхоты куда надо, на волне прокурорского и прочего негодований, едва генерал от тюрьмы отмазался. «Обиделся», естественно. Адвокаты посоветовали в высшую судебную инстанцию на аппеляцию подать, там его, конечно, оправдали, но… пятно осталось. Бугрову пришлось нажать на кое-какие «рычаги», пятно зачистили, нашли человеку применение: вписали в резерв руководящих и прочих политических кадров страны. Выдвинули в помощники одного из сенаторов в Совете Федерации. Потом некие сильные мира сего — теневики, генералы-финансисты, «настоятельно» предложили ему новую политическую карьеру — пойти на повышение на «край». Тоже в помощники, но к губернатору. Так стране сейчас нужно, ему сказали, народу, значит, и сами понимаете, партии. Ведущей партией тогда уже была «Единая Россия». Большой разницы Бугров в перестановке для себя не видел, считал себя всё ещё на службе, легко и согласился. Жену из Москвы перевозить не стал, ему так посоветовали. Так будет лучше, потому что свободнее. Как на прежней службе.

Губернатором оказался бывший его подчинённый, Владислав Сергеевич. Уже не полковник, а величина, губернатор края. По военкомовским меркам в звании генерала армии. Считай, сразу через несколько ступеней. Депутат, естественно, и всё такое прочее. Встретились они как старые однокашники, однополчане, и… дружеские связи укрепились.

— Хочу съездить на рыбалку, — сообщил губернатор, когда Пётр Николаевич расположился в кресле, поправил усы, прикуривая сигарету, щёлкнул зажигалкой.

Бугров, в принципе, готов был к чему-то подобному, ждал, шутка ли, такую нагрузку все выдержали, особенно губернатор! Мост федерального значения сдали государственной комиссии — в срок и без замечаний! — приняли и проводили премьера Путина — аж спина взмокла! — двести пятьдесят московских и прочих региональных гостей в сумме приняли, разместили, уважили; сотню журналистов допустили; телевидение; банкет по случаю… И всё без задоринки, всё без проблем. Сплошная «карусель». Не мешало и развеяться…

— Сейчас или когда? — пыхнув дымом, переспросил заместитель. Вопрос был естественным. Если на дальнюю заимку ехать, нужно было приготовиться, если в загородную резиденцию, тоже бы, в принципе. На взгляд Бугрова, лучше на дальнюю.

— Сейчас, наверное. Что-то голова разболелась, — откидываясь на спинку кресла и массируя виски, пожаловался Владислав Сергеевич.

— Лучше на дальнюю, — посоветовал заместитель. — Там спокойнее и воздух чище. — В этом он, конечно, лукавил. Потому что и в загородной резиденции губернатора воздух был невероятно чист всегда и свеж. Выстроили резиденцию с учётом рекомендаций местных и столичных экологов, и «розы ветров». Весь смог уходил в противоположную сторону: через город и за него. Дело было в другом. И губернатор это понимал. Больная голова — это предлог. В середине недели губернатор на рыбалку или охоту не ездил. Значит, ему необходимо было поговорить или выговориться. Строго без свидетелей. Разговор предстоял похоже серьёзный, и подготовка к нему должна быть соответственной. Если голова, значит, первое: жены там быть не должно. А только — возможно — это ещё нужно уточнить, присутствие одной — двух массажисток. Второе: пиво, свежая рыба, баня и… сам разговор, возможно и губернаторский монолог вслух. Такое уже бывало.

— На дальнюю, так на дальнюю, — согласился губернатор. — Поехали. — И приказал, на звонок возникшей на пороге кабинета секретарше. — Машину мне. Пару дней меня не будет.

— Хорошо, Владислав Сергеевич, я поняла. График встреч откорректирую, всех предупрежу. Скажу, что вы в Москве, на заседании в Совете Федерации. Машина уже ждёт.

— Поехали, — бросил губернатор заместителю, и они поднялись.

Особо собираться или как-то заранее готовиться им не требовалось, не маргиналы. Машины всегда заправлены и ждут. Обслуживающий персонал загородного дома или какой заимки всегда на месте, всегда в боевой готовности. Пиво, водка либо что приличнее всегда в достатке, рыба, дичь в ожидании, егеря и консультанты по рыбной ловли на своих местах, оружие и снасти приготовлены, душ, ванная комната, туалеты, повара, официанты в ожидании, баня всегда топится, только звякни, постельное бельё и халаты заменены и отглажены, как и салфетки в столовой… Так издавна заведено, ещё с советских времён, так и сейчас содержится.

Губернатор и Бугров забрались в один из губернаторских джипов и поехали. Не успели и двадцати метров от «Белого дома» отъехать, спереди и сзади возникли машины сопровождения, милицейские, с мигалками. Натренированные, натасканные, учёные. Губернаторский кортеж, смело выйдя за осевую линию, крякая и сверкая огнями на крышах, с места развил предельную установленную скорость…

В салоне джипа не разговаривали. Каждый думал о своём. Бугров успел коротко дать кое-кому пару — тройку указаний по телефону и почти задремал, сидя на переднем сиденье, знал, вопросов к нему пока не будет, и дорога длинная… Владислав Сергеевич тоже вроде дремал. Закрыв глаза, изредка массировал виски.

Стрелой пролетев через весь город, скорость увеличили до максимальной. Машины, как привязанные, шли почти бампер в бампер.

Выскочили на загородную трассу, попетляв, выехали вскоре на берег реки. Там, на возвышенности, за специальным милицейским постом и шлагбаумом с табличкой «Въезд и проход запрещён», на огороженной территории ютился неприметный с виду коттедж. И не подумаешь, что губернаторский. Шикарно внутри обставленный, с выходом к реке, стоянкой дюжины лодок, несколькими быстроходными катерами, баней, — дым из трубы уже вовсю валил, хозяйственными и бытовыми постройками. На территории было чисто. Безлюдно. Машины сопровождения, уткнувшись в шлагбаум, получив от Бугрова по спецсвязи команду: «Спасибо, капитан, можешь быть свободен», быстро развернулись и мгновенно исчезли, соревнуясь друг с другом в мастерстве управления и скорости.

Воздух на природе был действительно чист и свеж. Никакой суеты и шума. Только шум листвы и воды… успокаивающие и умиротворяющие. От коттеджа тянул лёгкий запах домашней пищи и уюта. Обитель. Райское место.

У подъезда их встретил управляющий заимкой. Привратником возник в открытых дверях… Моложавый, подтянутый мужик, в светло-синем с белыми мазками камуфляже, в такой же панаме, как раз под рыбную охоту, внимательный и услужливый. Бывший полковник, начальник физподготовки той дивизии, которой когда-то командовал генерал-лейтенант Бугров. По военному кинув руку к панаме, управляющий скороговоркой привычно доложил губернатору, что за время их отсутствия, и прочая, всё, мол, в ведомстве в порядке. Здороваясь, Владислав Сергеевич демократично пожал ему руку, Бугров начальственно кивнул головой, молодец, мол, принимай, полковник. Управляющий смотрел на хозяев уважительно, как и подобает, с достоинством, хлебосольно… Так положено. Только за спиной губернатора вопросительно заглядывал в глаза Бугрова. Тот лицом дал понять: всё нормально, не беспокойся, на пару— тройку дней только, приготовь там, что положено, действуй. Управляющий, шире раскрыл перед хозяевами дверь, склонился в полупоклоне…

Где-то через час, полтора, сидя в лодке, Бугров на вёслах, с двумя удочками в руках, всё по-простому, для души, губернатор наконец спросил Бугрова:

— Пётр, скажи, что ты думаешь об Ольге? — В такие моменты они всегда были на «ты». Бугров понял, но переспросил, Ольгой могла быть и другая какая…

— Леонардовне, что ли?

— Да!

Лодка стояла на якоре, в заводи, метрах в тридцати от берега. Вода почти не двигалась, поплавки плясали… Пляшут, потому что крючки уже голые, рыба балуется, догадался Бугров. Удочки, как и вся рыбалка — повод. Бугров оглядел окрестности, ни души, можно говорить. Тем не менее, на всякий случай, страхуясь, негромко, только для Владислава, ответил.

— Себе на уме баба! Много знает, хитрая.

— Да, пожалуй. Ты представляешь, она предложила приватизировать здесь всё?

— В городе?

— В крае!

— Сильно! — Бугров протянул это нараспев, с удивлением и ударением на последнем слоге. — Сильна баба!

— Да! Я не ожидал. Говорит, время такое… Пришло, мол. Она тылы закроет. Как думаешь, сможет? — губернатор вскинул взгляд на помощника.

— Она? Она сможет. А мы… Мы сможем? — в свою очередь спросил Бугров.

— Мы… При известных обстоятельствах…

— А как быть с Пугачом? Он же здесь теневой хозяин. Спокойно жили… Нам это надо? Только ведь договорились, разобрались и всё поделили. Народ успокоили… Или опять его в долю брать? Ой, клюёт Влад, тяни, клюёт, — почти вскакивая, бросив вёсла азартно вскричал Бугров, балансируя в качающейся лодке. — Ёпт… твою… клюёт-клюёт… — Губернатор резко потянул, леска со свистом взрезала воду, на крючке болталась маленькая рыбёшка. Не долетев до борта, рыба сорвалась с крючка, упала вводу, сверкнув брюхом, ушла вглубь… — Ну вот… — Расстроено опускаясь на скамью, хлопнул себя по ляжкам Бугров. — Прос…

— Хрен с ней… Маленькая, пусть растёт… — почти спокойно отмахнулся губернатор, вновь забрасывая пустой крючок в воду… — А с Пугачевым… С Пугачевым мы делиться не будем…

— Как это? — нахмурил брови Бугров, не понимал, вернее ушам не верил, перевёл взгляд с поплавка на губернатора. — Он же обидится, взорвёт обстановку. Жить нам не даст. Нам это надо?

— А мы опередим его.

— Как это?

— А ты подумай.

— Влад, ты мне загадки не загадывай, не в Академии, говори прямо.

— Его нужно убрать.

— Его?!

— Да, и любого, кто хвост подымет. Хватит здесь командовать, — повышая голос заметил губернатор. — В крае должен быть один хозяин. И никаких других. Или ты испугался? Ты вообще, со мной или как?

Бугров не растерялся, не такие проверки проходил, выдержал взгляд, не раздумывая ответил:

— Что за вопрос, губернатор, с тобой, конечно. Чего ты? Я когда-нибудь давал тебе повод сомневаться, скажи, давал?

— Нет, — сбавил тон Владислав Сергеевич, — мне показалось…

— Значит крестись, если показалось… А насчёт Пугачёва, если надо, способ найдём… Если надо.

— Надо, Петя.

— Тогда, два варианта…

— Ну…

— По рюмашке? — спросил Бугров, указывая рукой на деревянный ящик под сиденьем. Оба знали, там, для них заботливо приготовлена и охлаждённая водка в термосе, и нарезано сало, и малосольные огурцы, капуста, хлеб… наверное и сюрпризы: когда горячие пирожки с капустой, когда со щавелем… Чаще с капустой. Их очень любит губернатор. Со щавелем Бугров. На кухнях это знали. Пекли в пропорции два к трём. Чтоб дистанцию соблюсти и не обидеть.

— Давай, — согласился Владислав Сергеевич. — По маленькой…

Бугров выдвинул ящик, открыл крышку, так и есть…

— Каков первый вариант? — спросил губернатор, когда выпили, закусили и съели по пирожку…

— Если помнишь, у меня, — Бугров запнулся, досадливо крякнул вспоминая, — в дивизии был полковник Малышкин, начальник разведки… Лбина такой, руками подковы на спор ломал, и телефонные справочники в лоскуты… Помнишь? Жуткий драчун и рукопашник. Столько он мне нервов попортил, кобель еб…й, не сосчитать. Гха-гхымм…

— А, тот который твою машину, говорят, за задний мост на весу держал… Рассказывали. Я думал шутка, анекдот.

— Какой шутка, какой анекдот! Я сам видел. Сам в машине сидел. Представляешь? Два генерала, и два полковника, со своими ящиками и оружием, не считая водителя. На весу. Машина тыр-пыр, колёса крутятся, а мы стоим… Водитель вспотел, на меня в ужасе смотрит, не поймёт, скорости переключает, ан нет… Было дело, смеялись потом. Он это был, полковник Малышкин. Знал, стервец, что с него как с гуся вода. Любил я его.

— Ну…

— Так у него были ребята почище вымпеловцев, если помнишь. Он готовил. Сам. Все чемпионы и призёры. На первенствах вооружённых сил наша дивизия всегда первые места в зубах приносила. Министр обороны ещё нас хвалил, удивлялся, если помнишь!

— Конечно, помню. Ну…

— Так вот, с ним у меня кое-какие контакты не потерялись, остались. Я переговорю с ним. Одного— двоих снайперов он, я думаю, для нас найдёт.

— Ммм… А сейчас он чем занимается, может, к нам его пригласить? Работу и должность ему найдём.

— Хмм… Зачем? Он и так как сыр в масле! С моей подачи на СВР он сейчас работает, на государство, готовит спецов. К тому же, далеко он. В случае чего, никакая собака не докопается, что это его рук дело.

— Угу… пожалуй, — согласился Владислав Сергеевич. — А второй?

— А второй… Над этим надо подумать… Хорошо бы нам бандюков между собой столкнуть, я думаю.

— Пугачёвских с Прокошинскими?

— Да, они бы друг друга перестреляли, а мы бы чистыми остались… Ни при чём. В резерве бы отлежались… Верно было бы стратегически.

— Хорошая мысль, Пётр Николаевич. Маршал ты, Пётр Николаевич, у меня, а не генерал-лейтенант. Так и нужно сделать. А Василий Васильевич подчистит территорию.

— Наш главный мент? Начальник управления?

— Да, со своими.

— Хха, наш Василий Васильевич даже не генерал.

— Потому и полковник.

— Но не стратег.

— Не каждому дано.

— Это да! Ещё по одной?

— По-маленькой! За твоё предложение!

— За наше! — поправил Бугров.

— Ага! За наше правое дело. Быть нам с тобой, Пётр Николаевич, не столбовыми дворянами, а по-настоящему феодалами, князьями… Если получится. А то и глядишь…

— Получится-получится, Владислав Сергеевич, тьфу, тьфу, тьфу! — суеверно сплёвывая через плечо, перебил Бугров. — Главное, ввязаться. Идея. Разведка. План, а уж потом… Из главных калибров… И все дела. Будь здоров!

— И ты тоже будь!

Выпили.

На второй день они вернулись в город. Голова у губернатора уже не болела. Помог воздух, баня, массажистки и… видение будущих светлых перспектив.

Бугров как и обещал губернатору, переговорил, но не с экс-полковником Малышкиным вначале, а совсем с другим человеком, как и обязан тому был, из Конторы. С тем, который рекомендовал его в помощники к губернатору. Одному из заместителей Директоров ФСБ.

Разговор прошёл на строго конфиденциальной основе. По специальному номеру секретной сотовой связи. Практически ночью. В Москве был ещё «рабочий» вечер. Человек сразу понял идею и задачи. Особо уточнил роль Ольги Леонардовны, объекты реприватизации… Силы, средства… Как ни странно, Бугров вообще такого не ожидал, зам директора ФСБ одобрил предстоящие задачи, благословил. В случае чего даже обещал помочь своими людьми. Но генерала Малышкина — уже генерала! — предложил не трогать, разработать и осуществить второй вариант. Самостоятельно. Он перспективнее. Через спецов из МВД. «Плацдарм в крае должен быть разминирован и очищен», намекнул он.

Получалось, отметил для себя Бугров, не так уж губернатор и прост, если решил податься в князья, ещё тот стратег… Или он тоже в связке с конторскими… Бугров задумался.

46

Семён Бадаевич разглядывал Пастухова, смотрел в упор, как в первый раз, изучал…

— Ты не плохо выглядишь, Пастухов, в твои-то годы, хоть и постарел, — участливо заметил он, хотя улыбка говорила об обратном. — Сколько ты уже на пенсии, десять лет? двенадцать? Бедняга. — Пастухов не ответил, всё с той же ненавистью смотрел на генерала. — Ну, ну, зачем уж так недружелюбно… — Ёрнически посетовал тот. — Я же мирный, спокойный человек, когда мне не мешают. А ты? А ты взял и нарушил мои правила. Кстати, правила не только мои, они наши. И это не прощается. Я бы мог приказать убить тебя ещё там, за воротами, вместе с твоими гавриками, а я вот, видишь, миндальничаю с тобой, разговариваю, да… — Семён Бадаевич, вздохнул, улыбка с лица сошла, не поднимая головы, он зло посмотрел на Пастухова. — Хотя, признаюсь — теперь можно говорить — очень жалею, что ты живым на пенсию вышел. Жалею. Лучше бы ты сдох в какой-нибудь командировке. Всем лучше бы было, тебе — в первую очередь. Чего смотришь, чего? Я знаю, о чём ты думаешь… — Генерал повысил голос. — Но ты главного не знаешь, что все твои потуги засадить за решётку всех преступников, ха-ха-ха… заканчивались обратным. Помнишь? Они все на свободе. Да, представь себе! За небольшим исключением естественного отбора. И, заметь, это я говорю откровенно, твоё время и время жегловых прошло, кануло… Потому что те, за кем ты охотился, это умные, уважаемые люди. За ними деньги, большие дела, очень большие возможности. Тебе и таким как ты, не стоять у них на пути. Сомнут. Не веришь? — Генерал вновь весело рассмеялся. — Хорошо, посмотри где ты, и где я. Ну, увидел, понял? То-то… — Генерал протянул руку к глобусу, на что-то надавил. Глобус приподнялся, послушно раскрылся на дольки. В середине открылась батарея различных бутылок. Вытянув одну, коньячную, и низкий пузатый бокал, генерал гулко, зубами, выдернул пробку из бутылки, выплюнул её на стол. Пробка отскочила, скатилась со стола, генерал не обратил на неё внимание, майор тоже, налил немного коньяку… — Тебе я не предлагаю, — бросил он Пастухову, — У тебя же язва наверное старческая, бережёшься, не пьёшь, — заметил он, с явным удовольствием на лице принюхиваясь к напитку, Вольку с КолаНиколой он по-прежнему не замечал. Генерал отпил, облизываясь и смакуя, держа бокал в ладонях, грел коньяк. — Ты никогда не думал, дорогой Григорий Михайлович, почему все последние твои дела заканчивались провалом, не думал, а? — Пастухов молчал. — Я тебе скажу. Ты был под колпаком. И все твои люди тоже. А почему, спросишь ты… Отвечу: потому что уже тогда в стране работали другие установки. А ты не заметил. Потому что дурак. И все, кто с тобой, тоже дураки и кретины…

— Хрен там, — дёрнулся КолаНикола. — Это вы дураки и кретины, и все кто с вами тоже. Вы не учитываете людей, народ, время…

— Мол-лчать! — не повышая голоса и не глядя на Свешникова отчеканил генерал. — На ваших людей, господин Свешников, или как вас там, вместе с вашим временем, нам глубоко наср… Я понятно выразился, господин главный редактор? Думаю, уже бывший. Таким как вы, замечу, — генерал холодно взглядом мазнул по лицу Свешникова, — лучше молчать в тряпочку и не лязгать зубами, иначе раньше времени их потеряете. Не спешите. Уверяю вас, ваше время уже закончилось. — Семён Бадаевич вновь уставился на Пастухова. — Так вот, мой дорогой полковник, чтобы ты тогда не делал, чтобы не замышлял, мы немедленно принимали контрмеры.

— Сука! Крыса! Сволочь! — Не разжимая губ, выдавил наконец Пастухов. — Так вот мы кому обязаны! А я то думал… Это ты нас сдавал.

— Я! Да я… Не всегда я, но от моего имени — это точно. — С весёлой усмешкой признался генерал. — Я же не мог позволить тебе и твоим оперативникам перебить или пересадить всех хороших людей… Потому и отстреливали вас, и в засады вы попадали, и вообще… Удивляюсь, как ты вообще выжил!

Майор, как верный пёс, с тем же непроницаемым лицом стоял рядом с генералом, слушал.

— Для этого я делал всё что в моих силах, да, — с улыбкой продолжил генерал. — И, как видишь, успешно. И не думай, что всё что ты видишь и слышишь по телевизору правда. Это тоже мы. Тоже мы работаем. И Думский трёп, и заверения в борьбе с коррупцией, и вся эта театральная и прочая попса — это мы. Потому что это время наше! Время наших людей! И в Думе, и в правительстве, и в регионах, везде… Власть сменилась на бывших военных и ментов, а вы и не заметили…

— Мы заметили! — крикнул Свешников. — Мы боремся с вами. И мы уничтожим вас.

— Ещё одна реплика, Свешников, вы — первый труп…

— Ага, только попробуй, только попробуй пальцем тронуть, гнида.

— Майор… — генерал скривился, повернул голову к майору…

— Может всех сразу? — глухо, всё так же без окраски в голосе, переспросил майор.

— Хорошо, через минуту… — согласился Семён Бадаевич. — Я не всё ещё этому сказал. — Генерал вновь отпил из бокала, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. С видимым удовольствием затянулся, не открывая глаз, дым выдохнул в лицо Пастухову.

— Замечу, Пастухов, те, что были с тобой, как и эти, — он небрежно качнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой в сторону Свешникова и Вольки, — просто говно, не люди. Извини, пожалуйста, за моветон, в переводе никчёмные людишки. Тупые и ограниченные. Как и ты, в принципе. Потому и получили своё. И эти тоже скоро… Вместе с тобой. — Он помолчал, и неожиданно рассмеялся… Ха-ха-ха! Как колобок… От бабушки ушёл, от дедушки ушёл а от нашего майора никто ещё не уходил… — Генерал как бы расстроено взглянул на майора и небрежно махнул рукой… — Всё. Они мне надоели. Убери их. Только не здесь…

— Лучше при вас. Чтоб вы не сомневались… — Предложил майор.

— Не возражаю. Чтоб мне спокойнее спалось… Правильно! Командуй.

Майор, не глядя на злые лица, особенно глаза обречённых, направленные на него, кивнул генералу, и сунул в рот свисток. На короткий свист, за спинами «гостей» возникли три бойца в камуфляже без опознавательных знаков и масках, надели на всех обречённых наручники. Грубо дёрнув, поставили их на ноги, толкнули к лестнице…

Пастухов остановился.

— Отпусти ребят, — указывая на Свешникова и Вольку, потребовал он. — Не бери лишний грех. Они не причём.

Генерал усмехнулся.

— Нет, дорогой мой, как говорится, кто с мечом к нам пришёл, тот, сам понимаешь… И вообще, одним меньше, одним больше… тьфу, а не грех. — И пригрозил. — Топай давай, а то поползёшь…

Когда нас затолкали в микроавтобус и закрыли дверь, я с опозданием сильно занервничал. Никак не думал, что этим окончится. Никак! Уверен был, что представится случай вырваться. Обязательно! Мы сможем отомстить и генералу, и майору. Майору в первую очередь. Идиоты! Придурки!

Машина дёрнулась и поехала.

Поверили. Кому поверили, кому? Да у него на лбу написано, что он холуй и убийца! И генерал оказывается большая сволочь. Правильно дядя Гриша говорил. Крот он. Своих сдавал. Это же надо! Ай, дерьмо, ай подонок. А мы-то, а мы… Как последние дураки на удочку попались. Поверили. Кому поверили? Это дядя Гриша поверил, расчувствовался, в «слёзы» поверил. Как же… «Вы моего отца из боя вынесли, спасли, я вам обязан, мы с матерью вам по-гроб…» Сволочь! Прихвостень! Актёр, падла… И мы хороши. Я, КолаНикола… Лоханулись… Что делать? Что теперь делать? Нас убивать везут. Нас! Меня!! Я задёргал руками. Разговаривать мы не могли. Каждому налепили скотч от уха до уха… Я попробовал сорвать его, зацепившись щекой за боковину сиденья, но больно ударился, чуть ухо не оторвал, машину подбросило, да и обшивка скользила. Что… Что делать? Наручники врезались в запястья, не снимались. Они мне мешали, я не привык к ним, они лишали меня привычной свободы, действий. Были впервые на моих руках. К тому же, за спиной. Куда нас везут — было не видно. Окна микроавтобуса густо тонированы, водительское место отгорожено стеклом. За рулём был майор, на пассажирском сиденье генерал. В кителе и в фуражке. Ни охраны, ни сопровождения с нами не было. Ни впереди, ни сзади. Мне это показалось странным. Хотя ничего не объясняли, скорее наоборот. Они нас не боялись. Всё было предрешено.

Для нас предрешено.

Машина давно уже выехала за ворота и неслась с приличной скоростью. Назад они не оглядывались, тем не менее, в любую минуту могли оглянуться, этого нужно было опасаться. КолаНикола, борясь с наручниками, ёрзая задом, выделывал руками и плечами странные движения, выворачивая руки вперёд… Ему это удалось! Он умудрился переступить через скованные браслетами руки! Я попробовал повторить… У меня так не получилось. Не хватило гибкости, вернее каких-то сантиметров. Только запястья заломило от боли. Дядя Гриша вполне спокойно наблюдал за нашими действиями, просто ждал. Вот нервы у человека. Неужели он не боится, неужели он сдался… Я нет! Нет, нет… И КолаНикола тоже.

Машина свернула с шоссе, выехала на просёлочную дорогу, её сильно затрясло. Мы запрыгали на сиденьях, словно бочки в кузове. С нами не церемонились. Водителя наше состояние ни сколько не беспокоило. Он рулил. И генерал за боковую ручку держался. Нахохлившись, смотрел вперёд. Фуражку он уже снял или она слетела. Сволочь! Гад! Ну подожди…

За окнами микроавтобуса, уже в самой вблизи, замелькали деревья и кусты… Нас везут в лес, в глубь, понял я. Ну правильно, тайга большая, кустов много… Осень… Пока искать начнут, снег пойдёт… а весной… Ха, весной! О страшном думать не хотелось. Приедем, копать заставят… Хрен вам… Хотя… Это хорошо, это здорово! Лопатой можно атаковать, лопатой! Это тоже оружие. Я помню некоторые элементы и нападения сапёрной лопаткой, и защиты. Нас учили. Я даже метал её в цель. Попадал. Если лезвием — запросто рассечёт… Но если лопата сапёрная, а если совковая? Ха, совковой могилы не копают, только штыковой. В штыковую и пойдём. Я первым лопату возьму. Скорее бы приехали… нет, пусть едет, пусть едет… Наручники лишь бы потом сняли. Поделиться мыслями я не мог. Даже губы разжать под скотчем не мог… Думал чем-нибудь проткнуть ленту, но… Машину так трясло, что можно было не губы, лицо разбить… А мы всё дальше забиралась в гущу леса.

Уже ветки вовсю хлестали и скрипели по кузову… Паника вновь охватила меня. А если не снимут наручники? Если так просто… расстреляют… Расстреляет этот, прихвостень, майор… Тогда… Об этом думать не хотелось. Но страх уже не отпускал. Предчувствие самого худшего заполняло мозг, душу… Даже руки начали коченеть… КолаНикола в это время, блестя металлом наручников перед носом, сорвал скотч со своего лица и с лица Пастухова. Перебрался ко мне. Действовал. «Ой», я не удержался, вскрикнул от мгновенной боли на лице… Липкая лента упала под ноги… Я же не брился, отросла за день щетина. И скотч противный. Я сплюнул… Мы с Пастуховым шумно дышали, КолаНикола прижимал палец к своим губам, предупреждающе вращал глазам, молчок, мол, ни звука. Эти действия почти отогнали страх, я его утопил где-то глубоко в себе, под крышку, и наступил на неё… Кажется. Во мне зажёгся огонёк надежды… кажется… и несмелой уверенности. Тонкой-тонкой. Как звенящая струна. Выдержит, не лопнет? Ощущения опасности, но и некоторой возможности спасения будоражили нервы, сверлили сознание… Ну-ну, а вдруг, авось…

Машина наконец, клюнув носом, затормозила. Мы отлетели вперёд. Поднялись с пола. Хлопнув дверями, водитель и пассажир вышли, мы сжались в ожидании. КолаНикола боком к двери… Едва дверь распахнулась, КолаНикола с криком, «кей я», резко выбросил ногу вперёд, и… промахнулся. Майор поймал его ногу, резко выдернул каратиста из машины, как медведь рыбу на берег. Затем, убедившись, что мы поняли его возможности, вежливо указал нам рукой, прошу, мол. Мы с Пастуховым выбрались.

— Построились, — не глядя на нас, приказал майор. Машина стояла на зелёном травяном островке. За нашей спиной густой кустарник, и высокие деревья… Глушь. И никаких лопат. Только руки в наручниках. Но можно было кричать… Словно угадав, майор заметил. — Кричать можно. Сколько угодно. Никто не услышит.

Кричать расхотелось, но высказать, гаду, можно было всё, что накопилось, и ему и генералу, пусть сами строятся, сволочи, я открыл рот. Майор опередил, обратился к генералу.

— Может быть вы сами захотите, товарищ генерал… не приходилось?

— Стрелять? А почему и нет? По таким мишеням… С удовольствием. Дай-ка твой… — Генерал протянул руку… Майор достал пистолет, снял с предохранителя, передёрнул затвор и рукояткой протянул генералу. Тот взял его… Взвесил на вес… С усмешкой оглядел нас… словно прицеливаясь, с кого первого…

У меня кровь мгновенно из тела испарилась… Волосы на голове от ужаса тоже исчезли, я превратился в сухой сгусток застывших нервов, судорожно сглотнул. Зрачок пистолета, тяжело глядя, перемещался от одного приговорённого к другому… И ничего сделать было не возможно. Нас отделяло метра четыре, пять…

— Пожалуй, со свидетелей начать, а? — не спуская с нас ствол пистолета, словно советуясь с майором, произнёс генерал, и неожиданно качнул ствол в его сторону. — Извини, майор. — И нажал курок. Послышался сухой щёлчок…

Осечка?!

Всем телом вздрогнув, белея лицом, генерал, тыча пистолетным стволом в сторону майора, несколько раз так же безуспешно, раз за разом нажал на курок… Выстрела не было. По-крайней мере майор не падал… Хотя, честно скажу, я уже готов был… Едва стоял. Майор наоборот, не шелохнулся, стоя от генерала метрах в двух, не больше, он улыбался. Хотя, улыбкой это назвать можно с большой натяжкой. Так где-то примерно «улыбается» волк, если он вообще может улыбаться. Когда генерал понял и перестал в пустую щёлкать, майор вынул из своего кармана обойму с медными мазками патронов в ней, и продемонстрировал генералу. «Ах, ты ж…», с неожиданно плаксивым лицом вскрикнул генерал, и бросился на майора. Мы во все глаза смотрели на это представление, боясь поверить.

Майор, не боясь нападения, коротко шагнул навстречу генералу и чуть в сторону, взмахнул рукой, генерал вещмешком упал ему под ноги.

Оп-па!

Кровь у меня хлынула в голову, стучала в висках, грудь распирал тонкий микрон надежды и вагон удивления. Сердце молотом бухало… Ко мне и ноги вернулись, и к напарнику, я вижу, и к КолеНиколе. Они, как и я, несмело переступали с ноги на ногу… Даже чириканье птиц я услышал, не считая кукушкиных сообщений. Майор шагнул к Пастухову: «Повернитесь», приказал он. Через минуту мы все были свободны.

— Ты не убил его? — спросил Пастухов, опираясь на Свешникова.

— Нет, не должно бы. Притворяется, — ответил майор.

— А надо бы, гада… — прошипел Свешников. — Ублюдок! Убить нас хотел. Подонок! А ещё генерал.

— Меня первого, — беззвучно хохотнул майор.

— Ну, ситуация… Слава тебе Господи, опять живы остались! Я придти в себя не могу, — признался Пастухов. — Аж ноги ослабли.

— У меня тоже, — заметил КолаНикола. Очки его зло блестели, воздушная шевелюра на голове дыбилась. — Дрожат поджилки. Ну ты, майор, устроил нам цирк. Чуть сердце не разорвалось.

— А я вообще думал копец… — честно сознался я. — Уже это… — остальное я глазами выразил, так было проще… Слов пока ещё не было, не вернулись.

— И что мы с мешком этим делать будем? — Спросил КолаНикола, толкая ногой ничком лежащего заказчика. — Не обратно же говно в город везти, а? — КолаНикола изобразил вдруг пугающее лицо, хриплым голосом взревел. — Вставай давай, падаль поганая, не притворяйся. Я — твоя смерть пришла!

Семён Бадаевич ойкнул, и ещё больше сжался. Мы рассмеялись… Сначала негромко, потом громче, потом в голос — на весь лес, взахлёб, истерично… У меня смех сорвался на икоту, дядя Гриша, держась за живот, на траву хохоча опустился, КолаНикола, вдруг, стал на руках от земли отжиматься… Нервы, нервы, нервы…

Майор только улыбался, глядя на нашу реакцию-релаксацию, не мешал. Отошёл в сторонку, достал телефон, с кем-то коротко переговорил… Вернулся, сказал.

— Всё, братаны, поехали, времени нет.

— А с этим как быть? — спросил Пастухов. — Оставлять нельзя.

— С собой возьмём, — махнул рукой майор, и пояснил, — до трассы. — Больше он объяснять ничего не стал, наклонился к лежащему, скрепил его руки наручниками. Без особого внешне труда поднял, встряхнул, подтащил к машине, забросил во внутрь. Семён Бадаевич решил видимо не проявлять признаков жизни, остался лежать на полу. Пастухов сел к водителю, а мы с КолаНиколой переступили через нашего несостоявшегося убийцу, разместились впереди… Поехали…

Разворачивались и выбирались из леса долго. Удивительно долго. Деревья, вместе с кустарником стеной преграждал дорогу. Везде или почти везде! Водителю всё время приходилось петлять. Удивительно было, как быстро мы въехали, и как трудно было выбираться. На выезде на загородное шоссе, нам фарами посветил тёмный микроавтобус, стоящий на нашей стороне, на обочине…

Майор остановил машину, вышел, открыл дверь с нашей стороны. Из чёрного микроавтобуса, «мерседес», вышли два человека, в одинаковых костюмах, с одинаковыми короткими стрижками, одинаковой походкой, в ногу, прошли к майору. Молча, здороваясь, кивнули майору головами, молча заглянули к нам в салон. Майор, так же молча указал головой на лежащего… Понимающе переглянувшись, «братья» нагнулись и вытащили очнувшегося уже и брыкающего ногами генерала.

— Сам пойдёшь или успокоить? — ровным голосом спросил один из встречающих.

— Сам, — плаксивым голосом ответил генерал.

— Тогда иди, — посоветовал всё тот же, и подтолкнул генерала. Генерал едва не упал, ноги не шли. Не обсуждая больше проблему, «братья», подхватив «тело» под руки, легко потащили его в свою машину.

— А кто это были? — глядя им в след, спросил я майора.

— Это… — переспросил майор, и весело усмехнулся… — Дед Пихто и его ребята, мальчик. — Закрыл дверь и прошёл на водительское место.

На обидное прозвище я не отреагировал, потому что первое было важнее. Про деда Пихто я часто слыхал, особенно в детстве, а вот о том, что у него были ещё и ребята, такие вот… Этого я не знал. Серьёзные ребята, отметил я про себя, опасные.

Наша машина поехала, а КолаНикола, проследив взглядом, сообщил вдруг:

— Ааа, я понял. На мерседесе номера администрации президента или правительства. С трёхцветным флажком на номере. Видел? — И неожиданно легко ткнув меня локтем в бок, восхитился. — Ну, наш майор, молоток мужик, здорово сообразил. Это наверное из Службы собственной безопасности ребята. С рук на руки сдал, и не замарался.

— И мы тоже, — заметил я.

— Ну, мы… Мы — это мы!

47

Выйдя из СИЗО, Семён Израилевич Петерс удачно ушёл от «хвоста». Оглядываясь, вскочил в последний момент в отходящий вагон метро, на следующей станции торопливо перебежал в вагон идущий в обратном направлении, проехал до Кольцевой, там пересел не на Кольцевую, а на встречную радиальную… Ушёл… пока… скинул человека с хвоста. Избежал. Он это сделал профессионально, не задумываясь, из животного страха. Своего «коллегу», ведущего его от Следственного изолятора № 1 он не видел, даже не оборачивался, но хорошо понимал, уверен был: он есть, получил задание, он следует, и он задание выполнит… Шёл, каждую секунду ожидая пулю в спину или голову. Загривком это ощущал, чувствовал. В метро держался подальше от края платформы, прятался за спинами пассажиров. Понимал, он грубо нарушил инструкцию, раскрыв данные высокопоставленного сотрудника ФСБ работающего под прикрытием, назвал номер его телефона и должность. Это трусливое, спонтанное решение ставило крест не только на его профессиональной жизни, но и на физической в первую очередь. Так должно быть! Это конец. Его сотрут даже из тех баз, которые давно и строжайше засекречены, спишут в ещё больше засекреченный архив, и всё… если он мгновенно не скроется, не спрячется. Потому и запрыгнул в закрывающиеся двери вагона метро. Сделал первый шаг к спасению своей жизни. А дальше…

Дальше нужно было выбирать одну дорогу из множества… Прятаться на Западе или в своей Прибалтике, уже не безопасно, скорее наоборот, туда и направят за ним ликвидатора. «Гаситься» нужно скорее всего на Востоке страны, решил он. Где-нибудь за Уралом, в Сибири или глубже… Мысль о пластической операции он отбросил сразу, как затратную, не гарантирующую никакой врачебной тайны, а убирать за собой хирурга — их там много — времени нет. Да и ситуация не та. Исчезать необходимо было прямо сейчас, с этой минуты, даже секунды. В возможностях генерала и конторы он не сомневался, достаточно было увидеть хотя бы того же майора, освободившего Петерса из следственного изолятора — тот ещё тип, свой, конторский! Такой придушит и не поперхнётся. Всё сделает, чтобы выполнить приказ. Значит, аэропорты для Петерса уже закрыты или будут в ближайшее время закрыты, железнодорожные станции тоже… Следовало действовать быстро, пока люди майора не заняли «точки»… Если только на какой ближайший поезд успеть… отходящий… сейчас… без билета… А там… Там видно будет.

Таким образом Петерс оказался сначала в вагоне скорого поезда «Дальний Восток», потом, всего через несколько дней — увы! — благополучно был снят с поезда линейным нарядом милиции — не то нюх у милиции собачий, не то проводники куда следует сообщили. С руками в наручниках за спиной, Петерс был доставлен в линейное отделение железнодорожной станции. Для милиции он оказался человеком без паспорта, без пассажирского билета, без постоянного места жительства, без прописки, без вещей, без какой-либо справки, объясняющей кто он, куда и откуда. Сам он притворился немым, ничего не понимающим, будто бы бомжем. Так он и выглядел. От него не очень хорошо пахло, лицо в щетине, внешне помят, напуган, нервничал… Дежурный милиционер, старший лейтенант, привычно составил протокол, задержанный подписывать отказался. Дежурный и не настаивал, нет, так нет. Кому он такой нужен, старик?! Его можно было утром отпустить. Ни в каких базах он не числился, «не был», «не задерживался», «не привлекался»… Таких, на практике старлея, было много, каждый третий, если не второй, но… При нём были деньги, много, российские купюры: пять тысяч рублей пятисотенными банкнотами. По меньшей мера — это было странно, на взгляд дежурного офицера милиции, подозрительно, явно тянуло на статью за грабёж или кражу. С этим следовало разобраться, но утром… Дежурный офицер так и поступил, продлил задержание до утра… А утром позвонил местным РУБОПовцам, вдруг это их клиент. Пожилым бомжем, без документов, с деньгами, неожиданно заинтересовались, прислали сотрудника… В результате чего появился новый для Петерса протокол допроса с важными фактами: у него, бомжа, вчера снятого с поезда, при задержании оказался штык-нож армейского образца, и два пакета с белой мучнистой консистенцией по восемь граммов каждый, в последствии оказавшимся героином. Тяжёлым наркотиком… Оба-на! Приехали!

От удивления, у Петерса глаза на лоб полезли. Он испугался, занервничал, но следователь его слушать не стал. Обрадовано потирал руки: «Поздравляю! Вот ты и попался, субчик-голубчик! — объявил он, — Мы давно тебя пасём, падла старая! Ты попался в результате плановых оперативно-розыскных мероприятий ФСКН. Ты понял, да? Мы всё про тебя знаем, ты наркокурьер. Давно ждём тебя. И как ты понимаешь, светит тебе, папаша, тюремная баланда лет на пятнадцать— двадцать, это в лучшем случае». После чего собрал документы, приказал задержанного увести, и сам удалился. Время было позднее. Задержанного доставили в камеру. В одиночку. Там он расплакался, начал бить в дверь кулаками, рвать на себе рубашку, но на тюремного охранника это явление никакого эффекта не произвело, так обычно все на его месте себя ведут… На самом деле Петерс устроил спектакль. Холодно размышлял — во что он вляпался, и что ему «шьют». Решил, что может быть оно и к лучшему. Только бы не такую статью, и не пятнадцать лет. За бродяжничество бы, на поселение бы… Подальше бы, в глушь бы. Думал, пока исполнял роль. Кричал, что не виноват, что следователь его с кем-то перепутал, его подставили, и тому подобное, охранник закрыл окошко в камеру, спокойно двинулся дальше: «Ничего, поорет и заглохнет. Не заглохнет, успокоим».

Всего лишь через несколько часов Петерс, уже утром, ещё пытаясь что-то конвоирам объяснить, высказаться, но всё также безуспешно, попал в профессиональные руки сотрудников службы по контролю за оборотом наркотиков. Точнее, в вагон, только уже специальный, в одноместную камеру. Вагон был не пустой, заполнен спецконтингентом, которых везли по этапу. С этого момента ощущение географического пространства и времени Петерс потерял: окна в его «однушке» не было, от спёртого воздуха его тошнило, было холодно, вагон качало, дёргало. Снова, опять где-то глубокой ночью, его пересадили в спецмашину, повезли в СИЗО, как догадался Петерс, но, ошибся.

Не ошибся он в другом: снова попал на допрос. Довольно странный. Без наручников и за столом с бутылкой водки и закуской. И допрос, не допрос, скорее беседу, вёл человек в штатском, он представился:

— Отец, только не обижайся, это, как видишь, не изолятор, и я не следователь, а скорее твой адвокат, если так можно выразиться, друг, значит. Давай дёрнем за знакомство, друг! — И поочерёдно сунул горлышко бутылки в стаканы.

Петерс ничего не понимал, но видел в этом какую-то для себя возникшую возможность, хотя бы сбежать, например…

Выпили. Захрустели солёными огурцами…

— Я не наркокурьер, я не…

— Да знаю я, отец, знаю. Не парься. Одно тебе скажу, по-секрету: тебе, брат, повезло. Сильно повезло, что к нам попал, ко мне. Мы тебя в обиду не дадим. Хоть и БИЧ ты, но ты мне нравишься. Такой же, внешне, как мой отец, крепкий, надёжный, корень. Нам такие нужны.

— А кому нам? — осторожно поинтересовался Петерс.

— Ха, это позже. Сначала нужно доказать, что ты свой, надёжный, потом и… А может и не нужно ничего доказывать… Доказательства у нас все есть… Статья у тебя, брат, извини, нарисовалась тяжёлая, как твой героин, и сам ты… какой-то тёмный, запущенный. Ещё и этот наркотик…

— Это не мой…

— Да понимаю я, понимаю. Не парься же, говорю. Ещё по стакашке, Ваня, а? Слушай, а можно я тебя буду Иван Иванычем называть, а? Не возражаешь? А то — бомж, да бомж, как-то не серьёзно, ну?

— Валяйте! — разрешил Семён Израилевич, судорожно пытаясь разгадать игру адвоката. Хотя ничего внятного пока не вырисовывалось.

— И хорошо, за это и выпьем. За знакомство и дружбу! Будь, старик! Чтоб дома не журылысь! — Адвокат опрокинул в рот содержимое стакана, вновь захрустел огурцом… Потом сам себе вдруг удивился: — А чего это мы так негостеприимны, понимаешь, а? Почему жратвы нормальной на столе у нас с тобой нет, не понимаю! — Даже негромко стукнул кулаком по столу. — Странно! Ничего, батя, извини, сейчас организуем. Наведём порядок! — Протянул руку к телефону, нажал три кнопки: — Алло, два ужина нам, мне и гостю. Мухой! — И, хохотнув, отодвинул от себя телефон. — Щас, отец, накроют поляну! Не обижайся. — И выставил на стол ещё бутылку водки. — Гульнём.

Петерс осторожно огляделся. Комната напоминала гостиничный номер, только самого низшего разряда, и запах в ней был затхлым. Но, как и положено в гостиницах, у стены платяной шкаф, окно под шторами, заметна ажурная решётка на окне, в углу комнаты раковина с умывальником, у стены одноместная кровать под шерстяным армейским одеялом и подушкой пирамидой, половичок, дверь, тумбочка с неработающим телевизором, дешёвая люстра под потолком и тем столом, за которым они сидели.

— Кстати, мы и девочек можем заказать! Как ты смотришь, под занавес, а, на десерт? Заглядываешь ещё на девочек, друг, охотишься… Я не пропускаю… Ха-ха-ха… Как говорится, ради этого и живём. О, а ты, я чувствую, тот ещё хулиган, да, нет? Я тоже… Ха-ха-ха… Хо-хо-хо… Глаз у тебя, я смотрю, хитрый, как у охотника. Ты, кстати, любишь охоту на этих, на зайцев, кроликов, на лося, например, медведя, а? Я люблю. Любишь с ружьишком по лесу побродить, любишь?

— Случалось.

— С двустволкой, с карабином? — адвокат совсем не пьяненько, остро блеснул взглядом, и мгновенно спрятался за сладкой улыбкой. — Ооо, я, например, только с карабином. Отличная штука. На спор коробок спичек с пятнадцати метров сбивал, да. А ты? Ты можешь? В эту вот бутылку, с пятнадцати метров, в этикетку, как думаешь?

Петерс слушал вроде бы вполуха, как захмелевший собутыльник, но был трезв и очень внимателен. В пьяненькой забалтывающей речи адвоката угадывал серьёзность беседы. Адвокат старался понравиться ему, гнул какую-то свою главную линию. Петерс старался это разгадать… Изображал захмелевшего лоха. А что касается меткости стрельбы, Петерс мог бы фору адвокату дать, без спора и на деле, что и без оптики с тридцати метров не промахнётся в пуговицу на рубашке у его горла, но неуверенно пожимал плечами.

— Ты мне не веришь, отец, не веришь? Я тебе докажу. Прямо с утра и докажу. И ты покажешь… Бутылки у нас есть… Ха-ха-ха…

Дверь без стука распахнулась, через порог шагнул молодой мужчина с пустым, непроницаемым лицом, в спортивном костюме, кроссовках, с крепкой грудью и шеей, в руках он держал поднос накрытый большой салфеткой…

— А вот и наш ужин, отец, — обрадовано хлопнул в ладоши адвокат. — Ставь сюда, брат. — Приказал «официанту». Тот молча выполнил распоряжение. — Свободен, друг. — Адвокат махнул спортсмену рукой. Тот также молча повернулся и вышел. — Ну, посмотрим, батя, что нам Бог послал. — Воскликнул адвокат, сдёргивая салфетку. — Ууу… Красота какая! Наливай!

Петерс уговаривать себя не заставил, честно исполнял роль проголодавшегося лоха. Полагая, на сытый желудок легче размышлять, и мало ли когда ещё так придётся поесть.

Утром, адвокат зашёл за Петерсом, трезвый и бодрый, с завтраком на подносе. Завтрак был простым и лёгким: чай, капустный салат, бутерброды с колбасой… Позавтракав, прошли на стрельбище. Да, именно. На территории был самый настоящий боевой тир. Под землёй, в двух уровнях: двадцати пяти метровый и пятидесяти. Прекрасно оборудованный. На десять мест, с принудительной вентиляцией, кондиционером, с электронной сменой и подачей мишеней, с поперечной и продольной протяжкой с разной скоростью, с микшерским пультом освещения и подачей ветра разной силы с боков и навстречу… С наушниками и очками от ветра.

В первый день стреляли с азартом, не меньше трёх часов. До обеда. Из двустволок. По фигуркам диких животных… Уйму патронов извели. После обеда тоже. Адвокат откровенно радовался, видя, что Иван Иванович заметно прогрессирует в стрельбе. От попаданий в «молоко», до тридцати— сорока процентов поражения… В последующие ещё четыре дня с двустволок перешли на карабины, в конце недели переместились в пятидесятиметровый тир. Там Петерс стрелял уже из Калашникова и из СВД, с оптикой. По статичным мишеням, по движущимся. Мишени тоже изменились, стали мелкими. Армейскими. Петерс успешно осваивал науку. Адвокат заметно доволен учеником был, радовался, хвалил. Вначале он «догнал» своего учителя, адвоката, потом и перегнал его: поражал уже цели в основном только в десятку… Почти пуля в пулю. Адвокат только языком восхищённо цокал и шлёпал себя по ляжкам:

— Ну ты, отец, даёшь! Ну, даёшь, дед! Не ожидал! Бомж бомж, а все цели уже наповал! Такой талант в тебе открылся. Ты же прирождённый стрелок, батя, оказывается Тебе бы на Северах жить, пушниной промышлять, цены бы там не было, а ты, наркотиками, понимаешь, балуешься, — короткий хохоток, и опять тот холодный испытующий взгляд на Петерса, и вновь широкая улыбка. — Шучу, отец, не обращай внимания. Это от зависти. — Забалтывая, хлопал адвокат в ладони. — Это дело нужно отметить. Как думаешь? — Глядя на Петерса, щёлкал себя по горлу. — Или продолжим?

— Лучше продолжим… если патроны ещё есть.

— Ну, патронов у нас с тобой, Ваня, хоть ж… ешь. Давай! — И они вновь принялись заряжать винтовки.

Адвокат стрелял почти вровень с «учеником», Петерс это отметил.

Он уже понимал к чему его готовят, не возражал. Работа для Петерса была привычной, знакомой.

— Ну, мастер! Ну, ты мастер! Молодец, Иван Иванович. По секрету скажу, выполнишь также хорошо работу, как сейчас, — рассматривая дырки от пуль в центре мишени, откровенно радовался учитель, — с бабками будешь, с чистым паспортом и на все четыре стороны… а-ля-улюм… гуляй, Вася. Хоть в Москву, хоть за бугор… Как говорят, с чистой совестью. Ха-ха-ха…

«Ученик», снаряжая магазин винтовки, спросил:

— Какую работу?

— Такими темпами, — адвокат кивнул головой на изрешеченную мишень, — скоро узнаешь, и на свободу…

— Это правда? — голосом лоха, спросил Петерс. — Серьёзно?

— Я тебе говорю, брат. Серьёзнее не бывает.

48

Я дома. Глажу брюки. И не удивляюсь себе. Ха!

Это бы раньше, до армии, я бы не поверил: мне брюки всегда гладила мама. И рубашки, конечно, и трусы с майками, и… — всё, в общем. И даже ботинки чистила! Потому что мне было не до того. У меня же школа, дела! Да и не умел, уверен был, знал, пацаны засмеют, потому что это дело сугубо не мужское, а женское. А вот сейчас, после армии, глажу всё сам, и чищу тоже, делаю это легко, автоматически. Потому что привык. Поменял взгляды. Вернее, приучили. И нормально. Помаши-ка утюгом или щёткой, женщина, чтоб всё в струнку и блестело, ха… Руки отвалятся, и ноги тоже. Утюг ведь не чайная ложка, и даже не столовая. Это мне легко, тренированному да закалённому, сержанту запаса, а матери, в смысле женщине… К тому же, я слышал, женщину беречь надо, тем более мать. Потому и не даю ей к утюгу прикасаться. Да и думается в это время хорошо, продуктивно.

Мы вчера ездили к Забродиным. На поминки. Я, дядя Гриша, Свешников и Волков. Всем составом. Странно, конечно, вдвоём бы или втроём — куда ни шло, понятно… Но с нами Волков Борис увязался Фатеевич. «Я с вами тоже поеду. Сказал поеду и всё». Кстати, ничего мужик, нормальный. Я думал о нём хуже. Раньше думал. Теперь, когда он с нами под «расстрелом» постоял, я увидел его по другому. Но об этом не сейчас, об этом после. Хороший мужик Волков, возражать я не стал, лицом высказался: пусть едет. Сам-то я, если честно, мандражировал. Но избежать поездки не мог. Это бы раньше, до армии… обязательно бы слинял. Теперь нет. Проблемы встречаю грудью. Увидеть вдову с её дочкой, это вам не на день рождения к другу сходить, не праздник. Поминки. Да и хорошо помню изуродованное пулями лицо Евгения Васильевича… Брр-рр! Ужас! А каково им, вдове с дочкой?! Поехали. Не на моей «копейке», на волковской «тойоте»…

Нас встретили сдержанно-обрадовано. Обрадовано Пастухову, нам — троим — сдержанно, вежливо. Наташа, Наталья Викторовна, вдова Евгения Васильевича, в тёмном платье, с тёмным шарфом на шее, гладко причёсанная, встретив нас, принялась было на дяди Гришином плече плакать, он похоже тоже… Мы — трое — рядом… встали как замороженные, как памятники. КолаНикола со своей головой одуванчиком и очками на шее с верёвочкой и интеллигент Волков, не считая меня. Волков единственный из нас как подобает выглядел: в тёмном костюме и рубашке с чёрным галстуком в белый горошек. Интеллигент. Замечу, у меня с Пастуховым на ногах черные носки, я специально штаны чуть вверх подтягивал, чтоб заметнее были, а у Свешникова черный брючный ремень… Тяжёлая ситуация. Кислая. Встали в прихожей… Тоска. И обстановка такая, словно что-то в квартире лишнее поселилось. Тёмное и тягостно мрачное, с рыданиями и всхлипами. Или наоборот, как на дымящихся развалинах, после погрома… Ничего изменить нельзя, и жить не хочется.

На поминках я никогда — чур, чур! — не был, но состояние представляю. Что-то близкое я уже испытывал как-то, однажды, когда в учебку попал. Мать моя! Изменить ничего уже нельзя, а жить надо… Пришлось. Тоска! Хотя, конечно, базис разный, чего уж говорить… Там — служба Родине. Здесь — трагедия, горе! Стояли, переминались с ноги на ногу, вздыхали. Эх-х… Д-даа!.. Пока в прихожую не вошла девушка.

Молодая, с чистым лицом, с большими светлыми глазами, правда заметно опухшими, направленными куда-то в глубь себя, вовнутрь. Стройная, как все школьницы, с аккуратной фигуркой, в тёмном платье, в домашних тапочках, волосы убраны в косу, с таким же тёмным шарфом на шее, как и у матери. Лера, понял я, дочь… дочь погибшего Евгения Васильевича. Она, руки на груди, плетьми, остановилась, «Мама, ну что ты, пусть гости проходят. Здравствуйте!», опустив глаза, тихо поздоровалась она. Наталья Викторовна услышала, отстранилась, да-да, извините! — пряча заплаканные глаза, засуетилась, приглашая в комнату… Мы вежливо, пропуская друг-друга, по-армейски в затылок, вошли… Лера сразу же скрылась на кухне, принялась накрывать в комнате на стол. Мы осмотрелись. В большой комнате как и во всех таких, в принципе, одинаковый набор мебели и аппаратуры, выделять особо нечего. Кроме портрета в траурной рамочке. Здесь, в этой комнате, сейчас. Евгений Васильевич с грустной улыбкой, в мундире с полковничьими погонами смотрел на нас спокойно и чуть иронично. Портрет на тумбочке, в углу, в рамке с траурной ленточкой, и цветы… И тяжёлый запах, не привычный, не выветрившийся. Запах траура, запах горя…

— Наташа, нам бы к Евгению сначала съездить, — оправдываясь, заметил дядя Гриша. — Извини, мы не могли раньше.

— Я понимаю, Гришенька, знаю. Болит? — спросила она, осторожно касаясь его уха. Повязки на нём уже не было, только толстый слой примочек и лейкопластыря. Как набалдашник звонка на будильнике. И я, кстати, тоже кепку предусмотрительно снимать не стал, потому что не хотел диагонально стриженым пробором и зелёнкой под липучкой светиться. В зеркале вчера видел, засохшая корочка там уже в просеке образовалась.

— Ерунда, Наташа, до свадьбы заживёт, — кривя в улыбке губы, отмахнулся Пастухов.

Опять он про какую-то свадьбу, в его-то возрасте, ха, пустые намёки, мысленно усмехнулся я. Слабак! Никогда он не решится.

— Съездим, съездим, Гришенька, помянем только… — Вновь темнея лицом, согласилась вдова.

Лера на стол накрыла быстро… Последними на столе возникли бутылки с водкой. Так положено. Ритуал.

Украдкой, если так можно выразиться, я сделал всё, как поступил КолаНикола. Намазал на хлеб толстый слой масла, и незаметно для всех, слизал его, весь, как КолаНикола сделал. Я это знаю. Видел. Знакомый приём. Верный. Так всё разведчики со шпионами поступают, когда хотят оставаться с холодным сердцем, чистыми руками, горячей… этой… нет, не так, с горячим сердцем, холодной головой и трезвым рассудком, как мне сейчас надо. А потом можно и выпить необходимую рюмку. Потому что нужно. Так положено. И закусить…

Разговора за столом естественно не было. Только вздохи и звяканье вилок. Дядя Гриша сказал о погибшем свои слова, дружеские, тёплые, заверил, что будет помнить своего друга, товарища. Что и мы не будем забывать ни его самого, ни его семью… Мы дружно закивали головами: да, так и есть, так и будет. Дядя Гриша вдруг засобирался: нужно съездить, нужно… Лера глаза вскинула… Глаза… Глаза у неё, кстати, большие и… удивлённые! Нет, удивительные, потому что красивые, и ресницы пушистые, и брови вразлёт. Я это отметил машинально, как мимолётное виденье, как гений чистой… Нет-нет, то есть да-да, поймал для себя, зафиксировал это удивительное явление, поразившее и Пушкина и меня, но для будущего размышления. Потому что здесь, сейчас, за таким столом, сами понимаете… лирика не к месту. Наталья Викторовна пояснила дочери.

— Лерочка, мы на кладбище к папе съездим, а ты тут приберись…

— Ага, и Волька тебе поможет, — кивнул дядя Гриша.

— Умм…

Я возразить не успел, не потому, что заторможенный или водка подействовала, а потому что ковырял в тарелке вилкой, философствовал про себя молча, о грубых превратностях судьбы, даже подлых, о том, что совсем недавно в этой семье было и счастье и радость, какие-то свои планы у людей были, жизненные перспективы… эх! И вот, всё пошло прахом, разрушилось… И всё эта сволочь генерал, с его подонком киллером с автоматом. Ну, жизнь, копейка, мать еврейка!.. Потому и не успел возразить: с какой это стати и вообще, я тоже должен, но…

— Ага, помоги, Волька, Лерочке, помоги, — предательски поддакнул и КолаНикола. — Стол убрать, прибраться, сам понимаешь.

В его словах были явные непонятности для меня, даже несуразности, какой стол, какую посуду, я что вам тут, здесь… но, изобразив на лице подобие понимания, вздохнув, я согласился. Я же в гостях. Не маленький, не препираться же. Мне итак было тяжело смотреть на портрет Евгения Васильевича, а уж увидеть свежую могилу, это, извините, задача даже для меня не из лёгких… Они ушли. А мы с Лерой остались.

Лера…

Тьфу, чёрт, чуть штанину не сжёг… Услышал запах… Дёрнул утюг вверх… На марле чётко отпечаталась подошва утюга… Подпаленная. И горелый запах.

Я дома.

— Воля, — громко, тотчас воскликнула мама из своей комнаты — у меня вторая, которая чуть меньше, — сынок, вроде что-то горит, я слышу, не у тебя там?

Вот нюх! У меня, у меня, мысленно ответил я, отрывая марлю, с удивлением рассматривая такой же чёткий след на брючине от дурацкого утюга. Гад (утюг, конечно)! Задумался!

— Нет, нет, это у меня, чуть-чуть, — ответил я, не желая сильно её расстраивать. Эти брюки были костюмные. Мы его с мамой мне купили, когда я дембельнулся. Приехал в своей армейской разукрашенной форме, с аксельбантами, толстыми, в полкирпича погонами с сержантскими лычками, самостоятельно изготовленными из ярких пивных банок, в брюках в обтяжку… Сам теперь себе удивляюсь, какой дурак был. Но так все на дембель делали, и я тоже. Даже не сам делал, а… не важно кто. В начале я тоже так мастерил «украшения» своему дембелю. И мне в свою очередь смастерили, и альбом… А тут… брюки. Мои. Костюмные! И в чём я теперь пойду… выйду?

— Мам, а почему ты за Пастухова замуж не выйдешь? — Отвлекая, громко спросил я, удачно переводя стрелки разговора в инопланетное русло, я в этот момент пытался безуспешно затереть чёткий след утюга. Действительно, а почему нет, интересный вопрос. По-крайней мере мать замолчала про горелый запах, задумалась, сбита с толку была.

— А ты бы хотел? — Через паузу, послышался её осторожный, наполненный гаммой тревожных, вопросительных ноток голос.

— Чего хотел? — переспросил я, потому что забыл уже про свой отвлекающий манёвр, потому что пятно не исчезло, а даже лучше вроде проявилось. Вот зараза!

— Ну, чтобы мы с дядей Гришей… гха-гхыммм… это…

— А, с Пастуховым? — переспросил я, хорошо уже понимая, что штаны мои безвозвратно пропали. В лучшем случае шорты из них можно сделать, хотя… из такого материала я вроде не видел.

— Да, с Григорием Михайловичем.

— С Пастуховым, естественно! — уверенно заявил я.

— А он не хочет, — вновь через паузу, с заметной грустью ответила мать.

Не заявление, тон её меня зацепил, насторожил даже, нет, удивил: беспросветная, тёмная женская грусть… Я встал на пороге её комнаты.

— Не понял! — Прогудел я, опираясь руками на косяки двери. Так обычно старики в армии с салабонами, я помню, разговаривают, вернее, начинают разговор. Мать вскинула брови, и устало, нет, не устало, обречённо как-то, мягко, по-женски, словно извиняясь, развела руками в стороны, пожала плечами.

— Он не хочет. Говорит, что не может подставлять ни меня, ни тебя.

— Как это? — Я уставился на неё с безмерным удивлением. Действительно было не понятно. Так не могло быть. Я видел его отношение к матери. Видел и слышал, как она с ним разговаривала. Замечал. Я же не глухой, я отличаю голубиное воркование от рычания собаки. Здесь было взаимное воркование, и с её стороны, и с его. Я замечал такие моменты, видел их лица, глаза, когда заставал их на кухне. На нашей кухне, между прочим, когда они чай вместе пили. А когда я в армии был, я не знаю, и догадываться не хочу, чем они ещё могли там заниматься, когда не на кухне были. Я и не возражаю. Да и сыном он меня в разные моменты часто называет. Даже опекает. И раньше и теперь, когда мы — напарники… частные сыщики, то есть. Как это? — Он что, понимаешь… — Недовольным тоном спросил я. На меня обида за мать накатила, как та вырванная взрывом дверь во Владивостоке. Даже злость…

— Он же милиционер, сынок, пусть и бывший, у него разные враги есть, из этих, его… спецконтингентов… — Последнее мать произнесла с запинкой, — и других каких.

— И что? — Тупо переспросил я, хотя понимал, даже согласен с этим обстоятельством был, что жена и семья, например, того же дяди Жени, расстрелянного Евгения Васильевича Забродина, если взять, заложниками запросто могут быть в «плохих» руках.

— Боится он за нас, за меня. — Опуская руки на колени, примирительно заключила она.

— Не надо за нас бояться! — Уверенно заявил я, выпрямляясь во весь рост. Кстати, заметил, так где-то, кажется, Диоген упирался головой в днище бочки, я читал, как я сейчас в верхний косяк двери. Вырос. Совсем подрос. — И за тебя тоже пусть не беспокоится. Я с ним поговорю. — Грозно пообещал я, распрямляя грудь.

— Нет-нет, только не это. Не надо. Мы сами. — Испугалась мама.

— Вот, правильно. Давно бы так. — Легко согласился я, потому что не представлял себе, как это я буду с дядей Гришей говорить на интимную для них тему, я же не умею. У меня даже слов таких никаких нет.

— Сынок, а как у тебя дела с этой… — Ууу, я сразу угадал, сейчас мама спросит про Леру или про Марго, заранее скривился… — с твоей фирмой «Решаю дела»?

Фух, этого я не ожидал.

— Мама, фирма моя называется не «Решаю дела», а «Решаю проблемы». — С нажимом, многозначительно поправил я и, возвращаясь к гладильной доске, уточнил. — Разница большая. — Хотя, на самом деле разницы никакой я не видел. Одна головная боль. И вообще, я же решил, с такой работой пора завязывать. За последний месяц, меня с моим напарником через такие жернова пропустили, ни в сказке сказать, не в книжке прочитать, никаких нервов не хватит. Это мне повезло ещё, что нервы у меня железные, потому что молодые. И бронежилет с дядей Гришей когда надо выручили. Я к сердцу проблемы не беру, только в голову, то есть к голове, не к сердцу…

— Мам, а тебе внуки нужны? — Складывая брюки, опять неожиданно для себя, очень бодро, в расчёте на её слух, спросил я. И прикусил язык. Не потому, что громко спросил, Нет-нет, я, в принципе, этого не хотел. Никаких предпосылок потому что для этого не было, я не видел. Оно само собой как-то выскочило. И чего она всполошилась? Я же так просто спросил, чтобы разговор поддержать.

Мать мгновенно возникла в дверях. Во все глаза смотрела на меня. Глаза большие, на лице недоверчивая счастливая улыбка и руки у горла.

— Нужны! — быстро ответила она. — А что такое? Когда? Кто она? Волька, ты скрывал… Не томи…

Я чуть штаны из рук не выронил. Нн-нуу… Не ожидал такой реакции… Даже напугался. Я же просто так сказал… Но нашёлся. Здорово ответил! Классно! Убойно!

— А не женишься на дяде Грише, не будет тебе внуков. — Ответил я.

Мать разочарованно выдохнула.

— Волька, ты меня убил… а я-то уж было… Кстати, женщины не женятся, а замуж выходят, к твоему сведению. Пора бы различать, — заметила она, будто щёлкнула по носу.

Я замечание проглотил, но не оплошал.

— Мам, именно это я и имел ввиду. — Даже пригрозил при этом. — В общем, тебе решать. — И задумался, в каких штанах мне идти. Я Лере обещал прогуляться по городу. Тогда ещё пообещал, когда посуду полотенцем вытирал, стулья убирал, стол… Решил, что ей необходимо отвлечься.

Мне её было жаль. Действительно, по-взрослому. В таком возрасте и такие потрясения человеку, ещё школьнице, в принципе! Врагу не пожелаешь… Ле-ера… Лерочка… И так удивился, когда она, расставляя посуду, сказала мне, что завтра у неё две пары. «Какие пары?», механически переспросил я. «В академии, — пустым голосом ответила она. — Я на дневном учусь… училась, — так же равнодушно поправила она. — Теперь придётся переводиться. Работать пойду. Маме помогать надо».

У меня наверное лицо вытянулось, я это по натянутым щекам своим отметил, поймал себя на этом, рот закрыл. Незаметно оглядел её. Ты смотри… Я думал она в классе девятом учится, десятом… В балетную студию ходит или на «фортепианах» учится играть… А она — тоненькая, маленькая-пушистая — ребёнок ещё, нос чуть курносый, волосы светлые и с косичкой, а уже в академии учится!.. Замуж, значит, скоро девушке пора… если в академии. И почему-то примерил к себе, в эти, в жёны… Тьфу, мысли мои придурки, перепуталось всё: не в жёны, а женой, жену, женом… Ну… зав-вал! Вообще чёрте что теперь получилось — женом! ха! — даже язык запутался, полный отпад. Короче… А она ничего, если только горе с лица стереть… Нет, опять не правильно подумал. Не «с лица», лицо — зеркало души, а «с души» нужно стереть… Хотя, опять не то, такое горе никаким известным средством не вывести, оно навсегда. Это уж как… Не дай бог! Стоп. Есть средство. Есть, я знаю. Ей нужно проветриться, подышать свежим воздухом. На своего человека опереться, в смысле поговорить… Со мной, например. А почему нет? На меня не только опереться можно, я и на руках могу кого угодно носить… Её, например. А почему нет? Глаза мне её нравятся, фигурка тоже, руки… и что-то такое нежное я к ней испытываю, дружеское. Мысли сами собой к ней возвращаются. Удивительно. Как «плюс» к «минусу». Так бы взял её и… Прижал-прижал, сильно-сильно… Чтобы она улыбнулась… Кстати, а какая у неё улыбка? Я её ещё не видел, даже не представляю. Вернее, представляю, очень даже хорошо представляю, улыбка ей идёт, потому что очень хочу её увидеть. Наверное она у неё… Действительно, а какая она у неё, интересно.

— Что? — прихожу в себя, оказывается, я с утюгом в руке, утюг над гладильной доской, я забылся, задумался. Мать меня даже рукой в чувство приводит.

— Волька, Волька, чему ты улыбаешься? О чём ты думаешь, сынок? Не слышишь? Я спрашиваю, может к нам домой её приведёшь, познакомишь?

— Кого?

— Её! Твою девочку. У тебя есть же девушка, есть?

— Она… У меня? — Смотрю на маму, а вижу пока её, Леру. Её глаза… Отвечаю потому мудро, вопросом на вопрос. — А коричневые брюки с этим пиджаком пойдут, как ты думаешь? — Отвечаю уклончиво. Потому что думаю о своём. Конечно, она есть. Её Лерой зовут. Раньше, я думал, Марго, а теперь думаю — нет. Лера мне ближе. Хотя, это нужно ещё проверить. — И туфли коричневые к брюкам… — Это я уже говорю маме, советуюсь. — Мы в парк пойдём, в… — Я запнулся, потому что знаю, парк это только для уединения влюблённых, а мы ещё с Лерой… — На ВДНХа.

— ВВЦ, — глядя на меня снизу вверх сияющими глазами, поправила мама.

— Ага, — соглашаюсь я. — На выставку цветов. Лера цветы любит. Должна любить…

Вновь поймал изучающий мамин взгляд, и ничего она не старая, отметил, вновь глаза светятся, пояснил:

— Ей отвлечься надо. Понимаешь? Она без отца осталась… Горе у них. И она вообще, это…

— Ааа, — воскликнула мама, — конечно, конечно. Понимаю. Ты правильно решил. Сходи. Девушка не должна одна оставаться. Радоваться жизни должна, улыбаться.

Я быстро нагнулся к ней, притянул к себе — умница, в точку сказала! — чмокнул в щёку.

— Ты тоже так думаешь, правда? — спросил я.

— Да! — ответила она. — И туфли коричневые к брюкам подойдут, только светлую рубашку надень, и причешись… и пиджак… Вдруг там ветер будет… Там же всегда ветрено, ей пригодится…

— Угу… И я так думаю. — Это я уже вновь говорил Лере. Мысленно, конечно.

49

Адвокат на работу Петерса вывез около обеда. Перес удивился ещё, а как же обед? Он полагал, что они снова пойдут в тир, но их ждала машина.

— Позже, Ваня, — пряча заметную нервозность, пообещал адвокат, — Сначала стулья, потом деньги, — отшутился загадкой. Над последним Петерс размышлять не стал, чтоб не расстраиваться, он уже понимал, о каких стульях речь. Давно готов был. Последние расстрелянные мишени говорили за себя. Он был в тонусе. После, лёжа на койке, в «номере», торопливо размышлял, как ему следует поступить потом, чтоб спастись. Не сомневался, живым его после «работы» не оставят. Этот «весёлый» адвокат его и удавит. Ни деньги, ни паспорт Петерсу не понадобятся. Это всё враньё, обманка, обычное дело, развод лоха. Пока для себя Семён Израилевич решил так: работу выполнит, и сразу дёру… без паспорта, без денег. Хрен с ними, лишь бы живым остаться.

— А паспорт, а деньги? — играя знакомую уже роль лоха, спросил Петерс, но адвокат, обнимая «Ваню», дружески похлопал его по плечу.

— Сначала стулья, Ваня, стулья! Всё остальное давно готово, ждёт тебя. Не веришь? Я отвечаю. — И не мигая, твёрдо посмотрел в глаза Петерса. Что должно было означать, адвокат не врёт, всё для «Вани» готово. — Как ты себя чувствуешь, отец, нормально, голова не болит, суставы не ломит? — хохотнул он, подталкивая удивлённого Переса к машине. Но улыбка вдруг исчезла с лица адвоката. — Шутки в сторону, Ваня. Сегодня твой день. Наш. — Заметил он, не спуская испытующего взгляда с Петерса. — Работаем. Если всё сделаешь, как обещал, будешь свободен и нос в табаке. Зуб даю. Ага! Проверь винтовку, обойму, оптику. Инструмент в машине.

— А куда…

— Не заморачивайся на чужие проблемы. У тебя своя: задержка дыхания, плавный спуск, и… Ха-ха… Привет Пастуху. Свободен, Ваня, понял?

— Понял. — Ответил Петерс, хотя ничего не понял, кроме плавного спуска и декларируемой свободы.

— Всё, время, — посмотрев на часы бросил адвокат, перестав скалить зубы. — Садимся, поехали.

Сели в машину не обычную, легковую, как полагал Петерс, а в машину скорой помощи. Она — настоящая — белая, с красной полосой, цифрой 03, ожидала возле подъезда, с люстрой-мигалкой. Впереди сидел водитель и ещё один, оба в синей спецформе медиков и в таких же шапочках. Врачи. Петерс и адвокат забрались в салон. Адвокат надел такую же куртку, такую же шапочку. Молча указал Петерсу на чемоданчик. Петерс раскрыл его, там лежала разобранная винтовка. Петерс быстро собрал её, осмотрел: затвор, обойму, оптику, глушитель… Разобрал, сложил всё обратно, щёлкнул замками. Адвокат ногой задвинул чемоданчик под лежак-носилки, рукой указал лечь на него, Перес выполнил команду. Адвокат кивнул головой водителю. Заработал двигатель…

Поехали.

Петерс не видел, да если бы и видел, ничего бы не понял и не запомнил. Ни названия города, ни его улиц, ни каких-либо ориентиров он не знал. К тому же, окна в карете скорой помощи были затонированы, вокруг всё в белом… Иной раз сильно подбрасывало на жёстком ложе… Водитель гнал машину. Когда выехали на трассу, Петерс это по окружающим усилившимся внешним звукам догадался, тряска уменьшилась, но над головой взвыл тревожный сигнал сирены… Машина поехала быстрее. Взвывший тревожный сигнал «добил» Петерса, он вдруг запаниковал. Развивалось всё не так, как он надеялся, не видел выхода для себя. Куда потом бежать, в какую сторону, он не знал. Не приготовился. Не «пробил поляну». Всё надеялся, где-то карту города или района увидеть, разобраться, но адвокат ему такой возможности не предоставил, телевизор в «номере» не работал, всё говорило об одном: Петерсу конец. Он, для адвоката и его конторы — как тот презерватив разового использования. Использовали и выбросили. А то, что он попал в руки какой-то ментовской банды, не сомневался. Не банда, отморозки. А Петерс у них, инструмент в игре по-чёрному. Это было обидно для него, профессионала с большим стажем. Смертельно обидно. Неожиданно пришла мысль сдать эту банду настоящей милиции. Да, хотя бы гаишникам. А что, пусть. Может быть разберутся. Он не виноват, его заставили, обучили. Винтовка не его, патроны тоже. Всё расскажет про адвоката, про тир, как его мучили, держали… Чистосердечное признание… не во всём, конечно, в этом эпизоде только… Поверят? Поверят-поверят, конечно, поверят. Петерс постарается.

Сигнал перестал завывать, машина сбавила скорость, несколько минут ехала резко лавируя, Петерсу пришлось даже за края носилок руками держаться… Остановилась.

Адвокат вышел, кивнул головой Петерсу. Прихватив чемоданчик, Петерс тоже вышел.

Где они остановились, двора видно не было, потому что машина встала как раз перед подъездом, Петерсу оставалось шагнуть в раскрытую адвокатом дверь подъезда. Чёрт, у них всё предусмотрено, машинально отметил для себя Петерс, не сбежишь. Ничего-ничего, подождите, ещё попляшете, подумал он, поднимаясь по ступенькам жилого дома. Лифта в доме не было, как и ремонта, дом был старый, пятиэтажный. Впереди шёл адвокат, за ним Петерс, за Петерсом тот, который с водителем рядом сидел.

Вскоре, обогнав процессию, третий сопровождающий, тихонько вбежал на площадку четвёртого этажа, быстро залепил все дверные глазки, кроме одного. Ту дверь, в той квартире, адвокат открыл своим ключом. Без звонка и сразу. Получалось, и «точку» Петерсу выбирать не пришлось. Всё уже было продумано, она была готова: окно в жилой квартире. Квартира двушка, сейчас без хозяев. С жилым запахом, с мебелью и всем прочим, с лёгкой пылью. Сопровождающий Петерса, третий, с разрешения адвоката, не закрывая дверь, сходил в туалет, за ним громко зашумела вода в сливном бачке. От молчаливого вопроса адвоката, Петерс так же молча отказался. Прошёл в комнату.

Рабочим местом для Петерса предназначалась другая комната, вторая, спальная, с кроватью, ковром и семейными портретами над ней, с выходом на балкон. Лица на портретах Петерс рассматривать не стал, подошёл к окну. Рядом дверь на балкон. Дверь закрыта, окно настежь. На дворе осень, тепло. Подоконник широкий, весь в цветочных горшках, с зеленью. Зелень в ярких цветках, прикрывает. Балконные ограждения редкие, не мешают. За окном — этаж четвёртый — через улицу, чуть в глубине её, за автомобильной стоянкой, возвышалась коробка многоэтажного стеклянного здания с яркими рекламными вывесками и террасами вдоль этажей. Торговый центр или офисный, предположил Петера. Удачное для работы место. Шуму всегда много, паники, толчеи, неразберихи… Это хорошо. Ещё бы какой пиропатрон с этой стороны жахнуть, все бы бросились в другую. Вообще пешком бы можно уходить… Кайф! Но… Не Петерс готовил объект, а адвокат. Другой предполагался сценарий. Жаль!

Почти каждая терраса украшена столиками кафе или ресторана. Там, вдали, с трудом просматривались мелкие фигурки посетителей и в белых передниках официанты…

— Ваня, ты шевелись давай, шевелись, — поглядывая на часы, поторопил адвокат. — Объект будет на четвёртом этаже, сейчас, там. Готовься.

Петерс, привычно надев нитяные перчатки, чтоб отпечатков не оставлять, подвинул к окну стул. Адвокат заметил перчатки, едва заметно усмехнулся. Петерс, услышав лёгкую усмешку, окончательно укрепился в своих самых мрачных предположениях. Если и теплилась где-то глубоко-глубоко в сознании надежда, она совсем исчезла, улетучилась. Его убьют. Убьют сразу: ножом или удавкой. Сзади. Адвокат.

Не выдавая паники, Петерс механически собрал винтовку, придвинул стул, уселся, высунув между цветками ствол с глушителем. Настроил оптику. Фигурки превратились в отлично просматриваемые лица, даже отдельные ворсинки волос в завитушках девиц просматривались. Отдельные морщинки, веснушки, уши… кольца на пальцах, часы на руках…

За спиной чуть хлопнула дверь, это охранник видимо ушёл, не оборачиваясь, отметил Петерс. Это хорошо. В комнате остался только Петерс и адвокат. Адвокат стоял над ним и сзади, и тоже смотрел в бинокль. Его жуткое присутствие Петерс затылком ощущал, надеялся, что тот покажет ему фотографию клиента прежде, ещё раньше, до того как, тогда можно будет с ним рассчитаться, но адвокат молча смотрел в бинокль. Так же молча, в оптику, смотрел и Петерс. Наконец в прицеле возникли несколько человек, мужчины. Они неспешно, по хозяйски, вошли на террасу, так же спокойно огляделись и прошли к одному из столиков. Обгоняя их, официанты услужливо сдвинули два стола вместе, за ними и расположились вошедшие. За другими тремя, неподалёку, расположилась охрана, головами в разные стороны. Увидев появившуюся группу, адвокат за спиной Петерса возбуждённо дёрнулся:

— Есть! Вот он, сучара! Привет от Пастуха, ребята! Пришли! Внимание, дед! Видишь, четвёртый? В центре стола, напротив, с сигарой в зубах, с бакенбардами? — свистящим шёпотом указал он.

— Это который? Который в фуражке? — тоном тупого лузера переспросил Петерс.

— Ты чё, дебил, Ваня? Тебе же сказали, вон тот, который в центре! с сигарой! с бакенбардами, это Пугачёв! Смотри-смотри, быстрее, смотри, вон… — адвокат наклонился вперёд, указывая биноклем. — Видишь? Передай ему привет от Пастуха, Ваня. Работай давай, работай!

— Работаю, — ответил Петерс, чуть разворачиваясь, с силой втыкая в его горло зубочистку. Никаких других предметов у Петерса, как и раньше, при себе не было. Кроме навыка, естественно, не считая самой винтовки и её приклада. Но он мог и не успеть взмахнуть прикладом, знал, адвокат моложе, и собран весь. Зубочистка сработала. Простая, внешне безвинная. Навыки помогли, навыки… Во-от так! Петерс вогнал её всю, почти ввинтил… Хрр… Хррр… Схватившись за горло, адвокат захрипел, выронив бинокль, выкатив удивлённые глаза, дёрнулся назад, с глухим стуком грохнулся на пол. Петерс злорадно проследил за ним, как он хрипит и сучит ногами валяясь на полу, выдохнул несколько раз, приводя дыхание в порядок, вернулся взглядом к клиенту, что на террасе, в кафе. Навёл прицел точно в лоб клиента с бакенбардами… Хлоп, хлоп, хлоп…

Без осечки быстро отстрелял весь магазин, как в тире, на кураже, уложив почти всех за сдвинутым столом. Отстрелялся механически, как в тире. Одного за другим, одного за другим. Одни удивлённо поворачивали головы, подставляя её под выстрелы, другие испуганно вскакивали, представляя собой прекрасную мишень, третьи вообще ничего не успевали сделать, даже дёрнуться… Хлоп, хлоп… Раз за разом щёлкала автоматическая винтовка, пока не кончились патроны… Петерс хорошо всех видел там, за столом, так же хорошо знал цену своим выстрелам. Ни у кого из них не было ни малейшего шанса выжить. Охранники тоже вскочили, втянув головы в плечи засуетились, суматошно направляя в разные стороны пистолеты. На них Петерс уже не смотрел, ему следовало бежать.

Оставив винтовку на рубеже огня и стул, пригибаясь, Петерс развернулся… Лёжа всё так же на полу, адвокат с удивлённым лицом умирал, продолжая ещё не верить в свою смерть, глухо хрипел, заливая пол кровью, дёргал ногами, пытаясь сесть… Петерс помог ему, резко при этом развернул голову адвоката вокруг оси, за спину, хрустнули шейные позвонки, тело адвоката перестало дёргаться. Выхватив из наплечной кобуры адвоката спрятанный там пистолет, Петерс передёрнул затвор, и бросился к двери… Что? Нет! Нет! Дверь не открылась, была закрыта на внутренний замок… За-пер-та!!

Петерс заметался по квартире… Выхода не было. Ужас усугубляло понимание потери «золотого» времени, когда можно было, пользуясь неразберихой и паникой на объекте, спокойно уйти. Офисный центр сейчас напоминал всполошенный муравейник. По террасам суетились люди, подъезд напоминал жуткое скопление дёргающихся и сигналящих машин и людей разбегающихся в разные стороны. К подъезду безуспешно пробивались одна за другой несколько машин скорой помощи и две милицейские. Их сигналы и рёв патрульных машин никто не слушал и не пропускал, создалась пробка… И у Петерса тоже пробка создалась, в квартире. Он был заперт.

Замок можно было выбить только взрывом, так надёжно он выглядел, как и сама дверь. Уходили секунды, таяла надежда скрыться. Петерс вдруг вспомнил, что её, дверь, когда входили, адвокат открывал ключом. Своим ключом. Ключ, значит, у него, у адвоката. Перес бросился в спальную комнату. Подбежал, перевернул тело умирающего адвоката на спину, тот, глухо стукнув затылком об пол, смотрел на Петерса немигающим взглядом. Один за другим Петерс быстро обшарил и вывернул все его карманы, ключа не было. Казалось в глазах адвоката мелькнула усмешка. В предсмертных конвульсиях рука сжалась в кулак. Петерс в ужасе, обречённо перевёл взгляд на сжатый кулак адвоката, увидел серую верёвку на запястье. «От ключа!», мелькнула догадка. Скорее. Торопливо принялся разжимать холодеющие пальцы. Пальцы не поддавались. Глаза адвоката закрылись, усмешка на лице осталась. Это разозлило Петерса. Взбешённый, он вскочил, несколько раз, ногой, каблуком ботинка, безуспешно ударил по запястью мёртвого адвоката… «Сволочь! Сволочь! На тебе, на…» Предплечье дёргалось, кулак не разжимался. Петерс бросился на кухню, нашёл там первый попавшийся столовый нож, бегом вернулся в комнату, прислушиваясь к внешним звукам, принялся лезвием ножа раздвигать скрюченные пальцы. Кулак постепенно наливался тёмной кровью. Раз за разом Петерс продвигался к цели. Наконец, увидел бороздку ключа. Есть! Он есть! Ключ! Спасительный ключ! Петерс обрадовался, и уже невероятной для себя силой, скорее звериной, вырвал ключ из пальцев убитого, порвав и верёвку.

По лестнице гремели шаги… Петерс их не слышал, потому что в голове у него колоколами гудело, кровь билась в висках, ноги подкашивались, он задыхался… Наконец попал ключом в замочную скважину, ключ легко повернулся, Петерс толкнул дверь, выскочил за порог…

Люди в тёмных очках, человек шесть, восемь, молодые, с оружием наизготовку, неожиданно увидели перед собой в раскрытых дверях, которые только что предполагали брать штурмом, измазанного в крови, с ножом в руках старика, с ошалевшими глазами застывшего на пороге той самой квартиры, из которой, как им указали, только что стрелял снайпер. Не размышляя, больше в испуге, люди одновременно принялись нажимать курки своих пистолетов. Грохот выстрелов, гулко отдаваясь в пустых лестничных пролётах подъезда, стоял неимоверный. Дёргаясь, фигура старика в дверном проёме в секунду превратилась в изрешечённую мишень в полный рост. Куски одежды, вбитые в податливое тело, где только наполнялись, где и фонтанировали уже брызжущей кровью. Тело старика, как и изуродованное пулями лицо и голова, разбрызгивая кровь и фрагменты мозга, дёргаясь от пулевых ударов, не дождавшись окончания стрельбы, рухнуло как подкошенное, на спину… Когда над ним наклонились… его губы, на последнем выдохе, прошептали: «Прив… от Пастух…ххаа-аа-а».

«Ах ты, падла!»

В этот же день, всего лишь через несколько часов, люди застреленного снайпером главаря той самой ОПГ города по кличке Пугач, «разобрались» с конкурирующей преступной группой Пастуховцев. Главари лидирующей в городе банды Пастуха были найдены кто где, естественно врасплох, застрелены, не просто застрелены, а зверски растерзаны вместе кто с домочадцами, кто на какой «хате», кто в спортзале, кто в притоне, кто на «работе», без разницы где. Остальным, кто помельче, пугачовцами была назначена стрелка на шесть часов утра, возле озера, в двадцати километрах от города, на тренировочном полигоне центральной автошколы…

Ровно в шесть утра, солнце ещё было в тумане, оставшиеся без главарей, и управляющих и координирующих, бойцы двух ОПГ, так называемая пехота, вооружённые до зубов автоматическим ручным оружием, у некоторых были заметны и ПЗРКа, появились на указанном автодроме. Встали фронтом, стенка на стенку… Говорить было нечего. Да и не умели, не главари. После двух-трёх фраз типа: «Ну что суки, все собрались?» «Сами вы, бля, ссученные!» «Ну, щас вы у нас…» «А вы…», пустили в ход боевые средства.

Война длилась недолго, пару— тройку минут, не больше, как вдруг, со всех сторон, совсем неожиданно для воюющих сторон, сквозь грохот стрельбы, стоны и крики мат-перемат, расслышались милицейские сирены… Гулкие и жуткие. Воюющие стороны, «пехота», какая была ещё на ногах, пусть и подбитая и раненная, на секунду замерла, приседая и оглядываясь — кто подставил и куда бежать? — на автодром, со стороны разгорающегося солнца въехали и встали милицейские БТРы; и тут же, со стороны леса, по ним, бандитам, сидящие в засаде подразделения ОМОН и СОБР открыли шквальный пулемётный и автоматный огонь, убойный, — в минуту добили оставшихся…

И всё смолкло.

Над автодромом витал запах пороха…

Сквозь утреннюю дымку пробилось солнце.

«Отбой, бойцы, — послышалась в мегафон громкая, с эхом, начальственная команда. — Работу закончили. Все молодцы. Среди личного состава потерь нет? Ну и хорошо. Пройдите там, посмотрите. Осторожно только. Оружие собрать, погрузить в машину, сейчас самосвал подойдёт. Помните, пленных не берём. Раненых добить. Полная зачистка».

К семи ноль ноль, к автодрому подъехал колёсный экскаватор, самосвал и автобус с бойцами-санитарами (похоронная команда). Через час, к восьми ноль ноль, тела двух бывших преступных группировок бойцами-санитрами были сложены в небольшой но глубокий ров, и засыпаны тем же экскаватором. Санитары подмели, собрали в кучки стреляные гильзы, ссыпали в серый холщёвый мешок, замели следы крови… Оружие, собранное с поля «разборки» забросали в самосвал. После чего, в тот же мегафон последовала раскатистая начальственная команда: «По-о машина-ам!». С разных сторон, к автобусам потянулись ручейки людей в форме, в глухих касках, с оружием, загрузились. Не задерживаясь, отъехали.

Это не всё.

К девяти часам утра к автодрому одним за другим потянулись машины автоэвакуаторов, с ними две легковушки местного ГИБДД. До обеда грузили, доставляли на штраф-стоянку личные «крутые тачки» бывшей пехоты обеих бывших ОПГ.

И только к обеду на автодроме ничего уже не напоминало только что прошедшие здесь боевые разборки.

А вот в одиннадцать ноль ноль, помощник губернатора Пётр Николаевич Бугров, не важно какой заместитель, но нужный и очень ответственный, лично доложил Владиславу Сергеевичу:

— Город и край к реприватизации, так сказать, готов, Владислав Сергеевич. Поляна свободна. Как я и обещал.

— Вот как! — Смахнув на стол очки, Владислав Сергеевич откинулся на спину кресла, потёр руки. — А я ничего не слышал… Так быстро? И по телевизору ничего вроде… Я не включал.

— И правильно. Репортаж будет в вечернем выпуске… Как мы и разрешили осветить ситуацию. Увы, местные разборки, Владислав Сергеевич. Милиции ничего не досталось… Только трупы. По киллеру в торговом центре дело тоже возбуждено, но киллер при попытке бегства застрелен, как говорится — жаль! — концы в воду… К сожалению. Оружие собрано, машины на арест-площадке. А в остальном, прекрасная маркиза…

— Ну и молодец, дорогой, поздравляю. Присаживайся. Отличившихся людей, письменно представишь, себя не забудь, я отмечу. Потери есть?

— Один. К сожалению. Майор из службы обеспечения. Неосторожное обращение с зубочисткой…

— Чтооо?

— Сам удивляюсь! Так в рапорте записано. Бывает такое, случается. У меня в дивизии, например… Гха-кхыммм, — помощник кашлянул в кулак, и умолк.

— Жаль, жаль. — Огорчённо дёрнул головой губернатор. — Глупо как-то, не солидно. Но вы там, семье покойного, всё, что положено, надеюсь…

— Да, Владислав Сергеевич. Над этим уже работают.

— Ну и хорошо, и ладненько. Отличившихся…

— Да, список уже у вас на столе. С кого начнём, Владислав Сергеевич, с какого промышленного объекта?

— Я думаю… С кого с кого… — вскинув брови и барабаня пальцами по столу, губернатор на минуту задумался, потом произнёс. — Со звонка одному человеку, я думаю. Обрадую. Да и деньги мне обещали. Нужны нам деньги, товарищ генерал-лейтенант, нужны, нет?

— Вот как нужны, господин Губернатор, как никогда. Такие дела впереди!

— С этого, значит, и начнём.

50

Матвей Майский-Гладышев пребывал в сладком шоке. В сладчайшем. Шок, как известно, бывает разным. Когда коленом в пах, это плохой шок. Потому что больно. Матвей однажды, на одной вечеринке, испытал такое, на танцполе, почти в темноте, так потом и не понял от кого прилетело. Потому что целая толпа тусовалась. Подумал, или чья-то злая шутка или месть. А может и случайно. Такое вполне возможно, учитывая дергающиеся в темноте тела и конечности, обкуренность, рёв музыки, вспышки света и пары алкоголя. От удара Матвей поизвивался на полу в позе зародыша, все подумали, что нижний брейк «глянец» выделывает, на помощь не пришли, даже круг образовали, потом на себя отвлеклись. Короче, это плохой шок. Хороший шок, это наверное когда мать с отцом колёса подарили, в смысле Феррари, на совершеннолетие. Хотя, нет, какой это шок, когда заранее знаешь. Даже цвет с ним согласовывали. И не сюрприз это, а всего лишь шоколадка на десерт. Что ещё? Всё, пожалуй. Других шоков у Матвея вроде бы и не было. Хотя, нет-нет, был ещё один, был. Когда с одной девушкой в постели оказался.

Не случайно, конечно, хотел её, любил даже. Заочно, естественно. Девочка своего круга. Такая вся… крутая, упакованная, недотрога. Папа дипломатствует в Цюрихе, мама естественно дома, сестра в Нью-Йорке учится, но замужем за банкиром каким-то, свой Бентли, яхта, вертолёт Робинсон. Как у всех, в общем. Матвей и влюбился в девочку. Она, как Барби, нет, как… как… На самом деле никакие сравнения Матвею на уме не приходили. Ни одно известное имя к ней и близко, казалось, не подходило, потому что она была не такая, она была самая лучшая, самая-самая, неземная-неземная. Сколько ему тогда было лет — тринадцать, пятнадцать? Да, где-то так. Первая любовь. Влюбился! Нафантазировал себе. Как увидит её, краснеет, лицо вспыхивает, во рту сушняк, а руки наоборот, потеют, слова в горле застревают. «Бе, ме…» Стыдно, со стороны. Ему нормально. Свои друзья, опытные парни сказали: «Зря стараешься, Мэт. И не пытайся, перец, она крутая модель, на кастинги ходит, не даст». Матвей на друзей обиделся — дураки! — пригласил её к себе домой, музыку послушать. Нормально. Просто так, как обычно. А она взяла и приехала. Хотя Матвей и не надеялся. Нет-нет, надеялся, даже очень надеялся, но не ожидал. Она приехала. Её личный шофёр привёз. Ждать внизу остался. И ладно! И здорово! И хорошо!

Отец был как всегда где-то на работе, мать как всегда в своём спа-салоне. Все этажи в распоряжении Матвея. У него естественно свой. Там он и развернулся. Рассчитывал на поцелуй. Первый в его жизни. Девочка была очень красивой, правда на пару лет старше, но выглядела моложе. Выпили шампуни, Матвей из запасов отца взял. Там много чего, хоть ящиками бери — не заметит. На Матвеевом этаже полумрак, музыка, то сё. Охрана внизу. Видеокамеры на этаже отключены. Ещё разлили шампуни по фужерам. Матвей решил, наверное, можно и обнять теперь девушку, её Ланой звали, как в каком-то Пушкинском стихотворении, он вспомнил, «Лань лесная, боязлива», придвинулся незаметно к ней, осторожно, естественно, под музыку. Она неожиданно — сама! первая! — положила свою руку на его возбуждённую уже часть тела, неконтролируемую, и глядя в глаза спокойно предложила: «Может, займёмся любовью, Мэт, потрахаемся, наскоряк, пока предков нет, а?» Матвей в тот момент чуть в осадок не выпал, испытал некий шок. Он думал, что именно это шок. Нет, настоящий шок был впереди, наступил позже. Когда она по-взрослому, обслужила его. Точь в точь, как в борделе. В смысле на видеокассете. Профессионалкой девочка в этом деле оказалась. Вот это был шок, так шок! И никаких поцелуев, никакой любви. Только шок. И вот теперь… Другой шок. Сладкий.

— Ну что, ты согласен? — повторяет вопрос Борис Фатеевич.

Матвей в кабинете президента производственной компании «Афродита». Сидит в кресле. Напротив. Вопрос конкретный. И лицо Матвея конкретное.

— Согласен, — расплываясь в улыбке отвечает он. — А я справлюсь, тут же…

Матвей улыбку не сдерживает, да и не может удержать. Она сама по себе на лице светится… С неожиданным предложением Матвей испытал радостное, всезаполняющее ощущение необъятного счастья стать главой настоящей реальной фирмы, не какой-нибудь там купи-продай, а настоящей, производственной, и не с помощью папы или дяди, а такую вот, работающую, с именем, взять и… всё в ней по новому, всё по своему… Амбиции, амбиции…

— Если б не был уверен, не предложил бы. Только при одном условии.

— Каком? — Матвей нетерпеливо поёрзал.

— Только всё самостоятельно. Никаких пап и мам… и дядей. Понятно?

— Понятно. А почему?

— А потому что надоело крышевание и работа на дядю. Стыдно это. Понимаешь? Вся страна на сволочей и подлецов работает.

— Мой папа и дядя не подлец, не подлецы… — поправился Матвей, губы его при этом обидчиво надулись.

— Это как посмотреть. Если в Кремле и в Администрации работают, это не значит, что хорошие. Там все меняются.

— Борис Фатеевич, а вы откуда знаете? — Протянул Матвей, хитро сощурившись. — Вы же там не работали.

— Опыт, друг мой, опыт.

— Сын ошибок?

— Да, именно. А если серьёзно, мне бы хотелось свежей струи в управлении, Матвей, понимаешь, и ситуация сейчас к тому.

— Кризис?

— Да. Многие конкуренты сейчас сразу обанкротятся, и мы можем, если не начнём работать не на вал, а просчитывая и на качество. Мы же россияне с тобой, Матвей, нет? — Матвей определённо кивнул головой, а кто же, естественно. — Россиянами и будем. — Заключил Волков. — Туфту нам гнать нельзя. Хватит. Напортачили тут. Вместо масла высшего качества — маргарин, Стыдно. Я не такого дела хотел. С другого начинал. На людей нужно работать, Матвей, на них. На простых, нормальных. Они не виноваты, что постоянно впросак с нашими правителями попадают. Из одного политического кризиса, в дефолт, из дефолта в другой. Ещё и мы тут! А там, в Кремле и на Старой площади всё нормально, им кризисный барьер преодолеть, как нам с тобой два пальца… — Волков на секунду запнулся, нашёл подходящее сравнение, — эти вот стулья перед столом местами поменять. Раз плюнуть. Да они сами такие ситуации создают. Специально! По другому они работать не умеют. Им негде учиться, да и не у кого. С народа последнее снимают… Для этого большого ума не надо, Матвей, да и проще. Для этого у них целые институты на подхвате. И карманная партия. Знают, в каждом кризисе есть свой навар, и свои разводящие. Так нет?

— Не знаю, наверное.

— Так, так! К этому есть мудрое выражение, может быть слышал: для кого война, а для кого…

— Мать родная… — обрадовано дополнил Матвей. — У нас папа иной раз так говорит про этих… — Матвей неожиданно стушевался, этих не обозначил, но закончил с вызовом. — Он хороший, да!

— Я не спорю, может быть. И я же про то. А у тебя есть деловая хватка, Матвей. Ты человек другого времени, другой эпохи, у тебя взгляд другой… Если не будешь за папеньку своего прятаться или дядю, конечно. Пусть для них это будет секретом. Нашим секретом. А когда фирму поднимешь, тогда и… Утрёшь им нос… Я думаю, они рады будут тебе. Как думаешь, сможешь?

— Тайну сохранить?

— Да.

— Запросто. Я тайны люблю. Это вообще в кайф.

— Кстати, тебе кое-что в лексиконе поменять придётся.

— И в прикиде тоже, в смысле в одежде?

— В одежде нет, а вот в производство окунуться, в работу, в учёбу…

— Так я же этого и хочу.

— Не боишься?

— Я? Ничуть. Мы — Майские-Гладышевы…

— Ладно-ладно, — с улыбкой, рукой остановил Волков Матвея, — я понял. С чего начнёшь?

— C производства в начале. Потом рынок. Кадры.

— Молодец. Нормальный расклад.

— Это понятно! — Хвастливо вскинул голову Матвей. — А вы что тогда делать будете, Борис Фатеевич? — Спросил он. — В попечительский Совет фирмы войдёте, в наблюдательный?

— А я… Нет-нет, не беспокойся, я тебе мешать не буду. Только через Интернет если иной раз буду заглядывать, не возражаешь?

— Да я вам целую страницу с отчётами буду выдавать, смотрите, анализируйте. Ну правда, что вы будете делать, уедете?

— Да, Матвей, за границу хочу слетать. Ненадолго. Одного человечка нужно проведать…

— А, я понял! К Никитину хотите съездит, к Игорю Ильичу?

— Да, за деньгами. Он кое что украл у нас. Перевёл на ту сторону и сбежал.

— А где он?

— Найдём. Земной шарик маленький.

— Точно, у меня и папа так всё время говорит: «Здесь стукнешь кулаком, на той стороне вздрагивают», — И под укоризненным взглядом Волкова поправился. — Это я образно. Он, так говорит, в смысле.

— Матвей, — укоризненно качая головой, вздохнул Волков, — так всё запущено.

— Где?

— В кремле у тебя, — серьёзно отшутился Волков, постучав себя по голове. — Чистить там надо.

— Конюшни? — Матвей вскинул глаза, легко пожал плечами. — Почистим.

— Хорошо бы о народе там стали думать. Эх!

— Я понял, короче, — оборвал Матвей, — вы не переживайте, Борис Фатеевич, с этим разберёмся. У меня предложение: может быть финансовую разведку к вам подключить, Интерпол?

— Нет, Матвей, я уж как-нибудь сам. Уговорю может быть Григория Михайловича с Волькой мы и…

— Так они, менты что ли, сыщики? — удивился Матвей.

— Частные, Матвей, частные. Надеюсь, согласятся.

— Ааа, — протянул Майский-Гладышев, — То-то я смотрю Волька мне так понравился. Хороший парень. Согласятся.

— И друг хороший. Надёжный.

— Жаль, мы с ним не сдружились ещё. Сильный парень. Бегает здорово. Так меня легко через стенку перекинул и свалился на меня потом, чуть не расплющил.

— Хмм, да! — Усмехнулся Волков. — Ничего, подружитесь ещё, какие ваши годы. Время будет. Ну что, собираем народ представлять тебя?

— Конечно, как положено!

— Ну и лады. Так и поступим. Верочка…

Рисковал Волков, оставляя вместо себя молодого начальника? Наверное. Но у него, пожалуй, и выхода-то другого не было. Пытаться вновь для кого-то стать денежным «донором», либо сдать фирму жадному дяде… Как готовился сделать Никитин, бывший вице-президент компании, — чёрта сдва. Да и устал уже каждый раз надрываться… Вновь и вновь пытаться поднимать фирму с живота, да с колен… Для кого? Для народа? Народ безмолвствует. Для чиновников? Нет, он им не товарищ. Да и не ронял он экономику… Если только Никитин, в отсутствие Волкова… Это возможно. Никитин мог. На туфту производство перевёл, имя Бориса Фатеевича уронил, и деньги «откачал». С этими следовало разобраться, хотя бы из принципа, поправить существо дела. А тут Матвей подвернулся. Сам собой. Вовремя. Матвей Волкову понравился. Понравился тем, что был как чистый лист бумаги ещё, хотя и — странно! — с Рублёвки парень или с Барвихи. Яблоко от яблони, но сорт другой. И это хорошо. Потому что знаково! В нём были чистота и бесхитростное нахальство, задатки руководителя и уверенность в своих взглядах, в своих действиях, решительность, молодой задор, юмор, некий пофигизм и силы, и не испорченность. Не испорченность, что главное! Парень двумя ногами от развилки ещё шёл, по двум дорогам, ещё немного и… свернул бы куда не надо, как остальные его сотоварищи. Борис Фатеевич это вовремя увидел, понял, угадал. Решил, если правильно и вовремя распорядиться такой смесью задатков, как у Матвея, можно хорошие дела с ним делать, умные. За которые не стыдно. Парень не испорчен леностью, упакованностью и бездельем, хотя и — золотая молодёжь, говорят…

Последнее в обществе обычно произнося с оттенком глубокой иронии. И правильно. Не нашлось им хорошей руки в своё время, достойного применения… Только животное, говорят, может найти тропу в туман и непогоду самостоятельно, из чувства самосохранения, инстинкт им подсказывает, а у той молодёжи, и вообще у молодых, какой там инстинкт самосохранения, только стадный. Куда поведут, туда и… Потому Волков и предложил, рискнул, по другому чистый лист заполнить…

51

Верхний свет медленно угасал.

Вместе с ним угасал и шум в зале. Где-то, в разных местах зала запоздало, как обычно, хлопали ещё и скрипели сиденья, кто-то приглушенно кашлял… Зрители настраивались на встречу со сказкой. Словно в подтверждение, в центре занавеса, чуть ниже его центра, неожиданно вспыхнули лучи прожекторов высветив изумительной красоты кристаллы камней самоцветов. От партера до амфитеатра пронёсся шум восторга: Ооо…Красота! Изумительно! Удивительно! Как живые!

Как, когда они появились? Перед началом спектакля ничего подобного на занавеси не было. Лучи от кристаллов вспыхивали и тянулись к людям, в зрительный зал, казалось, до первых рядов. Здорово! Красиво! От изумрудного, до рубинового! От янтарно-золотого цвета до прозрачно алмазного, с неожиданными всполохами-переливами всех цветов радуги. Голограмма, спецеффекты. Тут же, усиливаясь, возникла музыка… Живая, настоящая… Мягко-мягко, тонко, скрипки, как предвестники нового дня, счастливого… Над краем оркестровой ямы обозначилась ссутулившаяся фигура и макушка дирижёра, его порхающие руки с чёрными рукавами фрака и белыми манжетами, перекрывающие порой свет лампы над его дирижёрским пюпитром.

Начинался балетный спектакль Юрия Григоровича. «Каменный цветок». Премьера. В театре имени Станиславского и Немировича-Данченко.

Григорий Михайлович Пастухов и Тоня, Антонина Николаевна — Волькина мама, удобно устроились на своих местах в глубине партера. Тоня с прямой спиной, чуть развернувшись к своему спутнику, подавшись вперёд. Красивая, на взгляд Григория Михайловича, родная. Сам он, вытянув ноги и оперевшись на левый подлокотник, держал её руку в своей. Как и остальные, смотрели на сцену… Сейчас… Сейчас… Антонина Николаевна перестала уже выискивать глазами затылок своего сына и девушки с ним. Её сын, Волька, с девушкой, Лерой — подумать только! — сидел впереди, там же в партере, на шестом ряду. Билеты у них были изначально вместе, но Григорий Михайлович уговорил Вольку поменять свои. Хорошо помнил, правда из своей далёкой молодости, что впереди балетный спектакль смотреть тяжело, стук пуантов отвлекает. Долбит, как дятел… Много дятлов. Потому и уговорил. А Волька на шестом ряду остался, Лера не возражала. И Тоня тоже, Антонина Николаевна, то есть.

В кои то веки выбраться в театр им предоставил Волька. Неожиданное явление. Событие. Тоня удивлялась, никогда сын не отмечался любовью к театру, тем более к балетному или оперному, а вот, теперь… Предложил сходить на премьеру. И не премьера была тому причиной, понимала Тоня, а та девушка, Лера. О которой знала, догадывалась и с тревогой ждала встречи с ней… Да и не Лера только причиной. Сегодня Антонина Николаевна с Григорием Михайловичем в ЗАГСе расписались. Да! Как муж и жена. Да-да-да! Она теперь — законная жена, а он её муж. Пастухов руки её неделю назад попросил… Решился! Кто бы мог подумать!! Она уж и надеяться перестала. Хотя — ждала! И вот… Так всё здорово получилось! И не на кухне это произошло, а в комнате, в присутствии сына и с цветами… А Волька в честь этого билеты потом на премьеру балетного спектакля достал, вот и…

Дрогнул и раздвинулся занавес. Лучи увели кристаллы самоцветов вглубь сцены, на задник… Появились фигуры актёров…

Григорий Михайлович поймал себя на мысли, что видит разворачивающееся действие и краски на сцене, как на третьем плане, чувствует тепло руки Тони, на втором, ему хорошо и уютно, а сам думает о другом. Это плохо, конечно, но о другом. Завтра ему нужно дать ответ. Завтра, вечером. Что он решил?

Три дня назад, в «Патерсоне», обычном магазине, что неподалёку от его дома, Григорий Михайлович случайно столкнулся с каким-то мужчиной в таком же вроде возрасте. Тележками столкнулись. Обычное дело между покупателями, случается. Извинились оба, разъехались, но через некоторое время вновь, также похоже случайно, оказались у одной и той же кассы. Понимающе вежливо улыбнулись друг другу, «здрасьте, опять вы»… Рассчитались, сложил продукты каждый в свои пакеты, и вот тут, этот человек, наклонившись к Пастухову, вдруг тихо прошептал:

— Григорий Михайлович, вы не возражаете, если мы с вами на несколько минут задержимся, переговорим? Извините. Это очень важно, и для вас и для меня. Не на долго.

Пастухов удивился. Детектив какой-то. Шпионские страсти. Незнакомец назвал его по имени отчеству?! Совсем незнакомый. Пастухов вновь оглядел человека, нет, на его памяти такого не было. Ни по каким статьям человек у него не проходил, они не пересекались. Вида Пастухов не подал, привычка держать себя в руках позволяла, кивнул головой. К тому же, в магазине было людно, манеры и интеллигентный вид человека его не насторожили… Но человек говорил шёпотом, значит, действительно было важно. И это решило.

Они почти порознь вышли из супермаркета. Вечер. Вокруг всё освещено. Людно. Много машин, много людей с детьми, многие с продуктовыми пакетами.

Незнакомец оказался с машиной, за рулём, так же молча, тоже как бы случайно, предложил подвезти. Пастухову этого не нужно было, его дом был неподалёку, но он согласился. В машине человек прижал палец к своим губам… Что ещё больше заинтриговало Пастухова. Ситуация становилась интересной. Несколько минут они ехали молча. Затем машина остановилась, человек глазами показал — можно выходить. Надвинув кепку на глаза, отчего-то сильно хромая, первым прошёл к подъезду жилого дома, набрал код. Пропустил Пастухова вперёд. Так же молча поднимались в лифте на двенадцатый этаж. Дверь на площадке, на звонок, им открыл человек в испачканном синего цвета халате с тряпкой в руках. Взлохмаченный, с короткой бородой, с потухшей курительной трубкой в зубах, со странным взглядом куда-то в себя. Обрадовано сверкнув в улыбке зубами, шире распахнул дверь, проходите. Прошли. Незнакомец уже не хромал… Хозяин молча принял пакеты, ушёл на кухню…

— У вас сотовый телефон есть? — не называя по имени, так же глухо, куда-то в пол, негромко поинтересовался незнакомец.

Пастухов кивнул головой, вынимая из кармана и демонстрируя его.

— Можно, на минуточку? — незнакомец протянул руку…

Всё больше и больше удивляясь, Григорий Михайлович согласно пожал плечами.

Незнакомец молча принял телефон, быстро снял крышку, отсоединил аккумулятор и вынул СИМ-карту. Пастухов смотрел.

— Всё это положите в разные карманы, — приказал незнакомец, — Потом соберёте. Извините, меры предосторожности, — извинился он. — Бережёного как говорится… Прошу, проходите. Здесь можно не разуваться. Хозяин будет ругаться.

— Да-да, пожалуйста не разувайтесь, у меня грязно, — появляясь в прихожей, подтвердил хозяин. — Валера, проходите, ты знаешь куда. Чай, кофе знаешь где, а я, пока, извини, занят… — Всё с той же тряпкой в руках хозяин повернулся и ушёл в комнату…

Пастухов последовал за ним… Квартира оказалась мастерской художника, большой и светлой, с окнами под потолок. Вся заставлена готовыми картинами, пустыми подрамниками, начатыми работами, загрунтованными холстами. Множество различных, в банках и просто разбросанных там и сям, кистей, кисточек, баночек, тюбиков, стояли урны, наполненные измазанными красками тряпками, смятыми газетами и скомканными листами ватмана. В отдалении на невысоком подиуме, явно для работы с натурщиками, виднелось пустующее бутафорски шикарное кресло, сбоку выделялся гончарный круг, за которым уже сидел в задумчивой позе взлохмаченный хозяин квартиры, перед ним комок красной глины. Он уже был в работе. Сильно пахло красками, клеем, какими-то ядовитыми разбавителями, работал вентилятор, было мусорно.

Осторожно обходя мольберты и табуреты, незнакомец провёл Пастухова в другую комнату. Григорий Михайлович следовал за ним. Эта комната тоже была не меленькой. Здесь стояли стеллажи с готовыми гончарными работами, множеством работ, разных форм и размеров, находилась и муфельная печь для обжига. Но был и диван, и стол, и что-то неземное, в центре комнаты, из какого-то фантастического мира — сложное сооружение, под потолок, на подобие пирамиды или вигвама, покрытое алюминиевой фольгой или блестящей жестью.

— Сюда, пожалуйста, — предложил незнакомец и нагнувшись, первым шагнул внутрь. Пастухов за ним.

— Здесь Митя релаксирует. Говорит, подзаряжается. Связь у него с Космосом здесь, — с доброй усмешкой пояснил незнакомец и заметил. — Классный, кстати, художник, признанный. Его картины, и чеканка, и эмаль в Европе, в галереях выставлены. В государственных и частных. Миллионы Евро многие стоят. Талантливейший человек! Трудяга-работяга! А живёт скромно. Детским домам и детским онкоцентрам помогает. Финансирует их. На его деньги два детских реабилитационных центра построены, один под Москвой, другой на берегу Чёрного моря. Молодец, человек. Россиянин! Уважаю таких! Множество работ просто взял и раздарил, другие разошлись по частным коллекциям. Не могу вас сейчас с ним поближе познакомить, потому что не выйдет он к нам — в работе. Вдохновение! Святое дело.

— Интересно, но…

— Понимаю, перехожу к делу. Меня зовут Владимир Борисович. Особо не вдаваясь в подробности скажу — я начальник одного из Особых отделов Федеральной Службы Безопасности страны, генерал-полковник. Всё, значит, у нас напрочь и наглухо засекречено, как вы понимаете. — Генерал коротко усмехнулся своей шутке и продолжил. — Извините, что так всё сложно для вас получилось, — заметил он, обводя глазами помещение, — я понимаю. Но здесь мы можем говорить спокойно. В этом можно не сомневаться. Присаживайтесь, Григорий Михайлович.

Только теперь Пастухов восхищённо кивнул.

— Ну, вы, даёте, господин генерал! Такие методы конспирации. А если бы я не пошёл. Меня бы привели к вам?

— Зачем же, нет. Я бы другой повод нашёл.

— Так, значит…

— Да, естественно. Мы же, как говорится, не веники до сих пор вяжем.

— Хорошо. А Митя вас почему Валерой назвал, он ничего не знает или это тоже конспирация?

— Да, именно так. На всякий случай. Бережёного, как говорится… Гха-гхыммм.

— Понятно. Я слушаю, Владимир Борисович.

— Спасибо! — генерал присел напротив Пастухова на мягкий диван, охватывающий всю окружность вигвама, поправил брюки на коленях. — Не буду говорить и предупреждать вас о том, на сколько наш разговор конфиденциален, вы это, как офицер, я думаю, понимаете. Да и меры предосторожности, как видите, говорят сами за себя. — Генерал вновь улыбнулся, указав на алюминиевый конус вокруг и над головой. Пастухов без улыбки кивнул головой. — Ну и хорошо. Учитывая ограниченность времени, я объяснюсь. Дело в том, уважаемый Григорий Михайлович, мы давно наблюдаем за вами. За вашей группой. — Пастухов вопросительно вскинул брови. — Нет-нет, не в том смысле, — поторопился успокоить генерал. — Вы попали в полосу нашего внимания, как только появились во Владивостоке. И с этого момента до сегодняшнего дня я точно знал всё, где вы и ваша группа находились, и что с вами происходило… — Видя, что его гость явно удивлён и не понимает, он пояснил. — Работа у меня такая, товарищ полковник, не удивляйтесь, это раз. И второе, вы включились в те процессы, которые были у меня под контролем, в разработке.

— Вы говорите о…

— Да, я говорю о заместителе начальника криминальной милиции полковнике Гришанкове и здесь, о генерале Бортниковском Сергее Бадаевиче. Вам знакомы эти фамилии?

— Конечно.

— Мы их что называется вели, а вы, неожиданно для нас вмешались, но… Всё закончилось удачно. Для вас удачно, для вашей группы. Оба фигуранта так или иначе получили своё, но… ваше вмешательство, Григорий Михайлович… — Пастухов было попытался возразить, скорее оправдаться, но генерал его опередил. — Нет-нет, к вам у меня нет никаких претензий, сейчас, — последнее генерал выделил особо. — Одного снайпер застрелил, второго нам передал наш агент…

— Майор?! — не удержался, выдохнул Пастухов.

— Возможно, возможно, — ушёл от ответа генерал, — хотя звание у него далеко не майорское. Генерал Бортниковский практически до нас не доехал, умер в машине, от острой сердечной недостаточности, так уж вы его сильно напугали, полковник.

— Да он…

— Знаю-знаю, он видимо хорошо понимал, что раскрылся, и что его ждёт…

— А те киллеры… Которых мы сдали милиции и прокуратуре?

— Во-Владивостоке?

— Да. Шприц с ядом у меня.

— Вещдок нужно сдать. — Генерал коротко взглянул на гостя. — Нам, хотя бы. — Продолжил. — Они, к сожалению даже до утра в СИЗО не дожили, приказ Гришанкова, я полагаю, но, в остальном, вы удачно избавились от уголовного преследования. Я уж хотел вмешаться, но вы сами справились, молодцы.

— Это не мы молодцы, это местные ребята нам помогли. Капитан Трубач, со своим отделом, Олегом, Николаем.

— Знаю.

— Скажите, а история с Чемпионом и Королём, там, во Владивостоке, которые Волкова в заложниках удерживали… Вам о них тоже что-то известно, о заказчике?

— Ну, заказчик, понятное дело Никитин. Установленный факт. Мы дали ему уйти. За ним ниточка тянется. Это интересно. Он сейчас в Европе обосновывается. Связи устанавливает. А эти двое… Их, кстати, трое было. Один ушёл. Где-то бродит, пока. Не проявляется. Залёг, значит, если живой. А его исполнители — Чемпион с Королём — тоже раньше времени в иной мир ушли, погибли вместе с… Это вы знаете. Жалко майора Трубача, хороших оперативников потерял.

— Он капитан, вроде…

— Вернули уже звание. Восстановили. Уже майор. На заметке он у нас. Действительно хороший офицер.

— Ему бы условия другие.

— Условия у нас в стране, уважаемый Григорий Михайлович, везде одинаковые. Именно такие как он сейчас и нужны. И там тоже! Пусть послужит ориентиром милицейской чести и совести. У него учиться есть чему и кому, целый отдел под ним, да и готовят его на место Гришанкова, как я знаю. Замом в Управление.

— Он оперативник. Не пойдёт.

— Возможно. Но мы поможем ему с решением. Оперативной работой в крае тоже командовать кому-то нужно. Да и должность вакантная. На неё много уже претендентов, я знаю. И местных и столичных. Он, на мой взгляд, вполне соответствует. Вот и пусть… По-крайней мере, мы опосредованно подтолкнём решение. Это важно.

— Его бы в хорошие руки, и через годик бы, через два…

— Правильное, Григорий Михайлович, замечание. Учителей там, похоже нет, и вы, извините, далеко. Но у него есть определённый стержень, чёткое представление добра и зла… И наше внимание. И если он будет этому следовать, чётко помнить о Законах, не будет заниматься так сказать театральными постановками и самодеятельностью, расти ему до генерала, не меньше. — Пастухов понял о какой постановке заметил генерал, согласно кивнул головой.

— Да, я с этим согласен.

— А эти двое… — Владимир Борисович вернулся к вопросу. — Дали признательные показания — оба — в последнем эпизоде на одного человека. Король, кстати, в международном розыске числился, за — если мне память не изменяет — ряд заказных убийств в Красноярске, в бега ударился, поколесил за границей, во Владивостоке попался — вам, что интересно. Причём с другим уголовником, с Чемпионом. Хмм… Та ещё личность. Участвовал в закрытых боях без правил, карьеру делал. Успешную, в общем. Звездил. Но, жадность или дурость подвели, взял однажды клубную кассу на гоп-стоп, и сбежал… Большие деньги у своих украл. А это не прощают. Его искали и уголовка, и свои, но… Вы их задержали! Поразительно, Григорий Михайлович! Чем дольше живу на белом свете, тем больше удивляюсь: как жизненные линии и судьбы человеческие порой странным образом пересекаются. Выйду на пенсию, обязательно займусь исследованием феномена парадоксов. Да-да! А вот старика по последнему эпизоду мы пока не нашли. Нашей школы человек оказался. Той, ещё, КГБэшной. Нашли мы его данные. «Солдат», «Скальпель» — его служебные имена. Откопали. Опасная личность. Очень опасная. По отцу эстонец, по матери еврей. Странная смесь, сложная. Семён Израилевич, по фамилии Петерс. Не слыхали?

— Н-нет, не доводилось.

— Н-да! Где-то сейчас затаился, подлец, залёг… если жив ещё. Пути преступника, как говорится, неисповедимы. Сегодня здесь, завтра там. Сейчас — жив, через пять минут трах-бах, нет человека — уже на том свете. Так бы хорошо. Но мы ищем. Центральную часть страны всю через своё «сито» пропустили, движемся дальше. Повторюсь, преступник очень серьёзный, Григорий Михайлович, очень опасный. Но ничего, никуда он не денется. Не иголка. Если жив — найдём, если… — Генерал оборвал себя. — Никаких если, найдём.

— Вы знаете, товарищ генерал-полковник, я, конечно, не ребёнок, кое-что знал раньше о вашей службе, о чём-то догадывался, меня даже приглашали в своё время, но так чётко знать состояние дел на земле это, это… Товарищ генерал, вы не можете всё знать, там же специфика, там же детали?!

— Могу-могу, Григорий Михайлович! Для того и создавалась наша служба. К тому же, все современные технологии, полковник, включая и те, что сразу засекречены, у нас на службе! Элементы космической связи, новейшие разработки слежения и прочее, что вам, конечно, не знакомо, да и не надо об этом знать… Скажу так, без юмора, даже стиральная бытовая машина в вашей квартире может являться для нас источником информации. Не говоря о сотовых телефонах, круглосуточном видеонаблюдении улиц, домов и объектов. Да вот, Григорий Михайлович, такие дела, такой век, такие сейчас возможности. Если нужно и захотим, в любую минуту можем знать всё и обо всех…

— Так что мешает вам?

— Мешает, полковник, ещё как мешает. Многие, особенно кто с политической волной пришли. Ме-шают! — Последнее он произнёс с нажимом. — Потому я так по-шпионски вас и заманил сюда, я же тоже под контролем. Мы все. — Генерал не закончил фразу, усмехнулся, пожевал губами, продолжил серьёзным тоном. — Многое в нашей жизни изменилось, полковник, и время, и общество, и контора. Я же в ней сразу после службы в армии. Многое видел. Все Директора при мне, один за другим. С реорганизацией, сменой вывесок, стилей и направлений работы. Раньше — в вашу бытность, полковник, — сотрудники были другими. И в вашем ведомстве, и в нашем. Сейчас, после стольких изменений и преобразований, за идею борцов осталось мало, да. Их практически и нет. Вы, я, Трубач ваш, как вы говорите майор, ещё с десяток других и всё. Остальные служат за деньги. Срастаются с… — генерал махнул рукой. — Да вы и сами это не хуже меня знаете, Григорий Михайлович, видите всё, понимаете, не слепой. Потому я к вам и обращаюсь, как к человеку старой закваски, нашей ещё, той… гха-гхмм… советской. У вас нет корыстолюбия, дурного тщеславия, вы не перекрасились, у вас есть школа, вы умный, опытный, заслуженный следак-сыскарь, как теперь говорят, не поплыли по течению, как многие…

— Не я один, генерал.

— Это да. Это хорошо, — согласился Владимир Борисович. — Но у вас «золотой» возраст, Григорий Михайлович, у вас опыт, житейская мудрость и чувство справедливости — я думаю. Есть что с чем сравнить. Это очень много значит. Вас не свернуть, как и меня, кстати. Я заметил, вы так красиво провели всю операцию, и там и здесь, вы даже ни разу из своего пистолета кажется не выстрелили. Так нет?

— Нет, не довелось.

— И я ж о том. Когда вокруг и у правоохранительных всяческих средств и оружия полно, и у случайных преступников, и у бандитов, а вы… Без единого выстрела с вашей стороны, ну…

— Мне нужно было… — Григорий Михайлович запнулся, но продолжил. — Вольку оградить, Волкова, других.

— Правильно, хорошо понимаю. В том задача руководителя группы и заключается, не огнём оружия, а головой, интеллектом. Извините, Григорий Михайлович, я тут заболтался, забыл предложить вам чай, кофе?

— Нет, спасибо, меня дома ждут.

— Жена?

— Да! — Впервые, кажется, за весь разговор Пастухов улыбнулся. Генерал не мог этого не заметить.

— Поздравляю, Григорий Михайлович, правильно, — похвалил он и вздохнул. — А я вот, так бобылём и…

— А вот это неправильно, генерал. Семья работе не помеха. Наоборот.

— Хмм, вы то сами, когда это поняли?

— Вы и это знаете?

— А как же! — генерал рассмеялся, но тут же поправился. — До известных пределов, полковник, до известных. Спецсредства мы внедряем в квартиры тому фигуранту и тогда, когда это целесообразно и необходимо из оперативных соображений. Вы, Григорий Михайлович, за свою стиральную машину можете не беспокоится, как и за телевизор тоже. Я отвечаю. К тому же, как вы заметили, сотовый телефон у вас разобран. Всё предусмотрено, полковник, всё на уровне. Один вопрос. А вы с Антониной, свет… простите, запамятовал…

— Николаевной, — подсказал Пастухов.

— Антониной свет Николаевной когда расписываетесь?

— После завтра будем. Как в ЗАГС подали.

— Поздравляю, поздравляю, полковник. Жаль на свадьбе не смогу побывать. Из соображений строгой секретности, конечно, как наш разговор. Так вот, суть моего предложения.

— Слушаю.

— Мне нужно, значит стране, вернее народу, — поправился генерал, — установить контакты за пределами нашей страны с некими лицами, уехавшими туда на постоянное место жительство.

— Не понял.

— Угу! Уточняю. С теми, кто украл наши деньги, деньги страны! Миллиарды, Григорий Михайлович, и не рублей! И спрятался там. Сбежали.

— Так у вас же, Владимир Борисович спутниковые спецтехнологии в руках, почему вы их не задействуете? — пряча усмешку, не удержался Пастухов.

— Отвечаю, Григорий Михайлович! Задействовали, но в нужных пределах, чтобы не спугнуть. Здесь человеческое общение нужно, не электронное, здесь люди нужны, и не простые, таких у нас в конторе полно, а такие как вы, Григорий Михайлович. Как вы! К тому же, вы так или иначе уже задели проблему. Оцарапали душу. Видите, понимаете, проблема разъедает страну, её генофонд, меняет политику, социум, отношения… С этим мириться нельзя. Да и не сможем мы. Мы слишком много ошибок допустили. И когда наши люди во власть пошли, и в политику, и в бизнес… Теперь это имеет тенденцию невозврата. Но, замечу, только тенденцию, пока только тенденцию! Надежда, значит, ещё есть, ещё осталась, пока ещё не поздно, хотя… Нужно торопиться, чтобы не наступило хуже. Среди малого, среднего и высшего чиновничества расцвело тотальное воровство, безнаказанность, кумовство и прочее. В МВД, прокуратурах, судах тоже. Веры в справедливость в народе нет. Он загнан в угол, обманут, опущен. Спивается. Тюрьмы переполнены людьми которые и близко к той статье не подходят, за которые сроки отбывают. Судьи… Хмм… Так и до сталинских лагерей можно дойти, хотя, не 30-е годы. Короче, вы мне нужны — нам нужны! — там и сейчас, Григорий Михайлович.

— Я иностранного языка не знаю.

— Это не важно. Знает Волков Борис Фатеевич…

— Вы и это…

— Да-да, Григорий Михайлович, я же вам сказал про веники: вяжем, вяжем… Ну так что, вы согласны? Если Антонина Николаевна, конечно, будет не против. Кстати, вы с ней можете и поехать, даже будет лучше.

— И с Волковым?

— И с Волковым. Вам же нужен будет личный шофёр?

— Личный? — уже теряясь, переспросил Пастухов.

— Естественно.

— Я не знаю, может быть он не…

— Захочет, захочет. Мы с ним уже побеседовали. Он вам полностью доверяет. Не удивляйтесь. Он уже дал согласие.

— Уже?! — Воскликнул Григорий Михайлович. — Ну, знаете, и… темпы у вас.

— Ну, я же… гроссмейстер, Григорий Михайлович, да и времени нет, а вы классный оперативник у нас, как я убедился, так что… Извините за каламбур: мы — два сапога пара.

— Но Борис…

— Понимаю. За Бориса можете не беспокоиться, Григорий Михайлович, хороший у вас буде помощник. Я с ним поговорил, послушал его, уверен. У него, кстати, и дело аналогичное есть на той стороне.

— Так, а наш Волька? — Пастухов совсем растерялся.

— А ваш Волька… А что Волька? Волька взрослый уже. Ему учиться надо. Пусть в институт пока поступает, у него вроде и дела в Москве есть, девушка. Или нет? — Генерал смотрел с улыбкой.

В ответ Пастухов сам себе усмехнулся, ну попал…

— Я могу подумать? — наконец спросил он.

Владимир Борисович вроде бы не торопил, пожал плечами…

— Мне нужно с женой посоветоваться… — пояснил Пастухов.

— Надеюсь, посвящать вы её особо не будете? Женщины обычно эмоциональны, впечатлительны..

— В общих чертах, конечно. Как поездку на отдых.

— Так годится. Так пойдёт. Три дня вам хватит?

— Три?! Хватит.

— Ну и хорошо. Через три дня в это время, на третьем этаже супермаркета, возле шестой кассы… Добро?

— Добро!

Послесловие

Задолго до таможенного автомобильного перехода Российско-Белорусской границы, длинная вереница различных автомашин, от грузовых, до легковых, плотно стояли в очереди. Подъехала и встала тёмно-зелёная ауди с московскими номерами. За рулём средних лет водитель. Выключил двигатель, открыл дверцу, вышел, что-то сказав пассажирам. Водитель высокий, сухощавый, в лёгкой осенней кожаной куртке, в тёмных очках, в кожаной кепи с длинным козырьком закрыв дверь, засунул руки в карманы направился вперёд вдоль всей колонны. На пассажирском сиденье двое. Он и она. Прилично одетые. Женщина в пальто фисташкового цвета, распахнутом на груди — в салоне тепло — волосы на голове уложены в причёску, на шее заметна золотая цепочка, на лице улыбка, возможно чуть растерянная, но очень приятная, нос аккуратный, почти прямой. Глаза большие, тёмно-серые, чуть подведённые карандашом, в уголках глаз морщинки, в уголках губ тоже. Она держит под руку своего спутника. Пальцы рук у неё не загрубелые, кожа на них заметно ухоженная, возможно не всегда, скорее всего за последнее время, обычные пальцы, она библиотечный работник, теперь бывший, на одном из них обручальное кольцо. Женщина нет-нет да посмотрит на кольцо, любуется, теснее прижимая к себе спутника. Он… Её спутник, возможно босс или муж, скорее всего последнее. На его безымянном пальце правой руки такое же обручальное кольцо. Он в кожаной куртке тонкой выделки, в тёмном деловом костюме, светлой рубашке в полоску и галстуке. Или туристы, или деловые люди. Таких в очереди на переход границы много. Ему где-то за пятьдесят. Ей лет на десять меньше или около того.

Женщина свободной рукой достала из кармана мобильный телефон, набрала номер…

— Алло, сынок, ну как ты там? — спросила она, краем глаза глядя на своего спутника. Голос у неё мягкий, приятный. В нём забота, любовь и тревога. Микс такой, материнский. Обычный.

— О, мам, вы где? — Громко отзывается сын. В голосе удивление и только забота.

— Ещё в России, тут очередь длинная на таможне.

— Тьфу, мам, а чего тогда звонишь, если ещё здесь. Сто раз уже… — Огорчился сынок.

— Ну мы же с дядей Гришей беспокоимся… Как там у тебя и что?

— Да чего беспокоиться, вы же только что уехали… — Женщина очень хорошо сейчас представляет лицо своего сына, удивлённое и родное. — Нормально у меня, всё в порядке. А что?

— А Лерочка как? — спрашивает она, и её спутник согласно кивает головой, прислушивается к разговору.

— А Ле-ера… — На распев повторяет имя сын, в его голосе звучат уже другие нотки, словно любимую программу по телевизору включили. — А Лера ещё в институте. Я борщ ей варю, нам. Сам.

— Молодец! Лавровый лист только не забудь положить. Он там, в тёмной банке, такая стеклянная, на полке, возле холодильника.

— Да знаю я, мам, знаю! Хорошо что напомнила! Я забыл! Сейчас найду! А солить когда, в смысле сразу в полном объёме или после капусты, как закипит?

Её спутник, дядя Гриша, тоже переживает, внимательно слушает разговор, кричит в трубку.

— До того как, до того, сынок, как закипит. Попробуй сначала.

— А, понял, — отвечает ему сын. — Привет, дядя Гриша. Как там Борис Фатеевич?

Телефон уже в руках мужчины.

— А он вперёд пошёл, на таможню, узнать, почему стоим. Тут затор.

— Что, линяет народ? За лучшей долей в очередь выстроился?

Мужчина озадаченно оглядывается, больше на очередь из автомобилей, отвечает:

— Да нет, вроде! По делам, наверное или туристы.

— Понятно, — бодро кричит в трубку сын и неожиданно закругляет разговор. — Всё, дядь Гриша, привет маме, мне нужно Лерку бежать встречать. Отбой.

— Кого?

— Ну Леру, понимаешь, Ле-ру. К метро. Из института она едет. Время уже. Извините. Всё-всё. — И абонент отключился.

Мужчина возвращает спутнице телефон.

— Отключился. Леру побежал встречать, — говорит он. — Из института едет. И борщ сварил.

Женщина теснее прижимается к его плечу.

— Хороший парень, — замечает он. — Хорошего сына ты вырастила.

— Мы… — заглядывая ему в глаза, поправляет она. — Мы вырастили.

— Согласен, — говорит он, и вдруг почти хохочет — Спрашивает, когда солить! Ну даёт! Я в его годы однажды содой борщ посолил, представляешь, содой, вот учудил.

— Правда? — спрашивает она.

— Ага! Всё вылил потом. Невозможной еда получилась. А он…

И они долго потом смеются…

Такими, ещё улыбающимися и раскрасневшимися, их застаёт вернувшийся водитель. Садясь на сидень и поворачиваясь к ним, он спрашивает:

— Кто вас так рассмешил, Антонина Николаевна? Григорий Михайлович опять, да?

— Да, Боря, он и насмешил, — отвечает она. — Говорит, борщ однажды содой посолил, Представляешь?

— Борщ, содой?

— Ну да, борщ!

Теперь они уже смеются втроём.

Вновь бренчит сотовый телефон. Теперь уже в кармане Григория Михайловича.

— Да, — говорит он. — Слушаю! — И через секунду расплывается в улыбке. Немедленно прикрыв трубку рукой, сообщает Борису и Антонине. — Это Марго нам звонят с КолаНиколой из Владивостока. Привет, привет… Ну… Получили? Вовремя? Мы рады… И вы нас поздравляете? Спасибо! Тоня нас слушает. Дать ей трубку? Даю.

Через секунду и Антонина Николаевна принимается и благодарить, и поздравлять Марго.

— И мне тоже дайте, и мне… — лицом тянется к телефону и Борис Фатеевич.

Едва он успевает поздравить Марго и передать привет главреду, как у него телефон отбирают. Всем хочется сказать несколько приятных слов Дальневосточным друзьям.

Никто из них, к сожалению, не смог побывать на свадьбе у Марго, не сможет. Отъезд помешал. Но все положенные в таких случаях поздравления и подарки они отправили. Экспресс-почтой. Потому и звонок…

— Марго, девочка, будь счастлива! Пусть у тебя в жизни всё будет хорошо и безоблачно, — с чувством говорит Антонина Николаевна.

— И никогда не соли борщ содой. Мужу не понравится. — Весело кричит в трубку Григорий Михайлович.

— Дядя Гриша, какой борщ, какая сода? — Удивляется Марго. — Вы будьте счастливы… «Сто футов вам под килём, дядя Гриша и тётя Тоня! Под килём!» — кричит им чей-то незнакомый мужской голос в трубку. — Это… Вам желает мой муж! — поясняет Марго. — Он рядом стоит. «У, такой родной весь, придушила бы». — В трубке с готовностью немедленно слышится: «Придуши, придуши! Я готов!», — за этим чей-то далёкий смех в трубке, весёлая возня и вновь прорывается чуть грустный голос Марго. — Тёть Тоня, дядь Гриша, Вольке привет. Мы ему позвонили, но у него телефон почему-то отключен, сказали, или вне зоны доступа, говорят. — Григорий Михайлович с усмешкой понимающе переглядывается с Антониной Николаевной, и они одновременно, в голос отвечают. — Передадим-передадим, обязательно передадим. Всего доброго. До встречи.

Перед капотом Вольво вспыхнули задние фонари тяжёлой фуры, и она, мигнув стоп-сигналами, медленно покатила вперёд.

Водитель Вольво, Борис Фатеевич, запустил двигатель и передвинул рычаг АКПП, убрал ногу с педали тормоза… Поехали.

Путь впереди у них был длинный. Зарубеж. На ту сторону. К «своим»…

Москва, М/О 2008 г. май-декабрь

Content

Владислав Вишневский
Честь Афродиты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Послесловие