Деннис Лихэйн

ОБЩАК

Посвящается Тому и Саре.

История любви — это про них

«Заблудшие овцы!» — их клеймим,

Сбившись в теплом загоне;

И как же странно нас слышать им,

Оставшимся на воле.

Ричард Бёртон. Заблудшие овцы

Глава первая

Спасение животных

Боб нашел собаку на третий день после Рождества, когда весь квартал притих от мороза, похмелья и несварения желудка. Он возвращался домой со своей смены в «Баре Кузена Марва» в квартале Флэтс — почти двадцать лет он стоял за стойкой с четырех дня до двух ночи. В тот вечер в баре было тихо. Милли, как обычно, устроилась на табурете с бокалом «Тома Коллинза»,[1] посасывала коктейль и время от времени что-то шептала себе под нос или делала вид, будто смотрит телевизор, — все что угодно, лишь бы не возвращаться в дом престарелых на Эдисон-Грин. Явился и сам Кузен Марв. Сказал, что займется счетами, но почти все время проторчал за столиком в кабинке в глубине бара, изучал программу скачек и строчил эсэмэски своей сестре Дотти.

Они, наверное, закрылись бы раньше, если бы не друзья Риччи Велана, которые оккупировали барную стойку на другом конце от Милли и всю ночь поминали своего пропавшего без вести и официально считавшегося покойным друга.

Ровно десять лет назад Риччи Велан вышел из дверей «Бара Кузена Марва» раздобыть то ли травки, то ли колес (на этот счет мнения его друзей разделились) и пропал с концами. У него осталась по-дружка и дочка, которую он никогда не видел, она жила теперь с матерью в Нью-Хэмпшире, а еще машина, ожидавшая в мастерской замены спойлера. Так все и поняли, что он мертв: Риччи ни за что не бросил бы машину, он любил эту паршивую машину.

Мало кто называл Риччи Велана по имени. Всё больше по прозвищу — Времечко, потому что он без конца вспоминал тот год, когда играл в футбол за школу Ист-Бакингем. Да, было времечко! Благодаря Риччи они тогда выиграли с рекордным счетом 7:6 — не особенно впечатляющий результат для тех, кто не в курсе их достижений до и после.

В общем, в тот вечер в «Баре Кузена Марва» гуляли друзья Риччи-Времечко, пропавшего без вести, — Салли, Донни, Пол, Стиви, Шон и Джимми — и заодно смотрели, как «Майами» гоняет по баскетбольной площадке «Селтикс». Боб в пятый раз принес им выпить — не спрашивая, за счет заведения, — и тут в игре что-то произошло, отчего все они замахали руками, застонали и завопили.

— Старые пердуны! — заорал Шон в телевизор.

— Не такие уж они и старые, — сказал Пол.

— Рондо, урод колченогий, растопырился, из-за него Леброн мяч потерял! — не унимался Шон. — Да и этот тоже хорош — как его? Боганс? Который подгузники от недержания рекламирует.

Боб поставил выпивку перед Джимми, водителем школьного автобуса.

— А ты что скажешь? — спросил его Джимми.

Боб почувствовал, как заливается краской: с ним такое случалось, когда кто-нибудь смотрел ему прямо в лицо и он тоже вроде как должен был ответить таким же прямым взглядом.

— Я не увлекаюсь баскетболом.

Салли, работавший кассиром на платной дороге, сказал:

— А ты, Боб, вообще чем-нибудь увлекаешься? Может, книжки читаешь? Смотришь «Найди себе пару»? Гоняешь бездомных?

Парни загыкали, Боб виновато улыбнулся:

— Это вам за счет заведения.

Он отошел, делая вид, что разговор у него за спиной его не касается.

— Я сколько раз видел, как девчонки, ничего себе телочки, пытались его склеить — ни фига! — сказал Пол.

— Может, ему нравятся парни, — предположил Салли.

— Да никто ему не нравится.

Шон, вспомнив о хороших манерах, отсалютовал бокалом Бобу, потом Кузену Марву и сказал:

— Спасибо, ребята!

Марв, который теперь стоял за стойкой, развернув перед собой газету, улыбнулся и поднял бокал в ответ, после чего снова сосредоточился на газете.

Остальные тоже подняли свои бокалы.

— Никто не хочет сказать пару слов о нашем друге? — спросил Шон.

— За Риччи-Времечко Велана, выпускника девяносто второго года школы Ист-Бакингем и просто крутого перца! Покойся с миром! — произнес Салли.

Остальные одобрительно загудели и выпили. Марв подошел к Бобу, когда тот сгружал в раковину грязные бокалы. Марв сложил газету и поглядел на компанию в конце бара.

— Ты поставил им выпивку? — спросил он Боба.

— Они же пьют за покойного друга.

— Сколько он уже покойник, лет десять? — Марв пожал плечами, натягивая кожаную шоферскую куртку, с которой не расставался: такие были в моде, когда самолеты протаранили башни-близнецы, и вышли из моды, едва башни рухнули. — Пора бы им уже угомониться и не рассчитывать на выпивку за счет мертвеца.

Боб сполоснул стакан, прежде чем поставить его в посудомоечную машину, и ничего не ответил.

Кузен Марв надел перчатки и шарф, затем метнул недовольный взгляд на другой конец стойки, где устроилась Милли.

— Кстати, о дармовой выпивке. Может, хватит ей уже сидеть тут часами за здорово живешь?

Боб поставил следующий стакан на верхнюю решетку машины.

— Да сколько она пьет…

Марв придвинулся к нему:

— Когда ты в последний раз спрашивал с нее плату? А после полуночи ты еще и курить ей разрешаешь, не думай, что я ничего не знаю. Это не столовка для бездомных, а бар. Пусть расплатится за все, сегодня же. А если не может — чтобы духу ее тут больше не было!

Боб поглядел на него и негромко сказал:

— Она должна около сотни баксов.

— Сто сорок, если точно. — Марв вышел из-за стойки и остановился в дверях. Он указал на мишуру на окнах и над барной стойкой. — И вот еще что, Боб. Сними ты всю эту рождественскую дрянь. Сегодня уже двадцать седьмое.

— А как же Малое Рождество? — спросил Боб.

Марв секунду пристально глядел на него.

— Не знаю, что и сказать, — произнес он и ушел.

После того как «Селтикс», кое-как дотянув до конца игры, отмучился наконец, друзья Риччи Велана выкатились из бара, и остались только старая Милли и Боб.

Милли зашлась нескончаемым мокрым кашлем курильщика со стажем. Боб тем временем работал шваброй. Милли все кашляла и кашляла. Остановилась она в тот миг, когда уже стало казаться, что она вот-вот задохнется насмерть.

Дойдя до ее стула, Боб оторвал швабру от пола.

— Ты как?

Милли отмахнулась от него:

— Лучше не бывает. Я бы пропустила еще стаканчик.

Боб зашел за стойку бара. Он был не в силах смотреть ей в глаза и уставился на черное прорезиненное напольное покрытие.

— Мне велено взять с тебя деньги. Извини. И еще, Милли… — Бобу хотелось отстрелить себе башку от стыда за то, что он принадлежит к роду человеческому. — Велено закрыть кредит.

— Ох ты…

Боб не смотрел на нее.

— Такие дела.

Милли покопалась в спортивной сумке, с которой приходила каждый вечер.

— Да-да, конечно. У вас же бизнес. Конечно.

Сумка была старая, эмблема на боку выцвела. Милли долго в ней рылась. Она выложила на барную стойку долларовую банкноту и шестьдесят два цента. Пошарила еще и вынула антикварную рамку для фотографий, пустую. Положила ее на стойку.

— Это чистое серебро из ювелирного магазина на Уотер-стрит, — сказала Милли. — Сам Роберт Кеннеди покупал у них часы для Этель. Ценная вещь.

— И там нет фотографии? — спросил Боб.

Милли бросила взгляд на часы над баром:

— Выцвела.

— Твоя фотография? — спросил Боб.

Милли закивала:

— С детьми.

Она снова заглянула в сумку, еще немного в ней покопалась. Боб поставил перед ней пепельницу. Милли подняла на него глаза. Ему хотелось погладить ее по руке — утешить, дескать, ты не одна в мире, — однако подобные жесты лучше оставить другим, ну там киногероям например. Каждый раз, когда Боб отваживался на что-нибудь настолько личное, получалось неловко.

Он отвел взгляд и смешал Милли еще один коктейль.

Поставил перед ней стакан. Взял со стойки доллар и отвернулся к кассе.

— Погоди, возьми это, — сказала Милли.

Боб обернулся на нее через плечо:

— Этого хватит, чтобы покрыть долг.

Боб покупал одежду в «Таргете» — новые футболки, джинсы, спортивные костюмы; у него была «шевроле-импала», отец отдал ему ключи от машины в 1983 году, и на спидометре было еще далеко до ста тысяч, поскольку Боб никуда особенно не ездил; за дом было выплачено, налог на недвижимость смехотворный, потому что кому, на хрен, охота жить в такой дыре? В общем, если у Боба что и было, о чем догадывались лишь единицы, так это приличный доход. Он положил долларовую банкноту в кассу. Сунул руку в карман, выудил свернутые в рулон деньги, отсчитал семь двадцаток и добавил в кассу.

Когда он снова повернулся к Милли, та уже сгребла мелочь и рамку для фотографий обратно в сумку.

Пока Милли пила коктейль, Боб закончил с уборкой и вернулся за стойку. Милли сидела, гремя кубиками льда в стакане.

— Ты когда-нибудь слышала о Малом Рождестве? — спросил он.

— Конечно, — ответила Милли. — Шестое января.

— Теперь никто уже не помнит.

— В мое время это кое-что значило, — сказала она.

— Во времена моего отца тоже.

— Но для тебя уже ничего, — произнесла она печально, словно жалея его.

— Ничего, — согласился Боб, чувствуя, как в груди словно бьется пойманная птица и не находит выхода.

Милли глубоко затянулась сигаретой, с наслаждением выдохнула. Снова закашлялась и потушила сигарету. Она надела поношенное зимнее пальто и засеменила к выходу. Боб распахнул перед ней дверь — на улице шел легкий снежок.

— Спокойной ночи, Боб.

— Иди осторожнее, — сказал Боб. — Не поскользнись.

В этом году вывоз мусора в той части Флэтс, где жил Боб, пришелся на двадцать восьмое число, и народ с вечера выставил свои баки к краю дороги, чтобы утром их забрал мусоровоз. Пока Боб шел к дому, он с любопытством и огорчением разглядывал, чту люди выбрасывают на свалку. Просто диву даешься. Столько почти новых и уже поломанных игрушек. Столько разной техники, которая еще прекрасно работает, однако ей вынесли приговор. Тостеры, телевизоры, микроволновки, стереосистемы, одежда, машинки, самолетики и чудовищные грузовики с дистанционным управлением, которым всего-то и нужно каплю клея здесь и кусочек изоленты там. И не сказать, чтобы его соседи были особенно зажиточными. Сколько раз Боб просыпался по ночам из-за семейных ссор из-за денег, не мог упомнить всех, кто по утрам впихивался в метро с осунувшимся от тревоги лицом, сжимая в потном кулаке газету, раскрытую на странице объявлений о найме. Он стоял за этими людьми в очереди в супермаркете и видел, как они перебирают свои льготные продуктовые талоны, и в банке, когда они обналичивают социальные чеки. Кто-то из них работает на двух работах, у кого-то есть крыша над головой только благодаря доплатам для малоимущих, кто-то мрачно заливает убожество своей жизни в «Баре Кузена Марва», глядя в пустоту и стискивая ручки пивных кружек.

И все равно они покупают и покупают. Строят себе виселицу из долгов и, когда, кажется, что помост вот-вот рухнет, берут в кредит гарнитур для гостиной и взгромождают его поверх всего остального. И если они одержимы желанием покупать, то в той же мере, если не в большей, одержимы и желанием выбрасывать. В горах мусора Бобу виделась едва ли не болезненная зависимость, его не оставляло ощущение, что в унитаз спустили добротную пищу, которую, по уму, не надо было бы в себя пихать.

Боб — выпавший из этого дурного круга из-за лежавшей на нем печати одиночества, из-за своей неспособности удержать возле себя человека, вроде бы заинтересовавшегося им дольше чем на пять минут дежурного разговора, — по временам предавался на этих тротуарах греху гордыни: гордился тем, что не потребляет бездумно, не ощущает необходимости покупать то, что его настойчиво призывает купить телевидение, радио, рекламные плакаты, журналы и газеты. Не покупая, он, впрочем, не становился ближе к своей мечте, поскольку мечтал лишь о том, чтобы не быть одному, но он сознавал, что его мечта недостижима.

Боб жил один, в том самом доме, где прошло его детство, и, когда казалось, что еще немного — и он задохнется от этих запахов, воспоминаний и потемневших от времени диванов, он пытался бежать — участвовал в благотворительной работе для церкви, профсоюзных пикниках и даже в одной кошмарной тусовке, устроенной службой знакомств, — но рана становилась только глубже, и ему приходилось неделями зализывать ее, проклиная себя за надежду. «Пустая надежда», — шептал он, обращаясь к стенам гостиной. Нелепая, пустая надежда.

И все-таки она жила в нем. Притихшая, почти безнадежная. «Безнадежная надежда», — думал он иногда и улыбался своей невеселой шутке, а люди в метро недоумевали, какого черта Боб улыбается. Странноватый, одинокий Боб-бармен. Неплохой парень, на него можно положиться, всегда поможет расчистить от снега дорожку и проставится без вопросов, короче — хороший парень, но до того застенчивый, что слова членораздельного от него не добьешься, ну и в конце концов махнешь на него рукой, кивнешь из вежливости и отойдешь в сторону. Что с него взять!

Боб знал, как его воспринимают, и никого не винил. Он был в состоянии посмотреть на себя со стороны и увидеть то, что видят другие: вечного неудачника, болезненно застенчивого в любой компании, на которого ни с того ни с сего нападает нервный тик: то начинает часто-часто моргать, то вдруг головой дернет, забывшись, — в общем, тот еще тип, рядом с ним другие лузеры просто бравые ребята.

— В твоем сердце столько любви, — сказал Бобу отец Риган, когда Боб разрыдался на исповеди. Отец Риган завел его в ризницу, и они пропустили по паре стаканчиков односолодового виски, который святой отец держал в шкафу, над вешалкой с рясами. — Да-да, Боб. Это сразу видно. И я твердо верю, что какая-нибудь хорошая женщина, женщина с верой в Господа, увидит свет твоей любви и поспешит на него.

Ну как рассказать божьему человеку о мире простых смертных? Боб знал, что священник желает ему добра, что теоретически тот прав. Однако по собственному опыту Боб знал, что женщины хоть и видят свет любви в его сердце, еще как видят, только им хотелось бы, чтобы это любвеобильное сердце было заключено в более привлекательную оправу. И дело не только в женщинах, дело в нем самом. Боб не доверял себе, если речь шла о хрупких материях. Не доверял уже много лет.

В ту ночь он замедлил шаг на тротуаре, вдруг ощутив чернильное небо над головой и свои замерзшие пальцы, — он даже закрыл глаза, чтобы не видеть ночь.

Он привык к этому. Привык.

Ничего страшного.

Со всем этим можно жить, только не нужно бороться.

Стоя с закрытыми глазами, он услышал звук — усталый скулеж, приглушенное царапанье и резкое металлическое громыхание. Он открыл глаза. Большой железный бак, надежно закрытый тяжелой крышкой. Справа от него, на тротуаре, футах в пятнадцати. Бак слегка подрагивал в желтом свете фонарей, и дно скребло по асфальту. Боб остановился перед баком и снова услышал слабый скулеж — словно мучительный выдох какой-то живой твари, которая еще того и гляди испустит дух, и Боб сдернул крышку.

Чтобы добраться до цели, ему пришлось выкинуть разный хлам: микроволновку без дверцы и пять толстых томов «Желтых страниц» (самый старый был за 2005 год), брошенных поверх засаленного, пропахшего плесенью матраса и подушек. Собака — очень маленькая, может, щенок — была на самом дне, от внезапного света она вжала голову. Жалобно заскулила, тельце ее напряглось, плотно закрытые глаза превратились в щелки. Кожа да кости. Боб видел все ребра под кожей. Еще он видел запекшийся сгусток крови возле уха. Ошейника не было. Коричневая, с белой мордой и лапами, слишком крупными для такого тщедушного тела.

Боб нагнулся, протянул руки, схватил собаку за шкирку и вытащил из лужи ее собственных экскрементов. Животина заскулила громче. Боб не особенно разбирался в собаках, но решил, что это, наверное, боксер. И, совершенно точно, щенок. Когда Боб поднял его повыше, щенок открыл свои громадные карие глаза и неподвижно уставился на него.

Где-то рядом, Боб в этом не сомневался, двое слились в любовном объятии. Мужчина и женщина. Сплелись телами. За одним из этих окон, бесстрастно глядевших на улицу, задернутых шторами, оранжевых от света. Боб просто видел их, нагих счастливцев. А он торчит здесь на холоде с полудохлой собакой, которая испуганно таращится на него. Обледенелый тротуар блестел, словно новенький мрамор, ветер был колючий и злой.

— Что там у вас?

Боб обернулся и окинул взглядом улицу влево и вправо.

— Я здесь, наверху. А вы копаетесь в моем мусоре.

На высоком крыльце ближайшего к нему дома стояла девушка. Она зажгла наружный свет и, дрожа от холода, переступала босыми ногами. Сунула руку в карман куртки с капюшоном и вынула пачку сигарет. Достала одну, не спуская глаз с Боба.

— Тут собака. — Боб поднял щенка повыше.

— Что?

— Собака. Щенок. Кажется, боксер.

Девушка кашлянула, вытолкнув из себя немного дыма.

— Кому придет в голову бросить собаку в мусорный бак?

— И я про то же. Видите? У него кровь.

Боб сделал шаг к крыльцу, и девушка попятилась:

— Вы знаете кого-нибудь из моих знакомых?

Девица не промах — с чужаками всегда начеку.

— Ну, — замялся Боб, — может, с Фрэнси Хеджес?

Девушка помотала головой.

— Салливанов знаете?

Нашла что спросить. В этом-то районе. Здесь тряхани дерево, и с него наверняка свалится какой-нибудь Салливан. А следом упаковка пива.

— Я знаю тьму Салливанов.

Они зашли в тупик, щенок смотрел на него, дрожа сильнее, чем девушка на крыльце.

— Эй! — сказала она. — Вы в этом приходе живете?

— В соседнем. — Боб мотнул головой влево. — В приходе Святого Доминика.

— В церковь ходите?

— Почти каждое воскресенье.

— Значит, знакомы с отцом Питом?

— С Питом Риганом, — сказал он. — Само собой.

Девушка вынула сотовый.

— Как вас зовут?

— Боб, — сказал он. — Боб Сагиновски.

Она подняла телефон и сфотографировала его. Ничего подобного он не ожидал, иначе хотя бы пригладил волосы.

Боб тупо ждал, а девушка шагнула назад со света, прижав телефон к одному уху и палец — к другому. Он смотрел на щенка. Щенок смотрел на него, будто спрашивая: «Как это меня угораздило?» Боб тронул его нос указательным пальцем. Щенок моргнул. На какой-то миг Боб позабыл все свои грехи.

— Я только что отправила фотографию, — сказала девушка из темноты, — отцу Питу и еще шестерым знакомым.

Боб глядел в темноту и молчал.

— Надя, — представилась девушка, выходя обратно на свет. — Неси его сюда, Боб.

Дома у Нади они вымыли щенка в раковине, вытерли и отнесли на кухонный стол.

Надя оказалась совсем маленькой. У основания ее шеи тянулась узловатая ниточка шрама. Шрам был темно-красный, как ухмылка пьяного циркового клоуна. Личико — маленькая луна, испещренная кратерами-оспинами, глазки — кулоны-сердечки. Плеч как будто не было вовсе, и сразу от шеи начинались руки. Локти — словно сплюснутые пивные банки. Лицо обрамляли желтые, аккуратно подстриженные волосы.

— Это не боксер. — Ее взгляд скользнул по лицу Боба, и она опустила щенка на кухонный стол. — Это амстафф — американский стаффордширский терьер.

Боб догадывался, что должен что-то понять по ее тону, однако не мог сообразить, что именно, и промолчал.

Когда молчание слишком уж затянулось, Надя снова посмотрела на него:

— Питбуль.

— Это питбуль?

Она кивнула и снова промыла рану на голове у щенка. Кто-то его избил, пояснила она Бобу. Возможно, до полусмерти и, решив, что щенок умер, выбросил его в мусорный бак.

— Зачем? — спросил Боб.

Надя поглядела на него, и ее круглые глаза сделались еще круглее и больше.

— Да просто так. — Она пожала плечами и снова занялась осмотром собаки. — Я когда-то работала в службе спасения животных. На Шомат-авеню. Ветеринарным фельдшером. Но потом решила, что это не мое. С этой породой одно мучение…

— В смысле?

— Трудно пристроить, — сказала она. — Никто не хочет их брать.

— Я ничего не понимаю в собаках. У меня никогда не было собаки. Я один живу. Просто шел мимо мусорного бака. — Боб поймал себя на том, что ему крайне необходимо объяснить себя, объяснить свою жизнь. — Я просто…

Он слышал, как на улице воет ветер, как что-то грохочет там в темноте. Стучит в окна — то ли дождь, то ли град. Надя взяла щенка за заднюю левую лапу, слегка ее приподняла — остальные три были коричневые, а эта белая с персиковыми крапинками — и поспешно выпустила из пальцев, как будто вдруг испугавшись заразы. Она снова сосредоточилась на ране, внимательно осмотрела правое ухо — самый кончик был оторван, Боб заметил это только сейчас.

— Ну, — сказала она, — жить будет. Тебе понадобится клетка, собачий корм и все такое.

— Нет, — сказал Боб. — Ты не понимаешь.

Надя наклонила голову и смерила его взглядом, говорившим, что она прекрасно все понимает.

— Я не могу. Я просто нашел его. И хочу его вернуть.

— Тому, кто его избил и бросил умирать?

— Нет-нет, тем, кто обязан этим заниматься.

— Значит, в службу спасения животных, — сказала она. — Они дадут владельцу семь дней на то, чтобы забрать собаку, а потом…

— Тому, кто его избил? Ему дадут второй шанс?

Надя слегка нахмурилась и кивнула.

— Если он не заберет собаку… — она подняла собачье ухо и внимательно осмотрела, — есть вероятность, что малыш отправится в приемную семью. Но это непросто. Подыскать им дом. Питбулям то есть. — Она поглядела на Боба. — Чаще всего их усыпляют.

Горечь ее слов как волной накрыла Боба, и ему стало мучительно стыдно. Сам того не желая, он причинил боль. И боли в мире стало еще больше. Он не оправдал доверия девушки.

— Я… — начал он. — Просто…

Надя рассеянно подняла на него взгляд:

— Что-что?

Боб поглядел на щенка. Глаза у того были сонные, намаялся за день в мусорном баке, это после экзекуции-то! Но дрожать он перестал.

— Ты могла бы взять его себе, — сказал Боб. — Ты же сама сказала, что работала с собаками. Ты же…

Надя решительно покачала головой:

— Я и о себе позаботиться не в состоянии. — Она снова помотала головой. — К тому же я все время на работе. График безумный. Непредсказуемый.

— Может быть, дашь мне время хотя бы до утра воскресенья?

Боб сам не знал, как эти слова сорвались у него с языка, он вроде бы ничего такого и в мыслях не держал.

Девушка испытующе посмотрела на него:

— Это не пустые слова? Тебе лучше сдержать обещание: если ты не заберешь щенка в воскресенье до полудня, он снова окажется на улице.

— Значит, до воскресенья. — Боб проговорил эти слова с твердой уверенностью, и он не кривил душой. — В воскресенье — железно.

— Правда?

— Правда. — Бобу казалось, он сошел с ума. Он казался себе легким, как облатка. — Правда.

Глава вторая

Бесконечность

Еще до рождения Боба церковь Святого Доминика перестала собирать на утреннюю мессу по будням толпу прихожан. Однако теперь их и без того скудное число таяло с каждым месяцем.

На следующее утро после того, как Боб нашел щенка, он сидел в десятом ряду и в тишине слышал шорох рясы отца Ригана, метущей подолом по мраморному полу алтаря. В то утро — угрюмое, как никогда, с черной наледью под ногами и таким холодным, пронизывающим ветром, что его, кажется, можно было увидеть, — в церкви были только Боб, вдова Малоун, Тереза Коу, некогда директор школы при церкви Святого Доминика, старик Уильямс и коп-пуэрториканец, фамилия которого — Боб в этом почти не сомневался — была Торрес.

Торрес мало походил на полицейского — глаза у него были добрые, временами даже лукаво-веселые, — поэтому так странно смотрелась кобура у него на поясе, когда он возвращался к своей скамье после причастия. Сам Боб никогда не подходил к причастию, и факт этот не укрылся от внимания отца Ригана, который неоднократно увещевал его, что принимать Святые Дары без покаяния — не больший грех, чем не принимать их вовсе. Однако, что бы ни говорил ему добрый пастырь, Боб был воспитан в старой католической традиции, в те времена, когда тебе без конца твердили о чистилище, а монашки учили уму-разуму с помощью карающих линеек. И потому, хотя Боб с теологической точки зрения тяготел к церковным учениям левого толка, в своих привычках он оставался традиционалистом.

Церковь Святого Доминика построили в конце 1800-х годов. Это была чудесная старая церковь: темное красное дерево, белый мрамор, высокие стрельчатые окна и витражи, с которых печально смотрели многочисленные святые. Церковь выглядела так, как и должна выглядеть церковь. А эти новые церкви… Боб их не понимал. Скамьи слишком белесые, световых фонарей слишком много. Такое ощущение, будто приходишь наслаждаться жизнью, а не скорбеть о своих тяжких грехах.

Зато в старой церкви, с красным деревом и мрамором, с темными дубовыми панелями, в церкви, где все дышит спокойным величием и суровой историей, он мог беспрепятственно погрузиться в мир своих упований и прегрешений.

Прихожане выстроились в очередь к причастию, а Боб остался стоять на коленях возле своего места на скамье. Рядом никого. Он был как остров.

Настала очередь полицейского Торреса: красавец-мужчина, чуть за сорок, начинающий полнеть. Он принял облатку на язык, а не в сложенную ковшиком ладонь. Тоже традиционалист.

Торрес, крестясь, повернулся и встретился взглядом с Бобом, прежде чем вернуться на свое место.

— Всем встать.

Боб перекрестился и встал. Ногой вернул на место подставку для колен.

Отец Риган воздел руки над паствой и закрыл глаза:

— Да благословит вас Господь и сохранит вас. Да просветит лицо свое на вас, и помилует вас, и даст вам мир. И благословение Бога Всемогущего, Отца и Сына и Святого Духа да снидет на вас и пребудет с вами. Аминь. Идите с миром, служба совершилась.

Боб выбрался из своего ряда. У выхода он обмакнул пальцы в чашу со святой водой, перекрестился. Торрес у соседней чаши сделал то же самое и молча кивнул ему, Боб ответил таким же кивком — дежурное приветствие двух примелькавшихся друг другу незнакомцев, — и оба в разные двери вышли на мороз.

Боб пришел в «Бар Кузена Марва» около полудня, он любил, когда в баре тихо. Можно спокойно обдумать неожиданно вставшую перед ним проблему — как быть со щенком.

Все по привычке называли Марва Кузеном Марвом, прозвище приклеилось к нему еще со школьных времен, почему — никто не помнил; но Бобу Марв действительно приходился двоюродным братом. По материнской линии.

В конце восьмидесятых — начале девяностых Кузен Марв верховодил местной бандой. Поначалу в нее входили ребята, которые получали навар, давая деньги в рост и вытряхивая из клиентов долги, но Кузен Марв никогда не воротил нос, если подворачивался случай заработать еще на чем-то, поскольку свято верил, что все яйца в одну корзину класть нельзя, иначе первым прогоришь, когда ветер вдруг переменится. Как динозавры, когда явился пещерный человек и придумал лук со стрелами, говорил он Бобу. Вот представь, говорил он, пещерные люди с безопасного расстояния осыпают их стрелами и все тираннозавры вязнут в нефтяных лужах. А ведь трагедию так легко было предотвратить.

Банда Марва была не самой крутой, не самой изворотливой, не самой удачливой в округе — отнюдь, — однако какое-то время они держались на плаву. Другие банды, правда, дышали им в затылок, но, за исключением одного вопиющего случая, сами они старались не прибегать к насилию. Довольно скоро пришлось принимать решение: либо прогнуться под тех, кто куда менее разборчив в средствах, либо драться. Они выбрали первый вариант.

Марв стал скупщиком краденого, барыгой, одним из лучших в городе, однако в криминальном мире это все равно что почтовый служащий в мире легальном — если тебе за тридцать, а ты подвизаешься в этой роли, ничего другого тебе не светит. Еще Марв держал тотализатор, но только выручка шла не ему, а отцу Човки, всем этим чеченцам, которые теперь владели его баром. То, что «Бар Кузена Марва» давно не принадлежит Кузену Марву, широко не афишировалось, хотя особенно и не скрывалось.

Для Боба это была перемена к лучшему — ему нравилось работать барменом, его тошнило от воспоминаний о бандитском прошлом. А вот Марв — Марв до сих пор ждал, что по алмазным рельсам к нему прикатит бриллиантовый поезд и увезет его в сияющую даль. Он научился прикидываться довольным жизнью. Но Боб знал, что кузена мучат те же мысли, какие мучат самого Боба: через какое дерьмо приходится переступать, если хочешь чего-то добиться. И все это паскудство хохочет тебе в лицо, когда от больших надежд остается один пшик: тот, кто добился успеха, может скрыть свое прошлое, но тот, кто ни черта не добился, барахтается в своем вонючем прошлом до конца жизни.

В тот день Марв пребывал в мрачном расположении духа, и Боб, пытаясь его развеселить, рассказал о своем приключении с собакой. Марв не особенно заинтересовался, но Боб не оставлял попыток. Он посыпал солью лед в переулке, Марв курил на ступеньке у задней двери.

— Смотри, чтоб везде было посыпано, — сказал Марв. — Не хватало, чтобы кто-нибудь из этих кабовердианцев[2] поскользнулся по дороге к мусорному баку.

— Каких еще кабовердианцев?

— Этих, из парикмахерской.

— Из маникюрного салона? Они вьетнамцы.

— Короче, я не хочу, чтобы кто-нибудь навернулся.

— Ты знаешь Надю Данн? — спросил Боб.

Марв помотал головой.

— Это у нее пока живет собака.

— Далась тебе эта собака!

— Непростое дело — воспитывать собаку, — сказал Боб, — учить ее всему. Это же такая ответственность.

Кузен Марв щелчком отправил окурок на землю.

— Слушай, это же не какой-то всеми забытый дальний родственник, который вдруг заявился к тебе на кресле-каталке в обнимку с калоприемником и объявил, что теперь будет жить у тебя. Это просто собака.

— Да, но… — Боб не мог подобрать слов, чтобы выразить то, что почувствовал, когда вынул из мусорного бака щенка и глянул ему в глаза. В первый раз, сколько Боб себя помнил, он почувствовал тогда, что играет заглавную роль в кино про собственную жизнь, а не просто сидит в последнем ряду и вместе со всеми смотрит на экран.

Кузен Марв потрепал его по плечу, придвинулся ближе, обдав табачной вонью, и повторил:

— Это. Просто. Собака. — И вернулся в бар.

Около трех часов через заднюю дверь вошел Анвар, один из подручных Човки, чтобы забрать вчерашнюю выручку. Ребята Човки припозднились с объездом своих точек, потому что накануне вечером бостонская полиция провела небольшой рейд — нагрянула в чеченский клуб и задержала до утра половину уличных барыг и «мешков». Анвар забрал пакет, который протянул ему Марв, и открыл бутылку «Стеллы Артуа». Выпил одним долгим, неспешным глотком, косясь на Марва и Боба презрительным взглядом. Допив, он рыгнул, поставил бутылку на стойку и вышел, не говоря ни слова, зажав под мышкой пакет с деньгами.

— Никакого уважения. — Марв убрал бутылку и вытер мокрый след, оставшийся на барной стойке. — Ты заметил?

Боб пожал плечами. Разумеется, он заметил, но что тут поделаешь?

— Так вот, этот щенок, — сказал он, чтобы разрядить атмосферу, — у него лапы размером с голову. Три коричневые, а одна белая, с такими мелкими пятнышками персикового цвета. А еще…

— Твоя животина умеет готовить? — спросил Марв. — Может в доме прибраться? Очнись, это просто собака!

— Ну да, но знаешь… — Боб уронил руки. Он не умел объяснить. — Знаешь, как бывает, когда день задался? Ну там, когда «Пэтс»[3] выигрывают, или вдруг получил больше, чем рассчитывал, или бифштекс тебе приготовили — пальчики оближешь, или… или просто тебе хорошо? Как будто… — Боб заметил, что снова жестикулирует, — хорошо, и все.

Марв кивнул, натянуто улыбнулся. И уткнулся в программу скачек.

Боб убирал рождественские украшения и в то же время обслуживал посетителей, однако после пяти бар начал заполняться, и скоро ему было уже не выйти из-за стойки. К этому времени должен был бы явиться Рарди, второй бармен, но он где-то застрял.

Бобу пришлось сделать два рейса, пока он обслужил дюжину парней, столпившихся перед мишенями для дротиков, — ребята работали на прокладке оптоволоконного кабеля в гостиницах, строящихся поблизости от морского порта. Он вернулся за стойку и увидел, что Марв как ни в чем не бывало почитывает «Геральд», привалившись к холодильнику для пива, хотя Боб едва поспевал и посетители начали проявлять недовольство, а один даже громко спросил, где там заблудился его «Будвайзер».

Боб отодвинул Марва в сторонку и потянулся к дверце холодильника, проворчав, что Рарди опаздывает. Как всегда. Боб, который никогда в жизни не опаздывал, подозревал, что у тех, кто опаздывает постоянно, внутри какая-то червоточина.

— Он здесь, — сказал Марв и мотнул головой.

Теперь и Боб увидел его. Рарди уже под тридцать, но на входе в ночной клуб у него до сих пор спрашивают удостоверение личности. Заговаривая на ходу с посетителями, он пробирался через толпу. В своей выцветшей флисовой куртке с капюшоном и потертых джинсах, в маленькой круглой шляпе на макушке, он всегда выглядит так, будто собирается участвовать в конкурсе поэтов или эстрадных юмористов. Правда, за пять лет знакомства с ним Боб успел убедиться, что Рарди начисто лишен художественного вкуса и чувства юмора.

— Приветик, — сказал Рарди, заходя за стойку. Он неспешно снял куртку. — Подкрепление прибыло. — Рарди хлопнул Боба по спине. — Повезло тебе, а?

Снаружи, на скованной морозом улице, мимо бара в третий раз за день проехали два брата, завернули в переулок, снова выехали на Мейн-стрит и направились прочь от бара, чтобы найти место для парковки и там нюхнуть еще по паре дорожек.

Звали их Эд и Брайан Фицджеральды. Старшего, толстяка Эда, все звали просто Фиц. Тощего как удочка Брайана все звали Брай. Но это если по отдельности, потому что, когда имели в виду обоих братьев, их называли Десяткой — уж очень они походили на цифру 10, если стояли бок о бок.

На заднем сиденье у Фица лежали лыжные маски, в багажнике — оружие. А в консоли между сиденьями Брай держал кокс. Брай не мог без кокса. Иначе черта с два он взял бы в руки оружие.

Они нашли уединенное местечко под скоростной магистралью. Отсюда был виден Пен-парк, весь в корках льда и снежных заплатах. Им было видно даже место, где когда-то стоял киноэкран для автомобилистов. За несколько лет до того, как его сняли, тут нашли забитую насмерть девушку — это убийство, самое громкое в этом районе, до сих пор не раскрыли. Фиц напомнил об этом брату, выкладывая дорожки на квадрате зеркального стекла, вынутого из бокового зеркала старой машины. Он нюхнул первым и передал зеркало и скатанную в трубочку пятерку брату.

Брай втянул в себя дорожку, а затем, даже не спросив, всосал еще одну.

— Ну, не знаю, — сказал Брай. За последнюю неделю он повторял эти слова так часто, что Фицу хотелось придушить его, если тот скажет еще раз. — Не знаю.

Фиц забрал у него скатанную пятерку и зеркало.

— Все пройдет как по маслу.

— Нет, — сказал Брай. Он теребил наручные часы, которые перестали ходить год назад. Прощальный подарок их отца, сделанный в тот день, когда он решил, что больше не хочет быть их отцом. — Это дохлый номер. Брать нужно все или ничего.

— Мой клиент, — в пятидесятый раз принялся объяснять Фиц, — хочет сперва проверить, как мы справимся. Говорит, будем действовать в несколько приемов. Для начала посмотрим, как хозяева отреагируют в первый раз.

Зрачки Брая расширились.

— Ты, придурок! Они так отреагируют, что мало не покажется. Это же, мать твою, гангстерский бар. Общаковый!

Фиц нехотя улыбнулся брату:

— В том-то и дело. Если не общаковый, то незачем и рисковать.

— Не пойду! Ясно тебе? — Брай пнул снизу бардачок. Ребенок, закатывающий истерику. Он снова затеребил часы, перевернул браслет, и циферблат оказался на внутренней стороне запястья. — Нет, нет, нет!

— Не пойдешь? — сказал Фиц. — Братишка, у тебя есть Эшли, и дети, и еще твоя дорогостоящая привычка. В последний раз ты машину заправлял на День благодарения, и часы у тебя год как не ходят. — Он подался вбок, пока не уперся лбом в лоб младшего брата. Обхватил его ладонью за шею. — Снова скажешь «нет»?

Брай, конечно, не сказал «нет». Молча втянул еще одну дорожку.

Вечер выдался хлопотный, много «Будвайзера» выпито, много ставок сделано. Первым занимались Боб и Рарди. Марв взял на себя сгорающих от нетерпения и всегда слегка растерянных игроков, опуская поставленные ими деньги в ящик под кассой. В какой-то миг Марв исчез, чтобы подсчитать общую сумму, и, когда вышел, толпа уже заметно поредела.

Налил две пинты «Гиннесса» у Боба и ждал, пока осядет пена, когда в дверь вошли двое чеченцев с коротко остриженными волосами и двухдневной щетиной на лице; под шерстяными пальто у них были атласные спортивные куртки. Марв прошел мимо них и, не замедляя шага, отдал коричневый конверт, а когда пена на пиве осела, чеченцев уже и след простыл. Вошли и вышли. Как будто их и не было.

Еще через час бар опустел. Боб мыл пол за стойкой, Марв подсчитывал прибыль за вечер. Рарди пошел выносить мусор через заднюю дверь.

Боб выжал швабру над ведром, распрямился и замер: в дверном проеме стоял человек и целился в него из ружья.

Главное, что он запомнил об этом моменте, и по-мнил до конца своих дней, — это тишина. Весь мир словно уснул — внутри и снаружи, — все замерло. Но в дверном проеме стоял человек в лыжной маске и целился из дробовика в Боба и Марва.

Боб выронил швабру.

Марв, стоявший возле одного из холодильников, поднял голову. Его глаза сузились. Прямо у него под рукой был глок девятого калибра. И Боб молил Господа, чтобы Марв не сделал глупость и не потянулся за ним. Пока Марв вытащит руку из-под стойки, дробовик превратит их обоих в решето.

Но Марв не был идиотом. Очень медленно он поднял руки над головой, даже раньше, чем велел грабитель, и Боб сделал то же самое.

Грабитель вошел в бар, и в груди Боба что-то болезненно сжалось, когда вслед за первым в бар вошел еще один, нацеливая на них револьвер, — у этого второго рука немного дрожала. Еще куда бы ни шло, если бы заявился только один человек с оружием, но теперь, когда их стало двое, в баре вдруг сделалось невозможно тесно, он набух, как водяная мозоль. Не хватало только булавки, чтобы все к черту лопнуло. Возможно, это конец, подумал Боб. Еще пять минут — или полминуты, — и он сможет узнать, есть ли жизнь после жизни, или же есть только боль от стали, вонзающейся в тело и разрывающей внутренности. И дальше — ничего.

Грабитель с трясущимися руками был тощий, а тот, что с дробовиком, толстый, даже жирный, и оба они тяжело дышали под своими масками. Тощий положил на барную стойку мешок для мусора, но заговорил толстый.

— Не рыпайся, просто клади деньги в мешок, — приказал он Марву.

Тот кивнул, как будто принимая заказ на выпивку, и стал складывать в мешок пачки денег, которые только что перетянул резинками.

— Я не хочу неприятностей, — сказал Марв.

— Тогда не нарывайся, — сказал толстяк.

Марв перестал складывать деньги в мешок и поглядел на него:

— Вы хоть знаете, чей это бар? Чьи деньги вы забираете?

Тощий с трясущимся в руке револьвером подошел ближе:

— Клади деньги, урод.

У тощего на правой руке были часы, развернутые циферблатом внутрь. Боб заметил, что они показывают 6:15, хотя было полтретьего ночи.

— Никаких проблем, — сказал Марв его подрагивающему револьверу. — Никаких. — И сложил в мешок оставшиеся пачки.

Тощий прижал мешок к груди и шагнул назад: двое вооруженных людей стояли по одну сторону барной стойки, а Боб с Марвом по другую. Сердце Боба трепыхалось в груди, словно выброшенный из лодки мешок с хорьками.

В тот кошмарный миг Бобу показалось, что время, прошедшее с самого рождения мироздания, разинуло на него свою пасть. Он увидел ночное небо, за которым космос, вселенная, вечность — и звезды, рассыпанные по черному небу, словно алмазы на бархате, и все это было таким холодным и бесконечным, а он сам стал меньше пылинки. Он был воспоминанием о пылинке, воспоминанием о чем-то, что промелькнуло мимо, никем не замеченное.

Я всего лишь хочу вырастить собаку, подумал он почему-то. Я всего лишь хочу научить ее разным командам и хочу еще немного пожить.

Тощий убрал пистолет в карман и вышел.

Остался только толстяк с дробовиком.

— Ты много, на хрен, болтаешь, — сказал он Марву и ушел.

Дверь, выходившая в переулок, скрипнула, когда ее открыли, и скрипнула снова, когда закрыли. Боб, наверное, с полминуты боялся дышать, а потом они с Марвом выдохнули одновременно.

Тогда Боб услышал негромкий звук, похожий на стон, но издал его не Марв.

— Рарди, — сказал Боб.

— Твою мать!

Боб с Марвом поспешно обогнули барную стойку и кинулись через крошечную кухню на задний двор, где у них стояли старые кеги и где теперь, слева от двери, лежал Рарди с запекшейся кровью на лице.

Боб растерялся, но Марв упал на колени и принялся дергать Рарди за плечо вперед и назад, словно заводил лодочный мотор. Рарди несколько раз простонал, а потом засипел. Звук был жуткий, придушенный, давящийся, словно Рарди вместе с воздухом втягивал в себя битое стекло. Он дугой выгнул спину, перекатился на бок и сел; кожа на лице натянулась, рот раззявился — не лицо, а посмертная маска.

— Черт! — сказал он. — Господи!

Только теперь он открыл глаза, и Боб видел, как он старается сфокусировать взгляд. На это ушла минута.

— Что за черт? — спросил он, и Боб подумал, что по сравнению с просто «чертом» это уже прогресс, если кого-то волнует, пострадал мозг Рарди или нет.

— Ты как? — спросил Боб.

— Цел? — Марв стоял рядом с Бобом, оба склонились над Рарди.

— Сейчас блевану.

Боб с Марвом немного попятились.

Рарди сделал несколько неглубоких вдохов-выдохов, снова вдохнул-выдохнул, после чего объявил:

— Нет, не блевану.

Боб придвинулся на пару шагов. Марв остался сзади.

Боб протянул Рарди кухонное полотенце, и тот прижал его к кровавому месиву, в которое превратилась его правая половина лица, от глазницы до угла рта.

— Погано выгляжу?

— Да нет, нормально, — солгал Боб.

— Да, нормально выглядишь, — сказал Марв.

— Ничего не нормально, — сказал Рарди.

— Ну да, не очень, — согласились Боб с Марвом.

Глава третья

Общак

На вызов первыми приехали две женщины-патрульные, Фентон Г. и Бернардо Р., — согласно беджам на груди. Одного взгляда на Рарди оказалось достаточно, чтобы Р. Бернардо включила микрофон на плече и велела дежурному прислать «скорую». Они допросили всех троих, но сосредоточились на Рарди — ясно было, что долго он не продержится. Кожа у него стала цвета ноябрьского дня, он то и дело облизывал губы и странно моргал. Если до сих пор у него не случалось сотрясения мозга, то теперь он мог смело внести его в список перенесенных травм.

Затем дверь распахнулась и вошел старший детектив, на его бесстрастном лице отразилось любопытство, а затем и веселое изумление, когда взгляд его остановился на Бобе.

Он ткнул в него пальцем:

— Утренние мессы в Святом Доминике.

— Точно, — кивнул Боб.

— Мы встречаемся каждое утро — сколько уже? — два года? Три? И до сих пор не познакомились. — Он протянул руку. — Детектив Эвандро Торрес.

Боб пожал ему руку:

— Боб Сагиновски.

Детектив Торрес пожал руку и Марву.

— Я сейчас переговорю с моими девочками — то есть, прошу прощения, с сотрудниками полиции, — а потом мы все вместе побеседуем о том, что тут случилось.

Он отошел на несколько шагов к патрульным Фентон и Бернардо, и они о чем-то негромко заговорили, часто кивая и энергично жестикулируя.

— Ты знаешь этого парня? — спросил Марв.

— Не знаю, — сказал Боб. — Мы ходим в одну церковь.

— Какой он человек?

Боб пожал плечами:

— Я не знаю.

— Вы ходите в одну церковь, и ты не знаешь, что он за человек?

— А ты знаешь всех, кого регулярно встречаешь в спортзале?

— Это разные вещи.

— Почему?

Марв вздохнул:

— Потому.

Торрес вернулся к ним, широко улыбаясь, — жемчужные зубы сверкают, глаза блестят. Он попросил Боба и Марва, каждого по отдельности, снова рассказать все, что они запомнили. Их рассказы получились почти одинаковыми, хотя они разошлись относительно того, как тип с пистолетом назвал Марва — ублюдком или уродом. Зато в остальном были единодушны. Они, не сговариваясь (у них не было на это времени), выпустили эпизод, когда Марв спросил толстяка, знает ли тот, кому на самом деле принадлежит бар. Секрет такого единодушия прост: в Восточном Бакингеме, в родильном отделении больницы Святой Маргариты над входом крупными буквами написано: «Держи свой поганый рот на замке».

Торрес что-то записывал за ними в свой блокнот.

— Значит, получается: лыжные маски, черные свитеры, черные пальто, черные джинсы, худой нервничал сильнее подельника, но в целом оба держались вполне хладнокровно. Больше ничего не вспомните?

— Больше ничего, — сказал Марв, включая любезную улыбку, ну прямо мистер Благонамеренный.

— У того, который стоял ближе ко мне, — сказал Боб, — часы не ходят.

Он ощутил на себе взгляд Марва, увидел, что Рарди, державший у лица пузырь со льдом, тоже посмотрел на него. Под страхом смерти Боб не смог бы ответить, с чего он раскрыл рот. А затем, еще больше удивляясь себе, он еще и добавил:

— И циферблат был развернут сюда. — Боб показал внутреннюю сторону запястья.

Ручка Торреса замерла над листом бумаги.

— И стрелки не двигались?

Боб кивнул:

— Показывали шесть пятнадцать.

Торрес записал его слова.

— Сколько они забрали?

— Все, что было в кассе, — ответил Марв.

Торрес не сводил взгляда с Боба, улыбаясь ему.

— Только то, что было в кассе?

— Все, что было в кассе, офицер, — подтвердил Боб.

— Детектив.

— Детектив. Только то, что там было.

Торрес некоторое время оглядывал бар.

— Значит, если я порасспрашиваю народ, то ни слова не услышу о том, что здесь играют на тотализаторе или, к примеру, не знаю… — он поглядел на Марва, — помогают избавиться от незаконно присвоенных вещей?

— Каких-каких вещей?

— Незаконно присвоенных, — повторил Торрес. — Так красиво называются краденые вещи.

Марв сделал вид, будто размышляет над его словами. Затем помотал головой.

Торрес посмотрел на Боба, и тот тоже помотал головой.

— Или время от времени толкают партию травки? — продолжал Торрес. — Ничего подобного я не услышу?

Марв с Бобом прибегли к Пятой поправке,[4] сами того не сознавая.

Торрес раскачивался на каблуках, глядя на них обоих так, будто они разыгрывали перед ним комедийный скетч.

— А когда я проверю кассовые ленты — Рита, не забудьте изъять их, o’кей? — сумма будет ровно та, что у вас отобрали?

— Точь-в-точь, — сказал Марв.

— Не сомневайтесь, — сказал Боб.

Торрес засмеялся:

— Ага, значит, курьер успел прийти раньше. Повезло вам.

До Марва наконец-то дошло, он нахмурился:

— Между прочим, мне не нравятся ваши… как это… инсинуации. Нас ограбили.

— Я знаю, что вас ограбили.

— А вы обращаетесь с нами так, будто в чем-то подозреваете.

— Ну уж точно не в том, что вы ограбили свой собственный бар. — Торрес закатил глаза и вздохнул. — Марв… вы же Марв, правильно?

Марв кивнул:

— Ага, имя написано на вывеске снаружи.

— Так вот, Марв, — Торрес потрепал Марва по руке над локтем, и Бобу показалось, что коп с трудом сдерживает ухмылку, — каждая собака в округе знает, что вам сливают общак.

— Чего-чего? — Марв приложил ладонь к уху и придвинулся к Торресу.

— Общак, — сказал Торрес. — Это общаковый бар.

— Я и слов-то таких не знаю, — сказал Марв, озираясь в поисках галерки, которая оценила бы его экспромт.

— Неужели? — Торрес продолжал играть, явно получая от игры удовольствие. — Ну, скажем так, в этом районе и еще в паре других по городу имеются криминальные элементы.

— Типун вам на язык, — сказал Марв.

Торрес широко раскрыл глаза:

— Да нет, я серьезно. Ходят слухи — одни считают их городской легендой, другие называют гребаным голым фактом, пардон за мой французский, — так вот, ходят слухи, что некий криминальный, так сказать, коллектив, синдикат, если хотите…

— Синдикат! — засмеялся Марв.

Торрес тоже засмеялся:

— Представляете? Вот именно, криминальный синдикат, в основном это выходцы из Восточной Европы, то есть всякие там хорваты, русские, чеченцы, украинцы…

— А что, болгар нет? — спросил Марв.

— Болгары тоже есть, — успокоил его Торрес. — Так вот, ходят слухи… вы готовы?

— Готов, готов, — сказал Марв и, в свою очередь, принялся раскачиваться на каблуках.

— Ходят слухи, что этот синдикат держит тотализатор, торгует наркотиками и проститутками по всему городу. То есть буквально — и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге. Но каждый раз, когда мы пытаемся обнаружить эти, как мы их называем, незаконные доходы, деньги оказываются не там, где мы рассчитывали их найти. — Торрес в изумлении развел руками. Марв спародировал его жест, весьма похоже изобразив грустного клоуна. — Где же эти деньги?

— И где же они? — недоуменно спросил Марв.

— Их нет ни в борделе, ни в наркоманском притоне, ни у букмекера. Исчезли.

— Фу-ты ну-ты!

— Фу-ты ну-ты, — согласился Торрес. Он понизил голос, поманил к себе Марва и Боба и заговорил едва ли не шепотом: — Есть версия, что каждую ночь все деньги собирают и… — он нарисовал в воздухе кавычки, — «сливают» в заранее выбранном баре где-нибудь в городе. Бар принимает на одну ночь все деньги, полученные за незаконную деятельность, и держит их до утра. А затем какой-нибудь русский в черном кожаном плаще, с головы до ног облитый одеколоном, забирает деньги и везет их через город в синдикат.

— Опять синдикат! — сказал Марв.

— И дело в шляпе. — Торрес хлопнул в ладоши так громко, что Рарди поднял голову. — Денежки исчезли.

— Могу я спросить вас кое о чем? — сказал Марв.

— Конечно.

— Почему бы просто не подождать их с ордером в подозреваемом баре и не накрыть, когда они будут принимать эти незаконные деньги?

— Вот! — Торрес воздел указательный палец. — Великолепная мысль. Вы никогда не хотели стать полицейским?

— Нет.

— Точно? У вас, Марв, врожденные способности.

— Я всего лишь скромный управляющий баром.

Торрес хмыкнул и снова придвинулся к ним с видом заговорщика:

— Есть одно обстоятельство, которое не позволяет нам заранее оказаться в том баре, куда сольют деньги: дело в том, что даже сам бар узнаёт о прибытии общака всего за несколько часов до того.

— Не может быть.

— Может. А потом бар может еще полгода не принимать денег. Или взять их снова дня через два. Суть в том, что угадать невозможно.

Марв поскреб щетину на подбородке.

— Угадать невозможно, — повторил он с легким изумлением.

Они немного постояли в молчании.

— Ладно, вспомните что-нибудь еще, — сказал Торрес, — позвоните мне. — Он протянул каждому по визитке.

— Есть хоть какой-то шанс, что этих грабителей поймают? — Марв обмахивался визиткой.

— О-о, — протянул Торрес, — весьма ничтожный.

— По крайней мере, вы хотя бы честный.

— По крайней мере, хотя бы один из нас честный. — Торрес рассмеялся громко и резко.

Марв тоже засмеялся, а затем внезапно умолк, его взгляд сделался ледяным — крутой парень.

Торрес поглядел на Боба:

— Жалко церковь Святого Доминика, правда?

— А что с церковью? — спросил Боб, радуясь возможности поговорить о чем-нибудь другом.

— Конец, Боб. Она закрывается.

Боб раскрыл рот, но не смог вымолвить ни слова.

— Понимаю, понимаю, — сказал Торрес. — Сам только сегодня узнал. Передают нас приходу Святой Цецилии. Представляете? — Он покачал головой. — А голоса этих парней с оружием не показались вам похожими на голоса кого-нибудь из посетителей бара?

Боб мысленно был в Святом Доминике. Торрес, подозревал он, любит поиграть с людьми.

— Посетителей с такими голосами у нас тысячи.

— И как же звучат голоса этих тысяч?

Боб на секунду задумался.

— Как будто они едва оклемались от простуды.

Торрес снова улыбнулся, на этот раз, кажется, от души:

— Похоже, в этом районе у всех такие голоса.

Спустя пару минут Рарди уже сидел на носилках перед задними дверцами «скорой», женщины-полицейские уехали на патрульной машине, а один из санитаров пытался вынуть из руки Рарди высокую банку «Наррагансетта».

— У вас сотрясение мозга, — сказал санитар.

Рарди отнял у него банку.

— Это не от пива.

Санитар поглядел на Кузена Марва, и тот забрал у Рарди пиво.

— Это ради твоего же блага.

Рарди потянулся за банкой и обозвал Марва «гадом».

Торрес с Бобом наблюдали за развитием этой маленькой драмы.

— Просто балаган какой-то, — заметил Торрес.

— С ним все будет хорошо, — сказал Боб.

Торрес посмотрел на него:

— Я о Святом Доминике. Красивая церковь. И мессы там служили как полагается. Никаких групповых объятий во славу Отца Небесного, никакой поп-музыки. — Он окинул переулок безнадежным взглядом жертвы. — Если святые отцы и дальше будут так расправляться с церковью, в итоге от нее останутся только постройки с витражными окнами.

— Но… — заикнулся Боб.

Торрес бросил на него взгляд, в котором горел праведный гнев мученика, наблюдающего, как дикари готовят ему костер.

— Что «но»?

— Ну… — Боб развел руками.

— Что?

— Если бы Церковь очистилась…

Торрес расправил плечи, ничего игривого в его глазах не осталось.

— Значит, в этом все дело? И вы не замечаете, что «Глобус» помещает на первых полосах статьи о возмутительных случаях в мусульманском мире?

Боб знал, что нужно держать свой поганый рот на замке, но в него будто бес вселился.

— Они скрывали случаи изнасилования детей. По указанию Рима.

— Они извинились.

— Вот как? — спросил Боб. — Если они не называют имен священников, которые насиловали…

Торрес вскинул руки:

— Это были «ресторанные католики». Людям по большей части нравится быть католиками, за исключением, как вы знаете, самых трудных моментов. Почему вы не подходите к причастию?

— Что?

— Я не один год вижу вас на службах. Вы ни разу не причащались.

Боб почувствовал, что сбит с толку, и разозлился:

— Это мое личное дело.

Торрес снова заулыбался, но в его улыбке было столько ненависти, что Боб мог бы почувствовать ее даже с закрытыми глазами.

— Вы действительно так думаете? — бросил Торрес и направился к своей машине.

Боб побрел к «скорой», размышляя, что за хрень сейчас произошла. Единственное, что было понятно, — он обрел врага в лице копа. Всю жизнь провести в тесной каморке, не знать ничего, кроме этой каморки, и вдруг оказаться выброшенным посреди улицы.

Санитары приготовились поднимать носилки с Рарди в машину.

— Мойра к тебе приедет? — спросил Боб.

— Да, я позвонил ей, — сказал Рарди. Он выхватил банку с пивом из руки Марва и осушил ее. — Башка трещит как прóклятая. Как прóклятая.

Его подняли в машину, а Боб поймал выброшенную им пивную банку, санитары захлопнули дверцы и укатили.

Марв с Бобом остались стоять во внезапно наступившей тишине.

— Этот коп сам дал тебе поносить свой китель или сначала ты позволил ему поиграть с твоими игрушками?

Боб вздохнул.

Марв не желал оставлять этого просто так.

— На хрена ты рассказал ему о часах?

— Не знаю, — ответил Боб, и его осенило, что он действительно не знает. Понятия не имеет.

— Так вот, — сказал Марв, — дави подобные желания в зародыше до конца своей жизни. — Он закурил сигарету и потопал ногами от холода. — Попали мы на пять тысяч с мелочью. Хорошо, что Анвар с Махалом забрали конверт, хотя бы этого мы не должны.

— Значит, все в порядке.

— Мы попали на пять кусков, — повторил Марв. — Это их бар, их деньги. Не сказать, чтобы все было в полном порядке.

Они обернулись на переулок. Оба дрожали от холода. Потоптавшись еще немного, они вернулись в бар.

Глава четвертая

Другой город

В воскресенье утром, когда Боб притормозил у дома Нади, она вынесла щенка к машине, передала его через окно и коротко помахала им обоим.

Боб поглядел на щенка на сиденье, и его захлестнула волна страха. Что он ест? Когда он ест? Приучать собаку. Как это делается? Сколько времени на это уйдет? У него было несколько дней, чтобы подумать над этими вопросами, почему же они возникли у него только теперь?

Он нажал на тормоз и дал задний ход. Надя, уже успевшая занести ногу на нижнюю ступеньку крыльца, обернулась. Боб опустил стекло с пассажирской стороны и перегнулся через сиденье, чтобы видеть ее.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я ничего не знаю.

В магазине для животных Надя выбрала несколько игрушек, чтобы щенку было что погрызть, объяснив Бобу, что без таких игрушек не обойтись, если он хочет сохранить в целости любимый диван. Ботинки, сказала она, ботинки отныне придется прятать на самую верхнюю полку. Они купили витамины — собачьи! — и пакет корма для щенков, который она посоветовала, добавив, что самое главное и дальше покупать корм этой же марки. Стоит сменить диету, предупредила Надя, и щенок загадит весь дом.

Они купили клетку, в которой он будет оставлять щенка, уходя на работу. Купили поилку для клетки и книжку о дрессировке собак, написанную монахами, фотография которых была на обложке: крепкие ребята, совсем непохожие на монахов, широко улыбались. Когда кассирша пробила все покупки, Боб полез за бумажником и ощутил словно толчок землетрясения, прошедший через все тело, — мгновенное потрясение. В горле стало горячо. В голове как будто вскипали пузырьки. И только когда это землетрясение миновало, горло остыло, в голове прояснилось и он протянул кассирше кредитку, до него дошло, как называется чувство, которое схлынуло так внезапно.

Какой-то миг — может быть, даже несколько последовавших одно за другим мгновений, из которых было невозможно выделить самое яркое, — он был счастлив!

— Что ж, спасибо, — проговорила Надя, когда Боб довез ее до дому.

— Что? Нет. Спасибо вам. Прошу вас. Честное слово. Это… Спасибо.

— Он хороший, — сказала Надя. — Вы еще будете им гордиться, Боб.

Боб поглядел на щенка, который теперь, слегка посапывая, спал у нее на коленях.

— Так и должно быть? Щенки все время спят?

— В основном да. Потом они носятся как заведенные минут двадцать подряд. А потом снова спят. И гадят. Да, Боб, не забывайте об этом: они гадят и всюду оставляют лужи. Не злитесь. Они по-другому не умеют. Почитайте книги. Потребуется время, но собаки довольно быстро понимают, что в доме этого делать нельзя.

— Насколько быстро?

— Месяца за два. — Она наклонила голову. — Может, за три. Не теряйте терпения, Боб.

— Не терять терпения, — повторил он.

— И ты тоже, — обратилась она к щенку, снимая его с коленей. Щенок проснулся, фыркая и сопя. Ему не хотелось, чтобы она уходила. — И оба берегите себя, — сказала она, выходя из машины, помахала Бобу, поднимаясь по ступенькам, и зашла в дом.

Щенок сидел на задних лапах и смотрел в окно, как будто ожидая, что Надя появится снова. Он обернулся через плечо к Бобу, и Боб почувствовал его растерянность. И свою тоже. Он не сомневался, что ничего хорошего не получится ни у него, ни у этого бездомного пса. Боб был уверен, что мир слишком суров.

— Как тебя зовут? — спросил он щенка. — Ну?

Щенок отвернулся от него, словно говоря: «Верни девушку».

Первым делом щенок нагадил в столовой.

Боб сначала даже не понял, что это он делает. Щенок начал принюхиваться, уткнувшись носом в ковер, а затем поднял на Боба глаза с крайне смущенным видом. Боб спросил: «Что?» — а щенок навалил кучку на угол ковра.

Боб кинулся к нему, как будто мог его остановить, затолкнуть все обратно, и щенок отпрянул, побежал в кухню, роняя по дороге катышки на деревянный пол.

— Ничего страшного, — сказал Боб. — Все в порядке.

Даром что от порядка теперь мало что осталось. Почти все в доме было как при матери, а мать ничего не меняла со времени покупки дома в пятидесятые. А тут дерьмо. Экскременты. В доме его матери. На ее ковре, на ее полу.

За те секунды, что Боб шел к кухне, щенок успел сделать на линолеуме лужу. Боб едва не поскользнулся на ней. Щенок сидел, прижавшись к холодильнику, глядел на Боба, напряженно ожидая удара и стараясь не дрожать.

И это остановило Боба. Остановило его, хотя он понимал, что чем дольше пролежит та кучка на ковре, тем труднее будет его отчистить.

Боб опустился на корточки. Внезапно он испытал то же чувство, как и в тот миг, когда вынул щенка из мусора, — чувство, которое, как ему казалось, ушло вместе с Надей. Связь. Он догадывался, что их свело вместе нечто большее, чем просто случай.

— Эй! — почти прошептал Боб. — Эй, все хорошо. — А затем, медленно-медленно, он протянул руку, и щенок еще крепче вжался в холодильник. Боб дотянулся до щенка и легонько погладил его по мордочке. При этом Боб ласково приговаривал. Улыбался ему. Снова и снова повторял: «Все хорошо».

Теперь детектив Эвандро Торрес занимался расследованием ограблений, а раньше он был большим человеком. Один славный год и три месяца он расследовал убийства. Но потом, как и все хорошее в жизни, он профукал свое высокое положение и скатился до ограблений.

В конце рабочего дня отдел по расследованию ограблений пил в «Джей-Джей», убойный — в «Последней капле», но если вам был нужен кто-нибудь из отдела по особо тяжким, его сотрудники обычно придерживались почетной традиции пить, не выходя из машин, рядом с Тюремным каналом.

Именно там Торрес застал Лизу Ромси и ее напарника, Эдди Декстера. Эдди был тонкий, изжелта-бледный человек, у которого, насколько все знали, не было ни семьи, ни друзей. Как личность Эдди был так же интересен, как и ящик с песком, и он никогда не вступал в разговор, если к нему не обращались, зато он превращался в ходячую энциклопедию, когда дело касалось банд Новой Англии.

Лиза Ромси была полной его противоположностью — самая темпераментная, взрывная латиноамериканка, которая когда-либо носила оружие. Фамилия Ромси осталась от ее катастрофически неудачного двухлетнего брака с окружным прокурором, она сохранила ее, потому что в этом городе двери перед такой фамилией чаще открывались, чем захлопывались.

Эвандро застал их обоих в лишенной опознавательных знаков машине в южном углу стоянки, они пили что-то из картонных стаканчиков «Данкин Донат», пар над которыми не поднимался. Их машина была развернута к каналу, поэтому Эвандро загнал свою на соседнее место, развернувшись в противоположную сторону, и опустил стекло.

Ромси тоже опустила стекло со своей стороны, но сначала окинула Торреса взглядом, говорившим, что она сомневается, стоит ли это делать.

— Чем отмечаем закат сегодня? — спросил Торрес. — Скотч или водка?

— Водка, — ответила Ромси. — Ты со своей посудой?

— Что я, вчера родился? — Торрес протянул ей фарфоровую кофейную чашку с надписью «Мировой папа». Ромси изумленно выгнула брови, прочитав эти слова, но плеснула в чашку водки и протянула обратно.

Все сделали по глотку. Эдди Декстер упорно таращился в лобовое стекло, как будто пытался высмотреть солнце в небе, таком сером, что оно больше походило на тюремную стену.

— Так в чем дело, Эвандро? — спросила Ромси.

— Ты, случайно, не помнишь Марвина Стиплера?

Ромси покачала головой.

— Кузена Марва, — уточнил Торрес. — Он уступил свой бизнес — без разницы какой — чеченцам, лет девять-десять назад.

— Да-да, точно… — кивнула Ромси. — Они заявились и сказали, что ему нужно пройти проверку, годится ли он в помощники букмекера. И следующие лет десять он доказывал, что годится.

— Это он, — сказал Торрес. — Вчера ночью его бар обнесли. Баром владеет одна из фиктивных фирм Папы Умарова.

Ромси с Эдди Декстером удивленно переглянулись, после чего Ромси сказала:

— И что за дебил вломился в этот бар?

— Ну, ты меня поняла. В «особо тяжком» занимаются семейством Умаровых?

Ромси налила себе еще водки и покачала головой:

— Мы едва выжили после того, как урезали бюджет. Даже головы повернуть не можем в сторону этого русского, которого вряд ли знает рядовой налогоплательщик.

— Чеченца.

— Что?

— Они чеченцы, а не русские.

— Отсоси!

Торрес показал обручальное кольцо на пальце.

Ромси поморщилась:

— Как будто это когда-нибудь имело значение.

— Значит, Кузен Марв уже никому не интересен?

Ромси помотала головой:

— Если он тебе нужен, Эвандро, он твой со всеми потрохами.

— Спасибо. Было приятно повидаться с тобой, Лиза. Потрясающе выглядишь.

Ромси моргнула, показала ему средний палец и подняла стекло.

На следующее утро город проснулся под четырехдюймовым слоем снега. Зима пришла всего месяц назад, а они пережили уже три снежные бури и несколько мелких снегопадов. Если так и дальше пойдет, февралю делать будет нечего.

Боб с Кузеном Марвом вооружились лопатами и вышли разгребать снег перед баром. Впрочем, Марв в основном стоял, опершись на лопату, и сетовал на больное колено, простреленное так давно, что, кроме Марва, об этом никто и не помнил.

Боб рассказывал ему, как провел день с щенком, сколько стоят разные собачьи товары и как щенок сделал кучу в столовой.

— Пятно с ковра счистилось? — спросил Марв.

— Почти, — ответил Боб. — Ковер все равно темный.

Марв уставился на него поверх черенка лопаты:

— Темный… Это же ковер твоей матери. Я однажды наступил на него в ботинках — чистых ботинках, — так ты мне чуть ноги не оторвал!

— Подумаешь, какая цаца, — процедил Боб, что удивило и его самого, и Марва. Боб был не из тех, кто говорит другим гадости, в особенности если этот другой — Марв. Однако Боб вынужден был признать, что это ему понравилось.

Марв не стал задираться, потряс в ответ своей мотней и изобразил губами звучный поцелуй, после чего с минуту ковырял снег лопатой, по большей части еле-еле приподнимая ее над асфальтом: ветер тут же сдувал снег, заново заметая дорогу.

У края тротуара притормозили два черных кадиллака «эскалада» и белый фургон: в этот час на улице не было других машин, и Боб даже не глядя знал, кто прикатил сюда снежным утром на двух только что вымытых и отполированных внедорожниках.

Умаров, кличка Човка.

«Городами управляют не из правительственных зданий, — сказал однажды отец Боба. — Ими управляют из подвалов. Город? Тот, который ты видишь? Это всего лишь одежда, прикрывающая тело, чтобы оно казалось более привлекательным. А собственно тело — это Другой Город. Именно здесь играют, продают женщин, наркоту, всякие там телевизоры, диваны и все прочее, что может себе позволить простой человек. О Городе простой человек узнает лишь тогда, когда его облапошивают. Другой Город окружает его со всех сторон каждый день его жизни».

Човка Умаров был наследным принцем Другого Города.

А правил Другим Городом отец Човки, Папа Петр Умаров. И хотя он делил власть со старыми итальянскими и ирландскими группировками, заключал соглашения о субподрядах с черными и пуэрториканцами, на улицах твердо знали одну прописную истину: если Папа Петр решит проявить неучтивость и надавить на кого-нибудь из своих компаньонов — или на всех сразу, — ничто в мире его не остановит.

Из водительской дверцы головного внедорожника вышел Анвар, поежился от холода и пробуравил Боба и Марва злобным взглядом, как будто это они виноваты в гнусной погоде.

Човка вылез из задней дверцы этой же «эскалады», натягивая перчатки и глядя, нет ли под ногами льда. Он был не высокий и не низкий, не большой и не маленький, но, даже стоя к ним спиной, излучал такую энергию, что у Боба по спине побежали мурашки. «Чем ближе к Цезарю, — любил повторять их школьный учитель истории, — тем сильнее страх».

Човка остановился на тротуаре рядом с Бобом и Марвом, встал на то место, которое Боб только что расчистил. Обращаясь к улице, Човка проговорил:

— Кому нужен снегоочиститель, когда есть Боб? — А затем обернулся к Бобу: — Может, потом заедешь ко мне домой?

— Э… да, — сказал Боб, потому что не смог придумать другого ответа.

Белый фургон слабо покачивался из стороны в сторону. Бобу не показалось. Тот бок, что был ближе к тротуару, просел, затем тяжесть, перекосившая кузов, переместилась в середину, и фургон снова выровнялся.

Човка хлопнул Боба по плечу:

— Я пошутил. Вот ведь парень. — Он улыбнулся Анвару, затем Бобу, но когда поглядел на Марва, его маленькие черные глазки сделались еще меньше и еще чернее. — А ты на пособие живешь?

Из фургона донесся тяжелый приглушенный удар. Это могло быть что угодно. Фургон снова качнулся.

— В смысле? — спросил Марв.

— В смысле? — Човка отстранился, чтобы лучше видеть Марва.

— Я хотел сказать «прошу прощения».

— За что ты просишь прощения?

— Я не понял твоего вопроса.

— Я спросил, живешь ли ты на пособие по безработице.

— Нет.

— Нет, я не спрашивал тебя?

— Нет, я не живу на пособие.

Човка указал на тротуар, затем на лопаты:

— Боб выполняет всю работу. А ты только смотришь.

— Нет. — Марв подцепил лопатой немного снега, сбросил в кучу справа от себя. — Я тоже работаю.

— Ты работаешь будь здоров. — Човка закурил сигарету. — Подойди.

Марв прижал руку к груди, в глазах его читался вопрос.

— Оба подойдите, — сказал Човка.

Он подвел их к краю тротуара, где талый лед и каменная соль захрустели под ногами, словно битое стекло. Они сошли на дорогу и остановились за фургоном, Боб заметил, что из-под фургона натекла лужа вроде бы масла из трансмиссии. Только место было очень уж странное для такой утечки. Да и цвет, и плотность жидкости тоже были не те.

Одним движением Човка распахнул дверцы фургона.

Два чеченца, похожие на мусорные баки с ногами, сидели по обе стороны от тощего, покрытого испариной парня. Тот был одет как строительный рабочий: синяя рубашка в клетку и плотные штаны из коричневой джинсовой ткани. Рот у него был заткнут хлопковым шарфом, а из подъема правой стопы торчало шестидюймовое сверло от дрели, снятый с ноги ботинок валялся тут же с засунутым в него носком. Голова у парня безвольно болталась. Один из чеченцев вздернул его за волосы и сунул ему под нос небольшой янтарный пузырек. Парень вдохнул, голова у него качнулась назад, глаза распахнулись, и он снова был в полном сознании, тогда второй чеченец взялся за торцевой ключ и немного повернул сверло от дрели.

— Знаете этого парня? — спросил Човка.

Боб помотал головой.

— Нет, — сказал Марв.

— А я его знаю, — сказал Човка. — Когда я его узнал? Да просто узнал, и все. Он пришел ко мне, чтобы делать дело, и я пытался ему объяснить, что у человека должен быть моральный стержень. Вот ты, Боб, понимаешь меня?

— Моральный стержень, — повторил Боб. — Конечно, мистер Умаров.

— Человек, у которого есть моральный стержень, знает то, что он знает, и знает то, что он должен делать. Он знает, как держать свои дела в порядке. А человек без морального стержня не знает того, чего не знает, и этого ему никак не объяснить. Потому что если бы он знал это, тогда у него был бы моральный стержень. — Човка поглядел на Марва. — Понимаешь?

— Да, — сказал Марв. — Прекрасно понимаю.

Човка поморщился. Некоторое время он молча курил.

Строительный рабочий в фургоне застонал, и чеченец, тот, что был слева, стал отвешивать ему подзатыльники, пока тот не умолк.

— Кто-то ограбил мой бар? — обратился Човка к Бобу.

— Да, мистер Умаров.

— Ты, Боб, моего отца называй «мистер Умаров», — сказал Човка. — Меня зови Човка, идет?

— Да, сэр. Човка.

— Кто ограбил бар?

— Мы не знаем, — сказал Кузен Марв. — Они были в масках.

— В полицейском рапорте сказано, что у одного на руке были сломанные часы, — сказал Човка. — Это вы сообщили полиции?

Марв уставился на свою лопату.

— Это я, — сказал Боб, — ответил не подумав. Простите.

Човка еще немного покурил, глядя на строительного рабочего, все стояли молча.

Затем Човка обратился к Марву:

— Что ты сделал, чтобы вернуть деньги моего отца?

— Мы разослали весточку по району.

Човка поглядел на Анвара:

— Ваша весточка там же, где и наши деньги.

Парень в фургоне обделался. Все слышали это, но сделали вид, что ничего не случилось.

Човка закрыл дверцы фургона. Он дважды стукнул по кузову кулаком, и фургон отъехал от тротуара.

Човка развернулся к Бобу и Марву:

— Найдите эти говняные деньги.

Човка сел обратно в «эскаладу». Анвар помедлил у водительской дверцы, поглядел на Боба и указал на островок снега, который Боб пропустил. Залез вслед за боссом во внедорожник, и обе «эскалады» отъехали от тротуара.

Кузен Марв отсалютовал им, когда они остановились на знаке, прежде чем повернуть направо.

— И вас, джентльмены, с гребаным Новым годом!

Боб некоторое время молча бросал снег. Марв стоял, опершись на лопату, и созерцал улицу.

— Этот парень в фургоне… — начал Марв. — Я не хочу о нем ни говорить, ни слышать. Согласен?

Боб тоже не хотел о нем говорить. Он кивнул.

Спустя некоторое время Марв продолжил:

— И как прикажешь искать эти деньги? Если бы мы знали, где деньги, то знали бы, кто нас ограбил, значит были бы в деле, и тогда нам обоим просто-напросто отстрелили бы башку. Ну и что делать?

Боб продолжал работать лопатой, потому что на этот вопрос у него не было ответа.

Марв закурил «Кэмел».

— Долбаные чечнянцы.

Боб замер с лопатой:

— Чеченцы.

— Что?

— Они чеченцы, — сказал Боб, — а не чечнянцы.

Марв ему не поверил:

— Но страна-то Чечня…

Боб пожал плечами:

— Ты же не называешь ирландцев ирландиянцами.

Они оперлись на лопаты и некоторое время созерцали улицу, пока Марв не предложил вернуться в бар. Очень холодно, сказал он, и это чертово колено его просто убивает.

Глава пятая

Кузен Марв

В конце 1967 года, когда добрые жители Бостона избрали мэром Кевина Уайта, Кузена Марва, голос которого считался великолепным, освободили от занятий в третьем классе, чтобы он пел на инаугурации. Каждое утро он приходил в церковь Святого Доминика. А днем, после обеда, ехал на автобусе через весь город, чтобы репетировать с хором мальчиков в Старой Южной церкви в Бэк-Бэй. Старая Южная церковь находилась на Бойлстон-стрит, 645, — Марв запомнил этот адрес на всю жизнь, — и была построена в 1875 году. Она стояла через площадь и наискосок от церкви Троицы, еще одного архитектурного шедевра, и буквально в шаге от главного отделения Бостонской общественной библиотеки и отеля «Копли-плаза» — все четыре постройки были настолько величественны, что, когда маленький Марв оказывался внутри, пусть даже на первом этаже, ему казалось, что он становится ближе к Небесам. Ближе к Небесам, ближе к Богу, ко всем ангелам и прочим духам, которые парили на заднем плане старинных картин. Марв помнил, как в его сознании мальчика-хориста впервые поселилось взрослое подозрение, что это ощущение близости к Богу как-то связано с ощущением близости к знанию.

А потом его выгнали из хора.

Один мальчишка, Чад Бенсон — это проклятое имя Марв тоже никогда не забудет, — заявил, что видел, как Марв в раздевалке украл из сумки Дональда Сэмюеля шоколадный батончик «Бейб Рут». Заявил об этом перед всем хором, когда регент и преподаватели устроили себе гигиенический перерыв и ушли вниз. Чад сказал, всем известно, что Марв бедный, и если он снова проголодается, пусть сообщит им — они дадут ему мелочи. Марв назвал Чада Бенсона мешком с дерьмом. Тогда Чад принялся высмеивать Марва за то, что тот краснеет и брызжет слюной при разговоре. Потом Чад обозвал Марва нищебродом и спросил, не покупают ли ему одежду в Куинси в «Багин бейсмент» и все ли они там одеваются или только Марв со своей матерью. Марв ударил Чада Бенсона по лицу с такой силой, что оплеуха эхом отдалась в стенах этого святого места. Когда Чад упал на пол, Марв сел на него верхом, вцепился в волосы и ударил еще дважды. Третий удар повредил Чаду сетчатку глаза. Но не это повреждение, пусть и весьма серьезное, повлияло на общее развитие событий — с Марвом было покончено в тот самый миг, когда он сделал одно важное открытие. В этом мире всех Чадов Бенсонов не перебьешь. Им даже вопросов задавать не полагается. Во всяком случае, Марвинам Стиплерам.

Выгоняя его из хора, Тед Бинг, регент, нанес ему еще один удар. Он сказал Марву, что, по его мнению — мнению человека с искушенным слухом, голос у Марва сломается в девять.

Марву было восемь.

Ему даже не позволили поехать домой на школьном автобусе вместе с остальным хором. Просто выдали денег. Он добирался по Красной ветке под городом и вернулся в Ист-Бакингем. Дождался того момента, когда пойдет от метро домой, прежде чем съел шоколадный батончик. Ничего вкуснее в своей жизни он не пробовал ни до, ни после. То был не просто слегка подтаявший шоколад, но еще и насыщенная, маслянистая горечь жалости к себе, которая возбуждала все без исключения вкусовые рецепторы на языке и ласкала душу. Он был охвачен праведным гневом и одновременно ощущал себя трагической жертвой, и это чувство — Марв редко, но признавался себе в этом — было упоительнее любого оргазма.

Счастью Марв не доверял, понимая, что оно не продлится долго. Зато счастье несбывшееся было его верной подружкой, которой он с готовностью открывал свои объятия.

Голос у него сломался в девять, как и обещал Тед, мать его, Бинг. Хоровое пение было Марву заказано. И он по возможности избегал появляться в центре города. Те старые здания, которые некогда были его божествами, превратились в самые бессердечные на свете зеркала. Он видел в них многочисленные отражения себя, такого, каким ему уже никогда не стать.

После того как Човка показал им Гуантанамо на колесах, после его колючего взгляда и неприязненных слов, Марв расчистил всю дорожку, несмотря на больное колено и все прочее, а Боб все это время только смотрел, наверное весь в мечтах о собаке, из-за которой он сделался каким-то одержимым, с ним почти невозможно было разговаривать. Они вернулись в бар, и точно, Боб снова завел речь о своем долбаном щенке. Марв не показывал виду, насколько это ему неинтересно, потому что, сказать по правде, ему приятно было видеть, что Боба хоть что-то трогает.

Бобу в жизни не повезло даже не потому, что его воспитали пожилые родители-домоседы, у которых почти не было друзей и родственников. По-настоящему ему не повезло, потому что эти самые родители считали его вечным ребенком и так душили своей отчаянной любовью (Марв подозревал, что это было связано с неумолимо приближавшимся к ним часом переселения в мир иной), что Боб в итоге не научился толком выживать во взрослом мире. Наверное, многие его знакомые сильно удивились бы, узнав, что Боб бывает страшен, если задеть в его неспешном разуме некий переключатель, однако та часть его существа, что нуждалась в ласке, сильно подтачивала другую часть, того Боба, который мог бы надрать задницу любому, кто припрет его к стенке.

И вот теперь они под колпаком у чеченской банды, потому что Боб по наивности добровольно выдал информацию копу. И как оказалось, не просто копу. А тому, с которым он лично знаком. По церкви.

Чеченская банда. Не спустит с них глаз. Потому что Боб дал слабину.

Марв вернулся домой ранним вечером. В баре не было никаких особых дел, никаких причин торчать там, когда он платит Бобу и Рарди, чтобы они выполняли эту сучью — уж он-то знал! — работу. Марв замешкался в прихожей, снимая пальто, перчатки, шапку и шарф — зима, мать ее, вынуждает таскать на себе столько одежды, сколько гаваец за всю жизнь не увидит.

Дотти окликнула его из кухни:

— Это ты?

— А кто еще? — огрызнулся он в ответ, хотя давал себе слово быть помягче с сестрой в новом году.

— Ну, например, один из тех мальчишек, которые уверяют, будто продают подписки на журналы, чтобы заработать денег и вырваться из гетто.

Марв нашарил крючок, чтобы повесить шапку.

— Разве эти мальчишки не звонят в дверь?

— Тебе могли перерезать горло.

— Кто?

— Эти мальчишки.

— С журналами. Они что, выхватили бы из журнала какой-нибудь — как там они называются — вкладыш и полоснули меня картонкой?

— Твой бифштекс готов.

Он слышал, как шипит мясо.

— Уже иду.

Марв снял правый ботинок с помощью левого, однако левый пришлось снимать руками. На носке ботинка темнело пятно. Сначала Марв подумал, что это грязный снег.

Но нет, это была кровь.

Та самая кровь, которая натекла из ноги того парня, просочилась сквозь пол фургона на улицу.

Попала Марву на ботинок.

Черт, вонючие чеченцы!

Дайте тупому время. Дайте умному цель.

Когда он пришел на кухню, Дотти, в домашнем платье и тапочках с мохнатыми лосями, сказала, не отводя взгляда от сковороды:

— У тебя усталый вид.

— Ты даже не взглянула.

— Я смотрела вчера. — Она вымученно улыбнулась ему. — Вот, смотрю.

Марв прихватил из холодильника пиво, силясь выбросить из головы того парня с ногой и долбаного чеченца, который завинчивал ключом сверло.

— И как? — спросил он Дотти.

— У тебя усталый вид, — сказала она живо.

После ужина Дотти отправилась в гостиную смотреть свои любимые передачи, а Марв пошел в спортзал на Данбой-стрит. Он выпил слишком много пива, чтобы тренироваться, но всегда можно просто посидеть в парилке.

В это время там не было ни души — едва ли кто-то был и в зале, — и когда Марв вышел из парилки, он почувствовал себя гораздо лучше. Ощущение было такое, как будто он здорово потренировался. Если вспомнить, обычно так и бывало, когда он занимался в зале.

Он пошел в душ, втайне жалея, что не принес с собой контрабандой пива, потому что ничто не сравнится с холодным пивом под горячим душем да после тренировки. Марв вышел и начал одеваться у своего шкафчика. У соседнего стоял Эд Фицджеральд, лениво поигрывая замком.

— Я слышал, они разозлились, — сказал Фиц.

Марв начал натягивать вельветовые брюки.

— Кому понравится? Их же ограбили.

— Вонючие чеченцы разозлились. — Фиц чихнул, но Марв был совершенно уверен, что не от простуды.

— Нет, с ними все в порядке. И с тобой тоже. Просто сиди тихо. И брату своему скажи. — Он поглядел на Фица, завязывая шнурки. — Что у него с часами?

— В смысле?

— Я заметил, что они стоят.

Фиц казался смущенным:

— Они никогда и не шли. Наш старик подарил их брату на десятилетие. Часы остановились, кажется, на следующий день. Старик не мог их вернуть, потому что не покупал, а украл. Он сказал Браю: «Не ссы! Они показывают верное время дважды в сутки». Брай без них никуда не ходит.

Марв застегнул рубашку, под которой была майка-«алкоголичка».

— Пусть купит себе новые.

— А когда мы хапнем общак? Я не хочу рисковать своей жизнью, своей гребаной свободой да и вообще всем, на хрен, ради занюханных пяти кусков.

Марв закрыл свой шкафчик, перебросил через руку пальто.

— Просто поверь, что я не какой-нибудь там болван, у которого нет плана в башке. Когда самолет падает, какой компанией безопаснее всего лететь на следующий день?

— Той, которой принадлежал гробанувшийся самолет. — Марв широко улыбнулся.

— Вот тебе и ответ.

Фиц вышел из раздевалки вслед за Марвом:

— Я ни слова не понял из того, что ты сказал. Как будто ты говорил на бразильском.

— В Бразилии говорят на португальском.

— Правда? — удивился Фиц. — Ну и хрен с ними!

Глава шестая

Via crucis[5]

Все уже разошлись после утренней мессы, в том числе и детектив Торрес, который скользнул по Бобу пренебрежительным взглядом, проходя мимо. Отец Риган скрылся в ризнице, чтобы снять облачение и помыть чаши для причастия (раньше это была работа алтарного мальчика, но теперь поди найди его, чтобы тот приходил к семи утра), а Боб все сидел на скамье. Он не молился, а просто сидел, объятый глухой тишиной, которую редко найдешь за стенами церкви в полную забот рабочую неделю. Боб мог вспомнить целые годы, когда с ним ничего не происходило, ничего не менялось. Годы, когда он поднимал взгляд на календарь, думая, что там март, и видел, что уже ноябрь. Однако за последние семь дней он нашел собаку (до сих пор безымянную), познакомился с Надей, побывал под дулом пистолета грабителей, поселил собаку у себя и еще видел гангстеров, которые пытали человека в фургоне.

Боб поднял глаза к сводчатому потолку. Поглядел на мраморный алтарь. Окинул взглядом Станции Креста, размещенные в простенках между витражными окнами со святыми. Крестный путь — каждая остановка — представлял собой скульптурные изображения Христа на последней дороге в бренном мире, от вынесения приговора через распятие к погребению. Четырнадцать остановок на крестном пути по стенам церкви. Боб мог бы нарисовать каждую по памяти, если бы умел рисовать. То же самое можно было сказать и о святых на витражах, начиная, конечно, со святого Доминика — покровителя матерей, преисполненных надежды, которого не нужно путать со святым Домиником — покровителем облыжно обвиненных и основателем доминиканского ордена. Большинство прихожан церкви Святого Доминика не знали о том, что святых Домиников двое, а если знали, то понятия не имели, в честь которого названа эта церковь. Но Боб знал. Его отец, который много лет был старшим министрантом и самым религиозным человеком из всех, кого когда-либо встречал Боб, знал и, конечно же, передал это знание сыну.

«Папа, ты не сказал мне, что в мире есть люди, которые бьют собак и бросают их умирать в промерзшем мусорном баке, и люди, которые загоняют сверла от дрели в ноги другим людям».

«Не было необходимости. Жестокость старше Библии. Звериное начало в людях родилось вместе с человечеством. Плохое в человеке — дело обычное. Вот хорошее — поди сыщи».

Боб прошел от станции к станции. Via crucis. Остановился у четвертого изображения, где Христос встречает свою мать, поднимаясь с крестом на холм, на голове у него терновый венец, два центуриона стоят позади, сжимая кнуты; они готовы пустить их в ход, гнать его прочь от матери, на вершину холма, где его прибьют к тому самому кресту, который заставили волочить на себе. Раскаялись ли потом эти центурионы? Возможно ли здесь покаяние?

Или же некоторые грехи попросту непомерно велики?

Церковь утверждает, что таких грехов нет. Раскайтесь, уверяет Церковь, и Господь простит. Однако Церковь лишь интерпретирует учение, иногда не вполне верно. А вдруг как раз в этом Церковь ошибается? Вдруг некоторые души так никогда и не будут подняты из черных ям своего греха?

Если небеса считаются местом, куда стоит стремиться, то в аду душ должно быть в два раза больше.

Боб даже не сознавал, что опустил голову, пока не поднял ее.

Слева от четвертой остановки на крестном пути на витраже была изображена святая Агата, покровительница в числе прочего нянек и пекарей, а справа — святой Рокко,[6] покровитель холостяков, паломников и…

Боб отступил на шаг назад, чтобы лучше видеть витражное окно, мимо которого он проходил так часто, что давно уже не воспринимал того, что там изображено. А там, в нижнем правом углу, глядя вверх, на своего хозяина, сидела собака.

Рокко, святой покровитель холостяков, паломников и…

Собак.

— Рокко, — повторила Надя, когда Боб сказал ей. — Мне… нравится. Хорошее имя.

— Правда? Я едва не назвал его Кассиусом.

— Почему?

— Потому что сначала я подумал, что он боксер.

— И что?

— Кассиус Клей, — пояснил Боб.

— Он был боксером?

— Да. Сменил имя на Мохаммед Али.

— Ну, об этом я слышала, — сказала Надя, и Боб вдруг перестал ощущать себя таким уж старым. И тут она добавила: — Это не он держит гриль-бар?

— Нет, это другой человек.

Боб, Надя и новоявленный Рокко шли по дорожке вдоль реки в Пен-парке. Надя уже несколько раз заходила к Бобу после работы, и они вместе выгуливали Рокко. Боб понимал, что в Наде есть что-то не то: он нашел собаку прямо у ее дома, и от него не укрылось, что она не испытала по этому поводу ни особенного удивления, ни любопытства, — но разве есть кто-нибудь на этой планете, в ком не было бы чего-нибудь странного? Надя помогла ему с собакой, а Боб, который нечасто встречался с дружеским участием, был рад всему, что ему давали.

Они учили Рокко сидеть, лежать, подавать лапу и команде «Апорт!». Боб прочитал книгу монахов от корки до корки и выполнял их наставления. Ветеринар вывел у щенка глисты и вылечил от бронхита, прежде чем они смогли приступить к обучению. Его привили от бешенства и вирусных болезней, убедились, что его мозг не пострадал от побоев. Просто глубокие кровоподтеки, сказал ветеринар, просто синяки. Щенку оформили паспорт. Он быстро рос.

Теперь Надя учила их обоих команде «К ноге!».

— Так, Боб, теперь резко остановись и произнеси команду.

Боб остановился и дернул за поводок, чтобы Рокко сел у его левой ноги. От рывка Рокко остановился вполоборота. Затем перевернулся. Завалился на спину.

— К ноге! Нет, Рокко, к ноге!

Рокко сел. Уставился на Боба.

— Ничего, — сказала Надя. — Неплохо, неплохо. Пройди шагов десять и повтори.

Боб с Рокко пошли по дорожке. Боб остановился:

— К ноге!

Рокко сел.

— Хороший мальчик. — Боб дал ему лакомство.

Они прошли еще десять шагов, попробовали снова. На этот раз Рокко подпрыгнул почти до бедра Боба, упал на бок и перевернулся несколько раз.

— К ноге, — сказал Боб. — К ноге!

Еще десять шагов, и у них получилось.

Попробовали повторить. Не получилось.

Боб поглядел на Надю:

— На это нужно время, да?

Надя кивнула:

— Некоторые команды требуют больше усилий, некоторые меньше. Думаю, эта получится не сразу.

Чуть позже Боб спустил Рокко с поводка, и щенок кинулся к деревьям, принялся носиться между теми, что росли поближе к дорожке.

— Щенок не убегает далеко от тебя, — сказала Надя. — Ты заметил? Он присматривает за тобой.

Боб вспыхнул от гордости:

— Он спит у меня в ногах, когда я смотрю телевизор.

— Правда? — Надя улыбнулась. — А аварии дома все еще случаются?

Боб вздохнул:

— И часто!

Они углубились в парк ярдов на сто и остановились у уборных, Надя зашла в женский туалет, а Боб тем временем взял Рокко на поводок и снова дал лакомство.

— Симпатичная собака.

Боб обернулся и увидел молодого парня, проходившего мимо. Длинные волосы, долговязый, в левой мочке небольшое серебряное кольцо.

Боб кивнул парню и улыбнулся в знак признательности.

Парень остановился в нескольких футах:

— Очень симпатичная собака.

— Спасибо, — сказал Боб.

— Красивая.

Боб поглядел на парня, но тот уже отвернулся и пошел прочь. Набросил на голову капюшон и шагал, сунув руки в карманы и поеживаясь от холода.

Надя вышла из уборной и, видимо, угадала что-то по лицу Боба.

— Что случилось?

Боб мотнул головой на дорожку:

— Вон тот парень все время говорил, что Рокко красивая собака.

Надя сказала:

— Рокко красивая собака.

— Да, но…

— Но что?

Боб пожал плечами и выбросил происшествие из головы, хотя понимал, что все это неспроста. Он чувствовал — в материи мироздания только что образовалась дыра.

Теперь Марву приходилось за это платить.

Проведя свои полчаса с Фантазией Ибанез, он вышел и отправился домой. Он встречался с Фантазией раз в неделю в комнате в глубине публичного дома, который Бетси Кэннон устроила в одном из старых помещений тюремных надсмотрщиков, расположенном в самой верхней точке Высот. Все здешние дома в викторианском стиле Второй империи были построены в девятнадцатом веке, когда тюрьма была главным поставщиком рабочей силы в Ист-Бакингеме. Тюрьмы давно уже не было, остались только названия: Пен-парк, переулок Правосудия, авеню Условного срока, — и еще самый старый в окрестностях бар «Виселица».

Марв спустился с холма во Флэтс, удивляясь, как здорово сегодня потеплело, аж до сорока градусов,[7] несмотря на вечер: канализация захлебывалась ручьями растаявшего снега, водосточные трубы выбрасывали на тротуары серую жижу, деревянные дома покрылись пупырышками влаги, как будто потели весь день.

Подходя к дому, Марв задумался о том, как это он умудрился превратиться в человека, который живет с сестрой и платит за секс. Сегодня днем он навещал их старика, Марва старшего, наврал ему с три короба, хотя старик не соображает даже, что творится вокруг него в его палате. Рассказал отцу, как преуспел на «горячем» рынке с коммерческой недвижимостью и лимитированными лицензиями на продажу спиртного в городе, как разбогател, продав «Бар Кузена Марва» за звонкую монету. Денег хватит, чтобы перевезти отца в действительно хороший дом, может, в тот немецкий за Вест-Роксбери, если хорошо дать на лапу кому следует. Теперь-то он сможет. Как только все бумаги будут подписаны и банк выдаст денежки («Ты же знаешь банки, пап, они мертвой хваткой держатся за то, что попадает к ним в руки, и потом приходится выпрашивать собственные деньги»), Марв снова сможет содержать семью, как это было в зените его славы.

Только в те времена отец не принимал от него денег. Старик постоянно занудствовал, спрашивая Марва на ломаном польском (Стиплер была переделанная на американский лад, и переделанная не особенно удачно, фамилия Степански), почему тот не может честно работать, как работают его отец, мать и сестра.

Марв-старший был сапожником, жена его тридцать лет горбатилась в прачечной, а Дотти перекладывала бумажки в конторе страховой компании «Олстейт». Но Марв скорее продал бы свой член для научных экспериментов, чем всю жизнь строил жалкую карьеру за жалкие гроши. Чтобы под конец очнуться и спросить: «Что это, на хрен, такое?»

Несмотря на все их разногласия, Марв любил старика и надеялся, что это взаимно. Вместе они пересмотрели немало матчей «Сокс», раз в неделю ходили играть в боулинг, и старик умел добивать сплит 7:10. Но потом у него случился апоплексический удар, за которым через год последовал инфаркт, а еще через три месяца второй удар. И теперь Марв-старший лежал в темной комнате, где пахло плесенью, причем не той, которая бывает на сырых стенах, а той, которой пахнут люди, когда их жизненный путь подходит к концу. Но Марв все равно надеялся, что старик просто заплутал на этом пути и уже возвращается. И он не просто вернется, а вернется с блеском в глазах. В этом мире часто случаются разные странности. Фокус в том, чтобы не терять надежду. Не терять надежду и раздобыть денежек, чтобы определить отца в такое место, где верят в чудо, — не то что в этой богадельне.

Дома он взял пиво, налил стопку «Столичной», прихватил пепельницу и пошел к Дотти в гостиную, где у них был телевизор и гарнитур с парой кресел. Дотти трудилась над порцией «Роки-роуд».[8] Она уверяла, что это вторая, и Марв понял, что наверняка третья, но кто он такой, чтобы лишать человека удовольствия? Он курил сигарету и смотрел рекламу автоматических пылесосов: мелкие хреновины сновали по дому какой-то зубастой домохозяйки, похожие на тех роботов, которых показывают в научно-фантастических фильмах. Марв живо представил себе, как эта зубастая домохозяйка открывает шкаф и обнаруживает, что парочка таких маленьких диско-роботов перешептывается, готовя заговор. И женщина становится первой его жертвой: эти хреновины вцепляются в нее с двух сторон и высасывают все соки. У Марва частенько возникали подобные идеи. Как-нибудь, не уставал повторять себе Марв, он обязательно станет их записывать.

Когда снова начался «Американский идол», Дотти развернулась к нему в своем глубоком кресле и сказала:

— Мы должны поучаствовать в шоу.

— Ты не умеешь петь, — заметил Марв.

Дотти взмахнула ложкой:

— Нет, не в этом. В том, где люди ездят по миру, ищут подсказки и разные предметы.

— В «Удивительной гонке»?

Она кивнула.

Марв потрепал ее по руке:

— Дотти, ты моя сестра, и я тебя люблю, но при твоей слабости к мороженому и моей — к сигаретам к нам же придется приставить целую команду с дефибрилляторами. И через каждые десять шагов гонки мы будем получать по электрическому разряду: «Бзз! Бзз!»

Дотти уже скребла ложкой по дну вазочки.

— Было бы весело. Мы бы столько всего повидали.

— Повидали чего?

— Другие страны, другую жизнь.

Марва вдруг осенило: когда они, на хрен, возьмут общак, ему нужно будет уехать из страны. Иначе нельзя. Господи! Попрощаться с Дотти? Нет, даже не прощаясь. Просто уехать. О блин, сколько приходится платить за все это!

— Ты был сегодня у папы?

— Заходил.

— Они хотят получить деньги, Марв.

Марв окинул взглядом комнату:

— Кто?

— Дом престарелых, — сказала Дотти.

— Они получат. — Марв раздавил сигарету, внезапно обессилев. — Они их получат.

Дотти поставила вазочку из-под мороженого на столик между ними.

— На этот раз звонили не из дома престарелых, а из коллекторского агентства. Понимаешь? Расходы на бесплатную медицину урезают, я выхожу на пенсию… Его просто выкинут.

— Куда?

— В место похуже.

— Разве такие бывают?

Дотти внимательно посмотрела на него:

— Может, уже пора?

Марв закурил, хотя в горле еще першило от предыдущей сигареты.

— Ты предлагаешь его убить. Нашего отца. Он стал обузой.

— Он уже мертв, Марв.

— Да ну? А почему тогда тот аппарат попискивает? А волны на экране? Это ведь жизнь.

— Это электрические импульсы.

Марв закрыл глаза. Темнота была теплой, манящей.

— Разве я не прикладывал сегодня его ладонь к своему лицу? — Он открыл глаза, глядя на сестру. — Я чувствовал ток его крови.

Они оба сидели молча, пока «Американский идол» не сменился очередным рекламным блоком, тогда Дотти откашлялась и раскрыла рот.

— В другой жизни я поеду в Европу, — сказала она.

Марв встретился с нею взглядом и кивнул в знак признательности.

Спустя минуту он тронул рукой ее колено:

— Хочешь еще «Роки-роуд»?

Дотти протянула ему вазочку.

Глава седьмая

Дидс

Когда Эвандро Торресу было пять лет, он застрял на чертовом колесе в парке Парагон на пляже Нантаскет. Родители позволили ему прокатиться одному. До сего дня он не мог понять, о чем они вообще думали, не мог до конца поверить, что работники парка позволили пятилетке самому усесться в кабинку, которая поднималась на сотню футов над землей. Впрочем, в те времена люди не особенно задумывались о безопасности детей: ты просишь папашу пристегнуть тебе ремень, когда он гонит по шоссе девяносто пять миль в час, зажав между коленями большую банку «Шлитца», а он протягивает тебе свой галстук и предлагает поиграть с ним.

В общем, маленький Эвандро был на самом верху, когда колесо застопорило, он сидел под белесым солнцем, лучи которого жалили лицо и голову, словно рой пчел, слева от себя он видел парк, часть Халла и Уэймут за ним. Он даже мог разглядеть некоторые части Куинси. А справа от него расстилался океан — океан, океан, а потом острова Харбор и над ними — небо Бостона. И он понял, что именно так видит мир Бог.

Его стало знобить, когда он осознал, насколько маленькое и хрупкое все вокруг — каждый дом, каждый человек.

Когда колесо наконец-то снова закрутилось, опустив его вниз, все решили, что он плачет, перепугавшись высоты. Сказать по правде, с тех пор он не особенно жаловал высоту, но плакал он не поэтому. Он плакал — причем так долго, что по дороге домой его отец, Гектор, пригрозил вышвырнуть Эвандро на ходу из машины, — потому что понял, что жизнь конечна. Да-да, говорил он одному психиатру, которого навещал после второго понижения в должности, я это осознал — все мы знаем, что жизнь когда-нибудь закончится. Но на самом деле не сознаем этого. Где-то в глубине души надеемся, что сумеем выкрутиться. Нам кажется, что-нибудь произойдет и все изменится: будет сделано какое-нибудь научное открытие, случится второе пришествие, все что угодно — и мы будем жить вечно. Но в пять лет — всего-навсего в пять — он с кристальной ясностью осознал, что он, Эвандро Маноло Торрес, умрет. Возможно, не сегодня. Но когда-нибудь после он все равно умрет.

От этой мысли у него в мозгу затикали часы, а в сердце начал звонить колокол, отбивая каждый час.

Поэтому Эвандро молился. И ходил к мессе. И читал свою Библию. И старался каждый день разговаривать с нашим Спасителем, с Отцом Небесным.

И слишком много пил.

И время от времени слишком много курил и даже коксовал: две крайне дурные привычки, которым он предавался уже больше пяти лет.

А еще он любил жену и детей, старался, чтобы они знали об этом и ощущали его любовь каждый божий день.

Только этого было мало. Пропасть, на хрен, — чертова бездна, дыра, пустота в сердцевине — не смыкалась. Неизвестно, что видели остальные, глядя на него, сам же Эвандро, глядя на себя, видел бегущего человека. Бегущего к какой-то точке на горизонте, которой ему никогда не достичь. И однажды в разгар этого забега огни просто погаснут. И больше никогда уже не зажгутся. Не в этом мире.

И от этого часы тикали все быстрее, колокол звонил все громче, и Эвандро чувствовал себя безумным, беспомощным, ему вечно требовалось что-нибудь — что угодно, — чтобы удержаться в настоящем.

И этим «что-нибудь», с тех пор как он достаточно подрос, чтобы об этом узнать, была похоть.

Именно поэтому он оказался в постели Лизы Ромси, первый раз за последние два года, но оба они как будто и не расставались ни на минуту, сейчас же почувствовали ритм друг друга, не успев упасть на кровать, их дыхание и кожа пахли алкоголем, но это было горячее дыхание, горячая кожа. И, кончив, Эвандро прочувствовал это каждой клеточкой тела. Лиза кончила вместе с ним, громкий стон вырвался из ее горла, уносясь к потолку.

Ему потребовалось четыре секунды, чтобы оторваться от нее, и еще пять, чтобы пожалеть о том, что вообще все это затеял.

Ромси села на постели и потянулась через него к бутылке красного вина на ночном столике. Отхлебнула из горла.

— Боже! — сказала она. — Черт! — сказала она. — Дерьмо! — И протянула бутылку Торресу.

Он сделал глоток.

— Слушай, такое случается.

— Это не значит, что так должно быть, ты, дурья башка.

— Почему «дурья башка»?

— Потому что ты женат.

— Неправильно женат.

Ромси забрала у него бутылку.

— Ты хочешь сказать, несчастливо.

— Нет, — сказал Торрес. — Я хочу сказать, что мы по большей части счастливы, просто мы не выполняем всех положенных правил, касающихся семьи и верности. Для нас это как чертова теория струн. Господи, завтра мне предстоит смотреть в глаза своему духовнику, признаваясь в этом дерьме.

— Ты самый скверный католик, о каком я когда-либо слышала, — сказала Ромси.

При этих словах Торрес широко раскрыл глаза и хмыкнул:

— Ничего подобного.

— Разве это не так, мистер Грешник?

— Дело не в грехах, — пояснил он. — Дело в том, чтобы согласиться, что ты родился падшим и жизнь дана, чтобы искупить вину.

Ромси закатила глаза:

— В таком случае почему бы тебе не вытащить свою задницу из моей постели и не убраться?

Торрес вздохнул и выбрался из-под простыней. Сел на край кровати, натянул брюки, поискал свою рубашку и носки. Заметил в зеркале, что Ромси смотрит на него, и понял, что, несмотря на все ее усилия, он все равно нравился ей.

Чудны дела твои, Господи!

Ромси закурила.

— После того как ты уехал, я кое-что разузнала о твоем баре — «Баре Кузена Марва».

Торрес нашел только один носок.

— Правда?

— Он упоминается в связи с нераскрытой пропажей человека десять лет назад.

Торрес на мгновение забыл о втором носке. Он поднял на Ромси глаза:

— Это точно?

Ромси протянула руку себе за спину и вернула ее так быстро, что он не успел увидеть, что там. Она взмахнула рукой, и ему на колено упал его носок.

— Как-то вечером парень по имени Ричард Велан вышел из этого бара, и с тех пор его никто не видел. Может, раскроешь дело десятилетней давности, Эвандро?

— Тогда я смогу вернуться в убойный отдел.

Ромси нахмурилась:

— Ты никогда не вернешься в убойный.

— Почему?

— Ни-ко-гда.

— Почему? — снова спросил он. Ответ он знал, но надеялся, что что-нибудь изменилось.

В ее взгляде отразилась досада.

— Потому что отделом руководит Скарпоне.

— И что?

— А то, что ты, мудила, трахнул его жену. Повез ее домой пьяным, хотя был на дежурстве, и, помимо всего прочего, угробил казенную машину.

Торрес закрыл глаза:

— Ладно, значит, я никогда не вернусь в убойный.

— Но если ты раскроешь это старое дело, то сможешь перевестись в отдел по расследованию особо тяжких преступлений.

— Правда?

Ромси улыбнулась ему:

— Правда.

Торрес натянул второй носок. Ему нравилась эта идея.

«Я пропадал и нашелся»,[9] — скажет он в тот день, когда его переведут.

Марв вышел из «Деревенского рынка» с двумя кофе, пакетиком сладостей, экземпляром «Геральда» под мышкой и десятью билетами моментальной лотереи «Масс Миллионз» в кармане пальто.

Много лет назад, в самый трудный момент своей жизни, которым Марв гордился больше всего, он перестал играть по-крупному. Неожиданно он оказался при деньгах и принял верное решение: заплатил по всем долгам и никогда больше не делал ставок на быстроту конских копыт и автомобильных колес. До того дня он был просто паршивым дегенератом, лишенным достоинства и силы воли. Но как только Марв выплатил долги и отказался от игры, он вернул себе достоинство. Пусть с тех пор он запустил себя так, что спать с ним были готовы только профессионалки, пусть он, на хрен, разорвал больше дружеских связей, чем у некоторых волос на голове, но достоинства у него теперь было хоть отбавляй.

И еще было десять билетов мгновенной лотереи, которые он потихоньку сотрет вечером, пока Дотти будет смотреть «Последнего героя», или «Босса под прикрытием», или какое-нибудь другое, блин, реалити-шоу, запланированное на сегодняшний вечер.

Когда он сошел с тротуара, перед ним медленно притормозила машина.

Остановилась.

Водитель перегнулся через сиденье и сказал:

— Привет!

Марв быстро окинул взглядом машину, затем водителя. «Джетта», примерно 2011 года выпуска. На таких машинах ездят, пока учатся в колледже или сразу по окончании колледжа, но этому человеку было слегка за сорок. Он был на редкость незапоминающийся, лицо такое невыразительное, что невозможно выделить какие-либо черты, даже когда оно прямо перед тобой. После взгляда на этого человека у Марва осталось ощущение чего-то землистого: светло-каштановые волосы, светло-карие глаза, одежда коричневых тонов.

— Не подскажете, где здесь больница? — спросил водитель.

— Вам придется развернуться и проехать назад две-три мили, — сказал Марв. — Слева увидите.

— Слева?

— Да.

— Слева от меня?

— Слева от вас.

— Не от вас?

— Мы оба смотрим в одну сторону.

— Правда?

— В общем, да.

— Ладно, хорошо.

Человек улыбнулся ему. Может быть, в этой улыбке была благодарность, может быть, что-то совершенно иное, что-то из ряда вон выходящее. Невозможно определить. Все еще глядя на Марва, он крутанул руль, совершив идеальный разворот на сто восемьдесят градусов.

Марв смотрел, как тот удаляется, и старался не обращать внимания на пот, стекающий по ногам, хотя на улице было всего тридцать градусов.[10]

Боб влез в рукава пальто, собираясь идти на смену в бар. Зашел в кухню, где Рокко увлеченно грыз палочку из сыромятной кожи. Боб наполнил водой собачью миску, оглядел кухню, нашел желтую уточку, предназначенную для жевания, которую Рокко всюду носил за собой. Положил игрушку в угол клетки. Поставил миску с водой в другой угол. Легонько прищелкнул пальцами.

— Иди сюда, мальчик, — сказал Боб. — Место!

Рокко забежал в клетку и свернулся калачиком рядом с желтой уточкой. Боб погладил его по голове, затем закрыл дверцу.

— Увидимся вечером.

Боб прошел по коридору к передней двери и открыл ее.

Парень, стоявший на пороге, был худым. Но не худым и слабым. Худым и жилистым. И какой бы огонь ни сжигал его изнутри, он был настолько горячим, что вытопил из его тела весь жир. Голубые глаза были такие светлые, что казались почти серыми. Длинные белокурые волосы, такие же бородка с усами, как будто приклеенные над губой и к подбородку. Боб узнал его сразу — это был молодой человек, который на днях в парке, проходя мимо, сказал, что Рокко красивый.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что не такой уж он и молодой. Лет тридцать, наверное, если присмотреться.

Он улыбнулся и протянул руку:

— Мистер Сагиновски?

Боб пожал протянутую руку:

— Да.

— Боб Сагиновски? — Незнакомец сжал большую ладонь Боба своей маленькой рукой, и в его рукопожатии чувствовалась изрядная сила.

— Да.

— Эрик Дидс, Боб. — Гость выпустил его руку. — Насколько я понимаю, у тебя моя собака.

Бобу показалось, что его ударили по лицу мешком со льдом.

— Что?

Эрик Дидс обхватил себя руками за плечи:

— Брр! На улице холодно, Боб. И людям, и… Кстати, где он?

Он хотел пройти мимо Боба. Боб преградил ему путь. Гость оценил рост Боба, улыбнулся:

— Могу поспорить, он где-то в глубине дома. Ты его держишь в кухне? Или в подвале?

— О чем ты говоришь? — спросил Боб.

— О собаке.

— Послушай, недавно в парке тебе понравилась моя собака, но…

— Это не твоя собака, — сказал Эрик.

— Почему это? Собака моя.

Эрик покачал головой, как это делали монахини, уличив тебя во лжи.

— Есть у нас минута, чтобы поговорить? — Он поднял указательный палец. — Всего одна минута.

В кухне Эрик Дидс сказал:

— Ага, вот он где. — И еще он сказал: — Мой мальчик. — И еще сказал: — Большой. — И еще: — В смысле, подрос.

Когда Боб открыл клетку, у него едва сердце не разорвалось при виде Рокко, кинувшегося к Эрику. Он даже забрался к нему на колени, когда Эрик без спроса уселся за обеденный стол Боба и пару раз погладил щенка по животу. Боб вообще не мог понять, как этот парень сумел войти в его дом: просто тот был из числа таких людей, которые обладают напористостью копов и дальнобойщиков, — захотел войти и вошел.

— Боб, — сказал Эрик, — ты знаком с девчонкой по имени Надя Данн? — Он погладил Рокко по животу.

Боб ощутил укол ревности, когда Рокко взбрыкнул левой лапкой, при этом по телу у щенка то и дело проходила нервная дрожь, почти судорога.

— Надя Данн? — переспросил Боб.

— Послушай, лично я знаю не так уж много Надь, чтобы путать их. — Эрик Дидс почесал Рокко под подбородком.

Рокко замер, прижав уши к голове и поджав хвост. Он уставился в пол и казался пристыженным.

— Я знаю ее. — Боб протянул руки, снял Рокко с колен Эрика, пересадил щенка к себе на колени и почесал ему за ушами. — Она несколько раз помогала мне с Рокко.

Теперь между ними завязался конфликт: Боб снял щенка с коленей Эрика, даже не предупредив, и Эрик бросил на него лишь мимолетный взгляд, в котором читалось: «Ну и какого черта?» Эрик по-прежнему улыбался, но теперь уже не так широко и вовсе не выглядел довольным. Он наморщил лоб, глаза глядели изумленно, как будто случайно остановились на Бобе. В его лице мелькнула злость — если парню такого типа вдруг станет жалко себя, то всему остальному миру не поздоровится.

— Рокко? — переспросил он.

Боб кивнул, уши Рокко отлипли от головы, и он лизнул Бобу запястье.

— Так его зовут. А как ты его звал?

— Просто Собакой. Иногда Псом.

Эрик Дидс оглядел кухню вплоть до старой флуоресцентной лампы на потолке, тоже оставшейся от матери Боба, нет, от отца Боба тех времен, когда его старик был одержим стенными панелями: он отделал панелями кухню, гостиную, столовую, отделал бы и туалет, если бы сумел придумать как.

— Боб, я намерен потребовать собаку обратно.

На мгновение Боб утратил способность выговаривать слова.

— Он мой, — сказал он в итоге.

Эрик покачал головой:

— Ты просто позаимствовал его у меня. — Он оглядел щенка на руках у Боба. — Взял на время.

— Ты его бил.

Эрик опустил руку в карман рубашки. Выудил сигарету и сунул в рот. Прикурил, помахал спичкой, которую затем бросил на обеденный стол Боба.

— Здесь нельзя курить.

Эрик спокойно окинул Боба взглядом, продолжая затягиваться:

— Я его бил?

— Да.

— Ну и что с того? — Эрик стряхнул пепел на пол. — Боб, я забираю собаку.

Боб выпрямился во весь рост. Он крепко стиснул Рокко, который рвался у него из рук и покусывал за ладонь. Если потребуется, решил Боб, он обрушит на этого Эрика Дидса, который не может весить больше ста семидесяти фунтов, все свои шесть футов и три дюйма роста и двести пятьдесят фунтов веса. Не прямо сейчас, не здесь, но если Эрик протянет к Рокко руки, тогда…

Эрик Дидс улыбнулся, глядя снизу вверх:

— Ого, Боб, кажется, ты завелся. Присядь. Нет, правда. — Эрик откинулся на спинку стула и выпустил струйку дыма в потолок. — Я спросил, знаешь ли ты Надю, потому что я знаю Надю. Мы с детства живем с ней по соседству. Занятное дело с этими соседями: у тебя может быть очень мало знакомых, в особенности не твоего возраста, но в своем квартале ты знаешь всех и каждого. — Он глядел на Боба, пока тот усаживался. — Я видел тебя в тот вечер. Мне было как-то не по себе, ну, ты понимаешь, у меня такой характер… Поэтому я вернулся посмотреть, действительно ли щенок умер, и видел, как ты достал его из мусорного бака, а потом поднялся к Наде на крыльцо. Ты в нее втюрился, да, Боб?

— Думаю, тебе пора валить отсюда, — сказал Боб.

— Я тебя не упрекаю. Она не королева красоты, но и не уродина. Ты ведь, Боб, сам-то не красавец.

Боб вытащил из кармана сотовый телефон и раскрыл.

— Я звоню девятьсот одиннадцать.

— Да пожалуйста. — Эрик кивнул. — Ты оформил на него документы и все такое? Городские власти говорят, что собака должна быть зарегистрирована, с документами. А как насчет чипа?

— Чего? — спросил Боб.

— Идентификационного чипа, — сказал Эрик. — Его вживляют собакам. Песик потеряется, окажется у ветеринара, тот просканирует животное, на приборе выскочит код и все сведения о хозяине. А потом хозяин приходит с бумажкой, на которой написан штрихкод идентификационного чипа. Вот такой.

Эрик вынул из бумажника узкую полоску бумаги и показал Бобу. Со штрихкодом и всем прочим. Потом убрал обратно в бумажник.

— Боб, у тебя моя собака, — сказал Эрик.

— Это моя собака.

Эрик посмотрел Бобу в глаза и покачал головой.

Боб пронес Рокко через кухню. Открывая клетку, он ощущал у себя на спине взгляд Эрика Дидса. Боб посадил Рокко в клетку. Распрямился. Развернулся к Эрику и сказал:

— А теперь мы уходим.

— Мы?

— Да.

Эрик хлопнул ладонями по бедрам и поднялся:

— Ну, в таком случае мы уходим.

Они с Бобом прошли по темному коридору и снова оказались в прихожей.

Эрик заметил зонтик на стойке справа от входной двери. Он вынул его, глядя на Боба. Несколько раз поднял и опустил бегунок по стержню.

— Ты его бил, — снова сказал Боб, потому что это казалось важной подробностью.

— А я скажу полиции, что ты. — Эрик дергал бегунок зонта вверх и вниз, негромко хлопая куполом.

— Чего тебе надо? — спросил Боб.

В ответ на это Эрик коротко, дружески улыбнулся. Он обкрутил зонт хлястиком и застегнул. Открыл переднюю дверь. Поглядел на небо, затем на Боба.

— Сейчас солнце, но кто знает, что будет потом, — сказал он.

Выйдя на тротуар, Эрик Дидс сделал глубокий вдох и зашагал по улице под ярким солнцем, неся зонт под мышкой.

Глава восьмая

Свод правил

Эрик Дидс родился и получил воспитание (если это можно так назвать) в Восточном Бакингеме, затем провел за его пределами несколько лет — трудных лет, — прежде чем снова вернулся в родной дом чуть больше года назад. Те годы, что его не было, он провел в Южной Каролине.

Он поехал туда, чтобы совершить преступление, а преступление не очень-то удалось: хозяин ссудной лавки получил кровоизлияние в мозг и лишился способности разговаривать, одного из дружков Эрика подстрелили, и тот с крайне глупым видом остался лежать под весенним дождем, а Эрик с остальными подельниками отправился отсиживать три года в исправительное заведение «Брод-ривер».

Эрик не был создан для преодоления трудностей; на третий день его отсидки в столовой вспыхнул бунт, Эрик оказался посреди толпы и поднял со страху руки, а ему в ладонь тут же воткнули нож, предназначенный парню по имени Паджет Уэбстер.

Паджет был наркоторговцем, и в «Брод-ривер» его уважали. Этот Паджет стал покровителем Эрика. Даже стаскивая Эрика с матраса и засовывая ему в задницу член, размером и твердостью напоминавший огурец, Паджет уверял Эрика, что он перед ним в долгу. Он этого не забудет. Эрик должен разыскать его, когда освободится, позвонить и получить кое-что, что поможет ему начать новую жизнь.

Паджет освободился на полгода раньше Эрика, и у того было время все обдумать. Осмыслить свою жизнь, тот извилистый путь, приведший его сюда. Его единственный товарищ в тюрьме — Уинни Кэмпбелл, который приехал с ним из Бостона и с ним же загремел на нары, — получил еще один год к сроку за то, что в столярной мастерской ударил молотком по локтю другого заключенного. Он сделал это для «арийцев», своих новых «братьев», а те в знак признательности подсадили его на героин, поэтому теперь Уинни почти не разговаривал с Эриком, болтаясь повсюду с этой шайкой скинхедов; глаза у него стали черными, как кофе, со здоровенными мешками.

В «Брод-ривер» все они были игрушками со сломанными конечностями, с закороченными проводами, с выставленными напоказ внутренностями. Даже если их и починят, вернуться в детскую им уже не светит.

Эрик понял: чтобы выжить в этом мире, ему нужно создать собственный свод правил. Законов, справедливых для него. Как-то ночью он занялся этим в камере, и утром у него был список из девяти старательно выверенных пунктов. Он записал их на бумаге, сложил лист и вышел из исправительного заведения «Брод-ривер» с этим листом в заднем кармане, потертым и разлохмаченным на сгибах, потому что он постоянно его сворачивал и разворачивал.

Через день после освобождения Эрик угнал машину. Доехал до гипермаркета «Таргет» на шоссе между штатами, украл там гавайскую рубашку, которая была ему велика на два размера, и пару рулонов клейкой ленты. Ту небольшую сумму денег, которая у него была, он берег, чтобы купить пистолет у одного парня, — имя торговца ему подсказали в «Брод-ривер». После чего он позвонил Паджету из таксофона перед мотелем в Бремете и договорился о встрече: стояла такая жара, что над черным гудроном поднимался белый пар и деревья сочились влагой.

Остаток дня он просидел в своем номере, вспоминая, что говорил ему тюремный психиатр: он не злой. Его разум не злой. Это Эрик знал и сам, потому что провел много времени, копаясь в своем мозгу. Просто в его голове было полно мусора, все смешалось, как на автомобильной свалке. Недоэкспонированные фотографии, стеклянная столешница с жирными пятнами, наискосок раковина, втиснутая между двумя шлакобетонными блоками, вагина его матери, два пластмассовых стула, тускло освещенный бар, грязные бордовые ковры, миска с арахисом, женские губы, произносящие: «Ты мне нравишься, правда, нравишься», белое откидное сиденье из жесткого пластика, отбитый бейсбольный мяч, несущийся по серо-голубому небосклону, канализационная решетка, крыса, две пластинки жвачки, зажатые в маленьком потном кулаке, высокий забор, платье из бежевого хлопка, брошенное на черное сиденье машины, открытка с наилучшими пожеланиями, подписанная всем шестым классом, доски причала и плещущая под ними озерная вода, пара промокших тапочек.

Когда в полночь Эрик подошел к задней двери дома Паджета, список был у него в заднем кармане. С деревьев в темноте стекала вода, с мягким, равномерным стуком капли падали на растрескавшиеся камни дорожки. Шум падающих капель. Все вокруг было слишком влажным. Каким-то отсыревшим. Эрик чувствовал, как испарина проступает сзади на шее, оставляет темные заплаты на рубашке под мышками.

Ему хотелось убраться отсюда. Подальше от «Брод-ривер» и баньянов, от дерущего горло запаха табачных полей и текстильных фабрик и еще от всех этих черномазых — они были повсюду, угрюмые, пронырливые, обманчиво медлительные в движениях, — и нескончаемого «кап-кап-кап» американского Юга.

Вернуться к мощеным улицам и кусачему осеннему воздуху по ночам, к приличным закусочным. Вернуться к барам, где не играют кантри, к улицам, на которых каждая третья машина не пикап и люди не растягивают слова до бесконечности так, что не понять и половины ими сказанного.

Эрику предстоит поехать туда, чтобы толкнуть килограмм героина. Продать на севере, отправить деньги Паджету, шестьдесят к сорока: шестьдесят процентов Паджету, сорок Эрику, но все равно выгодно, потому что Эрик не мог сам заплатить за товар. Паджет собирался дать ему героин под честное слово, вернуть долг за то, что сделал Эрик, пожертвовав своей рукой.

Паджет открыл дверь на широкое крыльцо, и небольшая лачуга содрогнулась от порыва ветра, пронесшегося между деревьями. Крыльцо освещала зеленая лампочка, пахло каким-то мокрым животным. Эрик заметил пакет с углем, заткнутый справа от двери между ржавой шашлычницей и картонной коробкой с пустыми ведерками для льда и большими бутылками из-под виски «Эрли таймс».

— Ну, ты красавчик! — сказал Паджет и хлопнул Эрика по плечу.

Паджет был стройный, жилистый, с рельефными мышцами. Волосы у него поседели и походили на уголь, припорошенный снегом, пахло от него жарой и бананами.

— Да еще и белый красавчик. Давненько тут у нас не бывало таких, как ты.

Чтобы добраться сюда, Эрик проехал по шоссе через засиженный мухами городишко, свернул направо, переехав железнодорожные пути, потом налево — за тремя подряд заправками, баром и магазином «7–11». Дальше — три мили по улицам, больше похожим на колеи, пересеченным грязными переулками и затерянным среди гниющих эвкалиптов, которые раскинулись высоко над заброшенными лачугами. Последнее белое лицо он видел еще до железнодорожных путей, целую вечность назад. Наверное, то был рабочий со станции, которая обеспечивала электричеством скрытые тьмой поля и уличные фонари во всех четырех кварталах покосившихся хибар. На рассыпающихся террасах стояли братки, пили, курили косяки, искореженные автомобили ржавели среди кочек буйной травы, их эбонитовые сестры с высокими скулами мелькали за растрескавшимися, незанавешенными окнами, и младенцы висели у них за спиной. К полуночи местная летаргия рассеялась в ожидании, что кто-нибудь придет и выключит жару.

Когда они входили в дом, Эрик сказал Паджету:

— Ну у вас тут и парилка, приятель.

— Да уж, дерьмо, — ответил старик. — Мы сыты этим по горло. Как дела, ниггер?

— Порядок.

Они прошли через гостиную, покоробившуюся и зловонную от жары, и Эрик вспомнил, как Паджет ложился на него после того, как гасили свет, и шептал ему на ухо: «Мой маленький белый ниггер», запуская пальцы ему в волосы.

— Познакомься с Моникой, — сказал Паджет, когда они вошли в кухню.

Моника сидела у стола, придвинутого вплотную к окну: одутловатое лицо, узловатые суставы, глаза круглые и мертвые, словно пара сливных отверстий, кожа туго натянута на скулах. Из разговоров в камере Эрик знал, что это женщина Паджета, мать четверых его детей, давно уехавших отсюда, и что у нее под рукой, на крючках, привинченных под столешницей, лежит обрез двенадцатого калибра.

Моника отхлебнула охлажденного вина, поморщилась в знак приветствия и снова принялась листать журнал, разложенный на столе.

Правило номер один, подумал про себя Эрик. Помни правило номер один.

— Не обращай на нее внимания, — сказал Паджет, открывая холодильник. — Она сама не своя с одиннадцати вечера до полудня. — Он протянул Эрику банку «Милуокиз бест» — у него на верхней полке была их целая батарея, — взял банку себе и захлопнул дверцу.

— Моника, — сказал он, — это тот человек, о котором я тебе рассказывал, маленький ниггер, который спас мне жизнь. Покажи-ка ей руку, парень.

Эрик поднял ладонь перед ее лицом, демонстрируя узловатый шрам в том месте, где нож прошел насквозь. Моника удостоила его легким кивком, и Эрик опустил руку. Он до сих пор так и не почувствовал никакого подвоха, и пока его план складывался как надо.

Моника перевела взгляд на свой журнал, перевернула страницу.

— Я знаю, кто это, болван. С того дня как вышел, ты только о тюрьме и говоришь.

Паджет одарил Эрика широкой улыбкой:

— Давно освободился?

— Вчера. — Эрик сделал хороший глоток пива.

Несколько минут они болтали о «Брод-ривер». Эрик рассказал Паджету о двух крупных потасовках, случившихся уже после его освобождения, в которых было больше шуму, чем драки; рассказал, как один вертухай обчистил тайничок не того зэка, налопался таблеток, а потом ему стало казаться, что у него багровеет кожа, и он так царапал стенку во дворе, что сорвал несколько ногтей. Паджет выжал из Эрика все сплетни, какие только возможно, и тот вспомнил, что старый дурак Паджет всегда был болтуном, каждое утро он усаживался вместе с другими бывалыми сидельцами рядом с тренажерами, и они хихикали и перемывали косточки другим, словно на ток-шоу.

Паджет швырнул пустые банки из-под пива в мусорное ведро, достал еще две, одну протянул Эрику.

— Я тебе сказал, что делимся восемьдесят к двадцати?

Эрик почувствовал, как атмосфера в комнате стала сгущаться.

— Ты сказал, шестьдесят к сорока.

Паджет подался вперед, широко раскрыв глаза:

— И при этом я плачу за товар? Ниггер, ты спас мне жизнь, но это уже…

— Я всего лишь повторяю то, что ты сам сказал.

— То, что, как тебе показалось, ты услышал, — сказал старик. — Не-а. Будет восемьдесят к двадцати. Чтобы я отправил тебя отсюда с целой партией? Не зная, увижу ли тебя снова? Тут требуется большое доверие. Охрененно большое доверие.

— Ты здесь в своем праве, — сказала Моника, поднимая глаза от журнала.

— Именно. Значит, восемьдесят к двадцати. — Счастливые глаза Паджета стали маленькими и грустными. — Понятно?

— Конечно, — сказал Эрик, чувствуя себя таким крошечным и таким белым. — Конечно, Паджет, все в порядке.

Паджет снова засиял своей стоваттной улыбкой:

— Ладно. Я мог бы сказать, девяносто к десяти, и куда бы ты делся, ниггер, я прав?

Эрик пожал плечами, отхлебнул пива, глядя на раковину.

— Я спросил: «Я прав?»

Эрик поглядел на старика:

— Ты прав, Паджет.

Паджет кивнул, чокнулся своей банкой о банку Эрика и сделал глоток.

Правило номер два, напомнил себе Эрик. Никогда не забывай о нем. Ни на секунду не забывай до конца своих дней.

В кухню вошел худощавый парень в пестром хлопчатобумажном халате и коричневых носках, он хлюпал носом, прижимая к верхней губе скомканную тряпку. Джеффри, решил Эрик, младший брат Паджета. Паджет однажды сказал ему, что Джеффри убил пять человек (и это только те, о которых он лично знает), сказал, что для Джеффри убить — все равно что высморкаться. Сказал, если бы у Джеффри была душа, за ней надо было бы посылать поисковую экспедицию.

Глаза у Джеффри были тусклые, словно у моли, он пробежался взглядом по лицу Эрика.

— Как дела? В порядке?

— Все отлично, — сказал Эрик. — А ты как?

— Я в порядке. — Джеффри утер нос тряпкой. Сделал глубокий вдох и высморкался, открыл шкафчик над раковиной и вытащил бутылочку сиропа от кашля. Большим пальцем он сковырнул крышку, запрокинул голову и осушил половину пузырька.

— А как ты на самом деле себя чувствуешь? — спросила Моника. И хотя она не отвела глаз от страницы, впервые с той минуты, как Эрик вошел в дом, она проявила интерес к кому-то и к чему-то.

— Так себе, — сказал Джеффри. — Все это дерьмо, которое во мне сидит, никуда не выходит.

— Тебе бы супу поесть, — сказала Моника. — И лечь под одеяло.

— Ага, — сказал Джеффри. — Ты права. — Он закрыл пузырек с сиропом от кашля и поставил его обратно на полку.

— Ты говорил с тем ниггером? — спросил Паджет.

— С каким ниггером?

— С тем, который вечно торчит перед «Бери и плати».

Правила номер три и номер пять, мысленно повторял Эрик, словно мантру. Три и пять.

— Я говорил с ним. — Джеффри снова с силой потянул воздух носом и утерся тряпкой.

— Ну?…

— Что «ну»? Этот ниггер каждый день торчит на одном и том же месте. Он никуда оттуда не сдвинется.

— Меня не он волнует. А его дружки.

— Дружки… — Джеффри качнул головой. — Дружки этого чувака никакая не проблема.

— Откуда знаешь?

Джеффри несколько раз кашлянул, прикрываясь тыльной стороной ладони, спазмы сухого кашля прошли по его груди, словно нож, вспарывающий покрышку. Он утер выступившие слезы и окинул взглядом Эрика, как будто только что увидел его.

Вдруг он прочитал что-то по лицу Эрика, и это ему не понравилось.

— Ты обыскал этого парня? — спросил он Паджета.

Тот отмахнулся:

— Да ты посмотри на него!

Джеффри выхаркнул в раковину комок слизи.

— Ну ты, старик, даешь. Совсем мышей не ловишь.

— Вот и я говорю, — устало проговорила Моника, переворачивая страницу.

— Слышь? — Джеффри прошел через кухню. — Я хочу обыскать тебя, парень.

Эрик поставил пиво на край плиты и поднял руки.

— Только ты от меня не заразись. — Джеффри затолкнул в карман купального халата комок туалетной бумаги. — Ты ведь не хочешь, чтоб у тебя тоже было такое дерьмо. — Его руки ощупали Эрику грудь, поясницу, промежность, похлопали по внутренней стороне бедер и по лодыжкам. — Башка будто ватой набита. А по горлу словно драная кошка сползает, а потом лезет вверх, цепляясь когтями. — Джеффри, хлюпая носом, быстро и уверенно ощупал задницу Эрика.

— Лады, чистый. — Он развернулся к Паджету. — Неужели так трудно проверить, старик?

Паджет закатил глаза.

Эрик поскреб шею сзади, размышляя о том, сколько народу укокошили в этом доме. Как это часто бывало в тюрьме, он изумлялся, насколько скучными и примитивными оказываются самые худшие люди на свете. Лампочка над головой пекла голову, и жара проникала уже до самого нутра.

— Куда ты дел средство для прочистки мозгов? — спросил Джеффри.

Паджет указал на бутылку джина «Сиграмс» на полке над плитой.

Джеффри снял ее, схватил стакан.

— Между прочим, я говорил тебе, чтоб ты поставил ее в холодильник. Теперь она такая же холодная, как мое дерьмо.

— Тебе пора проветриться, — сказал Паджет. — Сходи купи себе шаль. Джеффри, ты превратился в старую бабу.

Комната слегка качнулась, когда Эрик, потерев шею, запустил пальцы под воротник и еще ниже, к лопаткам. Ему было жарко, в голове пульсировало, во рту пересохло. Здорово пересохло. Как будто никогда ему уже не сделать ни глотка до самой смерти. Он заметил свою пивную банку на том месте, где он ее оставил, когда Джеффри принялся шмонать его. Эрик подумал, не взять ли ее, но решил, что сейчас не до этого.

— Целыми днями я только и слышу, что у тебя течет из носу. Течет как хрен знает что. Все течет и течет, — бурчал Паджет.

Он допил свое пиво, смял банку и открыл холодильник, чтобы взять следующую.

Джеффри поставил свой стакан у раковины, обернулся к Эрику и произнес:

— Ты что, ниггер, вообще охренел?

В его голосе прозвучало равнодушное удивление: Эрик вытащил руку из-за ворота, извлекая маленький пистолет двадцать второго калибра с обрывком скотча на стволе. Кожу щипало в том месте, где оружие было приклеено к телу. Эрик выстрелил Джеффри точно под кадык, и Джеффри осел на пол под раковиной, соскользнув по дверцам тумбы.

Следующую пулю он всадил в стену над ухом Моники, она сунула руку под стол, пригнулась, опустив голову к коленям, и Эрик выстрелил еще раз прямо ей в макушку. Наверное, он замешкался на целую секунду, завороженный видом маленькой дырочки, появившейся у нее в голове, темной, как и любая другая дырка, какие он видел, темнее даже ее черных-пречерных волос. Потом он развернулся.

Следующая пуля попала в Паджета, выбив пиво у него из руки и отшвырнув так, что он ударился бедром и головой о дверцу холодильника.

Весь дом сотрясался от звука выстрелов.

Оружие в руке Эрика подрагивало, но не сильно, а в голове вроде бы перестало пульсировать.

— Ты вонючий кусок дерьма… — выдавил из себя Паджет.

Голос у него был тонкий, девчачий. Посреди пропотевшей футболки у него была дырка, из которой вытекала кровь, расползаясь все шире и шире.

Эрик подумал: «Я только что застрелил троих. Черт, о черт!»

Он поднял с полу банку пива. Выдернул кольцо, и пиво брызнуло на ножку стола. Он сунул банку в руку Паджета, глядя, как пена заливает пальцы и запястье старика. Лицо у него стало словно мел, как и волосы. Из груди вырывался приглушенный свист. Когда тело Моники сползло со стула и грохнулось на линолеум, Эрик на мгновение присел на пол.

Он провел рукой по волосам Паджета — заснеженный уголь. Даже едва живой, Паджет сумел дернуться, пытаясь отстраниться. Только отстраниться было некуда, и Эрик несколько раз погладил его по голове, а потом снова сел, отодвинувшись.

Паджет уперся рукой в пол и попытался подняться. Рука подогнулась, и Паджет снова осел. Попробовал еще раз. Слепо нашаривая стул, наконец положил ладонь на сиденье, язык вывалился у него изо рта и повис над нижней губой, когда он попытался подтянуться. Он сумел приподняться, встал на полусогнутых дрожащих ногах, а потом стул скользнул по полу, и Паджет упал на пол, на этот раз гораздо тяжелее, да так и остался сидеть, уставившись на свои колени и делая резкие, короткие вдохи искривленным ртом.

— С чего ты взял, что меня можно использовать? — спросил Эрик у Паджета, с усилием двигая губами, словно они были резиновыми.

Старик отрывисто дышал, широко раскрыв рот и глаза. Он старался заговорить, но получалось только шипение.

Эрик отодвинулся назад, чтобы прицелиться. Паджет уставился в дуло, взгляд у него стал диким и затравленным. Эрик позволил ему насмотреться вдоволь. Паджет крепко зажмурился, зная, что сейчас вылетит пуля.

Эрик выжидал.

И когда Паджет открыл глаза, Эрик выстрелил ему в лицо.

— Правило номер семь. — Эрик поднялся. — Пошевеливайся, пошевеливайся.

Он прошел под лестницей, зашел в спальню в глубине дома и открыл дверцы стенного шкафа. В шкафу был сейф. Примерно три фута высотой и два шириной, но Эрик знал из бесчисленных ночных разговоров в тюремной камере, что в сейфе нет ничего, кроме телефонных справочников. Он не был даже прикручен к полу. Кряхтя от напряжения, с трудом переваливая сейф с боку на бок, Эрик стал тянуть его, пока пол под ним не открылся. Эрик сел на корточки и начал рассматривать половицы, изодранные и исцарапанные дном сейфа. Поднял поперечную доску, и та сразу же поддалась. Он швырнул ее за спину, вынул еще четыре и заглянул в дыру: пакеты, много плотно набитых пакетов с героином. Эрик вынимал пакеты один за другим, складывая их на кровать, пока тайник не опустел. Всего получилось четырнадцать пакетов.

Эрик огляделся в поисках чемодана или спортивной сумки, но ничего подходящего не увидел и вернулся в кухню. Ему пришлось перешагнуть через ноги Паджета и голову Моники, чтобы открыть дверцы тумбы под раковиной. Там он нашел коробку с мешками для мусора, и тут же его кольнуло осознание, что Джеффри, сидел, привалившись к этой самой тумбе. Джеффри в купальном халате и коричневых носках, с чертовой пулей в горле.

Эрик заметил капли и подтеки крови на ящиках слева, потом еще на полу, на дверной раме и на двери, ведущей в коридор. Кровавые следы походили на жирных красных бабочек. Эрик вышел по ним в коридор, где ожидал увидеть Джеффри, распластавшегося на животе, задыхающегося или мертвого.

Но Джеффри там не было. Кровавые бабочки заворачивали на лестницу, а потом исчезали в темноте на узких, продавленных ступеньках и вылинявшей, потертой ковровой дорожке, постеленной по центру. Голая лампочка свисала с низкого потолка.

Стоя здесь, Эрик различал прерывистое дыхание. Оно доносилось справа от лампочки, из дальнего угла комнаты где-то над ним. Он услышал, как выдвинулся ящик.

Эрик сглотнул комок в горле, его накрыло волной паники. Правило номер семь, правило номер семь. Не думай, а действуй. Он быстро вернулся на крыльцо и схватил мешок с углем, который заметил раньше. «Мэтчлайт». Не требует жидкого средства для розжига. В наши дни все предусмотрено.

Снова оказавшись в коридоре, он медленно-медленно высунул голову из-за лестницы, прислушиваясь к сипению, рвущемуся из развороченного горла. Когда он удостоверился, что Джеффри не поджидает его на темной лестнице или на верхней площадке, он поднялся на первую ступеньку и поставил мешок с углем.

Потребовалось полминуты, чтобы разорвать мешок с обеих сторон, и Эрик обжег большой палец, крутанув колесико своей зажигалки. А потом пламя сразу взметнулось. Наверное, за многие годы на лестницу пролили целую ванну спиртного, потому что огонь мгновенно набросился на края линялого ковра и рассыпал по ступенькам искры, похожие на сигнальные огни взлетной полосы. Эрику ударило в лицо угарным газом, и он отступил назад. Дым был черный, нездоровый, с керосиновым запахом. Эрик уже собирался обойти огонь, когда пуля впилась в пол прямо перед ним. Еще одна пуля прожужжала над головой и вонзилась в дверь на крыльце.

Эрик прицелился поверх пламени и выстрелил в темноту, ему ответили вспышкой, несколькими вспышками, пули втыкались в стены, осыпая его голову щепками.

Он скорчился под стеной. Пламя лизнуло ему ухо, он увидел, что плечо горит, похлопал по нему и сбил огонь, но теперь горела стена. Стена, лестница, спальня по другую сторону стены. Твою мать! Героин остался в спальне, дожидается его на кровати.

Полыхал уже весь коридор, черные клубы маслянистого дыма разъедали глаза и легкие. Эрик выстрелил в Джеффри в тот самый миг, когда тот перепрыгнул через лестничные перила. Джеффри упал в огонь, сжимая в руке бесполезный девятимиллиметровый револьвер. Эрик выстрелил в него снова, когда тот грохнулся на пол в коридоре, и Джеффри, одной рукой все еще зажимая разодранное горло, рухнул в огонь, от которого загорелся и его халат.

Эрик пытался обойти пламя, но это было невозможно. Огонь был повсюду. А там, где его не было, клубился черный дым.

Глупо, подумал Эрик. Ты болван. Болван, болван, болван!

Но не такой болван, как эти три покойника, которых ты оставил в доме.

Эрик вышел за дверь и двинулся обратно по дорожке из растрескавшихся камней, под сочащимися влагой деревьями с их «кап-кап-кап», сел в машину и выехал на грязную дорогу. Свернул на другую дорогу, покрытую покореженным асфальтом, спросил себя, какого рожна люди вообще живут в этой долбаной дыре. Найди, блин, работу, подумал он. Завяжи с коксом. Обрети хоть какое-то самоуважение, иначе ты не лучше этих дебилов. Долбаных дебилов, запертых в этой засранной клетке.

Даже если бы его план выгорел и он выбрался бы отсюда с несколькими килограммами героина, не было никаких гарантий, что он сумел бы его продать. Кому бы он его, на хрен, продал? В Бостоне он не знал никого, кто был способен толкнуть такую партию, и даже если бы его свели с подобными людьми, те попросту обобрали бы его. А то и грохнули бы, чтобы он больше к ним не совался.

Может, оно и к лучшему, что он возвращается домой без добычи и без возможности подзаработать. Впрочем, такая возможность обязательно появится, покуда он держит ухо востро и не зевает. Одно в старом Ист-Бакингеме хорошо: через него ежедневно течет столько грязных денег — куда больше, чем легальных доходов, — что человеку с головой на плечах остается просто дождаться подходящего момента.

Эрик выудил свой список правил, развернул одной рукой и разгладил на колене, чтобы прочитать еще раз по дороге. В машине было темно, но он знал этот список наизусть, на самом деле ему не было нужды читать, просто было приятно подержать его на коленях. На листе его почерком было аккуратно написано:

1. Никогда не верь заключенному.

2. Никто тебя не любит.

3. Стреляй первым.

4. Чисти зубы три раза в день.

5. Если не ты, то тебя.

6. Заставь всех платить.

7. Работай быстро.

8. Всегда выгляди вменяемым.

9. Заведи собаку.

После железнодорожных путей он свернул налево и увидел впереди огни «7–11», размышляя о том, что поездка туда кажется в два раза дольше, чем поездка обратно, и как было бы чудесно, если бы так оно и было на самом деле. А потом он подумал: Надя.

Интересно, как она теперь поживает.

Глава девятая

Затишье

Они не видели Рарди со дня ограбления. Знали, что из больницы его выпустили на следующий день, после чего о нем не было ни слуху ни духу. Однажды утром они заговорили об этом в пустом баре, когда половина перевернутых стульев еще была на столах и на барной стойке.

— Это на него не похоже, — сказал Кузен Марв.

Боб разложил на стойке перед собой газету. Появилось официальное объявление: епархия сообщила о закрытии церкви Святого Доминика в Ист-Бакингеме, закрытии, которое кардинал назвал «неизбежным».

— Он и раньше пропадал по нескольку дней, — сказал Боб.

— Но только не с сотрясением мозга, и он всегда звонил, — возразил Кузен Марв.

В газете было две фотографии церкви Святого Доминика: одна современная, другая столетней давности. Небо над церковью было одинаковым. Но никого из тех, кто жил под первым небом, не осталось в живых под вторым. И возможно, они были бы даже рады, что уже не живут в мире, который настолько отличается от того, к какому они привыкли. Когда Боб был ребенком, его приход был его страной. В нем имелось все, что требовалось, все, что ты хотел знать. Теперь, когда епархия позакрывала половину приходов, чтобы расплатиться за преступления священников-педофилов, Боб никак не мог принять тот факт, что дни расцвета приходов миновали, остались в прошлом. Боб принадлежал к определенному типу людей, определенной части поколения, почти целому поколению, и хотя таких, как он, оставалось еще много, они уже постарели, поседели, их мучил кашель курильщика, они охотно ходили на медосмотры, хотя никогда не интересовались результатами анализов.

— Ну, не знаю, — продолжил Марв. — Эта история с Рарди как-то меня тревожит, честно тебе говорю. Я на крючке у таких парней, что…

— Ни у кого ты не на крючке, — сказал Боб.

— Я же рассказывал о мужике в машине.

— Он спросил у тебя дорогу.

— Главное, — сказал Марв, — как он это сделал, каким взглядом на меня посмотрел. А как насчет того парня с зонтиком?

— Он приходил из-за собаки.

— Из-за собаки. Откуда ты знаешь?

Боб вглядывался в неосвещенную часть бара и чувствовал вокруг себя смерть — побочное следствие ограбления, решил он, и встречи с тем несчастным в фургоне. Тени превратились в больничные койки, в сгорбленных стариков, которые покупают похоронные открытки, в пустые кресла-каталки.

— Рарди просто нездоров, — сказал Боб. — Он появится.

Но пару часов спустя, оставив Марва выдерживать натиск напористых дневных пьяниц, Боб отправился к Рарди домой, в квартирку на втором этаже, зажатую между двумя другими в обшарпанном трехэтажном доме на Персеваль.

Боб сидел в гостиной с Мойрой, женой Рарди. Когда-то она была настоящей красоткой, Мойра, однако жизнь с Рарди и ребенком, у которого обнаружились какие-то проблемы со способностью к обучению, высосала из нее всю красоту, словно сладкий сок из травинки.

— Я несколько дней его не видела, — сказала Мойра.

— Несколько дней, вот как? — переспросил Боб.

Мойра кивнула:

— Он пьет гораздо больше, чем кажется.

Боб подался вперед, на его лице отразилось удивление.

— Ну, я-то точно знаю, — сказала она. — Он отлично это скрывает, но прикладывается к бутылке прямо с утра, как проснется.

— Однажды я видел, как он пьет, — сказал Боб.

— Из маленькой бутылочки, как в самолете? — уточнила Мойра. — Он носит их с собой в пальто. Так что даже не знаю, может быть, он сейчас у братьев или у кого-нибудь из старых приятелей из Татл-парка.

— Когда он был в последний раз? — спросил Боб.

— Когда я последний раз видела его? Пару дней назад. Этот паразит уже делал так раньше.

— Но ты хоть пробуешь до него дозвониться?

Мойра вздохнула:

— Он не берет трубку.

В дверях появился ребенок, в пижаме, хотя было уже три часа дня. Патрик Дуган, сейчас ему девять или десять, Боб не мог вспомнить точно. Мальчик посмотрел на Боба неузнающим взглядом, хотя видел его сотни раз, затем перевел взгляд на мать, весь ощетиненный, с вздернутыми худыми плечами.

— Ты обещала, — сказал Патрик матери. — Мне нужна помощь.

— Хорошо. Вот только договорю с Бобом.

— Ты обещала, обещала, обещала. Мне нужна помощь. Нужна помощь!

— Солнышко! — Мойра на мгновение закрыла глаза, затем снова открыла. — Я сказала, что приду, значит приду. Только докажи, как мы с тобой договаривались, что ты можешь поработать самостоятельно еще пару минут.

— Но ты же обещала. — Патрик в дверном проеме переступал с ноги на ногу. — Обещала.

— Патрик! — Теперь голос Мойры напрягся, предостерегая.

Патрик взвыл, на его лице отразилась отвратительная смесь ярости и страха. Звук, рвавшийся из него, был первобытным звериным воем, обращенным к первым богам. Лицо мальчика сделалось красным, словно обгорело на солнце, вены на шее вздулись. И этот вой все не кончался и не кончался. Боб поглядел в пол, перевел взгляд на окно, стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Мойра просто устало глядела перед собой.

Мальчик закрыл рот и выбежал в коридор.

Мойра развернула пластинку жвачки и сунула в рот.

Она предложила пачку Бобу, он поблагодарил и взял одну пластинку. Они сидели в молчании и жевали резинку.

Мойра указала большим пальцем в сторону дверного проема, где недавно стоял сын:

— Рарди тебе не говорил, с чего он пьет? Нам сказали, что у Патрика какая-то хорея Хантингтона, что ли. Или аддисонова болезнь. Или что-то там когнитивно-диссонансное. Моя мать считает, что он просто придурок. Я не знаю. Он мой сын.

— Конечно, — сказал Боб.

— Ты сам-то как?

— Я? — Боб немного отодвинулся. — Нормально, а что?

— Ты какой-то не такой.

— Как это?

Мойра пожала плечами, поднимаясь:

— Не знаю. Как-то выше стал, что ли. Ты увидишься с Рарди? Передай ему, что нам нужно чистящее средство «409» и «Тайд».

Мойра отправилась к сыну. Боб вышел из квартиры.

Надя с Бобом сидели на качелях на пустынной детской площадке в Пен-парке. Рокко лежал у их ног в песке, зажав в пасти теннисный мячик. Боб поглядел на шрам на шее у Нади, и она заметила это, когда он отводил глаза.

— Ты ни разу меня не спросил. Единственный человек из всех, кто не задал этот вопрос в первые пять минут знакомства.

— Меня это не касается, — сказал Боб. — Это твое личное дело.

— Откуда ты такой взялся?

Боб огляделся по сторонам:

— Отсюда.

— Нет, в смысле, с какой планеты?

Боб улыбнулся и покачал головой. Наконец-то он понял, что имеют в виду люди, говоря, что кто-то «счастлив по уши». Именно так он чувствовал себя благодаря Наде: на расстоянии, когда он только мысленно был с ней, или вот как сейчас, сидя так близко, что можно прикоснуться (хотя они никогда этого не делали), — он был счастлив по уши.

— Разве раньше люди разговаривали по телефону на публике? — сказал Боб. — Они заходили в телефонную будку, закрывали дверь. Или же разговаривали как можно тише. А теперь? Люди прямо в общественном туалете рассказывают, как у них работает желудок. Я этого не понимаю.

Надя засмеялась.

— Ты что?

— Ничего. Так. — Она взмахнула рукой, извиняясь. — Просто никогда не видела, чтобы ты так волновался. И я не уверена, что уловила твою мысль. Какое отношение таксофоны имеют к моему шраму?

— Больше никто, — пояснил Боб, — не уважает права на личную жизнь. Все вокруг спешат выложить тебе о своей жизни всё, до последней, на хрен, подробности. Извини. Зря я сказал такое слово. Ты ведь женщина.

Надя улыбнулась ровной, широкой улыбкой:

— Продолжай.

Боб поднес руку к уху и заметил это только тогда, когда дотронулся до мочки. Он опустил руку.

— Все хотят рассказать тебе что-нибудь — что угодно, всё — о себе, и они говорят, говорят, говорят. Но когда доходит до дела, кем все они оказываются? У них кишка тонка. У них вообще нет кишок. И они попросту скрывают это за болтовней, объясняя вслух то, чего нельзя объяснять. А потом они принимаются городить ерунду о ком-нибудь еще. Я понятно объясняю?

Широкая улыбка девушки превратилась в тонкую, полную интереса и в то же время загадочную.

— Я не уверена.

Боб поймал себя на том, что нервно облизывает верхнюю губу, — застарелая привычка. Ему хотелось, чтобы Надя поняла. Ему нужно было, чтобы она его поняла. Он не помнил, чтобы когда-нибудь хотел чего-либо так же сильно.

— Твой шрам? — сказал он. — Это твое личное дело. Ты расскажешь мне тогда, когда расскажешь. Или не расскажешь. Как получится.

Боб посмотрел на канал. Надя тронула его за руку и тоже стала смотреть на канал, и они просидели так довольно долго.

Перед работой Боб зашел в церковь Святого Доминика и сел на пустую скамью в пустой церкви, впитывая в себя тишину.

Отец Риган перешел из ризницы в алтарь, на нем была светская одежда, только брюки остались черные. Он с минуту смотрел на Боба, сидевшего на скамье.

— Это правда? — спросил Боб.

Отец Риган вышел на середину прохода. Сел на скамью перед Бобом. Развернулся и положил руку на спинку.

— Правда. Епархия считает, что мы будем лучше исполнять свои пасторские обязанности, если сольемся с приходом Святой Цецилии.

— Но ведь эту церковь… — сказал Боб и указал на свою скамью, — они продают.

— Да, это здание и школа будут проданы.

Боб поглядел на устремленный к небесам свод. Он смотрел на него с трехлетнего возраста. Он никогда не видел сводов других церквей. Предполагалось, что и не увидит до самой своей смерти. Так было с его отцом, так было с отцом его отца. Некоторые вещи — их не так уж и много — должны оставаться такими, какими были всегда.

— А вы? — спросил Боб.

— Я еще не получил назначения.

— Они защищают педофилов, — сказал Боб, — и тех мудаков, которые их покрывали, но не знают, куда определить вас? Надо ж, какие мудрецы.

Отец Риган бросил на Боба взгляд, означавший, что он сомневается, доводилось ли ему раньше видеть такого Боба.

Скорее всего, нет.

— А в остальном у вас все в порядке? — спросил отец Риган.

— Конечно. — Боб поглядел на поперечные нефы. Уже не в первый раз он изумлялся, как люди умудрялись строить такое в 1878 году или, если уж на то пошло, в 1078-м. — Конечно, все в порядке.

— Я так понял, — сказал отец Риган, — что вы с Надей Данн подружились.

Боб поднял на него глаза.

— В прошлом у нее были кое-какие проблемы. — Отец Риган легонько похлопал по спинке скамьи и потом стал рассеянно ее гладить. — Кто-то даже сказал бы, что она сама ходячая проблема.

Молчаливая церковь высилась над ними, и казалось, что рядом бьется третье сердце.

— А у вас есть друзья? — спросил Боб.

Отец Риган удивленно поднял брови:

— Конечно.

— Я не имею в виду просто коллег, других священников, — сказал Боб. — Я говорю о по-настоящему близких друзьях. Людях, с которыми… ну, я не знаю… приятно общаться.

Отец Риган кивнул:

— Да, Боб. У меня есть друзья.

— А у меня нет, — сказал Боб. — То есть не было.

Боб еще немного полюбовался церковным убранством. Улыбнулся отцу Ригану и произнес:

— Благослови вас Господь, отец. — И поднялся со скамьи.

— Благослови тебя Господь, — сказал отец Риган.

Подойдя к двери, Боб остановился у чаши со святой водой. Перекрестился. Постоял немного, опустив голову. Потом перекрестился второй раз и вышел в центральные двери.

Глава десятая

Кто без греха

Кузен Марв стоял в двери, выходившей в переулок, и курил, пока Боб собирал пустые мусорные баки, которые вынесли накануне вечером. Как всегда, ребята с мусоровоза раскидали баки по всему переулку, и Бобу пришлось снова выстраивать их в ряд.

Кузен Марв сказал:

— Это ниже их достоинства, просто вернуть баки туда, где взяли. Это же будет означать, что они проявили уважение к кому-то.

Боб поставил два пластмассовых бачка друг на друга и отнес их к дальней стенке. Придвинул к стенке вплотную, втиснув между другими баками и капканом для крыс, и в этот момент заметил пластиковый мешок для мусора из тех особо прочных, какие используют на стройках. Он такого не выбрасывал. И достаточно хорошо знал, чем занимаются соседи — маникюрный салон «Сайгон» и доктор Санжеев К. Сет, — и знал, какой мусор они обычно выносят, — это точно не их. Боб пока оставил мешок на месте и вернулся в переулок за последним мусорным баком.

— Если бы ты просто согласился платить за большой контейнер… — начал было Боб.

— С чего бы мне платить за контейнер? — оборвал его Кузен Марв. — Может, ты забыл, что я больше не владею баром? Платить за большой контейнер… Это же не твой бар, его забрал Човка.

— Это было десять лет назад.

— Восемь с половиной, — поправил Боба Марв.

Боб отнес к стене последний бачок. Подошел к пластиковому черному мешку. Мешок на сорок пять галлонов, но далеко не полный. То, что лежало внутри, было не очень большим, но при этом топорщилось в стороны, значит в длину около фута. Может, кусок трубы или картонная трубка, в каких переносят афиши.

— Дотти считает, нам стоит съездить в Европу, — сказал Кузен Марв. — Вот в кого я превратился: мужик едет в Европу с сестрой и мотается, блин, по экскурсионным автобусам с фотоаппаратом на шее.

Боб стоял рядом с мусорным мешком. Тот был завязан, но завязан очень слабо, достаточно слегка потянуть за край, чтобы мешок раскрылся, как розовый бутон.

— Когда-то давно, — сказал Кузен Марв, — мне хотелось отправиться в путешествие, я бы тогда поехал с Брендой Маллиган, или Шерил Ходж, или… помнишь Джиллиан?

Боб придвинулся к мешку. Теперь он стоял так близко, что еще немного — и он сам окажется в мешке.

— Джиллиан Вейнгроув? Она была хорошенькая.

— Она курила до одури. Мы тогда целое лето везде ходили вместе. Ездили в тот бар на пляже Марина-Бей. Как он там назывался?

Боб услышал, как отвечает:

— «Тент». — А сам в это время развязал мешок и заглянул внутрь. Легкие словно наполнились свинцом, зато голова сделалась как воздушный шарик с гелием. Он на мгновение отвернулся от мешка, и переулок качнулся вправо.

— «Тент», — говорил Марв. — Точно, точно. Интересно, он все еще существует?

— Ага, — услышал Боб собственный голос, который доносился до него как будто из длинного тоннеля, — только теперь он называется как-то по-другому.

Он поглядел на Марва через плечо и дождался, пока тот перехватит его взгляд.

Кузен Марв отшвырнул окурок.

— Что?

Боб остался стоять на месте, держа мешок за края.

Кузен Марв поглядел на мешок, затем снова на Боба. И остался в дверном проеме.

— Ты должен… — произнес Боб.

— Нет, не должен, — сказал Кузен Марв.

— Почему?

— Я ничего не должен, — сказал Кузен Марв. — Ясно? Я стою, мать твою, на месте. Стою здесь, потому что…

— Ты должен посмотреть… — сказал Боб.

— Не должен я никуда смотреть. Ты меня вообще слышишь? Не должен я, на хрен, смотреть ни на Европу, ни на гребаный Таиланд, ни на этот гребаный мешок. Я просто стою вот здесь.

— Марв.

Марв бешено замотал головой, как делают маленькие дети.

Боб ждал.

Кузен Марв потер глаза, неожиданно смутившись:

— Когда-то мы были бандой. Помнишь те времена? Люди нас боялись.

— Помню, — сказал Боб.

Марв закурил новую сигарету и подошел к мешку так, как подходят к испуганному еноту, забившемуся в угол подвала.

Он остановился рядом с Бобом и заглянул в мешок.

На небольшой кучке залитых кровью денег лежала отрубленная чуть ниже локтя рука. Рука с часами, которые остановились на 6:15.

Кузен Марв медленно выдохнул и все выдыхал, пока воздуха в легких совсем не осталось.

— Но это же просто… — произнес Кузен Марв, — в смысле…

— Я знаю.

— Это ведь…

— Я знаю, — сказал Боб.

— Дерьмо.

Боб кивнул.

— Нам придется куда-то это девать.

— Деньги? — спросил Кузен Марв. — Или это…

— Могу поспорить, денег здесь ровно столько, сколько у нас забрали в ту ночь, — сказал Боб.

— Ну, значит… — произнес Кузен Марв.

— Значит, мы вернем им деньги, — сказал Боб. — Именно этого они и ждут.

— А это? — Марв указал на руку.

— Мы не можем просто оставить это здесь, — сказал Боб. — Иначе копы выйдут на нас.

— Но мы же ничего не сделали.

— На этот раз ничего, — произнес Боб. — Но что, по-твоему, сделают с нами Човка и Папа Умаров, если копы займутся этим делом вплотную?

— Да, — сказал Марв. — Конечно, конечно.

— Ты должен взять себя в руки, Марв.

Марв при этих словах захлопал глазами:

— Это ты мне говоришь?

— Да, тебе, — сказал Боб и понес мешок в бар.

В крошечной кухне, рядом с грилем с четырьмя горелками и фритюрницей, у них был стол, на котором они готовили бутерброды. Боб расстелил на столешнице кусок вощеной бумаги. Вытянул из рулона над столом пищевую пленку. Вынул руку из раковины, куда сгрузил, чтобы обмыть, и замотал в пищевую пленку. Получившийся тугой сверток он упаковал в вощеную бумагу.

Марв наблюдал за ним из дверного проема, на его ошеломленном лице было написано отвращение.

— Похоже, ты проделывал такое тысячу раз, — заметил он.

Боб окинул его взглядом. Кузен Марв потупился и уставился в пол.

— А ты не спрашиваешь себя, что было бы, если бы ты не сказал о часах? — спросил он Боба.

— Нет, — сказал Боб, несколько резче, чем собирался. — Не спрашиваю.

— А я спрашиваю.

Боб заклеил края вощеной бумаги, и теперь рука была запакована, как какой-нибудь дорогой кий для пула или сэндвич в фут длиной. Боб положил сверток в спортивную сумку.

Они с Марвом вышли из кухни в бар и обнаружили там Эрика Дидса, который сидел за стойкой, положив перед собой руки, — просто парень в ожидании выпивки.

— Мы закрыты, — сказал Кузен Марв на ходу.

— У вас есть «Зима»?[11] — спросил Эрик.

— Кто бы у нас такое заказывал? — спросил Марв. — Мойша?

Боб с Кузеном Марвом обогнули барную стойку и уставились на Дидса.

Эрик поднялся:

— Дверь была не заперта, и я подумал…

Боб с Марвом переглянулись.

— Ничего личного, — сказал Кузен Марв Эрику Дидсу, — но иди-ка ты, на хрен, отсюда.

— А точно у вас нет «Зимы»? — Эрик направился к двери. — Боб, рад был тебя повидать. — Он помахал рукой. — Передавай привет Наде, брателло.

Эрик вышел. Марв кинулся к двери и запер ее.

— Мы тут перебрасываемся потерянной конечностью Однорукого, как каким-нибудь паршивым мячиком для сокса, а у нас дверь открыта!

— Ну ничего же не случилось, — сказал Боб.

— Но ведь могло же. — Марв перевел дух. — Ты знаешь этого парня?

— Это тот самый, о котором я тебе рассказывал.

— Который утверждает, что это его собака?

— Ну да.

— Он классно играет в сквош.

— А ты с ним знаком?

— Он с Мэйхью-стрит. Приход Святой Цецилии. Ты у нас старой закалки — если кто не из твоего прихода, то с тем же успехом может быть фламандцем. А парнишка этот редкостное дерьмо. Пару раз сидел, если я правильно помню, и в дурдоме по-бывал. Всю их чертову семейку еще поколение назад надо было подвергнуть принудительному лечению. Поговаривают, что это он грохнул Риччи-Времечко.

— Я тоже об этом слышал, — сказал Боб.

— Стер человека с лица земли. Так о нем говорят.

— Н-да… — произнес Боб и, поскольку говорить было больше не о чем, подхватил спортивную сумку и вышел через заднюю дверь.

После его ухода Марв высыпал в раковину испачканные кровью деньги. Он выбрал на сифоне кнопку для тоника и окатил купюры.

Остановился. Посмотрел, как все они сочатся кровью.

— Твари! — прошептал он и закрыл глаза, чтобы не видеть кровь. — Гребаные дикари!

В Пен-парке Боб бросил палку, и Рокко по-мчался за ней по дорожке. Принес обратно, положил перед Бобом, Боб снова бросил, вложив в бросок всю силу. Пока Рокко бежал по дорожке, Боб открыл спортивную сумку и вытащил запакованную руку. Он развернулся к каналу и зашвырнул сверток, словно томагавк. Проследил, как сверток, переворачиваясь в воздухе, описал высокую дугу и, достигнув зенита, устремился вниз. Он плюхнулся посередине канала с сильным плеском, какого Боб не предполагал. И с шумом. С таким шумом, что Боб испугался, как бы машины, шедшие по шоссе на другом берегу канала, не остановились. Однако никто не остановился.

Рокко вернулся с палкой.

— Хороший мальчик, — сказал Боб.

Боб снова бросил палку, она отскочила от асфальта и улетела с дорожки. Рокко побежал за ней.

Боб услышал за спиной шорох покрышек. Он обернулся, ожидая увидеть кого-нибудь из парковых охранников, совершающего обычный объезд на пикапе, но оказалось, что к нему едет детектив Торрес. Боб понятия не имел, что тот успел увидеть. Он остановился, Торрес вышел из машины и подошел к нему.

— Здравствуйте, мистер Сагиновски, — сказал Торрес. Он поглядел на пустую сумку под ногами у Боба. — Мы их еще не поймали.

Боб уставился на него.

— Тех, кто ограбил ваш бар.

— Ясно.

Торрес засмеялся:

— Вы же не забыли об этом?

— Нет, конечно.

— Или вас грабят так часто, что вы уже запутались?

К ним подбежал Рокко, выронил палку, тяжело дыша. Боб бросил палку, и Рокко снова побежал за ней.

— Нет, — сказал Боб. — Я помню.

— Прекрасно. Так вот, мы их не нашли.

— Я так и подумал.

— Подумали, что мы не выполняем свою работу?

— Нет. Я слышал, что таких грабителей редко ловят.

— Так вы хотите сказать, что дело, которым я зарабатываю на жизнь, бессмысленно?

Оказаться победителем в подобном споре было невозможно, поэтому Боб просто умолк.

Спустя некоторое время Торрес спросил:

— А что это за сумка?

— Я в ней ношу поводки, мячики, пакеты для экскрементов и все такое, — сказал Боб.

— Но она пустая.

— Последний пакет я использовал, а мячик потерял, — сказал Боб.

Рокко подбежал, выронил палку. Боб бросил ее, и щенок снова умчался.

— Риччи Велан, — сказал Торрес.

— А что с ним? — спросил Боб.

— Вы его помните?

— На прошлой неделе в бар приходили его друзья, отмечали годовщину.

— Какую годовщину? — спросил Торрес.

— Последний раз, когда его видели.

— И видели как раз в вашем баре.

— Да, он вышел от нас, уехал. Его машину нашли в каком-то другом месте.

— В Согусе. Сожженную, — сказал Торрес. — А Эрика Дидса вы знаете? Такого блондина?

— Не знаю. В смысле, может, и видел, но не помню.

— Говорят, в тот день он перемолвился с Веланом парой слов.

Боб беспомощно улыбнулся Торресу и так же беспомощно пожал плечами. Торрес кивнул и пнул камешек носком ботинка.

— Кто без греха, пусть приблизится.

— Прошу прощения? — сказал Боб.

— Позиция Церкви, — сказал Торрес, — по отношению к тем, кто может принимать причастие. Если грехи вам отпущены, причащайтесь. Если нет, исповедуйтесь, а потом причащайтесь. Но вы не подходите к причастию. Вы не хотите покаяться в чем-то, мистер Сагиновски?

Боб ничего не сказал. Он снова бросил Рокко палку.

— Вот смотрите, — сказал Торрес. — Каждый день я занимаюсь черт-те чем. Это нелегкая стезя. Но в конце дня я иду и исповедуюсь. Это лучше, чем идти к психотерапевту или в общество анонимных алкоголиков. Очиститься перед Богом, чтобы на следующее утро принять Его в виде Святого причастия. А что делаете вы? Ничего.

Рокко принес палку, и на этот раз ее поднял Торрес. Он так долго держал ее в руке, что Рокко начал поскуливать. Звук был на редкость пронзительный, ничего подобного Боб до сих пор от него не слышал. С другой стороны, у него не было привычки дразнить свою собаку. Когда он уже хотел забрать палку у Торреса, коп вскинул руку и запустил палку в воздух. Рокко кинулся за ней.

— Важно покаяться, мистер Сагиновски, — сказал Торрес. — Вы бы подумали об этом. Красивая собака.

И он пошел прочь.

Глава одиннадцатая

Все мы смертны

После того как Торрес уехал, Боб побродил по парку еще немного, хотя не смог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем они с Рокко оказались у своей машины. Голова кружилась так, что он засомневался, сможет ли сесть за руль, поэтому они с Рокко немного постояли, глядя в суровое зимнее небо, — солнце было надежно спрятано за серой стеной, плотной, как махровое полотенце. Если через несколько месяцев рука всплывет где-нибудь между этими берегами, сумеет ли Торрес сопоставить факты? Выйдет ли он тогда на Боба?

Да он и так все время ходит за тобой.

Боб сделал глубокий вдох, задержал дыхание, затем выдохнул. На этот раз голова не закружилась и перед глазами не поплыло.

Он сказал себе, что все получится. Обязательно получится.

Сел в машину, поглядел на себя в зеркало на солнцезащитном щитке и произнес вслух:

— Все будет хорошо.

Не то чтобы он в это поверил, но что еще оставалось?

Боб поехал в приход Святого Доминика и завернул домой, чтобы оставить Рокко. Как только они вылезли из машины, из их дома вышла Надя.

— А я зашла, чтобы погулять с ним. Глупо вышло. У тебя сотовый включен?

Боб поглядел на телефон:

— На вибрации. Я не почувствовал звонка.

— Я звонила несколько раз.

На экране было написано: «Пропущенные звонки (6) Надя».

— Теперь вижу.

Она слегка наклонила голову:

— Я думала, ты сегодня на работе.

— Так и есть. Просто я… Да. Долго рассказывать. Нужно было тебе позвонить. Извини.

— Не бери в голову. Ерунда.

Боб поднялся на крыльцо, а Рокко перевернулся на спину, завалившись Наде под ноги. Она почесала ему грудь.

— А ты знаешь Эрика Дидса? — спросил Боб.

Надя стояла, опустив голову, и чесала Рокко.

— Я не так чтобы знаю его, но да, я с ним знакома. Ты же понимаешь, живем рядом.

— Но он так сказал, что я подумал…

— Что подумал?

— Ничего. Нет. Не знаю, что я…

Теперь Надя смотрела на Боба. В глазах ее отражалось что-то такое, чего раньше он ни разу не видел. Что-то, от чего хотелось развернуться и бежать со всех ног.

— Что ты пристал ко мне как банный лист?

— Я просто спросил.

— Ты на что-то намекаешь.

— Ни на что я не намекаю.

— А теперь ты споришь со мной только для того, чтобы просто поспорить.

— Нет же.

Надя поднялась с колен:

— Понимаешь, мне этого дерьма не нужно. Ясно?

— Погоди, — сказал Боб. — Что случилось-то?

— Ты думаешь, меня можно вот так запросто шпынять, думаешь, нашел себе грушу, по которой можно лупить здоровенным кулаком?

— Что? — Боб опешил. — Господи, нет!

Надя хотела пройти мимо него. Боб протянул к ней руку, подумал, что лучше этого не делать, но было уже поздно.

— И не смей ко мне, на хрен, прикасаться!

Боб отступил на шаг. Надя нацелила палец ему в лицо, а потом спустилась по лестнице, перешагивая через две ступеньки разом.

Оказавшись на дорожке, она подняла голову и посмотрела на него.

— Козел! — сказала она, сверкая глазами и ушла.

Боб остался стоять, совершенно не понимая, как он мог так облажаться.

Вернувшись в бар, Боб целый час провел в задней комнате, обрабатывая феном мокрые банкноты. Когда он вышел, в баре было почти пусто, лишь несколько завсегдатаев, устроившись поближе к двери, пили дешевый ржаной виски. Кузен Марв с Бобом стояли в другой части бара.

— Я только задал вопрос, — сказал Боб, — и все пошло наперекосяк.

— Некоторым хоть алмаз Хоупа подари, они спросят, сколько он весит. — Марв перевернул страницу газеты. — Ты уверен, что он ничего не видел?

— Торрес? Совершенно уверен, — сказал Боб, хотя это было далеко не так.

Открылась передняя дверь, и вошел Човка, за ним Анвар. Они прошли мимо трех завсегдатаев, прошли через весь бар и пододвинули высокие стулья поближе к Марву с Бобом. Уселись. Уперлись локтями в барную стойку. Подождали.

Трое завсегдатаев — Покаски, Лаймон и Имбрулья, — не сговариваясь, одновременно поднялись со своих мест и направились к бильярдному столу.

Кузен Марв протер барную стойку перед Човкой, хотя вытирал ее минуту назад, когда они появились в дверях.

— Привет.

Човка не снизошел до ответа. Он поглядел на Анвара. Оба они уставились на Боба и Кузена Марва. Човка порылся в кармане. Анвар порылся в своем. Они одновременно вынули руки из карманов пальто. Положили на барную стойку пачки сигарет и зажигалки.

Боб пошарил под стойкой, нашел пепельницу, которую держал там для Милли. Поставил между чеченцами. Те закурили.

— Човка, налить тебе что-нибудь? — спросил Боб.

Човка курил. Анвар курил.

— Марв, — сказал Боб.

— Чего? — спросил Кузен Марв.

— Анвар пьет «Стеллу», — сказал Боб.

Кузен Марв пошел к пивному холодильнику. Боб снял с верхней полки виски «Мидлтон Айриш». Налил добрую порцию и поставил перед Човкой. Кузен Марв вернулся со «Стеллой Артуа», поставил пиво перед Анваром. Боб быстро взял картонную подставку под пиво, поднял бутылку и подложил под нее картонку. Затем вытянул из-под кассы коричневый бумажный конверт и положил на стойку бара.

— Банкноты до сих пор немного влажные, — сказал Боб. — Я положил их в пакет с защелкой. Но все они здесь.

— С защелкой, — повторил Човка.

Боб кивнул.

— Я бы, конечно, положил деньги в сушилку, но здесь у нас нет сушилки, я как мог просушил их феном. Может, разложить их на столе? К утру будут сухие.

— Вопрос, почему они стали мокрыми?

— Нам пришлось отчищать их, — сказал Боб.

— Они были чем-то испачканы? — Взгляд Човки был совершенно неподвижен.

— Да, — сказал Боб.

Човка рассматривал бокал, который поставил перед ним Боб.

— Это не то, что ты наливал мне в прошлый раз.

Боб сказал:

— Тогда был восемнадцатилетний «Боумор». Ты сказал, он на коньяк похож. Мне кажется, этот понравится тебе больше.

Човка посмотрел бокал на свет. Понюхал напиток. Поглядел на Боба. Поднес бокал к губам и сделал маленький глоток. Поставил бокал на стойку.

— Все мы умрем.

— Простите? — не понял Боб.

— Все без исключения, — сказал Човка. — Мы умрем. Есть много способов, как это сделать. Анвар, ты знал своего деда?

Анвар одним махом осушил полбутылки «Стеллы».

— Нет. Он давно умер.

— Боб, — спросил Човка, — а твой дед еще жив? Хотя бы один?

— Нет, сэр.

— Но они прожили долгую жизнь?

— Один умер, когда ему было под сорок, — сказал Боб. — Второй дожил до шестидесяти.

— И все-таки они жили на этой земле. Трахались, боролись, делали детей. Они считали, что их день — самый главный день, последнее слово за ними. А потом они умерли. Потому что мы смертны. — Он снова пригубил свой напиток и повторил нежным шепотом: — Мы умрем. Но пока-то живем? — Он развернулся на стуле и протянул стакан Анвару. — Слушай, ты должен попробовать этот сумасшедший виски.

Он хлопнул Анвара по спине. Засмеялся.

Анвар сделал глоток. Отдал стакан обратно.

— Ничего.

— Ничего, — передразнил Човка. — Ни черта ты, Анвар, не смыслишь в тонких вещах. В этом твоя проблема. Пей уж свое пиво. — Човка сам допил свой бокал, сверля взглядом Кузена Марва. Потом перевел взгляд на Боба. — А ты, Боб, знаешь толк в тонких вещах.

— Спасибо, сэр.

— Мне кажется, ты смыслишь гораздо больше, чем показываешь.

Боб ничего не ответил.

— Общак сольют вам, — сказал Човка.

— Сегодня? — спросил Кузен Марв.

Човка покачал головой.

Они ждали продолжения.

— Супербоул, — сказал Човка.

И они с Анваром отодвинулись от стойки. Забрали свои сигареты и зажигалки. Прошли через бар и вышли за дверь.

Боб с Кузеном Марвом остались стоять, у Боба снова так закружилась голова, что он не удивился бы, очнувшись минут через десять на полу и не зная, как там оказался. Комната не то чтобы вертелась, но как-то пульсировала: свет тускнел и разгорался, тускнел и разгорался.

— Ты заметил, — сказал Марв, — что он ни разу не обратился ко мне прямо, ни с вопросом, ни с замечанием? А единственный раз, когда посмотрел, то посмотрел так, будто я клочок туалетной бумаги, прилипший к его заднице, который придется теперь отдирать.

— Я ничего такого не заметил.

— Ты ничего такого не заметил, потому что всю дорогу лебезил перед ним. «Вот ваш мятный джулеп, масса, простите, что он не похож на тот коньяк восемнадцатилетней, на хрен, выдержки, которым я потчевал вас, когда вы в последний раз навещали своих рабов на плантациях». Ты что, блин, издеваешься надо мной? Да он пришить меня хочет!

— Нет, ничего подобного. Не пори ерунду.

— Я говорю как есть. Он считает, что я и покойник Рарди…

— Рарди не покойник.

— Неужели? А ты его видел? — Марв указал на дверь, перейдя на шепот с присвистом. — Эти вонючие чеченцы считают, что мы с Рарди сговорились с тем Одноруким Покойником. А ты, как ему кажется, либо слишком глупый, либо слишком, не знаю, хороший, чтобы его грабить. Но мне он подписал смертный приговор.

— Если он думает, что это ты забрал его пять тысяч, откуда тогда взялись эти пять кусков в мешке?

— Чего?

— Те парни, которые к нам вломились, украли пять кусков. Пять кусков было в мешке… — он обернулся на бильярдный стол, убеждаясь, что завсегдатаи все еще там, — с рукой. Значит, он нашел свои деньги у того парня и прислал их обратно к нам.

— Ну?

— И значит, с чего бы ему думать, что деньги украл ты, если он отправил их нам, а мы только что вернули их ему?

— Может, он думает, что я в сговоре с теми парнями и они держали бабки у себя, а я дожидался, пока все не поутихнет. Но даже если он так не думает, теперь у него в голове засело, что я кусок дерьма. Что мне нельзя доверять. А парни вроде него не задаются вопросом, насколько обоснованны их подозрения. В один прекрасный день они просто решают, что ты блоха и что нынче как раз День истребления блох.

— Ты сам-то слышишь, что ты, на хрен, несешь?

Лицо Марва было покрыто бисеринками пота.

— Они собираются слить сюда все, что заработают в воскресенье на Супербоуле. А потом они грабанут нас и либо застрелят, либо оставят жить до тех пор, пока остальные чокнутые чечнянцы и гребаные грузины, которые вложились в дело, не решат, что дело провернули мы. И тогда они возьмутся за нас в каком-нибудь подвале, будут обрабатывать, покуда у нас не останется ни глаз, ни ушей, ни яиц и зубы наши не превратятся в мелкое, на хрен, крошево. И что тогда? Тогда они получат все, Боб. Они получат все.

Марв вышел из-за стойки бара.

— Марв!

Кузен Марв отмахнулся, направляясь к выходу.

— Я не смогу работать один в четверг вечером, — сказал Боб.

— Позвони в «Бармена на смену».

— Марв!

Марв развел руками, как будто говоря: «Ну что тут поделаешь?» — толкнул дверь и вышел на дневной свет. Дверь за ним захлопнулась, и Боб встал за стойку. Завсегдатаи у бильярдного стола посмотрели на него, а потом снова принялись за выпивку.

Когда долгий вечер закончился, Боб дошел до конца улицы и увидел Надю, которая стояла на его крыльце и курила. Боб не смог удержаться — его лицо засияло от счастья, как будто наступило Четвертое июля.[12]

— Ты здесь замерзнешь, — сказал Боб.

Надя покачала головой:

— Я только что вышла покурить. Сидела с Рокко.

— Мне плевать, знаешь ты его или нет, — сказал Боб. — Мне плевать. Он просто очень уж многозначительно просил меня передать тебе привет.

— Что еще он говорил? — спросила Надя.

— Говорил, что Рокко его собака.

Надя выбросила окурок на улицу. Боб распахнул перед ней дверь, пропуская вперед.

В кухне он выпустил Рокко из клетки, взял его на колени, присев у стола. Надя вынула из холодильника два пива, толкнула одну банку к Бобу. Некоторое время они пили молча.

— А Эрик на вид симпатичный, правда? — спросила Надя. — И однажды вечером этого оказалось достаточно. То есть я знала все, что о нем говорили, знала, что он больной на всю голову, но потом он на какое-то время уехал из города, а когда вернулся, казался гораздо спокойнее, словно сумел приручить своих демонов, понимаешь? Загнать их в клетку. Некоторое время казалось, что он стал совсем другим. А потом, когда все пошло-поехало, было уже поздно.

— Так вот почему он выбрал твой мусорный бак, — сказал Боб.

Надя посмотрела на Рокко и помотала головой:

— Нет. Мы уже… не были вместе около года. — Она еще раз покачала головой, стараясь убедить себя. И продолжила: — Значит, он бьет Рокко, думает, что тот умер, и бросает его в мой мусорный бак, чтобы я что?

— Вспомнила о нем? Не знаю.

Надя обдумала его слова.

— В самом деле, очень похоже на Эрика. Господи, мне так жаль.

— Ты же не знала, — сказал Боб.

Надя опустилась на колени перед Бобом с Рокко. Приподняла рукой собачью морду:

— Рокко. Я путаюсь в святых. Рокко, он чей покровитель?

— Собак, — сказал Боб. — Святой покровитель собак.

— Ах да.

— А еще аптекарей, холостяков и облыжно обвиненных.

— У этого парня полно дел, — заметила Надя и подняла стакан, желая сказать тост. — Значит, за святого Рокко!

Они чокнулись.

Надя снова села на стул и провела кончиком большого пальца по своему шраму.

— Ты никогда не думаешь, что некоторые твои поступки, они… не знаю, как сказать… останутся без прощения?

— Чьего? — спросил Боб.

Надя ткнула пальцем вверх:

— Ты понимаешь.

— Да, иногда бывает, — сказал Боб. — Мне кажется, что некоторые грехи искупить нельзя. Сколько бы ты ни делал добра после, дьявол так и стоит в ожидании рядом с тобой, потому что твоя душа уже принадлежит ему. Или, может быть, дьявола нет, но вот ты умрешь, и Господь скажет: «Прости, но ты не можешь войти. Ты совершил то, что не подлежит прощению, отныне ты будешь один. Всегда».

— Я бы предпочла дьявола, — сказала Надя.

— Правда? — сказал Боб. — А потом? Мне кажется, проблема не в Боге. Она в нас, тебе так не кажется?

Надя помотала головой.

— Мы не позволяем себе выйти из собственной клетки, — сказал Боб.

Он помахал Наде лапой Рокко. Надя улыбнулась и хлебнула пива.

— Я слышала, бар не принадлежит Кузену Марву. Им владеют какие-то крутые парни. Но ты не похож на них. Почему ты работаешь там?

— С Кузеном Марвом мы давно вместе. Он действительно мой родственник. Он и его сестра, Дотти. Моя мать и их отец были сестрами.

Надя засмеялась:

— Вместе красились перед зеркалом?

— Что я болтаю… Нет, я имел в виду… ну, ты понимаешь, что я имел в виду. — Боб тоже засмеялся, по-настоящему. Он уже не помнил, когда смеялся так в последний раз. — Ну что ты докапываешься?

— Прикольно, — улыбнулась Надя.

Помолчали. Молчать тоже было приятно.

В конце концов Боб сказал:

— Марв однажды решил, что он крутой парень. Какое-то время у него была банда, и мы заколотили немного бабок, такие дела.

— А теперь у вас банды нет? — спросила Надя.

— Приходилось действовать довольно жестко, — сказал Марв. — Но этого оказалось недостаточно. Стали появляться действительно жесткие банды. И мы все прошляпили.

— Зато вы еще живы, — сказала Надя.

Боб покачал головой:

— Я просто стою за стойкой.

Надя внимательно посмотрела на него поверх своего пива, давая понять, что не очень-то ему поверила, но не станет на него давить.

— Думаешь, он просто уйдет? — спросила Надя.

— Эрик? — уточнил Боб. — Мне показалось, что он не из тех, кто просто уходит.

— Верно. Он убил парня, которого звали Риччи-Времечко. То есть звали его…

— Риччи Велан, да, я знаю.

Надя кивнула:

— Эрик его убил.

— За что?

— Не знаю. Эрик не большой любитель рассуждать за что и почему. — Она встала. — Еще пива?

Боб сомневался.

— Ну же, Боб, расслабься немного.

Боб засиял улыбкой:

— Почему бы и нет?

Надя поставила перед ним еще пиво. Потрепала Рокко по голове. Потом села, и они выпили.

Боб проводил Надю до ее крыльца.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Боб! Спасибо.

— За что?

Надя пожала плечами. Она положила ладонь Бобу на плечо и быстро поцеловала его в щеку. А потом ушла.

Боб пошел домой. На улицах было тихо. Он дошел до длинной полоски льда на тротуаре. Вместо того чтобы обойти ее, прокатился по льду, раскинув руки для равновесия. Словно мальчишка. Докатившись до конца ледяной полосы, он улыбнулся, глядя на звезды.

Вернувшись к себе, Боб сгреб со стола пивные банки. Сполоснул и положил в пластиковый пакет, висевший на ручке ящика. Он улыбнулся при виде Рокко, который свернулся клубочком и спал в углу своей клетки. Боб выключил в кухне свет.

Потом снова включил в кухне свет и открыл клетку. Рокко, открыв глаза, уставился на него. Боб рассматривал новый предмет, появившийся в клетке Рокко.

Зонтик, который унес у него из дома Эрик Дидс.

Боб вытащил зонт из клетки и долго сидел с ним в руках.

Глава двенадцатая

Как никогда

Поздним утром в пятницу Эрик Дидс сидел в пиццерии «Hi-Fi», взяв пару ломтиков пиццы. Эрик всегда садился лицом к двери любого заведения, где ел или пил. Он предпочитал оставаться шагах в десяти от выхода. На всякий случай, как он когда-то объяснял одной девушке.

— На какой случай?

— На случай, если они придут за мной.

— Кто «они»?

— Всегда есть какие-нибудь «они», — пояснил Эрик, глядя девушке в глаза, — он в то время встречался с Дженни Мэдден, и ему казалось, он читает в ее глазах понимание. Наконец — вот именно наконец! — кто-то его понял и принял.

Дженни погладила его по руке:

— Всегда есть какие-нибудь «они», вот как?

— Да, — сказал Эрик. — Есть.

Через три часа Дженни бросила его. Оставила сообщение на громоздком старом автоответчике, который отец Эрика установил в передней гостиной их дома на Паркер-Хилл. Ее сообщение начиналось вполне мило, она говорила, что причина только в ней, а не в нем, рассуждала о том, что иногда люди просто отдаляются друг от друга, и она надеется, что когда-нибудь они снова станут друзьями, однако если он, чокнутый психопат, снова полезет к ней со своим дерьмом — если только попытается, — четыре ее брата подкараулят его на Бакки-авеню и выбьют все паршивое дерьмо из его сраной задницы. Обратись за помощью, Эрик. Обратись, черт бы тебя подрал, за помощью. Но меня оставь в покое.

Эрик оставил ее в покое. Всего через полгода она вышла за Пола Гиральди, электрика. Теперь у нее уже трое детей.

А Эрик до сих пор садится в пиццерии так, чтобы видеть выход. Ест в одиночестве. И в большинстве случаев этому рад.

Этим утром он подумал было, не извлечь ли пользу из своей привычки, когда толстый мужик, Кузен Марв, подошел к его столику, однако ему не хотелось устраивать скандал, чтобы снова не лишиться права находиться в пиццерии. В 2005 году ему уже было на полгода отказано в посещении после истории со «Спрайтом» и зелеными перцами, и то были самые долгие шесть месяцев в его жизни, потому что в «Hi-Fi» готовят самую лучшую пиццу за всю историю пиццы.

Поэтому он не сдвинулся с места, пока Кузен Марв снимал пальто и усаживался напротив него.

— «Зимы» мы по-прежнему не держим, — сказал Кузен Марв.

Эрик продолжал жевать, не понимая, к чему все это.

Кузен Марв отодвинул солонку и банку с тертым пармезаном и уставился на него через стол.

— Чем тебе не угодил мой кузен?

— Он забрал мою собаку. — Эрик подвинул банку с пармезаном на место.

— Я слышал, ты избил эту собаку.

— И потом мне было стыдно. — Эрик сделал крошечный глоток кока-колы. — Это разве не считается?

Кузен Марв посмотрел на него так, как смотрело большинство людей: как будто видят насквозь его мысли и эти мысли вызывают у них жалость.

«Ты лучше себя пожалей, — подумал Эрик. — Ты у меня будешь рыдать, истекать кровью и умолять о пощаде».

— И ты даже хотел забрать собаку обратно?

— Не знаю. Но я точно не хочу, чтобы твой кузен думал, будто он самый крутой. Ему надо преподать урок.

— Какой урок?

— Что не стоит ему со мной играть, — сказал Эрик. — А теперь и ты играешь со мной. Думаешь, я буду с этим мириться?

— Расслабься. Я пришел с миром.

Эрик прожевал кусок пиццы.

— У тебя были ходки? — спросил Марв.

— Ходки?

— Ну да. В тюрьме ты сидел?

Эрик покончил с первым куском пиццы и стряхнул с руки несколько крошек.

— Да, ходки у меня были.

— Правда? — Марв с удивлением поднял брови. — И куда?

— В «Брод-ривер».

Марв помотал головой.

— Не знаю такого места.

— Это в Южной Каролине.

— Вот дерьмо, — сказал Марв. — Как тебя туда, на хрен, занесло?

Эрик пожал плечами.

— Значит, ты отмотал срок — сколько там у тебя было, года два? — и вернулся?

— Угу.

— И как тебе было в Южной Каролине?

Эрик принялся за второй кусок пиццы. Посмотрел поверх него на Кузена Марва:

— Как в раю.

Сколько бы времени Торрес ни размышлял над исчезновением Риччи Велана, случившимся десять лет назад, он так ни до чего и не додумался. Парень просто взял и исчез в одну ночь. Вышел из «Бара Кузена Марва», сказал, что вернется через пятнадцать минут, как только заберет у кого-то травку в этом же районе. В ту ночь было холодно. На самом деле не просто холодно — в подобные ночи некоторые вкладывают деньги в участки во Флориде и Аризоне, которых в глаза не видывали. Когда Риччи Велан вышел в 11:45 из бара, было шесть градусов.[13] Торрес еще немного покопался в архивах и узнал, что из-за ветра в ту ночь шесть градусов ощущались как все десять.[14] В общем, Риччи Велан спешно шагал по тротуару в десять градусов ниже нуля — от такого холода у него горели легкие и покалывало между нижними зубами. В ту ночь на улицах не было никого, кроме него, потому что в такую ночь из дому рискнул бы выйти только любитель марихуаны, у которого кончилась травка, или любитель кокса, у которого кончился порошок. Хотя пройти требовалось всего три квартала — именно такое расстояние разделяло «Бар Кузена Марва» и то место, куда направлялся Велан.

Поставщиками Велана в ту ночь были два барана — Эрик Дидс и Тим Бреннан. Бреннан через несколько дней сделал заявление полиции, утверждая, что Велан тогда так и не добрался до его дома. Когда Тима Бреннана спросили, какие отношения были у него с Веланом, он сообщил: «Время от времени он брал у меня травку». Эрик Дидс никаких заявлений не делал, его имя всего лишь раз всплыло в показаниях друзей Риччи, оставшихся в ту ночь ждать его в баре.

Значит, если Торрес примет на веру, что у Бреннана нет причин лгать, ведь он предвкушал выгодную сделку с исчезнувшим Риччи Веланом, тогда весьма вероятно, что Риччи Велан исчез где-то в этих трех кварталах рядом с «Баром Кузена Марва».

И Торрес не мог отделаться от подозрения, что эта незначительная деталь гораздо важнее, чем считали все детективы, расследовавшие до сих пор исчезновение Велана.

«Почему?» — обязательно спросил бы его лейтенант Марк Аделин (если бы Торрес был настолько глуп и сознался, что занимается чужим «глухарем»).

«Потому что этот говнюк не подходит к причастию», — ответил бы ему Торрес.

Если бы подобный разговор происходил в кино, Марк Аделин, в глазах которого загорелся бы огонек понимания, раскинулся бы в кресле и сказал: «Хм… В этом что-то есть. Даю тебе три дня на расследование».

В жизни же Аделин стоял у него над душой, требуя хорошей раскрываемости в отделе ограблений. Роста показателей. Из Академии выходили очередные выпускники. Это означало, что целая толпа патрульных готова переодеться в штатское. Отдел по расследованию ограблений, особо тяжких преступлений, убойный отдел, полиция нравов — все они жаждут вливания свежей крови. А что же старая кровь? Те, кто расследует чужие «глухари», пока собственные дела копятся, покрываясь плесенью и паутиной? Эти дела касаются чьих-то кладовых или такси, средств массовой информации или, хуже того, порта, вынуждая вникать в тонкости морского права при четырех градусах по Фаренгейту,[15] мать его. На столе у Эвандро Торреса громоздились папки с делами, делами был до отказа забит жесткий диск его компьютера. У него лежали заявления об ограблении винного магазина на Олстон-стрит, об ограблении на Ньюбери-стрит, о банде, которая громит аптеки по всему городу. Плюс нападение на «Бар Кузена Марва». Плюс дома в Саут-Энде, которые обносят средь бела дня. Плюс дело о трейлерах из морского порта, которые постоянно теряют то морепродукты, то замороженное мясо.

Плюс, плюс, плюс. Дерьмо копится, гора растет, становясь все выше, и стоит выдернуть снизу какую-нибудь папку, и все это, на хрен, свалится на тебя. Не успеешь и глазом моргнуть, как окажешься под этой кучей.

Торрес шел к машине, убеждая себя, что поедет в морской порт, чтобы взять за горло того водителя, которого подозревал в воровстве, того самого, который в прошлый раз был слишком уж разговорчив и жевал резинку с поспешностью белки, грызущей орехи.

Но вместо порта он поехал дальше, на электростанцию в Саути, солнце над которой встало как раз ко времени окончания ночной смены и указало лучом прямо на Шона Макграта. Макграт был одним из старинных приятелей Велана и, если верить другому товарищу, с которым Торрес уже побеседовал, заводилой в их компании, которая каждый год отмечала дату исчезновения Риччи-Времечко.

Торрес представился и начал объяснять, с какой целью он заехал, но Макграт вскинул руку и окликнул одного из товарищей:

— Эй, Джимми!

— Чего?

— Куда собрались?

— Да в одно место.

— То, что рядом с продуктовым?

Джимми покачал головой, закуривая сигарету:

— В другое.

Шон Макграт сказал:

— Отлично.

Джимми помахал рукой и ушел с остальными парнями.

Шон Макграт обернулся к Торресу:

— Значит, вас интересует та ночь, когда Риччи растворился в воздухе?

— Да. Можете рассказать мне что-нибудь?

— Нечего рассказывать. Вышел из бара. И больше мы его не видели.

— Это все?

— Это все, — сказал Макграт. — Поверьте мне, никому не нравится, что это все, но это все. Никто больше его не видел. Если Небеса существуют и если я когда-нибудь туда попаду, то первым делом спрошу не «Кто убил Кеннеди?» и не «А Иисус дома?», я спрошу: «Что, на хрен, приключилось с моим другом Риччи Веланом?»

Торрес посмотрел, как Шон переминается с ноги на ногу на утреннем холоде, и понял, что не имеет права задерживать его дольше.

— Вы тогда сказали, что он отправился за…

— За травой, точно. Обычно он брал ее у этого болвана Тима Бреннана или у другого.

Торрес справился со своей записной книжкой:

— Эрика Дидса. Так было и в вашем прежнем заявлении. Но позвольте задать еще один вопрос.

Макграт подышал на руки.

— Конечно.

— Насчет Боба Сагиновски и Кузена Марва. Они оба в ту ночь работали?

Шон Макграт перестал дуть на руки.

— Вы хотите приплести их к этому делу?

— Я просто пытаюсь…

Макграт подошел ближе, и Торрес увидел перед собой того редкого человека, который действительно не позволит водить себя за нос.

— Слушайте, когда вы ко мне подошли, вы сказали, что занимаетесь ограблениями. Но Риччи Велана никто не грабил. И еще вы заставили меня торчать здесь на глазах у ребят, с которыми я работаю, как будто я ваш осведомитель. В общем, большое вам спасибо за это.

— Послушайте, мистер Макграт…

— «Бар Кузена Марва», значит? Это мой любимый бар. — Шон подошел еще на шаг, испепеляя Торреса взглядом и тяжело дыша через раздутые ноздри. — Не смейте оскорблять мой любимый бар!

Шон насмешливо отсалютовал Торресу и пошел по улице, догоняя товарищей.

Эрик Дидс смотрел в окно своего второго этажа, когда дверной звонок прозвонил второй раз. Он не мог поверить своим глазам. Там, внизу, стоял Боб. Боб Сагиновски. Его Проблема. Похититель собак. Доброхот.

Эрик слишком поздно услышал скрип колес и, обернувшись, увидел отца, который выкатился на своем кресле в коридор на звук домофона.

Эрик нацелил в него палец:

— Вали в свою комнату.

Старик посмотрел на него в ответ, словно ребенок, который еще не научился говорить. На самом деле старик не мог говорить уже лет девять, и многие убеждали Эрика, что он теперь слабый, заторможенный, тупой, но Эрик-то знал, что злобный гад по-прежнему рядом, до сих пор живет в этом теле. Все еще ищет способ тебя достать, одурачить тебя, сделать так, чтобы вместо твердой почвы под ногами ты ощущал зыбучие пески.

Снова раздался дверной звонок, и старик поднес палец к домофону с кнопками: «Слушать», «Говорить» и «Открыть».

— Я же сказал, не смей ничего трогать.

Старик занес над кнопкой «Открыть» скрюченный палец.

— Я вышвырну тебя из окна, — сказал Эрик. — И когда ты будешь валяться внизу, я сброшу на тебя твое долбаное скрипучее кресло.

Старик замер, с изумлением подняв брови.

— Я не шучу.

Старик улыбнулся.

— Не смей…

Старик нажал на «Открыть» и подержал кнопку.

Эрик метнулся через гостиную и ударил отца, вывалив его из проклятого кресла. Старик только заквохтал по-птичьи. Лежал на полу, без кресла, и тихо квохтал, глядя в пустоту выцветшими, молочного оттенка глазами, словно он созерцал уже иной мир и все там были такие же мерзавцы, как и в этом.

Боб дошел только до переулка и услышал зуммер. Он снова взбежал по ступенькам, пересек крыльцо и потянулся к двери как раз в тот миг, когда зуммер затих.

Черт!

Боб снова позвонил. Подождал. Позвонил еще раз. Вытянув шею, он выглянул с крыльца и поднял глаза на окно второго этажа. Вернулся к звонку, еще раз нажал на кнопку. Выждав некоторое время, сошел с крыльца. Постоял в переулке, снова глядя на окно второго этажа и размышляя о том, не оставил ли кто из жильцов открытой дверь черного хода. Такое часто случается, да и домовладелец не особенно следит, не сгнила ли за зиму древесина вокруг замка, не подточили ли дверь термиты. Но что Боб сделает, даже если дверь открыта, — вломится в дом? Сам он был настолько далек от подобного, что вломиться в дом мог бы разве что его двойник или брат-близнец, не особенно на него похожий.

Боб повернул голову. На улице прямо перед ним стоял Эрик Дидс, он смотрел на него в упор, и лицо его излучало нехороший свет, словно его причислили к лику блаженных, выбрав из множества других, кого мама в детстве роняла об пол головой. Должно быть, он выскользнул из боковой улочки, решил Боб, и вот теперь стоит перед Бобом, и энергия струится из него, словно из оборванного бурей силового кабеля, который шипит и скачет по улице.

— Ты расстроил моего отца.

Боб ничего не сказал, но, должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что Эрик передразнил его, нарочито дернув ртом и подняв брови.

— Сколько раз, Боб, тебе требуется нажать на кнопку звонка, чтобы понять: если люди до сих пор не открыли, значит и не собираются? Мой отец стар. Ему необходимы покой, тишина и прочее дерьмо.

— Прошу прощения, — сказал Боб.

Это Эрику понравилось. Он засиял:

— Прошу прощения. Именно так ты и должен говорить. Старомодное «прошу прощения». — Улыбка на лице Эрика померкла, сменившись пугающей опустошенностью, — взгляд маленького зверька со сломанной лапой, который оказался в незнакомой части леса, — а на место опустошенности пришла волна холодной расчетливости. — Ты избавил меня от необходимости ехать.

— Как это?

— Я сегодня все равно собирался заехать к тебе.

— У меня было такое предчувствие, — сказал Боб.

— Я вернул твой зонтик.

Боб кивнул.

— Мог бы и собаку забрать.

Боб кивнул еще раз.

— Но не забрал.

Эрик некоторое время глядел на улицу, где понемногу редел утренний поток машин.

— Собака больше не вписывается в мои планы.

Эрик вдохнул прохладный утренний воздух, затем махнул рукой куда-то налево.

— Дашь мне десять тысяч.

— Что? — переспросил Боб.

— Десять тысяч долларов. К утру воскресенья.

— Где я возьму десять тысяч долларов?

— Достанешь.

— Откуда?

— Скажем, из сейфа в конторе Кузена Марва. Для начала можно посмотреть там.

Боб покачал головой:

— Это невозможно. Сейф с таймером.

— С таймером блокировки. Я знаю. — Эрик прикурил. Ветер подхватил пламя спички, оно обожгло ему пальцы, и он тряс рукой, пока не погасил огонь. Подул на пальцы, затем закурил. — Отключается в два пополуночи, и у тебя есть девяносто секунд, чтобы вынуть деньги из вмонтированного в пол сейфа, иначе он подаст два беззвучных сигнала, ни один из которых не пойдет на пульт полиции или охранной фирмы. Представь себе. — Эрик снова посмотрел на него, изумленно подняв брови, и затянулся сигаретой. — Я не жадный, Боб. Просто мне требуется начальный капитал для какого-нибудь дела. Мне не надо все, что лежит в сейфе, только десять кусков. Ты даешь мне десять кусков, и я исчезаю.

— Это же смешно.

— Значит, это смешно.

— Ты не просто врываешься в чужую жизнь и…

— Это и есть жизнь: кто-нибудь вроде меня приходит, когда ты не ждешь и не готов к встрече. Я сто семьдесят ходячих фунтов Конца Света, Боб.

— Должен быть другой способ, — сказал Боб.

Брови Эрика Дидса снова взлетели и опали.

— Ты лихорадочно перебираешь свои возможности, только это возможности для нормальных людей в нормальных жизненных обстоятельствах. Я ничего подобного не предлагаю. Мне нужны мои десять кусков. Ты добудешь их сегодня ночью, а завтра утром я заберу. Чтобы ты знал, в воскресенье Супербоула я поставлю все и точно выиграю. Так что завтра утром будь дома с десятью косыми наготове. Если их не будет, я вдоволь попрыгаю по голове этой потаскушки Нади, сверну ей шею и превращу ее лицо в кусок мяса. Потом я прибью собаку — камнем по башке. Посмотри мне в глаза и скажи, в чем я солгал, Боб.

Боб посмотрел ему в глаза. Не в первый раз в жизни и не в последний к горлу подступила волна тошноты при виде лика жестокости. Он с трудом удержался, чтобы его не вырвало прямо на Эрика.

— А ты, часом, не двинулся? — спросил Боб.

Эрик развел руками:

— Двинулся. Меня жестко отымели в тюряге, Боб. А ты забрал мою собаку.

— Ты чуть не убил щенка.

— Херня! — Эрик замотал головой так, словно сам в это верил. — Ты слыхал, что я сделал с Риччи Веланом, слыхал?

Боб кивнул.

— Тот парень был куском дерьма, — сказал Эрик. — Я его поймал: он клеился к моей девчонке, и — прости-прощай, Риччи. Почему я заговорил о нем, Боб? Просто, когда я разбирался с Риччи, у меня был подельник. И до сих пор есть. Вдруг ты задумаешь сделать со мной что-нибудь нехорошее? Тогда остаток своей недолгой жизни ты каждый день будешь гадать, придет ли он за тобой сам или стукнет полиции. — Эрик швырнул окурок на асфальт. — Что, Боб, есть еще вопросы?

Боб не проронил ни единого слова.

— Увидимся утром.

Эрик оставил его стоять на тротуаре, а сам вернулся в дом.

— Кто он? — спросил Боб Надю, пока они гуляли с Рокко по парку.

— Кто он такой? — уточнила Надя. — Или кто он мне?

На прошлой неделе вода в реке замерзла, но теперь лед с треском лопался и расходился. Рокко то и дело пытался поставить лапу на лед, и Боб то и дело одергивал его.

— Кто он тебе?

— Я же говорила. Мы когда-то встречались. — Надя пожала узкими плечами. — Парень, который рос со мной на одной улице. Сидел в тюрьме, возвращался. Бывал и в психушках. Говорят, это он убил Риччи Велана в девяностых.

— Другие говорят или он сам говорит?

Снова пожатие плечами.

— Это одно и то же.

— С чего бы ему убивать Риччи Велана?

— Я слышала, он хотел произвести впечатление на каких-то крутых парней со Стаутон-стрит.

— На банду Лео.

Надя посмотрела на Боба — ее лицо было белой луной под черным капюшоном.

— Такие ходят слухи.

— Значит, он плохой парень.

— Все плохие.

— Нет, — сказал Боб, — не все. Большинство людей нормальные.

— Правда? — Недоверчивая улыбка.

— Правда. Они просто наделают сначала каких-нибудь глупостей, а потом наделают еще больше глупостей, чтобы исправить первые, а потом все это становится их жизнью.

Надя шмыгнула носом и тут же засмеялась:

— И все, конец?

— Иногда да, конец. — Боб поглядел на темно-красную ниточку вокруг ее горла.

Надя заметила:

— Почему ты ни разу не спросил?

— Я же говорил: мне показалось, это будет невежливо.

— Невежливо? Да кто в наше время думает о манерах? — сказала Надя и улыбнулась.

— Никто, — предположил он.

В таком предположении было что-то трагическое; похоже, слишком многое из того, что и впрямь должно иметь значение в жизни, потеряло свое мес-то в очереди. Вот проснешься однажды утром, и окажется, что исчезло вообще все, как исчезли когда-то кассетные магнитофоны и бумажные газеты.

— Это был Эрик Дидс?

Надя покачала головой. Затем кивнула. Потом снова покачала головой:

— Он сделал со мной кое-что во время одного из своих… не знаю, как сказать, психиатры называют это «периодом обострения», кажется? Я не очень поняла. В то время у меня и без него хватало разных заморочек, и дело было не только в Эрике…

— Нет, в нем.

— …но он, конечно, стал последней каплей.

— Ты сама перерезала себе горло?

Надя несколько раз кивнула, отрывисто и быстро:

— Я была сильно под кайфом.

— Ты сама такое сделала?

— Канцелярским ножом. Знаешь, есть такие…

— О господи! Нет. То есть я видел такие ножи. — Боб повторил: — Ты сама такое сделала?

Надя внимательно посмотрела на Боба:

— Я была другим человеком. Понимаешь, я была не в себе.

— А сейчас ты в себе?

Надя пожала плечами.

Боб ничего не сказал. Он понимал, что, если заговорит, может убить нечто такое, что заслуживает жизни.

Прошло немного времени, Надя посмотрела на Боба: глаза ее ярко блестели, и она снова пожала плечами.

Они прошли еще немного.

— Ты когда-нибудь видела его с Рокко?

— Что?

— Видела? Ну, он же живет рядом с тобой.

— Нет, кажется, не видела.

— Кажется?

Надя отступила на шаг назад:

— А кто сейчас ты, Боб? Ты, похоже, не в себе.

— В себе, — заверил он. Голос его смягчился. — Так ты когда-нибудь видела Эрика Дидса с Рокко?

Снова короткие кивки, словно птица клюет.

— Значит, ты знала, что это его собака.

Надя все кивала, быстро и отрывисто.

— Что он выбросил ее в мусорный бак. — У Боба вырвался негромкий вздох. — Ясно.

Они перешли небольшой деревянный мост над все еще замерзшей рекой, лед здесь был светло-синий и тонкий, но пока держался.

— Так он сказал, что просто хочет получить десять тысяч? — спросила она наконец.

Боб кивнул.

— Но что будет, если они недосчитаются этих десяти тысяч?

— Кто-то за это заплатит.

— Ты?

— И Марв. Мы оба. Заведение один раз уже обчистили.

— Они тебя убьют?

— Это зависит от многого. Они соберутся на сходку: чеченцы, макаронники, ирландцы. Человек пять-шесть толстяков попьют кофейку на какой-нибудь парковке и примут решение. Десять кусков вдобавок к тем пяти, что мы лишились при ограблении… В общем, дело дрянь. — Он поглядел в безоблачное небо. — Нет, столько я смогу наскрести из собственных сбережений. У меня отложено кое-что.

— Для чего? На что копит Боб Сагиновски?

Боб ничего не ответил, а Надя не стала настаивать.

— Значит, если ты сможешь дать ему десятку… — сказала она.

— Этого окажется мало.

— Но он ведь столько просил.

— Конечно, — сказал Боб, — только это не все, чего он хочет. Вот смотри: умирающий с голоду видит пакет картофельных чипсов. Единственный пакет за целую вечность. Если он будет съедать по три-четыре ломтика картошки каждые четыре часа, то сможет растянуть пакет на пять дней. Но как ты думаешь, что он сделает?

— Съест всю пачку сразу.

Боб кивнул.

— Что будешь делать?

Рокко снова попытался рвануть к реке, и Боб оттащил его. Он наклонился и постукал щенку по носу указательным пальцем.

— Нет! Ясно тебе? Нельзя. — Он поднял глаза на Надю. — Понятия не имею.

Глава тринадцатая

Запомните меня

На Козуэй-стрит закончили играть «Бостон Брюинз». Кузену Марву пришлось прижаться к тротуару, хотя копы кричали всем, чтобы проезжали быстрей, толпа расходившихся болельщиков толкалась, раскачивая его «хонду», такси гудели клаксонами, и дождь стекал по лобовому стеклу, похожий на рыбный суп. Марв как раз собирался отъехать, чтобы обогнуть квартал, на что при таком движении ушло бы добрых полчаса, когда Фиц все же нарисовался, вынырнув из толпы, и остановился в нескольких футах от дверцы машины. Он пристально глядел на Марва, и его осунувшееся лицо белело под темным капюшоном.

Марв опустил стекло с пассажирской стороны потрепанной светло-желтой «хонды».

— Садись!

Фиц не тронулся с места.

— Что, — сказал Марв, — думаешь, у меня полный багажник пластита? — Он махнул в сторону багажника. — Пойди сам посмотри.

Фиц покосился на багажник, однако не сдвинулся с места.

— Я с тобой не поеду.

— Серьезно? Нам нужно поговорить.

— Они забрали моего брата! — прокричал Фиц сквозь завесу дождя.

Марв покивал с рассудительным видом:

— Фици, мне кажется, коп вон там, в переулке, не расслышал. И вон тот, у тебя за спиной, — тоже.

Фиц обернулся на молодого полицейского, который стоял в нескольких футах от него и следил за порядком в толпе, пока что не замечая ничего подозрительного. Но все могло измениться.

— Это же просто глупо, — сказал Марв. — Здесь две тысячи свидетелей, в том числе копы, которые видят, как мы разговариваем у машины. Да и холодно до жути. Садись.

Фиц сделал шаг к машине, затем остановился. Окликнул полицейского:

— Эй, сержант! Сержант!

Молодой коп обернулся и посмотрел на него.

Фиц постучал себя в грудь, затем указал на «хонду»:

— Запомните меня. Ладно?

Коп указал на машину:

— Уберите машину!

Фиц поднял большой палец:

— Меня зовут Фиц.

— Отъезжайте! — крикнул коп.

Фиц открыл дверцу, но Марв остановил его:

— Ты не захлопнешь багажник?

Фиц снова выскочил под дождь, захлопнул багажник и забрался в машину. Кузен Марв поднял стекло, и они отъехали от тротуара.

Как только они тронулись, Фиц задрал куртку, под которой блеснул в кобуре ствол тридцать восьмого калибра.

— Не води меня за нос. Не смей водить меня за нос. Слышишь? Ты меня, на хрен, слышишь?

— Это мамочка положила тебе пушку в коробку для завтрака? — спросил Кузен Марв. — Господи, таскать с собой оружие, как будто живешь на мексиканской границе, где латиносы могут отобрать у тебя работу, а ниггеры — жену. Так, что ли?

— Когда моего брата в последний раз видели живым, он садился в машину с каким-то парнем, — сказал Фиц.

— И у твоего брата, наверное, тоже было оружие.

— Да пошел ты, Марв!

— Послушай, Фиц, мне очень жаль, правда. Но ты меня знаешь — я не люблю стрелять, старина. Я всего лишь запуганный и безобидный управляющий баром. Хотел бы я прожить этот паршивый год заново. — Марв поглядел в окно — они ехали бампер к бамперу с другими машинами в сторону Сторроу-драйв. Он снова поглядел на пистолет. — Что, у тебя член станет больше, если ты будешь держать меня всю дорогу на мушке, как уличный гангстер?

— Ты засранец!

— Тоже мне новость, — хмыкнул Марв.

Машин стало немного меньше, когда они доехали до Сторроу и направились на запад.

— Все мы смертны, — сказал Фиц. — До тебя это еще не дошло?

— Фици, сейчас награда зависит от степени риска, — сказал Кузен Марв. — Мы рискнули, и, похоже, получилось не очень удачно.

Фиц закурил сигарету.

— Что дальше?

— Но я знаю, куда сольют бабки с Супербоула завтра ночью. Это огроменные деньги! Хочешь нагреть их, чтобы отомстить за брата? Нагреть на миллион?

— Это чистое самоубийство, — сказал Фиц.

— Если на то пошло, мы все едино на пути к смерти, — сказал Кузен Марв. — Только я бы предпочел бежать по этому пути с сундуком денег, чем брести нищим.

Фиц немного подумал, его правое колено выбивало нервную дробь, стукаясь о бардачок.

— Я во второй раз не пойду, приятель.

— Выбор за тобой, — сказал Кузен Марв. — Но пересчитывать шестизначную сумму я тебя уже не позову.

— Я так и не увидел своей доли из тех вшивых пяти кусков, которые мы взяли в прошлый раз.

— Но вы же забрали деньги, — сказал Кузен Марв.

— Их забрал Брай.

Движение уже заметно поредело, когда они проехали мимо стадиона «Гарвард», первого футбольного стадиона в стране, и еще одного здания, которое как будто потешалось над Марвом, еще одного места, где его высмеяли бы, если бы он попытался туда войти. Вот что творит этот город: на каждом повороте он тычет тебе в лицо своей историей, чтобы ты ощущал себя козявкой в его тени.

Кузен Марв повернул на запад и поехал вдоль реки, теперь на дороге не было никого.

— В таком случае я заплачу тебе.

— Что?

— Я серьезно. Только я хочу получить кое-что взамен. Во-первых, никому ни слова о том, что я тебе говорил. Во-вторых, найдешь место, где я смогу перекантоваться пару дней.

— Ты ведь не на улице живешь, — сказал Фиц.

До них донесся металлический стук, Марв поглядел в зеркало заднего вида и увидел, как крышка багажника болтается вверх и вниз под дождем.

— Чертов багажник! Ты его не закрыл.

— Я закрыл.

— Значит, плохо закрыл.

Крышка багажника продолжала хлопать.

— Это верно, живу я не на улице, — сказал Кузен Марв. — Но каждая собака знает, где я живу. Не то что ты — даже я не знаю, где ты живешь.

Крышка багажника опустилась, а затем снова взмыла в воздух.

— Да закрывал я его, — сказал Фиц.

— Это ты так думаешь.

— Мать твою! Притормози, сейчас он у меня получит.

Марв завернул на одну из стоянок на берегу реки Чарльз, где, по слухам, собираются педики, у которых в обыденной жизни имеются жены и дети. Единственной машиной на стоянке оказался старый американский рыдван, который, судя по виду, простоял здесь не меньше недели: лежалый снег на радиаторе отчаянно сопротивлялся, все же проигрывая битву дождю. Сегодня суббота, вспомнил Марв, наверное, педики сидят по домам, с женами и детьми, делают вид, что вовсе не любят фильмы с членами и Кейт Хадсон. Место было безлюдное.

— Так ты приютишь меня или нет? — спросил Марв. — Только на сегодня, ну, может быть, еще на завтра.

Он остановил машину.

— К себе не поведу, но я знаю одно место, — сказал Фиц.

— Кабельное там есть? — спросил Кузен Марв.

— Да ты что, совсем рехнулся? — проворчал Фиц, выбираясь из машины.

Он подбежал к задней части машины, одной рукой захлопнул багажник и пошел обратно к пассажирской дверце. И вдруг вскинул голову — багажник снова открылся.

Марв наблюдал, как лицо Фица каменеет от ярости. Тот снова подбежал к багажнику, схватился за крышку обеими руками и захлопнул с такой силой, что вся машина содрогнулась, вместе с Марвом.

Затем стоп-сигналы, заливавшие лицо Фица красным светом, погасли. В зеркале заднего вида он встретился взглядом с Марвом и в это последнее мгновение понял, к чему все идет. Ненависть, вспыхнувшая в его глазах, кажется, была направлена не столько на Марва, сколько на себя самого — за тупость!

«Хонда» дернула всеми четырьмя колесами, когда Марв дал задний ход и переехал Фица. Он услышал возглас, всего один, да и тот как будто издалека, и было нетрудно представить, что по днищу машины скребет мешок с картошкой или же чертовски большая праздничная индейка.

— Твою мать! — услышал сквозь шум дождя Марв свой собственный голос. — Твою мать, твою мать!

А потом он проехался по Фицу вперед. Нажал на тормоза, дал задний ход и повторил все еще раз.

После нескольких повторов он оставил тело и поехал к своей машине. Протирать «хонду» не было нужды: самое лучшее в зиме то, что все ходят в перчатках. Можешь даже спать в них лечь, и ни у кого не возникнет ни малейшего подозрения, тебя разве что спросят, где ты купил такие.

Выбравшись из «хонды», он поглядел через стоянку на то место, где лежало тело Фица. Отсюда его почти не было видно. Издалека оно напоминало кучу мокрых листьев или старого снега, тающего под проливным дождем. Да какого черта! То, что он принимает отсюда за тело Фица, вообще может быть игрой света и тени.

И в этот миг Марв подумал, что он один из самых опасных людей, живущих сейчас на белом свете. «Я забрал жизнь».

Марв сел в свою машину и тронулся с места. Второй раз на этой неделе он напомнил себе, что пора менять дворники.

Боб спустился по лестнице в подвал с Рокко на руках. Помещение было пустое и чистое, каменный пол и каменные стены выкрашены белой краской. Под стеной, напротив лестницы, стоял черный бак для мазута. Боб прошел мимо него так, как проходил всегда, — быстро, опустив глаза в пол, — и отнес Рокко в тот угол подвала, где отец Боба много лет назад установил раковину. Рядом с раковиной были полки, на которых хранились разные старые инструменты, башмаки, банки с краской. Над раковиной висел шкафчик. Боб поставил Рокко в раковину.

Открыл шкафчик. Тот был набит баллончиками с краской, банками, в которых хранились шурупы и гвозди, было еще несколько банок растворителя. Боб выудил банку из-под кофе и поставил рядом с раковиной. Пока Рокко наблюдал за его действиями, он вынул из банки пластиковый пакетик с небольшими болтами. Затем вытащил скатанную в рулон пачку стодолларовых купюр. В банке лежали и другие свертки. Еще пять. Боб часто представлял себе, как однажды, уже после его смерти, какие-нибудь люди наткнутся на эту банку, делая в доме уборку, и прикарманят денежки, поклявшись никому не рассказывать. Но, разумеется, подобные клятвы никогда не сдерживают, вскоре поползут слухи, и родится городская легенда о парне, который нашел больше пятидесяти тысяч долларов в кофейной банке в подвале дома старого холостяка. Эта мысль по непонятной причине почему-то грела Боба. Он опустил денежный рулон в карман, вернул на место пакетик с болтами, закрыл кофейную банку, поставил ее обратно в шкафчик, затем закрыл и запер его.

Боб сосчитал деньги со скоростью, на какую способны только бармены и крупье. Все на месте. Десять штук. Он помахал пачкой денег перед носом у Рокко, развернув купюры веером.

— А ты стоишь того? — спросил он щенка.

Рокко смотрел на него, наклонив голову.

— Не знаю, — сказал Боб. — Все-таки это куча денег.

Рокко поставил передние лапы на край раковины и прикусил запястье Боба острыми как иголки щенячьими зубами.

Боб приподнял свободной рукой его морду и приблизил к нему лицо:

— Ну, я же пошутил, пошутил. Конечно, ты того стоишь.

Они с Рокко вышли из дальней части подвала. На этот раз, проходя мимо черного бака для мазута, Боб остановился. Он постоял перед ним, опустив голову, а затем поднял глаза и, первый раз за долгие годы, посмотрел прямо на бак. Трубки, некогда присоединенные к баку, — входная, для приема топлива, проведенная сквозь стену, и нагревательная, по которой тепло расходилось по всему дому, — были давным-давно отсоединены, а отверстия запаяны.

Внутри вместо мазута находился крепкий щелочной раствор, каменная соль и, к этому времени уже точно, кости. Просто кости.

В самые мрачные дни, когда Боб бывал близок к тому, чтобы потерять веру и надежду, когда он кружился в танце с самой холодной из всех утешительниц, с Отчаянием, боролся с нею в постели ночь за ночью, он чувствовал, как части сознания отсоединяются друг от друга, словно тепловые экраны космического корабля, который только что чудом избежал столкновения с астероидом. Ему представлялось, как обломки его разума вращаются в пространстве и уносятся, чтобы никогда уже не вернуться.

Однако они все-таки вернулись. И бóльшая часть его сознания тоже вернулась.

Боб поднялся по лестнице вместе с Рокко и последний раз обернулся на бак для мазута.

Благослови меня, Господи…

Он выключил свет, прислушался в темноте к собственному дыханию и дыханию собаки.

…ибо я согрешил.

Глава четырнадцатая

Другие «я». Воскресенье Супербоула

Больше ставок, чем за весь прошедший год, считая пари на то, кто выйдет в финал Национальной атлетической ассоциации колледжей, кто победит в Кентуккском дерби, в серии на звание чемпиона НБА, в Кубке Стэнли и в Мировой серии. Если бы бумажные деньги до сих пор не были изобретены, то их придумали бы сейчас, чтобы как-то справляться с объемом сегодняшних ставок. Маленькие старушки, неспособные отличить футбольный мяч от поросенка, предчувствовали победу «Сихокс»,[16] нелегальные мигранты из Гватемалы, которые собирают мусор на стройках, верили в Мэннинга,[17] как в Мессию. Все без исключения делали ставки, все смотрели матчи.

Дожидаясь, пока Эрик Дидс не заявится к нему домой, Боб побаловал себя второй чашечкой кофе, потому что знал, что впереди самый долгий день в году. Рокко лежал на полу у его ног, жуя веревочную игрушку, предназначенную как раз для жевания. Боб положил десять тысяч в центр стола. Он определенным образом расставил стулья. Поставил свой стул рядом с кухонным столом, где в ящике хранился пистолет тридцать второго калибра, принадлежавший еще его отцу, — так, на всякий случай. Просто на всякий случай. Он выдвинул ящик, заглянул в него. Выдвинул и задвинул ящик раз двенадцать, убеждаясь, что он легко открывается. Потом сел и попытался почитать «Глобус», а затем «Геральд». Положил руки на столешницу.

Эрик так и не явился.

Боб понятия не имел почему, однако нехорошее предчувствие засело внутри, засело, словно краб-махальщик, скребущийся у себя в норке, съежившийся от страха.

Боб подождал еще немного, затем подождал немного сверх того, но в конце концов стало ясно, что сидеть дома и ждать больше не имеет смысла.

Он оставил оружие в ящике, завернул деньги в пластиковый пакет «Шоуз», убрал в карман пальто и взял поводок.

Отнес в машину сложенную собачью клетку, поставил на заднее сиденье, туда же бросил одеяло, несколько собачьих игрушек, миску, собачий корм. Постелил на переднее пассажирское сиденье полотенце, уложил на него Рокко, и они отправились на работу.

У дома Кузена Марва Боб удостоверился, что машина заперта и поставлена на сигнализацию, только тогда он оставил Рокко обнюхивать салон, а сам постучал в дверь Марва.

Ему открыла Дотти, которая как раз надевала пальто. Боб постоял с ней в прихожей, сбивая соль с подметок ботинок.

— Ты куда идешь? — спросил он Дотти.

— На работу. По выходным у нас полагается полуторная ставка, Бобби.

— А я думал, ты уже на пенсии.

— А зачем торопиться? — сказала Дотти. — Поработаю еще годик или два, надеюсь, тромбофлебит не разыграется, тогда и посмотрим. Заставь моего братишку немного поесть. Я оставила в холодильнике тарелку.

— Хорошо, — ответил Боб.

— Ему только и нужно, что поставить ее на полторы минуты в микроволновку. Удачного дня!

— И тебе тоже, Дотти.

Во всю мощь своих легких Дотти прокричала в сторону комнаты:

— Я ушла на работу!

— Удачного дня, Дот! — отозвался Кузен Марв.

— И тебе! Поешь перед уходом! — крикнула Дотти.

Дотти с Бобом расцеловались, после чего она ушла.

Боб прошел по коридору к гостиной, обнаружил Кузена Марва в широком кресле перед телевизором. Показывали предматчевое шоу, Дан Марино и Билл Коухер играли на доске в крестики-нолики в своих костюмах за четыре тысячи баксов.

— Дотти велела тебе поесть, — сказал Боб.

— Дотти много чего велит, — сказал Кузен Марв. — И делает это чертовски громко.

— Как еще до тебя достучаться?

— Ты это о чем? Что-то я не соображу.

— Сегодня самый главный день в году, а я не могу до тебя дозвониться, — сказал Боб.

— Я не приду. Позвони в «Бармена на смену».

— Позвони в «Бармена на смену», — передразнил Боб. — Господи! Я уже позвонил. Сегодня же Супербоул.

— А я тебе на кой хрен понадобился?

Боб сел в другое широкое кресло. В детстве он любил эту комнату, однако годы шли, а она оставалась точно такой, как была, если не считать, что каждые пять лет появлялся новый телевизор, и теперь вид этой комнаты надрывал Бобу душу. Комната походила на календарь, который никто больше не удосуживается перелистывать.

— Ты мне не нужен, — сказал Боб. — Но неужели ты пропустишь день, который приносит столько чаевых?

— О да, теперь я работаю за чаевые. — Кузен Марв уставился в экран. На нем была нелепая спортивная фуфайка в красно-бело-синих цветах футбольного клуба «Пэтриотс» и такие же штаны. — Ты когда-нибудь видел имя на вывеске бара? Так это мое имя. Знаешь почему? Потому что когда-то это был мой бар.

— Ты носишься со своей потерей, словно с единственным здоровым легким.

Кузен Марв резко повернул к Бобу голову и сверкнул глазами:

— Что-то ты стал больно развязным с тех пор, как подобрал этого пса, которого ты путаешь с ребенком.

— Ты не можешь вернуть все обратно, — сказал Боб. — Они надавили, ты дал слабину, все кончено. Все давно кончено.

Кузен Марв потянулся к рычажку на боку кресла:

— Зато я не растратил жизнь на ожидание того далекого дня, когда эта жизнь наконец начнется.

— По-твоему, так сделал я? — спросил Боб.

Кузен Марв потянул рычажок, чтобы опустить ноги на пол.

— Именно. Так что пошел к черту со своими жалкими мечтами. Когда-то меня боялись. А тот барный стул, на который ты усаживаешь старую каргу? Это же был мой стул. И никто не смел на него садиться, потому что это был стул Кузена Марва. И это кое-что значило.

— Нет, Марв, — сказал Боб, — это был просто стул.

Кузен Марв снова перевел взгляд на телеэкран. Теперь там были «Бумер» и Джастин Бибер, которые зажигали вовсю.

Боб подался вперед и проговорил, очень тихо, но отчетливо:

— Ты снова решился на какой-то отчаянный поступок? Марв, выслушай меня. Услышь меня. Ты, случайно, не задумал что-нибудь такое, отчего на этот раз нам будет не отмыться?

Кузен Марв откинулся в кресле, чтобы подставка для ног снова поднялась. Он даже не посмотрел на Боба. Закурил сигарету.

— Пошел на хрен. Я серьезно.

Боб установил клетку в дальней части бара, постелил в нее одеяло, набросал игрушек, но пока что позволил Рокко побегать. Самое ужасное, что может сделать щенок, — нагадить где-нибудь, но для подобных случаев есть шланг с водой и моющие средства.

Боб встал за стойку бара. Вынул из пальто сверток с десятью тысячами долларов и положил на полку рядом с тем самым девятимиллиметровым полуавтоматическим ружьем, которое Кузен Марв мудро решил не трогать во время ограбления. Он задвинул деньги и ружье в темные недра полки с помощью нераспечатанной пачки картонных подставок под пиво. Затем положил на полку еще одну пачку подставок.

Он наблюдал, как Рокко носится и все вынюхивает — главное занятие в жизни, — и без Марва на том месте, где он должен быть, где был всегда, каждый дюйм этого мира казался Бобу зыбучим песком. Неизвестно, кому верить. Не знаешь, куда ступить, чтобы не провалиться.

Как до такого дошло?

Ты впустил этот мир в свою душу, Бобби, проговорил голос, ужасно похожий на голос его матери. Ты впустил в душу мир, насквозь пропитанный грехом. И единственное, что скрывается под его покровом, — тьма.

Но… мама?

Да, Бобби.

Просто пришло время. Я же не могу жить только мыслями о другом мире. Я вынужден жить здесь и сейчас.

Так говорят падшие. Так они говорят с начала времен.

Тима Бреннана, едва волочившего ноги, привели в комнату для посетителей медицинского центра «Конкорд» и усадили на против Торреса.

— Мистер Бреннан, спасибо, что согласились встретиться со мной, — сказал Торрес.

— Скоро начнется игра, — сказал Тим. — Я не хочу потерять свое место.

— Не беспокойтесь, — сказал Торрес. — Я на минутку и сейчас же уйду. Не могли бы вы рассказать мне о Риччи Велане? Хоть что-нибудь?

На Бреннана внезапно напал приступ чудовищного кашля. Звук был такой, будто он захлебывается в мокроте с толченым стеклом. Совладав в конце концов с кашлем, Тим потом еще целую минуту держался за грудь и сипел. Когда он снова посмотрел поверх стола на Торреса, у него был взгляд человека, который видит то, что уже находится за гранью этого мира.

— Детям я соврал, что у меня кишечный вирус, — сказал Тим. — Мы с женой не знаем, как признаться, что у меня СПИД. Поэтому решили лгать, пока они не будут готовы услышать правду. Вам какую историю?

— Прошу прощения? — удивился Торрес.

— Вы хотите услышать о той ночи, когда умер Риччи Велан? Или хотите услышать правду?

У Торреса зачесалась голова, как обычно бывало, когда он предчувствовал: дело вот-вот раскроется, — однако он сохранил бесстрастное выражение лица, и взгляд его был приятным и понимающим.

— Какую вы сами предпочитаете, Тим.

Эрик Дидс проник в дом Нади с помощью кредитной карты и маленькой отвертки, какой обычно завинчивают шурупы на дужках очков. Потребовалось четырнадцать попыток, однако на улице не было ни души, поэтому никто не увидел его на крыльце. Все закупили провизии: пива и чипсов, соуса с артишоками, соуса с луком и сальсы, куриных крылышек и свиных ребрышек, попкорна — и вот теперь успокоились в ожидании игры, до которой все еще оставалось больше трех часов, но, с другой стороны, кому есть дело до времени, если начал пить еще в полдень?

Оказавшись внутри, Эрик остановился и прислушался, убирая в карман отвертку и кредитку, которая здорово покорежилась. Впрочем, плевать на нее — Эрику еще месяц назад отказались выдавать по ней деньги.

Он прошел по коридору, распахивая двери в гостиную, столовую, ванную и кухню.

Затем поднялся наверх, в спальню Нади.

Он направился прямо к платяному шкафу и осмотрел ее одежду. Некоторые вещи понюхал. Они пахли Надей: слабая смесь апельсина, вишни и шоколада. Вот так пахнет Надя.

Эрик присел на кровать. Постоял перед зеркалом и причесал волосы пятерней.

Откинул покрывало на ее кровати. Снял ботинки. Свернулся в постели в позе зародыша, натянул на себя покрывало. Закрыл глаза. Улыбнулся. Он почувствовал, как улыбка проникает в кровоток и разносится по всему телу. Он почувствовал себя в безопасности. Как будто забрался обратно в утробу. Как будто снова может дышать в воде.

После того как его болван-кузен ушел, Марв принялся за работу, устроившись за обеденным столом. Он разложил на столе несколько мусорных мешков из зеленого полиэтилена и старательно склеил их между собой изолентой. Достал из холодильника пиво, осушил полбанки, задумчиво глядя на разложенные мешки. Как будто все еще можно повернуть назад.

Пути назад нет. И не было никогда.

До некоторой степени жаль, потому что, стоя посреди своей паршивой кухни, Марв осознал, как сильно будет по ней скучать. Скучать по сестре, по своему дому, даже по бару и по кузену Бобу.

Только поправить ничего нельзя. В конце концов, жизнь полна печалей. И уж лучше предаваться грусти на пляже в Таиланде, чем скорбеть на кладбище в Новой Англии.

За Таиланд! Он отсалютовал пивом пустынной кухне и допил его.

Эрик сидел на диване в гостиной Нади. Пил кока-колу, которую нашел в ее холодильнике — нет, в их холодильнике, скоро это будет их общий холодильник, — и разглядывал выцветшие обои на стенах, которые, наверное, были здесь еще до рождения Нади. Первым делом нужно будет избавиться от этих старых обоев из семидесятых годов. Уже не семидесятые, уже даже не двадцатый век. Настали новые времена.

Покончив с кока-колой, он отнес банку в кухню и сделал себе бутерброд с каким-то копченым мясом, оказавшимся в холодильнике.

Он услышал шорох, поднял глаза на дверной проем, и там стояла она. Надя. Она смотрела на него. С любопытством, понятное дело, но без испуга. В глазах ее светилась доброта. Теплое понимание.

— Привет, — сказал Эрик. — Как поживаешь? Давно не виделись. Проходи, садись.

Надя осталась стоять.

— Нет, ты присядь, — сказал Эрик. — Я хочу кое-что рассказать тебе. У меня такие планы. Да-да. Планы. Понимаешь? Целая новая жизнь дожидается снаружи, дожидается… дожидается того, кто смел.

Эрик покачал головой. Ему не понравилось, как он это сказал. Он опустил голову и снова перевел взгляд на дверной проем. Там было пусто. Он смотрел, пока Надя не материализовалась снова, только теперь она была не в джинсах и вылинявшей рубашке в клетку. Она была в черном платье в мелкий горошек, а ее кожа… ее кожа светилась.

— Привет, — сказал Эрик счастливо. — Как дела, девочка? Проходи…

Он умолк, услышав щелчок замка на входной двери. Дверь открылась. Закрылась. Он услышал, как сумочку повесили на крючок. Бросили на столик ключи. Услышал грохот упавших на пол ботинок.

Эрик поудобнее уселся в кресле, чтобы выглядеть непринужденно и естественно. Беззвучно стряхнул крошки с ладоней и прикоснулся к волосам, убеждаясь, что прическа в порядке.

Надя вошла. Настоящая Надя. Куртка с капюшоном и футболка навыпуск, рабочие брюки. Эрику больше понравилось бы что-нибудь менее мужеподобное, но об этом он с ней еще поговорит.

Надя увидела его и открыла рот.

— Только не кричи, — сказал он.

События стали набирать обороты по-настоящему часа за четыре до начала игры. Время было самое подходящее, потому что команда из «Бармена на смену» уже прибыла. Все были готовы к работе, надевали фартуки, собирали в стопки стаканы, пока Боб договаривался с их главным, рыжеволосым парнем с похожим на луну лицом из числа тех, которые лишены возраста.

— Они наняты до полуночи, — сказал рыжий Бобу. — Если дольше, то только за сверхурочные. Я оставляю вам двух помощников бармена. Они принимают заказы, выносят мусор, бегают за льдом. Если вы попробуете поручить подобную работу барменам, они вам процитируют инструкции профсоюза, словно «Отче наш».

Он дал Бобу планшет, и Боб поставил подпись.

Когда он вернулся на свое место, в дверях появился первый курьер. Курьер бросил на барную стойку газету, между страницами которой лежал конверт из коричневой бумаги, Боб сгреб газету со стойки и отправил конверт вниз по желобу. Когда он развернулся, курьера уже не было. Только работа, шутки в сторону. Та еще ночка.

Кузен Марв вышел из дому к машине, открыл багажник, взял склеенные между собой полиэтиленовые мешки и постелил на дно пустого багажника. С помощью все той же изоленты он приклеил края к бокам багажника.

Затем вернулся обратно в дом, прихватил из прихожей коврик и постелил его поверх мешков. Несколько секунд он созерцал плоды своих трудов, потом захлопнул багажник, задвинул под водительское сиденье чемоданчик и закрыл дверцу.

Затем он снова вошел в дом и заказал билеты на самолет.

На этот раз, когда Торрес подкатил в Пен-парке к машине без опознавательных знаков, Ромси была одна. Отчего он невольно задался вопросом, нельзя ли им, как в старые добрые времена, усесться вдвоем на заднее сиденье и притвориться, будто они в кинотеатре для автомобилистов, который был здесь когда-то, притвориться, будто они глупые дети и вся жизнь — их общая жизнь — готова расстелиться им под ноги, гладкая, не траченная оспинами неверных решений, не испорченная бородавками привычных неудач, больших и малых.

Они с Ромси снова встречались на прошлой неделе. И разумеется, к встрече их подтолкнул алкоголь. После она сказала: «Неужели это все, что я есть?»

— Для меня? Нет, детка, ты…

— Для меня, — сказала она. — Неужели это все, что я есть для себя?

Торрес не понял, какого лешего она имеет в виду, но догадался, что ничего хорошего это не сулит, поэтому был тише воды ниже травы, пока она не позвонила ему сегодня утром и не сказала: «Приезжай в Пен-парк, и пошевеливайся».

Тем временем он составлял речь, на тот случай, если у нее в глазах снова появится то самое выражение, тот безнадежный, полный ненависти к себе взгляд, обращенный в кроличью нору в центре собственного сознания.

«Детка, — скажет он, — мы и есть истинные „я“ друг друга. Потому-то и не можем расстаться. Мы смотрим друг на друга, и мы не судим. Мы не порицаем. Мы просто принимаем».

Речь звучала убедительнее, когда он придумал ее в баре накануне вечером, сидя в одиночестве и размышляя. Но он знал, что если будет смотреть Ромси в глаза, упиваясь ее взглядом, то сам по-верит в свои слова, поверит в каждое слово. И убедит ее.

Когда Торрес открыл дверцу и скользнул на пассажирское сиденье, он заметил, что Ромси красиво одета: темно-зеленое шелковое платье, черные «лодочки», черное пальто, судя по виду кашемировое.

— Выглядишь потрясающе, — сказал Торрес.

Ромси закатила глаза. Она сунула руку между сиденьями, вытащила папку и бросила ему на колени.

— История болезни Эрика Дидса. У тебя три минуты, чтобы прочитать, надеюсь, руки у тебя чистые.

Торрес показал руки, пошевелил пальцами. Ромси вынула из сумочки косметичку и стала наносить румяна на скулы, глядя в зеркало на щитке.

— Ты бы лучше читал, — заметила Ромси.

Торрес открыл папку, увидел имя, напечатанное сверху, — Дидс, Эрик, — и принялся переворачивать листы.

Ромси вытащила помаду, поднесла к губам.

Торрес, не отрывая взгляда от папки, сказал ей:

— Не надо. Детка, у тебя губы краснее заката на Ямайке и пухлее бирманского питона. Не занимайся ерундой, они великолепны.

Ромси посмотрела на него. Похоже, она была тронута. Но потом она все равно подкрасила губы. Торрес вздохнул:

— Все равно что красить «феррари» краской для пола. Между прочим, с кем ты встречаешься?

— С мужчиной.

Он перевернул страницу.

— С мужчиной. С каким мужчиной?

— С особенным мужчиной, — сказала Ромси, и было в ее голосе нечто такое, отчего Торрес поднял голову. Он впервые заметил, что Ромси выглядит не просто сексапильной, но и пышущей здоровьем. Она словно светилась изнутри, и этот свет настолько заполнял собой машину, что Торрес удивился, как это он не заметил его сразу.

— И где ты встречаешься с этим особенным мужчиной?

Ромси указала на папку:

— Читай давай. Теряешь время.

Он стал читать.

— Я серьезно, — сказал он. — Этот особенный мужчина. Он что…

Его голос сорвался. Торрес снова просмотрел страницу, где было перечислено, сколько раз Эрика Дидса сажали в тюрьму и помещали в лечебные учреждения. Он подумал, что, может быть, неправильно запомнил даты. Перевернул страницу, затем еще.

— Да будь я проклят! — воскликнул он.

— Можно подумать, что это не так. — Ромси указала на папку. — Эти сведения тебе помогли?

— Не знаю, — сказал Торрес. — Впрочем, я получил ответ на один вопрос из множества.

— Но это же хорошо?

Торрес пожал плечами:

— Ответ на один вопрос, да, зато открыл здоровенную банку с тысячей других. — Торрес закрыл папку, кровь у него заледенела, как вода в Атлантике. — Мне нужно выпить. Составишь компанию?

Ромси посмотрела на него неверящим взглядом. Она показала рукой на свою одежду, прическу, макияж:

— У меня, Эвандро, другие планы.

— Значит, в другой раз? — спросил Торрес.

Детектив Лиза Ромси медленно и печально покачала головой.

— Это особенный мужчина… Я знаю его почти всю жизнь, — сказала она. — Мы, кстати, дружили. Очень долго. Он уехал на много лет, но мы поддерживали связь. Его брак тоже не удался, и он вернулся обратно. Несколько недель назад мы пили с ним кофе, и я поняла, что, когда он смотрит на меня, он меня видит.

— И я вижу тебя, — сказал Торрес.

Ромси покачала головой:

— Ты видишь только ту часть, которая похожа на тебя самого. А это, Эвандро, не лучшая моя часть. Прости. Но мой друг… друг ли? Он смотрит на меня и видит то, что во мне лучшее. — Ромси чмокнула губами. — А что это значит? — Она пожала плечами. — Любовь.

Торрес некоторое время смотрел на Лизу. Вот он, настал без предупреждения — конец их отношений. Что бы под ними ни подразумевалось. Больше их не было. Торрес передал ей папку.

Он вышел из машины без опознавательных знаков, и Лиза Ромси уехала раньше, чем он успел сесть в свою.

Глава пятнадцатая

Время закрытия

Курьеры приходили и уходили. Туда-сюда, весь вечер. Боб опустил в щель столько конвертов с деньгами, что их шорох, он знал, будет еще много дней стоять у него в ушах.

За время игры он трижды сбрасывал деньги, вырученные в баре; в перерыве между таймами он поглядел в просвет, неожиданно образовавшийся в толпе людей, и увидел, что за шатким столом под нарагансетским зеркалом сидит Эрик Дидс. Эрик тянулся рукой через стол, Боб проследил взглядом и обнаружил, что Эрик держит кого-то за руку. Бобу пришлось отступить на шаг, чтобы разглядеть всю картину, заслоненную людьми, и он немедленно пожалел, что разглядел. Пожалел, что вообще вышел на работу. Пожалел, что ни разу не пил с Рождества. Пожалел, что не может перевести назад часы всей своей жизни и поставить на день раньше того вечера, когда пошел по улице и нашел Рокко в мусорном баке перед ее домом.

Перед домом Нади.

Потому что Дидс держал за руку Надю, Надя смотрела на Эрика, и лицо ее было непроницаемо.

Бобу, наполнявшему в тот миг стакан кубиками льда, показалось, что он кидает лед себе в грудь, проталкивает в живот, ссыпает к основанию позвоночника. В конце концов, что ему известно о Наде? Он знал, что нашел едва живого щенка в мусорном баке у ее дома. Он знал, что у нее были отношения — определенного рода — с Эриком Дидсом, и этот Эрик Дидс появился в жизни Боба только после того, как он познакомился с Надей. Он знал, что до сих пор ее второе имя было Ложь или Недомолвка. Может быть, этот шрам на горле появился у нее вовсе не от ее собственной руки, может, его оставил последний из обманутых ею мужчин.

Когда Бобу было двадцать восемь, он зашел в спальню матери, чтобы разбудить ее к воскресной мессе. Он слегка потряс ее, но она в ответ не похлопала его по руке, как обычно. Тогда он развернул ее лицом к себе, и ее лицо оказалось стянуто в узелок, глаза зажмурены, а кожа стала серой, как асфальт. Вечером, примерно между серией «Мэтлока» и десятичасовыми новостями, она пошла спать и проснулась оттого, что рука Бога сжала ей сердце. Вероятно, у нее в груди не осталось воздуха, чтобы закричать. Одна, в темноте, вцепившись в простыни, со сжатыми кулаками, со стянутым в узелок лицом, с зажмуренными глазами и ужасным осознанием, что именно для тебя и именно сейчас все закончится.

Стоя над ней в то утро и представляя себе последний удар ее сердца, последнее единственное желание, какое был способен породить ее разум, Боб ощущал такую горечь потери, какую не ожидал пережить еще раз.

До сегодняшнего вечера. До этого мига. До того, как понял, что означает это выражение на лице Нади.

В разгар третьей четверти Боб вышел из-за стойки и приблизился к компании парней. Один из них сидел спиной к нему, и в его затылке было что-то очень знакомое, Боб уже был готов сказать, что именно, когда Рарди развернулся и одарил его широкой улыбкой.

— Как ты тут справляешься, Бобби? — спросил Рарди.

— Мы, мы… — промямлил Боб, — мы беспокоились о тебе.

Рарди при этих словах комично нахмурился:

— Вы, вы, вы? Кстати, мы хотим семь пива и семь порций «Куэрво».

— Мы думали, ты умер, — сказал Боб.

— С чего бы мне умирать? — удивился Рарди. — Просто меня не тянуло на работу в то место, где меня едва не прикончили. Передай Марву, что ему позвонит мой адвокат.

Боб увидел, как Эрик Дидс пробирается через толпу на другую сторону бара, и в душе Боба что-то всколыхнулось, что-то жестокое и бессердечное.

— Могу передать твою жалобу Човке, — сказал он Рарди. — Он передаст дальше наверх. Как тебе такая мысль? Нравится?

Рарди горестно рассмеялся при этих словах, пытаясь выразить презрение, однако получилось совершенно неубедительно. Он несколько раз мотнул головой, как будто Боб чего-то не понял. Ничего не понял.

— Принеси нам пиво и текилу.

Боб подался к нему, придвинулся совсем близко, настолько близко, что ощутил запах текилы в дыхании Рарди.

— Выпить хочешь? Позови другого бармена, который не знает, что ты мешок с дерьмом.

Рарди захлопал, но Боб уже уходил прочь.

Он прошел мимо двух нанятых на вечер барменов и остановился у дальнего конца стойки, наблюдая, как приближается Эрик Дидс.

Оказавшись рядом с ним, Эрик сказал:

— Мне «Столичной» со льдом, старина. И вина для дамы.

Боб принялся наливать выпивку.

— Ты так и не появился утром.

— Правда? Ну…

— Значит, деньги тебе не нужны.

— А ты принес? — спросил Эрик.

— Что принес?

— Принес-принес. Ты из таких.

— Из каких «таких»?

— Из таких, какие приносят деньги.

Боб поставил «Столичную», налил бокал шардоне.

— Зачем она здесь?

— Она моя девушка. На веки вечные, до гробовой доски и все такое.

Боб подтолкнул к Эрику бокал с вином и навалился на барную стойку. Эрик придвинулся к нему.

— Отдашь мне ту бумагу, — сказал Боб, — и отвалишь отсюда с деньгами.

— Какую еще бумагу?

— С номером микрочипа. Напишешь на ней расписку и передашь мне лицензию.

— С чего бы мне так делать?

— С того, что я тебе плачу. Разве плохая сделка?

— Сделка как сделка.

У Эрика зазвонил сотовый. Он посмотрел на экран и поднял палец, призывая Боба подождать. Забрал выпивку и пошел через толпу обратно.

Добавьте Пейтона Мэннинга в список людей, которые опускали Кузена Марва. Этот гад вышел на поле со своим ударом на миллиард, со своим контрактом на миллиард, и от защиты «Сихокса» мокрого места не осталось. А прямо сейчас рвали на куски «Бронкос»: «Сиэтл» делал с «Денвером» то, что «Денвер» делал сегодня со всеми игроками в стране, поставившими на него. В числе этих игроков был и Марв — какой смысл и дальше воздерживаться от пагубной привычки, если ты настолько не в себе, что грабишь чеченскую мафию на несколько миллионов? — и он должен был вот-вот потерять на этой чертовой игре пятьдесят кусков. Не то чтобы Марв собирался отдавать долг. Если это рассердит Лео Кугана и его ребят, то пусть занимают очередь. Они не первые.

С телефона в кухне Марв позвонил этому мальчишке Дидсу спросить, когда тот собирается двигать в сторону бара, и был ошеломлен и разозлен, услышав, что тот уже час как сидит в баре.

— Ты что, с дуба упал! — сказал он.

— А где еще мне быть? — спросил Дидс.

— Дома. Чтобы ни одна собака тебя не видела, пока ты не ограбишь заведение.

— Меня никто никогда не замечает, — сказал Эрик, — так что об этом не беспокойся.

— Я вообще тебя не понимаю, — сказал Марв.

— Чего не понимаешь?

— Все так просто: появляешься в назначенное время, делаешь дело и уходишь. Почему теперь никто в мире не придерживается, на хрен, плана? Ваше поколение, похоже, не выходит из дому, не забив баки наркотой.

Марв пошел к холодильнику за очередным пивом.

— Не волнуйся, — сказал Дидс. — Я влез ему в душу.

— Кому?

— Бобу.

— Если бы ты влез в душу к этому парню, ты бы сейчас орал в голос, а ты не орешь. — Марв с треском открыл банку. Немного сбавил тон. Лучше иметь спокойного партнера, чем партнера, уверенного, что ты на него злишься. — Слушай, я знаю, какое впечатление он производит, но я тебя заклинаю: не играй с ним. Просто отойди подальше и не привлекай к себе внимания.

— Ну, — сказал Эрик, — и что мне делать в ближайшие два часа?

— Ты же в баре. Только в стельку не упейся, сохраняй хладнокровие, а в два я заберу тебя из переулка. Разве плохой план?

Из трубки донесся смех Эрика, натянутый и одновременно какой-то девчачий, словно он смеялся над шуткой, которую никто, кроме него, не слышал, и никто не поймет, в чем там соль.

— План как план, — сказал он и отключился.

Марв уставился на свой телефон. Современная молодежь! Похоже, в тот день, когда в школе детей учили личной ответственности, все они, на хрен, взяли освобождение по болезни.

Когда игра закончилась, толпа заметно поредела, зато те, что остались в баре, были гораздо более шумными и пьяными и оставляли после себя в туалете куда больше грязи.

Через некоторое время и они стали расходиться. Рарди отключился рядом с бильярдным столом, и друзья уволокли его, причем один из них все время бросал на Боба извиняющиеся взгляды.

Боб время от времени поглядывал в сторону Эрика и Нади, которые так и сидели за тем же коктейльным столиком и разговаривали. С каждым новым взглядом на них Боб ощущал, что становится все меньше и меньше. Этак, если смотреть почаще, он, похоже, и вовсе исчезнет. После четырех «Столичных» Эрик наконец-то отправился в туалет, и Надя подошла к барной стойке.

Боб перегнулся к ней через стойку:

— Так ты с ним?

— Что? — переспросила Надя.

— Это так? Просто ответь мне.

— Господи, да ты что! Нет. Нет! Я не с ним. Нет, нет и нет! Боб, я сегодня пришла домой, а он ждал меня в кухне с пистолетом на поясе, прямо «Сильверадо» какое-то. Сказал, я должна пойти вместе с ним к тебе сюда.

Бобу хотелось поверить ей. Хотелось поверить с такой силой, что скулы сводило, — вот сейчас зубы выскочат изо рта и запрыгают по всему бару. Наконец-то он смог как следует посмотреть ей в глаза и увидел нечто, чего по-прежнему не мог понять, — но это было не волнение, не самодовольство, не снисходительная усмешка победителя. Пожалуй, там было то, что хуже всего этого, вместе взятого, — отчаяние.

— Я не могу один, — сказал Боб.

— Не можешь чего?

— Понимаешь, это слишком тяжело. Я отбываю этот… срок уже десять лет — изо дня в день, — потому что с чего-то решил, что тогда мне зачтется наверху, понимаешь? Ну, я увижу маму, отца, все такое. Но мне кажется, меня не простят. Мне кажется, я не заслуживаю прощения. И если там мне суждено быть одному, неужели и здесь тоже?

— Никому не суждено быть одному, Боб. — Надя положила руку на его ладонь. Всего на секунду, но этого было достаточно. Этого было достаточно. — Никому.

Эрик вернулся из туалета и шел теперь к стойке. Он указал на Надю большим пальцем:

— Ну-ка подсуетись и принеси со стола наши напитки, о’кей?

Боб отошел, чтобы выписать счет.

К часу сорока пяти все разошлись, остались только Эрик, Надя и Милли, которая была обязана являться в свою богадельню на Эдисон-Грин ровно в час пятьдесят пять. Милли попросила свою пепельницу, и Боб толкнул к ней пепельницу по стойке, а Милли все растягивала и растягивала коктейль и сигарету, пепел с которой свисал и загибался, словно коготь.

Эрик улыбнулся Бобу во всю ширь и проговорил негромко:

— Когда эта старая карга отчалит?

— Через пару минут, — сказал Боб. — А какое тебе до нее дело?

Эрик поглядел на Надю, сгорбившуюся на высоком стуле рядом с ним. Он перегнулся через стойку:

— Ты должен понять, насколько я серьезен, Боб.

— Я понимаю, насколько ты серьезен.

— Тебе кажется, что ты понимаешь, только ты не понимаешь. Если ты меня кинешь — пусть даже по мелочи, — я не пожалею времени, я доберусь до этой старухи и вытрясу из нее все дерьмо. Кстати, нет ли у тебя какого-нибудь плана, типа «чтоб Эрик никогда отсюда не вышел»? Если есть, то забудь о нем, Боб, потому что мой партнер, который помог мне пришить Риччи Велана, займется тогда вами обоими.

Эрик распрямился, Милли выложила на чай ровно столько, сколько оставляла со времен запуска первого спутника, — четвертак — и соскользнула со своего стула. Она просипела Бобу, причем связки выдавали лишь десять процентов звука, а остальные девяносто были добычей «Вирджинии Слим», ультралайт:

— Я пошла.

— Береги себя, Милли.

Та отмахнулась от Боба, повторяя:

— Да-да-да, — и толкнула дверь.

Боб запер за ней и вернулся за барную стойку. Вытирая ее, он дошел до локтей Эрика и сказал:

— Прошу прощения.

— Обойди.

Боб провел тряпкой, обогнув по дуге локти Эрика.

— Кто твой партнер? — спросил он.

— А ты не отказался бы узнать, кто он, правда, Боб?

— Он точно помог тебе убить Риччи Велана?

— Такие ходят слухи, Боб, — сказал Эрик.

— Не просто слухи. — Вытирая стойку перед Надей, Боб заметил красные отметины у нее на запястьях, там, где Эрик стискивал ее руки. Боб подумал, а нет ли и других отметин, которые ему не видны.

— Ну, значит, не просто слухи, Боб. На том и порешим.

— Порешим что?

— Порешим, и все. — Эрик нахмурился. — Сколько времени, Боб?

Боб сунул руку под барную стойку и вытащил десять тысяч долларов, завернутых в пакет. Он развернул пакет, вынул деньги и разложил их перед Эриком.

Эрик опустил взгляд:

— Это что такое?

— Десять штук, которые ты требовал, — сказал Боб.

— А напомни-ка за что?

— За собаку.

— За собаку. Верно-верно. — Эрик перешел на шепот и поднял голову. — А сколько дашь за Надю?

— Вот так, значит, — произнес Боб.

— Похоже на то, — сказал Эрик. — Давайте все немного успокоимся на пару минут, а в два часа заглянем в сейф.

Боб повернулся и взял бутылку польской водки. Он выбрал самую лучшую — «Оркиш». Налил себе порцию и выпил залпом. Вспомнил о Марве и налил еще, на этот раз двойную.

— А ты знаешь, что Марв лет десять назад завязал с коксом? — спросил он Эрика.

— Я не знал, Боб.

— Вовсе не обязательно через слово называть меня по имени.

— Я подумаю над этим, Боб.

— Как бы то ни было, Марв слишком сильно любил кокаин, и тот взял над ним верх.

— Боб, уже почти два.

— В те времена Марв был настоящим гангстером-ростовщиком. Нет, краденое он тоже скупал, но в основном ссужал деньги под грабительский процент. А тот парень задолжал Марву уйму денег. Безнадежный случай. Он был из тех, кому никогда не выплатить всего того, что они задолжали.

— Час пятьдесят семь, Боб.

— Что было дальше? Этот парень выиграл на автоматах в «Мохеган Сан». Урвал в казино семнадцать кусков. Это было чуть больше того, что он задолжал Марву.

— И он не заплатил Марву, поэтому вы с Марвом обошлись с ним круто, и я, по-видимому, должен усвоить…

— Нет-нет. Он как раз заплатил Марву. Все до последнего цента. Но этот парень не знал, что Марв прикарманивает денежки. Из-за пристрастия к кокаину, наверное. И этот возвращенный долг был для Марва словно манна небесная, но только до тех пор, пока никто не знал, что парень заплатил. Понимаешь, к чему я клоню?

— Боб, кончай трахать мне мозги, осталась минута. — Над губой у Эрика выступили бисеринки пота.

— Ты понимаешь, к чему я клоню? — переспросил Боб. — Ты вник в суть истории?

Эрик поглядел на дверь, убеждаясь, что она заперта.

— Ну да. Этого парня грабанули.

— Его убили.

Быстрый косой взгляд.

— Ну убили.

— Чтобы он никому не рассказал, что вернул долг Кузену Марву, и чтобы никто другой тоже не рассказал. Чтобы Марв его денежками заткнул все дыры, покрыл растрату, как будто ничего и не было. Вот так мы и поступили.

— Вы поступили… — Эрик плохо следил за рассказом, но слабый сигнал тревоги у него в голове все-таки загорелся, и Эрик перевел взгляд с часов на Боба.

— Убили его у меня в подвале, — сказал Боб. — Знаешь, как его звали?

— Откуда мне знать, Боб.

— Нет, ты знаешь это имя.

— Иисус? — Эрик улыбнулся.

Боб не улыбнулся.

— Риччи Велан.

Боб сунул руку под барную стойку и быстро достал девятимиллиметровый пистолет. Он не заметил, что предохранитель не снят, так что, когда он надавил на курок, ничего не произошло. Эрик дернул головой и попытался оттолкнуться от стойки, но Боб большим пальцем нажал на предохранитель и выстрелил Эрику прямо в горло. Звук от выстрела был такой, словно от дома оторвали кусок алюминиевого сайдинга. Надя закричала. Это не был протяжный вопль, она лишь вскрикнула от потрясения. Эрик стремительно завалился со стула назад, и к тому моменту, когда Боб вышел из-за стойки, тот был уже при смерти, хотя все еще жив. Вентилятор под потолком отбрасывал на его лицо тонкие полосатые тени. Губы Эрика то выпячивались, то раскрывались, словно он пытался вдохнуть и в то же время поцеловать кого-то.

— Мне жаль, что вы, ребята, такие, — сказал Боб. — Знаешь, в чем беда? Вы плохо воспитаны, никаких манер. Выходите на улицу в том же, в чем сидите у себя дома. Говорите гадости про женщин. Бьете беззащитных собак. Ты мне надоел, парень.

Эрик посмотрел на Боба и скривился, как от изжоги, он казался рассерженным. Разочарованным. Это выражение застыло на его лице, словно приклеенное, а мгновение спустя Эрика уже не было. Он ушел. Просто умер, мать его.

Боб затащил тело Эрика в холодильник.

Когда он вернулся, толкая перед собой ведро со шваброй, Надя так и сидела на своем стуле. Рот у нее казался шире, чем обычно, и она не могла отвести глаз от крови на полу, но в остальном выглядела как всегда.

— Он стал бы приходить снова и снова, — сказал Боб. — Когда кто-нибудь что-то отбирает у тебя и ты ему отдаешь, никакой благодарности такие люди не чувствуют, они лишь понимают, что ты должен им еще и еще. — Он опустил швабру в ведро, немного отжал и шлепнул на самое большое кровавое пятно. — Кажется бессмыслицей, верно? Но так уж они устроены. Считают себя на особом положении. Их невозможно переубедить.

— Ты просто взял и пристрелил его, — сказала Надя. — Ты просто… нет, ты сам-то понимаешь?

Боб тер шваброй пятно.

— Он бил мою собаку.

Глава шестнадцатая

Последний звонок

Марв ждал на улице в своей машине, остановившись под перегоревшим фонарем, где его не было заметно. Он видел, как девушка вышла из бара одна и пошла по улице, удаляясь от места его стоянки.

В этом не было никакого смысла. К этому времени Дидс уже должен был выйти. Должен был выйти десять минут назад. Марв заметил какое-то движение у витрины с горящей рекламой «Пабста», и тут свет погас. Но Марв успел увидеть чью-то макушку.

Боб. Боб был настолько рослым, что только его голова могла возвышаться над этой витриной. Эрику Дидсу пришлось бы для этого подпрыгнуть с разбегу. Но Боб — Боб большой. Большой, высокий и умный, гораздо умнее, чем показывает, и, мать его, он как раз тот человек, который может ткнуть мистера Зазнайку шнобелем в его дерьмо и спутать все планы.

Неужели ты это сделал, Боб? Взял и наколол меня? Испортил мне всю малину?

Марв поглядел на сумку на соседнем сиденье — из накладного кармана торчали билеты на самолет, словно показывая ему средний палец.

Марв подумал, что было бы нелишне заехать в переулок, пробраться в бар через черный ход и посмотреть, что там творится. На самом деле он и так уже понял, что там творится: Эрик Дидс провалил дело. Десять минут назад, почувствовав отчаяние, Марв позвонил ему на сотовый, но ответа не получил.

Разумеется, какой тут может быть ответ, когда парень мертв.

Нет, не мертв, заспорил сам с собой Марв. Нынче не те времена.

Для тебя, может, и не те, а для Боба…

Твою мать! Марв уже собирался заехать в переулок и посмотреть, что за хрень там творится. Он завел машину, и нога уже начала жать на педаль газа, когда мимо проехал черный «шевроле-сабербан» Човки, а за ним белый фургон. Марв снова перевел рычаг в положение «парковка» и сполз по сиденью. Он наблюдал поверх приборного щит-ка, как Човка с Анваром и еще несколько человек выходят из машин. У всех, кроме Човки, были брезентовые сумки на колесиках. Даже с такого расстояния Марв понял, что сумки пустые, когда парни разворачивали их, подходя к двери бара. Анвар постучал, и они стали ждать, облачка белого пара вырывались у них изо рта. Затем дверь открылась, чеченцы пропустили Човку вперед и вошли следом.

Твою мать, подумал Марв. Твою мать!

Он поглядел на билеты на самолет — его не ждет ничего хорошего, если послезавтра он окажется в Бангкоке без цента в кармане. План состоял в том, чтобы уехать с деньгами; с деньгами он мог бы перейти тайком границу и отправиться дальше на юг, в Кампучию, где, как он считал, никто не станет его искать.

Марв понятия не имел, с чего он решил, что там искать не станут, просто, если бы он сам себя искал, Кампучия была бы последним местом, где он рассчитывал бы себя найти. Впрочем, самым последним местом стала бы Финляндия или Маньчжурия, или другие холодные страны — возможно, это был бы наилучший выбор, самый разумный, однако Кузен Марв пережил столько зим в Новой Англии, что от мороза у него ныли правая ноздря и левое яичко, — короче, на хрена они ему, эти холодные страны?

Он обернулся на бар. Если Эрик мертв — а в данный момент это кажется весьма вероятным, — значит Боб только что сохранил банде Умарова, а заодно и всем остальным преступным синдикатам города миллионы долларов. Миллионы! Он, гад, станет героем. Может, ему выплатят награду. Човке Боб всегда нравился, потому что Боб вечно перед ним лебезит. Может, Боб выделит ему хотя бы процентов пять. Этого Марву хватит, чтобы добраться до Кампучии.

Ладно, значит, новый план. Дождаться, пока чеченцы уйдут. Затем переговорить с Бобом.

Теперь, когда у Марва появился план, он чуть приподнялся на сиденье. Тут его осенило, что ему, наверное, придется учить тайский. Или хотя бы купить книжку об этой стране.

Что-нибудь в этом роде. В аэропорту наверняка есть.

Човка сидел за барной стойкой и просматривал на телефоне Эрика Дидса последние звонки. Боб стоял за стойкой.

Човка развернул экран телефона к Бобу, чтобы тот увидел номер последнего пропущенного звонка.

— Знаешь этот номер?

Боб кивнул.

— Я тоже знаю этот номер, — вздохнул Човка.

Анвар вернулся из холодильника, волоча за собой брезентовую сумку на колесах.

— Влез? — спросил Човка.

— Мы ему ноги сломали, — сказал Анвар. — Влез как миленький.

Анвар поставил к двери сумку, набитую останками Эрика, и принялся ждать.

Човка убрал в карман телефон Эрика, вытащил свой.

Остальные чеченцы вышли из служебного помещения бара.

— Мы разложили деньги по кегам, босс, — сказал Георгий. — Дакка говорит, что минут через двадцать подъедет на пивном грузовике.

Човка кивнул. Он сосредоточился на своем телефоне, строча эсэмэски, словно шестнадцатилетняя школьница на большой перемене. Закончив, убрал телефон и долго смотрел на Боба. Если бы Бобу пришлось отвечать на вопрос, сколько длилось молчание, он бы сказал, что минуты три, может, четыре. Но казалось, что прошло дня два. Ни единая живая душа в баре не двигалась, не раздавалось ни звука, если не считать дыхания шести человек. Човка смотрел Бобу в глаза, затем сквозь них, проникнув в сердце и растекшись по крови. Добрался с кровотоком до легких, вошел в мозг, прошелся по мыслям Боба, затем по его воспоминаниям, словно по комнатам дома, который, возможно, уже предназначен под снос.

Човка сунул руку в карман и выложил на барную стойку конверт. Посмотрел на Боба, приподняв брови.

Боб открыл конверт. Там лежали билеты на «Селтикс».

— Места не самые лучшие, но неплохие, — сказал Човка. — Это мои места.

Сердце Боба снова забилось. Легкие наполнились кислородом.

— О! Ничего себе! Спасибо!

— На следующей неделе еще завезу, — сказал Човка. — Я не на все игры попадаю. Очень уж много игр, понимаешь? Не могу же я смотреть все.

— Разумеется, — сказал Боб.

Човка прочитал сообщение на телефоне и начал набирать ответ.

— Из-за пробок приходится выделять час на дорогу до стадиона и час на дорогу обратно.

— Пробки бывают ужасные, — сказал Боб.

— Я говорил Анвару, а он говорит, ничего страшного, — сказал Човка.

— Не так плохо, как в Лондоне, — сказал Анвар.

Човка все еще набирал текст.

— А как в Лондоне? Боб, расскажешь потом, как тебе игра. Значит, он просто взял и вошел? — Човка убрал телефон в карман и посмотрел на Боба.

— Ну да. — Боб заморгал. — Прямо через парадную дверь, когда я выпустил Милли.

— Сунул тебе пистолет под нос, а ты ему сказал: «Нет, только не сегодня», так? — спросил Човка.

— Я ничего не говорил, — ответил Боб.

Човка изобразил, как спускает курок.

— Нет, ты сказал. Ты сказал ему «бах!». — Човка снова сунул руку во внутренний карман и вынул еще один конверт. Тот раскрылся, когда Човка бросил его, распухший от денег, на стойку. — Мой отец передает тебе. Когда мой отец в последний раз давал кому-нибудь денег? С ума сойти! Боб, теперь ты наш почетный Умаров.

Боб не придумал в ответ ничего, кроме:

— Спасибо.

Човка потрепал Боба по щеке:

— Дакка скоро будет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Боб. — Спасибо. Спокойной ночи.

Георгий открыл дверь, и Човка вышел, закуривая сигарету. Анвар вышел за ним, волоча за собой сумку с Эриком, колеса подпрыгнули на пороге и задребезжали по обледенелому тротуару.

И что за хрень там теперь? Марв видел, как чеченцы выходят из бара с одной сумкой на колесах, причем потребовалось два человека, чтобы поставить ее в фургон. Ему показалось, что, когда они пришли, у них было несколько сумок. Неужели все это для денег?

Он опустил стекло, когда чеченцы отъехали, и выбросил окурок на обледенелый снег возле гидранта. Окурок покатился по насту, свалился с тротуара и зашипел, упав в лужу.

Вот что еще он сделает, когда доберется до Таиланда: бросит курить. Хватит уже. Он стал поднимать стекло и заметил на тротуаре человека, стоявшего в каких-то трех дюймах от него.

Тот самый парень, который несколько недель назад спрашивал у него дорогу.

— О черт! — едва слышно произнес Марв, когда парень выстрелил ему в лицо.

— А теперь ступайте с миром, живите в любви и служите Господу!

Отец Риган перекрестил паству, и на этом все закончилось — последняя месса.

Все переглянулись, самые стойкие, кающиеся грешники, семь завсегдатаев: Боб и Торрес, вдова Малоун, Тереза Коу, старик Уильямс и еще двое, которые ходили не регулярно, а лишь время от времени и вот зашли на последнее действо. Боб видел на лицах одинаковое онемение — все знали, что это должно было случиться, но все-таки не были готовы.

— Если кто-нибудь захочет купить одну из скамей, прежде чем они будут проданы оптом, позвоните в дом священника, — сказал отец Риган. — Брайди будет отвечать на звонки еще три недели. Да благословит вас всех Господь!

С минуту никто не шелохнулся. Наконец вдова Малоун зашаркала по проходу, Торрес поднялся следом за ней. За ним потянулись остальные. Боб со стариком Уильямсом вышли последними. У чаши со святой водой Боб в последний раз перекрестился в этих стенах, поймав на себе взгляд старика Уильямса. Старик улыбнулся, кивнул несколько раз, однако ничего не сказал, и они вместе вышли на улицу.

Боб с Торресом постояли на тротуаре, глядя на церковь.

— Вы в этом году когда елку выбросили? — спросил Боб.

— На другой день после Малого Рождества, — сказал Торрес. — А вы?

— Я тоже, — сказал Боб.

Они кивнули друг другу и снова принялись созерцать церковь.

— Точно так, как я предсказывал, — сказал Торрес.

— Что именно?

— Церковь продали «Миллиган Девелопмент». Здесь будет кондоминиум, Боб. Светские лица будут сидеть за этим прекрасным окном, потягивая свой паршивый «Старбакс» и рассуждая о своей вере в тренера по пилатесу. — Он нежно и грустно улыбнулся Бобу и пожал плечами. А потом спросил: — Вы любили своего отца?

Боб долго смотрел на Торреса, пока не убедился, что коп говорит совершенно серьезно.

— Очень.

— И вы были с ним близки?

— Да, — сказал Боб.

— И я тоже. Так нечасто бывает. — Торрес снова поднял голову и взглянул на церковь. — Это была великолепная церковь. Соболезную по поводу Кузена Марва.

— Мне сказали, он погиб, когда у него пытались угнать машину.

Торрес широко раскрыл глаза:

— Его казнили. В полутора кварталах от вашего бара.

Боб немного посмотрел на улицу и ничего не ответил.

— Эрик Дидс, — сказал Торрес. — Я однажды упоминал его.

— Я помню.

— А тогда не помнили.

— Я помню, что вы упоминали его имя.

— Он был у вас в баре в воскресенье, когда разыгрывали Супербоул, — сказал Торрес. — Вы его видели?

— А вы знаете, сколько народу было в баре в воскресенье, когда разыгрывали Супербоул?

— В баре его видели в последний раз. Куда он делся потом? Растворился. Прямо как Риччи Велан. Какая ирония судьбы! Ведь говорят, это Дидс убил Велана. У вас там покойник на покойнике, люди растворяются в воздухе, а вы ничего не замечаете.

— Может, он еще объявится, — сказал Боб.

— Если он объявится, то, скорее всего, в психушке. Где он и был в ту самую ночь, когда исчез Велан.

Боб посмотрел на Торреса.

Торрес несколько раз кивнул:

— Именно так. Партнер Дидса сказал, что Дидс постоянно хвастался убийством Велана, потому что больше никто не признавался, а он считал, что это повышает его авторитет. Только он не убивал Велана.

— Значит, Дидс считается пропавшим без вести? — спросил Боб.

— Кем считается? — спросил Торрес и лукаво улыбнулся.

— Пропавшим без вести.

— Нет. Да и Велан, скорее всего, тоже, — сказал Торрес.

— Не может быть. Я знал Риччи-Времечко. Он был неплохим парнем. Очень неплохим.

Некоторое время они молчали. Затем Торрес придвинулся к Бобу:

— И никто никогда не замечает вашего приближения, верно?

Боб постарался придать лицу открытое, безмятежное выражение. Он протянул руку, и Торрес пожал ее.

— Будьте осторожны, детектив.

— И вы, Боб.

Боб оставил Торреса и дальше созерцать церковь, он не мог изменить ничего из того, что уже случилось.

Через несколько дней к Бобу зашла Надя. Они выгуляли собаку. Когда пришло время возвращаться домой, отправились к ней, а не к нему.

— Я хочу верить, — сказала Надя, когда они были уже дома, — что это имеет какой-то смысл. Даже если ты убьешь меня, как только я закрою глаза…

— Чего? Нет, — сказал Боб. — Что ты!

— Это хорошо. Потому что я просто не могу дальше одна. Не вынесу больше ни дня.

— И я тоже. — Боб крепко зажмурился. — Я тоже.

Они долго ни о чем не говорили. А потом:

— Ему нужно прогуляться.

— А?

— Рокко. Он уже долго сидит дома.

Боб открыл глаза и поглядел на потолок Надиной спальни. Надя еще в детстве приклеила к нему переводные картинки со звездами, и они висели там до сих пор.

— Схожу за поводком.

Февральское небо в парке раскинулось над их головами. Лед на реке треснул, и небольшие льдинки бились о темные берега.

Боб не знал, во что он верил. Рокко вышагивал впереди, слегка натягивая поводок, такой горделивый, довольный, совершенно не похожий на тот дрожащий комок шерсти, который Боб всего два месяца назад извлек из мусорного бака.

Два месяца. Ого! Вот уж поистине события иногда мелькают, как в калейдоскопе. Однажды утром проснешься, а мир совершенно другой! Он развернется к солнцу, потянется и зевнет. Развернется к ночи. Пройдет несколько часов, и он снова развернется к солнцу. Новый мир, каждый день!

Они были уже в центре парка, когда Боб отстегнул поводок от ошейника Рокко, достал из кармана теннисный мячик. Рокко вскинул голову. Он громко сопел, переступая лапами. Боб бросил мячик, и Рокко помчался за ним. Бобу представилось, как мячик выскакивает на проезжую часть. Визг тормозов, удар собачьего тела о металл. Такое могло бы случиться, если бы Рокко, внезапно оказавшись на свободе, побежал дальше.

Но что тут поделаешь?

Невозможно управлять событиями.

Примечания

1

Коктейль на основе джина.

2

Имеются в виду уроженцы Кабо-Верде — государства на островах Зеленого Мыса.

3

Футбольный клуб «Нью-Ингленд Пэтриотс» из города Фоксборо, штат Массачусетс.

4

Пятая поправка к Конституции США позволяет не давать показания против себя.

5

Крестный путь (лат.).

6

Итальянский вариант имени святого Роха.

7

Около +5 °C.

8

Сорт шоколадного мороженого с орехами и кусочками зефира.

9

Перефразированная цитата из притчи о блудном сыне (Лк. 15: 11–32).

10

Около 0 °C.

11

Слабоалкогольный газированный напиток, альтернатива пиву.

12

День независимости США.

13

-21 °C.

14

-25 °C.

15

-20 °C.

16

Американский футбольный клуб из города Сиэтл, штат Вашингтон.

17

Пейтон Уильямс Мэннинг (р. 1976) — знаменитый американский футболист, квотербек. С 1998 г. был лидером «Индианаполис Колтс», в 2012 г. перешел в футбольный клуб «Денвер Бронкос».

Content

Деннис Лихэйн
ОБЩАК

Глава первая Спасение животных

Глава вторая Бесконечность

Глава третья Общак

Глава четвертая Другой город

Глава пятая Кузен Марв

Глава шестая Via crucis

Глава седьмая Дидс

Глава восьмая Свод правил

Глава девятая Затишье

Глава десятая Кто без греха

Глава одиннадцатая Все мы смертны

Глава двенадцатая Как никогда

Глава тринадцатая Запомните меня

Глава четырнадцатая Другие «я». Воскресенье Супербоула

Глава пятнадцатая Время закрытия

Глава шестнадцатая Последний звонок

Примечания