Про шакалов и волков

Анна Шахова

Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие.

Дж. Оруэлл. Скотный двор

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки…

О. Мандельштам. Век

Славик, которого соратники называли Весельчаком или Веселом, проверил собранную для поездки сумку: только самое необходимое на первое время. Порядок! Оружие — «Макаров», к которому Весел привык за год стрельб, будет на месте, когда «Четыре волка» приступят к операции. В Отце сомневаться не приходилось, он никогда не подводил. И дал «семье» все: подъемные, правильный образ мыслей, уважение. Теперь они сами должны добыть власть и деньги. Щенки подросли — стае пора выходить на охоту.

Этот — Первый волк — был видным, тренированным, с красивым надменным лицом и властными замашками. Его жесткий взгляд из сверстников мало кто выдерживал. Весел еще раз взглянул на форменную одежду, лежащую в сумке сверху, и застегнул молнию. Он ухмыльнулся, закрутив в тугой пучок на макушке хвост из русых волос. «Оказывается, быть официантишкой — целая наука. Пятнадцать раз вчера поднос ронял, даже сопливый Килька ржать начал. Ну ничего, соберемся на месте». Умения концентрироваться и силы воли Веселу было не занимать.

— Славочка, иди! Картошка на столе! — донесся голос бабушки из кухни.

«Картошка… — ощерился Первый волк. — Скоро я забуду, как страшный сон, ненавистный запах жареной картошки с луком. Мясо с кровью и вино — вот рацион, достойный нашей стаи-семьи».

Родной отец умер, когда Весел лежал в пеленках, мать быстренько выскочила замуж и уехала в Германию, где благополучно забыла о своем первенце: она нарожала «фашисту» троих погодков. Единственный родной человек Вячеслава — бабка — сдавала в последние месяцы на глазах, стала плаксивой и почти не выходила из дома. «Ничего, в Швейцарии бабахен подлечим — будет как новая, еще в кругосветном путешествии бойфренда найдет», — хмыкал про себя Весел, глядя на то, как старуха в очередной раз перебирает свою «похоронную амуницию» — беленькую блузочку с искрой и платок-паутинку.

Весел вышел из комнаты, нацепив вальяжную улыбку — с бабулей он всегда держался покровительственного тона, который та обожала. Впрочем, бабка у двадцатидвухлетнего выпускника Академии бизнеса, права и коммуникаций Вячеслава Рыкова и впрямь была мировая. Без вопросов.

Петруччо решил не трогать родителя, упавшего в коридоре: «Хрен бы с ним — не дотянул, скотина пьяная, до дивана — сам виноват. Сука… И мать сука. Вообще неизвестно, где шлындается. Ночью вроде снова животом маялась, стонала. Отмучилась бы уже, что ли, — перепила бы палёнки». Петр Изотов — двадцатиоднолетний автослесарь, черноглазый, коренастый, с нервным узким ртом, — с ночи не мог унять колотящееся сердце. Чего он испытывал больше — страха или восторга, — и сам не понимал. Дело! Наконец-то стоящее дело, которое откроет перед ним новую жизнь. Все получится. В этом у Второго волка сомнений не возникало ни на минуту: у Отца все и всегда получалось. Он — гений, каких мир не видывал. Жаль, что открыть это невозможно будет ни сегодня, ни через сто лет. Жаль! Впрочем, каждый отвечает сам за свой выбор. Петруччо (вот назвали же соратнички истинного русского наци гнидовским именем! — шутники проклятые) свой выбор сделал раз и навсегда. А потому — с Богом!

Перекрестившись и закинув на плечо сумку с форменной одеждой, Второй волк переступил через пьяного папашу, ничком лежавшего поперек коридора, и открыл входную дверь. В животе заурчало. Не только от волнения: есть хотелось, как всегда, нестерпимо. «Ну да ладно, перекантуемся. Скоро не только жратвы невиданной навалом будет, но и выпивкой зальемся. И не той сивухой, от которой загибаются никчемные слабаки-предки, а настоящей, волчьей!»

Илья Миусов, или Килька, — прозванный так за узкое телосложение и бессловесность от необоримой стеснительности, чувствовал себя самым бесправным и униженным во всей стае. Хотя при первой перекличке Отец дал ему звание Третьего волка (это вроде бы вышло случайно, в таком порядке «щенки» сидели за столом перед благодетелем), Килька тогда почувствовал, что Отец сильно обрадовался этому формальному наименованию, по которому двадцатидвухлетний электрик хоть в чем-то нарушил установившуюся традицию плестись в хвосте. Всегда и во всем. Вот и сейчас, складывая предметы первой необходимости в рюкзак (Килька отличался предусмотрительностью и, похоже, единственный из всей четверки не верил в безоговорочный успех операции), волчонок злился на то, что один не имеет собственного оружия, вечно стреляет из Отцовского. Другие члены стаи даже брали пару раз пистолеты с собой. Но это была чрезвычайная ситуация, после которой Отец оружие у всех отобрал и выдавал на стрельбах.

Конечно, с Килькой все было сложнее, он жил в общежитии при стройкомбинате, под надзором чужих любопытных глаз — не всегда трезвых и адекватных. Ни малейшего риска при подготовке сложного дела допускать не позволялось, потому Илья с волнением ждал, когда получит своего «Макарова» и автомат на месте, из рук Отца. Но все же… Идти с земляничным мылом и зубной щеткой на захват — цирк, да и только! Но жизнь научила Кильку терпеть и смиряться. Даже когда он готов был прикончить упыря-Носова, подставившего его тетку — единственного родного человека, сгинувшего в тюрьме по обвинению в бухгалтерских махинациях, Илья смог взять себя в руки, устроиться на работу, а не размахивать кирпичом. Что кирпич? Ну, убил бы он ворюгу-директора, а дальше? Сел на десять лет и тоже загнулся там, как тетка, от воспаления легких? Не-ет, он знал, что рано или поздно судьба подбросит шанс отомстить и восстановить справедливость. Так оно и случилось. Отец поверил в него, позвал в «Четыре волка», и теперь Килька — не вонючая безмозглая рыба, а твердо стоящий на ногах хищник — обученный и бесстрашный.

— Куда бежишь, маладой-карасивий? — дорогу Кильке, идущему по коридору, преградил бетонщик Армен, видно, уже порядком накурившийся.

— Куда надо, — огрызнулся Илья.

— Как ты гаваришь со старшим братом, ды-рань? — завопил Армен, остановившиеся глаза которого налились яростью.

— Иду к Кольке-прорабу рассказать, как ты государственный бетон сливал у коттеджа на Лесной, — выпалил волчонок и дал деру. Вслед ему понеслись отборные проклятия. Килька удовлетворенно улыбнулся: «Ори-ори, сволота. Больше ты меня не увидишь. Никогда в жизни!»

Аркадий Свешников, или Аркан, менее других восхищался Отцом и доверял ему. Он принадлежал к особой породе людей, начисто лишенной способности любить. Запредельную нечеловеческую холодность Аркана чувствовали и его товарищи, которые с опаской, но уважительно относились к интеллигентному, всегда аккуратному и тихому Четвертому волку с внешностью белокурого Ивана-царевича. Настороженно относился к Аркану и Отец. Почему он вообще позвал двадцатитрехлетнего химика-технолога, презиравшего свою работу, так же, как он презирал любую жизнедеятельность (кроме, пожалуй, созерцательного лежания под пальмой)? Аркан считал, что ушлый Отец прозревал в нем уникальную способность идти до конца. Если понадобится, для достижения целей Свешников мог прибегнуть к ЛЮБЫМ средствам. Для него не были святы ни семейные узы (в самом деле, смешно уважать или быть благодарным нищим кандидатам наук за то прозябание, на которое они обрекли сына с рождения), ни человеческие жизни, ни красота или привязанность женщин, которых Аркан брезгливо презирал и в лучшем случае мог находить в общении с ними юмористический или корыстный аспект. О такой высокопарной ахинее, как любовь к Отечеству, верность убеждениям или религиозному учению, говорить и вовсе не приходилось. Это, кстати, становилось не раз поводом к жестоким, до рукопашных, стычек Аркана с Петруччо — тем еще бритоголовым фанатиком. Впрочем, конфликты быстро иссякали, потому что Аркан не считал нужным затрачиваться на столь ничтожные рокировки. В сегодняшнем, особом деле, Четвертого волка интересовала исключительно финансовая сторона. Куш брезжил баснословный, и, судя по тем фактам, которыми располагал Аркадий, операция могла увенчаться безоговорочным успехом.

Не желая нудных объяснений с родителями (благо, они пускали умильные слюни на даче по поводу «подготовки участка к зиме»), он написал короткую записку — мол, уехал в связи с новой работой, не ждите, будет возможность — позвоню. Сунув записку под сахарницу, взял подготовленную сумку с униформой, бельем, таблетками спазгана от вечных мигреней и огромным пакетом жареных семечек. В конце концов, сильный человек мог себе позволить единственную слабость?!

Аркадий вышел из квартиры, запер дверь и напрочь забыл о существовании дома, в котором вырос, и людей, которых называл родителями. Он мог думать только о себе и о деле.

Снова природа одарила Москву длинной теплой осенью. Если бы не робкое солнце, рано клонящееся к закату, не растерянность обнажившихся деревьев, с которых крепнущий северный ветер дорывал помпезные одеяния, казалось, что бабье лето навечно поселилось в наших широтах, дав, наконец, отпор холоду и тьме серых зим.

«Хорошо… Как хорошо-то…» — с наслаждением вдыхала мягкий утренний воздух Марта Матвеевна Гладкая — старушка, напоминающая сдобную булочку, увенчанную шапкой сахарной глазури. Она привычно тряхнула седыми кудрями, гордо подняла голову и улыбнулась, решив еще раз обойти, а правильнее сказать — просеменить по уютному, вычищенному и элегантно украшенному дворику, полновластной хозяйкой которого являлась нынешним днем.

За массивными воротами, отделяющими улицу Замазина от территории частного института, расположившегося в небольшом корпусе классического стиля и выкрашенного в излюбленный цвет русских усадеб — светлого желтка, — не сразу можно было разглядеть под раскидистой липой бюст Осипа Мандельштама. Произведение во многом спорное, а некоторые бы сказали, что и карикатурное: на трех кривовато поставленных кубах торчала мученически задранная горбоносая голова. «В этом что-то есть… Кричащее, больное…» — мягко высказала свое мнение миллиардерша о памятнике, когда приехала сюда в первый раз.

Марта Матвеевна слыла персоной легендарной. Спорили, сколько лет ей на самом деле: знакомые склонялись к тому, что хорошо за восемьдесят. Но, глядя на миловидную бойкую старушку, ей можно было дать не больше семидесяти. Рожденная миллионщиками-купцами, сбежавшими от угара революции в США, Марта Матвеевна познала и нужду, и раннее сиротство. Отец ее разорился и спился, вложив неудачно ценные бумаги, а мать умерла от рака. Основная забота о воспитании Марты легла на тетку — женщину властную и грубую, спуску не дававшую и собственным многочисленным отпрыскам. Но Марта отличалась, несмотря ни на что, легким нравом и удивительным обаянием — красоткой ее бы никто не назвал, но милашкой — непременно. Неудивительно, что в умненькую хохотушку влюблялись многие молодые люди. Но Гладкая выбрала, к всеобщему удивлению, не красавца-автогонщика и не восходящую звезду Голливуда, а химика-органика. Эдвард специализировался на экспериментах с сахарозой и изобрел один из лучших заменителей сахара, бум на которые начался во второй половине двадцатого века повсеместно. Состояние Джонсонов — Гладких после смерти главы семьи перевалило за миллиард долларов. Вдова, пережившая мужа уже на четверть века, не только преумножила капитал, но и умудрялась тратить баснословные суммы на благотворительность. Единственное, что омрачало жизнь Гладкой, — отсутствие детей-наследников.

Не иначе как разорвавшейся бомбой стало сообщение о том, что миллиардерша решила провести остаток дней на родине предков — в России. Да не просто обосноваться в Москве и прокатиться по знаковым культурным местам, а еще и устроить несколько благотворительных акций. Первую Гладкая наметила на середину октября и назвала «Слава Цеху поэтов!».

Марта Матвеевна смолоду любила и знала поэзию Серебряного века и особо почитала творчество Николая Гумилева и его единомышленников, основавших в 1911 году Цех поэтов. Ровно сто лет назад, в 1912 году, внутри Цеха образовалось творческое ядро из шести человек, назвавших себя акмеистами. (Сердце Марты Матвеевны замирало от восторга перед мощью звучания этого греческого слова: цветущая сила! Вершина зрелости, пик расцвета.) Трое — гении русской поэзии — Ахматова, Мандельштам и Гумилев, несмотря на распад группы с началом Первой мировой войны, считали себя акмеистами до конца дней. Почтить память именно этих великих соотечественников Гладкая считала своим долгом.

Приготовления к поэтическому вечеру были в разгаре. Сцена на улице, под навесом, почти готова: рояль, огромные динамики, два микрофона, настраиваемые лохматыми, рокерского вида парнями. Задник сцены, которым служила стена особнячка-института, украшали исполинские фотографии трех стихотворцев. Волоокий горделивый Гумилев, открытый лоб которого перерезался линейкой редких волос; малоизвестная фотография молодой Ахматовой со смущенным, испытующим взглядом: меховое манто, шляпка-колокол, рука теребит нитку длинных бус; а фотография Мандельштама — одна из самых известных, поздних. Поэт будто остановился на полуслове — рука приподнята, взгляд теплый, дружественный.

Проходя мимо импровизированного кафе: белоснежные скатерти на столиках, вазочки с хризантемами, П-образная стойка с закусками и фруктами, вокруг которой суетились официанты, подпоясанные алыми кушаками, в белоснежных штанах и рубахах (наряды половых начала двадцатого века), Гладкая разрумянилась от удовольствия. Как верно подобрала она этот замечательный московский уголок для лелеемого поэтического вечера!

— Марта Матвеевна! — тронул ее за локоть, смущенно кашлянув, верный начальник охраны Павел Павлович Грунов. Он был импозантен, как стареющий киногерой. Но глаза — сосредоточенные, черные — пронизывали собеседника, и от тяжелого взгляда хотелось укрыться.

— Очень меня беспокоят эти крыши… — Грунов показал на крышу института и примыкающего здания.

Гладкая рассмеялась и отмахнулась от бодигарда.

— Вечно вы со своими перестраховками, Пал-Пал, — старческим надтреснутым голосом проговорила Гладкая, привычно называя Грунова сокращенным ласкательным именем.

— Лучше обратите внимание на вход — рамка до сих пор не работает, — в голосе хозяйки появилась мягкая, но неприятная для исполнительного Пал-Пала укоризна.

— Все налажено, Марта Матвеевна! — развел он руками и, кивнув почтительно, ретировался от миллиардерши. С рамкой у входа, действительно, все было в полном порядке: около нее столбами возвышались два тучных молодца в отглаженных костюмах, ожидая именитых гостей.

Подойдя к одному из столиков, вокруг которого суетился рыжеусый щекастый официант, Грунов что-то шепнул ему, и тот, поджав губы, решительно кивнул, а затем быстро прошел в здание института. Светлый вестибюль вел к широкой лестнице, на которой расстилала красную дорожку, согнувшись в захватывающей позе, молодая изящная брюнетка, одетая в короткую красную юбку и белую облегающую блузу.

— Это что за новости, Асенька? Что, Степа совсем свои обязанности забыл?! — вскинул экспрессивно руки официант, оглашая институт громовым басом.

— Опять трубишь, как слон в брачном гоне, Коля? — выпрямилась Асенька и, ничтоже сумняшеся, задрав юбку, поправила чулок, к которому был прикреплен маленький браунинг.

— Отставить! — рявкнул зардевшийся Коля и заговорил тихой скороговоркой:

— Шеф дает задание относительно крыши. И он, конечно, прав…

Далее Коля поднялся к Асеньке и заговорил ей в самое ухо. Затем, подхватив красотку под руку, утащил ее вверх по лестнице. Брошенная красная дорожка, будто испустив дух, сползла к нижней ступени и образовала труднопреодолимую для будущих гостей инсталляцию.

Народная артистка России Ирма Солнцева — истинная любимица публики и в полной мере созвучная своей фамилии натура, не отличалась красотой. Широконосая, с тяжеловатой челюстью и близко посаженными глазами, Ирма Андреевна блестяще играла в молодости острохарактерные роли. Но с годами в ней появились особые шарм и стать. Она перевоплощалась в значительных, горделивых героинь, оставаясь в душе стеснительной, трепетной инженю.

— Есть ли роли, неподвластные вам, милейшая Ирма Андреевна? — риторически восклицал худрук ее театра — мужчина резкий, крикливый, но преклоняющийся перед талантом и ангельским характером своей примы.

— Как же, Игорь Васильевич, вот эта новая роль — болезненной миллиардерши с устрашающими страстями, которую этот новый мальчик-драматург прописал так толково, — вот она-то мне точно не по зубам, — вздыхала Солнцева, ничуть не кривя душой. — Не знаю, с чего и начать, как и быть-то мне… — сокрушалась неуверенная в себе звезда.

А пухленький худрук, потирая ладошки, уже предвкушал бесподобные репетиции, на которых сердце ликует и галопирует от ожидания близкого успеха.

Проснувшись, Ирма Андреевна по привычке улыбнулась своей комнате, клочковатому осеннему небу за окном, Вселенной, огромность которой актрису не пугала, а вдохновляла: она ведь свидетельствовала о нескончаемости сущего. Вспомнив, какой важный и радостный день ей предстоит, Ирма Андреевна рассмеялась и легко вспорхнула с кровата. Несмотря на уважительный возраст, Солнцева находилась в прекрасной физической форме. А ее память, эрудиция и бьющий через край оптимизм ставились в пример педагогами театральных институтов как эталон жизненного кредо актера с большой буквы.

— Боренька, ты помнишь, что обещал мне вчера отыскать цитату из «Утра акмеизма» Осипа Эмильевича, с которой я хотела начать вечер? — затягивая пояс на халатике, стремительно подошла Ирма Андреевна к мужу, сидящему после завтрака с неизменной газетой и трубкой в кресле.

Муж Боренька был маститым писателем и верным спутником звезды, с которой прожил больше сорока лет и благодарил судьбу за это чудо. Впрочем, суженую он именовал обыкновенным чудом, а вот их дочку Анненьку — необыкновенным. Анненька училась в Италии живописи.

— Доброе утро, Юла Иванна, — сдвинул очки на лысину Борис Витальевич, глядя смешливо на встревоженную румяную жену.

— Все я нашел. Иди, спокойно кофе пей, пока не остыл.

— Ты бесподобен, как всегда, — жена клюнула мужа в макушку и пошла в кухню.

— Подобное притягивает подобное, а бесподобное — бесподобное, — резюмировал писатель и погрузился в залихватскую статью одного из лучших российских журналистов и лидеров оппозиционного движения. Чертовски здорово этот нечеловечески работоспособный Беня Дыков формулировал! Только после чтения на душе становилось тяжко и драло горло, будто сам наорался на площади.

— А Дыков будет на вечере? — крикнул Борис Витальевич жене.

— А как же! Я вообще его в соведущие просила, но Марта Матвеевна мягко ушла от этой темы. Знаешь, она такая трогательная, неконфликтная. Никакого пафоса и спеси, хоть и миллиардерша. Но вот если что решила — не отступит. Я это быстро поняла. Удивительная, конечно, женщина.

— Да уж, забавная бабка… Только почему она назвала мероприятие, назначенное на три часа дня, «вечером»? Надеюсь, как раз к вечеру ты прибудешь домой? — проворчал писатель, не отрываясь от газеты.

— Безусловно, луноликий рыцарь мой, — улыбнулась Ирма Андреевна, присаживаясь с чашечкой кофе и тостом в руках на кресло. Она любовалась своим умником мужем и искренне жалела, что сегодня он никак не может сопровождать ее.

В час тридцать пополудни Ирма Андреевна пересекла рамку у входа в «поэтический» дворик, который был пока безлюден, но полностью готов к встрече гостей. Именитую ведущую встречал начальник охраны Гладкой. Несмотря на любезный тон и открытую улыбку бодигарда, актриса старалась избегать его холодного взгляда. Не могла отделаться от ощущения, что Пал-Пал пытается под ее песцовой накидкой и белоснежным платьем из кружев высмотреть тайное оружие. «Какая тяжелая профессия — просто диагноз какой-то…» — подумала Солнцева, с облегчением отходя от охранника и раскрывая объятия своей давней приятельнице, актрисе Оксане Пучковой, окликнувшей ее от столиков с закусками и вином. Пучкова была известна не меньше Солнцевой, но отличалась от Ирмы Андреевны неуживчивым нравом, громоподобным голосом и тучностью. Одета она была в черный брючный костюм, белоснежное жабо подпирало ее складчатый подбородок. В руке Оксана Петровна держала бокал с коньяком, который уже порядком успел поднять ей настроение. Женщины обнялись и мило защебетали, будто две курсистки, оказавшиеся без присмотра бонны.

«Белоснежка и Розочка, блин», — усмехнулся про себя Пал-Пал, глядя на пожилых и совсем непривлекательных теток. Он признавал в женщинах молодость, красоту, ум и характер. Среди актрис таких не встречал и вообще считал актерскую братию скопищем расхлябанных куриц и петухов.

— Я же с поезда, прямо со съемок этого гадкого сериала. Ну времена, скажу я тебе, ну нравы и порядочки правят бал отныне в нашей среде! — гремела на весь дворик Пучкова, протягивая официанту с длинными волосами, забранными в хвост, свой бокал для новой порции коньяка.

Ирма Андреевна взяла коллегу под руку и потянула от столиков, предвидя некоторые осложнения в проведении вечера, если одна из ведущих чтиц «нарубится в хлам». Ужасное выражение дочери неожиданно всплыло в голове интеллигентной

Солнцевой, и она не могла не оценить его точности, глядя на хмелеющую Пучкову.

— Расскажи-ка подробнее, что за проект и как…

Солнцева не успела договорить, потому что Оксана Петровна протянула руку к бутерброду с бужениной, официант решил ей услужить, поднеся тарелочку, но неудачно дернул рукой и выбил жирный сэндвич из нетвердой руки актрисы: буженина шмякнулась на рукав Пучковой. Несчастный мальчишка залился краской, слова извинения застряли в его рту. Зато рот Пучковой гневно округлился.

— Отменное начало праздника, скажу я вам! — гаркнула она, сбрасывая салфеткой с рукава противное мясо.

— Видишь, что это за времена?! — на «крещендо» обратилась она к Солнцевой. — Профаны, всюду профаны! В кино, театре, ресторанах, даже в обслуге миллиардеров! Это уж вообще за гранью добра и зла, это уже апокалипти… — произнесение сложного слова умерило пафос актрисы. В это время к ним и подошла, всплескивая руками, Марта Матвеевна.

— Оксаночка Петровночка, ну что вы убиваетесь из-за своего пиджачка, душа моя! Я вам завтра же новый, гораздо лучший пиджачок организую.

Пучкова смутилась, и три престарелые «нимфы», приветственно ткнувшись щеками, прошествовали в глубь дворика. До официанта донеслись покаянные вскрики обиженной актрисы:

— Какой позор на мою безмозглую голову! Перед мученическим ликом Осипа Эмильевича брюзжать о жирном рукаве! Да чтоб его вовсе разодрало, этот рукав! Да я его заплюю и растопчу к чертям!..

— Отвали от вип-стола, косорукий, — раздался тихий голос Аркана около смущенного и злого Весела. — Пусть Килька тут работает. Твое дело — посуду грязную сортировать в углу и ждать сигнала, не спуская глаз с подъезда.

— Не много ли ты на себя берешь, белоглазый? — прошипел в ответ Весел, схлестываясь с Четвертым волком взглядом. Но даже он, сильный и раскованный Весельчак, не мог выдержать холодной ярости Аркана и отвел глаза, процедив:

— Я уйду. Но все и всегда будет решать Отец, а не ты. Если он скажет…

— Считай, что сказал. — Аркан, тряхнув головой, отбросил светлую челку с глаз и, подтянув красный кушак, начал переставлять по своему усмотрению блюда с закусками.

К двум часам дворик стал заполняться журналистами. Фото и видеокамеры наперебой снимали «адресные планы»: бюст Мандельштама, фотопортреты героев вечера, нарядный особняк. При появлении Марты Матвеевны на нее ринулась толпа с микрофонами и диктофонами, но была оттеснена охранниками и долговязой девицей в зеленом вязаном платье до пола. Девица имела довольно-таки несуразный вид: была растрепана и вызывающе небрежно накрашена, отчего один ее глаз казался намного больше другого, а левая щека пунцовее правой. «Пресс-секретарь… Ее пресс-секретарь Алина Вятская… Она решает вопрос о доступе к “телу”», — передавалось из уст в уста.

Алина Вятская — двадцатисемилетняя помощница миллиардерши — традиционно опоздала, вызвав глухое негодование Пал-Пала, который ненавидел «эту дуру» всей душой. Более неорганизованной и бестолковой пресс-секретарши представить было невозможно! Впрочем, охранник не мог не соглашаться с Мартой Матвеевной, что все статьи, интервью и пресс-релизы, связанные с деятельностью Гладкой и ее личной жизнью, выходили в срок и отличались точностью, корректностью и хорошим стилем. Ни одно мероприятие не было провалено, и более того — все они имели широчайший резонанс. За два года, что Алина работала на Марту, они привязались друг к другу чуть не по-родственному, и Грунов скрежетал зубами, когда слышал от секретарши «милая» по отношению к боссу и «детка» — от босса по отношению к секретарше.

Алина по одному ей ведомому принципу «фильтровала» журналистов. Чьих-то настойчивых подобострастных обращений словно не замечала, глядя поверх головы просителя с рассеянной улыбкой, к кому-то кидалась сама, хихикая и пританцовывая.

Трудно было уловить за этими ужимками строгий расчет, но Марта Матвеевна, наблюдая с крылечка за действиями подчиненной, была спокойна: уже сегодня-завтра популярные «Коммерсант», «Аргументы…», «Эхо Москвы» и «Время» подробно доложат о бесподобном вечере поэзии.

К половине третьего улица Замазина была полна роскошных машин, в том числе и с пресловутыми «синими ведерками» на крышах. Дворик пестрел изысканными нарядами вип-персон, популярных актеров, политиков и бизнесменов. Подвергавшийся немилосердной критике прессы Министр по-дружески беседовал за чашкой эспрессо со своим заклятым врагом — не менее критикуемым Главой думской фракции. Заносчивый Экономист, кочующий еженедельно из одного ток-шоу в другое, вел горячую дискуссию с огромным бровастым Архиереем, который снисходительно улыбался в бороду и аккуратно поглаживал цепь висящей на груди панагии, украшенной рубинами. Именитый Дизайнер в фиолетовом фраке и рыжей бабочке целовал ручки эстрадной Певице, прибывшей на вечер с юной Дочерью-пианисткой. Ненавидящий громкие тусовки Олигарх с извечным выражением утомления и грусти на одутловатом лице согласно кивал, выслушивая скороговорку подтянутого PR-директора одного из центральных телеканалов. Пикантным диссонансом стало появление огромного рыжеусого поэта и журналиста, которого все знали по громкому псевдониму: Беня Дыков не изменял себе даже на столь пафосном собрании и явился в камуфляжных штанах и куртке на голое тело. Ирма Андреевна ахнула, узрев под пятнистой телогрейкой голый живот толстяка: Беня задрал руку, что-то благодушно журча в темечко долговязой девице с декольте. Грудка девицы засинела на октябрьском ветерке, но Поэтесса (она опубликовала недавно серию стихов в «Знамени»!) держалась бойцовски и вызывающе сыпала остротами и в сторону политиков, и в сторону их постнолицых жен.

Главный гость запаздывал, и вся охрана находилась в предельном напряжении. Пал-Пал лично стоял у рамки, выслушивая по радиосвязи сообщения подчиненных о передвижениях машин на улице Замазина. Одна из пар, предъявивших у входа пропуск, отчего-то заинтересовала его. Впрочем, толстуха в синем платье, трещащем по швам, не стоила внимания, а вот ее спутник… Очень знакомое, ОПАСНОЕ лицо! Своей интуиции и памяти Грунов привык доверять — чутье его было поистине звериным.

Он отошел от входа и связался по личному айфону с щекастым Колей, который суетился у большого самовара, разливая гостям чай.

— Пробей-ка нового гостя, Николай Николаич. Да, срочно. Он идет в твою сторону с теткой в синем платье. Средний рост, волосы стрижены ежиком, джинсы, синий пиджак… очень хороший пиджак. Да-да, он, с обаятельными родинками на правой щеке. Отставить лирику и работать!

Тут Пал-Пал схватился за подбородок и задергал длинным носом, по-звериному принюхиваясь: это были непроизвольные жесты в минуту особого сосредоточения. Он вспомнил, кто этот человек! Да нет… не может быть, чтобы наши неповоротливые службы правопорядка, которых и близко не подпускали к вечеру, за исключением ГИБДД, влезли и все испортили…

Николай Николаич, оставив вместо себя у самовара тщедушного официанта, прошел в здание института и поднялся на третий этаж. Маленькая комната была оснащена техникой не хуже Центра космической связи. Информация с восьми камер наружного наблюдения поступала на мониторы, за которыми следил чопорный юнец в очках и галстуке. Парень в костюме полового хихикал, надев наушники.

— Секреты олигархов подслушиваешь?! — надавал помощник Грунова подзатыльников подчиненному, с которым не привык церемониться.

— Николай Николаич, я только по приколу двух фотомоделек подслушал, они аккурат под третьим микрофоном уселись, — заныл виновато парень, но тут же гаденько захихикал:

— Одна на аборт собралась, вторая — в Италию с самим заместителем… — парень поднял палец, но получил такую оплеуху, что едва не вылетел из кресла.

— Отставить! — завопил Николай Николаевич. — Отслеживать только необходимую информацию по безопасности!

Мальчишка угрюмо нацепил наушники, с неприкрытой ненавистью зыркнув на шефа.

С мальчишкой в очках, который будто и не слышал перебранки в аппаратной, заместитель Трунова заговорил совсем иначе — тихим просительным тоном.

— Виктор, срочное распоряжение от Пал-Пала. Все об этом человеке. Пожалуйста, как можно скорее.

Николай Николаевич сел рядом с Виктором и ткнул пальцем в один из мониторов, на котором подозрительный господин беседовал с известным Адвокатом.

Виктор, поправив дужку очков на носу, вывел нужную «картинку» на компьютер и застучал по клавишам. Через три минуты исчерпывающая информация о нужном господине и его спутнице была распечатана на принтере.

— Денис Димитриев. Дедим! — опередил своего подчиненного Трунов, отвечая на звонок. — А баба? Тоже из уголовки?

— Нет, родная его сестра, Екатерина Димитриева, безработная журналистка. Вполне возможно, что именно она и притащила братца за компанию — кто с ней еще пойдет? Думаю, не стоит внимания…

— Думай около юбки Асеньки, — резко прервал зама Пал-Пал. — О Дедиме буду думать я. А тут есть о чем подумать…

Катерина Димитриева, стоя рядом с братом, уже завязавшем милую беседу с каким-то надушенным фанфароном, чувствовала себя не просто не в своей тарелке, нет! Не в своем веке, стране и… наряде не в своем тоже. Ничего-то хорошего, как видно, и этот вечер ей не принесет. Вон как нормальные журналюги скачут, докучая нужным им персонам. А она? Стоит дубом и пошевелиться не может, хотя сама Гладкая проплыла рядом, как рыба мимо сети. А вот и народная актриса Солнцева раскланялась с журналистами Второго канала. Да и стареющему Комику, который в жизни выглядит брюзгливым пенсионером, выведенным на прогулку наседкой-женой, можно задать вопрос о любви к поэзии: вдруг что экстравагантное отчебучит?

Катерина потопталась, поправила ремень сумочки на плече и… лишь ближе придвинулась к Денису. «Неудачница! Ленивая, закомплексованная неудачница…» — с закипающей злобой на себя подумала Катерина…

Она просыпалась в паршивом настроении последние лет пять. Еще не открыв глаза, но уже ощутив себя вовлеченной в тягостное и бессмысленное коловращение, именуемое жизнью, порядок которой она не могла, как ни хотела, изменить, женщина констатировала: «Новый день — будь он неладен». И день, как правило, оказывался-таки неладным.

Катю Димитриеву уволили из газеты, когда ей исполнилось тридцать два, как заезженно говорится — «в пору расцвета творческих сил и женского очарования». Впрочем, ни особых талантов, ни выдающегося обаяния в сокращенном редакторе отдела писем, видно, не прозревали. Разведенная, с двенадцатилетним сыном на руках и отсутствием карьерных и личностных перспектив, Катя попала под реорганизацию, затеянную именно для выдавливания балласта из редакции и после пару лет довольствовалась ролью секретарши в одной из торговых компаний, куда ее приткнула подруга. Не обладавшую достаточной расторопностью и организованностью, меланхоличную пышку Димитриеву и здесь сократили, подсчитав все ее опоздания и прогулы. «Ну и черт бы с ним!» — с мазохистским наслаждением думала Катерина, прощаясь с пафосной приемной.

Воспоминания в голове Кати группировались как-то странно: она помнила ничего не значащие мелочи и плохо представляла, как происходили в ее жизни коренные события, например свадьба, развод, переезд на новую квартиру. Вот и работа секретарши вспоминалась Димитриевой почему-то последней поездкой в троллейбусе. Она прижимала горящий лоб к запотевшему стеклу, держа на коленях сумку с личным скарбом: фотографией сына Ваньки, великаньей чашкой на ноль-семь литра, расческой и каплями в нос.

Отступных из компании выбить Катерине не удалось, и она вдруг возроптала. Приехав к младшему брату Денису, учинила форменный бунт в своей угрюмой манерке: истерики закатывать Катя не умела. Но поставила Дедима (так звали ее брата сослуживцы и друзья) перед твердым решением: заниматься только своей профессией — писать! Или лечь и умереть голодной смертью. Единственный близкий человек, в котором Катя могла найти опору, внял отчаянию сестры и решил ситуацию так: она ищет работу по специальности, встав на биржу труда (пособие никому еще не мешало), а Дедим ежемесячно помогает суммой, достаточной для выживания двух человек в столице России. На царское вспомоществование у него не было ни денег, ни желания; Катерина и сама должна, наконец, позаботиться о себе.

«Бабе за тридцать, а она куксится, как Цветик. Хочет писать — пусть пишет. Хоть Пулитцеровскую премию получает!» — высказалась жена Дедима, рыжеволосая Лана, держа упомянутого Цветика, сына полутора лет, поперек туловища, собираясь макнуть его в наполненную ванну: мальчишка явно перестарался с живописным творчеством, измазав себя красками с макушки до пят.

Но Катя за миновавший с того разговора год не опубликовала ни одной толковой статьи. Она так и не смогла найти достойной журналистской работы: не хватало связей, характера, работоспособности. А может, и везения с талантом…

«Мне лень даже посмотреть на себя в зеркало», — думала Катерина этим утром, свешивая ноги с кровати.

— Ой, педикюр! Смехота… — хмыкнула она, воззрившись на свои ухоженные ступни. И поводила указательным пальцем по розовому большому ноготку на левой ноге: навела глянец. — Красотища, — выдохнула с удовлетворением.

Вчера она разорилась на «процедуру», так как сегодня ей предстояло МЕРОПРИЯТИЕ! Октябрь стоял сухой и теплый, потому Димитриева решила ехать в свет в босоножках, которые ей очень шли и были действительно дороги: купила когда-то на распродаже, но надевала пару раз. (Куда и надевать-то 12-сантиметровые шпильки?)

Если бы проблема решалась одними босоножками! Есть ведь еще голова, платье, макияж. «Может, ну его, мероприятие, к лешему?» — малодушно пискнула привычная мыслишка, но Катя подлую провокаторшу отогнала. Она должна схватиться за нынешний шанс — сделать большой репортаж для «Желтушки» с роскошного вечера поэзии Серебряного века, который был страшно разрекламирован. Событие под названием «Слава Цеху поэтов!» планировало привлечь не просто сливки общества, а сливки сливок — взбитых и украшенных шоколадом и экзотическими фруктами.

Срочную работу Димитриевой подарила старая знакомая, корреспондентка Зинка Правдина (с подлинной фамилией Коллонтай). Сама она свалилась с гриппом, но заверила редактора, что «опытная» Катерина сварганит репортаж в лучшем виде. Насчет лучшего вида Катя сомневалась, но прилив энтузиазма испытала, приняв предложение. Впрочем, энтузиазм иссякал на глазах.

«Нечего, нечего! Вперед — и с песней. И Дениска поддержит — с ним спокойно все пройдет и гладко. Это уж как водится», — думала журналистка, залезая под душ. Приглашение ей досталось на два лица, и она решила взять на вечер брата. Больше брать было некого. А Дедим, кстати, мог потом и с текстом помочь.

Дверь в ванную приоткрылась, и пятнадцатилетний сын Екатерины Иван, всунув губы в образовавшуюся щель, прокричал:

— Ма, я с Серегой прошвырнусь! Можно полтинник взять?

— На сигареты?! — подпустив грозности в голос, крикнула из-за пластиковой занавески Катя.

— Я все вредные привычки бросил в детстве — сколько повторять? — буркнул сын и, получив негласное одобрение матери на полтинник, ринулся в коридор. Он вытащил из лежащего на тумбочке кошелька пятидесятирублевку и, чуть помешкав, запустил руку в карман Катерининого плаща. «Всякую дрянь курит, бедолага моя», — поморщился удрученно отпрыск, вытаскивая из непрезентабельной пачки две сигареты, и выбежал из дома, хлопнув дверью…

«И Ванька совсем от рук отбился. Благо, любит меня и даже вроде жалеет. А должен ведь еще и уважать! А за что такую недотыку уважать?» — Катерина мотнула головой, будто отгоняя никчемные мысли, мешающие ей приступить к работе. Она даже полезла за диктофоном в сумочку, но, перехватив скептический взгляд Дамы с крохотной ушастой собачкой на руках, решительно отошла от братца и его собеседника к столикам с закусками. Шампанское всегда дарило ей кураж, а эклер — благодушное настроение.

У столиков царило бурное оживление. Журналистская братия, толкаясь, наваливала на свои тарелки деликатесов, зная по опыту, что через полчаса фуршета поживиться будет нечем. Впрочем, от мастеров информации не отставали и сильные мира сего. Кругленький Депутат с удовольствием наворачивал тарталетки с черной икрой. С набитым ртом, посмеиваясь, он обратился к своему длиннобородому собеседнику в вычурных перстнях, который не был знаком Катерине:

— Вот докатились! Все в нашей жизни — сплошная имитация! Это же не икра, а целлулоид!

Длиннобородый спросил у белобрысого мальчишки-«полового», разливавшего шампанское:

— Из чего делают этот продукт?

Мальчишка покраснел и пожал плечами. За Аркана (он орудовал на этом крыле буфета) ответил полненький рыжий усач, по-видимому, старший официант, пробегавший мимо:

— Угощайтесь смело, господа, креветки — пища полезная.

Депутат расхохотался.

Две девицы — Рыжая и Блондинка, с губами и грудями, накачанными по единому образцу, и отрепетированными жеманно-презрительными взглядами, фыркали, прохаживаясь вдоль столиков. Фотографии этих подруг-соперниц частенько красовались в глянцевых журналах: вот они на пати по случаю годовщины культового журнала для мужчин — с высунутыми языками и вытаращенными глазами выражают то ли презрение, то ли восторг; вот с оголенными бедрами танцуют канкан с подвыпившими финансовыми воротилами на пафосном коктейле в «Мариотте». Имена девиц и принадлежность к какому-либо классу или профессии были неважны, достаточным оказывалось звание светских львиц, профессиональных тусовщиц, за спинками которых маячила чья-то крепкая и влиятельная рука.

— Какое убожество для миллиардерши, — закатив глаза, пискнула Блондинка.

— Ни морепродуктов, ни хоть задрипанного фуагра.

— За океаном, дорогая, деньги считать умеют. Это наши вышвыривают за вечер миллионы, а потом клянчат из бюджета на коленках. Помнишь вечер журнала «Кабаре-лакшери»? — ответила грудным голосом Рыжая.

— О-о, не напоминай, пипец полный! — застонала первая, мотнув платиновой гривой. — Шары из шампанского, устрицы с самолета… О-о…

— Тут фишка в поэзии. Не напивайся, дорогая, и не вздумай облевать какого-нибудь министра. Я заверила Масечку, что мы будем в порядке и выучим один стишок. — Рыжая захохотала, заражая смехом и подругу.

Отбросив профессиональные гримасы, они навалились на угощение, которое приготовила скаредная миллиардерша.

Катерина нашла прогал у столиков, разжилась эклером и протянула руку к бокалу с шампанским. Пригубив с удовольствием шипучий напиток, она вдруг почувствовала у своей руки, держащей пирожное, сопение. Катерина не успела отдернуть руку: собачка неприятной Дамы, едва не выпрыгивая из объятий хозяйки, лизала эклер. Дамочка, решившая отведать угощение и брезгливо оглядывавшая столики, на выпад своей питомицы отреагировала нежным поцелуем в ее оттопыренное ухо. Проигнорировав красноречивый взгляд Кати, Дама обратилась к черноглазому мальчишке-официанту:

— Милейший, нам с Кикочкой пару корзиночек положите и вон ту гроздь винограда… нет, конечно, красного! — Дама повела плечиком и, взяв из рук Петруччо тарелочку, принялась совать Кикочке пирожное. Потряхивая ушами, собачка стала слизывать взбитые сливки. Хозяйка умильно смотрела на свою питомицу. Катерина, понаблюдав идиллическую сценку, поставила облизанное Кикочкой пирожное и решила обратиться к «милейшему» с просьбой дать ей другой эклер. Но она так и осталась стоять с раскрытым ртом. Ненавидящий взгляд Петруччо, которым он вперился в Даму с собачкой, словно парализовал ее голосовые связки. «Если бы взглядом можно было убивать, это был бы контрольный в голову», — подумала Катерина и подалась назад, так как пирожные есть ей категорически расхотелось. Но немилосердный рок и не думал отставать от нее. Шагнув назад, Катя со всей силы вонзила острый каблук в чью-то ногу.

Нога принадлежала невысокому полному мужчине с лысой головой и бульдожьими чертами лица. Катерина заохала, покраснела, начала лепетать извинения, вертясь на месте, в результате чуть не полила страдальца шампанским. Но дядька лишь сдержанно охнул, поддержав руку Катерины с бокалом, и расплылся в лучезарной улыбке. Впрочем, по его округлившимся глазам были понятны все невысказанные в адрес «неловкой коровы» слова. Не успела Катя отойти от столиков, как «бульдожка» окликнул ее изумленным голосом:

— Мадам, куда же вы?! На кого же вы бросили меня с эклерами? Для вас я еще и фруктовый салатик взял… — Голос у мужчины был приятный, с теплыми нотками.

Катерина растерянно оглянулась, не веря, что слова обращены к ней.

— Смотрите, какая искусительная вишенка!

«Бульдожка» сделал приглашающий жест к столу.

— Спасибо, но это, право, лишнее для меня.

Катерина начала оглядываться на Дениса, будто ища в нем поддержки. Но брат увлеченно беседовал с двумя новыми персонами — сногсшибательной женщиной и лощеным мужчиной. Женщина заливисто хохотала, демонстрируя «голливудский» оскал полнейшего жизненного благополучия.

Катя обреченно вздохнула и приняла из рук «бульдожки» тарелочку.

— И еще шампанское, а? — подмигнул ей тот.

Официант прилежно исполнял свои обязанности. Лицо его было непроницаемо. Подавая Кате бокал, Петруччо сдержанно улыбнулся. «Да нормальный парень! Привыкла видеть все в черном цвете, приписываю людям худшие мысли и намерения. С этим надо что-то делать», — подумала Катерина и чокнулась с «бульдожкой», который протянул к ней свой бокал.

— За знакомство!

— Да уж… Довольно болезненное для вас, — промямлила Катя.

— Чепуха, — отмахнулся дядька и залпом выпил шипучку. Поморщившись, представился:

— Евгений. Онежский Евгений.

«Господи, помилуй! Мне нужно сказать, что я Татьяна Ларцова?!» — мелькнуло в голове Катерины, и она, не сдержав смешок, представилась как Эльвира. Ее так и подмывало сказать, что она Эльвира Козявкина (эту фамилию носила ее соседка — редкостная, между прочим, красавица), но Катерина ограничилась именем.

Онежский всунул в рот целую корзиночку с кремом и, жуя, хитро уставился на новоявленную Эльвиру. Складки вокруг его рта, на шее, на лбу ходили ходуном. Катя снова беспомощно обернулась на Дениса.

— Это ваш муж? На которого вы беспрестанно оглядываетесь? — прожевав, спросил «бульдожка».

Для Кати он все же остался человеком с этой кличкой.

— Это мой брат. Загадочная и неординарная личность. — Катя прищурила глаза и даже прищелкнула языком, чтобы Онежский в полной мере оценил значительность ее брата.

— А вы, значит, ординарная личность? — хмыкнул «бульдожка», откусывая половину эклера.

Катя внимательно посмотрела на жующего собеседника — на его простодушном лице не было и тени издевки, только любопытство и доброжелательность.

Катерина вздохнула:

— Я — самая ординарная.

Дядька вытер рот салфеткой и заявил:

— Вранье! Я еще не встречал ни одного ординарного человека. А встречал я в силу профессии такое количество людей, что… — он присвистнул и вскинул руку.

— А что за профессия? — игриво спросила Катя, чувствуя, как коварное шампанское ударило в голову и побежало к ногам. «Опьянеть, не приступив к работе, — это просто нонсенс! Как, впрочем, и вся моя жизнь…»

И вдруг Кате стало легко. Ей хотелось смеяться и говорить глупости такому милому «бульдожке».

— Я фотограф-портретист, — сдержанно, но веско сказал Онежский. — А вы наверняка пресс-секретарь какого-нибудь мелкого чинуши от масс-медиа?

— А вот и нет! Я журналист! Этот… фрилансер, — вспомнила Катя красивое слово.

— Понятно, — хмыкнул «бульдожка». И Катя почувствовала, что ему и в самом деле все про нее понятно.

— А ваш неординарный брат чем занимается? — поинтересовался портретист с внешностью тренера по греко-римской борьбе.

— А вот это неважно! — категорично рубанула Катерина. — Он о своей профессии не любит распространяться. Вон, видите, как от вспышек отшатывается. Скромняга и прелестный человек. И прекратите осуждать меня за пирожные! — вспыхнула вдруг она, поймав лукавый взгляд Онежского, который проследил за ее рукой, берущей второй эклер.

— Ну что вы, я думаю, вам просто необходимо еще и вот это, с киви! — горячо возразил Онежский.

Дедим и в самом деле чурался камер и ловко отворачивался от журналистов. Он жалел, что опрометчиво согласился на уговоры сестры и пришел на гламурную тусовку. Публичность была ему не просто не мила — противопоказана. Один из фотографов акробатическим движением шмыгнул между Дедимом и собеседниками и все же сумел сделать его фотографию. Денис отшатнулся от вспышки аппарата, как от разорвавшейся лимонки. Он побелел и колоссальным усилием воли заставил себя не закрыть глаза, не кинуться прочь…

Восемь часов шел тот бой в марте двухтысячного года у села Комсомольское Урус-Мартановского района, решивший исход боевого противостояние Второй чеченской кампании. Дикое сопротивление крупной группировки боевиков, не ожидавшееся федералами в Комсомольском, вынудило отряд спецназа «Росич» вести не зачистку, а тяжелейшее сражение в окружении неистового врага.

Сержанту Денису Димитриеву показалось вдруг, что сквозь адский грохот и разлитое в дыму и крови отчаяние его строго окликнул… отец. Секундный поворот назад, страшная боль в спине, которую будто разорвало надвое, темнота… То мгновенное движение спасло Дедиму жизнь — очередь не прошила голову, а пробила бронежилет, искромсав левую лопатку и поясницу. Ранение было тяжелым, но не смертельным. Впрочем…

— Сержант Димитриев! Денис! — врач хлопал по щекам Дедима, который не выходил из наркоза после операции. Перелом оказался паршивым — сложным, со смещением тела лопатки, и требовал операции остеосинтеза, которая устранила бы смещение отломков и зафиксировала их пластинами и винтами. С этим хирургам справиться удалось, но наркоз спецназовец перенес плохо: работу сердца приходилось контролировать, но оно будто упрямилось, не желало гонять жизнь по телу двадцатилетнего солдата.

— Тут старики за болячки свои цепляются и живут, а молодой здоровяк нос воротит — умник, ничего не скажешь, — нарочито ворчал эскулап.

— Невесты, небось, нет, — подыгрывала врачу медсестра.

Огненная вспышка вдруг вернула Дедиму сознание. Родная Лана — рыжая Лань — будто легла на его грудь, целуя и шепча: «Денька-бездельник — учиться не хочет, хочет в героя играть. Доигрался. Дурак. А я жду его — сама та еще дура», — голос у Ланы сильный, с хрипотцой. И вся она — дикая, неукротимая, любимая до спазмов в груди, до крика…

— А-а-а, — заорал Дедим.

— Ну вот, застонал… Здрасьте-пожалуйста, молодой человек, — ласково сказала круглолицая пожилая сестра, седые волосы которой были аккуратно спрятаны под зеленую шапочку…

Сегодня кошмар снова «накрыл» Дедима, когда он задремал в своей комнате после обеда.

— Опять воюешь с шайтанами? — Лана промокнула платком влажный лоб мужа.

— Давай-ка, вставай, скоро твоя коровушка явится.

— Ну что ты ее обзываешь? Катька — несчастная женщина, которая не может себя перепрограммировать, сколько я ее ни учу… — встряхнулся Дедим в кресле.

Согласно заведенному им распорядку, с раннего утра до обеда частный «консультант по криминальным делам» занимался работой, если таковая наличествовала, и по возможности гулял с младшим, третьим сыном. Затем он сытно ел, а на «десерт» позволял себе лакомое занятие: рассматривать и изучать возможности вновь купленных, дивно нарисованных карточек интеллектуальной коллекционной игры «Магистр», в которой являлся одним из российских топовых игроков.

— Ага, несчастная, но коровушка, — традиционно не отступила от своего мнения Лана. Впрочем, долго разглагольствовать она не могла: старший отпрыск — первоклассник Антон разбудил своим роботом с лазерной пушкой (на кой дьявол Деня такое покупает детям?) младшего Антипа-Цветика. Воспользовавшись суматохой, средний — Андрон, нестандартный ребенок с научным складом ума, — пошел ставить в ванную новый эксперимент с утоплением резиновой утки. Кажется, он сообразил, что в утке нужно пробить брешь, тогда она может налиться водой и затонуть.

Регулирование жизни своего «мужичьего дурдома» давалось Лане довольно успешно. Она могла одновременно укачивать Антипа, читать Сутеева Андрону и ставить в угол неуёмного Антона. Характеры у мальчишек были совершенно разные: классические холерик, флегматик и меланхолик, но внешне братья походили друг на друга как две капли воды — рыжие, конопатые, ладные. И не по годам смышленые. «Все лучшее от родителей взяли», — гордился Дедим.

«Бешенство — от матери, красоту и ум — от отца», — поправляла Катерина, явно греша необъективностью.

Лана — мастер спорта по художественной гимнастике, отличница-юристка — посвятила себя жизни семьи, когда родился первый ребенок. Перфекционистка до мозга костей, Лана могла существовать только в режиме «на отлично», не распыляясь на то, на что не хватало сил. К тому же она безоговорочно отдавала пальму первенства своему мужу, который был… гением. Настоящим, непререкаемым гением.

С первого взгляда Денис Димитриев не производил сногсшибательного впечатления. Да, мужчина крепкий, роста среднего, с живым привлекательным лицом: серые глаза, очень короткие темные волосы, пикантная небритость, симпатичные родинки у внешнего угла правого глаза, которые «играли» особенно зазывно, когда Дедим широко улыбался — а улыбался он часто и открыто, демонстрируя полное приятие мира и окружающих людей. Словом, о таких говорят — человек позитивный, симпатяга. Какая интеллектуальная и духовная мощь скрыта под этой милой оболочкой, начинали догадываться, видя этого человека в деле.

Денис Димитриев, 1980 года рождения, числа — третьего, месяца — седьмого, москвич, срочником прошел Чечню и отслужил почти год по контракту, пока не демобилизовался из-за ранения. Затем — служба в МВД, оказавшаяся недолгой. Дедим понял, что в один непрекрасный день его либо сожрет эта бесчеловечная гнилая система, либо сам он кого-нибудь из ее вершителей и пешек порешит. С такими свинцовыми натурами, как у Димитриева, редкостно неспособными к компромиссам с совестью, в «органах» долго лямку не тянут. Он и не стал тянуть — уволился, пока не пристрелили «случайно» или пару граммов «герыча» не сунули в карман.

Лана ждала первого ребенка. В тот раз все кончилось бедой — выкидышем, и Дедим почувствовал за свою жену еще большую ответственность. Он не мог не беречь всех, кто ему дорог: жену, сестру, племянника и долгожданных своих мальчишек. Родители Дедима и Кати погибли больше десяти лет назад в автокатастрофе — с этого начались глобальные неурядицы в судьбе Катерины, и эта же трагедия закалила характер Дениса — старшего отныне мужчины в роду.

Частным сыщиком Дедим стал вроде бы случайно: то в одном агентстве помог знакомому следователю, то в другом. То олигарху жизнь спас, то дочери министра. Естественно, не безвозмездно. Короче, слухом о великом Дедиме земля столичная наполнилась как-то незаметно и быстро. Репутации молодого детектива-аналитика, который заканчивал к двадцати восьми годам психологический факультет МГУ и при этом бойцовских навыков не потерял, мог бы позавидовать и прославленный литературный сыщик. К тридцати трем слава упрочилась, хотя он не дал ни одного интервью и ни разу не появился на телевидении. Кстати, некоторые считали, что Дедим — некий фантом, придуманный российскими криминалистами для упрочения профессионального реноме в принципе.

— У вас опять двери открыты! Тоже мне, сыщики! — крикнула Катерина, заходя в квартиру брата. Она всегда внутренне ежилась от огромности и пустоты этих светлых хором.

«Никаких безделушек-пылесборников, только необходимое!» — решила Лана, въезжая в квартиру, и из нее как класс были изгнаны мелкие необязательные предметы: сувенирчики, салфеточки, украшения, картинки на стенах. В холле, открывавшемся взору входящего, находились ковер и телевизор. Больше ничего. Детям разрешалось играть на ковре, разбрасывая и не собирая игрушки. Тут же мальчишки смотрели мультики, состав которых цензурировался строгой матерью. Одежда и другие необходимые вещи прятались в необъятных, но разумно устроенных шкафах-купе. В других комнатах царил тот же минимализм — стол-стул-кровать-пара кресел. Всюду — практичные неброские шторы, которые легко стирались. И нигде никаких баночек, коробочек и тряпочек «про запас». Лана выбрасывала все, чему не находила сиюминутного применения. Чистота ее кухни могла соперничать с аптекарским залом. Единственное, где она не могла хозяйничать ни под каким видом, — кабинет мужа. Там тоже царил аскетизм в мебели, но хватало бумаг, дисков и книг, находящихся в довольно-таки хаотичном порядке. И еще Дедим любил тепло. Потому в его кабинете наличествовали толстые пледы, тапочки из овчины и ворсистый ковер. Дети же и супруга передвигались по холодному ламинату остальной части квартиры босиком. Оттого, наверное, почти не болели.

Катеринина реплика осталась без ответа: Дедим, закрывшись в кабинете, вел важный телефонный разговор, а Лана воевала со старшими мальчишками в кухне: они перессорились из-за сока, которого досталось чуть больше Андрону.

«Из-за этого светопреставления мы опоздаем на тусовку, и я не возьму все нужные интервью, не сделаю толковый материал и не получу гонорара, а получу новую порцию презрения и скандала», — подумала Катя и тут увидела свое несчастное пунцовое лицо в зеркале. «Злая, толстая бабища», — ужаснулась она своему виду. А ведь все утро потратила на укладку и макияж, который казался дома таким удачным.

— О, привет, красотка! Отлично выглядишь! — Дедим вышел из кабинета и с теплой улыбкой подошел к сестре, поцеловал ее в щеку.

— Ты не одет! — ужаснулась Катя.

— А что там одеваться-то? Стиль — casual, насколько я понимаю. Пати на открытом воздухе, концерт, лицемерные чмоки и восхищения. Ананасы в шампанском прилагаются.

— День, о твоих вечных джинсах не может быть и речи!

— Спокуха, сеструха! — поднял руку Дедим, стараясь перекричать рев отпрысков, несущийся из кухни: видно, Лана пустила в ход тяжелую артиллерию — раздала по шлепку и развела по разным углам спорщиков.

— Мои черные дорогущие джинсы с бирюзовой рубашкой — то, что доктор прописал.

— Ну, не знаю, давай быстрее. А то у меня голова лопнет от этих воплей. Я всегда заболеваю, когда прихожу к вам.

— Это с непривычки. Редко заходишь. Кстати, пить-есть хочешь или надеешься на сногсшибательный фуршет? — Дедим говорил уже из спальни, переодеваясь.

— Да я о еде думать не могу! Трясусь вся, как первокурсница. Господи, я забыла диктофон! — заверещала Катерина и полезла в сумочку в поисках профессионального орудия труда.

— Паникуешь, журналюга? — приветствовала Лана золовку, выходя из кухни с Цветиком на руках.

— Слава Богу, взяла, — прижав руку с диктофоном к пышной груди, обтянутой синим шелком, выдохнула Катя.

— Отлично, кстати, выглядишь. Молоток! И все будет прекрасно, правда, День? — Лана чмокнула родственницу в щеку и подмигнула ей. Цветик тоже широко улыбнулся тетке и протянул обсосанное печенье в дар. В такие минуты Катерина готова была признать, что обожает дедимовскую «команду».

— Все, мы ушли, Лань. — Муж, выйдя из спальни блистательно отглаженный и надушенный, порывисто обнял жену.

— Господи, «и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг!» — гнусаво продекламировала Катя, закатывая глаза.

— Вот именно, — назидательно погрозил ей брат и еще раз поцеловал сына и жену.

Почему ему вспомнилась сейчас эта фраза Кати о «навек прощайтесь»? Дедим поежился от чувства необъяснимой, но явственно ощущаемой опасности. Слева… Обжигающий пристальный взгляд. Дедим повернул голову — на него смотрел глава охраны Гладкой Павел Павлович Грунов. Дедим глаза не отвел — принял вызов. «Что это — ревность коллеги или?..»

Раскланявшись с театральным Продюсером и его женой, которым он помог год назад решить проблему с финансовым шантажистом, Дедим, найдя взглядом сестру, вольготно болтающую со смешным толстяком, пошел искать туалет. При входе в здание института невзначай оглянулся — Грунов смотрел ему вслед. Димитриев поднял глаза и прошелся взглядом по окнам особняка. Его острое зрение позволило заметить небольшое движение жалюзи на одном из окон третьего этажа. Через несколько мгновений жалюзи чуть раскрылись и тут же запахнулись.

В холле Дедима радушно приветствовала красивая брюнетка в красной юбочке. Правильно оценив заминку в разговоре, она указала налево и сказала с еле заметным симпатичным акцентом:

— Маленькая лесенка ведет вниз, там как раз нужная вам комната. — Красотка мило тряхнула головой, и Дедим увидел в ее аккуратном ушке крохотный наушник.

Подойдя к лесенке, сыщик обернулся: брюнетка замерла у входа, явно вслушиваясь в то, что ей говорили. Непроизвольно она коснулась юбки, слегка задрав ее, и Дедим увидел… рукоятку пистолета, торчащую из-за чулочной резинки. «Что за ерунда? Псевдоофициантка с оружием?» — еще больше напрягся Димитриев и сбежал вниз. В кабинке туалета он достал из кармана айфон и вошел в базу данных одной из российских спецслужб. Биография пятидесятитрехлетнего Пал-Пала казалась безупречной. Служба в ВДВ, тренерская работа: Грунов имел седьмой дан по карате. Девять лет назад он уехал с женой-биологом, сотрудничающей с одним из университетов Америки, в США. Организовал школу рукопашного боя… Ого! По рекомендации самого мэра города И. попал в охранники к Гладкой два года назад. Сразу завоевал доверие. Сильно привязан к супруге и сыну, любит спортивные машины, страстно увлекается шахматами…

«Да уж, отменный служака. Слишком идеальный и успешный…», — подумал Дедим. Он решил сунуть айфон в потайной кармашек за воротом рубахи. Лана пришила подобные ко всем сорочкам мужа для наградного ПСМ, с которым заставляла ходить своего рискового сыщика.

«Занятная игрушка», — говорил Дедим о пистолетике, видом которого и ребенка не напугаешь. Впрочем, единственный раз в жизни он его использовал при захвате насильника, который слишком настырно махал железным прутом… На вечер поэзии брать оружие сыщик не собирался, и потому, кроме телефона, в заветный кармашек прятать было нечего. «Мнительность стреляного воробья, дери ее…» — удивлялся своим действиям Димитриев, но, как говорится, на всякий пожарный… Уж больно озадачила его дамочка в мини, с наушником и пистолетом. Больше, чем необъяснимое внимание Грунова.

Выйдя из туалета, Дедим услышал крики с улицы. Рванувшись по лестнице и выскочив во дворик с колотящимся сердцем, он увидел, как огромная толпа журналистов осаждает светловолосого мужчину в темных очках, только что миновавшего рамку. На улице Замазина также творилось нечто невообразимое: набежавшие зеваки кричали восторженно и нацеливали камеры своих телефонов на фигуру нового гостя. Недоумение разъяснила Катерина, подошедшая к брату:

— Видал сюрприз?! Сам голливудский Лейтенант Смерч пожаловал. Мне «бульдожка» сказал, что он будет сниматься в роли Гумилева в новом фильме, который частично спонсирует Гладкая.

— «Бульдожка» — это твой новый знакомый? Или старый? — Дедим с облегчением выдохнул, приняв решение о ежедневном приеме пустырника, про который давно талдычила жена.

— Я ему ногу пришпилила, а он меня за это пирожными кормил. Какой-то фотограф по имени Евгений Онежский. Подохнуть! — Катя засмеялась. В кои-то веки у нее было отличное настроение.

— Ну ты, Катька, темнота-а! Это же мастер с мировым именем! Он работает на лучшие издания, а сейчас его работы выставляются в Доме фотографии.

Катя надулась и фыркнула:

— Все-то ты знаешь, даже то, что знать не можешь по определению. Задавака несчастный… Ну вот, все настроение мне испортил. Я, естественно, упустила очередной шанс. Быть может, лучший в своей жизни.

— А что, ты послала его по матери? — засмеялся братец.

— Тебя я сейчас пошлю! С ним я просто распрощалась.

— Ну так поздоровайся снова! Или лучше интервью возьми. — Денис достал сигарету из пачки и закурил, лукаво глядя на Катерину.

— Брать интервью без подготовки непрофессионально, — назидательно ответила та.

— Да брось! В этом даже есть некий шарм. Подойди и просто скажи: «Вы мне очень понравились, но я, дура, ни черта про вас не знаю. Но вы, быть может, главный шанс в моей профессиональной карьере, которая не клеится, несмотря на мой талант. Помогите уж, “бульдожка”, коровушке». — Дедим рассмеялся, глядя на покрасневшую и гневно поджавшую губы сестру. — А там, глядишь, на деловой почве образуется и что-то…

Катерина не дала ему договорить, дернув за руку и прошипев:

— Я тебя сейчас убью. И это будет главной бомбой вечера. А я стану звездой, как этот… который Смерч.

Дедим обнял Катерину за плечи и, выпустив струю дыма поверх ее головы, очень серьезно сказал:

— А ты подумай, я дело говорю.

— Дай мне свою сигарету! Мое дерьмо доставать неприлично.

Похоже, Катя и вправду задумалась, отыскивая глазами в толпе «бульдожку».

Впрочем, времени на раздумья у нее не осталось, так как толпа переместилась к сцене за миллиардершей, которую вел под руку выдающийся американский актер. За ними семенила Алина Вятская, ловившая каждое слово кинозвезды. Когда все скамейки были заняты, к микрофону вышла сияющая Ирма Андреевна Солнцева. На приветственные аплодисменты ведущая поклонилась публике в пояс и заговорила сочным голосом:

— Дорогие друзья, я искренне рада приветствовать вас на уникальном вечере «Слава Цеху поэтов!». Сегодня мы вспоминаем трех гениев: Гумилева, Ахматову, Мандельштама. Мощь поэтического слова, трагизм и значимость их жизней таковы, что мы прежде всех высокопарных фраз должны стоя, склонив головы, минутой молчания почтить память великих соотечественников. — Солнцева резко вскинула руку в сторону фотографий на заднике сцены. Глаза ее горели и наполнялись влагой, лицо было исполнено трагизма и величия.

— Да, не ошиблась бабка с ведущей, — шепнул Комик своей жене и с усилием встал, устремляя печальный взгляд ввысь.

Впрочем, почти все гости прониклись драматизмом минуты и в совершенной, будто рухнувшей на дворик тишине стояли, опустив головы. Лицо Дамы с собачкой скривилось в трагической гримасе, Депутат широко перекрестился, Певица сжала до боли руку Дочери, а Марта Матвеевна не успевала утирать платком бегущие по нарумяненным щекам слезы. Лишь у столиков с закусками некоторые захмелевшие почитатели поэзии, дожевывающие расстегаи и канапе, не выпустили тарелок и бокалов из рук, но болтовню прекратили. Заезжая кинозвезда с интересом оглядывал из-под черных очков скорбную толпу, слушая пояснения Вятской, которая выступала в роли переводчика. Телефонный звонок, вклинившийся скоморошьим воплем в скорбную минуту, сломал весь настрой. Лавки загромыхали, кашель и разговоры вернули лощеное сообщество в благополучный день двадцать первого века. Рядом с Делимом два Банкира с братски похожими мясистыми лицами снова принялись обсуждать поля для гольфа, качество которых в России, по их мнению, «было еще хреноватым». Покашливание и смешки прервало громкое обращение Солнцевой:

— Друзья! Хотелось бы сказать — единомышленники… И я верю! Верю, что мы единомышленники хотя бы в своей искренней любви к поэзии акмеистов, течению, возникшему ровно сто лет назад. Это было, говоря словами Осипа Эмильевича Мандельштама, «сообщничество сущих в заговоре против пустоты и небытия». — Солнцева взяла со столика, стоящего рядом с микрофоном, листок. Все ее движения и паузы были безукоризненны.

— «Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма. Акмеизм — для тех, кто, обуянный духом строительства, не отказывается малодушно от своей тяжести, а радостно принимает ее, чтобы разбудить и использовать архитектурно спящие в ней силы. Зодчий говорит: я строю — значит, я прав. Сознание своей правоты нам дороже всего в поэзии», — прогремела над двориком цитата, а Ирма Андреевна протянула листок в сторону бюста их автора.

Раздались нестройные аплодисменты. И тут же актриса сменила интонацию, заговорила тихо и вкрадчиво:

— А сейчас я хотела бы пригласить на сцену удивительного человека. Женщину выдающуюся. Без нее этот вечер памяти и одновременно праздник слова был бы невозможен… — Солнцева с улыбкой посмотрел на Марту Матвеевну, раскрыла ей объятия и снова с пафосом произнесла:

— Русский меценат, знаток и страстный почитатель поэзии Серебряного века Марта Матвеевна Гладкая!

При этих словах аплодисменты грянули, как залп из пушки.

Марта Матвеевна говорила еле слышно, глухим голосом, и довольно бестолковая речь ее сводилась к благодарностям: пришедшим на вечер людям; России, которая ее покорила с первого взгляда; боготворимым с юности поэтам.

Знакомый мужской голос за Катерининой спиной произнес:

— Да-а, после операции на горле Марта начала сдавать. Я-то помню, какой она была десять лет назад. Довелось лично пообщаться.

Катя будто невзначай обернулась. «Бульдожка» сидел рядом с попугайно одетым Дизайнером, который заметил:

— Но пластика лица у нее безукоризненная.

— В этом, Сева, я не специалист, — хмыкнул Онежский.

Сева смутился и, тряхнув кудлатой головой, закинул ногу на ногу.

— Когда брать оружие и где? Этот жиртрест не дал никаких инструкций — тебя это не напрягает? — шепнул Килька Веселу, когда суета вокруг столиков поутихла и официанты начали собирать остатки еды и грязную посуду.

Они сбрасывали объедки в чан и сортировали грязные тарелки в три стопы.

— Успокойся и жди. Меня ничто не напрягает, потому что я рассчитываю только на команды Отца, а его шестерки меня вообще не волнуют. Они тут не при делах. — Весел был спокоен и, как всегда, улыбчив.

Килька с ужасом смотрел на то, как нетронутые куски мяса, белой глянцевой рыбы, которую он не пробовал ни разу в жизни, десятки пирожков и пирожных отправляются в помойку бестрепетной рукой Первого Волка.

Будто прочитав мысли соратника, Весел подмигнул ему:

— Потерпи чуток, Третий. Думаю, через полтора часа мы обожремся и обопьемся так, что ты забудешь, на каком свете. Будешь думать, что на том, среди райских кущ. — Весел засмеялся, сверкнув белоснежными зубами.

Килька не знал, что такое кущи и чем там кормят. Ему бы хватило и пары бутербродов с чудорыбой, ну, для полного счастья, быть может, еще двух тарталеток с икрой, которую все эти нелюди почему-то ругали. А шампанское, красное вино и кофе ему на фиг не были нужны. Он любил чай с размешанным в нем вареньем. Кильке стыдно было вспоминать, как он не удержался, глядя на жрущих без всякого удовольствия, и слопал в один присест, нагнувшись под скатерть, будто что-то поднимая, один пирожок. Пирожок растаял во рту, и Килька даже не понял, с какой он начинкой.

— Поторапливаемся, поторапливаемся, — проходя мимо них, прикрикнул Николай Николаевич. — Через двадцать минут все должно быть чисто. В доме еще дел полно! — и охранник-половой помчался, командно махнув официанту на другом конце буфета рукой.

— А что, там тоже банкет? — удивился Килька.

— Думаю, там и будет э-э… мясной цех. Назовем это так. — Весел снова обаятельно рассмеялся. «Идиот», — подумал Килька и, взяв стопу тарелок, с осторожностью понес ее за угол дома, к маленькой двери под козырьком — там расположилась импровизированная кухня.

Под навесом курили трое: Петруччо с Арканом и сногсшибательная брюнетка в короткой юбке.

— А вы что так посуду свалили? Все побьется!

Килькины слова были встречены дружным хохотом.

— Расслабься и выходи из роли, чудик! — выдохнула ему в лицо струю дыма брюнетка. Она отшвырнула окурок.

— Держитесь меня. Получив команду, я дам знак каждому, после чего вы будете четко следовать моим инструкциям.

— Ничего об этом нам Отец не говорил. Мы слушаем только его, — возразил ей Аркан. Лицо его, как всегда, было бесстрастно.

— А так называемый ваш Отец слушает концерт! У него пока нет возможности уйти с глаз публики.

Аркан заглянул за угол, посмотрел на сцену, откуда неслись рояльные пассажи дочери эстрадной звезды, поискал взглядом Отца. Тот с видимым удовольствием слушал Шуберта.

— Лабуда с концертом затягивается. Похоже, бабка и впрямь очень сентиментальна. Но, думаю, через полчаса примемся за дело, — сказала брюнетка.

— Слушайте, Ася, а это правда актер Дориан Крофт, ну, исполнитель Лейтенанта Смерч? Я и мечтать не мог взять у него автограф, — краснея, сказал Петруччо, который пытался держаться солидно, но лишь смешно вздергивал нос и морщил лоб, отчего его круглое лицо становилось по-детски капризным.

— Да, мой мальчик, это великолепный Крофт. Наша козырная карта. И скоро он даст тебе столько автографов, что ты ими сможешь торговать полжизни. Если, конечно, не выберешь себе занятие поинтереснее.

Аркан одобрительно хмыкнул. Ему нравилась эта короткоюбочная с горящими беспощадными глазами. Он чувствовал в ней родственную породу. Волчью.

Люша стояла у окна в своем рабочем кабинете, глядела на улицу и накручивала прядь золотистых волос на палец. Она решила провести выходной день в агентстве, потому что не могла больше выносить домашнего одиночества. Ее муж, Александр Шатов — актер по образованию, всю жизнь проработавший на радио и телевидении ведущим, неожиданно получил роль в приключенческом фильме. Роль второго плана, но отнюдь не пустячную. Фильм был «костюмным», историческим, а натурные съемки происходили в Испании. И все шло замечательно: Люша держала связь с благоверным по скайпу и со дня на день ждала его приезда, но Саша… пропал. Третий день у него был выключен телефон, и в Интернет он не выходил. Люша сто раз обругала себя за то, что не взяла ни одного телефона киношников. В то же время она не была ни с кем знакома, а лезть со своей паникой в мир богемы, которая неделю может находиться в «творческом» угаре, тоже казалось ей нелепым. Кому объяснишь, что муж с женой после двадцати трех лет брака могут по три раза на дню созваниваться, соскучившись?

Люша работала в детективном агентстве «Помощь идет», штат которого состоял из двух человек: молодого детектива Влада Загорайло и его помощницы — Юлии, которую близкие звали Люшей. Быть помощником в ее случае означало не только секретарские обязанности, но и реальную, а подчас и уникальную помощь в раскрытии дел. Шатова — женщина изящная, миловидная, но с характером бойцовским, обладала завидной наблюдательностью и аналитическим умом. На ее счету было два серьезных уголовных дела, которые чуть не стоили доморощенной сыщице жизни. Количество мелких дел, касавшихся в основном супружеских измен и слежки за бизнес-конкурентами, перевалило за полтора десятка. Агентство существовало немногим больше полугода, но довольные клиенты рекомендовали своим знакомым «Помощь идет», и сарафанное радио заработало бойко. Даже слишком. От некоторых дел приходилось отказываться из-за нехватки времени и человеческих ресурсов, хотя Влад нередко привлекал к расследованиям своих бывших коллег, оперативников.

Накануне Владислав снова угодил в больницу. Ножевое ранение печени время от времени давало о себе знать. Но в этот раз все, похоже, было значительно серьезнее. Врачи обнаружили активно растущую опухоль. Загорайло срочно положили на операционный стол. И Люша не могла сегодня дозвониться не только до своего мужа, но и до жены Влада — Наташи, которая неотлучно находилась при благоверном. Юлия не знала, как прошла операция, не знала, каково состояние ее старшего коллеги, она ничего не знала! Вот недаром говорят о беде, которая не ходит одна. И сыну Косте сыщица звонить не решалась. Он улетел на конференцию в Токио, где должен был делать очень сложный доклад с непроизносимым названием, из которого сыщица помнила лишь слово «семантика».

В общем, осталась Люша в полном, отчаянном одиночестве и теперь стояла у окна и задумчиво смотрела на роскошную иномарку у подъезда. Она еще не могла привыкнуть к тому, что эта норовистая красавица — ее собственность, заработанная за один день, без особых усилий. Только сейчас сыщица почувствовала, что ее работа и впрямь заслуживает наивысшей оценки. Именно так ей и сказали на Петровке: пять с плюсом вам, госпожа Шатова.

Юлия вновь вспоминала, как стремительно все произошло три дня назад…

Тогда Шатова с присущей ей настырностью снова и снова рубила рукой перед лицом медлительного добродушного оперативника Миши. Он и впрямь походил на ручного медведя, в пухлые лапы которого просилась кадушка с медом, как на лубочной картинке. Миша безропотно, в двадцатый раз, на скорости прокручивал видеозаписи: похитители трижды позволили пообщаться родителям с дочерью по скайпу. Адреса скайпов вычислили, но их обладательницы — однокурсницы престижного института — в ужасе таращили глаза и, похоже, в самом деле понять не могли, кто и как мог воспользоваться их данными.

Несколько дней назад семнадцатилетняя Оля Молчанова, дочка директора «На-банка», была похищена с целью выкупа в миллион долларов. После второго контакта в Сети полицейские нашли подвал рядом с подмосковным Климовском, где держали дрожащую от ужаса, со связанными руками и ногами девочку. Подвал-то нашли, но бандиты успели перевезти заложницу в новое место. И тут началось самое мучительное. Они перестали выходить на связь. Полтора дня родители Оли метались в безумии между угрозыском и домом, но, наконец, киднепперы подали голос. По телефону. А после снова включили скайп. Увидев девушку, Люша содрогнулась: на скуле, над бровью, на шее зияли кровоподтеки. Оля не могла говорить — только плакала и кричала:

— Отдайте им эти проклятые деньги! Или пусть меня добьют!

Она протянула к камере связанные кулачки — веревки в кровь истерли ее узкие запястья. Девочку, видимо, держали на земляном полу — лицо, руки, ноги, одежда были в грязи.

— Они не дают мне есть и ходить в туалет! Мама! Спаси меня! Этой ночью, если денег не будет, меня убьют!

Благо, запись не увидела мать Оли, которую увезли на «Скорой» в больницу с гипертоническим кризом.

Дознаватели склонялись к тому, что угроза будет исполнена. Не сомневалась в этом и Люша.

Впрочем, пару часов назад отец Оли сообщил, что нужную сумму он обналичил и отказывается от всякого вмешательства сыщиков, так как будет передавать деньги, «строго следуя инструкции ублюдков».

Люшу к этому тяжелому делу привлек брат банкира, которому неделей ранее детективное агентство «Помощь идет», и в первую очередь Юлия Шатова, помогло схватить с поличным офисного вора. Конечно, выслеживание трусоватого менеджера и поиск бестрепетных вымогателей не шли ни в какое сравнение, но все же Люшу допустили к «мозговому штурму», не слишком, впрочем, обращая на нее внимание. Ну, суетится блондиночка с серьезным видом, и пусть суетится. Благо, с глупыми догадками и предложениями не лезет — все на монитор глазеет. А что глазеть? И так очевидно, что сегодня Молчанова содержится в низком деревянном сарае с искусственным освещением. Таких тьмы и тьмы на российских просторах.

Люша не могла сосредоточиться при первых просмотрах: ее парализовывали крики жертвы. Потому сыщица убрала звук и несчетное количество раз пересматривала на разной скорости видео, отмечая необъяснимым, шестым чувством, что в последнем включении «что-то не так», но не могла понять — что именно.

Час назад в кабинет пришел вальяжный оперативник Миша, и теперь они вместе изучали материал, силясь увидеть какую-то подсказку, в существовании которой Миша сильно сомневался. Мелькание на экране искаженного болью и ужасом лида, взмах рук, откинутая в бессилии голова со спутанными сальными волосами до плеч… Нет! Ничего… Люша бессильно обмякла на кресле, а Миша, шумно вздохнув, с остервенением почесал голову двумя руками — была у увальня такая экспрессивная привычка.

Именно этот жест опера заставил Люшу подскочить и рвануться к монитору с загоревшимися глазами:

— Увеличьте! Голову ее увеличьте… Ну, наехать можно на ее макушку?! — Шатова рубила рукой перед лицом Миши, в недоумении хлопающего глазами.

— Стоп! Прекрасно… Теперь дайте посмотреть мне ее голову на двух других включениях, — приказала Люша, щеки которой загорелись нездоровым румянцем.

— Да это просто… чудовищно, — пробормотала она, отшатываясь от экрана. Поднявшись с кресла, сказала категорично:

— Немедленно проводите меня к вашему руководству…

Через шесть часов, глубокой ночью, следуя инструкциям похитителей, отец Оли приехал в подмосковный поселок, где уже притаилась группа спецназа. Операция прошла молниеносно. После дождя проселок развезло, и двое парней, а правильней сказать — мальчишек, в масках из вязаных синтетических шапок лежали вниз лицом, в наручниках аккурат в центре непролазной лужи. Опергруппа проводить необходимые следственные действия не торопилась.

— Пусть полежат малек, подумают… — глядя на поверженных шантажистов, махнул рукой полковник Соболев — мужчина высокий, грузный и основательный. Он оставил задержанных на попечении группы захвата и сел в машину к банкиру Молчанову: отец прижимал к груди свою драгоценную дочь, которая то плакала, то истерично смеялась.

— Ну что, поговорили откровенно, Виктор Павлович? — испытующе глядя на Ольгу, спросил полковник.

— Да вот что-то… — гладя Олю по голове, растерянно пожал плечами Молчанов.

— Ольга, я хочу вам задать прямой вопрос. На него все равно ответят через пять минут ваши друзья… Когда вы задумали это изуверское преступление?

Оля, дернувшись в отцовских руках, с негодованием воззрилась на следователя.

— Раскаяние смягчит вашу вину, — сурово погрозил полковник пальцем и, болезненно скривившись, тихо произнес: — Маму-тο пожалейте. Она, как-никак, под капельницей, в предынфарктном состоянии.

— Папа, он врет! Блефует! От беспомощности, — зашипела Ольга, лицо которой исказилось в злобной гримаске. Отец выпустил ее из рук, непроизвольно отшатнулся, с отчаянием пробормотав:

— Но у тебя действительно чистые волосы у пробора… Шампунем пахнут…

На следующий день Юлия поджидала у подъезда своего дома водителя, который намеревался привезти для нее некое вознаграждение от Молчанова, хотя гонорар за работу был выплачен накануне сполна. Но Виктор Павлович настаивал на «благодарности» категорично.

И вот около Люши остановился новейший «мерседес-купе» красного цвета. Водитель банкира оказался лощеным красавцем средних лет: он вышел из-за руля, будто покинул заседание совета директоров какого-нибудь несусветного холдинга. Не представившись и скупо улыбнувшись, мужчина протянул Люше… ключи от машины:

— Это был подарок Оле от папы на восемнадцатилетие. Не сложилось… Завтра помощница Виктора Павловича подвезет все необходимые документы на ВАШУ машину.

Люша, глуповато раскрыв рот от неожиданности, переводила взгляд с «мерседеса» на руку водителя, которому надоело стоять в позе просителя, и он ткнул брелоком в шатовскую ладонь. Сыщица не могла вымолвить ни слова, хотя вопросы о самочувствии старших Молчановых, об участи Ольги проносились в ее голове. Впрочем, что попусту сотрясать воздух риторическими вопросами? Юля понимала, насколько драматична ситуация в семье финансиста после разоблачения дочери.

— И все же как?! КАК вы поняли про Олю? — выпалил вдруг мужчина, у которого порозовели скулы.

Сыщица заговорила с видом провинившейся ученицы:

— Я поначалу неосознанно отметила диссонанс в ее облике. В принципе удивляюсь, как сразу-то мне не бросилась в глаза очевидная для любой женщины вещь: голова салится с корней. А уж такие пышные волосы, как у Оли, сродни моим, и вовсе не могут висеть грязными сосульками и пушиться у пробора. Значит, она мыла голову после подвала — на втором включении голова выглядит несвежей. И значит…

— Ну да, логика понятна, — покачиваясь с мысков на пятки, сказал водитель, не поднимая на Люшу глаз. — Явное вранье с грязным пыточным застенком, использование грима, значит, и все остальное — театр… Ну, прощайте… — кивнул «водитель-директор», так и не взглянув на Люшу.

Юлия кинулась за ним с криком:

— Стойте! Я не могу, нет, не могу принять такое вознаграждение! Это для меня просто… дикая ситуация, — она протягивала обернувшемуся мужчине ключи от «купе», на алое сияние которого не могла даже коситься.

— Ничем не могу помочь, я — исполнитель, — сухо сказал водитель, взглянув на Люшу холодно, глаза у него оказались черными, непроницаемыми.

— A-а, наконец-то «тойота» за мной приехала. — Мужчина стремглав подошел к черному джипу, который, поглотив его, через мгновение испарился со двора. Люша оглянулась: может, и дьявольское «купе» исчезло? Нет, смиренно стояло, будто умерив блеск и поджидая новую хозяйку. Шатова подошла к машине, дотронулась до теплого капота, прошептала:

— Я ни при чем. Честное слово.

Ей вдруг показалось, что «мерседес» философски вздохнул в ответ…

Сегодня Люша впервые села за руль своей новой машины. Движение по пустой Москве было фантастическим. Сыщице казалось, что она неспешно плывет в люксовой каюте непотопляемого корабля. Неторопливость движения была обманчива. Юля судорожно скинула ногу с педали газа, когда на Новом Арбате разогналась до ста десяти километров в час при субъективном ощущении скорости не выше шестидесяти. Сейчас, глядя на чудоиномарку, она признавалась себе, что готова отказаться и от нее, и от всех благ и драгоценностей мира за информацию о муже, с которым явно что-то случилось. Она это остро чувствовала. А своей интуиции сыщица верила безоговорочно: та не подводила ее ни разу в жизни.

Люша схватила зазвеневший телефон со стола и горестно мотнула головой: звонила Полина, соседка по даче с какой-нибудь ерундой по поводу перекопки огорода. Юлия была страстной садоводшей, но, получив работу, агрономический энтузиазм умерила.

— Юль, ты новости не смотрела трехчасовые? — спросила Полина встревоженно.

Люша окаменела: неужели что-то о съемочной группе?!

— Нет…

— Да Илюшку, мне кажется, показывали. Он в кадр попал, и так я разнервничалась!

— Подожди, какого Илюшку?

— Ну ничего-то ты не помнишь! — рассердилась Полина. — Племянник моей сослуживицы Зои, которая в тюрьме погибла по ложному обвинению.

Люша прервала Полину:

— А, ну вспомнила! Субтильный мальчишка с затравленным взглядом, жил у тебя какое-то время летом.

— Да я его все время стараюсь опекать. Мальчишка-то хороший и круглый сирота — ни-ко-го у него в целом свете. — Полина всхлипнула. — И ты понимаешь, что меня тревожит, он явно связался с компанией дурной…

— А что он вообще делает?

— Электрик на стройке. Я один раз за лето зазвала его и поняла, что стал он другим человеком. Как подменили парня! Во-первых, стал этим… как их, которые ногами дерутся?

— Тэквондо, что ли, занимается?

— Ой, это я не знаю. Но все тренировался, все ногами-руками лупасил и главное — стрелял!

— В кого? — опешила Юля.

— Да не в кого, что ты несешь! В кружок нарисованный, в цель! Вроде из спортивного пистолета. Это он говорит — из спортивного, а там шут знает…

— Поля, желание мальчишки стать мужественным, научиться драться и стрелять — довольно похвально. Тем более он так беззащитен.

— Да он дикарем стал! Жестокий, какие-то слова все говорит странные, как закодированные.

— Ну, сленг, жаргон, — попыталась встрять Юля.

— А как объяснить, что он официантом вдруг заделался, к сладкой жизни потянулся?! Я только что его в репортаже видела, какое-то мероприятие в центре Москвы, всякие разодетые тузы, девицы, и он с улыбочкой чай подносит.

— А что плохого, если парень решил подработать? По мне, лучше за барной стойкой стоять, чем в холоде с гастарбайтерами на стройке якшаться.

— Юля! — вскрикнула Полина в нетерпении. — Парня надо спасать! Спасать!

— Да что я-то могу сделать?! — закричала в ответ сыщица.

— Я тебя прошу, Бога ради, поезжай ты на это мероприятие, возьми Илюшку к себе на пару дней, поговори или… я не знаю! Ты понравилась ему тогда на даче, я же видела.

Люша категорично возразила:

— Поля, это просто несерьезно! Во-первых, я понятия не имею, о какой тусовке ты говоришь, но явно закрытой и серьезной, раз ее по телику показывают. Во-вторых, это вообще может оказаться не Илья, а плод твоей фантазии…

— Илья, говорю тебе, Илья! — вклинилась Полина.

— И главное, как я могу взрослого пацана привезти силком домой? Он же не котенок, не рыбка в банке!

Полина помолчала и трагически изрекла:

— Юлия, ты можешь все! А если не хочешь, считай, что это мой заказ тебе как сыщику — выследить человека. Человека в опасности!

— Полина, ты перечитала детективов, — вздохнула Юля.

— Да я их вообще не читаю!

Это была чистая правда. Одинокая Полина упивалась любовными романами.

Добившись от соседки, что вечер связан с поэзией, потому что показывали портрет Ахматовой, стихотворение которой «Сжала руки…» Полина не раз декламировала по телефону бросившему ее мужу, Юлия вошла в Интернет. Узнав всю информацию о вечере поэзии на улице Замазина, она решила ехать. «Будет хоть на что-то время убить — все равно мыкаюсь…» — решила она, припудрилась и сложила кое-какие вещи в сумочку. Через пять минут «мерседес» заурчал и отчалил от неказистого подъезда в Огородной слободе, где «Помощь идет» снимала две комнаты. Через десять минут Люша парковалась в Иваницком переулке, в двух шагах от перегороженной для проезда красными ленточками улицы Замазина. Сыщица посмотрела на часы: было без четверти четыре.

Концерт шел своим чередом. Молодой актер мучительно топтался у микрофона, забыв слова гумилевского, пророческого в жизни поэта стихотворения «Рабочий». Вспомнив, наконец, строфу про отлитую «пулю, что меня с землею разлучит», он докричал стихотворение и сконфуженно ретировался. Под рукоплескания к микрофону вышел (правильнее сказать — выплыл) Беня Дыков. Огромный, несуразно одетый для гламурного пати, благодушно настроенный поэт-журналист, плевавший на политес и условности, был подкупающе естествен. Публика, начавшая было покидать скамейки, замерла, ожидая от этого чудного стихоплета эксцентричной выходки. Девицы вытягивали шейки в сторону сцены, мужчины со значением и улыбками переглядывались. И Беня выдал! Зычным, прекрасно поставленным голосом:

— Я благодарен Марте Матвеевне Гладкой за приглашение на вечер, посвященный выдающимся русским поэтам. Но не могу не высказать своего твердого убеждения, да простят меня достопочтенные организаторы, — он кивнул в сторону Марты и ее бодигардов. — Смаковать «Мартель» и севрюгу под памятником нищего при жизни, бесприютного, истерзанного пытками и мученически убитого поэта Мандельштама, тело которого лежало без погребения три месяца у стен пересыльной тюрьмы под Владивостоком, а потом было сброшено в братскую могилу… кощунственно.

Дыков поднял голову и с силой откашлялся. После чего во дворике стало так тихо, что можно было различить веселенький мотивчик из окна прошелестевшей по соседнему переулку машины.

— Но я снимаю шляпу перед Мартой Матвеевной за то, что сегодня в центре Москвы такие разные, быть может, не близкие по духу люди слушают строки Гумилева и Мандельштама. Мне это приятно в первую очередь как учителю русской словесности, каковым я до сей поры остаюсь. К сожалению, мы очень поверхностно знаем свою литературу. И мало знаем о людях, ее создававших.

Позволю, господа, лишь одну цитату. Ахматова пишет в своем дневнике об Осипе Эмильевиче, с семьей которого была дружна. Обратите внимание на сдержанный, если не телеграфный стиль изложения, который до предела усиливает ощущение трагизма времени. У расстрельной стены, знаете ли, витийствовать не тянет. Упоминаемая Надя Мандельштам — это любимая жена поэта.

Беня достал из кармана камуфляжной куртки блокнот, задрал его над своей кудрявой головой, стал читать, делая ударение на каждом слове:

— «Второй раз его арестовали 2 мая 1938 года… В это время мой сын сидел на Шпалерной уже два месяца. О пытках все говорили громко. Надя Мандельштам приехала в Ленинград. У нее были страшные глаза. Она сказала: «Я успокоюсь только тогда, когда узнаю, что он умер».

И снова повисла тягостная пауза. Гладкая выглядела растерянной, у нее горели лоб и щеки. Первые ряды силились делать отстраненные, все понимающие лица. На последних. рядах подвыпивший актер, примелькавшийся в сериалах про бандитов, в которых он органично смотрелся уркаганом, да и в жизни был парнем незатейливым и бесшабашным, негромко сказал соседке в бриллиантах:

— Отжег по полной. Сам гений, едрёныть…

Соседка отвернулась и полезла в сумочку за платочком.

Беня же, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Я, господа, хотел прочесть стихотворение Осипа Эмильевича, но, думаю, это лучше сделает одна из прекраснейших актрис нашего театра и кино, великолепная чтица и знаток поэзии, народная артистка России Оксана Пучкова.

Раздались аплодисменты, которые немного разрядили обстановку, до предела накаленную речью «поэта и парохода», как звали Дыкова на радио.

Пучкова, поднимаясь на сцену, порывисто обняла Беню и, встав перед микрофоном, начала вдохновенно читать одно из самых известных стихотворений поэта «За гремучую доблесть…».

При словах:

«…Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей…» —

раздался оглушительный грохот: один из официантов уронил поднос с бокалами.

Килька получил тычок в спину от Весела за косорукость и мандраж.

— Пора! — сказал Первый Третьему, и Килька, переступая через осколки битого стекла, нырнул за ним в подсобное помещение в торце дома. Там уже переодевались в камуфляжные штаны и куртки Аркан и Петруччо. За ними наблюдал Николай Николаевич, успевший надеть армейские ботинки и жилет.

— Проверь оружие. — Николай Николаевич, сосредоточенный, подтянутый, протягивал Кильке «Макарова». Третий волк быстро проверил обойму и передернул затвор.

— Порядок! — сказал он, засовывая пистолет в наплечную кобуру, сжав губы и глядя вызывающе на новоявленного начальника.

— Вот это правильно, — удовлетворенно кивнул Николай Николаевич, оценив ловкость обращения «щенка» с оружием, и протянул Кильке «Калашникова».

В подсобку вошли еще три парня, которые раньше сновали по двору в костюмах половых, а теперь были экипированы так же, как и Волки.

Последней к группе захватчиков присоединилась Асенька. Она осталась в своей юбочке и блузке, только туфли на каблуках сменила на красные кеды.

— Действуем по моей команде. Четверо — на один край группы заложников, трое — на другой. Держите равный интервал. Впрочем, это вы отрабатывали, так ведь? — она переводила взгляд с Волков на «чужаков» — так их окрестил про себя Килька. Ребята были так же молоды, как и Волки, но казались крепче, спортивнее и держались гораздо развязнее: жевали резинки и сплевывали. Они явно чувствовали себя комфортнее Волков.

— Что дальше? Отец ни слова не говорил нам о таком… составе группы, и план, я вижу, меняется на глазах, — процедил Аркан, лицо которого побелело от ярости.

— Все гораздо труднее, чем предполагалось сначала, и все мы должны работать на результат. Ваш Отец все объяснит позже. Если вы не сваляете дурака. — Асенька усмехнулась. — А сценарий пока тот же. Побольше драйва, господа террористы! — она рассмеялась. Впрочем, обернувшись к сцене, стала предельно серьезной, и в ее жестах появилась хищная грация. — Счет на минуты. Предельно аттеншн!

Люша стояла у рамки и театрально заламывала руки перед охранниками:

— Там племянник мой, и с ним может случиться приступ, если не передам лекарство. Это срочно!

— Мадам, — благодушно отвечал амбал в костюме и галстуке, — об этом не может быть речи. Давайте лекарство, я сам передам. Впрочем, сейчас проконсультируюсь… — мужчина заговорил что-то в неприметный микрофон. Лицо его вдруг вытянулось, он испуганно сказал: — Есть! — и резко повернулся к Люше, которой и след простыл…

— Что за баба?! К кому она?! И каким образом вы упустили Димитриева?! — наушник Николая Николаевича едва не взрывался от негодующего голоса Трунова.

— Павел Павлович, баба — пустое. Наверняка воздыхательница Крофта с автографом. А Димитриева из туалета выудим за минуту.

— А ты уверен, что он в сортире?!

— Ну а где ему быть? Публичности господин не любит… — мямлил рыжеусый толстяк.

— Чтобы через минуту он был на исходной позиции вместе со всей этой шушерой! — взревел Пал-Пал.

Он стоял в комнате связи рядом с невозмутимым юнцом-компьютерщиком. Мальчишка, который до того сидел на прослушке, был брошен на самый ответственный отныне участок — во двор.

— Что в пустой монитор уставился?! — излил остатки раздражения на надменного сопляка телохранитель Гладкой. — Твое дело теперь — камеры! Отслеживай этого сыскаря. Он, я чувствую, еще преподнесет нам нечаянную радость.

Пал-Пал переключил внимание на микрофон, незаметно подколотый к воротничку сорочки:

— Рамка, слушайте меня! Освобождаем улицу от машин и людей. Церемонии отставить, действуем по крайнему сценарию! — Тут Грунов перешел на английский: — Крыша, готовы?! Предельное внимание! Я надеюсь, ребята, на вас.

— Порядок, Пал-Пал. Ждем объекты, действуем, как только фигуры замрут, — ответил хрипловатый голос невидимого собеседника по-английски.

— И море успокоится, — пробормотал Грунов и стал напряженно смотреть в камеру, фиксирующую центр двора.

Люша дала деру, поняв, что ее разоблачат через считаные минуты. Она свернула в ближайший переулок от улицы Замазина и пошла вдоль стены, огораживавшей институтскую территорию, высматривая лазейку. Нет! Ни единого шанса проникнуть на вечер не представлялось! «Не судьба. И я очень старалась…» — вздохнула сыщица, решив вернуться к машине и ехать домой.

— Че, не пускают буржуи на свои ассамблеи? — раздался старческий голос от подъезда монументального дома, стоящего напротив института. Люша обернулась на деда, сидящего на лавочке. Видимо, абориген разживался одежонкой у родных и знакомых, потому что наряд его был, мягко говоря, эклектичен. На голове — вязаная женская шапочка в красно-белую полоску, на ногах — знаковые для молодежи ботинки «мартинсы», донельзя потрепанные, на плечи накинута синяя пашмина — выцветшая, но вроде целая.

— Не пускают… — улыбнулась ему сыщица.

— А что, очень хочется приобщиться? Поэзию любишь? — хитро прищурился дед.

— Мне надо! Очень надо, дедушка. Правда, — горячо заверила Люша.

Дед встал и подошел к ней. Он оказался одного роста с маленькой Шатовой. Глаза его буравили ее лицо, но старичок выглядел безобидным и вполне доброжелательным.

— Вообще — это плевое дело, — сказал он тихо, продолжая изучать Юлю.

— Так помогите! — всплеснула она руками.

— А дай мне свой шарфик, — дед склонил голову к плечу и облизнул тонкие губы.

— Красный в клеточку? — хмыкнула Люша.

— Вот аккурат к моему жилету! Ну, жалко для выручившего тебя старика? Какой-то тряпки жалко? — заклянчил он.

— Да ничуть не жалко! Берите! — Люша сняла шарфик и с улыбкой протянула его моднику.

— Вот спасибочки, — дед с загоревшимися глазами принял шарфик, с блаженной улыбкой понюхал его и тут же ловко повязал на шею европейским узлом. Потом, расправив гордо плечи, махнул Люше: — Ну, пошли, если такая смелая. Окажемся сейчас в подсобке — стенок не касайся, перепачкаешься. Все заброшено, так что и плесень, и побелка валится… И под ноги, под ноги смотри! — увещевал дед, когда они подходили к торцу дома, где находилась едва приметная дверь в тон серой стене. Оглянувшись по сторонам, дед достал из кармана брюк связку ключей, еще раз обернулся, потом поглазел на окна и вставил ключ в замочную скважину. Дверь распахнулась, и мужичок подтолкнул Люшу.

«Кажется, я снова ввязываюсь в какую-то дурацкую авантюру», — мелькнуло в голове сыщицы, которая сжала в кармане курточки баллончик с газом. Она не расставалась с ним никогда, побывав в смертельно опасных передрягах.

— Ой! Темень-то какая! — сказала, пропуская деда вперед.

— Чай, не восемнадцатый век, имеется лампочка Ильича, чтоб ему в геенне гореть не догореть, — пробурчал старожил.

Щелкнул выключатель, и перед Люшей появился слабо освещенный узкий коридорчик.

— Мы тут и продукты, и всякий скарб хранили лет пятьдесят назад. А сейчас вон трубы новые пустили, каморку опечатали, да руки-то не из задницы растут, а голова не соломой набита, — высказался старик и будто погрозил Люше ключом.

— Я тут шестьдесят пять лет живу, и еще двадцать, может, проскриплю, мне все хозяйство знать положено! Тоже мне — замок… Тьфу — и всех делов!

— А сколько же вам лет, дедуль?

— По паспорту — 76, а по жизни — все 79. Но это длинная история, ты давай, топай осторожненько.

— А куда мы попадем? — спросила Юля, мелкими шагами продвигаясь по затхлому коридору.

— Тут своя пикантность, — хихикнул дед. — В девчачью раздевалку под тренажерным залом.

— Ну вы и жучо-ок, — засмеялась в ответ Люша.

— А вот это зря! Я мужчина порядочный, и никакие извращения меня не влекут. У меня любовница молодая есть. Валюшка с Маросейки. Такая вот, как ты, — дед захихикал, а Юля остановилась и посмотрела на него с изумлением. Дед смутился:

— Ну, может, чуток постарше.

— Как же вас звать, милейший Дон-Жуан? — поинтересовалась сыщица.

— А тебе зачем на вечер надо? — вопросом на вопрос ответил провожатый.

— С одним человеком пообщаться необходимо, — ответила Юля.

— Ну-ну… — поджал губки мужичок и отрекомендовался: — Тогда Василь Иваныч я.

— Как Чапаев? — улыбнулась Люша.

— Типа того, — в ответ снова хихикнул дед. — Ну все, толкай дверцу. Там ступеньки в подвал институтский.

Василь Иваныч убрал от двери пару прислоненных досок и ногой подвинул кирпич.

— Подвал не заперт? — удивилась Шатова.

— Так я ж при тебе баррикаду разобрал! Они, институтские, думают, что дверь заколочена с нашей стороны. А с той-то никаких запоров. Только на моих преградах дверка-то и держится. Значит, пойдешь по ступенечкам вниз. Там осторожней — еще грязнее. А там уж, после подвала с хламом, за железной дверью — красота. Евроремонт и все такое. В раздевалке окажешься.

— А железная дверь тоже открыта?

— Э-эх, башка моя старая… — дед долго крутил связку ключей, снял с колечка один и дал его Люше. — Я на всякий случай на улицу дверь открытой оставлю. Вдруг что…

— Вот спасибо вам, Василь Иваныч! — с чувством поблагодарила Люта.

— Спасибо на плечи не накинешь, — поправил завязанную узлом пашмину дед. — Ты мне после какой аксессуар бедовый подаришь. Ну, может, ненужный… — опустив голову, пробурчал Василь Иваныч.

— Конечно, подарю! Ну-у… булавку для галстука!

— Нет, лучше кольцо для шейных платков, — быстро выпалил дед, видимо, готовый к такому обороту. Юля с готовностью кивнула.

— А ключ как вернуть?

— Да у меня, думаешь, дубликата нет? — отмахнулся модник. — Ну, бывай, ищи на голову приключений, сыщица…

Люша вздрогнула от этих слов, но Василь Иваныч оставался невозмутим.

Миновав подвал, Юля поднялась по лестнице и уткнулась в железную дверь, которую с легкостью открыла ключом. Она оказалась в светлом коридоре. Наверх вела добротная каменная лестница, а справа была незапертая женская раздевалка. Сыщица заглянула в нее. Большинство шкафчиков оказались распахнуты, на одной из лавок валялась женская футболка.

«Ну, Василь Иваныч! Ты, никак, по случаю девчачьи вещи прикарманиваешь! Потому и ключ…» — догадалась Люша. В этот момент она услышала тяжелые шаги в коридоре и громкий мужской голос:

— Я что, терминатор? В туалет сходить не могу?! И ничего я не бросал оружие! Все со мной…

Другой голос, видимо, принадлежащий человеку, стоящему на верхней площадке лестницы, что-то произнес неразборчиво.

Первый, приближаясь к раздевалке, крикнул:

— Да проверено сто раз уже! Нет его здесь! За двором нужно следить, там сейчас пойдет потеха.

Люша едва успела юркнуть в один из шкафчиков, прикрыв дверцу и сложившись со страху невообразимым образом, в виде эмбриона. Чувство смертельной опасности погнало сердце в галоп. Юлия определенно вляпалась в какую-то чудовищную историю. Шаги прозвучали совсем близко, но, видимо, «голос» лишь заглянул в раздевалку. Он прошелся по коридору вперед-назад, ткнул с силой запертую железную дверь в подвал и зашагал вверх по лестнице, что-то бормоча про камеры, расположением которых, видимо, был страшно недоволен. («Слава Богородице, железную дверь я заперла!» — мысленно перекрестилась Люша.) Высунув голову из шкафчика, она огляделась, долго вслушивалась и, убедившись, что вблизи никого нет, вылезла из неудобного укрытия, с трудом разминая затекшие ноги. В панике она помчалась к двери, прочь из этого пугающего дома: к подвигам любопытства ради Люша была не готова. И тут за ее спиной раздался тихий, но властный мужской голос: «Стоять! Руки за голову…»

Концерт завершился, и Ирма Андреевна пригласила всех к памятнику Мандельштаму для общей фотографии.

— Все, господа, все-все до единого! Марта Матвеевна просит сплотиться нас, и каждому впоследствии будет дана памятная карточка! — взывала со сцены ведущая. Бомонд, разбившийся на пары и группки, болтая, медленно стал подвигаться к бюсту, основание которого было усыпано красными и белыми розами.

Пример организованности подала сама Гладкая, встав около бюста с голливудским актером, который, сняв очки, что-то с улыбкой говорил миллиардерше. В ответ она мило краснела. Наконец, толпа выстроилась в несколько рядов, и фотограф Марты Матвеевны стал командовать, чтобы некоторые подвинулись вперед-назад или стали теснее друг к другу. Длилось это довольно долго. Ситуацией воспользовались московские журналисты и взахлеб щелками фотоаппаратами. К каждому из них подходили охранники и просили подождать в холле института, дабы не нарушать качество кадра своей суетой и вспышками. Фотографам пришлось подчиниться.

Екатерина оказалась вновь соседкой «бульдожки», хотя вовсе об этом не заботилась. Она, поглядывая на пресс-секретаря Марты Матвеевны, которая всунула с любопытством голову между своей благодетельницей и кинозвездой, твердо вознамерилась взять интервью именно у этой девицы и даже придумывала яркое обращение к Вятской. Но портретист Онежский отвлек Катю:

— Приятная неожиданность! Мы снова вместе. Я весь концерт любовался вашей шеей.

Катерина невольно тронула предмет его любования. Каштановые волосы Димитриевой были забраны наверх, один локон спущен на плечо, другой — на щеку. Прическа вроде держалась.

— Я уверен на сто процентов, что вы фотогеничны.

Катя вспыхнула и замотала головой: «Как раз наоборот!»

— Вас снимали плохие фотографы, я бы…

Он не договорил, так как всех попросили нацепить улыбки, замереть и смотреть в объектив.

— Внимание, господа! — крикнул фотограф и… раздалось несколько коротких хлопков. Два охранника Олигарха и телохранитель Главы думской Фракции, которые не оставляли своих подшефных ни на минуту, стали оседать под визг толпы. Они были убиты снайперскими выстрелами, которые раздались с крыши особняка. Артистка Пучкова в оцепенении смотрела на красную дыру, зиявшую во лбу огромного телохранителя парламентария. Глаза парня с изумлением уставились в небо. Впрочем, происшедшее, казавшееся Оксане Петровне бесконечной чередой кадров замедленного фильма, длилось считаные секунды. Бодигард рухнул и погреб под тяжестью своего тела вопящую чтицу. На все это с ужасом взирал слуга народа, оставшийся без охранника и растерявший вмиг свою показную экспрессивность.

— Какого дьявола?! — жалобно выкрикнул он, обернувшись к Марте Матвеевне, замершей с раскрытым ртом, после чего попытался рвануться из визжащей толпы.

Первый порыв людей — бежать сменился движением прижаться друг к другу, спрятаться за спину соседа: бомонд был взят в кольцо вооруженными официантами, переодетыми в бойцовскую форму. Семь юнцов нацелили автоматы на заложников.

— Черт, «Калашниковы»! — вскрикнул Адвокат, в лоб которого было наставлено оружие, и сел на корточки, прикрыв голову руками.

Олигарх же оказался мужчиной рисковым. Он выхватил пистолет из наплечной кобуры одного из своих убитых телохранителей и вскинул в ярости руку. Но не успел взвести курок, как взвыл от боли и сложился пополам, схватившись за простреленное плечо. Асенька, занявшая место фотографа, который неуклюже шлепнулся, уронил аппарат, встал на четвереньки и пополз к выходу, где его за шкирку поднял громила-секьюрити и приказал стоять рядом с собой, безупречно «нейтрализовала» оказавшего сопротивление Олигарха. Выстрелив, она перекинула свой браунинг в левую руку и взяла мегафон у Николая Николаевича, который также держал под прицелом любителей поэзии.

Двое боевиков, выскочивших из дома, вклинились в толпу, чтобы отнести трупы к сцене. Теряющего сознание Олигарха подхватил один из «чужаков». Он втащил миллиардера в институт.

— Твари! За яйца подвесить, к стенке! — вопил Экономист. Его ударил прикладом по затылку Петруччо, глаза которого были расширены и будто налились безумием. Экономист, схватившись за голову, упал в объятия известной Оппозиционной Журналистки, смотревшей на происходящее с исследовательским прищуром. Она будто прикидывала, как по поводу скандального вечера «вмажет» власти завтра в эфире.

— Вы сходить с ума, идиоты?! Прекращать безобразная выходка! Пал-Пал! Где Пал-Пал?! — дрожащим голоском вскрикнула Марта Матвеевна, сбиваясь с правильного русского языка, топая ножками и замахиваясь на Асеньку кулачком. К миллиардерше прижимался побелевший Дориан Крофт.

Катя, которой происшедшее казалось съемками дурацкого фильма, посмотрела в глаза боевику, оказавшемуся в шаге от нее. Вздрогнув, она прошептала: «Мамочка…»

Глаза красавца-блондина были исполнены такого холода и ненависти, что голос внутри Димитриевой четко произнес:

— Конец. И тебе, и Ваньке…

— Денис! — крикнула вдруг Катерина, оглядываясь по сторонам, но ее с силой схватил за плечи Онежский и прошептал в ухо: — Молчите, молчите… Сейчас лучше молчать.

— Перебор, Марта Матвеевна, с креативом, перебор! — истерически верещал Комик, на котором висла жена, в ужасе вращая глазами и крича.

Впрочем, большинство женщин кричали не переставая. Мужчины же словно находились в оцепенении, так как их здравомыслие все еще цеплялось за объяснение происходящему, как плохо разыгранному фарсу, устроенному сбрендившей американской бабкой. Ирма Андреевна схватила руку стоящего рядом с ней Бени, который был предельно серьезен и пытался набрать на мобильном какой-то номер. Телефоном пытался воспользоваться не он один.

В гвалт вклинился четкий голос Асеньки, усиленный мегафоном:

— Стоять неподвижно и молча! Руки по швам! Никаких звонков. Опустить руку! — заверещала Асенька, и Весел ткнул автоматом в седого мужчину, что-то пытавшегося сказать в айфон. Гаджет из руки мужчины выпал, а сам он едва удержался на ногах.

У рамки телохранители и пришедшие им на помощь два бойца отгоняли выстрелами в воздух машины вип-персон и собирающихся на улице Замазина людей. В крики ворвался вой полицейской сирены. Из машины патрульно-постовой службы выскочили двое полицейских с автоматами.

— Наконец-то! Полиция! Сколько времени телились! — раздавались крики заложников. Но вздох надежды сменился новым взрывом криков. Боевики успели пустить оружие в ход: одного полицейского убили в голову, другого — в шею. Дикие вопли сменились мертвенной тишиной.

— Русская форма. И морды тоже явно не чеченские. Они все, по-видимому, наши, и вполне профессиональные, заразы, — шепнул Кате Онежский.

— Они уже убили Дениса… Они вычислили и убили, — ответила Катя, стуча зубами.

— Бросьте. Он в туалете. Никуда не денется. Притащат в общую кучу.

— Да что вы знаете! Он мент! В смысле сыщик… — Катю забил озноб, из глаз полились слезы.

— Спокойно. Нужно продержаться совсем немного. Чуть-чуть… Они будут что-то требовать, и им это дадут. Это вам не Домбровка с захватом рядовых москвичей. Я одних госдумовцев семь человек насчитал. А есть еще парочка бывших и парочка нынешних министров, и народные артисты — не фунт изюма! А Крофт, которого, похоже, просто парализовало! Тю-у!

Звезда Голливуда и вправду выглядел полуобморочным. Он стоял прямо и неподвижно, вращая голубыми глазищами, исполненными не столько ужаса, сколько безмерного изумления. В него с двух сторон вцепились Марта и ее пресс-секретарь. И если Вятская реагировала на все экспрессивно, Гладкая казалась человеком, которого того и гляди хватит удар. Она часто дышала, глядя вниз, залившись нездоровым румянцем.

Катя же смотрела на Онежского, вцепившись в рукав его кардигана, и успокаивалась от одного звука уверенного голоса. Она ничего не понимала из того, что он говорил, но сосредоточенное, мужественное лицо этого человека, который совсем перестал походить на «бульдожку», внушало ей доверие и рождало чувство защищенности.

Николай Николаевич и двое его сподручных, двигавшиеся вдоль группы заложников, не церемонились «со сливками общества». Били прикладами, сколачивали людей в кучу потеснее, материли и снова били. Сбежавшую от Дамы собачку один из парней схватил за хвост и швырнул в памятник. Собачка шмякнулась на кучу роз, взвизгнула и умчалась в кусты. Дама упала без сознания на Архиерея. Архиерей, бормоча Иисусову молитву, пытался удерживать Даму на руках, чтобы она не рухнула на асфальт.

— Отставить панику! Никаких жертв нам не нужно. Молчать! Слушать мои команды! — пыталась перекричать толпу Асенька.

В ее наушнике раздавался твердый голос Трунова:

— Хватит канителиться. Гнать всех в дом. Старуху с Крофтом и дурой Вятской — в студию. Минута!

Эти же команды слышал и Николай Николаевич, который сделал короткий круговой жест, и боевики стали теснить людей к подъезду.

— Господа, спокойно и без паники идем в здание института. Вечер продолжается. Впрочем, мы постараемся вас надолго не задерживать! Все мобильные средства связи и оружие, если таковое имеется, сдаем, — командовала Асенька.

— Так вот почему всю травматику позабирали У рамки, паскуды! — крикнул рясхлябанный Актер и хотел плюнуть в подошедшего Николая Николаевича. Тот коротким жестом ударил смельчака по шее. Актер рухнул на землю, и его за шиворот отволок к стене дома один из «чужаков».

Заложников начали заталкивать в подъезд, где уже стояли под дулами автоматов фотографы и журналисты, у которых также отобрали все средства связи и камеры. Мужчин обыскивал Николай Николаевич, женщин — Асенька. Телефоны сбрасывались в огромный полиэтиленовый пакет, который держал один из боевиков. Через считаные минуты пакет буквально ходил ходуном от звонящих и вибрирующих гаджетов.

— Хорошенькие мишени из ненавистных тебе мобильников получатся, правда, Второй?! — крикнул Петруччо Весел, контролирующий хвост очереди заложников.

Тут Рыжую девушку-тусовщицу стало тошнить, и Первый Волк схватил ее за длинные волосы и крутанул от себя, удерживая жертву на вытянутой руке.

— Вот она, моя санитарская молодость! — хохотнул он, хлопнув девушку по ягодицам. — Благодари Бога, что ботинки мне не загадила. Попить тебе, красотуля, дадут в желтом домике, — он так же резко развернул девушку к себе, когда ее рвота прекратилась.

Девушка с запавшими глазами и черными кругами вокруг глаз начала рыдать, прося пощады.

— Ну не ной. Полчасика — и поедешь к своему папику. Или кто там у тебя? — Весел с силой толкнул девушку в толпу.

— Полегче, Первый. С девками героем быть легко. И мерзко… — процедил на ухо Веселу Килька, который должен был зайти в дом последним, осмотрев двор. Губы его посинели и тряслись. По вискам катился пот, а глаза были расширены и горели то ли отчаянием, то ли сумасшедшим азартом.

— Я всегда говорил, что ты сразу сдуешься и все дело испортишь, — шикнул на него Первый, но отвлекся на одетую в черное бархатное платье дебелую даму, дергавшую его за рукав и взывавшую с плачем:

— Мне нельзя нервничать! У меня завтра судебный процесс по делу единственного сына, я просто обязана дожить…

Даму ткнул в спину Петруччо, который чувствовал, что все затягивается и двор с минуты на минуту может быть атакован спецподразделениями, которые наверняка уже оповещены о происходящем. Попасть под пулю или очередь Петруччо совсем не хотелось. Его кровь при виде чужой безнаказанно пролитой крови вскипела и била неистово в голову: «Месть! Свобода! Власть! Богатство!»

— Процесс уже пошел, тетя. Молчи и молись. — Петруччо с силой толкнул женщину к Асеньке.

Когда Люша замерла и подняла дрожащие руки, ее ловко и бесцеремонно обшарил кто-то сзади и крутанул к себе лицом.

— Кто вы и что тут делаете? — спросил Дедим, держа баллончик сыщицы в руках и глядя настороженно.

— Я… я — частный детектив, и через пару-тройку минут здесь будет подкрепление, так что не советую!.. — Что именно Люша не советовала, произнести она не смогла, так как дыхание перехватило и зубы выдали громкую дробь.

— Коллега, значит. Интересно… — выдохнул Дедим. — И каковы ваши сведения по поводу этого странного мероприятия?

— А в-вы кто? — попыталась с вызовом спросить Шатова.

Дедим достал из внутреннего кармана пиджака визитку. То, что перед ней детектив, немного успокоило Люшу, и она заговорила быстро и четко.

— Я ничего не знаю относительно этого мероприятия. Попала случайно и отнюдь не с парадного входа по просьбе подруги. Ее родственник, мальчишка лет двадцати, странным образом оказался здесь в числе официантов. Впрочем, это долго рассказывать. Но, похоже, Полина не ошиблась. Что-то не так? Усиленная вооруженная охрана, камеры… Что все это значит?

— Я бы тоже хотел понять. Но нам лучше не показываться организаторам на глаза. Они пытались искать меня по всему дому, а я вроде вас умудрился сложиться в одной из этих кабинок. — Дедим озадаченно посмотрел на шкафчики. — Ума не приложу, как я это проделал.

— Со страху! — выпалила ему в лицо Люша. — Нужно бежать отсюда, и я знаю как! Ключ от подвала у меня есть, так что…

— К сожалению, бежать я никак не могу. А вот вам…

Дедим не успел договорить, так как до них донеслись с улицы три коротких выстрела и затем истошные крики заложников.

— Бегите! — гаркнул сыщик на оторопевшую Люшу и метнулся было вверх по лестнице, но, услышав шаги, спрятался под лестничным пролетом. Он махал Шатовой рукой и что-то шептал. Но на сыщицу будто столбняк напал. Она не могла сообразить, что может снова попытаться юркнуть в шкафчик.

Огромный молодой боец с банданой на голове и автоматом в руках, сбегавший вниз, замер, увидев женщину. Поняв, что опасности она не представляет и напугана не меньше тех, кто визжит на улице, он засмеялся:

— Что, кудрявая, заблудилась? От стаи отбилась? Пошли, овечка, на место.

Видя, что тетка на его приглашение не реагирует, он перемахнул через несколько ступенек, чтобы в два прыжка оказаться рядом с упрямицей:

— Времени у меня нет с тобой возиться, рыба отмороженная…

В этот момент на его шею обрушился удар такой силы, что боевик рухнул, как выпущенная из рук кукловода марионетка. Глаза его закатились.

— Вы его убили? — зашептала в ужасе Люша, глядя на сосредоточенного Дедима, который тащил боевика к двери подвала.

— Оглушил. Но и убить для профилактики было бы не грешно, — пробурчал, проверяя оружие террориста, детектив. Автомат он взял себе, а вынутого из наплечной кобуры «Макарова» протянул Люше.

— Если вы не намерены убегать, то можете поучаствовать.

Люша затрясла головой:

— Я… н-не умею…

— Ну так какого черта еще стоите?! Марш отсюда!

— Покажите один раз — как? — Шатова, удивляясь себе самой, протянула руку к пистолету.

— Взводите, целитесь, стреляете, — кратко пояснил Димитриев, взводя курок. — Нет… Вам лучше не целиться, а просто стрелять, направив руку туда, откуда идет опасность. И давайте вытащим «мальчика» за дверь, которую вы запрете, убегая. В подвале ему будет спокойнее. И нам тоже.

«Киногерой выискался! Крепкий орешек местного калибра», — думала Люша, помогая выпихнуть Дедиму здоровяка за дверь.

Тут новый взрыв криков потряс здание. Сыщики не могли видеть, как рухнули на землю полицейские у рамки, но Дедим в отличие от Люши расслышал глухие выстрелы-хлопки.

— Все, бегите! Игры окончены, — крикнул он, засовывая «Макарова» за брючный ремень и устремляясь с автоматом в руках вверх по лестнице.

На принятие решения Люше традиционно понадобились считаные мгновения. Она заперла дверь, отрезав громилу от своих подельников, и привычно рубанула рукой. «А вот никуда не уйду! В конце концов, я “Помощь идет” или “Помощь убегает”? Чему быть, того не миновать!»

— И баллончик пусть отдаст, «орешек»… — пробормотала Шатова, рванув вверх по лестнице за Дедимом.

Генерал МВД Иван Иванович Смелов с недоумением разглядывал ММС, полученное от давнего знакомого — некогда мелкого советского управленца, затем успешного бизнесмена, а ныне — члена думской фракции. Подпись под странной фотографией гласила: SOS! А на первом плане самой фотографии были видны женские расставленные ноги, за которыми… лежал молодой мужчина с безжизненным лицом. На лице, по всей видимости, и хотел сконцентрировать внимание депутат, но изображение получилось смазанным. Впрочем, красное пятно на лбу мужчины генерал разглядел отчетливо.

Смелов прекрасно помнил, что депутат не отличался склонностью к алкоголизму и экстравагантным выходкам. Он набрал его номер, но на звонок никто не ответил, лишь механический голос, как водится, попросил оставить сообщение.

— Чертовщина… — буркнул Иван Иванович. Пожевав губами, он встал с дивана и подошел к окну. Распахнув его, крикнул: — Леля! Ты новости смотрела?!

Жена Леля сидела на кресле-качалке в саду, закутавшись в плед. Она вздрогнула, проснувшись.

— Господи, ни минуты покоя! Какие новости, Ваня? Мы же только Гену проводили!

Семейство сына было шумным, внуки капризничали и веревки вили из бабки с дедом, потому генеральша с облегчением задремала, избавившись от отпрысков. Иван Иванович захлопнул окно и решил позвонить своему заму, но, покрутив телефон в руках, отложил его.

— Нет, чушь какая-то… — мотнул он головой и пошел в гостиную, чтобы включить телевизор. И сразу попал на спецвыпуск новостей на круглосуточном московском канале. Красотка-ведущая серьезно вещала:

— …возможно, бандитское нападение имеет подоплекой политическую акцию, направленную на подрыв российско-американских отношений, которые в последнее время и так нельзя назвать безоблачными. Подробности — у нашего корреспондента, который находится рядом с улицей Замазина.

Но репортаж генералу посмотреть так и не довелось, потому что оба его мобильных — личный, который знали лишь самые близкие люди, и служебный — зазвонили одновременно. Иван Иванович схватил служебный, непроизвольно вытянувшись в струнку, — звонил министр полицейского ведомства.

— Здравствуйте, Иван Иванович. Вы в Москве? Оповещены о происшествии на улице Замазина? — сухо спросил министр.

— В общих чертах, — откашлявшись, сказал Иван Иванович.

— Ну так входите в частности! Немедленно беритесь за руководство этого дела. Похоже, оно серьезнее, чем кажется на первый взгляд, и головную боль заработает ФСБ, но пока… Не мне вам объяснять, чем чревато промедление. Впрочем, две смерти наших людей — более чем достаточная жертва подонкам, как вы думаете? Я уже побывал на месте и теперь жду вашего рапорта.

Начальник дал отбой, и генерал сказал «Есть!» отрывистым гудкам.

— Лле-ля! — взревел он, метнувшись к окну. — Немедленно собирай меня! В Москве ЧП!

И он снова схватился за телефон. На этот раз личный, который буквально разрывался от звонков заместителя, полковника Петра Петровича Оробцова.

Из его рассказа следовало, что на гостей поэтического вечера, затеянного американской миллиардершей, произошло нападение некой преступной группы, в числе которой находятся охранники Гладкой. Выстрелы и крики из двора частного института услышали жители близлежащих домов. Через пять минут на месте были две патрульные машины. К тому моменту охранниками Гладкой или людьми, выдающими себя за таковых, у институтских ворот были убиты два сотрудника ГИБДД. Согласно фотографиям, сделанным одним из жильцов соседнего дома с чердачного окна, вооруженные люди — молодые мужчины, все европейской внешности — заталкивали людей в здание института. Пятнадцать минут назад место преступления оцеплено группами ОМОНа. Но во двор проникнуть пока не представляется возможным: на крыше находятся снайперы, также двор простреливается с первого этажа. Полковник Северянин чудом не попал под автоматную очередь.

— Чудо ни при чем. Они просто отгоняют наших. Что лишние жертвы плодить? — предположил генерал.

Его заместитель вдруг замолчал, а потом начал говорить что-то другому собеседнику, который, видимо, только что вошел в его кабинет.

— Нет, товарищ генерал, количество жертв их мало волнует. Только что мне принесли видеоотчет с поднятого по тревоге вертолета. Около дома три трупа. Уже опознаны. Так… убиты выстрелами в голову охранники олигарха М. и… Бог мой, телохранитель Т.!

— Главы фракции «Наша великая Родина»?! Ясно, Петр Петрович. — Смелов свирепо отбросил таблетки глицина, протянутые женой. Из расслабленного дачника в потертых штанах и майке он на глазах превращался в грозного стража закона: подтянутого, резкого в движениях, с цепким взглядом из-под насупленных кустистых бровей. Быстро одеваясь в белоснежную рубашку и отглаженный костюм с помощью смиренно-молчаливой жены, привычной к подъемам по тревоге и уже вызвавшей водителя, он отдавал короткие указания в телефон:

— Все сведения о составе охраны миллиардерши, ее обслуги, друзей и родственников. Полный список гостей вечера. Желательно вместе с данными на их близких. Детальный план института и двора: коммуникации, чердаки, подвалы. Словом, все это вам и так понятно, Петр Петрович.

— Да, Иван Иванович, список гостей почти готов. Родственники, конечно, паникуют — некоторые заложники успели позвонить, прежде чем их затолкали в институт и отняли средства связи, — отозвался Оробцов.

— Если это не банальное ограбление заложников, ждем с минуты на минуту требований от… ублюдков, — сказал генерал, садясь в машину, которая тут же рванула со двора. Обернувшись к заднему стеклу, Иван Иванович увидел, как Леля мелко крестит его вслед.

Юлия уткнулась в спину Дедима, не успев выбраться из подвала в холл на первом этаже.

— Тише! — шикнул Димитриев, грубо отпихнув ее назад. Шатова едва не рухнула вниз по каменным ступенькам.

Из холла с парадной лестницей, по которой в эти минуты гнали заложников, слышались крики, женский плач и ругань террористов. Предосторожность Дедима была оправданной: сыщики оказались в паре шагов от бойца, стоящего к ним спиной. Видимо, на нем был контроль за лесенкой, по которой поднялись случайные сотоварищи, но из-за смятения бомонда, который ну никак не хотел покорно, а главное, быстро выполнять команды бандитов, внимание громилы было приковано к происходящему у центрального входа. Он нервно перетаптывался и все дальше удалялся от лесенки в подвал.

Дедим спустился на две ступени вниз, поравнявшись с угрюмо пыхтящей Шатовой, и с яростью прошептал:

— Самое худшее из возможного. Это захват… В заложниках моя сестра!

— Отдайте мой баллончик и пистолет, — прошипела в ответ Люша.

— Вот ваш баллончик, и немедленно уносите ноги. Я вам приказываю! — стиснув зубы и едва сдерживаясь от гнева, процедил Дедим, ткнув баллончик в руку Люше и снова пребольно толкнув ее.

— Да плевала я на ваши панические приказы! — схватившись за стену, пискнула Шатова. — Чем стоять без толку и ждать, когда нас прошьет очередь, лучше позвоните своим боссам из уголовки и…

— Да вы просто умница! Айфон! План дома! Должна быть еще лестница! — схватил Люшу за плечи Дедим. Глаза его вспыхнули азартом и лицо расплылось в улыбке. Сыщик дернул коллегу за руку, и они сбежали в подвал, под лестницу.

«Да он очаровашка, хоть и ужасно груб!» — изумилась Шатова метаморфозе, произошедшей с дубовым солдафоном, каким Денис Димитриев показался ей сначала.

В этот момент сыщики услышали приближающийся шум вертолета. Он уже в третий раз барражировал над зданием института. Все это время Дедим копался в своем айфоне. Едва стих звук мотора, как сверху, из здания института, раздались выстрелы. С первого этажа также стреляли очередями.

— Неужели опять пытаются штурмовать? — скривился Дедим.

Но выстрелы стихли.

— Да звоните в ФСБ, МВД, куда там еще! Слышите?! — нетерпеливо вскрикнула Шатова, приплясывая на месте от страха и бездействия.

Димитриев внимательно посмотрел на испуганную женщину и очень спокойно сказал, подняв руки и засовывая айфон в потайной кармашек:

— Во-первых, я тоже плевал на ваши панические приказы. Во-вторых, спецслужбы уже все знают, вы же слышите вертолет и выстрелы! Впрочем, освобождать ЭТИХ заложников грубыми силовыми методами никто не будет, а значит, у нас уйма времени, пока будут тянуться переговоры. В-третьих… — тут Дедим сделал паузу. Он приблизил свои сузившиеся глаза стального цвета к глазам Шатовой. Люша почувствовала запах изысканного одеколона. Вдруг все происходящее стало видеться Люше со стороны, в замедленном ритме. Два человека — изящная блондинка и сногсшибательный брюнет стоят очень близко, всматриваясь друг в друга, то ли перед решительной схваткой, то ли перед… Голова Юлии налилась тяжестью, ноги стали подкашиваться, а мозг, только что посылавший сигналы бедствия, вдруг выдал томную мыслишку-провокаторшу: «За таким мужчиной пойдешь по одному его кивку. Хоть на край света…»

— А в-третьих, — вернул сыщицу к действительности сухой голос детектива, — я одиночка. Только когда работаю один, все получается, в ином случае — летит в тартарары. Так что и ваше присутствие, коллега, — на слове «коллега» Дедим усмехнулся, — портит все дело. Убегайте через подвал. Если террорист очнулся, сумейте воспользоваться баллончиком!

— Да почему бы вам не сообщить о незащищенном подвале спецназу или кому там, группе «Альфа», «Бета», «Гамма»? — потрясая кулаками перед лицом надменного фанфарона, шипела Люша.

Дедим снова лучезарно улыбнулся и схватил ее кулачки своей рукой:

— А вы мне в самом деле нравитесь, коллега! Жаль, имени своего так и не назвали. Впрочем, Гамма вам очень подходит.

— Я Юлия! Юлия Шатова! — выдернула свои руки из цепких пальцев детектива Люша. — И вы мне СОВСЕМ не нравитесь, хоть я и запомнила ваше имя, Денис. — Юлия отвернулась, так как врать, глядя в глаза человеку, она не умела.

— Так вот, Юлия, — серьезно сказал Дедим, вновь вернув взгляду и голосу стали. — В заложниках моя сестра, и возможный организатор этого захвата прекрасно о ней осведомлен. Рисковать ее жизнью я не могу и не хочу. Так что никаких «Альф», бегущих через подвал, когда на втором этаже могут в полторы минуты быть в упор расстреляны пять десятков человек, и первой из них — моя родная сестра, я не допущу. Тут нужно действовать иначе…

Заложников загнали на второй этаж, в актовый зал. Действия террористов были слаженны и четки. Семь юнцов снова взяли в кольцо людей, сбитых в кучу около сцены. У дверей зала встала Асенька и высоченный боец с внешностью фотомодели. Он сверкал белозубой улыбкой и демонстрировал безупречный загар холеного лица. Килька, «державший» вместе с Веселом правый край заложников, возненавидел этого американского выскочку более других «чужаков», на которых даже армейская одежда сидела как парадная форма для показушной фотографии. Килька посмотрел на Аркана, стоящего на левом краю, рядом с чернявым «чужаком», и понял, что думают они примерно об одном и том же.

«Где Отец? Почему ни словом не обмолвился о том, что их ждет на самом деле? И каких сюрпризов еще ждать?» Предчувствие катастрофы накатило огненной волной, «Калашников» в руках задрожал, и Килька на мгновение опустил оружие. Он тут же поймал хищный взгляд Николая Николаевича. Глаза «старшего официанта» были красны и, как показалось Третьему, безумны. Он пристально наблюдал за оцепеневшими от страха людьми, прохаживаясь от одного края сцены к другому, и вдруг рявкнул:

— Сидеть!

Большинство тут же повалилось на паркетный пол. Но один из Депутатов — тот, который прислал фотографию генералу, неожиданно рванулся вперед:

— Довольно-о! — командным баритоном взревел он. — Мы требуем встречи с главным организатором этого бедлама! Идиотского фарса, который будет пресечен через считаные минуты группами «Альфа» и «Вымпел», неужели это непонятно?!

Николай Николаевич расплылся в улыбке, глаза его приобрели вполне дружелюбное выражение. Он подошел к смельчаку, поднял руку и слегка махнул ладонью. Раздались четыре автоматные очереди в потолок. Стреляли «чужаки», так как Волки не были готовы к подобным командам. С потолка сорвался и вдребезги разбился об пол огромный плафон. Благо, Катерину дернул в центр кучи Онежский, и люстра не задела ее. Но прошлась по плечу Бени, который и в толпе умудрялся держаться особняком. Поэт охнул и схватился за руку. Рев людей потряс стены. Когда в зале воцарилось настороженное молчание, вновь заговорил Николай Николаевич. Он, посмеиваясь, стряхивал с головы деревянную труху, которая струйкой высыпалась из дыры в потолке.

— А вот теперь, господа законодатели и прочие деятели искусств, я попрошу вашего почтеннейшего внимания. Первое и главное! Подчинение командам и спокойное поведение. Зачем нам жертвы и прочие ужасы? У нас есть некоторые требования к руководству этой страны. Надеюсь, оно проявит заботу о славных гражданах своей Родины, любящих поэзию, и не будет тянуть с решением.

Вкрадчивую речь прервал громкий выкрик:

— Туалет! Женщине нужен туалет и немедленная врачебная помощь! — требовала Ирма Андреевна, которая поддерживала голову теряющей сознание Рыжей. Актриса не могла избавиться от гадкого чувства невольной вины за случившееся. Она не испытывала и тени страха перед этими сумасшедшими людьми и их оружием. Ирма Андреевна с поражавшей ее саму твердостью осознавала, что не боится смерти. Она свято верила в то, что предначертанного не миновать. Солнцева думала лишь о муже и дочери. И очень жалела несчастных, попавших на этот поэтический вечер ужасов.

— Милая госпожа Солнцева! Вы, конечно, чудесная ведущая и всякое такое, но отныне сценарий составляется без вашего участия. В туалет господ будут сопровождать по одному, — с поклоном к ней обратился Николай Николаевич.

— А врач?! Вы же видите, что Бенедикт Дыков нуждается в помощи и эта девушка нездорова.

Николай Николаевич что-то сказал в потайной микрофон, и в зал стремительно вошел еще один боевик с упаковкой минеральной воды. Он откупорил одну из бутылок и протянул ее Солнцевой. Тут же к нему стали протягивать руки и другие заложники.

— Спокойно, господа! По очереди. А вы что же, господин Дыков, серьезно ранены осветительным прибором? — хмыкнул командир боевиков, глядя на Беню, сидящего на полу и держащегося за плечо.

— Да уж постараюсь не помереть, не надейтесь. Лучше побеспокойтесь о жизни раненого Олигарха М. За этот «базар» вам придется отвечать по полной программе. Это уж к гадалке не ходи.

— Заткнись! Ни слова больше, если не хочешь распрощаться и со второй рукой! — нацелил пистолет на журналиста Николай Николаевич.

— А я и с первой рукой проблем не испытываю. Так, мяско пощипывает… — вызывающе вскинул голову «человек-пароход». Но его с силой ткнул в ногу Министр, прошипев:

— Молчите, вы не на митинге! Зачем дразнить параноика?

Впрочем, «параноику» Николаю Николаевичу, известному в криминальных кругах под кличкой Свищ, было не до препирательств с бесстрашными заложниками. Он получил команду от Пал-Пала немедленно идти в студию, где находились Гладкая и Крофт. Выбегая из двери, Свищ жестом приказал Асеньке занять его место у сцены.

Асенька, подойдя к пленникам, взвизгнула, вскидывая браунинг:

— Ни одного лишнего слова! Для вас отныне существует лишь два глагола — пить и писать.

— Глагола, мать честная! Грамотная какая, — закрыв глаза и утирая платком испарину со лба, высказалась опрометчиво громко актриса Пучкова. Она растерянно оглянулась, услышав после короткого хлопка грохот разбившегося вазона, украшавшего сцену. Пуля пролетела аккурат над головой народной артистки. Ее соседка — Певица, обхватив голову своей Дочери, истошно завизжала.

— Последнее предупреждение для самых ту пых, — прошипела Асенька. — Бить без промаха — моя профессия.

Дедим, прислушиваясь к тому, что происходит наверху, по привычке полез за сигаретами в карман, но одернул себя.

— Думаю, пора! Когда они усмирят людей, у них появится время на мои… наши поиски. Главное сейчас — найти вторую лестницу в этом доме, которая на одном плане указана, а на двух других начисто отсутствует. Эта интернет-свалка слишком часто подводит.

— Не знаю, о какой лестнице речь, но я вам и без плана скажу, что по всему торцу дома, вдоль которого я шла, ища лазейку, идет пожарная лестница. Где она начинается? На первом этаже, слева от холла, видимо… И значит, там должен быть какой-то коридорчик с выходом на эту самую лестницу, — пыталась мысленно сориентироваться Люша.

— Знаете что, Юлия? — сказал, решительно выдохнув, Дед им. — Я дам вам пистолет! Оставить напарника безоружным просто нечестно.

И он протянул ей «Макарова», вынутого мгновенным жестом из-за пазухи.

— Спасибо, что не парабеллум, уважаемый Остап Ибрагимович, — ехидно поддела Люша сыщика, с опаской принимая оружие.

Дедим реплику принял и парировал другой цитатой из «Двенадцати стульев»:

— Да уж, лед тронулся, господа присяжные заседатели!

В этот момент в подвале раздался грохот. В железную дверь начал дубасить очнувшийся террорист. Дедим метнулся к двери, хватая ключ, брошенный ему Шатовой. Она поняла указующий жест детектива и встала у подножия лестницы, готовая принять во всеоружии «гостей» сверху. Но, видимо, крики заложников и ситуация во дворе, который уже был в плотном кольце спецназа, не давали бандитам возможности расслышать звуки снизу.

Приоткрыв дверь в подвал, Димитриев ударом ноги опрокинул террориста и выпадом в скулу отправил его в нокаут. Еще раз хорошенько пройдясь кулаком по его голове, Дедим вытащил ремень из штанов бандита, скрутил ему руки. Концы ремня привязал к трубе. Валявшуюся на полу бандану всунул громиле в рот. Заперев дверь, сыщик помедлил пару мгновений, а затем вынул из кармашка айфон и набрал номер своего бывшего начальника, полковника Оробцова.

— Петр Петрович! Это Денис Димитриев. Я звоню из здания института на улице Замазина… Да, как всегда в нужном месте в нужное время… Да, снова везение… Никакой достоверной информации. Но предполагаемый мной организатор — Грунов, охранник Гладкой. Точной цифрой бойцов не обладаю. Более того, самого захвата не видел, укрылся в подвале. Один боевик мной обезврежен, оружие его у меня. Да, проникновение через подвал возможно, но… — голос Дедима прервался. — В заложниках моя сестра… Хочу попытаться проникнуть в возможный штаб террористов, который, по некоторым признакам, находится на верхнем этаже. Если выберусь на пожарную лестницу в торце дома — прикроете?.. И еще! Со мной случайно оказалась одна женщина. Впрочем, на нее, похоже, можно положиться. В любом случае бросить я ее не могу… Да… Есть!

Полковник Оробцов отсоединился и внимательно посмотрел на своего шефа, генерала Смелова, в кабинете которого находился во время разговора с Дедимом. Начальник и подчиненный представляли собой разительный контраст. В отличие от крупного и значительного генерала полковник был худ и суетлив. Его тонкие руки, узкое лицо, светлые глаза находились в постоянном движении. Оробцов сделал телефон на громкую связь, когда общался с Димитриевым, так что Иван Иванович, пять минут назад прибывший в свой кабинет и только начавший изучать список охранников Гладкой, слышал разговор до единого слова. Полковник знал, что первым должен высказаться генерал. Так было принято. Иван Иванович, почесав кустистую бровь и пожевав губами, — жест, выдававший предельное волнение, спросил, глядя испытующе на подчиненного:

— Насколько можно доверять этому Димитриеву? Он уволился, насколько я помню, по формальной причине. В чем была суть? И почему вокруг него бывает шумиха в прессе? Гений сыска нашего века? — хмыкнул генерал.

Полковник заерзал на стуле:

— Он индивидуалист, чистоплюй. Ушел в коммерцию. В смысле в частный сыск. А причина… да никакой — собственное желание. Не такой уж редкий случай. И сыщик, уверяю вас, самый заурядный. Все остальное — пустая шумиха, как вы справедливо выразились.

— Словом, вы ему не очень доверяете.

Генерал сделал ударение на слове «очень».

— Вы о возможной связи Дедима… в смысле Димитриева с террористами?! — искренне изумился Оробцов.

Смелов отмахнулся.

— Я о том, что он напортачит там, и получим мы полсотни человек российской элиты с простреленными… — генерал не договорил, снова махнув рукой.

— Не приведи Господи, конечно.

— Он профессиональный спецназовец. Если сможет хоть какое-то время передавать сведения из центра захвата — честь и хвала, как говорится. Но… я думаю, он обречен, Иван Иванович.

— Короче, прикрывайте его и загадочную мадам, если и в самом деле полезут на стену, а там уж… да… — Генерал поднялся из-за стола и начал ходить по кабинету.

В этот момент на столе зазвонил стационарный телефон. Министерский.

Генерал выслушал короткую речь начальника и, сказав: «Слушаюсь!», положил трубку.

— Ну вот и все! Отбой, Петр Петрович. ФСБ начинает подготовку к операции и ведет переговоры с террористами. Скажи этому гению, пусть уходит через подвал, пока не поздно.

Оробцов попытался дозвониться до Дедима, но тот уже отключил телефон.

Когда сыщик появился рядом с Люшей, она увидела, что он предельно сосредоточен и будто напружинен.

— Ну что, Юля, время! — сказал Дедим, сжимая «Калашников» двумя руками.

— Оружие вот так, обеими руками держите перед собой, но вперед не лезьте, будьте все время за моей спиной. И выключите мобильный! Станет весело, если он в самый ответственный момент запиликает… Я, кстати, все же звякнул одному полковнику, когда успокоил нашего бунтаря в бандане. Обидно будет, если нас «снимут» со стены свои. А так, Бог даст, прикроют.

Поднявшись по лестнице и выглянув в холл, Димитриев увидел, что боевик, стоявший ранее у них на пути, находится около высоких окон в холле вместе с двумя другими бандитами-секьюрити, которые теперь обороняли здание. Сделав уродливые пробоины в стеклах, они держали под прицелом двор, чтобы в любой момент пустить оружие в ход против полицейских.

На втором этаже раздались автоматные очереди, после которых что-то оглушительно грохнуло и забренчало: это разбилась люстра. Боевики, дежурившие у окон, стали справляться по рации, нужна ли помощь. В ответ их так обложили, что они приникли к стеклам.

Тут-то Дедим с Люшей и воспользовались подходящей минутой. Сверху раздавались шаги, выкрики и ругань, которые явились отличным шумовым фоном, чтобы сыщики проскользнули за спинами боевиков в коридор, ведущий налево. Он оказался очень коротким — справа и слева по одному маленькому классу для семинарских занятий, а впереди — удача! — и в самом деле виднелась узкая застекленная дверца на пожарный балкон. Сыщик дернул дверь, но она была заперта.

— Это чтобы студенты благополучно сгорели заживо? — буркнул Дед им.

— Чтобы курить не вздумали на балконе, — тихо парировала реалистка Шатова. После чего, едва не всунув нос между створками двери, прошептала на ухо Дедиму:

— Она открыта. Просто к новому учебному году ее покрасили, и створки прилипли одна к другой намертво. У меня так на даче было. Но если дернуть очень сильно, грохот выйдет немаленький…

Дедим странным, как показалось Люше, раздосадованным взглядом смерил коллегу и шепнул в ответ:

— Подождем…

Ждать пришлось не более минуты. Сверху снова что-то загрохотало, а на улице, к вящей радости сыщиков, сработала автомобильная сигнализация. Тут-то Дедим и дернул ручку двери изо всех сил, и створка, хрустнув, подалась.

Небольшая студия на третьем этаже, где террористы удерживали «вип-заложников» — Марту Гладкую, Дориана Крофта и Алину Вятскую, служила институту художественной мастерской. Вдоль стен стояли мольберты с прикрепленными листами, на которых были похожие изображения: кувшин, накрытый полотенцем, половинка украинской паляницы и граненый стакан, служащий вазочкой для колосков пшеницы. Заложники сидели на стульях в центре студии под прицелом вызванного Свища, имея возможность лицезреть работы студентов. Марта Матвеевна, несмотря на панику и гнев, который она уже в должной мере излила на «убийцу, предателя и мерзавца» Пал-Пала, даже шепнула Алине:

— Третий справа натюрморт очень хорош.

Пресс-секретарь в очередной раз подивилась выдержке и чувству юмора своей благодетельницы, которая в любой ситуации умудрялась не только не терять присутствия духа, но и внушать спокойствие близким ей людям.

В отличие от миллиардерши голливудский актер был до предела взвинчен, порывался вскакивать со стула и беспрестанно требовал то американского консула, то посла, то телефонного разговора с самим президентом.

Когда в студию вошел Грунов, Крофт чуть не схватил его за грудки, но был сбит с ног Свищом. Пал-Пал приказал подчиненному встать у двери, а сам, услужливо подставив Лейтенанту Смерч стул и протянув бутылку минералки, сказал ласковым тоном по-английски:

— Господин Крофт, если вы не ведете себя умно, я нуждаюсь просить нашего врача дать вам психотроп. Очень сильный психотроп для покоя. Доктор свободен — он делал первую помощь олигарху. Не надо примеривать русского финансиста, который, наверно, не пишет сейчас правой рукой.

— Змею, анаконду пригрела… — прошептала, сокрушенно кивая головой, Марта Матвеевна. На ее реплику Пал-Пал не отреагировал.

Крофт же, напившись воды и откинувшись на стуле, сказал с презрением:

— У вас отвратительный английский! Вы приезжаете в нашу страну и, даже не научившись говорить, получаете хорошее жилье и работу, чтобы в ответ всадить нож в спину американцам, которых продолжаете ненавидеть!

— А вот это ложь! — Пал-Пал нагнулся к лицу Крофта, окатив его такой клокочущей яростью, что актер зажмурился.

— Переводи ему, Алина! — крикнул он Вятской. Обернувшись к актеру и уже вполне взяв себя в руки, сказал: — Я благодарен вашей стране. У меня счеты к СВОЕЙ. Лживой и преступной России. И сейчас вы об этом узнаете подробно. Алина, будешь переводить каждое слово моего телефонного разговора! Думаю, глава Совета по противодействию терроризму и экстремизму при силовых структурах России — достаточная величина, чтобы выслушать нас и повлиять на принятие здравого решения.

И Пал-Пал действительно позвонил Главному контртеррористу России Глебу Глебовичу Крутому, которого лет тридцать назад знал лично, так как проходил под его началом срочную службу в армии. В Афганистане.

Генерал Крутой находился в своем кабинете, приехав по тревоге из-за событий на улице Замазина. В эти минуты он как раз говорил по телефону с главой ФСБ. Увидев, что на его личном мобильном высветился незнакомый московский номер, разговора не прервал, но, повесив трубку, тут же вызвал помощника:

— Проверь, что за телефон, — попросил он подчиненного, протягивая аппарат.

Глеб Глебович выглядел значительно старше своих пятидесяти пяти лет. Со времен службы в десанте существенно раздался вширь, обрюзг, впрочем, выправки и нахрапа не потерял. Он был коренаст, отличался громоподобным голосом и взрывным темпераментом, но эмоциям редко давал волю. В этом не было нужды, так как подчиненные ловили каждый жест, взгляд и интонацию генерала, которому очень подходила собственная фамилия.

Помощник влетел в кабинет через минуту, едва не крича:

— Это улица Замазина, институт! Они выходят на связь!

Крутой мгновенно взялся за трубку, приказав вызвать в кабинет еще нескольких помощников, а сам разговор, естественно, записывать…

Грунов сидел спиной к заложникам и неотрывно смотрел на стационарный телефон, находящийся на письменном столе. Он был уверен, что Крутой перезвонит. Когда раздалась нежная трель, Пал-Пал взял с улыбкой трубку и напевным голосом поприветствовал бывшего прапорщика.

— Здравствуйте, Глеб Глебович. Сержант Грунов у аппарата.

Генерал заговорил после небольшой паузы:

— Ну, здравия я тебе, пожалуй, желать не буду, а сразу спрошу: все ли заложники живы и здоровы?

— Без сомнения. Обеспечены водой и даже медицинской помощью.

— Ну, и чего ради эта бойня? Два полицейских, три телохранителя, раненые гаишники… Ты обречен, Грунов.

— Ну, это спорное утверждение, хотя с вашими регалиями только так и должно вести беседы с выродками-террористами, пользуясь газетной терминологией. А насчет целей… Она одна. И вы ее знаете.

От неожиданности Крутой не сразу сообразил, как реагировать, и потому повисла пауза. Грохнув кулаком по столу, Глеб Глебович, едва сдерживаясь, процедил:

— Так, «вечер перестает быть томным». Жду короткого и ясного изложения требований.

— Мы с моими товарищами хотим того же, чего хотели когда-то и вы, товарищ генерал. Впрочем, тогда вы были прапорщиком. И очень неплохим, надо сказать.

— Еще короче! — взревел генерал.

— Помнится, и вы хотели поквитаться с этой страной. Отомстить за кровь наших товарищей, слезы их матерей, изломанные судьбы. Ничего ведь не изменилось? В чеченскую мясорубку попали бесправные мальчишки из простых семей, а ВАШИ детки и детки тех, кто пришел сюда изображать любовь к поэзии, пристроились и жируют. Жалкая прослоечка, пляшущая на теле нищей, спившейся, бесправной страны! И эта страна в лице МОИХ мальчишек говорит вам: хватит! Мы не шакалы, подбирающие объедки после кутежей зажравшихся волков. Мы сами — сила и власть. И демонстрируем ее всему миру!

Крутой обвел тяжелым взглядом своих замов, которые сидели, потупив глаза и, с силой откашлявшись, заговорил громким командным голосом:

— Не родился еще на свет террорист, который бы не прикрывался треском таких вот красивых и вроде бы справедливых фраз. Но за твоим гуманизмом на крови и насилии ничего не стоит, кроме ненависти и психопатичной жажды славы. Или власти. Или денег. А может, и того и другого вместе?! А, Пал-Пал?!.. И еще вот что я тебе скажу, бывший сержант ВДВ, звание которого ты испоганил и осквернил, — генерал взял значительную паузу. —

Ни ТОЙ, ни ЭТОЙ стране я никогда не хотел мстить — это слово лишено для меня смысла и правды. Я офицер и могу только служить! Понял ты, отморозок?! — Крутой взревел так громко, что графин на его столе задребезжал.

Пал-Пал отдернул трубку от уха.

— Не смейте так говорить со мной! — прошипел он. — Сила все же на моей стороне, — он махнул рукой Николаю Николаевичу, и тот, подойдя к Крофту, дал ему небольшую затрещину. Актер дико закричал, ругаясь последними английскими словами.

Услышав крики, Крутой заговорил спокойнее:

— Довольно, Грунов, тема мести и наказания мне понятна. Можешь считать, что ты достиг задуманного, показал силу и власть. Вся мировая пресса у твоих ног. В историю ты уже попал. Или вляпался, если точнее. Теперь ты отпустишь людей?

В ответ Пал-Пал захохотал:

— Экий вы быстрый, генерал. Вам знакома формулировка «возмещение морального ущерба»?

— Да какой ущерб, Паша? — устало спросил Крутой. — Умотал из страны, живешь — не тужишь. Даже машинки спортивные коллекционируешь, значит, с деньгами и карьерой все в порядке, чего тебе не хватает?!

— Миллиарда долларов, Глеб Глебович. Одного миллиарда… И за Пашу искреннее спасибо, — кротко отозвался Пал-Пал.

В трубке повисло молчание, а Марта Матвеевна, всплеснув руками, привстала и, задыхаясь, выкрикнула:

— Ворюг! Да он простой ворюг!

Тут она повалилась назад, хватаясь за сердце. Алина, бросив Крофта, которому переводила слова Пал-Пала, подхватила миллиардершу, а Свищ протянул ей бутылку воды.

— Я свяжусь с вами, Глеб Глебович, позднее. Понимаю, что требуется время на принятие положительного решения. — Голос Пал-Пала снова стал елейным.

— Россия никогда не идет на уступки террористам. Разве ты не изучал этот вопрос? — процедил Крутой, когда в его кабинете улеглось оживление: заместители шепотом, но эмоционально стали обсуждать ситуацию.

— Исключение подтверждает правило, товарищ генерал, — жестко сказал глава бандитов и бросил трубку.

— Ну, пока вот так… — посмотрел он на полуобморочную Марту Матвеевну и беспардонно подмигнул ей.

«До чего же быстро человек адаптируется к любым, самым невероятным условиям», — думала Ирма Солнцева, сидя на полу и поглаживая голову гламурной Блондинки, которая, плача, положила ее на колени источавшей спокойствие актрисы. Спесь и агрессия быстро слетели с девчонки, в которую превратилась светская львица. С расцарапанными коленками, растертой по лицу косметикой и колтуном на голове вместо утренней укладки «от кутюр», Блондинка тихонько всхлипывала и поминала то не кормленную дома кошку, то родителей, с которыми она так и не помирилась за лето и осень. Ее Рыжая подруга задремала, успокоившись в руках Дизайнера, который держался на редкость мужественно и по-отечески охранял сон измученной токсикозом и ужасом девушки.

В актовом зале после ухода Николая Николаевича воцарилась обреченная апатия. Измученные напряжением люди растягивались на полу, закрывали глаза, натягивали на головы пиджаки и шали. Некоторые старались прижаться теснее друг к другу, завязывая негромкие беседы. Экономист и вовсе смачно всхрапнул из-под газеты «Коммерсант», которую он достал из кармана и накрылся ею как одеялом. В газете размещалась его огромная статья, предрекавшая России временные трудности с производством, после которых должен начаться неуклонный рост. За статью Экономисту было стыдно, но он давно вступил в большую игру и менять политическое поле был не в силах. Впрочем, сегодняшние события могли стать отправной точкой для его решительной ориентации на бескомпромиссность. Задремывая, он как раз выстраивал фразу о «поворотных моментах в судьбе» и о том, что «совсем неожиданно беда может дать шанс второго рождения».

То и дело кто-то поднимал руку, и Асенька или боец у двери выводили женщин и мужчин в туалет. В кабинках заложникам засиживаться запрещали. Впрочем, обращались с бомондом корректно и как-то все менее заинтересованно, храня бдительность будто машинально.

— Что-то у них пошло не так. Вон как эта мегера задумчиво выхаживает, опустив свою пушку. Да и парни все сникли, — сказал Онежский Катерине, которая сидела с ним на полу прямо и напряженно. В ее глазах стояли слезы.

— Они убили Дениса. Возможно, и он смог ответить им, прежде чем… — Катя закрылась руками и, мелко вздрагивая, повалилась в объятия фотографа. «Бульдожка» стал ее покачивать, шепча в ухо:

— Только не поддаваться панике, Эльвира. Только не совершать резких движений. По всем признакам идут переговоры. И, видимо, не так успешно, как хотелось бы. А может, и вправду ваш братец завладел оружием или что-то в этом роде, и теперь мешает сволочам.

— Евгений, я вовсе не Эльвира, я Катя! И Денис, конечно, мешает сволочам. Это его профессия.

— Ну вот видите, как славно. Особенно то, что вы Катюша, — отцовским жестом вытер глаза журналистке Онежский и заставил ее высморкаться в свой широкий платок.

К Онежскому наклонился Министр, мужчина средних лет и незапоминающейся наружности, который перекатывал таблетку валидола во рту:

— Знаете, мне кажется, наступает момент пресловутого «стокгольмского синдрома», когда узники проникаются симпатией и доверием к террористам и ждут от них милости, как от отцов родных. Мне вот уже симпатичен тот паренек, который курит, сидя у батареи, положив автомат на колени. У него совершенно несчастный вид.

— Да, пожалуй, он чувствует здесь себя не в своей тарелке, — пригляделся Онежский к Кильке.

— Зато те, кто в банданах и с жвачками, совершеннейшие отморозки. Наши… — Министр смутился. — В смысле более русопятые — как-то почеловечней. Вам не кажется, Бенедикт? — обратился Министр к Бене, который вздрогнул, разбудив тем самым себя, и застонал, потрогав раненую руку.

— В сортах дерьма не разбираюсь, — сказал он, отворачиваясь от Министра и устраивая поудобнее больную руку.

— Спокойной ночи, — поджав губки, процедил представитель исполнительной власти и тоже попытался принять комфортное положение на жестком полу.

Бойцы после ухода свирепого Николая Николаевича расслабились едва ли не больше заложников.

Сначала они опустили оружие, потом начали переговариваться, а затем и вовсе разбрелись по залу, видя, что основная масса измотанных напряжением людей представляет собой сонное царство.

«Чужаки» уселись в центре зала, курили и громко разговаривали по-английски. То и дело они показывали пальцем в кого-нибудь из заложников и начинали гоготать.

— В страшном сне представить не мог, что буду бесплатно забавлять банду убийц, — с праведной слезой в голосе сказал Комик, которого обмахивала платочком жена.

— А за деньги забавлять представлял? — хмыкнул Адвокат, подложивший под голову кашемировый шарф. Он чувствовал себя вполне сносно и больше всего сейчас сокрушался об отобранных у него сигарах.

— Юмор — определенно не ваша сфера деятельности, — брызнув слюной в Адвоката и покраснев, взвизгнул Комик, пытаясь сесть.

— Ш-ш-ш, чи-чи, — начала укладывать его на место жена, гладя по голове.

— Оставь, оставь, в самом деле, — отвернулся от нее Комик. — У нас, быть может, считаные минуты, а мы выспаться перед вечным сном решили!

— А что нам еще делать? — не раскрывая глаз, спросил Адвокат.

— Предлагаю спеть. Что-нибудь бодрящее. Патриотическое! — с комсомольским задором махнула рукой Оксана Пучкова, которая не могла лежать на полу — задыхалась, и потому сидела, упершись спиной в сцену.

— Уважаемая госпожа Пучкова, предлагаю вам замолчать и расслабиться. Пока вместо вазона не разлетелась ваша голова. Тут, чай, не театр, а террористический акт, — через ряд обратилась к ней Оппозиционная Журналистка, что-то чиркавшая до того в блокноте.

— Вот вам-то, писакам, радость! Авось рукописи и вправду не горят, и ваш посмертный опус прославит на весь мир имя бескомпромиссной журналюжки, — прогремел альт Пучковой на весь зал. Благо, Асенька вывела кого-то из женщин в туалет и не слышала громкой перепалки.

Но рокировку прервала мудрая Ирма Андреевна. Она громко и четко сказала:

— Молчание — золото. Считайте это девизом на все время нашего заточения!

— Правильно… Верно… Конечно… — раздались с разных сторон голоса, и заложники снова погрузились в настороженно-дремотное оцепенение.

Волки держались не стаей, а каждый сам по себе. Аркан стоял, прислонившись к стене у входа и, доставая из кармана горстями семечки, грыз их с умопомрачительной скоростью. Через считаные минуты пол вокруг него был усыпан слоем черной шелухи.

— Это что за помойка? — прошипела, войдя в зал с заложницей Асенька. Она привела из уборной жену театрального Продюсера, которую мучили невротические колики. Держась за живот, женщина просеменила к сцене и рухнула на колени мужа. Асенька осталась стоять рядом с Четвертым Волком, который сардонически улыбнулся:

— Ты кто вообще? По какому праву указываешь? По праву пукать из браунинга? У меня есть ему достойный ответ, леди! — Он передернул затвор на «Калашникове».

— А вот это ошибка, милый. Серьезная ошибка, — в ответ растянула губы в хищной гримаске террористка. Ее глаза дико сверкнули. Ей нравились непокорные мужчины, но не в теперешней ситуации. Ни Пал-Пал, ни Николай Николаевич не отдавали никаких команд. Видно, переговоры шли трудно и план «Возмездие хищника», который вычурно, на американский манер назвал Трунов, не срабатывал безотказно, как самонадеянно рассчитывал главарь. Она отошла от Аркана, который растянулся на полу и, кажется, вздумал подремать.

Весел сидел на корточках около заложников на том месте, которое было ему определено Николаем Николаевичем, и копался в своем оружии. Петруччо, напротив, первым оставил свой пост и устроился в позе лотоса на сцене, отвернувшись от всех и беззвучно шевеля губами: он знал с детства, когда его водила в храм бабушка, много молитв наизусть.

Килька же сидел около окна. Он понимал, что эта позиция чрезвычайно опасна, так как в доме напротив наверняка засел спецназ и горе-террорист может оказаться под прицелом снайпера. Но Илье было все равно. Он предчувствовал страшную неминуемую развязку. «Скорей бы… Скорей…» — мысленно подгонял время Третий. Он уже приготовился к боли, унижениям и даже смерти. Все теперь казалось лучше, чем эта тягостная ложь, неизвестность, морок, лукавый сон, в котором пролетел год…

Частенько Отец яростно улыбался, поглаживал подбородок и раздувал ноздри. Гнев его был велик и праведен. Говорил он об операции как о деле беспроигрышном и чуть ли не совершённом: «Мы прижмем моих подлецов-конкурентов, используя тусовку их приближенных, и вытрясем из воров миллионы! Затем незамеченными, по одному, по тайным ходам под домами мы скроемся, чтобы встретиться уже в аэропорту с новыми паспортами и планами на безбедную жизнь. Убеждён, что на все уйдет не больше двух часов и операция пройдет незамеченной для московских властей и жителей. А жаль…» — вздыхал Отец, которого, как зачарованные, слушали Волки.

До последнего «щенки» верили, что Отец из соображений безопасности не посвятил их во все тонкости дела. Килька оглянулся на спокойного Весела. Может, он верит и сейчас? А Аркан? Ни черта не прочтешь на лице этого живого мертвеца! Один Петруччо, кажется, дергается и понимает, что все рассыпается, летит в тартарары. Такого масштаба огласки, скандальности и насилия не мог и в страшном сне предположить ни один из Волков.

Вдруг Килька зажмурился от ударившего в глаза закатного солнца — бело-розовыми всполохами заиграли окна противоположного дома. В приоткрытую фрамугу повеяло предвечерней прохладой, настоянной на запахах прелой листвы, остывающих домов, асфальта и того едва уловимого сочетания ароматов, по которому распознается большой и благополучный город. Город, ненавидимый Килькой до этой минуты. Город, которому он, кажется, хотел отомстить? И который оставался равнодушен и снисходителен и к злобе «волков», и к ужасу «шакалов», не видя между ними большой разницы. Илья уткнулся головой в колени: не хватало еще, чтобы кто-то заметил его слезы. Пусть бьют, плюют и казнят. Плакать он не станет ни перед кем. Никогда…

Бывшему Министру все время пленения докучал Актер сериалов. Его лицо и руки находились в непрестанном движении, будто он ни секунды не мог не расточать энергию, но, вынужденный неподвижно пребывать на месте, суетился вхолостую, что-то нашептывая в ухо ближайшему соседу. А так как говорил он невразумительной скороговоркой и преимущественно нецензурно, Бывший Министр — человек интеллигентный и смирный — уже готов был двинуть Актеру по голове.

— Прикинь, если втихую… подползти к этому, что на сцене спиной, оглушить его… и отобрать автомат… Потом пришить из него бабу… а потом…

— А потом в вас выстрелят из оставшихся шести автоматов, и вы, наконец, перестанете материться мне в ухо, — перебил его Бывший Министр, и Актер, подавившись скороговоркой, отвернулся от него, оскорбленный до глубины души.

Постепенно и «чужаки» стали терять энергию, замолчали и, развалясь на полу, даже выпустили оружие из рук.

Тут-то и раздался сочный голос неуемной Пучковой:

— Да пошло все к черту! Помирать — так с музыкой! — И она заголосила с такой силой, что ее поставленный альт услышали спецназовцы на улице:

— Ой, мороз-моро-о-оз!

Да не морозь меня…

Асенька и «чужаки» повскакивали со своих мест, а Волки лишь переглянулись и заулыбались. Ободренные улыбками «своих» и нерешительностью «чужих», к Оксане Петровне стали присоединяться поначалу робкие, а потом все более звучные голоса.

Пучкова и Певица вели партию, Комик сбивался на фальцет, Солнцева пыталась строить терцию, а Дыков, не обладавший слухом, отбивал ритм щелчками пальцев здоровой руки, поднятой над головой. Экономист, Адвокат, Глава фракции, Банкиры, Министры, гламурные Девицы и даже басовитый Архиерей — все пели в едином порыве:

Не морозь меня-а-а-а!

Моего коня-ааа!

Сколько ни шипела Асенька, нацеливая оружие на заложников, сколько ни замахивались на взбунтовавшихся пленников «чужаки», казалось, заткнуть новоявленных «молодогвардейцев» было невозможно и выстрелами. Но именно они и раздались вдруг с верхнего этажа дома. В ответ послышались автоматные очереди — с улицы здание начали обстреливать. Из института также неслась беспрерывная пальба.

— Это Денис! Я знаю, что это Денис! — закричала Катерина, хватая ледяными ладонями руки Онежского.

Несколькими минутами ранее Дедим выбрался на пожарный балкон. Убедившись, что лестница крепкая и идет она до самого верха, сыщик быстро осмотрелся. Рядом с институтской стеной не было ни души: полиция отогнала всех зевак и выставила кордоны вдоль близлежащих улиц, чтобы никто не ходил и не ездил. Жильцам было запрещено подходить к окнам.

— Сможете подниматься по лестнице? — крикнул Димитриев Люше.

— Постараюсь… — ответила она, облизав пересохшие губы.

Юлия боялась высоты, но страх смерти от пули был сильнее, потому сыщица решительно полезла вверх, запретив себе смотреть по сторонам. Пистолет она сунула за ремень джинсов. Дедим же виртуозно преодолел пространство до второго этажа, едва хватаясь руками за ступени и держа автомат наготове. «Господи, еще целый пролет!» — с ужасом подумала Шатова, отстав от бывшего спецназовца. Когда она почти поднялась на балкончик второго этажа, раздался выстрел с крыши. Один из снайперов заметил движение на стене и высунулся из слухового окна, целясь в живые мишени, которые наполовину были загорожены козырьком крыши. Пуля звякнула о железку рядом с рукой Дедима.

Крикнув Люше: «Скорее!» — он рванулся к балконной двери, не понимая, почему спецназ не обстреливает крышу со двора. Люша, догоняя детектива, успела закричать, увидев движение за стеклянной дверью:

— Ложись! — и сама рухнула на балкон. Ее закрыл собою Дедим. Очередь вдребезги разнесла стекло, пройдя над головами детективов. Наконец группа захвата стала прицельно бить с улицы по крыше и пробоине в стекле. Когда выстрелы стихли, Дедим рывком поднялся и дернул Юлию:

— Еще один пролет! Сможем!

«Ни за что!» — хотела завопить Шатова, но Дедим еще раз с силой тряхнул ее за ворот куртки, и Люша чудом взлетела по лестнице. Дедим выставил руку вперед, заставив ее замереть. В этот момент с улицы стали стрелять очередями по балконной двери последнего, третьего этажа. И снова — грохот стекла и мужской крик. Боевик, подбежавший к балкону, был ранен в плечо и грудь. Дедим рванулся вперед, крикнув Шатовой: «Быстро!» — и вломился в дом, стреляя одиночными выстрелами из «Макарова». Увидев в коридоре еще двух боевиков, он схватил за шкирку корчащегося террориста и прикрылся им как щитом. К спине Дедима прильнула Люша. В эту минуту правая дверь в аудиторию приоткрылась и оттуда грянул выстрел. Пуля попала в умирающего бандита, и, пока Дедим разворачивался к новой цели, Люша, сжимавшая пистолет, успела «выстрелить в сторону опасности», едва не выронив оружие от отдачи. От двери отскочили, и Дедим, бросив тело террориста в проем, тоже выпустил очередь. В кабинете кто-то взвизгнул, и сыщики вломились внутрь. Это был штаб террористов, оснащенный техникой. Он был пуст. Видимо, бандит находился в комнате один и успел спрятаться за стол с компьютерами или за шкаф у окна. Его пистолет валялся посреди комнаты.

— Лягу стены и прикройся тумбочкой! — крикнул Дедим Люше.

Юлия, которую страх смерти не деморализовал, а превратил в ловкого и сообразительного бойца, рванула стоящую у стены тумбочку на колесиках на себя и присела за нее в углу. Детектив же пригнулся и, держа автомат двумя руками, стал двигаться к столу.

В этот момент в коридоре раздались шаги и мужской резкий голос крикнул:

— Не сметь стрелять! Там Виктор! Не сметь!

Дедим замер и услышал фразу, в которой звучала паника:

— Денис Димитриев! Не стрелять! Я готов вести переговоры! Витя, ты жив? ВИ-ИТЯ! — взревел Пал-Пал. Дедим, наконец, узнал его искаженный ужасом голос, который он слышал сегодня на вечере, когда проходил вдоль рядов у сцены, а Трунов кокетливо говорил с кем-то из гламурных дам.

— Папа! Я здесь! Папа, сделай что-нибудь! — послышался юношеский крик из-за стола и плач.

Прочитав послужной список Дедима и короткие выдержки из прессы о нем, генерал Крутой скептически скривился:

— Ну хорошо, этот вполне может в дело ввязаться, а что за баба там путается?

Его помощник, генерал Андрей Андреевич Мягкий — худой невысокий человек, которому бы гораздо больше подошла фамилия Сухой, развел руками:

— Мы пока ничего не знаем о ней. Судя по поведению на пожарной лестнице, женщина тоже из профессионалов.

— А связь? Установлена с ними постоянная связь? Этот… Демид или как там его, — Крутой брезгливо поводил рукой, — должен отчитываться, если и в самом деле вызвался играть в героя.

Помощник с недоумением покосился на шефа.

— По-видимому, нет возможности. Впрочем, они могут быть и убиты. Скорее всего, товарищ генерал… Каждую минуту мне сообщают о ситуации, но вот уже в течение четверти часа все будто замерло. Никаких передвижений людей в окнах, ну… и что-то Грунов притих. Вы же сами не можете дозвониться ему… Либо Димитриев и вправду смешал им карты и террористы спешно устраняют проблему, либо…

— К черту ваши догадки, которые и так очевидны для младенца! — взревел Крутой, наливаясь синюшным румянцем. — Мы связаны по рукам и ногам! Премьер строго запретил действовать методами, опасными для жизни людей. А другие методы мне просто неизвестны, товарищ генерал! А вам известны?!

Командир изливал раздражение на подвернувшегося под руку зама.

— И за чертовой прессой следите! Они уже наломали дров на Домбровке. Помните кадры проникновения спецназа по стропилам, над которыми ржали эти упыри с бомбами и пролилась первая кровь?

— Да, товарищ генерал. Мы выловили трех фотографов на крышах домов и двух журналистов с видеокамерами, которых пустили жильцы верхних квартир в Иваницком переулке. Все — старики, которым эти папарацци сунули по тысяче. Но ведь в каждую квартиру вокруг улицы Замазина не вломишься! А еще офисы, магазины…

— А надо бы! Да понимаю, понимаю, что ни людей, ни времени… — махнул Крутой рукой и, скривившись, сел за стол.

— И главное, обидно, что ни одного толкового профессионала, кроме Грунова, подрастерявшего за годы барской жизни хватку и, возможно, снайперов, среди этой своры нет! Мальчишки!.. Что, кстати, родители русских?

Заместитель сел напротив начальника, перебирая листы со сведениями на столе.

— Вот тут телевидение можно похвалить! Увеличенные фото боевиков, сделанные жильцом с чердака, хоть и были безобразного качества, но, показанные на всех каналах, дали отличный результат. Все опознаны. Россиян четверо. Русские, не старше двадцати трех лет. Из неполных или неблагополучных семей, кроме одного парня. Итак, Миусов — сирота. Тетка-опекун, осужденная за финансовые махинации, умерла в тюрьме от пневмонии. Какая-то Полина Еремина, подруга скончавшейся Миусовой, принимает активное участие в судьбе мальчишки. Дала уже показания, примчавшись из деревни Акуловка, где проживает, увидев парня по телевизору на вечере в форме официанта.

— Ну, и что в сухом остатке по этому фигуранту?

— Мальчишка, по ее словам, замечательный, но попал под дурное влияние, как водится. В течение года активно занимался рукопашным боем и стрельбой. Фамилии Грунов Еремина не слышала… Родители Аркадия Свешникова, по сведениям соседей, на даче. С ними пока не связались. Друзей или близких знакомых у этого товарища не наблюдается. Опознала соседка, по телевизору. Бабушка Вячеслава Рыкова, воспитавшая его одна, встретив нашего сотрудника, потеряла сознание. Сейчас в больнице с инсультом, в критичном состоянии… — Мягкий с силой стряхнул невидимые пылинки с листов.

— Да уж… Наворотили мальчики дел… Что она сказала о внуке? — покачал головой Крутой.

— Ничего не успела сказать. «Этого не может быть. Слава лучший на свете!» — вот дословная цитата, — провел пальцем по строчке помощник Крутого.

— У Рыкова есть девушка, студентка пединститута. Она знала об увлечении друга спортом, так как он все больше времени проводил в секции и на сборах. Так он говорил на эту тему. Про владение оружием слышит впервые. Единственное, что укладывается логически в схему, частые реплики Рыкова о том, что он будет одним из самых богатых людей в мире. Впрочем, эта Галина Капитанова всегда считала своего Ромео задавакой и… — Мягкий поискал глазами нужный абзац в показаниях. «И человеком с завышенной самооценкой».

— Четвертый, и покороче, Андрей, — устало выдохнул Глеб Глебович.

— Петр Изотов из семьи алкоголиков. Отец до сих пор в несознанке. Мать бьется в истерике. Ее, кстати, тоже доставили в больницу с сильными болями. Последняя стадия цирроза печени. Ничего о том, чем в свободное время занимался сын, не знает. Да! Показания на Изотова дал священник храма, что расположен неподалеку от дома боевика. Мальчишка был исправным прихожанином до тех пор, пока на исповеди не сказал о своих крайних националистических воззрениях и о том, что России нужна очистительная революция, так как он ненавидит зажравшихся воров. Поп стал говорить о прощении врагов, смирении и прочем, что ему положено говорить. С тех пор мальчишку в храме он не видел. О принадлежности к банде Грунова ничего не знает.

— Ясно! Хорошо обработал им мозги этот Пал-Пал — палку ему в зад… Если уж на нас производит впечатление его «праведная» риторика, то на мальчишек, обиженных жизнью или готовых брать от нее все любыми путями, эта ахинея должна просто звучать райской музыкой. И молиться они на него должны, как на бога. С этим все ясно, кроме главного — как и где они спелись? Где познакомились с Пал-Палом? Все ведь в разных концах Москвы и Подмосковья проживают… Ладно! Давай опять план здания. Посмотрим еще раз вариант с подвалом, и после будем вызванивать этого «Палкана». Если не отзовется, лично еду на место. Это не обсуждается! — поднял категорично руку генерал Крутой, увидев, что Мягкий открыл рот для возражений.

Полина стояла в толпе журналистов, родственников заложников и зевак, которых не пускали за оцепление вокруг улицы Замазина. Института не было видно с этого маленького тупикового переулка, но, по сведениям вездесущих СМИ, освобождение заложников, вероятнее всего, могло происходить через подвальные помещения здания, которые соединялись со складами и мастерскими женского монастыря, расположенного неподалеку.

Монастырь также был спешно закрыт, оцеплен полицией, а монахини не показывались из своих келий. Впрочем, корреспондент криминального отдела одного из телеканалов, Семен Хваткий, с жаром утверждал, стоя в центре журналистской группки, что подвалы — смехотворный миф, и утка запущена спецслужбами для отвлечения прессы.

— Вот увидите, что на этот раз власти пойдут на уступки террористам — международный скандал никому не нужен. Да и персоны взяты в заложники особые. Кстати, дарю идею: через несколько часов в Москву из отпуска спешно прилетает посол США. Видимо, приземлится в Шереметьеве. Хорошо бы у него спросить, что он думает о личности нового террориста номер один, американского гражданина, на минуточку, и его земляках-сподручных, — нервно затягиваясь, с апломбом говорил Хваткий. Он был толст, небрит и одет в кожаные штаны и куртку. Похоже, все происходящее дарило ему необычайный кураж.

— Да там и русские отморозки есть! Нацболы или скинхеды… Как они-то спелись с «проклятыми янки»? — встряла тощенькая молодая журналистка с сиплым голосом, также судорожно прикуривая сигарету.

— Да всех замочат! Ни один урод не выйдет из дома, вот увидите, — радостно предрек румяный оператор, что-то подкручивая на камере, поставленной на штатив.

Полина, у которой сердце разрывалось от ужаса и боли за Илью, при этих словах, всхлипнув, выпалила в сторону жаждущих сенсаций журналюг:

— Да эти несчастные русские мальчишки — такие же заложники, как и ваши депутаты! Что вы знаете о них?!

Журналисты с изумлением и интересом уставились на зареванную женщину пенсионного возраста, одетую в старенький плащ и короткие резиновые ботики.

Семен Хваткий, бросив сигарету в лужу, подошел к ней и, взяв Полину за руку, вкрадчиво спросил:

— А вы что знаете, милейшая, о них? Там есть ваш родственник? Знакомый?

Он сделал трагическое участливое лицо и прошептал:

— Боже мой, неужели там ваш сын?!

— Оставьте вы меня! Какой сын? — постаралась вырвать руку Полина. Но, посмотрев в исполненное сочувствия лицо корреспондента, пробормотала, опустив голову: — Знакомый мальчишка, сирота. Он… он попал под дурное влияние…

Журналист, отечески обняв ценнейшую свидетельницу, отвел ее в сторону, сделав запрещающий жест молодой журналисточке следовать за ними.

— Вот моя визитная карточка. Я работаю в серьезной и очень влиятельной телепрограмме, — корреспондент сунул Полине карточку.

— Вас как зовут? Ну, неловко, знаете ли, обращаться к вам, как на рынке: эй, женщина!

— Полина Степановна, — промямлила «добыча».

— Полина Степановна, давайте поможем вашему знакомому. Думаю, парня можно вытащить из мясорубки, которая тут начнется.

— Да если бы это было возможно, я бы все отдала! Все сделала! — горячо воскликнула Полина.

— Тогда предлагаю вам план… — заговорщически придвинулся к доброхотке журналист.

Когда выстрелы и топот на верхнем этаже стихли, заложники, в панике вскочившие со своих мест и снова взятые под прицелы террористами, на которых орала Асенька, едва не выпрыгивая из короткой юбки, притихли.

Лишь Дама без собачки — со вздыбившимися волосами, лопнувшей на эксклюзивном платье молнией, сломанными акриловыми ногтями и отчаянием в глазах — рвалась из кучи людей и визжала:

— Пустите! Не хочу! Уроды проклятые!

Ее пытались удерживать и Певица, и Дизайнер, и Банкиры, но на них несчастная сыпала проклятия и, наконец, вырвалась, сжав кулачки и опуская их на головы, лица, плечи людей, загораживавших ей дорогу к двери. «Чужак» с внешностью фотомодели подсек ее и, когда Дама упала, ударил ногой по ребрам. Женщины в ужасе завизжали, но вошедший в раж бандит размахнулся посильнее, чтобы наглядно продемонстрировать свою силу и власть над этими жалкими, обезумевшими, находящимися на волосок от смерти людьми. Но в этот момент Петруччо, метнувшийся от сцены с криком:

— Русскую бабу бить?! Ах ты, паскуда! — двинул ногой «чужака» под коленки. Тот от неожиданности шмякнулся на пол, но в дело вступила Асенька, которая ткнула дулом в затылок Второму Волку.

— Значит, так, мальчик, быстро встал на исходную позицию и захлопнулся.

Петруччо побледнел, губы его затряслись от ярости, но чувство смертельной опасности мешало ему ответить этой змее-иноземке.

Он не мог видеть, как Весел и Аркан, обменявшись многозначительными взглядами и кивнув друг другу, в мгновение ока очутились рядом и тоже уперли дула своих автоматов в затылки соперников: Весел — «чужаку», ударившему Даму без собачки, Аркан — Асеньке.

— Вот поворотец… — тихо присвистнул Беня.

— Ребята! Родина и наша фракция вас не забудут! — крикнул, прорываясь вперед, Глава «Нашей великой Родины», подтягивая под подбородком галстук и наливаясь привычным апломбом.

— Я лично буду выступать в вашу защиту и гарантирую, что ни один волос…

— Заткнись! — в один голос прикрикнули на него Аркан и Весел, и народный избранник замер со скорбной миной.

— Да идите, идите на место, господин хороший, — шикнула на него тетка в плюшевой юбке. Кто она и чем занимается, не мог бы сказать никто, но эту простоволосую неухоженную женщину неизменно видели на всех более-менее солидных мероприятиях. Она входила в узкую прослойку людей, кормящихся за счет тусовки. Ее все знали в лицо, но вряд ли кто-то назвал бы имя, что не мешало тетке подходить к звездам и сильным мира сего, чтобы осведомиться о здоровье их детей, жен и любовников. Вместе с ней на фуршетах промышлял один из двойников Ленина, «племенной казак» в театральном костюме и фальшивых орденах, и несколько разновозрастных дам. К несчастью тетки, на поэтический вечер она явилась одна, без товарищей.

— А теперь быстро кладем оружие на пол и делаем шаг вперед, к народу, — четко произнес Четвертый Волк Асеньке, которую аж перекосило от ярости.

— Ближе к русскому народу, господа американцы. Вспомните заодно, где ваши корни, — хмыкнул Весел, отнимая оружие у «чужака» и обыскивая его.

Килька, замерший поначалу, тоже предпринял решительный рывок к стоящему рядом с ним περнявому «чужаку», который не замечал его и, похоже, был совершенно деморализован драматичной переменой в столь милом приключении.

— Оружие на землю! — крикнул Килька и непроизвольно сделал одиночный выстрел. Благо, пуля никого не задела и застряла в подоконнике.

«Чужак» бросил оружие, выматерив по-английски «русских недоумков». В этот момент Асенька, резко крутанувшись, локтем нанесла Аркану удар в кадык. Удар вышел слабым и неточным, Четвертый лишь пошатнулся, но автомат не выронил. Асенька попыталась отработанным ударом ноги выбить у него оружие, но в этот момент Волк пустил очередь, которая угодила террористке в бедро. Она дико закричала и рухнула на пол, корчась от боли. Ее красная юбка быстро пропитывалась кровью, принимая бордово-коричневый оттенок.

— Зачем?! — крикнул Первый.

— Так получилось, — процедил Аркан, склоняясь над раненой.

— Нужно срочно перевязать! У кого есть широкий платок? — послышались женские голоса.

— Вот, моя шаль! — протянула Дама в бархатном платье свою белоснежную пашмину.

Асенька беспрерывно кричала и извивалась. У нее было раздроблено левое бедро.

— Помогай! — крикнул Аркан разоруженному Килькой «чужаку». Тот подбежал, и они попытались перетянуть рану Асеньки шалью. Но женщина корчилась и не давала прикоснуться к себе. Из ее выкриков Аркан разобрал лишь одну фразу: «Коля будет убивать тебя долго и страшно!»

— Да унесите ее! Уберите! Отдайте ее Коле — пусть окажет помощь! — кричал Комик, с которым было солидарно большинство заложников.

Воспользовавшись суматохой, группа решительно настроенных мужчин: Экономист, Депутат и двое Банкиров-гольфистов попытались кинуться к двери. Очередь, выпущенная Первым Волком поверх их голов, заставила беглецов попадать, прикрыв головы руками. С изрешеченной стены над входом посыпалась штукатурка.

— Все на место! Ничто не меняется! Всех отпустят после удовлетворения наших, НАШИХ требований! — вопил Весел, перекрикивая вопли толпы и рев Асеньки. Петруччо, сжав «Макарова», бросился наводить порядок, пихая людей к сцене. Ему вяло помогал Килька. Он был совершенно измучен и боялся одного — упасть без сознания от ужаса прямо под ноги своим подельникам.

Люди вновь стали валиться на пол. Женщины рыдали. Впрочем, у большинства мужчин нервы также не выдерживали, и они молили о пощаде «своих, русских», взывая к их милосердию, разуму, достоинству.

Воспользовавшись неразберихой, третий «чужак» — долговязый голубоглазый блондин, в нерешительности жмущийся к стене, рванул к выходу и выскочил за дверь.

Кое-как перевязав Асеньку, Аркан подбежал к заложникам и, обшарив людей цепким взглядом, крикнул Бене:

— Куртку снимай!

— Но… но… — смутился Дыков, так как под курткой у него ничего не было надето.

— Снимай, жиртрест! На ней, как на плащ-палатке, дотащим эту стерву! — завопил Четвертый.

Морщась от боли в руке, Дыков снял свою камуфляжную куртку. Увидев огромную кровоточащую гематому, разливавшуюся по правому плечу и предплечью, Беня охнул и забыл о стеснении. На его плечи Ирма Андреевна накинула шелковый шарф и шепнула:

— Ничего, крепитесь…

— Спасибо, — мотнул головой поэт и закрыл лицо руками.

— Несите ее к вашему благодетелю! Гоу хоум! — крикнул Аркан, махнув рукой «чужакам». Под дулами Аркана и Весела двое бандитов поволокли на Бениной куртке стонущую и впадавшую в забытье Асеньку к выходу.

— И скажите Павлу Павловичу, Отцу нашему, что мы ждем его личного, скорейшего присутствия. Более никто в этот зал не войдет! — припечатал категорично Четвертый, захлопывая дверь.

— Ну вот, теперь воздух стал почище, — водружая автомат на плечо, с удовлетворением сказал Весел и зычно обратился к заложникам:

— Сохраняем спокойствие до полного урегулирования ситуации, господа! И все тогда останутся целы и невредимы.

— Бог даст, — процедил себе под нос Петруччо.

Грунов, сжимая свой эксклюзивный «кольт» в руках, привалился, тяжело дыша, к стене рядом с дверью в комнату, где Дедим удерживал его сына-компьютерщика. Убедившись, что Виктор жив и в аудитории установилась тишина, он схватил за грудки Свища. Тот примчался из студии вместе с шефом на выстрелы.

— Я говорил тебе, идиоту, что нужно найти эту ищейку, этого хитромудрого Робин Гуда! — шипел, брызгая слюной в своего помощника, Пал-Пал.

Николай Николаевич, сдерживаясь из последних сил, опустил глаза. Сколько ни строил из себя Грунов командира мощной бойцовской команды, была она не столь велика — одиннадцать человек, включая Свища и Асеньку, и неопытна в разбоях. Потому и пришлось Пал-Палу иметь дело с Волками, в которых и дух протестный был силен, и преданность главарю безоговорочна. Им можно было доверить удержание «подлых шакалов». К тому же в новом отечестве Грунову приходилось даже ближайшим своим воспитанникам за все платить звонкой и щедрой монетой. Высокие идеи: возмездие, слава в веках, громкие клички и тому подобная дребедень действовали лишь на романтичных русаков, считавших копейки манной небесной.

Боевой опыт имели лишь два снайпера-наемника и Николай Николаевич, некогда член одной из преступных подмосковных группировок, а после эмиграции в Штаты — помощник Грунова по «щекотливым» делам. Он с трудом терпел унижения от командира при мальчишках. А сейчас в коридоре вместе с ними находились два бойца-секьюрити, снятые по тревоге с первого этажа.

— Борис пошел смотреть его в подвал, я был уверен, что он взял этого копа и притащил в кучу заложников. Мы все думали, что Борис контролирует подвал, — по-русски, но с легким акцентом сказал один из амбалов.

— И где твой Борис?! Там же, где Патрик? В аду на вертеле поджаривается? Двух человек угробил этот мент! Двух! И один из них прекрасный технарь, на котором держалась вся радиосвязь и прослушка, — отталкивая от себя Николая Николаевича, взревел Пал-Пал.

— Отпусти Виктора немедленно, и я… я сохраню жизнь твоей сестре! Она ведь у нас! — крикнул в сторону двери главный террорист.

— Нет, Трунов! Ты отпустишь мою сестру и всех, кого удерживаешь! — ответил Дедим, прижимая дуло к виску Виктора, сидящего на стуле со связанными руками.

— Витя, как ты и что он делает?! — взвизгнул Пал-Пал.

— Он це-е-елится в меня. Я свя-а-зан, — промычал Грунов-младший.

— Техника цела?!

— Н-не знаю, компьютер вроде в порядке…

— Довольно болтовни! Я требую немедленного освобождения людей или… стреляю ему в ногу! Для начала, — в ярости выкрикнул детектив.

Люша, сидящая за тумбочкой, в ужасе закусила губу. Бешеная решимость в глазах Димитриева говорила о том, что ее невольный напарник и в самом деле готов осуществить угрозу.

— Поговорим без эмоций, — отозвался террорист твердым голосом, неимоверным усилием воли беря себя в руки. — Я жду скорейшего решения своей проблемы. Мне не нужны жертвы. Вашим властям требуется время, чтобы выполнить мои условия. Это очевидно. Я готов ждать, но мне нужны гарантии, что мой сын и мои люди не пострадают. — Грунов переложил «кольт» из правой руки в левую — у него взмокли руки, лицо заливал холодный пот.

— Власти не будут церемониться с террористами! Вы обречены, и это так же очевидно, как и то, что твоего Виктора я не отпущу из уважения к отеческим чувствам налетчика и убийцы. Как вообще тебя угораздило притащить сюда родного сына? — спокойным, но достаточно громким голосом, чтобы его отчетливо слышали за дверью, говорил Дедим.

«Он — лучший из всех технарей, которые есть на свете. Такому образованию и мозгам мог бы позавидовать Архимед, да Винчи, Джобс!» — хотел ответить Грунов, но, чувствуя, что Дедим просто заговаривает ему зубы и время утекает меж пальцев, а ситуация в актовом зале и в соседней комнате с вип-заложниками, которых Свищ запер на ключ, может выйти из-под контроля, Грунов рявкнул:

— Хорошо! Я приведу тебе сестру в обмен на сына! — и он быстрым жестом указал помощнику вниз.

Николай Николаевич понял главаря и бросился к лестнице. В этот момент раздалась автоматная очередь в актовом зале и дикий женский крик. Это была ранена Асенька.

— Если кто-то из заложников пострадал, твоему Виктору конец! — взревел Дедим.

— Все под контролем, твоя сестра будет здесь через пару минут, — процедил бандит. — Быстро в зал! Навести порядок! — прошипел Грунов боевикам, которые растерянно топтались на месте. Когда они побежали к лестнице, Пал-Пал сполз в изнеможении по стене на корточки.

Он слышал крики и стоны Асеньки, несущиеся снизу, звериный рык Николая Николаевича и топот ног вниз, на первый этаж, где в проректорском кабинете находился врач и друг Пал-Пала — полукровка Джон Валынский. Он контролировал, насколько это было возможно, состояние раненого Олигарха и был начеку, дабы оказать помощь бойцам своего шефа. Несколько лет назад Грунов спас от расправы русских мафиози отца Валынского — богатого предпринимателя, имеющего игорный бизнес и сеть спортивных клубов в городе И. Спас не безвозмездно, но и не выдвигая непомерных требований. К тому же простодушного Джона, мало рассчитывающего на капитал отца, завещавшего дело старшим сыновьям, Пал-Пал действительно любил и платил за его медицинские услуги очень щедро. Валынский же платил ему в ответ безусловной преданностью.

Первым в кабинет, превращенный в медпункт, влетел Николай Николаевич.

— Перекладываем этого на пол! Помогай, Джонни! — крикнул он, обращаясь к Валынскому и хватая за ноги Олигарха, лежащего на диване, который после перевязки и обезболивающего укола впал в забытье. Рана его была несерьезной — пуля прошла навылет.

Валынский — долговязый, с рыжими кудрями до плеч и конопатым круглым лицом — неловко подхватил Олигарха под плечи. Тот закричал, но на него, грубо переваленного на ковер рядом со столом для заседаний, никто не обращал внимания. В кабинет внесли стонущую Асеньку.

— Осторожнее, костоломы, осторожнее! — кричал Николай Николаевич, суетясь вокруг возлюбленной, которая заметалась, когда боевики стали опускать ее на диван. Размотав шарф и взглянув на огромную сочащуюся рану террористки, Джон побледнел.

— Ну что, так плохо?! Аж конопушки посинели! — крикнул на него Свищ.

— Тут нужно серьезная операция и… кровь. Много кровь, — сказал по-русски с сильным акцентом Валынский, протирая руки спиртом. На маленьком столике у дивана были приготовлены медикаменты. Но для такого серьезного ранения всех этих средств было недостаточно. Асенька лежала без сознания. Лицо ее стало мертвенносерым.

— Так бери у меня! Давай, переливай! — крикнул, задирая рукав рубахи, Николай Николаевич.

— У вас одна код… как это… группа? — спросил Джон, набирая трясущимися руками в шприц лекарство и примериваясь к вене на руке Асеньки.

— У меня вторая, а у нее… — Николай Николаевич схватился за голову. — Я не знаю, не знаю!

— Она не военный? Жетон, значок, карта нет? Может, в паспорт?

Николай Николаевич обрушил на Валынского град ругательств. Подруга Свища числилась официанткой в одном из контролируемых им русских кафе в городе И. Но никто, включая Николая Николаевича, не знал достоверно, сколько лет его пассии, из какой она семьи и что у нее на уме. Она несколько лет занималась в школе карате Грунова, который отметил хваткую беспощадную девицу и после серьезных испытаний научил владеть оружием и ни минуты не сомневался, брать ли Асеньку в Россию.

— Пули я удалять, кровь остановлять, все можно препараты дать, а дальше… дальше нужна больница или… — Валынский стал доставать стерильные инструменты из железного ящичка, надев перчатки, — или молить на Бога! — с силой сказал он.

— Делай, что можешь! — взревел Свищ и обернулся к бойцам. — Кто?! Кто это сделал?!

— Белобрысый. С мертвыми глазами, — сказал чернявый «чужак» на хорошем русском языке.

Николай Николаевич замахнулся на него:

— Поэт сопливый! Сейчас увидишь, что такое мертвые глаза. Что уставились?! Один — к подвалу, искать Бориса, двое — за мной! Ты, — он ткнул в громилу-секьюрити, — здесь! Отвечаешь за всех в этой комнате головой!

И террористы двинулись вслед за своим командиром из кабинета.

Предвидя, что Свищ начнет атаковать зал, Волки отогнали заложников с линии огня, заставив укрыться за сценой и распластаться на полу. Места там оказалось настолько мало, что людям приходилось буквально лежать друг на друге. Теперь уже не только женщины, но и некоторые мужчины не стеснялись рыдать и клясть судьбу. Раскричавшемуся Комику один из Министров, до того ведущий себя самым смирным образом то ли от панического ужаса, то ли от умения созерцать и медитировать, надавал пощечин и выматерил витиевато и вдохновенно. Но его с силой отпихнула жена Сатирика, плача и поливая мужа из бутылки минералкой. Министр, еще раз матюгнувшись, откатился на спину Банкира, который предложил «лечь бочком и спиной друг к другу».

— Да уж, я предпочитаю дышать в лицо женщине, — крякнул грузный Министр, отворачиваясь от не менее массивного Финансиста. Впрочем, Министр тут же пожалел о своих словах, ибо он оказался лежащим нос к носу с Теткой-тусовщицей, которая улыбалась ему, обнажив полубеззубый рот.

— Ну нельзя же так! Да будьте же вы мужчиной, милый мой! — посетовал пришедшему в себя Комику Дизайнер, расположившийся поперек туловища мастера юмористического жанра.

— Да вы-то не смешите публику словами о мужчинах! — огрызнулся Комик и получил еще одну пощечину, на этот раз от оскорбленного кутюрье.

Под возню, крики и плач за сценой Волки, кроме надзиравшего за пленниками Петруччо, баррикадировали двери актового зала, предвидя атаку «чужаков». Они подперли их досками и листами оргалита, найденными под сценой, нагромоздили чуть не до потолка стульев.

Первые автоматные очереди Свища и его подручных пробили дубовые двери, попали в эту оборонительную конструкцию и нанесли ей, казалось, минимальный урон. Но уже вторая атака из трех «Калашниковых» разметала некрепкую оборону, и Волки, бросившись на пол, были вынуждены отстреливаться.

«Сейчас я умру, я умру, умру» — гудело набатом в голове Кильки, который слышал свистящий звук пуль, грохот разлетавшихся в щепки стульев зрительного зала, слитный вопль заложников. Впрочем, ответ Волков, которые чудом не получили и царапины, смирил нападавших. До Кильки донесся мужской крик из-за изрешеченных дверей — возможно, кто-то из «чужаков» был ранен или убит. И вдруг в установившемся на миг звуковом вакууме раздался долгожданный, властный и надежный голос Отца.

— Прекратить самоуправство! Паникеров уничтожу лично на месте! Россия согласна принять наши условия!

Волки не могли видеть, что Пал-Пал стоял, нацелив автомат на «чужаков». Он вырвал его из рук только что убитого им в затылок из «кольта» Николая Свища…

— Работаем! Больше никаких сбоев в операции! — сухим начальственным голосом сказал Грунов, и бойцы, переглянувшись, покорно кивнули.

— Бунтовщика стащить вниз, к подвалу. Контролируйте первый этаж и действуйте только по моей команде.

«Чужаки», подхватив за руки — за ноги труп Николая Николаевича, затопали по лестнице вниз, а Пал-Пал закричал, подойдя вплотную к двери, которая чудом держалась на петлях:

— Волки, я один! И я пришел к вам с хорошими вестями!

Вопрос с принятием условий террористов решился так быстро, потому что в дело вступили самые деловые и самые богатые люди страны. На срочном совещании у премьера в Белом доме семь российских олигархов попросту решили скинуться. У каждого из них были либо финансовые, либо сугубо личные интересы, связанные с людьми, захваченными на Замазина. Один с ума сходил от беспокойства за свою любовницу — мать его будущего ребенка, другой — за срыв баснословного контракта, лоббируемого фракцией в народном собрании и правительстве. Третий готов был вытащить из адской ловушки друга детства, ставшего компаньоном-адвокатом. Словом, у каждого из семерых были свои веские причины спасти «сливки общества» ценой небольшой потери собственных капиталов. Впрочем, и потеря капиталов была иллюзорной. Присутствующий на совещании глава ФСБ заверил, что у спецслужб России достаточно возможностей блокировать, взламывать и обнулять счета любых банков, так что террористы, которые будут уничтожены самое позднее на пересечении границы с Россией, получат дырку от бублика, а не российский миллиард. Более того, большинство стран мира никогда не признают законной подобную сделку, и денежки благополучно вернутся их хозяевам. Детали операции по захвату и уничтожению террористов обсуждались после ухода финансовых воротил. План был утвержден, и через считаные минуты после этого на мобильный телефон Пал-Пала, подпиравшего дверь аудитории, в которой под дулом автомата находился его сын, позвонил генерал Крутой.

— Похоже, ты стал беспредельничать, Грунов, вместо того чтобы у телефона сидеть. Что за стрельба и крики в здании? Если убит хоть один заложник — с переговорами покончено.

— Как вы узнали мой секретный номер телефона? — проскрежетал в ответ Пал-Пал.

Генерал расхохотался:

— Тоже мне, бином Ньютона! Уж если ты мой телефончик раздобыл… Впрочем, если честно, получилось все до смешного просто. Мы звонили долго на городской, и к нему, наконец, осмелилась подойти твоя хозяйка, подло преданная тобой несчастная старушка. Кстати, почему ты у нее миллиардами не разжился?

— Вы что, не выяснили еще, что Марта бедна, как церковная мышь? Она же все, кроме дохлого миллиона, раздала на благотворительность, — фыркнул Грунов.

— Да выяснили, все мы выяснили, сержант, — вздохнул Крутой.

— Короче, Марта Матвеевна подошла к телефону и продиктовала мне твой номерок. Так как у тебя, по ее словам, что-то стряслось и заложников побросали на произвол судьбы.

— К черту ваш сарказм! — взревел Пал-Пал. — С заложниками все в порядке, а мои ребята немного погорячились. Но это наши внутренние разборки, к делу не относящиеся и совершенно ни на что не влияющие. И звоните вы, я думаю, отнюдь не для того, чтобы посочувствовать мне.

— Да это уж к бабке не ходи. Звоню, чтобы сообщить, что некоторые доброхоты в нашей стране готовы тебе кинуть жирную косточку в виде миллиарда долларов. Жри, Грунов, и не подавись! И не нужно оскорбляться на слова, мы же не кисейные барышни, а люди военные. Впрочем, перевод такой суммы невозможен в считаные мгновения. Придется набраться терпения, террорист: деньги будут поступать семью траншами. Теперь детали…

— Нет! О деталях расскажу вам я, Глеб Глебович! — рявкнул Пал-Пал, глаза которого загорелись неистовой радостью. — После того как я удостоверюсь, что перевод денег осуществлен, вы пропустите мою машину, которая подготовлена и ждет сигнала в условленном месте. Свой маршрут я не намерен скрывать — можете отслеживать его сколько угодно, но это не в ваших интересах, — хмыкнул Грунов. — Если я почувствую слежку или увижу, что со счетом происходят непредвиденные вещи, ну, например, деньги с него стремительно улетучиваются, вы будете наказаны. Как? Пусть останется сюрпризом. Скажу лишь, что московские дома, даже относящиеся к культурному наследию, совершенно не охраняются. Преступная халатность, Глеб Глебович! Обидно будет, если некоторые из них взлетят на воздух. Причем вместе с не повинными ни в чем москвичами… Не правда ли?! — рявкнул под конец речи Грунов и потом взял театральную паузу. Молчал и генерал, обмозговывая слова террориста, которые могли быть пустой бравадой, а могли… страшно подумать!

— И еще один момент. Ваш полицейский, некто Дедим, удерживает моего человека. Прикажите ему отпустить этого… специалиста, иначе наши договоренности невозможно будет реализовать.

Генерал, помолчав, сухо ответил:

— Пусть Димитриев включит телефон. Я позвоню ему.

— Включи телефон, товарищ милиционер! — через дверь крикнул Дедиму Грунов. — С тобой хочет говорить генерал Крутой. В России, оказывается, живут добрые и разумные люди, с которыми приятно иметь дело.

Дедим, посмотрев на Люшу, тихо произнес:

— Подержи этого на мушке. Я буду говорить.

И когда сыщица вылезла из-за тумбочки и приблизилась с вытянутым пистолетом в руке к Виктору, который брезгливо осмотрел ее с ног до головы, детектив включил телефон, который тут же затрезвонил.

Выслушав генерала, Дедим долго молчал, а потом сказал твердо:

— Пусть сначала отпустит часть заложников. Тех, кто болен и ранен. Пожилых женщин. И, конечно, мою сестру Екатерину. Пока не отпустит, его СЫН, повторяю, его СЫН Виктор будет находиться со мной.

На это требование Дедима главарь террористов был вынужден согласиться. Впрочем, он тут же оговорился:

— Это — первая и последняя уступка. Более десяти человек я не отпущу. Душеспасительные беседы на этом заканчиваются. На связь выйду сам и только в том случае, если деньги будут переведены на счет, номер которого сейчас назову и продублирую в СМС. Никаких силовых действий, как вы понимаете, со стороны ваших структур не потерплю.

Начну уничтожать по одному заложнику, начиная с середнячков. Ну, например, с народных артистов. Затем займусь политиками…

— Довольно, Грунов! Номер счета! — гаркнул Глеб Глебович.

— Дело говорите! — с готовностью отозвался террорист и четко продиктовал банковские реквизиты, которые помнил наизусть.

Продублировать счет письменно не получилось, так как послышались автоматные очереди со второго этажа — это Свищ пытался прорваться в актовый зал, и Пал-Пал кинулся вниз по лестнице решать ситуацию кардинально. Он-то прекрасно знал, сколько человек должно выйти из операции невредимыми. Его верный помощник со своей психопаткой-возлюбленной в это число не входили…

Грунов ударил по истерзанной двери ногой, и она рухнула внутрь актового зала.

С автоматом наперевес, растрепанный, в съехавшем набок галстуке, выпачканный штукатуркой, но с ухмылкой на губах, Грунов явился перед русскими боевиками и заложниками этаким романтическим героем-победителем.

— Вот кому в кино сниматься в роли Смерча, террорист-показушник, — шепнул Онежский Катерине, которая, казалось, ничего не слышала, вперив застывший от ужаса взгляд в Грунова.

— Поздравляю, друзья, с победой! — потрясая оружием, расплылся Пал-Пал в улыбке, приветствуя своих учеников. Те испытующе смотрели на Отца.

— Я с каждым из вас чуть позже поговорю индивидуально, а сейчас предоставим уважаемым и драгоценным господам, — Трунов захохотал, — да, в прямом смысле слова драгоценным, более комфортные условия пребывания до освобождения. Располагайтесь на целых стульях, господа заложники! Если таковые еще найдутся, — оглядел он разметанную и искореженную мебель, взрытый пулями паркет и рухнувшие с некоторых окон гардины.

Заложники начали с опаской подниматься из-за сцены.

— Первый, Второй, Третий, подойдите ко мне. Четвертый контролирует людей, — сухим командным тоном сказал Отец, и Волки послушно выполнили его команды.

— То, что вы усугубили наши проблемы, достойно наказания. Но победителей, как говорится, не судят. Думаю, в течение нескольких часов деньги будут переведены на нужный счет, и мы сможем покинуть это приветливое здание, — Трунов снова звонко рассмеялся, сделав широкий жест рукой, — покинуть так, как планировали. До тех пор вы своими силами контролируете это сборище ворюг, снобов и потаскух. Впрочем, вы с этим прекрасно справляетесь. Спасибо за службу, мои хищники! Вопросы есть?

— Да, Отец! — выступил вперед Весел. — Здание было атаковано, мы слышали перестрелку, есть ли потери и… что с вашими ближайшими помощниками?

— Это уже вопросы… неактуальные, — на секунду запнувшись и опустив глаза, сказал Отец. — Не все прошло так, как хотелось бы. Но для меня не существует сослагательного наклонения. Что сделано — то сделано…

— Отец, мы голодные, как… волки! — покраснев и низко опустив голову, пробормотал Петруччо. Будто в подтверждение его слов в животе у Кильки громко заурчало. Грунов тепло улыбнулся:

— Ну вот и вспомни свои официантские навыки, смотайся на кухню и набери жратвы на всех. К спиртному не прикасаться! — Пал-Пал грозно поднял палец. — Это приказ, нарушение которого будет караться особо.

— Есть! — вытянулся перед командиром Петруччо и побежал к выходу.

— На место, дети мои, а ты, Четвертый, подойди сюда, — махнул рукой Грунов, помрачнев.

Аркан подошел к Отцу. На лице его не было ни единого яркого пятна: белесые волосы, светлая кожа, блеклые застывшие глаза, бескровные губы. Не Иван-царевич, нет, персонаж другой сказки — ледяной Кай с заколдованным, застывшим сердцем.

— Своеволие считается в армии преступлением. Но ты совершил проступок гораздо более страшный — ты перестал верить Отцу. Пусть на время, но усомнился. Так ведь? — вперился своими черными глазами в Аркана Пал-Пал. Четвертый взгляда не отвел, но по его шее покатились капли пота.

— Это произошло в первый и последний раз, так ведь? — будто продолжал гипнотизировать Трунов самого непокорного из Волков.

— Да. Это была случайность. Я сожалею, — тихо сказал Четвертый, опуская глаза.

— Ничего, сынок. Лес рубят — щепки летят… — потрепал его по плечу Пал-Пал.

Аркана бесила манера главаря сыпать банальными прибаутками, которые безотказно действовали на других членов банды. Он же чувствовал за всем этим фальшь и позу. Аркадий был начитан и хорошо образован. Ему претили трескотня дешевых фраз и детсадовские игры в благородную стаю хищников. Если бы тогда, год назад, Отец не дал им денег и не назвал точную сумму гонорара при удачной операции, никогда бы Аркадий Свешников не ввязался в эту бойню. Впрочем, именно сейчас он понял, что из игры бы не смог выйти ни при каких условиях. Ему бы просто не дали доехать до дома в случае отказа: к чему этому бандиту посвященный во все свидетель? Он ведь и своего первого зама Свища угробил не дрогнув. Аркан был убежден, что Николай Николаевич мертв, и убил его Отец. В ином случае Свищ добрался бы до обидчика своей женщины и подчиненных. Так что жизнью Аркан был обязан все тому же Отцу — человеку дела, а не эмоций, каковым Четвертый считал и себя самого.

— Ладно, работай, контролируй выход. И не допускайте, чтобы они подходили к окнам. Теперь от этих, затравленных, можно ожидать любой выходки, — кивнул Отец на заложников и, прищурившись, стал выискивать кого-то в группе бомонда. Впрочем, ни группой, ни бомондом это сборище доведенных до крайней степени отчаяния, потерявших лоск и уверенность, полубезумных людей назвать было невозможно. Трем женщинам и двум мужчинам, лежащим на полу, явно требовалась медицинская помощь. Несколько человек были готовы сорваться на истерику в любой миг, спровоцировав новые выстрелы и, возможно, жертвы. Это Трунову теперь было противопоказано.

«Вполне удачно все складывается с требованием этого мента. От слабаков избавлюсь, как от лишних проблем», — подумал Пал-Пал и подозвал Кильку.

— Я буду показывать тебе на тех, кого нужно проводить на первый этаж.

И Трунов стал ходить по залу и молча нацеливать палец на заложников, которые подходили под категорию «слабаков». Некоторым требовались сопровождающие, так что счастливчиков, которые еще не знали, что их ждет скорое спасение, набралось одиннадцать человек. В том числе Комик с женой, Рыжая и Дама без собачки, Актер сериалов, Дама в бархатном платье, раненый Беня Дыков и несколько пожилых мужчин и женщин. Среди них не было активных Солнцевой и Пучковой. Последняя вела себя на редкость смирно, сидя на колченогом стуле с отсутствующим взглядом, прикладываясь к бутылке с минералкой. Ее волосы венчала «диадема» из комков пыли и паутины, которые актриса набрала с пола за сценой. Впрочем, на такие мелочи, как грязь, разорванные рукава, подолы и даже обмоченные штаны, никто не обращал внимания.

Незримо заложники разделились на два лагеря. Первая проклинала жизнь, государство, силовые структуры, Москву, близких и врагов. К этой, более многочисленной группе принадлежали самовлюбленные истерики, зануды-ипохондрики и неизлечимые «бонапартики» от политики. Во второй находились люди более здравые и совестливые, те, кто под дулами автоматов глубинно, а не красного словца ради признавал себя заложниками суетных, бессмысленных вещей, ничего не стоящих перед лицом смерти, но которым отдается на откуп жизнь и душа: тряпок с ярлыками, железок на колесах, ступенек в политической иерархии, баснословных счетов, оваций толпы. Тех «величайших» устремлений и благ, которых принято вожделеть, алкать, вырывать друг у друга и выставлять напоказ с исполненной снобизма и презрения миной. Эти мечтали о жизни с чистого листа, об освобождении из плена как о втором рождении.

Те, кого Килька поднимал с пола, начинали плакать и молить о пощаде, но Третий очень искренне, даже заискивающе говорил: «Вам окажут медицинскую помощь, правда, поверьте мне…»

И ему верили и брели к выходу. Лишь Актер сериалов вцепился в стул, который он успел занять раньше какой-то невзрачной пожилой тетки-критикессы, вынужденной усесться на полу и вздрагивать от каждого звука.

— Не надо мне! Не надо мне помощи! Вон этой или вон тому помогайте, а я со всеми! Я никуда, слышишь, никуда не двинусь отсюда…

В дело пришлось вмешаться Отцу, который стремительно подошел к буяну, взял его за ухо и толкнул с силой к двери.

— Паскуды, твари, зверюги, гестаповцы… Отольется вам русская кровь, отомстят за нас ребятки из спецназа. Вон, вон из всех окон напротив пушки и каски торчат! И «град» еще разнесет всю вашу лавочку, и морпехи с десантурой… — приговаривал все тише и тише Актер, вскидывая беспорядочно руки и медленно двигаясь к двери.

— Ага, десантура сейчас прилетит в «голубом вертолете и бесплатно покажет…» — скептически махнул вслед непокорному пленнику Экономист, подумывая только о том, как бы стрельнуть у Кильки, выглядящего наиболее человечным из всех бандюг, сигарету. Но предприятие приходилось отложить до лучших времен, так как мальчишка повел горстку отобранных персон из актового зала в неизвестном направлении.

— Послушайте, а может, их повели на расстрел? — прошептала, едва не прижимая свой нос и пылающие очи к лицу Министра, Бабка-тусовщица.

Министр скривился и отодвинулся от настырной тетки, которая, видимо, считала «близость» за сценой достаточным условием для дальнейших плодотворных отношений.

— Идите к черту со своими глупостями, — с чувством сказал он, нанеся тем самым тетке непоправимую душевную рану. Она молча отодвинулась от хама и пристроилась к боку Ирмы Андреевны, занятой извлечением щепочек и трухи из своей песцовой накидки, найденной между обломками стульев. С Тусовщицей она тоже разговаривать не собиралась.

Грунов медленно подошел к Катерине, которая не могла оторвать взгляда от его черных гипнотических глаз.

— Катерина Александровна, попрошу вас пройти со мной.

— Мы пойдем только вместе! — подскочил «бульдожка», загораживая Катю.

— Это ваш любовник? — спросил Пал-Пал.

— Я друг! — с вызовом ответил бесстрашный фотограф.

Грунов оттолкнул его:

— Пока нам довольно брата. Но я буду иметь вас в виду, — хмыкнул Пал-Пал и дернул за руку Катерину, которая пошла, прихрамывая, к выходу, оглядываясь на Онежского, которого с силой усадил на пол Весел.

— Мой брат… мой брат… — пыталась задать вопрос Димитриева, но губы ее дрожали и она не могла связно выговорить фразу.

— Ваш брат, который доставил мне массу неприятностей, жив. К сожалению!

От тона бандита Катю бросило в жар, она покачнулась, но нашла в себе силы идти рядом с этим исчадием ада, надеясь, что он приведет ее к Денису. Однако Пал-Пал, выведя заложницу на лестницу, приказал ей остановиться, и, достав из-за пазухи айфон, стал кому-то звонить. Катя мельком увидела, что под рубашкой у террориста виднеется массивный некрасивый жилет.

«Да он бронированный!» — догадалась журналистка.

— Денис Александрович? Говорите с сестрой. — Грунов прижал к уху заложницы свой гаджет.

— Катя! Где ты? Как себя чувствуешь?! — донесся до Катерины долгожданный родной голос.

— Я на лестнице! Я здорова… Я… — Катерина начала плакать.

Пал-Пал отнял у нее аппарат и заговорил, чеканя слова:

— Подойди к окну. Через две минуты людей будут выводить из здания. Когда увидишь, что твоя сестра подходит к рамке, ты откроешь дверь и передашь мне Виктора. Если что-то пойдет не так, снайперы выполнят свою работу и по моей команде уничтожат твою родственницу.

— Через две минуты, как только я увижу в окно сестру, идущую через двор, можешь зайти в комнату и забрать сына, — тихо ответил сыщик.

— Надеюсь, вы верите своему брату? — сунув айфон на место, обратился к Катерине Грунов и показал ей рукой следовать вниз. Она, держась за перила, начала спускаться по лестнице в холл, где находились и другие «отобранные» заложники. Сам же главарь отдал короткие приказы снайперам на крыше и террористам на первом этаже.

— Пошли, пошли, пошли! — толкая людей к входу, кричали амбалы-секьюрити, и люди, поняв, что их отпускают, бросились что есть сил через двор к воротам. Актера и прославленного литературоведа, выглядящего бодрее других стариков, заставили волочь раненого Олигарха, которого бандиты вытащили на крыльцо.

На улице Замазина происходила серьезная передислокация. Военные машины уступили место «скорым», к которым спецназовцы провожали людей, выбегавших за покореженную выстрелами рамку. Последней двор покинула Екатерина Димитриева. Ее тут же подхватили сильные руки. В машине Катя потеряла сознание.

Взлетев на третий этаж, Пал-Пал ударил прикладом в дверь, крикнув:

— Выводи сына!

Неожиданно дверь распахнулась настежь, бабахнув о стену, и террорист увидел, что посреди его штаба, превращенного в груду битой и покореженной техники, сидит Виктор, привязанный к стулу, с заклеенным скотчем ртом. Освободив сына и убедившись, что он невредим, Грунов в ярости стал метаться между разбитыми мониторами. Ужас был в том, что главный ноутбук Виктора оказался разломан.

— Ты же говорил, что компьютер цел?! Когда, как он сделал это?!

— Только что. Тетка ему помогала. Били прикладами. У нее «Макаров», у него… у него теперь еще и мой «стечкин». — Виктор начал всхлипывать.

— Мы остались без средств контроля? — прошептал Грунов, у которого перехватило дыхание от осознания произошедшей катастрофы.

Помолчав, Виктор аккуратно надел очки, которые поднял с пола, и которые, на удивление, не разбились. К мальчишке вернулся привычный апломб.

— Почему? Один лэптоп у нас есть, папа. Если ты понимаешь, о чем я…

Искаженное отчаянием лицо Пал-Пала разгладилось, на нем появилась торжествующая улыбка:

— Я всегда знал, что мой сын — гений, — и Грунов с силой прижал голову мальчишки к своей груди. Но тот вырвался из отцовских рук, так как сохранить эксклюзивные окуляры в бойне и сломать их в объятиях отца было бы верхом идиотизма, которым, по мнению компьютерного гения, сегодняшний день и так был перенасыщен.

Дав сыну свой «кольт», Грунов, держа наготове автомат, вышел из комнаты. К его спине льнул Виктор, предположивший, что «сыскарь и его тетка отправились к Марте, чтобы что-то разнюхать». Так оно и было. Дверь в художественную студию была распахнута, вип-заложники стояли за спинами сыщиков, которые нацелили оружие на дверь.

— Господин Димитриев, мы так и будем пугать друг друга моим арсеналом? Чего вы добиваетесь? Я выполнил ваши требования, так что можете катиться отсюда вместе с инвалидами и истеричками и не создавать лишних проблем ни мне, ни себе, — крикнул Грунов, толкнув к стене коридора сына и прижавшись к ней сам.

— Нет, вы не освободили свою хозяйку. И господин Крофт выглядит очень болезненно, а госпожа Вятская нуждается в срочной психологической помощи, — ответил Дедим.

— Да я и пришел за ними, пионер вы подпольщик! Не хватало еще, чтобы пострадала моя Марта Матвеевна из-за какого-то безумного Рэмбо.

— Он еще шутит, мерзавец! — прошипела Гладкая, а Крофт, не понимая ни слова по-русски, но услышав знакомое киношное имя, страшно возбудился и стал выкрикивать из-за спины Дедима угрозы.

Но в этот момент у сыщика зазвонил телефон. Будь это хоть сам президент, достать аппарат и ответить ему Димитриев никак не мог, потому крикнул террористу:

— Так ты отпускаешь американцев?

— Жду, когда ты дашь мне это сделать. Или хочешь поболтать со своими генералами по телефону? С интересом послушаю.

Дедим кивнул Люше, и они отошли в разные стороны, пропуская заложников. Первой к двери смело шагнула Марта Матвеевна. Сахарная шапочка волос в беспорядке вздымалась над маленькой подрагивающей головой, ажурные перчатки на пальцах с аккуратным маникюром разодрались, белоснежный кружевной воротничок съехал набок, но дух миллиардерши был неколебим. Она с вызовом тряхнула головой и, поравнявшись со своим бывшим телохранителем, надменно спросила с интонацией царицы, обращающейся к вассалу:

— Я бы хотела забрать свои личные вещи из кабинета ректора.

Грунов улыбнулся и, держа под прицелом особую заложницу, ответил учтиво:

— Боюсь, что сейчас на это нет времени. Вы сможете получить их позже. И, надеюсь, не из моих рук. У меня, Марта Матвеевна, на ближайшие лет двадцать пять собственные планы, не связанные с охраной.

— Идиот! — вздохнула, закатив глаза, бесстрашная миллиардерша. — Он еще что-то планирует.

Она махнула нетерпеливо рукой Алине Вятской, и девица, ссутулившись и вращая глазищами, шмыгнула к благодетельнице и схватила ее под руку. Так же поступил и Крофт. Держась за руки и оглядываясь на бандитов, они медленно пошли к лестнице.

— Пропустить! — тихо сказал Грунов в свой неприметный микрофон.

— А вы, мадам, не хотите отдать мне мой пистолетик и бежать отсюда сломя голову? — спросил нетерпеливо Грунов у Люши.

— Она хочет. Но если с этой женщиной что-то… — возвысил голос Дедим.

— Замолчите, Рэмбо, меня тошнит и от вашего голоса, и от звука вашего телефона. Так настырно может названивать только жена. Успокойте уж ее, — хмыкнул Пал-Пал, и вдруг глаза его загорелись. К нему пришла отличная идея! Она так вдохновила террориста, что он подмигнул сыну.

Телефон Дедима продолжал трезвонить. По-видимому, это действительно звонила измученная беспокойством Лана.

Люша подошла к двери, держа наизготовку на вытянутых руках «Макарова», и, встретившись взглядом с Труновым, произнесла дрожащими губами:

— Пока я не пересеку рамку, пистолет не дам.

Тот расхохотался:

— Будете стрелять в меня спиной?

— Я буду стрелять! — гаркнул Дед им.

— Отдай пистолет, — мягко сказал Трунов и вдруг мгновенным движением выбил его из рук сыщицы. Она вскрикнула, но террорист подхватил ее под локти и мягко подтолкнул к лестнице:

— А вы у меня будете Зоей Космодемьянской. Помощницей Рэмбо.

Фраза развеселила Виктора, он широко улыбнулся, но, встретив тяжелый взгляд Дедима, целящегося в него, вновь прижался к стене.

— А ты пока сиди тут. Думай о жизни. Или о смерти! — Пал-Пал так неожиданно захлопнул дверь в студию, что сыщик дернулся и чуть не выпустил очередь. Пока освобожденные пленники не покинули здание, стрелять в бандита Дедим никак не мог.

Через пару минут Люша — последняя из освобожденных — выбежала за ворота. «Вот теперь мы сможем потягаться…» — выдохнул детектив, отойдя от окна и дернув стул к маленькой нише у левой стены, где были навалены листы ватмана. Он сел, сжимая автомат, и почувствовал, что измотан до предела. Шаги за дверью давно стихли. Значит, Грунов с Виктором ушли, оставив его на время в покое, но наверняка под охраной молодого головореза. Так оно и было: к дверям, за которыми находился Димитриев, был приставлен фотомодельный «чужак». «Интересно, насколько растянется затишье?» — думал Дедим. Он был уверен, что Пал-Пал будет мстить. Для него дело чести и принципа уничтожить выскочку, нарушившего планы победоносного захвата московского бомонда. Достав айфон, сыщик набрал номер жены, которая, как и предполагал террорист, только что звонила в смятении мужу.

Не дав ей сказать ни слова, Денис бодро выпалил:

— Лань, я в порядке. В полном! Катю отпустили, будьте вместе. Звони ей на домашний, звони Ваньке. Я еще работаю…

— Какая работа?! Тебя убьют, Денис, убьют! — крикнула Лана, сдерживая рыдания.

— Что за ерунда? Я вне опасности, просто наблюдаю со стороны, выжидаю и анализирую. Ты что, забыла, что я уже давно кабинетный червь? Должен доделать свою аналитическую работу. Люблю тебя, до скорой!

— Я люблю тебя, Денька! И попробуй только погибнуть! — Лана все-таки разрыдалась.

Этого Дедим слышать не мог. И нужных слов утешения тоже подобрать не мог, потому отсоединился и в бессилии откинулся на стуле. И тут снизу раздался сухой хлопок «Макарова» и визг заложников.

В актовом зале Депутат — невысокий крепыш с лысой головой, которого можно было бы назвать образцовым заложником, покорным и тихим, — подойдя к окну (хоть это строго запрещалось Волками) и увидев, что освобожденные пленники бегут через двор к воротам, налился таким гневом, что, выкрикнув проклятие, бросился, спотыкаясь о щербатый паркет и раскиданные стулья, к выбитой двери. Аркан, караулящий выход, двинулся Депутату навстречу. Когда их разделяло не более семи шагов, Депутат остановился и, раскинув руки, с вызовом крикнул:

— Да стреляй, щенок! Плевать я хотел на ваши автоматы и бандитские рожи! Слышишь, ты?! Плевать! Семи смертям не бывать — одной не миновать… Я тебе в деды гожусь, пожил уж!.. Смотришь на мой костюмчик и звереешь от зависти, гаденыш?! — Депутат дернул за лацканы свой мятый и изгвазданный в штукатурке пиджак. — Тебе ведь, ущербному, надо все и сразу, весь мир на блюдечке с каемочкой! А на химкомбинате разнорабочим не хочешь?! И чтобы по вечерам в институт на лекции ползти? Падать, но заставлять себя ползти. И ночами формулы зубрить. А чтобы голова не падала, приемник под подбородок ставить. Картошка, хлеб, пломбир по тринадцать копеек — вот как мы, лимита, в Москве-то жили не тужили. И покоряли ее, Москву вожделенную! И добивались всего потом и кровью. Своими, не чужими! Понял, мразь?! — с нацеленным, будто пистолет, пальцем Депутат сделал еще один шаг к Аркану. Четвертый Волк опустил автомат, переложил его в левую руку и достал из кобуры пистолет. Он поднял его, странно улыбаясь и целясь в голову восставшего пленника.

Ситуацию попытался разрешить Весел, со смешком обращаясь к Депутату и двигаясь в сторону Аркана.

— Замолкни уже, дядя! Мы все поняли про твои трудовые подвиги. Садись давай, я тебя сейчас газировкой угощу и даже послушаю еще какую-нибудь историю.

Депутат не обратил никакого внимания на слова Первого. Он с ненавистью и вызовом глядел в насмешливые глаза держащего его на мушке Волка. Рядом с маленьким Депутатом вдруг черной горой вырос грузный Архиерей, вытянувший руки к Аркану.

— Сынок, сынок, опомнись! Хватит крови, пощади людей. Себя пощади!

Он вдруг повалился перед Арканом и Веселом на колени.

— Простите нас, если мы виноваты в вашей беде… И Бог простит вас, если вы опомнитесь, опустите оружие. Помилуйте…

Священник был широк и высок, потому, даже стоя на коленях, прикрывал почти целиком фигуру низенького Депутата от пуль.

Взгляд Аркана изменился. В нем исчезла глумливая насмешка, и рука с пистолетом дрогнула и стала опускаться. Считаные мгновения могли мирно решить исход этого страшного противостояния, но именно в эту минуту в проеме двери показался довольный Петруччо, нагруженный пакетами с едой, и Килька, который проводил людей и был страшно рад тому, что хоть часть заложников вырвалась из проклятого актового зала. Увидев немую сцену, Петруччо выронил сумки и, схватившись за автомат, болтающийся у него на плече, заорал:

— Ты че, белобрысый, на попа быковать? Да ты урод бесноватый!

Он не успел сделать и двух шагов к Аркану, как раздался одиночный выстрел, и Депутат рухнул на спину с пробитым лбом. Архиерей, закрывшись руками, повалился в паркетное крошево. В ту же секунду Весел сбил выстрелившего Аркана с ног, а Петруччо, подбежав к ним, нацелил на Четвертого автомат.

— Что вы творите?! Зверюги, что вы творите?! — дико вопил Килька, схватившись за волосы, но его голос потонул в криках заложников, которые снова кинулись друг к другу сбиваться в затравленную стаю.

В редакции программы криминальных новостей творилось нечто невообразимое. Все сотрудники были срочно вызваны на работу, и каждый старался притащить свой жареный кусок информации о событиях на улице Замазина. Малейшая фраза от силовых структур, даже дежурное: «М-м-м, пока рано что-либо говорить» на вопрос о происходящем в институте, служила поводом к многословным комментариям. Бредовые домыслы или полуправда о заложниках, бандитах, их связях с русской мафией в Америке, исламистами, спецслужбами, которые выполняют политический заказ, отвлекая общество от насущных социальных проблем, — все пихалось в беспрерывный поток страшилок, изложенных кликушески-надсадным тоном.

Когда спецкор Хваткий влетел в аппаратную, держа за руку Полину, что ту заложницу, на него никто не обратил внимания. К эфиру не успевали смонтировать материал, в котором житель ближайшего к институту дома — пенсионер Василий Иванович Плюев уверял, что лично проводил в подвал рокового особняка сотрудника ФСБ или МВД — женщину средних лет приятной наружности. Из его слов тут же был сделан вывод, что службы правопорядка по меньшей мере ЗНАЛИ о готовящихся событиях. Но что именно они знали и как допустили подобное (не умышленно ли — вот вопросец?), с сарказмом комментировал куцые ответы шамкающего дедка корреспондент. К этой минуте приятель Люши — дед-модник с буйной фантазией — был главным эксклюзивом программы. Материал, наконец, выдали в эфир, и пока он шел, Хваткий торжественно рявкнул на всю аппаратную, в которой у мониторов сгрудилось руководство канала:

— Перед вами единственная родственница террориста Ильи Миусова! Она готова дать мне интервью в прямом эфире.

Сообщение произвело должный эффект. На мгновение воцарилась тишина, а потом главный редактор завопил, чтобы немедля освобождали студию от «сопли жующей ведущей» и сажали туда Хваткого и его гостью, предварительно припудрив. Гостья была настолько ошарашена поворотом событий, что едва не сбежала от алчущих скандала телевизионщиков. Но от Хваткого убежать не смог бы и бегун-разрядник.

Когда пунцовую и едва не плачущую Полину усадили в кресло и прицепили к кофте микрофон, Хваткий преобразился еще больше. Теперь он окончательно вошел в роль бескомпромиссного следователя с проницательным прищуром.

— Полина Степановна, вы — единственная родственница Ильи Миусова — электрика стройкомбината Н.

— Да нет! — попыталась перебить его «заложница». — Я хорошая знакомая его тети-опекуна, которая умерла… — Полина осеклась.

— Вы хотели сказать, умерла в тюрьме? Криминальные наклонности воспитанного уголовницей-теткой мальчика сказывались в детстве?

Полина всхлипнула:

— Да какие наклонности! Зоя не была никакой криминальной… вы не так все понимаете…

— Хорошо. Мальчика не коснулось, по вашему мнению, влияние тетки, почему же он вдруг, ни с того ни с сего, вошел в террористическую группу, взял в руки оружие?

— Я не знаю! Этого я понять не могу, Илюша — прекрасный, отзывчивый человек, работящий и… — Она замолчала, закрывшись руками.

Хваткий сочувственно протянул ей салфетку.

Плачущее лицо женщины, утирающейся салфеткой, взяли максимально крупно, чтобы зритель в полной мере мог насладиться трагедией семьи Миусовых, невольным членом которой стала Полина Еремина.

Когда Грунов ворвался в актовый зал вместе с подоспевшими на выстрел и крики «чужаками», он застал Весела и Кильку, связывавших шнуром от гардин безоружного Аркана.

— Химкомбинат! — выкрикивал, хохоча и извиваясь в истерике, Четвертый.

— Я! Я, без пяти минут кандидат наук, работаю на химкомбинате за семнадцать пятьсот! Я! Я жру «доширак» и кефир! Пломбир он жрал, лимита немытая! Пломбир!

Пал-Пал подбежал и слегка ударил ребром ладони по шее выворачивающегося из рук Волков Аркана. Четвертый мгновенно потерял сознание. После этого главарь подошел к мертвому Депутату, внимательно посмотрел на него и, теребя подбородок и дергая носом, скакнул к Петруччо. Тот стоял рядом с автоматом в дрожащих руках, нацеленным на заложников.

— Вы все испортили, звереныши, — прошипел ему Пал-Пал в ярости. — Ни один заложник не должен был умереть. Ни единый! Разве не с этого мы начинали каждый раз, собираясь стаей?

Петруччо, у которого предательски затряслись губы, прошептал в ответ:

— Вы бросили нас, Отец. Вы… обманули. У нас не было с вами связи и… все с самого начала пошло не так.

— Ах, не так?! Не так?! — заорал Грунов, но тут же, бросив взгляд на людей, в молчании сгрудившихся у сцены, перешел на шепот:

— Птенцов по осени считают. Волчат, как видно, тоже…

Петруччо с ужасом посмотрел в черные глаза Отца, в которых лживую отеческую любовь вытеснило неприкрытое, истовое презрение.

Грунов отошел от Петруччо, духовные терзания которого нисколько не трогали террориста, и приказал Первому и Третьему вынести связанного бесчувственного Аркана и положить под лестницей на первом этаже. Затем то же проделать с убитым депутатом.

— Что Борис? — спросил Пал-Пал у «чужака», прочесавшего подвал и теперь ждущего распоряжений от командира у входа в актовый зал.

— У врача. Был оглушен и связан русским копом. Он уже в порядке.

— Ася?

— А вот с ней плохо. Много крови потеряно и… словом, Джонни настаивает на больнице.

— Пусть настаивает водку на кедровых орешках! — процедил главарь и отдал распоряжение следить в оба за русскими мальчишками и в случае нужды открывать по ним огонь на поражение.

— Нам нужно продержаться совсем недолго. Деньги уже пошли на счет, помни об этом и вдохновляйся грядущим раем, — шепнул он парню, растерянно хлопающему голубыми круглыми глазищами. — Помни! — потрепал он своего бойца по плечу.

Ободренный шефом, «чужак» поправил бандану и перехватил поудобнее автомат. Пал-Пал вызвал в зал второго «чужака», изгнанного Волками. Тот оставил медпункт и стремительно поднялся на второй этаж, чтобы встать у разбитой двери рядом со своим товарищем.

Петруччо спиной чувствовал, сколько ненависти исходит от них и, прикрыв глаза, силился молиться. Ничего, кроме «Господи помилуй», на ум не шло, и он беззвучно просил милости у Бога и поминал бабушку, которая только и могла заступиться на том свете за своего глупого, пропащего внука. Хоть Петр Изотов и пытался верить в «долготерпеливого и многомилостивого» христианского Бога, но отдавал главенство излюбленному человеческому закону справедливости. А по нему-то выходило, что получить пулю в затылок — меньшее из возможных зол для Петруччо и других Волков.

Грунов испытывал подъем: «Все получится. Все в конечном итоге получится лучшим образом! Переводы… скорее бы провели деньги. А пока — решить вопрос с крышей. Мента же оставим на десерт». Пал-Пал ухмыльнулся и, выйдя из зала, достал небольшую рацию из внутреннего кармана пиджака. Людей, с которыми он должен был связываться в городе, не должны засечь через сотовых операторов. Конечно, радиоканал в конечном итоге также отследят. Но к тому времени Грунов планировал решить основные вопросы. На радиовызов Пал-Пала тут же откликнулись. Грунов был краток.

— Готово? Укусила за палец?! — Пал-Пал расхохотался. — Бойкая боевая подруга у нашего Рэмбо. Что ж, хвалю за оперативность.

Выслушав короткий ответ, снова рассмеялся:

— Конечно, справедливо! Как говорят в России: свои люди — сочтемся. Эх ты, коренной русак… Да рассчитаемся, говорю!

И Пал-Пал в прекрасном расположении духа помчался на первый этаж.

— Хорошие новости, господа! Спасибо за службу! — крикнул он охранникам, дежурящим у окон с оружием. Те приветственно вскинули руки в сторону главаря и обменялись многозначительными улыбками. Грунов же юркнул в маленькую аудиторию для семинаров, в которой находился его сын, отслеживая нужную информацию на припрятанном лэптопе. Отличную информацию! Четыре транша поступили на нужный счет. Удостоверившись, что все снова заработало по выверенному плану, террорист прикрутил к своему «кольту» глушитель и споро поднялся на третий этаж: ежедневные тренировки держали немолодого бодигарда в отличной физической форме.

Грунов проследовал в правое крыло и включил свет в маленьком коридорчике, заканчивающемся тупиком, в котором находилась лестница на крышу. А точнее, в низенькую мансарду с маленькими окнами, у которых неотлучно находились два снайпера-американца.

— Привет моим элитным частям! — по-английски сказал Грунов обернувшимся на шум боевикам. — Отличные новости! Спектакль идет к концу. Давайте, по одному спускайтесь за премией. Фил, за мной! А ты будь начеку, Найджел.

Скуластый здоровяк с доверчивой улыбкой, обнажившей все тридцать два отборных зуба в его необъятном рту, поднялся, оставив снайперскую винтовку на месте.

— Вперед, парень, вперед! — подбодрил его Грунов.

— Э-э, подожди меня, старика, не несись сломя голову, — крикнул Пал-Пал снайперу, спрыгнувшему с лесенки на пол третьего этажа. — Лучше посмотри внимательней налево, сейчас откроется роскошный вид на наших дорогих гостей, — балагурил главарь и, едва Фил с интересом вытянул голову, ожидая увидеть за поворотом нечто интересное, выстрелил ему в голову из пистолета с глушителем. Снайпер упал ничком вперед. Пал-Пал, подойдя к нему, выстрелил еще раз. Затем он вернулся к лесенке и, взобравшись по ней, открыл люк. Не поднимаясь на крышу, крикнул:

— Джел, иди-ка сюда, одна проблема. Да не бери оружие, минутное дело. Высуни голову вниз!

Когда снайпер с любопытством высунул голову из люка, Грунов, стоя на нижней ступеньке лестницы, вскинул прижатую к бедру руку и выстрелил бойцу в лоб. Тот с закатившимися глазами рухнул вниз по лесенке, обрушив тяжесть всего своего тела на шейные позвонки.

«Хороший мальчик. Всегда был отличником. Без папиной помощи еще и шею сломал», — посмотрел на мертвого наемника Грунов, поглаживая подбородок и дергая носом. Ему вдруг стало грустно. Лучшие люди выходили из игры, но, как говорится, с волками жить — по волчьи выть. А новых волчат воспитать — не такая уж неразрешимая задача. Сейчас главное — подстегнуть этих неповоротливых богатеев с деньгами, и к ночи!.. У террориста перехватило дыхание и зашумело в голове. От предвкушения открывавшихся перспектив, от спадавшего нечеловеческого напряжения, от физической усталости и пекущего беспокойства за сына.

Впрочем, ни о каком расслаблении и речи быть не могло. И Грунов принялся за неотложное дело — подтащить первого снайпера к своему товарищу, чтобы оба трупа были скрыты нишей у лесенки, ведущей на крышу. Бойцы из актового зала не должны знать о потерях. Террорист выключил свет на третьем этаже и спустился вниз.

Бесчувственного Аркана Волки спускали к подвалу, уложив на оторванную с окна гардину, как на носилки. По дороге Весельчак говорил, не умолкая: буднично, деловито, словно давая понять и себе и напарнику, что происходящее — не нечто из ряда вон выходящее, а необходимая работа. Сверхурочная и малоприятная.

— Когда дело пойдет к концу, явимся вниз и развяжем его. У меня в кармане фляга с водкой — оклемается, если умыть. Нам-то пить запретили, но я заметил, что Петька припер с кухни бухла и, честно говоря, пара глотков сейчас никому бы не помешала, а, Килька? Ты как, живой?!

— Да живой я, отстань, — огрызнулся Илья, кусая губы, чтобы не разрыдаться.

Депутата несли молча. Деловитый настрой Весела, все же успокаивающе действовавший на Кильку, враз улетучился. Благо, лицо убитого накрыли шелковым платком, взятым у Певицы. Но на повороте лестницы рука покойного вдруг свесилась с «носилок», и в тусклом свете фонарей, проникавшем через большие окна на лестницу стал виден испачканный крахмальный манжет с блеснувшей запонкой, светлые волоски на пальцах, на безымянном — тонкое обручальное кольцо… Весел тоже закусил губу и низко опустил голову.

Когда они вернулись в зал, избавившись от страшной ноши, там царила гробовая тишина. Точнее слова «гробовая» к такому беспримесному, идеальному молчанию трудно было подобрать. Весел тут же разрушил чертову немоту:

— Петруччо, я так понял, нас поесть благословили? И попить?

И Весельчак дернул вверх один рычажок на выключателе около двери — середина зала, в котором люди и предметы едва угадывались из-за сгущавшихся сумерек, ярко осветилась центральной люстрой.

— Ты можешь есть? — кинул затравленный взгляд на Первого Второй.

— Ну, пока не выпью, честно говоря, не смогу.

— Пить сейчас нельзя, — мотнул головой Петруччо.

— А зачем принес? По сто накатим вискаря — и хорош, для поднятия боевого духа, — проговорил в самое ухо напарнику Весел. — Нальем в стаканчики с кока-колой, эти заразы у двери не поймут.

— Делай что хочешь, — отмахнулся Второй, садясь на корточки. Незримая удавка, стягивавшая его горло, не дававшая вдохнуть полной грудью, будто ослабла, и он подумал: «А может, и в самом деле — по капле, как антидепрессант?»

— Я ничего не буду. Мне вообще дико, что вы можете говорить о еде, — категорично сказал Килька.

— Ну вот и карауль наших подопечных, — ответил ему Первый, доставая из пакетов закуски. — Какая красотища! Молодец Второй, даже каперсы и ананасики припер, не только сухомятку! — Весельчак безмятежно засвистел, раскладывая на целлофане тарталетки и пирожки.

Нарочитая бравада Первого бесила Кильку, который занял место Петруччо и сел, подвернув ноги по-турецки.

— А вы что, не хотите перед дальней дорожкой подкрепиться? — крикнул дружелюбно Весел «чужакам». — Давайте уже знакомиться и делить дружескую трапезу. Это по-русски — ланч.

— Мы понимаем, сами такие же. Но есть с вами… — голубоглазый «чужак», которого Грунов настроил на ликвидацию в случае необходимости непредсказуемых русских, что-то пробормотал по-английски. Видимо, довольно оскорбительное, так как его товарищ — смуглый крепыш — зло рассмеялся.

Весел и не подумал обидеться. Он налил себе и Петруччо кока-колы, в которую, придвинувшись и загородив пластиковые стаканчики спиной, плеснул изрядную долю виски.

— За победу! — поднял «бокал» Весел, обращаясь к американцам. Те лишь фыркнули.

Заложники, привалившись друг к другу, стали принимать более расслабленные позы, осознав, что очередной пик напряжения пройден.

— Как вы думаете, когда они напьются, то перестреляют друг друга или сначала примутся за нас? — спросила Оппозиционная Журналистка у Главы думской фракции, с которым оказалась сидящей рядом. Тот уничижительным взглядом окинул лохматую девицу с пересохшим узким ртом и, в свою очередь, спросил:

— А это вы ведущая канала «Ливень»?

— Я! — с апломбом ответила та.

— Вас бы я собственноручно расстрелял. Из рогатки. Чтобы не тратиться на патроны.

Журналистка торжествующе расхохоталась:

— Сатрап и ворюга даже в заложниках продемонстрирует всему миру свою подлую сущность!

— Я тебе отвечу, перефразируя Черчилля, давшего отпор вам, фуриям-феминисткам: «Я-то завтра протрезвею, то бишь из политики уйду, а вот у тебя как были ноги кривые, так и останутся!»

Политик размахивал рукой с поднятым пальцем, будто на трибуне. Впрочем, голоса он предусмотрительно не повышал.

— Хамло, мы на брудершафт не пили! — вспыхнула Журналистка, отодвигаясь от раскрасневшегося Главы фракции.

— Упаси Бог! — отвернулся он от звезды эфира и даже попытался перелезть через апатичного фотокорреспондента журнала «Все звезды», которого потрясывало в преддверии надвигающейся ломки.

— Слушайте, у меня гениальная идея! — вскочил вдруг Весел, дожевывая канапешку из рокфора с виноградом. Щеки его раскраснелись, а глаза поблескивали разудалым огнем. И Первого, и Второго, принявших на голодный желудок по стаканчику спиртного, развозило на глазах.

«Чужаки» с напряжением стали переглядываться и даже поднялись, чтобы прекратить никчемное пиршество.

— Где мешок с мобильниками?! Там было несколько планшетов! Мы же можем посмотреть о себе, родимых, в новостях на приличном экране, а не на этих лилипутских айфонах! — Весел хлопнул по плечу Петруччо.

— Ты — красавчик! — захихикал тот. Настроение у него значительно улучшилось. Он заглотил пятнадцать тарталеток с мясным салатом, который всю жизнь был для его семьи олицетворением БОГАТОГО праздника.

— Ребята, дружба-жвачка, все о’кей! — поднял руки в приветственном жесте Первый и направился к двери.

— Нужно сказать Пал-Палу, — шепнул чернявый «чужак» голубоглазому.

— Сами справимся! — цыкнул тот на него. — Я тоже хочу посмотреть, что там про нас треплют по Ти Ви.

— Весь мир, Эд, весь мир говорит о нас! — сжав кулак, потряс им в упоении чернявый.

— Я принесу мешок! Он около лестницы валяется, — бросил миролюбиво голубоглазый Эд и вышел из зала.

— А че, контакт возможен, — хмыкнул Петруччо и, налив полный стаканчик виски, подошел к «чужаку».

— От всей русской души с извинениями за резкость. Твоему дружку-красавцу досталось от меня за дело, но ты — нормальный мужик. Петр! — представился и протянул стакан американцу Второй, покачиваясь и жмурясь.

— Стив… Степан, — взял с улыбкой стаканчик чернявый и тут же опрокинул его в себя.

— От это по-нашему! — хлопнул в ладоши Петруччо. — Иди, пожри, пока осталось!

— Можно, — смущенно сказал Стив, подошел к месту «пикника» и с видимым наслаждением накинулся на еду. Весел с блаженной улыбкой взирал на него, прикуривая сигарету. Вот тут и настал подходящий момент для Экономиста, который крикнул с интонацией случайного прохожего:

— Ребят, дайте сигаретку! Совсем тут без курева загибаемся.

Террористы переглянулись, и Весел, хохотнув, крикнул:

— Иди, дядя, бери на всех пачку «Мальборо». Настоящие, штатовские.

— Вот это спасибо! Вот удружили… — суетливо подбежал к стражникам Экономист и, судорожно вытащив из протянутой пачки сигарету, тут же прикурил ее.

Когда он вернулся на место с трофеем, к нему со всех сторон потянулись руки. И вдруг раздался тоненький учительский голосок одной из неприметных в толпе дамочек средних лет:

— Осторожно, господа! Не наделайте пожара! Мы же находимся в деревянном особняке девятнадцатого века! Курить в деревянных помещениях чрезвычайно опасно для жизни.

После небольшой паузы в разгромленном зале, в центре которого не просохли еще пятна Асенькиной крови, раздался такой оглушительный, дружный, здоровый хохот людей, ждущих решения своей участи под дулами автоматов, что бандиты вскочили, не зная, как реагировать на происходящее. Пучкова хохотала, открыв рот и схватившись за живот. Солнцева закрылась руками и трясла головой. Адвокат, закусив большой палец, дергал плечами. По его морщинистым смуглым щекам катились горошины слез. Певица с дочерью, уткнувшись в плечи друг друга, постанывали. Архиерей налился краснотой и старался сдерживаться. Он не раскрывал рта, поэтому казалось, что его щеки разорвет от внутреннего распирания и дрожи. Лишь Глава фракции вскочил и с пафосом выкрикивал, тыкая в виновницу торжества пальцем:

— Молодец! Орден за мужество! Героиня России! Молодец!

Охранники двинулись, покрепче взявшись за автоматы, к сцене.

— Нормально, ребята, нормально! — крикнул им Режиссер, трясясь от смеха и вытирая слезы с глаз. — Я вам как дипломированный психолог говорю: нормальная реакция в стрессовой ситуации. Перед атакой наши деды в сорок втором тоже анекдоты травили до колик. Нормально… о-ох, анекдот, «в деревянных помещениях»… не могу… — И Режиссер — по первому образованию психолог — повалился на колени жены, которая тоже тряслась от хохота и наклонилась, чтобы поцеловать своего, слава Богу, живого мужа.

Эд вернулся с парой планшетов под мышкой. Он испуганным взглядом обвел возбужденную толпу заложников, которые выглядели враз помешавшимися, и уставился с невысказанным вопросом на своего товарища.

— Какой-то русский анекдот про пожар рассказала женщина. Всем смешно, — извиняющимся тоном ответил Стив. — Может, перекусишь? — подобострастно спросил он, сглатывая непрожеванный кусок пирога.

Эд отмахнулся и сел на пол, включая один из компьютеров. К нему подошли Весел и Петруччо.

— Заткните людей, — процедил он, глядя в их пьяные разморенные физиономии.

— Народ, молчать! — крикнул Весел заложникам. — Сейчас кино про террористов смотреть будем. На широком экране, а не в каком-нибудь малолитражном смартфоне.

Петруччо заржал, Килька даже не посмотрел в сторону товарищей, а заложники, вытянув головы в сторону своих стражей, притихли. Всем хотелось знать, что происходит там, на воле, и, быть может, получить информацию, что делают власти для их освобождения.

— Я уверена, что Илюшу втянули в эту ужасную… ужасную трагедию обманом… — донесся до Кильки знакомый женский голос из компьютера.

— Работает! — победоносно крикнул Весел, усаживаясь на пол напротив компьютера.

— Полина Степановна, а что вы можете рассказать о других подельниках Миусова? Про Изотова, Рыкова и Свешникова. Теперь эти фамилии вряд ли забудут в России.

Килька вздрогнул и быстро подошел к Волкам и «чужакам».

— Я ничего не знаю про этих людей. Я и про Илюшу мало что знаю, он ведь мой знакомый. Просто знакомый парень.

— Тетя Поля… — растерянно сказал Илья, садясь на корточки перед экраном.

— Твоя тетка информацию сливает? — хмыкнул Петруччо.

— Да какая она мне тетка! — огрызнулся Третий.

— У нас есть срочные новости, — бодро сказал корреспондент Хваткий, которому в студию принесли листы с сообщениями. Он уставился в бумажки и начал отрывисто зачитывать: — Родители Аркадия Свешникова только что прибыли в контртеррористический центр на Любимку для допроса. Мать Петра Изотова по-прежнему находится в реанимации, а вот… да, трагическая новость о бабушке Вячеслава Рыкова! — возвысил голос ведущий. — Бабушка этого террориста только что скончалась в одной из городских больниц от инсульта, не приходя в сознание. Напомню, что семидесятипятилетняя Ирина Ивановна Рыкова, узнав от спецслужб о происшедшем, потеряла сознание, не успев дать показаний. Если нас сейчас слышит ее внук, молодой парень, взявший в руки оружие, насмотревшись фильмов и игр про войнушку и бандитов, пусть знает, что первыми жертвами убийц всегда становятся их родные. Их они приносят в жертву своим идеям, подлости или глупости. Впрочем, об истинных мотивах происходящего уже доподлинно известно. Деньги, корысть! Напомню, главарь банды, захватившей заложников на поэтическом вечере на улице Замазина, Павел Грунов потребовал от нашей страны один миллиард долларов. Бывший десантник, основатель школы карате, охранник миллиардерши Марты Гладкой стал вором и убийцей, втянув…

Грохот выстрела и разлетевшегося на куски планшета прервал вдохновенную речь корреспондента: Весел с меловым лицом, на котором застыли огромные изумленные глаза, наливающиеся слезами, дал короткую очередь по компьютеру.

Потом он какой-то скачущей, раненой походкой подбежал к окну и, ударив прикладом по треснувшему стеклу, осыпавшемуся мелким крошевом, достал из кобуры «Макарова» и начал целиться с локтя. Теплый свет фонарей делал двор уютным и аккуратным. Бюст поэта подсвечивался снизу, отчего закинутая голова Осипа Эмильевича казалась еще более горделивой и отрешенной от всего, что находится внизу, на земле.

— За вашу поэзию, паскуды! — крикнул Первый и выстрелил. Пуля со звоном отскочила от бронзы, выбив оспину во лбу Мандельштама.

— За ваших долбаных кумиров! За мою… мою… — руки Весела задрожали, лицо скривилось, и он сделал еще два выстрела в голову поэта. Но тут раздался оглушительный вопль Ирмы Андреевны, бросившейся к мальчишке-террористу:

— Не сме-еть! Прочь ручонки от поэта, прочь от мученика!

Актриса замерла, когда Весел повернул к ней залитое слезами, дергающееся лицо и медленно нацелил пистолет на Солнцеву. Вдруг от резкого толчка в спину он подался вверх и тут же рухнул ничком. Снайпер «Альфы», контролирующий окна актового зала, получил добро на ликвидацию объекта, несущего видимую угрозу жизни заложников. Он на секунду опередил Эда, вскинувшего автомат.

Всех находящихся в зале будто сковало параличом. Но тут Килька, бросившись к «чужакам», моментально взявшим его на мушку, бросил им под ноги автомат. Грохот от падения «Калашникова», усиленный акустикой гулкого зала, был подобен звуку рухнувшего железного исполина.

— На! Передайте папаше!

Вытащив из кобуры пистолет, Третий также швырнул его на пол, после чего повернулся к Петруччо, в оцепенении стоявшему рядом. Глаза Кильки были полны такой решимости и отчаяния, что Второй невольно попятился от него:

— Что смотришь, нацист? Сдавай оружие! У тебя мать при смерти, а ты все в не приморского партизана играешь, молитвенник!

Петруччо, будто повинуясь непреложному приказу, медленно положил на пол автомат, затем пистолет. Килька дернул Второго за рукав и быстро пошел к сцене. Сотоварищ вяло последовал за ним. Заложники расступились, давая место новым самовольным пленникам. Когда Волки уселись на пол, перед ними воздвиглась необъятная спина Архиерея, за которой, как за стеной, Волкам не было видно ни «чужаков», ни развороченного зала, ни неотступных взглядов людей, которых они несколько часов назад были готовы уничтожить, ненавидя.

Все началось для Волков год назад, погожим сентябрьским днем.

Спортивный московский клуб, в котором несколько лет занимался, а затем и тренировал мальчишек Павел Грунов, был заполнен до отказа. На встречу с легендой клуба — обладателем седьмого дана по карате, основателем своей школы в Америке и успешным деловым человеком пришли не только мальчишки-спортсмены, но и случайные любопытные. Объявления о встрече были расклеены по всей Москве и в пригородах, а на одном из маленьких телеканалов показали сюжет о Пал-Пале. Концовка репортажа «выстреливала в десятку»: недаром бодигард сумел добиться многого в США с ее культом человеческой воли и умением работать над собой. Безукоризненно одетый, лощеный, но мужественный и искренний господин с открытым взглядом и сдержанной улыбкой говорил в камеру, обращаясь к «русским мальчишкам»:

— Вы есть то, что думаете о себе! Думаете, что достойны лучшего, достойны счастья, и будете счастливы и успешны. Ваш настрой, воля, вера в себя дадут колоссальный импульс волшебным изменениям, которые вдруг начнут происходить в вашей жизни. Так случилось со мной. Это же произойдет и с тобой! — Господин ткнул пальцем в камеру, будто пытался дотянуться до груди, а лучше бы — до сердца каждого зрителя. — Я богат и успешен. И я приглашаю вас на дружескую встречу в это воскресенье, чтобы с радостью и бескорыстно поделиться своим опытом…

Передачу увидел Петр Изотов. Он сидел перед телевизором, макая ломти свежего хлеба в сгущенку и поглощая бесподобное лакомство. Обычно он не останавливался до тех пор, пока банка не была выскоблена досуха, а о батоне напоминали лишь крошки. Так происходило в обычные дни. Но эта программа, которую мальчишка начал смотреть с ехидной ухмылкой, а закончил, сосредоточенно нахмурив брови и забыв о еде, отбила не только аппетит. Она будто встряхнула за шкирку пацана из бедной семьи алкашей, ударила под дых, ткнула носом в мерзость его существования.

Петруччо запил приторность во рту водой из-под крана: в доме не было чая, как, впрочем, и любой другой еды, потому что мать третью неделю пила, а сам Петька забывал купить что-либо, кроме пельменей и хлеба. Придя с кухни, Изотов стал ходить из угла в угол своей убогой комнаты и напряженно думать. «Волшебные изменения… да уж… только чудо сможет вытащить меня из этого дерьма…» Мальчишка с тоской скользил взглядом по диванчику набожной бабки-покойницы, на котором он с трудом помещался, на два разнокалиберных стула с наваленной одеждой, на табурет, накрытый клеенкой, — он служил маленьким столиком, на котором Петруччо ел. Японский телевизор с фирменной тумбой — это был зримый, единственный атрибут манящей, вожделенной жизни, о которой мечтал Петруччо. В ней он будет не гайки крутить, валяясь под роскошными авто, а сам будет сдавать на техосмотр свой «ягуар», или лучше «порш», какому-нибудь задрипанному Петьке. И отваливать он будет этому Петьке настоящие наградные, а не орать, что сальники не заменили, а капот поцарапали. Из-за «атрибута» пришлось Петруччо разориться на железную дверь в комнату: предки вынесли бы и пропили дорогущую технику в день покупки. А кредиты автослесарю нужно было выплачивать еще год… Плюхнувшись в изнеможении на диванчик, Петр бормотал слова молитвы: «Господи, вразуми, Господи, помоги!» и принял решение. В конце концов, за спрос не бьют и за любопытство тоже.

Вячеслав Рыков занимался боями без правил в спортивном клубе, куда приехал легендарный Грунов. Занимался без особого рвения, через пень-колоду. Очень уж ему нравилось само словосочетание «бои без правил». Рыков стремился с детского сада устанавливать свои правила жизни. «Не спорьте с ним, это бесполезно. Он только ласку понимает», — увещевала бабушка воспитательниц и учителей. Конечно, далеко не все ласкали упрямого лидера и заводилу, но дань характеру отдавали безоговорочно. Тем более учился Славик неплохо, был веселым, компанейским и справедливым. Порой бесшабашная удаль его заносила не в ту степь: парочка приводов в милицию из-за драк, одна попойка с травкой и колесами, попавшая под облаву, и всякая мелочовка в институте: оскорбление учителя, издевательства над одногруппником… Рыков, в сущности, не был ни злым, ни подлым. Он просто плевать хотел на окружающих, когда нужно было печься о себе и своем звездном будущем. Славе мечталось о настоящем, большом деле. Выгодном, престижном, начальственном. Каком? Он и сам не мог сформулировать. Но чтобы все вдруг начало в одночасье вращаться вокруг замечательного Весела и приносить ему свои волшебные плоды. После окончания института иллюзии найти легкую, но денежную работу рассыпались в прах. Служба менеджера по продажам — банального заискивающего торгаша — категорически не подходила Рыкову. Он сунулся было по объявлению «помощник руководителя с окладом 80 000 р.». Но, придя в подвал на окраине и посмотрев в плутовские глаза двух плохо говорящих по-русски джигитов, один из которых потребовал паспорт, военный билет и страховой полис Вячеслава, отказался от ввязывания в откровенные авантюры с непроверенными людьми. Выражение «американская мечта» было также благозвучно для Весела, как и «бои без правил». Потому он ни минуты не сомневался, что на встречу с маститым Труновым нужно идти непременно. Умного человека послушать — никогда не вредно. А там, глядишь, и какое-то переломное решение в судьбе вызреет.

Илью затащил в спортивный клуб водила Бублик, сутулый рыжеватый парень с чубчиком на голове, и вправду похожим на бублик. Как этот блаженный заика, настоящего имени которого на стройкомбинате никто, похоже, кроме кадровички, не знал, получил права на вождение крупнотоннажного грузовика — оставалось загадкой. Но Бублик машину водил отлично, а то, что малость не в себе бывал, так это на работе и отношениях с окружающими не сказывалось. Над Бубликом подчас жестоко смеялись, он обижался и, смешно заикаясь, грозился «всех ук… ккы… ккы… кы… кошить». Только электрик Миусов никогда не издевался и не задирал водилу. Он его вовсе не замечал. А Бублик набивался Илье в приятели. То никчемный диск с компьютерной игрой притаскивал, хотя Миусову не на чем было его крутить, то в пивняк приглашал, зная, что Килька терпеть не может пиво, то в общагу к «девахам», которым Миусов заплатил бы только за то, чтобы отвязались со своими пропитыми физиономиями. Но объявление, сорванное Бубликом со столба, неожиданно заинтересовало Кильку. «Хочешь быть хозяином своей судьбы, приказывать фортуне, жить полной жизнью? Каждый из нас достоин лучшего, что есть на этом свете: здоровья, богатства, успеха, любви. Все это есть у меня. И я готов поделиться бесценным опытом с тобой бескорыстно!» Фотография солидного обаятельного господина, некогда русского десантника, окончательно убедила Кильку, что этой встречей пренебречь нельзя. Быть может, это его единственный, главный шанс изменить свою никчемную и никому не нужную жизнь.

Аркадий Свешников ходил мимо спортклуба дважды в день: с работы и на работу. Поначалу он не обратил никакого внимания на здоровенный баннер, вывешенный на облезлом фасаде. На второй день он скривился от вида американского оскала холеного мужика, тыкающего нагло пальцем в прохожих. А еще через день кто-то из инженеров подошел к Аркану и, хохмы ради, показал сорванное с дверей химкомбината объявление о встрече со спортивным гуру, добившимся небывалых высот за океаном. Аркан сунул объявление в корзину для мусора, а вечером, оказавшись в лаборатории один, почему-то достал его. Он не был наивным дурачком, верящим расплодившимся, словно грибы после дождя, великим учителям и духовным лидерам, от которых несло душком сектантства и которые стригли миллиардные купоны в виде квартир «учеников», попутно коверкая их судьбы. Но он был настолько уверен в себе и своем непрошибаемом скепсисе, что, развлечения ради, пошел посмотреть на «американского клоуна», которому остро, болезненно, ненавидяще… завидовал.

Павел Павлович Грунов умел быть искренним и убедительным. На своей первой встрече с большой московской аудиторией напирал на альтруистическое желание помочь встать на ноги и обрести успех во всех сферах жизни молодым русским парням. Начитавшись психотерапевтической литературы о самомотивации, визуализации и прочих «ациях», которую в астрономических количествах шлепали американские издательства, Грунов поднаторел в лексике и жестикуляции. Плюсом было и то, что он в самом деле являлся отличным спортсменом, служил в Советской армии и прошел Афганистан. То есть он сумел потрафить и патриотам, и западникам, и карьеристам, и романтикам. Другое дело, что все они ему были не нужны. Нужны были четверо-пятеро. Из неблагополучных семей или сирот. Преданных, без оглядки бросающихся за вожаком, готовых на все. Кто-то из претендентов должен был проявить себя в первый день. Ими оказались Весел и Килька.

— Вопросы? Ваши вопросы, друзья? — обратился в конце встречи Пал-Пал к собравшимся.

— Кроме занятий спортом и психологических тренингов, у вас нет других предложений для кого-нибудь из нас? Самых достойных? Я бы вот с вами поработал, если бы вы мне предложили, — мальчишка с хвостом говорил с вызовом, но без агрессии, улыбаясь.

— А чем вы занимаетесь?

— Окончил Академию бизнеса и коммуникаций в Москве.

Пал-Пал скептически хмыкнул, но ответил ободряюще:

— Начните ходить на мои занятия — я в России пробуду еще три недели, — познакомимся поближе, а там… Повторюсь, ничего невозможного в жизни нет. Хотите работать с Труновым, значит — будете!

Вячеслав Рыков удовлетворенно рассмеялся.

Илья Миусов подошел к Отцу за автографом после встречи. Он смотрел на Пал-Пала такими влюбленными, верящими глазами, что худенького высокого пацана с судорожными движениями и затравленным взглядом из-под русой челки Трунов решил подбодрить и приблизить.

— Москвич?

— Подмосковный, из О-на.

— Работаешь?

Килька кивнул.

— А мать с отцом чем занимаются?

Миусов покраснел до синевы.

— Они погибли. Давно…

— Прости… сынок, — дотронулся до плеча Ильи Трунов. — Жду тебя завтра на тренировку. Жду! —

Он пронзительно и в то же время мягко, любяще смотрел на парня.

«Вот какой Отец мог бы быть у меня! Вот…» Килька в восторженном возбуждении ехал в свое ненавистное общежитие в электричке, твердо зная, что жизнь его резко меняется. Навсегда!

Петруччо поверил Пал-Палу позже, когда тот начал вести разговоры о диком, варварском разделении людей в России на два класса. «Тем, кто считает себя волками — этой жалкой кучке выскочек и воров, достается в этой несчастной стране все! Так было и есть. Если что и изменилось со времен моей юности, так это масштабы воровства и цинизма власть предержащих. Я не поборник хваленых западных демократий, нет! Там тоже много грязи и подлости. Но правила, по которым там играют, понятны и едины для всех. В нашем же отечестве сам черт ногу сломит: ни порядка, ни суда, ни чести. О коррупции умолчу, это общее место. Но то, что народ поставлен в положение скота, а вернее, жалкого скопища бессловесных шакалов, подбирающих объедки с барского стола или рвущих их друг у друга, достойно наказания, проклятия, революции…» — Отец говорил без пафоса, не повышая голоса, но с такой болью и убежденностью, что даже закоренелые циники вроде Аркана слушали его с уважительным вниманием.

— Вы приехали сюда делать русскую революцию?! — выпалил Петруччо. Глаза его горели.

— Да нет, — раздумчиво ответил Пал-Пал, поглаживая чеканный подбородок. — Идея слишком масштабна и кровава. Революцию каждый может сделать в своей судьбе сам, взяв быка за рога. Вернее, превратившись из скулящего шакала в нападающего волка…

К Аркану Грунов приглядывался дольше, чем к остальным. Свешников дисциплинированно ходил на ежедневные тренировки по карате и на «тренинги успешности». К ним через неделю прибавились стрельбы в ближайшем тире, хозяин которого был давним знакомым Грунова. Аркадия все более подстегивало загадочное поведение Пал-Пала, который был бескорыстен, открыт, излишне правилен, но при этом будто держал кукиш в кармане. Это прорывалось то в неуловимой презрительной улыбке, то в резкой и пошлой фразе, нечаянно оброненной им, и за которую он тут же пытался реабилитироваться какой-нибудь высокопарной трескотней. При этом Отец хищно поводил носом, будто принюхивался, и хватался за подбородок. Иногда Свешникову казалось — лишь для того, чтобы скрыть ухмылку. Мало кто из мальчишек, подобно Аркану, чувствовал за всей этой благотворительностью тайный нечистый смысл. Впрочем, Четвертый чистоплюем не был.

Дело решил короткий диалог. Как-то в разговоре о будущем Отец мягко, словно боясь оскорбить слух своих воспитанников, сказал:

— Подчас ради достижения целей приходится жертвовать очень многим. Или, как нам кажется, главным. Например, доверием и любовью родных. Я прошел через это. Сложнейший период… Но, в конце концов, по-настоящему любящие люди вас поймут и примут ваш выбор. Иначе они не близкие, не родня.

— А кого вы имеете в виду? Биологических родителей? — фыркнул Аркан.

— А у тебя есть другие? — повернулся к нему Пал-Пал.

— Я — сам по себе. У меня есть… Я! Мне этого хватает.

Сказано это было с такой убежденностью, что Грунов понял: мальчишка давным-давно разобрался с духовными метаниями. Собственно, их у него не было по определению. Он был не из той породы. Он с рождения чувствовал себя волком-одиночкой.

За неделю до отъезда Грунов попросил остаться после тренировки четверых будущих Волков. С ними в зале находился еще один человек — невысокий, плотно сбитый блондин. У него были нервные руки, в которых он постоянно крутил расческу, время от времени проводя ею с силой то по редким волосам, то по рыжеватым бакам.

— А теперь, друзья и ученики мои… — Грунов выдержал значительную паузу, — момент истины. Я хочу лучшим из лучших сделать деловое предложение. Предложение… на один миллион долларов.

Мальчишки начали в восторженном недоумении переглядываться.

— Василий, что можно в Америке сделать с миллионом? Расскажи нашим молодым товарищам, — обратился Пал-Пал к блондину.

— Ну, Павел Павлыч, это уж кто к чему стремится, — развел руками Василий.

— Я прикупил неплохой домик в пригороде И., вложил деньги в акции одной крупной компании и… собственно, все! Иногда по старой памяти, в удовольствие, тренирую ваших мальчишек, а в остальное время наслаждаюсь жизнью… — Василий потупился, не зная, что сказать дальше.

Грунов, улыбаясь, сделал нетерпеливый жест, требуя продолжения сказочного монолога.

— Господи помилуй! — смутился блондин, елозя расческой по голове. — Езжу с девчонками на океан, мотаюсь в Вегас и Европу. Я вообще неусидчивый — исколесил весь мир. Акции компании растут в цене, так что могу себе позволить дорогие увлечения, хорошие машины и всякое такое. Хвастаться вот только не могу — дураком себя чувствую. — Василий открыто улыбнулся, посмотрев на мальчишек, и снова принялся полировать свою шевелюру и баки.

— Это — один из лучших тренеров моей школы и давний компаньон. Начинал в Америке, как и я, с нуля. Василий Сидоров — прошу любить и жаловать! — сказал Грунов, хлопнув блондина по плечу.

Сидоров поднялся, и ребята по очереди подошли к нему и пожали руку, представляясь.

— Василий будет заниматься с вами после моего отъезда. Я периодически тоже буду приезжать, но, увы, не так часто, как хотелось бы.

— А Василий будет жить здесь постоянно, бросив свой особняк и акции? — спросил насмешливо Аркан.

Сидоров и Грунов переглянулись, и Пал-Пал, покачиваясь с мысков на пятки, с горечью в голосе сказал:

— Подчас обстоятельства бывают сильнее нас. Личные проблемы вынуждают Василия провести продолжительное время в России: у него больна мать. А с вами он будет встречаться исключительно из дружеских чувств ко мне.

— Да нормально, Пал Палыч, нет вопросов! Заниматься с Васей, так с Васей, — затараторил Весел, — но за что нам… ну, вот те деньги, которые… вы упомянули…

— Хорошая работа должна хорошо оплачиваться, — доброжелательно ответил Пал-Пал, глядя поочередно на каждого из мальчишек, будто гипнотизируя.

— Поработайте с Василием пару месяцев, а потом я приеду и все вам расскажу подробно. Сейчас же замечу: это будет операция, не слишком сложная в техническом исполнении для тренированных людей, но непростая в плане психологическом. Но за все нужно платить! Величайший закон сохранения энергии, который неотменим и о котором мы столько говорили на тренингах. Итак, друзья мои, если вы готовы проявить характер, ХАРАКТЕР с большой буквы, и взнуздать свою судьбу — не жалкий миллион, весь мир будет у ваших ног! Но начнем с миллиона на брата. — Грунов с силой, звонко ударил кулаком правой руки в ладонь левой.

Фраза про мир у ног резанула не только ухо Аркана, но и Весела. Про что-то подобное он читал. Или смотрел кино. Про мир в кулаке или кармане. Кажется, там все паршиво закончилось. Но то — литература, химера! У такого человека, как Грунов, — твердого, успешного, честного, не может быть никаких завиральных идей. Он, как ледокол, спокойно и уверенно пробьет дорогу к успеху мелким суденышкам — своим подручным.

А через месяц Пал-Пал вручил своим Волкам по толстой пачке зеленых купюр в качестве аванса, рассказал про «абсолютно бескровную и стопроцентно беспроигрышную операцию «Возмездие и хищники» и раздал клички. Он готов был услышать отказ от Аркадия Свешникова играться в хищников. Игра придумывалась для зомбированных подонков-мальчишек, которым важны были идейная подоплека, налет криминальной романтики и робингудовская справедливость. Но Аркан спокойно, с улыбкой принял «план работы» и стал Четвертым. Избежав тем самым пули в затылок из пистолета Василия Сидорова по кличке Кий.

— Василий Алексеевич Сидоров, он же Стромынский, он же Вася-Кий. Состоял в той же группировке, что и Свищ. Найден застреленным из «Макарова» на пятьдесят пятом километре Боровского шоссе в лесополосе две недели назад. Застрелен киллером, честь честью. Именно Сидоров был тренером московских террористов в спортклубе и тире. Опознан и там, и там. Жил на съемной квартире в Москве. Ни родственников, ни сожительниц пока не вырисовывается, — отчитывался полковник МВД Оробцов своему шефу.

— И что нам это дает на нынешний момент? — развел руками генерал Смелов, допив кофе и отодвинув чашку.

— Да ничего не дает! Видно, не сговорился этот Кий, большой любитель бильярда, со своим работодателем. А может, побоялся беспредельничать. Или начал шантажировать его. Кий, кстати, с шантажа и начинал свою карьеру.

— Видно, шантажом и кончил. Жаль, мог бы много интересного рассказать о своем благодетеле, — вздохнул генерал. — Слушай, Петь, фээсбэшники что, жалеют в кои-то веки спецназ? Подумаешь, снайперы с парой пукалок! И внизу людей совсем мало. Наши ведь сообщают о троих, всего лишь троих! Перестрелять как бешеных крыс с теперешней-то оптикой! Подвал свободен, крыша вполне годится для штурма. Конечно, рисковать заложниками нельзя, тο-се, все понятно. Но кто охраняет заложников, кто?! Несколько сопляков! На всех, что ли, прицелов не найдется?! Так нет — расстилаемся перед кучкой мерзавцев. В момент уже и фондик помощи террористам создали.

— Политика, Иван Иванович, чистая политика. В дело вступили американцы. Посол уже прилетел и пытался поговорить с Груновым, — отозвался полковник Оробцов, сидя напротив генерала и открывая нужную страницу в своем ноутбуке.

— Ага! А тот трубку бросил. Вот тебе и вся политика. У кого «Калашников», тот и гнет свою политику.

— Так оно и есть, — вздохнул Оробцов. — Еще любопытные сведения о некоторых членах банды. Отследили всех до единого американцев по регистрации на авиарейсы и по возможным связям с Груновым. Несколько полукровок, большинство — русские, родившиеся в Штатах. Бандитка, которая стала сегодня мировой звездой эфира, с любопытной биографией. — Оробцов развернул компьютер к шефу. Смелов без особого интереса посмотрел на фото красивой улыбающейся брюнетки и… замер.

— Вы, наверное, не помните, но была такая известная балерина у нас лет двадцать пять назад — Евгения Храпова. Оказывается, она эмигрировала с маленьким ребенком в США, но так и не смогла сделать карьеру из-за пристрастия к алкоголю. Умерла на глазах у дочери, упившись виски. Анастасию Храпову отдали сначала в приют, потом — приемным родителям, от которых она сбежала. Где будущая террористка обреталась и на что жила десять лет — неизвестно, но вот четыре года назад девица появилась в городе И. Работала официанткой в русском кафе, которым заправлял Николай Свищ. Он и привлек ее… Товарищ генерал, вам плохо? — вскочил помощник, видя, что генерал побелел и стал задыхаться.

— Нет… Выйди на минутку… Я сейчас. Сейчас все пройдет… — помотал головой Смелов. — Видя, что помощник в нерешительности замер, Иван Иванович с силой махнул рукой и подпустил гнева в голос: — Дай мне подумать! Иди!

Когда помощник вышел, Иван Иванович придвинулся вплотную к компьютеру, разглядывая лицо Асеньки, а потом провел дрожащей рукой по фотографии… своей незаконнорожденной дочери.

Жара в то лето конца восьмидесятых стояла неимоверная. Майор Смелов мчался в аэропорт на «жигуленке», обливаясь потом, задыхаясь не только от смога и зноя, бьющего в окно густой струей, но и от дыхания включенной печки. Именно так, ценой собственного здоровья и комфорта, можно было хоть немного остудить двигатель — детище российского автопрома. Смелов молил, заклинал… конечно, не Бога, потому что в Бога он не верил, но верил в свою судьбу, которая не даст машине закипеть и встать мертво на трассе, ведущей в Шереметьево. Еще Иван Смелов верил в любовь. Потому что любил сумасшедше черноокую статуэтку, бесподобную танцовщицу Женечку Храпову. Женечка — восходящая звезда русского балета — тоже любила безвестного милиционера. Конечно, любила, иначе не родила бы от него дочь Настеньку, которой исполнилось два года. Беда заключалась в том, что майор был женат и у него уже подрастали сыновья-погодки. «Если дело не в карьере, то в чем? — спрашивала Женя. — Я тоже мать твоего ребенка, я тоже могу требовать не только сострадания, но и настоящих поступков. Решай, майор! Я ведь не блефую — в США мы устроимся с Асей по-человечески. Мне осточертел этот нищий грязный Советский Союз, которому не только балерины, но и собственные псы-ищейки не нужны. Посмотри, как и на что ты живешь?! Один из лучших следователей, кандидат наук!»

Эти словесные баталии измучивали Ивана до язвенных колик. Возможно, он бы решился на развод с нежной терпеливой Лелей, если бы всерьез поверил угрозам любовницы. Но он ей не верил до последнего. До самого дня отлета. Не верил или не хотел верить? Какая разница! Он примчался в зал отлета, когда пассажиры уже прошли на посадку. Он не простился, не проводил… А она так и не позвонила… Через знакомого дипломата он пытался узнать о судьбе любимой и дочери, но дипломат дружественно предостерег, что это совсем нежелательно для следователя МУРа, ждущего со дня на день повышения. Иван ездил к матери Жени в ставропольский город, но женщина лишь заплакала и хлопнула дверью перед носом виновника своих несчастий. Впрочем, она знала о дочери не больше Ивана. В газетах, в теленовостях Смелов в течение года отслеживал всю информацию, связанную с балетом и гастролями театров. Но тщетно: имя Храповой было забыто — будто и не существовало никогда танцовщицы-звездочки, бесподобной статуэтки. Несколько лет она снилась ему такой, как в день последней ссоры. С гневными черными глазищами, прижимающей к груди дочку, которой передалась вся красота и яркость матери. А потом все будто стерлось из памяти. Навалились заботы, новые радости и горести, карьера пошла в гору… Отличная карьера…

Когда полковник Оробцов вошел в кабинет шефа, генерал надевал свой мундир. На немой вопрос помощника Смелов спокойно сказал:

— Я должен ехать на место. Так надо. Оставайся здесь, я — на связи.

И он, одернув мундир и надев фуражку, вышел из кабинета.

Катерина подписала отказ от госпитализации прямо в машине «скорой», пробыв в обмороке не более минуты. Сколько врачи ни уговаривали ее, утверждая, что Димитриева находится в состоянии шока и может просто не чувствовать боли от возможных ушибов и повреждений, не говоря о травмированной психике, журналистка твердо стояла на своем. Она должна немедленно увидеть сына, Лану и племянников. Из «скорой» она прямиком попала в машину следователя ФСБ, сухощавого мужчины с бесстрастным лицом, который намеревался долго и обстоятельно опрашивать потерпевшую. С ним Катерина была так же непреклонна, как и с врачами: пока не увижу сына, говорить не буду. Следователь протянул ей мобильный телефон, и Катя набрала номер Ваньки.

— Да?! — спросил сын незнакомым глухим голосом. Он явно находился на улице, в толпе.

— Сыночек, малюля мой, Ванечка, — дрожащим голосом сказала Катерина и услышала в ответ рыдающее:

— Ма-а? Ма-а, ты где?!

— Я с полицейским, я в порядке, я еду к тебе, мальчик мой родненьки-иий, — причитала, плача, Катерина. — Ты цел, ты не ранен, сыт, запер дверь, ни с кем из чужих не общаешься?..

Следователь понял, что у матери начинается истерика, и резко отобрал аппарат:

— Иван?! Это следователь ФСБ Сахаров. Можешь точно определить свое местонахождение?

Парень, услышав строгий мужской голос, примолк и постарался взять себя в руки.

— Я… я со всеми родственниками в переулке у монастыря, — он вдруг резко всхлипнул.

— Ясно. Никуда не уходи, сейчас мы привезем к тебе маму. Пять минут.

Следователь Сахаров кивнул водителю, и через считаные минуты мать и сын кинулись друг к другу и готовы были стоять так, обнявшись, похоже, до скончания века. Этим не преминули воспользоваться журналисты, налетевшие, как осы на варенье, на душераздирающий кадр. Лохматая женщина в рваном платье и дырявых колготках, на несуразных шпильках, с рассеченной бровью и грязными щеками заливается слезами, обнимая тонкошеего подростка с заплывшими от плача глазами. Впрочем, у самих корреспондентов перехватывало в горле и свербило в носу. А некоторые и всплакнули по-настоящему.

— Первые заложники отпущены! — надрывалась в микрофон журналистка телеканала, стараясь не загораживать своей спиной исторический кадр.

— Наши спецслужбы могут говорить о первом зримом успехе операции. Но в заложниках остаются не менее сорока человек, и как сложится их судьба…

Невозмутимый следователь Сахаров отстранил всех, лезущих с участием и вопросами к Димитриевым, насильно уведя мать с сыном в машину. Потом была дорога домой, за которую Катя не могла сказать ни одного слова Ваньке, кроме: «Сыночек, слава Богу…» А он ответить: «Ма-а…»

Так, обнявшись, они и поднялись в квартиру. Сахаров дожидался Катерину из душа, потом пил чай с умытой и причесанной заложницей и ее сыном, не спускавшим настороженных глаз с матери, будто та могла быть заколдована черными силами в проклятом особняке.

Лишь после этого он смог задать ей свои вопросы. Катерина говорила сорок минут. Периодически она брала телефон и пыталась дозвониться до своей золовки. Телефон Ланы Димитриевой не отвечал, ни мобильный, ни городской.

И вдруг Ванька вбежал в кухню со своим мобильным, вытаращив глаза:

— Какая-то сыщица. Спрашивает, нет ли тети Ланы у нас.

— Что за ерунда, — пробормотала Катя, протягивая руку к телефону. Но ее опередил следователь.

— Я вас внимательно слушаю, — сухо сказал он. — Да, ФСБ… — Он замолчал, внимая собеседнице, сдвинув брови и все более мрачнее. — Ясно, мы примем меры. Спасибо, Юлия Гавриловна.

Отключив телефон, следователь в замешательстве посмотрел на раскрывшую рот и вновь задрожавшую Катерину.

— Я думаю, что вам нужно немедленно уехать с сыном из квартиры. К подруге, желательно не самой близкой.

— Я не понимаю…

— Лану Димитриеву похитили. — Сахаров поднял руку, опережая вопрос. — Ваши племянники у соседей. Мы позаботимся о них немедленно.

— Что значит, вы позаботитесь? Это я немедленно заберу их, — поднялась Катерина, сверля гневными глазами следователя.

— И привезете в свою квартиру, где может быть также небезопасно?

— Да что, черт возьми, происходит?! — вскрикнула Катя и шлепнула рукой по столу. В ней невесть откуда взялись бесстрашие и решительность.

— У террористов есть сообщники вне пределов института. Они действуют сообща. Это мои предположения, но они очевидны, судя по тому, что именно жену вашего… хм, активного брата похитили. Жест устрашения.

— Знаете что, господин следователь? Пошли они в задницу! Я устала трястись и… словом, я почему-то совершенно не боюсь этих подонков. Я заберу малышей, и мы все вместе уедем… куда-нибудь. А если они что-нибудь посмеют сделать с Ланой или с Денисом… — Катерина махала кулаком перед лицом бестрепетного Сахарова, будто это он был главарем террористов.

— Одевайтесь, Екатерина Александровна! Я жду вас и Ивана в коридоре.

Следователь развернулся и вышел, не обращая внимания на пыхтящую и все еще размахивающую кулаком свидетельницу.

Юлия Шатова сидела в кабинете главного контртеррориста России генерала Крутого. Она была умыта, накачана успокоительными и сыта. Три бутерброда с колбасой и стакан крепкого чая придали ей сил. И хотя Люша мечтала о горячей ванне и паре суток беспробудного сна, голова сыщицы работала в экстремальном жестком режиме: безукоризненно анализировала и сопоставляла факты и наблюдения.

— Значит, никаких иных средств связи с миром, кроме мобильных телефонов, вы у них не заметили? — уточнил генерал.

Он сидел за столом для совещаний вместе с несколькими помощниками, а Юлия вольготно расположилась в кресле с полной чашкой чая.

— Нет, только телефоны и компьютеры, которые мы, как я надеялась, вывели из строя.

— Вывели… — досадливо поморщился Крутой. — Мы их мобильные хотели отключить сразу же, но тогда не смогли бы контролировать звонки и общаться сами. И Грунов, конечно, не прост. У него имеется мощная рация, как я и предполагал с самого начала.

— Перехватить радиосигнал так трудно? — удивилась Люша.

— Мы занимаемся этим. Не все сразу, — побарабанил пальцами по столу Крутой.

— А как он отслеживает поступление денег?

— Возможно, ему сообщают о траншах все по той же рации, а возможно, имеется и еще один компьютер.

— Это вряд ли, — уверенно сказала Шатова. — Техника вся находится на попечении сына Трунова Виктора. Видимо, только ему он доверяет.

Юлия вдруг замолчала и напряженно уставилась в одну точку на ковре.

— А сколько человек может поместиться в одну, пусть и большую машину? — вдруг спросила она.

— Вы о чем? — поднял брови помощник Крутого генерал Мягкий.

— О том, что Грунов не собирается вывозить всю свору. Будет скрываться с сыном.

— Ну, это нас мало волнует. Если все они не доживут до суда — невелика потеря, — пожал плечами Крутой.

— А заложники? Он гипотетически может уничтожить их в последний момент вместе со своими головорезами?

— Гипотетически, Юлия Гавриловна, возможно все. Но мы будем тянуть до последнего. Самый большой перевод произведем только после освобождения людей. Ну, а дальше — технические детали, в которые нет времени и смысла вас посвящать.

— Нет, он не отпустит людей, пока не вырвет все куски, — покачала головой сыщица. — И вот еще… — она неловко почесала нос, покраснев. — Не сочтите это моим возбужденным воображением, но вы не справлялись у американцев о судьбе Крофта?

— Артиста? — вскинулся Крутой.

— Ну да… Он… как бы это сказать… — Люша вновь почесала нос и вдруг с силой рубанула рукой. — Словом, какой-то он слишком уж театральный. Мечется, проклинает, а глаза холодные, спокойные. Может, это двойник, а актер лежит себе в океане с камнем на шее или что-то в этом роде? Я, например, вообще никакого сходства этого американца с экранным Лейтенантом не заметила. Впрочем, я не поклонница этого смешного сериала.

Силовики переглянулись, и один, присвистнув, пробормотал:

— Что-то из области беллетристики.

— Скорее, Голливуда, — негромко поправил его сосед по столу.

— Американцы подняли все и всех на уши. Восстановлен практически каждый шаг этой шайки. Доподлинно известно, что жена Крофта провожала мужа в аэропорт. Там же была и толпа его почитателей, — горячо заговорил Мягкий. — Конечно, можно предположить, что некто ведет двойную жизнь, прикидываясь добропорядочным гражданином, а на деле планируя колоссальную аферу. Но не Крофт же! Богатейший человек, звезда и прочая. На черта ему эти галеры? Кстати, актер находится в данный момент в посольстве США, и трудно представить, что он ведет переговоры по рации с террористами! — возбудился не в меру помощник Крутого.

— Не знаю… — Юля скрестила руки и глубоко вздохнула. — Я жуткая растяпа! В той студии, где были заложники-американцы, находятся бутылки с водой, из которых они пили. Значит, можно было бы снять отпечатки пальцев. Впрочем, в тот момент это было нереально. — Люша опустила голову, с содроганием вспоминая минуты, когда она под дулом Грунова выходила из комнаты и спускалась в холл.

— Юлия Гавриловна, мы должны не просто поблагодарить вас за все, — сказал Крутой, поднимаясь, из чего Шатова сделала вывод об окончании аудиенции, которая лично ее не удовлетворила. — Вы заслуживаете награды за мужество. И это не просто слова. — Генерал подошел к поднявшейся с кресла Шатовой, у которой вдруг все поплыло перед глазами, и протянул ей руку: — Спасибо, и набирайтесь сил. Вас отвезут домой и покараулят какое-то время.

— Благодарю, — через силу улыбнулась Шатова, пожимая широкую и жаркую ладонь генерала. Мужество — это у Димитриева. Надо спасти, Глеб Глебович, его и жену. Такими людьми России грех разбрасываться.

— Мы делаем все возможное для их спасения. Все!

— Есть известия о похищенной Лане Димитриевой?

— Пока нет. Но это пока, — нетерпеливо сказал Крутой, и его замы задвигали стульями, вставая.

«Да черт бы вас побрал, кабинетных крыс!» — вдруг с тоской подумала Люша и вышла из помпезного кабинета.

Она набрала телефон Дедима в тот момент, когда все внимание детектива было приковано к любопытной статье в Интернете, которую он, обладая навыками скорочтения, пробегал глазами. Воспользовавшись короткой передышкой, сыщик попросил своего друга — оперативника МУРа — прислать ему наиболее важную информацию о связях русского криминалитета с Горивией — маленькой латиноамериканской страной, куда переводились деньги

Грунову. Информация о том, что счет принадлежит горивийскому банку, скандальным образом попала на один из московских телеканалов, за что уже полетели головы в Федеральной службе безопасности. Полковник Оробцов с осторожностью, завуалированно подтвердил «домысел» журналистов, и Дедим начал рыть. В смысле изучать и анализировать. Его внимание привлекла яркая и скандальная фигура некогда влиятельнейшего человека в России, который последние дни своей жизни связал именно с Горивией.

11 апреля 2010 года. Москва. Еженедельник «Политические сенсации»:

«…вчерашняя беспрецедентная авиакатастрофа под Смоленском, в которой погибла политическая и военная элита Польши, безусловно, заслонила собой иные новости. Но наше издание не могло пройти мимо сообщения, пришедшего накануне из Латинской Америки. В предместье горивийской столицы, в собственном особняке, возведенном с необычной для этой страны роскошью, покончил жизнь самоубийством наш бывший соотечественник — 65-летний Вавила Леонидович Замковский. Трудно поверить, что каких-то десять лет назад этот жизнерадостный обыватель наводил в России страх на чиновников и бизнесменов и назывался прессой вполне символично Завалом (по первым слогам фамилии и имени-отчества) или Серым кардиналом Черта. Демонической кличкой наделили тогдашнего босса и ближайшего соратника Замковского — олигарха Ивана Чертковского.

Напомним, что 69-летний опальный финансовый гений умер скоропостижно от сердечного приступа менее года назад в одной из своих лондонских квартир. Тогда же мы писали о странности этой смерти и возможных насильственных причинах. Наш источник в Лондоне упоминал препарат сакситоксин, который, вызывая в течение нескольких дней острую сердечную недостаточность, не определяется судмедэкспертизой. Говорили о политической мести Москвы (хотя Чертковский к тому моменту был совершенно безобиден и принимал транквилизаторы от нервного расстройства). Как бы то ни было, следствие закрыли, и Ивана Александровича с помпой похоронили на берегах туманного Альбиона.

Финансовые дела покойного оставляли желать лучшего: молодой вдове достались многомиллионные долги, которые она пыталась гасить, распродавая имущество и бизнес покойного мужа. Два месяца назад Лидия Чертковская нарушила скорбное молчание и намекнула корреспонденту одной из влиятельных британских газет о том, что к разорению и смерти ее супруга причастен бывший партнер по кличке Завхоз. (Так называли в семье Замковского?!) В том же печатном материале упоминались неблаговидные дела, проворачиваемые в 90-е годы Чертковским, которые позволили ему взобраться на вершину материального и политического Олимпа: регулирование наркотрафика в южные республики России, использование Второй чеченской кампании как операции по выкачиванию из бюджета баснословных сумм на нужды прикормленных Чертковским фирм и политиков, слухи о причастности к нескольким громким убийствам. За этими «игрищами», если это циничное определение уместно в данном контексте, но именно это слово использовала Лидия Чертковская, стоял якобы злой гений — с виду благодушный патриот Вавила Замковский.

Впрочем, после публикации разразился скандал. Лидия Сергеевна предъявила газете иск, в результате чего издание принесло извинения и вдове, и другу покойного олигарха, «истолковав слова Чертковской превратно и сдобрив их изрядной долей домыслов». Словом, темное дело замяли, вдова притаилась в единственной, но вполне сносной двухуровневой квартире в пятьсот метров, а Вавила Леонидович предался новому увлечению — разведению певчих птиц в своем латиноамериканском замке. В Россию ему путь был заказан из-за возбужденных против него дел о подлоге документов и воровстве в особо крупных размерах.

И вот неуязвимый Завал застрелился в собственной гардеробной, надевая крахмальную сорочку?! Начато следствие»…

Димитриев вспомнил, как один из серьезных политических обозревателей, лично хорошо знавших Замковского, говорил о его смерти и похоронах: «Нет ни одной фотографии Завала в гробу. Слухи роятся с первых же минут смерти, и наглухо закрытый гроб (почему?!) их подтверждает. У Замковского, если он жив и прикрыт программой защиты свидетелей, автоматически появляется новое гражданство — Горивии. Новый паспорт, новое имя и — главное — новое лицо! Конечно, речь о пластической операции. И тогда, получив туристическую визу, Замковский может под новым именем приехать в Россию. Справка о его смерти выдана государством, и сомневающимся могут показать его могилу. Да и уголовные дела по случаю смерти фигуранта закрыты! Эта «схема» безотказно работала и прежде. Например, известно, что нацистские преступники таким же образом «закрывались» Аргентиной, кто-то — Бразилией. Как непросто было Израилю добиться их выдачи! Куда делся Мартин Борман, например? А Мюллер?»

В этот момент и позвонила Шатова, прервав размышления детектива, которые не давали никакой конкретики и доказательной базы, но были, как чувствовал, Дедим, важны.

— Вам нужно немедленно выбираться оттуда, Денис! — скороговоркой выпалила Люша.

— Ради этой фразы могли бы не звонить, — раздраженно ответил Димитриев.

— Они похитили Лану. Дети в порядке. Катерина — тоже…

Повисла пауза. Дедим, лицо которого бросило в жар, а сердце окатило ледяной волной, судорожно сжал двумя руками айфон.

— Идет расследование, и я сейчас тоже еду к вашему дому. Все, что смогу, сделаю. Свидетели, может, следы, приметы… — Юля осеклась, осознав, что все ее слова звучат невразумительным лепетом. — Нужно бороться, Де…дим! — твердо сказала она. — Если бы вы смогли каким-то способом снять отпечатки пальцев с бутылок, из которых пили американцы — Крофт, Гладкая, Вятская, было бы здорово… Мы их прижмем, собак этаких!

— Да, Юля… спасибо… — механическим голосом сказал детектив и отключился.

Произошло худшее из возможного. Дедим, привыкший все просчитывать и предусматривать, к такому страшному варианту развития событий не был готов. Он тоже недооценил силы Грунова и его банды, казавшейся кучкой наглых, но не слишком профессиональных молодчиков. Лишь жесточайшая самодрессура, закалившая характер Димитриева, позволила не совершить ему импульсивных необдуманных действий, броситься напролом: только живой он мог спасти свою любимую. Более того, детектив был уверен, что никто, кроме него самого, этого сделать не сможет и что Лана жива лишь до тех пор, пока Пал-Пал не вырвется из России со своим миллиардом. А потому он должен был сосредоточиться и действовать осторожно.

Часы на руке детектива показывали половину девятого вечера. Предметы в студии были едва видны в свете уличных фонарей. Все окна в доме напротив — погашены, видимо, силовики запретили жителям включать свет и подходить к окнам или вовсе эвакуировали людей. Но впотьмах действовать Дедим не мог. Он оторвал небольшой клочок бумаги от одного из листов, в избытке валявшихся в углу, и начал его жевать.

Когда из жесткой целлюлозы получилось месиво, Дедим слепил шарик и, прокравшись к двери, залепил им замочную скважину. Теперь можно было включить маленькую лампочку над ближайшим мольбертом. Дедим огляделся. Как он и думал, карандашами, находящимися в этой студии, можно было торговать в розницу. Счистив крохотным раскладным ножиком-открывалкой, который всегда находился в джинсах сыщика, кучку черного порошка с грифеля, Димитриев стал подносить одну за другой бутылки под лампу. Снова удача: хорошие отпечатки пальцев красовались на всех трех емкостях. Приложив их к «порошку», Дедим сфотографировал максимально крупно отпечатки, чтобы отправить их своему другу с Петровки и полковнику Оробцову по электронной почте. Но тут удача изменила сыщику: айфон не желал работать, полностью разрядившись.

«А вот теперь пора рвать когти», — сказал себе сыщик, прикручивая к «стечкину» Виктора глушитель, который валялся в комнате связи на столе и был предусмотрительно захвачен Дедимом. Еще раз оглядевшись по сторонам, он увидел на шкафу допотопный магнитофон. Бесшумно достав его и убедившись, что в магнитофоне стоит кассета, а звук вывернут на полную мощность, включил его. Сам же отскочил к стене у двери, сковырнув бумажную затычку с замка. Раздался громоподобный баритон диктора в сопровождении клавесина:

«…а в следующем поколении венецианских живописцев, в мастерских Джорджоне и Тициана, происходит окончательное освобождение масляной живописи от всяких традиций темперы и фрески, открывающее полный простор для колористической фантазии живописцев. Таким образом…»

Что происходило далее с колористической фантазией живописцев, Дедим дослушивать не стал, так как он ткнул дулом с глушителем в замочную скважину и выстрелил. Фотомодельный охранник, карауливший в коридоре и услышавший странный голос в студии, с любопытством припал к замку, остерегаясь распахивать дверь. На это и был виртуозный расчет сыщика. Террорист рухнул, убитый выстрелом в глаз, не успев охнуть.

С автоматом на плече и «стечкиным» в руках Дедим вышел из студии, с силой сдвинув дверью преграду — труп атлета-бойца. Втащив его в комнату, выключил лампочку над мольбертом и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Но тут из актового зала донеслись три пистолетных выстрела Весела, затем женский крик и глухой удар рухнувшего тела. «Еще одна жертва», — оскалился в ярости Дедим.

Он слышал, как быстрые шаги раздались на лестнице — Грунов взлетел с первого этажа на второй.

«Малодушные щенки! Вы сами сделали свой выбор, и я вам, ребята, ох как не завидую!» — донесся ненавистный голос главаря из актового зала. Димитриеву вспомнилась фраза о «доме, разделившемся в самом себе и павшем», и он озадаченно покачал головой. Дедим ожидал, что главный террорист захочет «проведать» своего непрошеного гостя в студии и был готов встретить его подобающим образом, но нет: Пал-Пал сбежал вниз. Значит, он окопался с сыном на первом этаже. Пройти бесшумно два лестничных пролета сыщик бы не смог, и ему пришлось снять ботинки.

Тенью он скользнул на второй этаж и снова прислушался. От лестницы был виден рваный квадрат света, падавший из актового зала, в котором стояла гнетущая, неестественная тишина. Сыщик двинулся на первый этаж. В этот раз темнота играла на руку детективу. Охранники, контролировавшие окна в холле, негромко переговаривались. Слов разобрать было невозможно, но Дедим понял по интонации о неважном настроении террористов. Замерев и предельно напрягая зрение и слух, сыщик заметил небольшую полоску света, протянувшуюся в холл с правого крыла. Скорее всего, именно там находились Груновы. Но нет, за дверью раздавались шаги, и незнакомый мужской голос сказал:

— Снова кровь… Нет, она не жить, не жить… Да сядь ты, Борис! Твой трясение мозга нехорош.

«У них есть врач. Ясно. И моего “подопечного” Бориса они из подвала вытащили», — понял Дедим. Тут из-за двери, около которой замер сыщик, раздалось покашливание и голос Виктора:

— Они могут не врать относительно того, что банки после окончания работы не дают информацию о сделках.

— Чушь! — отозвался Пал-Пал. — С нашим банком такого не может произойти. А заставить свои финансовые конторы работать как угодно — это и есть теперь их жизненно важная задача. Пусть оставят свои совковые отговорки для политических брифингов. Я заставлю их шевелиться и не парить нам мозги! До утра мы ждать не будем, это уж точно.

Дедим, приготовив пистолет, с силой толкнул дверь и выстрелил из «стечкина» с глушителем в фигуру, стоящую около стола спиной. Пал-Пал, рявкнув, отскочил, дернув на пол сына, сидящего на стуле. Сыщик понял, что совершил ошибку. Играть в бесшумного лазутчика не следовало, так как очередь, которую пустил Грунов из автомата, схваченного им со стола, прогремела на все здание и его окрестности. Дедим успел отскочить к стене, но к нему уже бежали охранники и из «медпункта» выскочил Борис. Длинной очередью Димитриев уложил охранников и ранил Бориса — тот закричал, схватившись за плечо. Его глаза еще не привыкли после освещенной комнаты к темноте коридора, и он промахнулся, стреляя в нападавшего.

Грунов, давая короткие очереди, выскочил из комнаты. Он надеялся, что его поддержат «чужаки» из актового зала, но Эд и Стив лишь ближе придвинулись к стене, обменявшись короткими паническими взглядами. Русское «приключение», превращенное в кровавую бойню, окончательно сломило дух и этих мальчишек.

Дедим отбегал в сторону балкончика с пожарной лестницей, беспрерывно паля из автомата. Он понимал, что патроны почти на исходе, и потому мог надеяться только на свои быстрые ноги и ловкость. Но ярость будто влила силы в Грунова, который, переждав шквал огня, выскочил из комнаты-укрытия и в несколько прыжков оказался на низком балкончике, стреляя в Димитриева, прыгавшего вниз, на отмостку дома. Одна пуля прошила полу пиджака Дедима, другая обожгла шею. Сыщик пустил новую порцию очередей в сторону темной фигуры, выделявшейся на светлой стене. Все! Патроны в автомате кончились, но сыщик успел забежать за угол дома, уперевшись в стену. Порыв холодного вечернего ветра, принесший в глухой дворик звуки города, окативший свежестью, будто отрезвил, заставив сыщика вдохнуть полной грудью. Спасен!

Спецназ, наконец, проснулся и стал палить по балкону, с которого Грунов успел убежать внутрь здания. На стене, над головой Дедима появились две фигуры в экипировке «Альфы».

— Я — майор Димитриев! — крикнул Дедим.

— Давай, майор, лезь уже! — крикнул в ответ глухой голос. После чего со стены свесилась веревочная лестница, в которую сыщик вцепился мертвой хваткой и, подтянувшись из последних сил, стал карабкаться.

Пал-Пал поравнялся с Борисом, держа у бедра «кольт». Боевик стоял, привалившись к стене и держась за простреленную руку. В темноте Грунов не мог рассмотреть его лица, потому не ожидал резкой подсечки, от которой рухнул на пол.

— Что с Найджи? — крикнул Борис, наступая ногой на руку главаря, из которой выпал пистолет. — Мой друг не откликается. Почему?! Зачем ты убил Свища?! — Террорист нацеливал автомат на своего командира здоровой левой рукой. От боли и слабости рука ходила ходуном, террорист едва стоял на ногах, к горлу подкатывала тошнота: Дедим в запале хорошенько прошелся по его голове.

— О, как много вопросов, но я все тебе объясню, — выдохнул Грунов и вдруг, резко вскинув ноги, ударил ими по больной руке террориста. Тот вскрикнул и отскочил, пошатнувшись и едва не выронив автомат. Очередь прошила пол. Грунов моментальным, бешеным выпадом ноги ударил своего подельника в грудь. Борис рухнул, выпустив автомат. Не дав ему опомниться, Пал-Пал подскочил к поверженному и коротким жестом дернул его голову вбок. Хрустнули позвонки, и фигура Бориса, дернувшись, замерла.

— Все там будем, Боря. Все, — пробормотал Пал-Пал и, подняв пистолет с пола, влетел в комнату, где Виктор в очередной раз прятался под столом.

Выхватив мобильный из кармана, Пал-Пал набрал номер.

— Какого дьявола вы тянете?! Ждете, когда я вашему ищейке пришлю жену по почте?! В бандерольке, перевязанной черной ленточкой?! Да и некоторые заложники что-то засиделись. Вот думаю, с кого начать воспитательный процесс. У Певицы юная дочь совершенно прелестна.

— Не горячись, Грунов, не горячись, — ворчливо отозвался генерал Крутой. — В самом деле возникла проблема технического порядка. Думаешь, по мановению волшебной палочки денежки летают со счета на счет? Кое-кому приходится их собирать по сусекам, и вообще — где гарантии после всей этой стрельбы, что люди целы. Іде? Нам бы…

— Крутой, лепетать будешь, когда сорок трупов в полиэтилен паковать начнешь. Жду пятнадцать минут! И пропустите мою машину, которую, конечно, преследовать не советую. Помните, что я лжи не прощаю, — завопил Пал-Пал, лицо которого болезненно налилось кровью. Он отшвырнул телефон, дергая конвульсивно хищным носом.

— Собираемся, Витя! — рявкнул он на сына. — В конце концов, они получат фейерверк в центре Москвы. За что боролись, как говорится. — И он вытащил рацию:

— Через десять минут у входа. Успеваешь? Давай, — и Пал-Пал вышел из комнаты, направившись к подвалу. Когда его шаги стихли, из «медпункта» вышел Джон Валынский. Он щурился, пытаясь всмотреться в темноту, скрадывающую очертания трех трупов на полу, и причитал: — О, май Бог, май Гот!

Подходя к маленькой лестничной площадке, ведущей в подвал, — месту, где лежали тела Свища, Депутата и Весела, которого по приказу Грунова «чужаки» также вынесли из зала, Грунов услышал стон. Аркадий Свешников, придя в себя, пытался освободиться от пут. Из освещенного подвала сюда проникал скудный свет. Но Пал-Пал загородил его, присев на корточки перед Четвертым, который безумными расширенными глазами пытался всмотреться в лицо Отца.

— Я тебе объясню, Аркаша. Ты же здравый человек. Самый здравый из всех. Впрочем, и ты сломался, свалял дурака. Из-за тебя у меня могут быть неприятности. — Грунов ткнул пальцем в сторону трупа Депутата. — Но что стенать из-за пролитого молока?.. Понимаешь, жизни тех людей, которые находятся в зале, сейчас для меня так же ценны, как собственная жизнь. Случись что с заложниками, а с ними по вашей милости может произойти черт знает что, и я не долечу до нужного места. Хорошего, Аркаша, места. Теплого. Но и оно не резиновое, как и кабина моего самолета. Вот в этом и вся проблема! Я не могу гарантировать своим людям безопасность и достаток. Нет, — он горько вздохнул, — выяснилось, что не могу. А потому вы в любом случае обречены. Я искренне хотел, чтобы было по-другому, но… — Трунов задергал носом и взялся за подбородок. — Поэтому уйти безболезненно и не подвергаться унижениям, проклятиям, пыткам в аду тюрьмы много лучше. Хоть верить тебе и трудно Отцу. Но, как говорится, по «вере вашей». — Трунов с легкостью поднялся с корточек и неуловимым жестом достал «кольт». Глушитель скрыл звук. Убитый в лоб, Аркадий Свешников замер, глядя с отчаянным недоумением вбок, на ступени, ведущие в подвал. Но Пал-Пал уже поднимался на второй этаж.

Влетев в зал, Трунов первым делом бросился к выключателям, чтобы зажечь весь свет. От бьющих в глаза ламп люди пришли в движение, стали охать, стонать, причитать, закрываться.

— Все. Это конец, конец, конец!.. — стала вдруг истерично выкрикивать жена Режиссера. Муж пытался закрыть ей рот руками, но она вытягивала шею и, как заведенная, твердила про конец. Килька посмотрел на Петруччо, улегшегося на коленях Архиерея, и обомлел. Бывший Второй… безмятежно спал, пустив длинную слюну по рясе священника и обнажив в полуулыбке кривоватые зубы. Оторвав взгляд от Петруччо и переведя его вверх, на фигуру, воздвигшуюся перед заложниками, Килька уткнулся в страшные глаза человека, называвшего себя Отцом. Тот, не мигая, смотрел на своего воспитанника и вдруг сказал тихо, почти шепотом:

— Илья, все еще можно исправить. Иди вместе с Эдом и Стивом к подвалу. Нам пора.

Килька не сразу понял, чего хочет от него этот заклинатель. Но Пал-Пал, будто понимая недоумение Третьего, повторял медленно, гипнотически:

— Нужно разбудить Второго, подняться и идти вместе с Эдом и Стивом к подвалу. Мы уходим. Все получилось. — Вдруг он вскинул свой «кольт» и нацелил его Кильке в лоб: — Поднимайся, Третий, поднимайся!

Тут произошло какое-то быстрое движение, и страшные черные глаза исчезли, а перед Килькой, втянувшем голову в плечи, появились спины: черная, синяя, белая. Все довольно упитанные, кроме черной — громадной.

Это Архиерей, Банкир и Бывший Министр загородили собой Илью Миусова. У Бывшего Министра оказался очень высокий, почти женский голос:

— Да уходите уже са-ами. Зачем вам эта обу-уза — дети? Без них споко-ойнее. Это я вам как отец четверых ма-альчишек говорю.

Раздался сардонический хохот Грунова и его четкая скороговорка:

— Рекомендую после моего ухода отсюда не торопиться с бегством. Дождитесь славных товарищей из «Альфы». Это так — искренний дружеский совет.

— Друг заклятый, — процедила Пучкова, которая сидела, обняв Ирму Андреевну и покачиваясь, как мать, убаюкивающая дитя.

Солнцева пребывала в странном состоянии апатии. Она смотрела в одну точку, не могла шевелиться и, главное, совершенно потеряла интерес к тому, что происходило вокруг. Пучкова опасалась за ее психическое состояние и поминутно смахивала слезы со своих круглых щек.

Пал-Пал хищно оглядывал заложников. Поначалу он остановил свой взгляд на попе, но тот, как предполагал террорист, слишком неповоротлив в силу грузности и возраста. Узнаваемых политиков, хоть среди них и были господа корпулентные, что сейчас для Грунова было важно, он трогать не хотел. Мало ли что — пристрелят или ранят по ошибке свои же, а расплачиваться Пал-Палу. Тут он остановил взгляд на Онежском. Лица этого друга Димитриевой он не знал. «То, что надо! — решил бандит. — Широкий, круглый — Виктора закроет. И потеря невелика».

— Пойдемте-ка со мной, — поманил он пальцем фотографа.

— Зачем? — спросил Онежский, ощетинившись.

— Первым на свободе окажетесь. Давайте, давайте, я не шучу. Все будет хорошо. — Он подбодрил толстяка автоматом, тряхнув им перед его лицом.

Онежский поднялся, растерянно оглядываясь. Заложники смотрели на него в напряженном молчании.

— А гарантии? Какие вы даете этому человеку гарантии?! — крикнул Глава фракции.

— А какие гарантии я даю вам, господин Т? Вы живы и уже почти свободны. Если хотите, можете ВЫ проводить меня до машины.

— Ясно, — выдохнул Онежский. — Прикрываетесь мной.

— Кому-то это все равно придется сделать. Желающие есть? Из крупных мужчин?!

Желающих не нашлось. Фотограф пролез через сидящих впереди него людей и пошел, спотыкаясь, так как он сильно отсидел ногу, к выходу в сопровождении Грунова.

Тут заворочался Петруччо. Потянувшись, он пробормотал в хмельном полусне: «Кваса охота до смерти! А вода и кола — отстой». — После чего обнял живот Архиерея, как подушку, поворачиваясь на другой бок. Его стал тормошить Килька:

— Нужно развязать Аркана! Петька, Пе-еть! Да проснись ты, черт православный! Аркана нужно развязать и привести сюда.

— Да пусть ваш Аркан уматывает с террористами. Он опасен, неадекватен и может опять начать палить из какой-нибудь пукалки, — плавно жестикулируя руками, как крылами, высказался Дизайнер. Его негласно поддержал Архиерей, покивав монументальной головой, и Килька примолк, отвалившись на спину.

Грунов махнул Стиву и Эду, и те молча вышли за своим командиром из зала. Онежский стоял поодаль, в растерянности крутя головой. После освещенного зала он ничего не видел и почти был готов к тому, что сейчас на него бросятся и… все, прощай трудная и интересная жизнь. Тяжелая, но прекрасная. В секунду перед ним пролетели самые значимые моменты: мамин смех в залитой солнцем столовой и ее горячие руки на голове маленького Жени. Вера с шелковой лентой на голове. Ее смятая машина и похороны… Гроб бухнул об яму, как врезавшийся в роковую отмель корабль. Скандальный уход из НИИ, где без конца кипел чайник и на «бородинский» намазывали майонез. Краснодарская ферма друга: вечная жара и буйство золотого поля. Первый снимок — смешной, даже пошлый.

Девушка с серпом, в глазах — то ли упрек, то ли ужас. А потом… потом весь мир. Муравейник Гонконга и незыблемость Арктики. Веселый бомж под Бруклинским мостом и несчастный банкир-швейцарец, с тоской глядящий на свои наручные часы. Время… Утекающее время. Сколько его еще? Сколько?

Глаза Онежского свыклись с темнотой. Он отчетливо видел три силуэта, полуосвещенные лица. Отличный кадр под названием «Безнадежность». Мальчишки в банданах замерли, ожидая приговора от темной фигуры с белым лицом, на котором выделялся крупный принюхивающийся нос и лукавством горели остановившиеся глаза.

— Идите к подвалу и ждите моей команды. Автоматы сдайте! Сдайте мне оружие, это сейчас лишнее. Нечего дразнить силовиков. И оружие этих слабаков тоже дайте мне. Быстро, не тяните!

«Чужаки» нехотя протянули оружие Грунову, который, распихав пистолеты по карманам, а автоматы повесив гроздью на плечо, двинулся к лестнице, ткнув фотографа. «Ну вот и все, пока, спасибо…» — клоунски сказал сам себе Онежский и, выпрямившись, шагнул к лестнице.

Грунов был уверен, что безоружные подручные подчинятся его словам, но «чужаки» стояли, переглядываясь, и не трогались с места.

Более сообразительный Эд сказал отрывисто:

— У подвала лежат трупы. Сам подвал ведет во двор, в тупик, и из него не уедешь. Значит… значит, нам в подвал не надо.

— А куд-да надо? — задрожав, пробормотал Стив.

— А никуда! Назад к матери в брюхо!

— Я не хочу, я всего этого не хочу, — заплакал Стив, садясь на корточки.

— Будем прорываться за Пал-Палом. Двинем по башке его Виктору и заставим взять нас с собой. Но если у тебя нет сил, то…

— У меня нет, нет… — мотал головой Стив, — но я пойду с тобой.

И «чужаки» зашептались, придвинувшись друг к другу.

— Отойдите от окон! Господа, немедленно отойдите от окон и сгруппируйтесь около сцены! — кричали в громкоговорители эфэсбэшники.

Пленники, освободившиеся от контроля прицелов и беспощадных глаз, предчувствуя минуту освобождения, обнимались, плакали, кидались к окнам, чтобы махать платками, кофтами, руками. Кто-то осмелился выглядывать в коридор, а одна экзальтированная дама в рваном боа кинулась перед утирающим слезы Архиереем на колени и запричитала:

— Это по вашим молитвам, по вашим молитвами, по вашим…

Архиерей пытался поднять женщину, приговаривая:

— Будет, матушка, ну будет уже, хватит.

Глава фракции вошел в привычную роль вождя и кричал со сцены, вскинув по-ленински руку:

— Сохраняйте спокойствие и слушайте меня внимательно! Нужно организованной группой встретить наш спецназ. Прекратите орать! Женщина, не лезьте на подоконник, вы же свалитесь! Будьте осторожны и внимательны! Уймитесь, ненормальные! Где ваши сознательность и дисциплина?!

Его никто не слушал, а Банкиры откровенно насмехались над раздухарившимся законодателем, наливая остатки виски в пластиковые стаканчики, валявшиеся вокруг места «пикника» Волков. К спиртному приложились и Экономист, и один из Министров. Пучкова откопала в брошенном у входа пакете бутылку водки и готова была зубами срывать с нее пробку. Она хохотала и подмигивала Солнцевой, которая едва ли не единственная сидела, не шелохнувшись, на своем месте.

— Ир! У тебя есть помада? — шлепнулась рядом с ней Пучкова, когда ей удалось с помощью Дизайнера открыть водку и тяпнуть сто пятьдесят. Дизайнер припал к горлышку и, сделав несколько глотков, тут же рухнул в деревянную труху на полу.

Ирма Андреевна с недоумением посмотрела на коллегу.

— Я хочу оставить послание Осипу Эмильевичу, — с пафосом заявила Пучкова.

Солнцева не поняла, о чем речь, но полезла в свою крохотную сумочку, которую не выпускала все время заточения из рук, и достала тюбик с помадой.

— Отлично! — Актриса схватила золотую «бомбочку», как бесценную добычу.

Лишь Килька и Петруччо не участвовали в торжестве, сидя на полу и затравленно оглядывая зал. К ним подбежала Тетка-тусовщица и, злобно брызгая слюной, заорала:

— Жаль, что отменили смертную казнь! Я бы лично вас расстреляла. Гаденыши, выродки!

Ее пыталась оттащить от мальчишек Оппозиционная журналистка:

— Вы дура, женщина, законченная дурр-ра! Они же надают вам по морде и будут правы.

Но Волки с застывшими серыми лицами смотрели на людей, которые, как Тетка, должны были их проклинать и ненавидеть, но сейчас, в минуту восторга, старались не смотреть на своих мучителей, забыть об их существовании…

— Да, мы отслеживаем его переговоры по рации. Он дал команду водителю. Машина двинулась из Проточного переулка. Короткий джип «ренглер»… Конечно, поместится не более пяти-шести человек… — отрывисто докладывал генерал Крутой президенту России по телефону.

— Да, все готово к ликвидации банды и выводу людей. Потерь среди заложников нет: мы следили за залом. Сцена, где находились люди, хорошо просматривалась… Нет, всего зала видно не было, особенно зону у входа, но ни одного заложника не подпускали к дверям, по моей информации. По последним данным, — генерал скосил глаза на листок, подсунутый ему заместителем Мягким, — Грунов вывел из зала, по-видимому, для своего прикрытия, одного из заложников. Его личность уточняется… Нет, не публичное лицо… Слушаюсь!

Генерал, отдуваясь, положил трубку и посмотрел на Мягкого, лицо которого было болезненнобледно.

— Что, Андрюша, что?

— Либо он сменил канал, либо у него до черта этих раций. Словом, мы не слышим его.

— Со-ба-ка, — отчетливо сказал Крутой.

— Все, машина въезжает на точку! — крикнул Мягкий, указывая на большой монитор на столе Крутого, по которому передавалось изображение с улицы Замазина.

По приказу генерала военные машины, «скорые» и пожарные были отогнаны, чтобы образовать коридор для проезда джипа террористов.

Первым из здания вышел Евгений Онежский, которого держал под автоматным дулом Грунов, обнимавший худого очкарика в костюме и галстуке. За ними из дома вышел долговязый рыжий человек с двумя баулами на плечах, боязливо озирающийся и гнущийся под непомерной для него ношей.

И тут улица Замазина будто вспыхнула от огня прожекторов, направленных на «поэтический дворик». Стало светло, как в июльский полдень. Евгений Онежский непроизвольно закрылся рукой от бьющих в глаза ламп, а Грунов лишь ускорил шаг, толкая неповоротливое «прикрытие». Бросившись к дверце машины, он отшвырнул фотографа, который упал плашмя на спину. Впихнув на заднее сиденье Виктора, террорист юркнул следом, хватая баулы у Джона Валынского. Когда врач вскочил в машину, из здания выбежали Эд и Стив, крича:

— Стойте, стойте! Пал-Пал, стойте!

— Стреляй! Кому говорю, стреляя-а-ай! — крикнул Грунов водителю, так как ему мешал прицельно бить сидящий рядом и трясущийся Джон.

Раздалась короткая очередь, и мальчишки, подбежавшие к машине, попадали, коротко и страшно вскрикнув.

Евгений Онежский, закрывшись руками, лежал, сложившись калачиком, у тротуара. Он держался за левый бок и стонал. Одна из пуль, выпущенных водителем джипа, рикошетом ранила фотографа.

— Жми! — завопил Пал-Пал.

На машину обрушился шквал автоматных очередей «Альфы», засевшей в доме напротив. Грунов пригнулся, увлекая вниз сына. Изрешеченный джип с выбитыми с правой стороны стеклами скакнул вперед. За ним рванули две бронированные машины спецназа.

— Ведите его до трассы! В городе — никакой стрельбы, — командовал генерал Крутой.

В институтский двор ворвался боевой отряд ФСБ.

Заложников вывели из издания едва ли не быстрее, чем затолкали их туда террористы. Спецназ заполнил институт и двор, прочесывая каждый метр. Пленники никак не могли прервать братание. Их с силой отрывали друг от друга полицейские и провожали кого в «скорые», кого — в машины силовиков.

— Я первым дам показания! Меня ждут на телевидении! Я старше вас по званию! — вопил на присмиревшего эфэсбэшника Глава фракции.

— Звезда ты моя! Страдалица, девочка несчастная, — причитала Тетка-тусовщица над Дочерью Певицы, которая с силой вырвала свое чадо из рук назойливой кликуши.

Труднее всего силовикам пришлось с Пучковой. Та вцепилась в памятник Мандельштаму и кричала, отбиваясь ногами:

— Да дайте мне одну минуту побыть с моим расстрелянным кумиром. Дважды убитым! Дважды!

Один из полицейских махнул рукой другому, и они отошли от ненормальной тетки, которая приникла к подножию бюста. Поводив руками, Пучкова отошла в слезах от монумента и безропотно прошла к машине.

В ней уже сидела замершая Солнцева.

— Я сделала! Я сделала это, — шепнула ей Пучкова. — Но помада — все, тю-тю… — развела она руками.

— Какая чушь… — отвернулась от нее Ирма Андреевна. Она повторяла, как мантру, это слово «чушь» беспрерывно.

Поэзия, театр, искусство… Ересь, бессмыслица! «Чувства добрые» с «лирой» — чушь! Значительные разговоры о литературе ее мужа Бореньки — чушь. Кисти и палитры Анниньки — чушь… Да и сама Ирма Андреевна — бесполезный, праздный, самовлюбленный призрак. Чушь…

Пучковой казалось, что Солнцева помешалась. И Ирма Андреевна готова была признать, что воспринимает себя как-то странно, будто со стороны — страшной, злой, плюющейся. А на самом деле в ней поет светлая и нежная девичья душа. Поет и взлетает над этими дикими софитами, над черным небом в точках равнодушных звезд, над этой беспросветной глупостью, злом, ложью, в котором барахтаются, как в сладеньком защитном масле, все, кто сейчас вопит, хохочет и рыдает…

Некоторых пленников пришлось выносить: Дизайнера, Банкиров и Экономиста, злоупотребивших на радостях «волчьим» алкоголем. Последними из здания выводили в наручниках Петруччо и Кильку — затравленных, отчаявшихся волчат. Сломленных русских мальчишек…

Когда к машине «Скорой помощи» несли раненую Асеньку, жизнь в которой еле теплилась, генерал МВД Смелов, стоящий в группе спецназа, кинулся к носилкам. Эфэсбэшники были предупреждены, что его можно пропустить.

— Настенька, Настенька… — говорил он, заглядывая в землистое лицо дочери. — Что с ней, что?! — спросил он врача.

— Серьезное ранение. Задета бедренная артерия. Огромная потеря крови, — говорил отрывисто врач, пытаясь закрыть двери машины.

— Да стойте! Я поеду с ней. И кровь я готов дать. — На недоуменный взгляд врача тихо ответил, покосившись на стоящего в шаге спецназовца: — Я ее отец.

Лицо бойца осталось непроницаемым. Врач же отвернулся, пуская в машину генерала.

Сидя рядом с дочерью на узком откидывающемся стульчике, Смелов, опустив голову и потрясывая рукой, в которой держал фуражку, думал о разговоре с Крутым. Час назад он общался с ним по телефону.

— Забудь! Не вздумай ляпнуть эту ерунду про дочь где-нибудь! Эта женщина — чужой тебе человек, ты ее знать не знал и не воспитывал. В конце концов, двадцать пять лет назад все решила твоя балерина Храпова. Каждый, как говорится, выбирает по себе.

Не услышав ответа, главный контртеррорист глухо промычал:

— Не подписывай ты себе-то приговора. Должность — ладно! Страшно, но не катастрофично, в конце концов. Все на пенсии сидеть будем — ряженку пить. Но доброе имя, семья? Сколько нам осталось…

— Вот именно, сколько нам осталось? — вздохнул Иван Иванович. — Пора платить по счетам. А семья?.. Леля меня не бросит, остальное — как будет. — И, снова выдержав паузу, сказал, вдруг улыбнувшись: — Рыбалку у меня никто не отнимет. И совесть, надеюсь, тоже.

— Ну и черт с тобой и твоими сантиментами! — буркнул Глеб Глебович и бросил трубку.

От размышлений Смелова оторвала медсестра:

— Какая у вас группа крови?

— Третья положительная.

Сестра переглянулась с врачом. Аппарат показывал у Асеньки именно эту группу.

— Вы готовы к переливанию в больнице? — не столько спросил, сколько констатировал врач.

— Да, безусловно.

Через четыре часа после операции врач сообщил Ивану Ивановичу, что Анастасия Храпова будет жить. Конечно, он не стал высказывать своих мыслей о том, что сам бы предпочел в ситуации террористки Асеньки отправиться к праотцам.

Юлия покинула квартиру соседей Димитриевых — приятной четы пенсионеров, удостоверившись, что с Катериной и детьми все в порядке. Старшие сыновья сыщика вели себя образцово, как истинные офицерские дети. Они дичились незнакомой тетки-сыщицы, но не плакали, лишних вопросов не задавали и тихо сидели перед телевизором, угрюмо глазея на приключения Винни-Пуха. Младший же поначалу сильно раскапризничался, долго звал маму, а потом уснул, напившись молока с кексом. Сев в машину, Люша в изнеможении уронила голову и руки на руль. Но мозг ее, несмотря на нечеловеческую усталость, работал прилично. Сыщица вспоминала разговор с соседями Димитриевых.

— Они оторвали Цветика от Ланы и бросили на пол. Это рассказал Антон, старший, который вбежал в кухню, когда услышал крики матери и брата. Лана готовила ужин, а младший сидел на стульчике. Когда двое мужчин ворвались в кухню, Ланочка успела, по-видимому, схватить Цветика. Необъяснимо, как они смогли бесшумно открыть замок…

Тут пенсионера перебила Катерина:

— У них все время отперта дверь! Я не знаю, что с этим делать. Днем, когда приехала за Денисом, дверь тоже была открыта.

Пенсионер, вздохнув, развел руками:

— Как бы то ни было, двое мужчин в халатах врачей вошли в квартиру, сразу устремились в кухню и выволокли бедняжку, чем-то прыснув в лицо или оглушив.

— Из чего вы делаете такой вывод? Вы же не видели происходящего? — спросила Люша.

— Нет-нет. Мы ничего не видели, — мягко вступила супруга-пенсионерка. — Мы услышали совершенно небывалый плач детей из квартиры. Случается, конечно, что мальчики капризничают. Но подолгу они никогда у Ланы не плачут. Она прекрасная, просто прекрасная мать, — с усердием закивала головой соседка.

— Так откуда информация о медицинской форме и прочем?

— Это уже все подробно рассказала следователю, а потом всему дому Клопова с пятого этажа. Любопытная баба, которая даже дверь в подъезд подержала «врачам со “Скорой”», которые выводили почти бесчувственную Ланочку. Следователь, кстати, и к нам заходил, но мальчики, увидев его, так сильно раскричались, что он выбежал, чуть не заткнув уши, — рассказывала пенсионерка, подвигая к Люше розетку с вареньем.

— Спасибо, спасибо, — тронула Шатова женщину за руку, — но я совершенно не могу сейчас есть. Это от усталости… Да, так о чем бишь я?

Люша замолчала, уперев взгляд в пеструю клеенку на столе. Она чувствовала неотступный, испытующий взгляд сестры Дедима, и это ей мешало. Катерина и вправду с благоговейным вниманием следила за этой удивительной, отважной до безрассудства женщиной. Такой женственной и хрупкой. Выглядела Люша совершенно измученной. Бледное лицо, ввалившиеся щеки, черно-желтые круги вокруг глаз. Несколько ногтей с аккуратным маникюром сломаны. Когда сыщица подносила чашку с чаем ко рту, на открывавшемся запястье был виден глубокий порез, залитый йодом.

Шатова отказалась от госпитализации и опеки врачей. Она вообще отказалась от какой бы то ни было помощи, потому что считала, что сама еще не все сделала, не помогла до конца. Она была твердо намерена работать.

— Итак, бандиты были в медицинских халатах. Люша вдруг обернулась к диванчику, на котором сидели мальчики, и деловито спросила:

— Антоша, ты не мог бы сосредоточиться и сказать мне — это были врачи?

— Нет, бандиты.

— А узнать бы ты их смог?

Антон с силой закивал кудрявой головой.

— Я тоже! Я тоже их узнал и п-пух! Из автомата, как папа на войне, — вклинился средний, Андрон.

Люта вздохнула.

— А как они выглядели? Маленькие, высокие, толстые?

Антон покачал неопределенно головой.

— Они были в масках?

Снова отрицательный кивок.

— Ну, может, ты запомнил что-нибудь необычное в их лицах, внешности?

Антон сжал губы и, потупившись, показал себе на шею.

— У него была штука красная.

— Какая? — встрепенулась Люша. — Медицинские наушники, ну, такие трубочки? Нет… Шарф? Платок? Красное, красное… — бормотала Люша, зажмурившись и потирая виски.

— Может, у него, как у тети Вики, трубка в трахее? Ну эта, стома или как там, — подал голос до того безмолвный сын Катерины — Иван, который успокоился, наелся до отвала и теперь сидел, покачиваясь на стуле и мечтая о подушке и одеяле.

— Тоша, трубочка в горле у дяди? — спросила, сюсюкая, Катерина.

Антон вдруг встал в нетерпении и, подойдя к письменному столу с разбросанными по нему карандашами, стал что-то рисовать на альбомном листе. Взрослые сгрудились вокруг стола, который в этот вечер был отдан в полное распоряжение отпрысков Димитриевых.

— Бабочка! Он был в галстуке-бабочке! — догадалась Люша, посмотрев на фигуру, похожую на знак бесконечности, которую Антон заштриховывал красным цветом.

На нее внимательно, покачивая головой, посмотрел пенсионер и тихо произнес:

— Я бы не стал доверять, Юлия Гавриловна. Все-таки потрясение и… какая там бабочка, вы же понимаете.

— Нет, бабочка! — упрямо крикнул Антон. — У папы такая есть черная. Он говорит: короткая удавка.

— Точно! Галстуки он терпеть не может и называет удавками! — выкрикнула в возбуждении Катерина. — И бабочка к смокингу у него есть.

— У него еще сверкали глаза, — сказал, потупившись, мальчишка.

Пенсионеры выразительно переглянулись, мол, наговорит сейчас фантазер кучу небылиц.

— Он был в очках? — спросила Люша, которая отнюдь не разделяла скепсиса четы. Имея собственного незаурядного умника-сына, она склонна была доверять и этому серьезному мальчишке.

Тот неопределенно покивал и сказал еле слышно:

— Сверкали…

Люша подумала, что ребенок видел похитителей считаные мгновения и, конечно, не мог запомнить ничего, кроме самых ярких деталей. Красная бабочка была такой деталью и блеск глаз. Не фосфором же он их намазал? Это все требовало тщательного обдумывания.

— Антон, позволь тебя поблагодарить и заверить, что все скоро, очень скоро будет хорошо, — официально обратилась Люша к старшему сыну Димитриевых, протягивая ему руку. Тот посмотрел на нее и с серьезным видом ухватил своей ладошкой Люшину. У Шатовой сжалось сердце, и она чуть не разревелась. Потому стремительно пошла в коридор одеваться.

Сейчас, сидя в машине, Шатова пыталась составить план действий. Конечно, ей нужна информация о всех персонах, которые крутятся вокруг Трунова и Гладкой. Обычный Интернет вряд ли ей поможет, а вот база данных ФСБ не помешала бы. Но, конечно, с ней никто сейчас не станет возиться. Люша включила приемник.

— …большинство людей сажают в машины «Скорой». К сожалению, к месту действия журналистам проникнуть не дают — квадрат вокруг Замазина по-прежнему оцеплен. Ясно лишь одно: о потерях среди заложников ФСБ не сообщает и, видимо, можно говорить о бескровном освобождении людей…

Люша перекрестилась: заложники спасены, все кончено. Она выключила приемник и взялась за телефон. Попытка — не пытка. Войдя в Интернет, начала с запроса: лечащий врач Павла Грунова. Почему врач, Юлия и сама бы ответить не могла. Бандит может прикинуться хоть папой римским, но дознавательница знала, что подчас самые сложные вопросы требуют простейших ответов, лежащих на поверхности. Террористы прикинулись врачами, воспользовались «скорой» (где они раздобыли машину?!), пустили в ход усыпляющее или наркотическое вещество. Возможно, один из них и вправду имеет отношение к медицине? Тот, что в бабочке и, скорее всего, в золотых очках. Они могли сверкнуть под определенным ракурсом, что и запечатлелось в памяти Антона.

Информация по Трунову посыпалась лавиной, но никаких врачей не обнаруживалось. Покусав губы, Люша рубанула рукой и предприняла еще одну попытку, набрав в поисковике: врач Марты Гладкой. О здоровье миллиардерши обнаружилось еще больше статей. Два года назад Марта Матвеевна перенесла тяжелую операцию на горле (опять это горло, при чем, к чему?), не могла говорить более полугода. Оперировали ее в лучшей клинике города И., и старушка смогла избежать тяжелых последствий. Люша принялась листать фотографии. Когда она уже было смирилась с поражением, перед ней возник небольшой снимок, на котором Марта Матвеевна, улыбаясь, протягивала руку невысокому лысоватому мужчине с круглым конфузливым лицом. На мужчине были очки в тонкой золотой оправе и… красная бабочка! Люша открыла статью по ссылке над фотографией. Она была на английском. Шатова разозлилась, что снова, как и в предыдущих делах, ей бы пригодился язык, а она, лентяйка, никак не отправится на курсы. Впрочем, о значении слов clinician, therapist, homeopathy догадался бы и идиот. Попытавшись вчитаться в текст, Люша догадалась, что речь идет о готовности миллиардерши поддерживать гомеопатическую индустрию, которая ей помогла в восстановлении. И в этом ее стремлении она получает одобрение своего терапевта — Лиона Кацински.

Люша откинулась на спинку сиденья с чувством, что адский мрак этого вечера не рассеется никогда. Она с отчаянием осознала, что ни о каком избавлении от воли и диктата террористов говорить невозможно. Все люди в окружении миллиардерши — ВСЕ! — предали ее, став преступной группой безумцев. И потому смертельная опасность висит и над Ланой, и над Мартой. На этом террористы и будут играть, ставя, быть может, новые условия, попутно круша и убивая. А Лева Кацинский — наверняка выходец из России, находясь сейчас с Гладкой, становится ключевой фигурой в приведении страшного плана Грунова в исполнение.

Юлия решительно нажала на педаль газа. Когда она выбралась со двора на трассу, к дому Дедима подъехала легковая машина, за рулем которой сидел лейтенант ФСБ. Пассажир машины, Денис Димитриев, кивнув подбросившему его офицеру, хлопнул дверцей и стремительно прошел к своему подъезду.

Юлия добиралась с Ярцевской улицы, где проживали Димитриевы, до московской квартиры Марты Гладкой на Остоженке менее четверти часа. Ездить по Москве в воскресенье было одно удовольствие. Праздная столица ничем не напоминала город, в котором разворачивались трагические, уму непостижимые события. Театры доигрывали свои спектакли, рестораны и кафешки зазывали иллюминацией и искусительными запахами, подростки на бульварах дурачились и привлекали к себе внимание громкими криками и вызывающей возней. Кто-то выгуливал собак, кто-то — целовался. И все будто спешили насытиться свежим осенним вечером, на смену которому совсем скоро придет нескончаемая морось, давящее небо в траурной пелене облаков, короткие дни…

Зачем Юля ехала к дому миллиардерши, что хотела высмотреть — она и сама не знала. Ехала, чтобы не остаться наедине с собой, со своими мыслями, возможностью расслабиться. Ведь именно в такие минуты тоска и берет за глотку. От мужа известий не было. Влад не приходил в себя после операции. Дедим молчал. И потому Люша готова была ехать бесконечно долго, до тех пор, пока не взорвутся эти сводящее с ума молчание и неизвестность.

Конечно, новенькая высотка, где поселилась Гладкая, была огорожена массивным забором, за которым бдительно наблюдала охрана. Она была усилена отрядами МВД. В ближайшее время миллиардершу, отказавшуюся пожить в посольстве США, будут охранять как зеницу ока. «Ну вот и все!» — сказала Люша, откидываясь. Нужно ехать домой и ждать, ждать, ждать… Неизвестность и ожидание были ненавистны ей, нетерпеливой по натуре. В оцепенении она просидела довольно долго. К машине подошел человек в штатском и постучал в стекло.

— Ваши документы, — сказал он, протягивая Юлии корочку. Это был полицейский.

— Да-а, я уезжаю. Подруга так и не пришла на встречу, — сказала Люша, протягивая в окно паспорт. — Здесь нельзя стоять?

— Сегодня — нет, — ответил страж, внимательно изучив документ сыщицы.

Юлия тронулась. Отъехав, она посмотрела в стекло заднего вида и непроизвольно притормозила. Из ворот высотки выезжала большая серебристая машина. Когда она поравнялась с Люшей, сыщица увидела за рулем лысоватого человека в золотых очках, который напряженно говорил по странному мобильному телефону — довольно громоздкому.

«Лион Кацински!» — чуть на вскрикнула Шатова. Сердце бешено застучало, кровь отлила и снова бросилась в лицо. Люша будто в полусне нажала на газ и поехала за машиной. Та свернула вправо, к набережной, проехала мимо храма Христа Спасителя и рванула вперед. Сыщица вдавила педаль в пол, но тут ее ослепили огни джипа, который впритык шел за сыщицей, возникнув словно из-под земли. Люша постаралась оторваться, но в этот момент черная громада коснулась ее машины — раздался отвратительный скрежет железа. Люша дернулась в правый ряд и замерла на светофоре, включив «аварийку». Когда загорелся зеленый, джип объехал ее и вместе с другими машинами проследовал далее. Юлия заставила себя выждать несколько минут, не обращая внимания на сигналы спешащих раздраженных водителей, объезжавших «блондинку». Выключив «аварийку», Юля неторопливо двинулась вперед. На том месте, где с набережной шел поворот к Таганке, Юля, похолодев, увидела чертов джип, приткнувшийся за светофором к тротуару набережной. Он явно поджидал непокорную тетку, вздумавшую влезть не в свою игру. Шатова рванула влево, уходя по загоревшейся зеленой стрелке к Николоямской улице. Она пулей пролетела до светофора на пересечении с Садовым кольцом. Посмотрев в зеркало, мысленно перекрестилась: джип отстал. «И куда теперь?» — судорожно соображала женщина. Чутье подсказывало ей, что домой ехать теперь небезопасно. «Квартира покойной свекрови! Это же прямая дорога до шоссе Энтузиастов!» — осенило ее.

Люша первая рванула со светофора, вспомнив ребяческие выходки мужа, который стремился первым газануть и считал это большим достижением. «Какие мы молодцы, что оставили ключи надежной консьержке и квартиру не сдали. Какие молодцы!» — думала Шатова, обгоняя машины, как заправский гонщик. Ее новенькое купе слушалось безукоризненно. «Жаль только, зад ему покорежили», — вздохнула Люша и тут, глянув машинально в зеркало, увидела… знакомый джип, стоящий в соседнем ряду. Липкий ледяной ужас пополз по спине. Никогда раньше Люша не чувствовала, что ужас — понятие осязаемое. Сродни мерзкой речной тине, вяжущей ноги, тянущей вниз. Или липкой огромной медузе, распластавшейся на теле. Когда сын Котька был маленьким, она не могла его загнать в Ялте в море — так он боялся медуз и приговаривал: «Они ужасные, ужасные…» Да, ОНИ ужасные. Люди, которые приговорили Юлию Шатову — бесстрашную, глупую, смышленую и… обреченную. Она рванула с этого светофора так, что колеса заверещали, будто им причинили смертельную боль и нанесли непростительную обиду. Преследователи не отставали, но и не пытались атаковать. Видимо, присматривали более подходящее место. Им не нужно больше пугать или предупреждать свою жертву. Им требуется ее ликвидировать. А это на бойкой трассе сделать «тихомирно», не привлекая внимания, трудновато. Люша прекрасно понимала замысел этих упырей и напряженно думала, как она могла бы, выиграв несколько минут, обмануть их. Но ей ужасно мешал рулить и соображать телефон, который надрывался, брошенный на соседнее сиденье. Люша скосила глаза и впервые за этот день почувствовала облегчение. Это был Дедим! Дед им!

Но сейчас требовалось, отбросив все эмоции и мысли, сконцентрироваться на собственном спасении. Люша свернула на заправку. Она находилась на пересечении шоссе с нужной сыщице улицей. Джип также был вынужден заехать на заправку и остановиться на «нейтральной полосе» между мойкой и колонками с топливом. Едва заправщик, с которым Люша говорила через открытое окно, будто замешкавшись в салоне, поднес «пистолет» к машине, как она резко ударила по газам и вырулила не на шоссе, а на боковую дорожку справа, прыгнув через маленький бордюр. Впрочем, и эта незначительная преграда была для низкого купе достаточным препятствием. Но перед лицом смертельной опасности заботиться о защите картера и царапинах будешь менее всего. Времени Люша выгадала очень мало. Конечно, джип перемахнул через бордюр, как птаха, но зато он совершенно не знал дворы, в которые угодил, преследуя жертву. А жертва тут ориентировалась с закрытыми глазами. Трансформаторную будку она обошла справа и юркнула на незаметную в плохо освещенном пространстве дорожку. Джип, конечно, пролетел прямо, по дороге вдоль домов. Люша же докатилась до детской площадки, где дорога обрывалась, и выскочила из машины. Хорошо, что сыщица не слышала или старалась не обращать внимания на реплики, которые сыпались на нее и на заправке, и сейчас: две бабки вышли на променад перед сном и чуть не были сбиты отчаянной гонщицей. Когда джип, прошерстив улицу вдоль и поперек, наткнулся на брошенный «мерседес», Юлия уже запирала за собой дверь в спасительную квартиру на пятом этаже двенадцатиэтажки.

Она сразу схватилась за телефон.

— Денис, вы живы, слава Богу, вы живы! — крикнула Люша, все-таки разревевшись.

— Юлия, как вы, что?!

— Честно признаться, неважно, — сказала, всхлипнув, Шатова и громогласно высморкалась. — Меня хотят убить, преследуют, но это сейчас неважно. Я оторвалась и спряталась в надежном месте. Главное, Денис, что одним из похитителей Ланы был врач Гладкой Лион Кацински. Это совершенно точно. Ваш Антон хорошо запомнил его, а я его увидела около дома Марты на Остоженке. Он ехал в машине и говорил… слушайте, это ведь была рация! Он общался с Груновым!

— Дообщался… Пятнадцать минут назад взорван подвал одного из домов на Маросейке. Серьезно ранен сторож. Грунов не мог воспользоваться радиоуправляемым устройством — он уже был в районе Клямовского водохранилища.

— Но… почему, как, за что?

— Его машину пытались ликвидировать. Пустили в ход гранатомет. И в то же мгновение был взорван подвал. Бомбу привел в действие сообщник, вполне возможно, ваш Кацински. И по времени все более-менее совпадает.

— Так нужно остановить этого проклятого доктора!

— Нужно… Теперь я убежден, что они держат Лану в одном из заминированных мест. На Маросейке ее не было… — голос Дедима отдалился и стал глухим, обреченным.

Сторожа Егорыча спасло только то, что в этот вечер он выпил немного и потому ходил, неудовлетворенный, страждущий, и все крутил в голове мысль: как бы добавить, чтобы уж уснуть с чувством и толком. Посидев в своем душном и влажном закутке и наглядевшись до озверения на сочащуюся трубу на стене, которая тянулась из соседнего ресторана и которую все никак не могли починить его начальнички — тоже мне, хранители книг! — Егорыч подставил новую пластиковую бутылку под капель, а сам вынес полную тару на двор. Погодка в этот вечер шептала. Тишь, тепло, нежный ветерок, праздничные краски догоравшего заката словно в назидание людям свидетельствовали: все-то в этом подлунном мире создано для блага и жизни, а вы, умники, ничего ценить не умеете! Только рушить…

До того, как заступить на смену в восемь вечера, дед насмотрелся до синих кругов перед глазами телевизионных ужасов про террористов. И главное, ничего ведь толком не показывали и не знали эти пронырливые журналисты! А страха и безнадеги нагнали на Егорыча столько, что одной чекушкой дела было не решить. Поднявшись из подвала по ступенькам, сторож вылил воду из бутылки на щербатый асфальт, который то и дело расползался во дворе, как зачарованный злым духом. Вчера его латали, а к смене Егорыча он уже стремился вздуться, будто непокорность являлась для него делом чести.

— Тьфу! — плюнул сторож. — Террористы, гастарбайтеры, вода эта долбит, двор разворотили и загадили, и водки не на что купить: Машка карманы вывернула. Тьфу! — сказал еще прочувствованнее Егорыч, и вдруг из подвала, будто в ответ ему, тоже что-то плюнуло. Да так громко и ярко, что Егорыч ослеп, оглох и вообще повалился, не успев оставить последний плевок за собой…

Осмотр места происшествия показал, что радиоуправляемая капсула со взрывчатым веществом, эквивалентным тремстам граммам тротила, была приделана к нижней стороне полки с канцтоварами. Очевидно, что больших жертв и разрушений террористы не планировали: это был очередной акт устрашения, демонстрация непререкаемой силы. Егорыч был контужен, но сильно не пострадал.

И теперь главной проблемой для антитеррористического штаба становилась угроза выжившего в перевернутом джипе Грунова — взорвать на этот раз жилой дом.

Пал-Пал выбрался из перевернутой машины и выволок сына, у которого, похоже, была сломана нога. Виктор не кричал и даже старался идти за отцом, держась за его пиджак: шок еще не прошел. Водитель и Джон Валынский были мертвы. Грунов решил, что мертвы, едва взглянув на подельников. У обоих были окровавлены лица, оба находились без сознания. А значит, двигаться и быть полезными Грунову они не могли. И следовательно, были списаны террористом как непредвиденные потери. Обидные и невосполнимые. Информацию по взрыву на Маросейке Пал-Пал не получил: рация раскололась, но он понял, что все получилось. Вооруженные люди, метнувшиеся было к его сбитой с дороги машине, остановились. Видимо, последовал приказ прекратить преследование. Привалившись к дереву и с силой опустив на землю закричавшего от боли сына, Грунов выхватил из кармана айфон, который ничуть не пострадал в кувыркавшейся машине. Пал-Пал старался не ликовать раньше времени оттого, что и он отделался слабыми царапинами, что судьба все еще ведет, оберегает.

— Итак, генерал, вы осмелились сделать это! — прорычал террорист. — Теперь все будет гораздо страшнее, Крутой. Жилой дом — это вам не подвал с книжонками.

— Угомонись, Грунов. Сейчас мы отключим твой телефон так же, как отключили рацию. Ты все-таки поразительно самонадеян.

Пал-Пал расхохотался:

— Черта с два! Потеряв со мной связь, мои люди приведут приговор в исполнение по умолчанию.

Тут Виктор стал метаться и сильно кричать, схватившись за ногу. Грунов, лицо которого конвульсивно подергивалось, отошел от дерева, пытаясь услышать то, что тихо и спокойно говорил Крутой.

— …и твои люди также обречены. Самолетик, к которому ты прорываешься, окружен нашими бойцами. Если хочешь сохранить жизнь своему сыну, не двигайся и жди, сложив оружие.

— Блеф! Обычное чиновничье вранье! Никакого самолета вы не блокировали и ко мне приблизиться не осмелитесь. Вы боитесь, боитесь! — взвыл Грунов. — Не за людей, которые погибнут в своих квартирах, а за свои погоны, должности, сладкую житуху!

— Ну, житуха-то не Бог весть какая сладкая, учитывая работу со всяким… — Генерал вздохнул, не осмелившись сказать слова «отребье».

Подрывник действительно не был найден, и угроза мерзавца могла оказаться не пустым звуком. Поняв, что Грунов прорывается к Клямовскому водохранилищу, где находится частная база спортивных самолетов и вертолетов, ФСБ окружило маленький аэродром, чтобы начать досмотр всех летательных средств. Но осуществленная угроза — взрыв на Маросейке связывал руки силовикам.

Допрос миллиардерши Гладкой, которая находилась под медицинской опекой личного врача и была очень слаба, ничего не дал. Марта Матвеевна, лежа в постели, уверяла, что никакой группы телохранителей или приближенных к Грунову лиц в ее доме отродясь не бывало.

— Мои финансовые возможности, увы, не безграничны, и потом, я же не шейх и не политик! Я просто боюсь хулиганов. А Пал-Пал… — старушка начала плакать, скривив пухлое личико.

Алина Вятская наполнила шприц и сделала любимой хозяйке укол успокоительного. Доктор Кацински выехал спешно в американское посольство за препаратами, доставленными еще днем из-за океана. В них экстренно нуждалась Гладкая. Когда Марта Матвеевна успокоилась и прикрылась стеганым одеялом до бровей, Алина махнула следователю рукой, выходя из будуара. Личные покои Гладкой иначе назвать было невозможно из-за вычурной мебели в стиле рококо с его завитушками, гнутыми ножками и множеством мелких деталей. Конечно, тут во множестве присутствовали розовые и золотистые подушечки, пуфики, многослойные шторы, салфетки и масса слащавых статуэток.

Прикрыв дверь в будуар, Вятская сказала:

— Что теперь скрывать? У Марты рак горла. Она… — Алина вдруг разрыдалась неистово и громко. Но также неожиданно прервала истерику. — Она обречена…

Переодетая в шерстяной брючный костюм и сделавшая строгую прическу-пучок, Вятская выглядела предельно сосредоточенной и серьезной. В ней не было и тени экстравагантности, которая многих покоробила на поэтическом вечере. Но и от нее следователям не удалось узнать ничего толкового. Оставалось руками развести — как под носом двух неглупых женщин проворачивал свои дьявольские дела Грунов.

В то время, когда Люша говорила с Дедимом по телефону, к силовикам пришла информация о брошенной в Армянском переулке машине врача

Гладкой. Кинулись в американское посольство, но ни о каком враче и препаратах там слыхом не слыхивали. Посол был в ярости. Он лично довез на своей машине миллиардершу с Замазина до Остоженки, выразил ей свое искреннее сочувствие и негодование и теперь напряженно ждал информации от ФСБ. И что же?! Очередной приближенный Гладкой исчез под носом силовиков, и где теперь искать этого Кацински, злодея или жертву — непонятно!

— Димитриев на связи, Глеб Глебович! — влетел в кабинет Крутого Мягкий. — Он утверждает, что именно Кацински похитил его жену. Точные приметы дал старший сын Дедима.

Генерал Крутой — осунувшийся, с желтыми мешками под глазами, в расстегнутой рубашке и сдвинутом на бок галстуке — замахал на подчиненного.

— Где раньше он был, твой Дедим?! Вернее, грех так говорить… МЫ где были? Где?! Какие еще машины есть у этой Марты, на чем он мог скрыться, с кем?

— Димитриев утверждает, что нам нужно выслушать эту частную сыщицу Шатову.

Крутой подскочил на месте:

— Опять бабьи дела?! Может, еще и младенцев Димитриева к расследованию подключим?

Он грузно обвалился в кресло и обреченно кивнул:

— Давай эту Шатову. Может, она волшебница. Ни на что иное, как я вижу, нам рассчитывать не приходится.

Через минуту за Юлией выехала машина с бойцами спецназа, и в это же время к Крутому вошел главный в его ведомстве эксперт-криминалист. Лицо у него было неестественно возбужденным. Он облизывал пересохшие губы и пытался рукой присмирить вздыбленный хохолок на макушке. Руки его, держащие листки, тряслись.

— Глеб Глебович, я, конечно, понимаю, что всякое в жизни случается, но такое… Это, простите, уже не из области науки. Это не в моей компетенции.

Крутой откинулся на кресле, вперив округлившиеся глаза в подчиненного, который никогда не отличался импульсивностью. Криминалист разложил листки с отпечатками пальцев перед Крутым.

— Димитриев, выбравшись из особняка, сразу передал нам отпечатки пальцев, которые он умудрился снять с бутылок, из которых пили американцы. — Криминалист поерзал на стуле и снова облизал пересохшие губы.

— Ты можешь не дергаться?! — рявкнул Крутой.

— Да, так вот. Это — отпечатки Вятской. Это — Крофта. А это — надо понимать, Гладкой…

— Ну и что?! — взревел генерал. — Крофт ненастоящий или Вятская поддельная?

— Нет, но отпечатков Гладкой тут нет.

— Ты издеваешься? — прошипел Крутой, чуть не хватая эксперта за грудки. — У меня террорист сейчас дом в Москве взорвет, а ты в сумасшедшего играться вздумал?

— Но этого не может быть, Глеб Глебович. Просто не может. Я не понимаю, где Димитриев откопал эти пальцы. Откопал в данном случае — не фигура речи…

Когда подъезд дома Дениса Димитриева был взят под охрану МВД, сыщик выехал на патрульной машине к дому Гладкой на Остоженке. Он был осведомлен о потрясшем криминалиста открытии, и теперь все картинки «головоломки» сложились для него в единое целое. Все, кроме одной. Главной. Местонахождение Ланы было по-прежнему неизвестно. Надежда оставалась лишь на то, что, зная главного организатора безумного захвата, можно было диктовать ему свои условия. Надежда довольно зыбкая.

Неистовый Грунов дотащил на себе сына до аэродрома. Связь с ним оставалась, но Пал-Пал на звонки не отвечал и сам никому не звонил: ни Марте, ни Кацински. Боялся выдать сообщников. Не общалась и Гладкая с врачом: они прекрасно понимали, что звонок моментально засекут. Угроза для жизни Ланы и неких москвичей, чей дом того и гляди может взлететь на воздух, оставалась, и потому приходилось играть в поддавки: дать возможность Пал-Палу проникнуть в самолет и ни в коем случае не внушить опасения Марте. Денис решил ехать к Остоженке и ждать информации из штаба Крутого, в кабинете которого снова сидела Люша.

Она смотрела на монитор, на котором ей демонстрировали различные джипы, и пыталась опознать тот, который преследовал ее. Вывод сыщицы о том, что Кацински, скорее всего, находится теперь именно в этом джипе, казался генералу вполне логичным. В истинное положение вещей террористы могли посвятить единицы. Ближайших, может быть — родных людей. Они даже такого близкого Грунову человека, как Свищ, ликвидировали, не говоря уж о пешках-мальчишках. Пал-Пал доверял только сыну и врачу. Марта — секретарше и Кацински, подняв досье которого, выяснилось, что медицинского образования у Левы отродясь не бывало. Кацинский закончил тридцать пять лет назад фармацевтическое училище в Калуге, а в США занимался поставками русских проституток в низкопробные бордели. В свиту к Марте попал тогда же, когда и Грунов, два года назад. У следствия не было сомнения, что именно Кацински осуществил подрыв подвала, бросив после этого свою машину. Джип в эти минуты преследовал назойливую Шатову, которая увязалась за «врачом», когда он ехал на взрывное дело.

Да, у Грунова имелся водитель, Василий Черкасов. Но он погиб под Клямовском вместе с Джоном Валынским. Кто рулил злосчастным джипом и помогал Кацински тащить Лану, оставалось загадкой, которую могла разрешить только роковая особа, предпочитающая будуары в стиле рококо.

— Да, такой джип, — ткнула пальцем Люша в изображение. Это снова был «ренглер». — Ничего о номерах сказать не могу. Возможно, они были залеплены грязью, возможно, я просто…

Люша не хотела сознаваться, что ни о каких номерах и думать не думала от страха.

— А еще вы говорили, что он упоминал о взрывах раньше. Ну, в первом разговоре с вами. — Шатова вопросительно посмотрела на генерала Крутого.

— Уверяю вас, что улицу и номер дома он не назвал, — скривился Глеб Глебович. — Впрочем, дай, Андрюша, нам эту запись. Третья она, кажется.

В комнате раздался вкрадчивый баритон террориста: «Скажу лишь, что московские дома, даже относящиеся к культурному наследию, совершенно не охраняются. Преступная халатность, Глеб Глебович! Обидно будет, если некоторые из них взлетят на воздух. Причем вместе с неповинными ни в чем москвичами…»

И тут Люша резко вскочила с кресла, которое с грохотом опрокинулось:

— Я поняла! Это же совершенно очевидно! Взрывное устройство на Остоженке, в руках у Марты… Не будут они рисковать, гоняя засвеченные машины по Москве. Джипа в городе нет.

Воцарилось напряженное молчание. Все находящиеся в кабинете — помощники генерала, криминалист, Люша — смотрели на Крутого, ожидая решения. Тот в молчании встал из-за стола и прошел к двери. Повернувшись, он негромко отдал приказ.

— Да, берем фальшивую Гладкую. При оказании сопротивления — ликвидируем. Теперь относительно Грунова…

Операцию требовалось провести «без шума и пыли». Слова Лелика из «Бриллиантовой руки» подчиненные повторяли с легкой руки (вернее — языка) генерала Крутого как приказ. Дедима коробила эта бравада, но он признавал, что задумано все было идеально.

Без пяти одиннадцать вечера в домофон Марты Матвеевны позвонил дежуривший у ворот подполковник Кругликов — мужчина с пухлым лицом и висящим сливовидным носом, из-за чего казалось, что офицер все время извиняется. Взволнованным голосом, запинаясь, он сказал Вятской, снявшей трубку видеодомофона, что у него неважные новости и требуется спешно задать несколько вопросов миллиардерше, покой которой, право, так неловко нарушать. Пропел открывающийся замок, и офицер ФСБ поднялся на восьмой этаж. На шестом и седьмом этажах также дежурили спецназовцы. Им был дан приказ к боевой готовности.

Алина встретила подполковника в шелковом халатике и с распущенными волосами.

— Мы только заснули, — с упреком сказала она.

— Простите, но врач Марты Матвеевны… — трагическим голосом завел Кругликов.

— Что?! — в ужасе прижала ладошки к щекам пресс-секретарь.

— Давайте пройдем к вашей хозяйке, — сделал нетерпеливый жест офицер.

Когда они вошли в будуар, Марта Матвеевна сидела в подушках неестественно прямо, пронзая эфэсбэшника напряженным взглядом. Она напоминала принюхивающегося хорька или лисичку в чуть сдвинутом на затылок парике. Будто невольно прикрыв дверь в комнату, офицер поднял руки и громко сказал:

— Трагическая новость, Марта Матвеевна! Ваш врач и, насколько я понимаю, друг погиб в аварии. Возможно, это было покушение, вновь организованное Труновым.

Пока он говорил, в дверь квартиры просочились спецназовцы, спрятавшись в неосвещенной гостиной. Последним юркнул Дедим, которого после сегодняшних подвигов не стал отгонять Крутой, но взял с него слово офицера, что сыщик не полезет вперед силовиков.

— Ужасно… — повесила голову Гладкая, судорожно соображая, что ей предпринимать и как лучше реагировать.

— Позвольте присесть? — указал на пуфик Кругликов и обратился конфузливо к помощнице Марты: — Алина, если вас не затруднит, принесите мне воды.

Вятская нехотя вышла.

— Конечно, присаживайтесь. Но я совершенно без сил, совершенно, — надтреснутым голосом сказала старушка, подтягивая крахмальный воротник сорочки под подбородок.

— Буквально один вопрос. Насколько вы доверяли Кацински? Он ведь обманул вас относительно посольства и препаратов. Он, видимо, хотел бежать с этим Пал-Палом, или как там вы его величаете?

Гладкая в недоумении пожала плечами и попыталась незаметно сунуть руку под подушку, а Кругликов вдруг что-то хмыкнул себе под нос, вернее, под воротничок, где был спрятан микрофон.

В ту же секунду в комнату ворвались спецназовцы, оттолкнув за свои спины подполковника. Двое подлетели к кровати Марты и вывернули ей руки, в одной из них был зажат пистолет. Двое держали миллиардершу под прицелами автоматов.

— Где управление бомбой?! — заорал подполковник, отбросив показную конфузливость и наводя на Гладкую оружие.

И тут в коридоре раздался выстрел. Кругликов и один из бойцов с автоматом кинулись в коридор.

— Вот оно. Телефон… — Дедим передал подполковнику маленькую коробочку, которую он выдернул из руки убитой в грудь Вятской. Пресс-секретарь лежала на пороге кухни. Рядом валялся отбитый стакан, из которого вылилась вода на разметанные волосы террористки.

— Аля-а-а! — раздался из будуара хриплый раненый рык.

— Где моя жена, Замковский?! Где Лана, подонок?! — заорал Дедим, кинувшись к миллиардерше и двинув ей в скулу.

Сыщика оторвали от Завала спецназовцы. У Димитриева в руке остался парик террориста. Сам же Замковский рухнул на подушки, закатив глаза.

— Ну ты и бе-ешеный, товарищ майор, — укоризненно сказал Кругликов. — Сам теперь его откачивай и пытай. «Без шума и пыли».

Пал-Пал усадил сына в новенький легкомоторный самолетик, купленный тремя днями ранее. Он был ярко раскрашен и напоминал краснооранжевого жука. Заурчал двигатель, и Пал-Пал сосредоточил все внимание на приборной доске.

Управляться с самолетом он умел неплохо и, уверенный в своих силах, уповал на неизменное везение, не подводившее его ни разу в жизни. Ну, почти ни разу.

— Я помру, пап, помру я от гангрены… Я ничего не вижу, я больше не могу терпеть эту бо-оль. Па-ап! — стонал и плакал Виктор, которого пристегивал к креслу Грунов.

— Потерпи, Витюша, до границы дотянем, а там все будет совсем хорошо. Ты потерпи. Мы теперь вольные птахи, и никто нам не указ. Денежками мы с твоей помощью распорядимся, а наша милая хм… старушка пусть колупается со своими идейными заморочками и прочим трогательным бредом. Из России ее вряд ли выпустят — чует мое сердце. А ты знаешь мое чутье.

— Папочка, а тебе чутье не подсказывает, что и нас из России никто не выпустит? Не подсказывает?! — истерично взвизгнул Виктор.

— Помолчи, Витя. Соберись и помолчи. Нужно потерпеть. Мы же все уже сделали, как надо. Мы победили, сын!

Грохот истребителя Грунов распознал сразу. Считаные минуты лета отделяли аэродром в Кубинке от аэроклуба в Клямовске. Пал-Пал судорожно дернул рычаг газа, пуская самолет в разгон. Он вырулил на полосу, оставляя позади силуэты пестроцветных летательных машин. Вертолетные лопасти напоминали раскрытые исполинские семена-летучки, поблескивавшие холодным светом под луной, выглянувшей в любопытстве из-за туч. Секунда, три, пять… Самолет оторвался от земли и стремительно набирал высоту.

— Над жилыми постройками не посмеют, не посмеют, — будто заклинание, повторял Грунов, подгоняя быстрокрылого жука. Отец и сын так и не увидели плоской громады с хищным носом, которая прицельно пустила ракету. Силой взрыва, развалившей самолет террористов на части, прибило траву на поле. Оранжевое зарево взметнулось в темное небо. К месту атаки уже неслись пожарные расчеты, а истребитель МиГ-29, сделав широкий круг, улетел прочь, чтобы через пять минут приземлиться на родной базе.

Пока врачи приводили в чувство Замковского, Дедим вместе с оперативниками ФСБ обыскивал квартиру на Остоженке. Никаких следов Ланы не обнаруживалось. Сыщик проклинал себя за неуместную горячность, за преступно утекавшее время. Оказавшись в библиотеке «миллиардерши», Дедим насторожился. Стеллажи с книгами, подпиравшие потолок, были наполнены однотонными томами-близнецами. Детектив взял наугад одну книгу, прочел название: «Раннее Средневековье. Психологический портрет эпохи». Имя англоязычного автора было Дедиму неизвестно. Том с другой полки посвящался кухне Азии. Третий том рассказывал об истории самолетостроения. Никакой системы и порядка в распределении книг не было: случайная подборка внешне похожих фолиантов. Когда Димитриев попытался взять книгу с крайнего стеллажа в углу, корешок не поддался. Книги оказались сцепленными между собой. Дедим быстро провел рукой по полке.

— Да это муляж, фикция! — крикнул Денис, оборачиваясь на оперативника, копавшегося в письменном столе.

— Пластиковая ширма, — подтвердил догадку сыщика эфэсбэшник, расковыряв пинцетом один из корешков, под которым виднелась белая пластмасса.

Димитриев рванулся в будуар. Замковский лежал на подушках, отдуваясь и вращая налитыми кровью глазами.

— Как открывается ширма в библиотеке?! Там ты прячешь мою жену, ну, говори! — вновь замахнулся Дедим на Завала. Его остановил Кругликов, взяв резко за руки. Завал рассмеялся:

— Чертов пострел… Да задохнулась твоя жена. Там воздуха от силы на пару часов.

Теперь Дедима, в бешенстве рвущегося к убийце, держали двое спецназовцев. А Кругликов, сев на кровать террориста, вкрадчиво сказал:

— Ширму мы разломаем в минуту, а тебя пристрелим к чертям при попытке к бегству. Мне лично жалко протоколы на тебя изводить. — И подполковник приставил дуло к виску Замковского. Тот, сжавшись, прошипел:

— За занавеской механизм, якобы поднимающий жалюзи. В середине кнопка…

— Агата Кристи отдыхает, — вздохнул Кругликов, наморщив свой сливовый нос.

Но его уже не слышал Дедим, бросившийся в библиотеку. Оперативник нажал на кнопку у окна, и ширма, закрывавшая тайник, бесшумно отъехала.

Димитриев сразу увидел бесчувственную Лану с залепленным скотчем ртом. Он вынес жену, из руки которой выпал какой-то предмет, звякнув об пол.

— Ланочка, Лань…

Сорвав скотч, Дедим тер виски, щеки, руки жены. Его отстранили двое врачей, склонившихся над женщиной, которая не приходила в сознание.

«Я не смогу жить. Я просто не смогу жить, если… все…» — думал сыщик, привалившись к стене и закрыв глаза.

— Она жива. Срочно в машину! — скомандовал маленький пожилой врач с чеховской бородкой, подскочив, как мячик.

Когда «Скорая», в которой Дедим сидел рядом с Ланой, съежившись и наблюдая, как врачи подключают его жену к реанимационному оборудованию, вырулила со двора, раздался звонок.

Врач с бородкой недовольно посмотрел на Делима, который хотел тут же отключить айфон, но, увидев номер, приложил аппарат к уху.

— Вот что значит жена сыщика! — радостно заговорил Кругликов. — Она умудрилась не только развязаться в застенке, но и дырочку в ширме проковыряла шпилькой от заколки. Заколка упала, когда ты доставал Лану Анатольевну из ниши. А дырочка такая у пола хорошенькая, добротная. Во как — спасла ей жизнь. Рад! Рад за тебя, честно…

Дедим не стал отвечать. Он отключил телефон и, уткнувшись лицом в колени, расплакался впервые после Чечни.

Вавилу Леонидовича Замковского допрашивал лично генерал Крутой. Было уже около трех ночи. Генерал в течение прошедшего дня пил попеременно то корвалол, так как сердце выпрыгивало и сбоило, то крепкий кофе, чтобы нормально работать. Подыхать, но работать. Потому к ночи он испытывал странное состояние взвинченности и заторможенности одновременно. Внешне Глеб Глебович сохранял спокойствие и даже вальяжность. Внутри же у генерала все клокотало. Он свирепым цепким взглядом смотрел на вполне уютно расположившегося напротив него Замковского. Если бы не наручники на пухленьких запястьях афериста и убийцы, его вполне можно было назвать благодушным рантье или бизнесменом средней руки. Полноватый, невысокий, с залысиной на светлой макушке, Замковский, как ни странно, довольно мало походил на истинную Марту Гладкую, портреты которой красовались чуть не на всех мониторах в антитеррористическом ведомстве. Без косметики и парика это был вполне мужественный господин. Умело подправленные пластической операцией разрез глаз и форма носа оказались достаточными для превращения Вавилы в Марту.

— Итак, на что вы рассчитывали, Замковский, придумывая эту абсурдную, прямо-таки опереточную операцию? Во как сказал! — ухмыльнулся Крутой.

— Оперетка переросла в греческую трагедию, вы не находите? — хриплым болезненным голосом отозвался Завал. Его шею прикрывал платок, под которым у Замковского стояла стома — трубка в трахее. Его любовница Вятская не наврала относительно рака.

— A-а, значит, все-таки любовь к искусству толкнула вас на безумный шаг.

— Бросьте! Никакого безумия, если бы не досадные мелочи. Я разорвала… смешная привычка… — улыбнулся Завал, и лицо его скукожилось, глазки закрылись складками набрякших век. — Я разорвал перчатки, не в меру сопротивляясь собственным подчиненным с оружием. Занятно… Но вы сняли отпечатки. Увы.

— Мы бы вычислили вас и без всяких отпечатков рано или поздно.

— Быть может. Но Грунов успел бы улететь, и деньги вы никогда бы не нашли. А я бы уехала — измученная и возмущенная, в «родные» Соединенные Штаты.

Крутой хлопнул по столу и встал:

— Да куда бы он улетел! И белорусы, и украинцы сбили бы Грунова, как мушку. Или посадили.

— Держите карман шире — украинцы! — Завал снова противно захихикал. Его пуговичные светлые глазки нацелились на генерала: — Я старый и бедный человек, имевший когда-то такую власть и такие деньги, которые вам и не снились. Откуда вам знать, что такое власть? Что такое безупречно работающие формулы, по которым 'изменение одной цифры, одного звена, комбинации тянет за собой смену политического курса? Или развязывает войну. Или спасает экономику целого государства. Откуда вам, неучам, это знать?! А я — технарь по образованию! Выдающийся ученый!

— Ты — вор и душегуб! — рявкнул Крутой, нависая над Завалом. — Ты ограбил страну в девяностые вместе со своим покровителем Чертковским, а теперь решил еще и мстить ей за свое разбитое корыто, у которого оказался. Впрочем, одна квартирка на Остоженке тянет на несколько десятков миллионов! О какой нищете можно говорить? Или… Ясно, не обошлось без вдовы Чертковского, — покивал головой Крутой.

— Да, Лиду пришлось немного прижать. Но она и в самом деле мне многим обязана. И все ее тайные счета — только моя заслуга. К тому же и квартирка — съемная. — Завал всплеснул руками с изящными перстнями. — Как все-таки вы плохо тут работаете! Такой ерунды не узнали.

— Значит, денег Чертковской было мало. Нужно было выбить миллиард! Символ, апофеоз мщения! — потряс над головой пальцем Глеб Глебович.

— Месть — дело благородное, но пустое, — закинул ногу на ногу Замковский, отстраняясь от генерала, который, казалось, был готов проглотить этого самодовольного «технаря». — Мне осталось жить не так долго. Год от силы. Но у меня были близкие люди. Моя детка Алина. Мой преданный Грунов. Смешной и умненький Кацинский. Если бы они не загорелись моей идеей, я бы отошел в мир иной под пение своих любимых птиц. В тепле и покое. Но… Но еще мне очень хотелось увидеть Москву. Она мне снилась каждую ночь. Сизый снег волнами, подсвеченные желтым светом бульвары и Большой театр. Его отреставрировали, и он теперь просто великолепен… — сложил ладошки под подбородком поэт-террорист, пуговичные глазки которого подернулись слезой.

— Очень трогательно, — сказал Крутой, переглянувшись с помощником, сидящим за столом, и охранниками, стоящими у дверей. — А старушки-миллиардерши кровавые ночами не снились? — спросил он вкрадчиво.

— Во-первых, миллиарды давно пущены на ветер. Во-вторых, никакой крови и мук. Это не мой стиль. Марта Матвеевна почила во сне. Правда, над могилкой значится иное имя, но для Бога это не имеет значения.

— Он еще о Боге… — под нос себе позволил высказаться Андрей Андреевич Мягкий.

Но тут Глеб Глебович взял деловой тон:

— У нас еще будет масса времени обсудить каждую деталь вашего адского провалившегося плана. Но сегодня нам бы хотелось знать: где Кацинский и еще один ваш подельник? Кстати, назовите его имя.

— И не подумаю, — отмахнулся от него Завал. — Лева вообще никогда передо мной не отчитывался. Он может быть где угодно. В Хельсинки или, к примеру, в Тамбове. А о ком еще вы говорите — я не знаю, — потупился Замковский.

И будто в ответ на вранье террориста раздался звонок еще одного помощника Крутого. Он сообщил, что Лиона Кацински схватили под Калугой, в доме его родной сестры. С ним был арестован и двадцатисемилетний гражданин Америки Пол Дэйк, сводный брат Алины Вятской. Он сразу сознался, что был запуган шайкой, в которую попала его сестра, и под страхом смерти вынужден был работать на русских преступников.

— Ну вот вам и ответ, Замковский! — торжественно садясь за стол, изрек Крутой. — Кацинский ваш дурак и трус. Помчался в свой родной город. Не в Тамбов с Хельсинки, а в Калугу. Как мы и предполагали.

На генерала зыркнул Мягкий. Он-то прекрасно помнил, что предполагали не «мы», а «она»: Шатова, которая вызнала всю подноготную фармацевта.

— И братец вашей обожэ дюже недолюбливает вас.

— А я — его, — прохрипел Завал. — Он к Алечке моей лез — горилла без извилин…

— Сочувствую, — откинулся на кресле Крутой, хохотнув. Ему безумно захотелось растянуться прямо тут, в кабинете, на диване. Скинуть ботинки и избавиться от ремня. Выпить коньяка и спать, спать, спать…

Катерина Димитриева сидела перед телевизором в квартире пенсионеров, ловя каждое слово корреспондентов и переключаясь с канала на канал. Она знала о спасении Ланы и аресте миллиардерши. Знала о геройстве своего брата, который снова умудрился НИ РАЗУ не попасть в кадр. Парализующее напряжение отступало. Катя вдруг поймала себя на том, что наблюдает за всем отстраненно, как зритель боевика в 3D-кинотеатре.

Дети Дедима и Ланы спали с насупленными мордахами. Младший время от времени вскрикивал. Рядом с ними задремала и добрая соседка-пенсионерка. Ее муж также уморился и теперь спал перед телевизором со съехавшими на подбородок очками. Он считал своим долгом не бросать гостью. На коленях Димитриевой посапывал Ванька, ни на минуту не отпускавший мать. Катерина провела рукой по волосам сына. Он что-то отрывисто пробормотал и снова мирно засопел.

Вновь пошел репортаж из очередной больницы, куда доставляли некоторых заложников. На этот раз корреспонденты смогли узнать имя пострадавшего в перестрелке мужчины, которым прикрывался главарь террористов.

— Известный фотограф Евгений Онежский ранен и находится в М-ской больнице. Ранение его не представляет угрозу для жизни…

Если бы не Ванька, Катерина подскочила бы как ужаленная. Она дернулась, но сын заворчал, хватаясь за ее блузку. Димитриева была вынуждена сесть на место. Она выключила телевизор и откинулась на диванные подушки. Кажется, просидела так, в оцепенении, целую вечность. Небо за окном, казавшееся непроглядным, стало сереть. Послышались надсадные переклички ворон, ворчание мотора первого автобуса, отъезжавшего от остановки, мужское покашливание с соседнего балкона. Катерина, наконец, решилась выскользнуть из цепких объятий ребенка. Иван заснул крепко и не почувствовал, что она встала.

«Даже если у НЕГО целый гарем жен и фотомоделей, я не отпущу его и буду рядом. И пусть только попробует меня прогнать…» — вскинула голову Катя, проводя наспех расческой по волосам, которые все еще хранили едва уловимый запах терпкого одеколона «бульдожки». Нет! Евгения. Жени. Катерина будто перекатывала с наслаждением во рту новое близкое ей имя, и сердце неистово стучало, подгоняло влюбленную, пока она обувалась и застегивала жакет, который оказался неожиданно огромным. «Хочешь похудеть — побудь заложником», — хмыкнула Катерина, прикрывая входную дверь.

Она много лет не испытывала такого подъема. Предвкушение огромных счастливых перемен не оставляло ее, заставляло бежать по лестнице, не дожидаясь лифта. Малейшая остановка была чревата нападением тьмы рассудочных доводов, которые стаей привычно кинутся на неудачницу, укажут ей на место «коровушки», примутся глумиться.

— Да пошли вы все! Я — умная, красивая, любимая! Я буду счастливой женщиной, которую станут носить на руках, защищать. И скажут, что я самая фотогеничная, сексуальная и умная на свете. Вот вам! Вот!

Катерина бежала по эскалатору, переходила из вагона в вагон, неслась по переходу и снова переходила из вагона в вагон, будто от этого неповоротливый поезд мог ехать быстрее. Остановилась она лишь перед корпусом больницы, куда ее категорически не хотели пускать.

— Да я родственница Онежского! Вы что, родственников не пускаете?!

— Не знаю, врач сказал: никого не пускать, — отвернулся от Катерины охранник.

«Сейчас он скажет, что у Жени сидит жена и мне пора поворачивать свои толстые оглобли… Впрочем, теперь не такие уж толстые…» — как в бреду, проносилось в Катерининой голове.

Вдруг охранник снова появился в дверях:

— А вы кто? Самых близких — жен, матерей сейчас вроде распорядились пускать.

— Ну не мать же! — возмутилась Катерина и, залившись якобы негодующим румянцем, выпалила: — Жена я, кто ж еще?!

Охранник, вытянувшись в струнку перед таким напором возмущенной «жены», пропустил Катю, буркнув:

— Четвертый этаж.

Евгений Онежский спал на спине, закинув голову, и оглашал палату громоподобным храпом. Выглядел он самым здоровым из четверых пациентов, которые тут находились. Тощий дедок возился у тумбочки с кипятильником, балансируя на одной ноге, так как вторая была в гипсе, и трясся всем телом. Молодой парень со вздутым от синяков лицом, напоминающим громадную ежевику, с забинтованной головой настороженно следил за Катериной. А четвертый пациент, замотанный в одеяло, лежал, отвернувшись к стене, и постанывал.

Катя придвинула стул к кровати Евгения и села, не сводя с «мужа» глаз.

Золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь тощие жалюзи на окне, предвещали солнечный день. Катерине захотелось открыть фрамугу, так как в палате было душно и пахло чем-то кислым и лекарственным. Едва она поднялась, как Онежский открыл глаза и, хрипло кашлянув, уставился на Катю. Она казалась моложе без косметики и укладки, и была такой, как прежде: застенчивой, уютной, неискушенной в лукавстве. Настоящей.

В его взгляде было столько радости и тепла, что Катерина, как подбитая, со смущенной улыбкой брякнулась на стул, пробормотав:

— Привет…

Он нащупал ее руку и прижал своей мягкой ладонью к кровати. Катю бросило в жар. Она наклонилась к нему близко-близко и прошептала:

— Я сказала тут всем, что я — твоя жена. Тебя обвинят в многоженстве. — И вдруг быстро поцеловала его в висок.

Он посмотрел на нее прищуренными восторженными глазами и прошептал, притягивая Катеринину голову:

— Не обвинят… — И поцеловал в губы.

С трудом раскрыв глаза, которые она зажмурила, Катерина попыталась отстраниться от него, чувствуя спиной любопытные взгляды. Онежский ей этого не позволил, прижимая голову «жены» к своему плечу, от которого пахло хлоркой: Евгений был в коричневой больничной пижаме.

— Что с твоим ранением? Как все было… — прошептала она.

— Да ерунда на постном масле! Чиркнуло по боку. А мои бока прострелить — сама понимаешь, — он громко рассмеялся. Смех и улыбка шли ему, как они вообще идут людям с открытой и светлой душой.

— Рано очень, я ничего не купила, так пришла, — повинилась Катерина, покраснев.

— Помолчи, Кать. Помолчи… — и он снова притянул ее голову к плечу.

Через некоторое время оно намокло от Катерининых слез, которые вдруг накатили на нее, как ливень среди безоблачного дня. Но это было не страшно. Страхи остались позади. Хотелось думать о том, что будет. О возможном, угадываемом счастье…

Жители домов на улице Замазина чувствовали себя и на следующее после теракта утро на осадном положении. Поэтический дворик был оцеплен, улица перегорожена. Люди боялись покидать квартиры. Тех, кто входил в подъезды и выходил, останавливали товарищи в штатском, требуя документы.

Василий Иванович Плюев по привычке хотел было водрузиться на лавочке у парадного: к десяти утра солнце приветливо звало на улицу, ан нет, к дедку в клетчатом кепи и пестрых кедах подошел непрошибаемый молодчик, дежуривший у заветного подвала, и попросил воздержаться от шатания по двору. Василий Иванович, чувствующий свою непосредственную причастность к благополучному разрешению драмы, обиженно крутанул вокруг шеи красный женский шарфик, к которому у него теперь появилось особое отношение, как к военному трофею, и поднялся в свою квартиру. Он жил с младшей сестрой — неправдоподобно занудной и мнительной бабкой. Сегодня на улице светило солнце и воздух был недвижим и прозрачен — значит, у сестрицы начиналась смертельная мигрень от солнечной активности. Если бы лил дождь и надрывался ветер, она бы куталась в платок и пила пустырник по случаю нервного трясения во всем теле. Или изводила братца ворчанием, что в Москве стало невыносимо, и на природе, в Жуковке, где им предлагали за квартиру добротнейший дом, катаклизмы переносятся проще — там земля дышит и дает силы. Василий Иванович давно, лет сорок как, перестал спорить с сестрой. Он вовсе не слышал ее брюзжания, которое стало таким же фоном, как скороговорка телевизора или шум улицы.

— Вася, иди скорей! — крикнула сестра, когда дедок появился на пороге. — Террористов мельком показали! Такая шантрапа… Ой, вот, повтор! Нет, ничего не видно… О, опять со спины. Да разве при Сталине так безобразно работало бы телевидение! Ничего эти журналисты делать не умеют. Только денежки лопатой грести. У Вальки племянник на телевидении — сумасшедшие рублики получает, как банкир. Ой, и этот, думский голова, только из заложников вылез, а уже в ящике. Языком треплет.

Василий Иванович вошел в комнату и уселся в любимое продавленное кресло. По телевизору и вправду вещал Глава думской фракции, который после освобождения поехал на один из центральных каналов. Он был бодр и активен.

— Вот человек — ничем его не проймешь! Железные нервы и здоровье, — хныкала сестра, будто отдала собственное здоровье цветущему слуге народа.

— Зой, отбой! — скомандовал дедок-модник, делая звук погромче.

— …более тщательно проверить, насколько велика вина каждого, не были ли эти русские мальчишки обманутыми пешками, исполнителями чужой воли. Эта игра в хищников, жизнь по волчьим законам, навязанная им Груновым, — это же типичное сектантство! Лидер-манипулятор! Человек, зомбирующей сильной волей. Это для меня не поддается сомнению.

— Взять оружие и нацелить его на невинных людей — это, согласитесь, поступок, который вряд ли был совершен молодыми людьми в невменяемом состоянии, — скептически парировал слова народного избранника брутальный журналист.

Глава фракции нетерпеливо махнул рукой:

— Никто с них ответственности не снимает! Я сам побывал в шкуре человека, которому того и гляди прострелят башку. Это очень страшно. Беспомощность, паника, ад! Сам чувствуешь себя загнанным зверем с перебитым хребтом…

Василий Иванович сделал звук тише и встал. Осточертели ему все эти разговоры. Вся эта грязь. Он пошел на кухню и стал шуровать в нижнем ящике стола, где сестра хранила всякий хлам, годный только для свалки. Дед искал фонарик и бормотал:

— Волки, ит-ти их… Все кругом волки, дери их…

Наконец он нашел фонарик. Подойдя к окну, распахнул его, включил фонарик и, размахивая им и свесившись из окна, начал вопить, подражая Диогену, вылезшему из бочки:

— Ищу челове-е-ека! Человека ищу с фонарем! Ищу челове-е-ека! Ищу-у-у!

Оперативники, осматривающие дворик, подняли в недоумении головы. Понаблюдав за полоумным дедом, один сказал другому:

— Местный сумасшедший. Наши его сейчас заткнут, бедолагу.

Но «наших» опередила сестра Зоя. Надавав неуемному братцу подзатыльников, она захлопнула окно и принялась брюзжать о тяжкой жизни в застенке с дураком.

Между тем криминалист, фотографирующий вещественные доказательства, добрался до памятника Осипу Мандельштаму. На каменном постаменте виднелась надпись, сделанная чем-то жирным, скорее всего, красной помадой: «Ося, прости! Мы все просра…» Окончания слова не получилось: у народной артистки Оксаны Пучковой сломалось гневное стило.

Люша сидела дома за кухонным столом, уронив голову на раскрытую тетрадь. Она не могла уснуть: безысходная тревога не отпускала сердце. От мужа вестей не было, Влад не приходил в себя — с ним в больнице неотлучно находилась беременная жена Наташа. Сына Шатовых — Костю, уехавшего на конференцию в Токио, Юля не хотела дергать и срывать с места. Она знала, что, узнай Котька о ее подвигах, он бы примчался домой, ни секунды не размышляя. Потому сыщица, превозмогая нечеловеческую усталость и напряжение, пыталась работать. Она дала себе слово делать подробные отчеты о каждом деле, которое расследовала. Сегодня утром в тетради появилась следующая запись:

«13 октября 2012 года. Дело “ВОЛКОВ”».

Мелочь! Роковое, священное для детектива слово — мелочь. И еще случай. Это снова подтвердило дело «волков». Если бы не рваные перчатки Гладкой-Замковского и не дурацкая бабочка Кацински, которая всю жизнь была для него талисманом, — все могло затянуться и принять более катастрофические масштабы.

Моя недальновидность и недостаточная наблюдательность тоже обернулись потерей времени. Я стала подозревать Крофта из-за его СТРАННОГО, как мне казалось, поведения, но не обратила внимания на то, что Гладкая слишком НОРМАЛЬНА для такого поворота событий. Пропустила мимо ушей ее фразу о личных вещах, которые она хотела забрать из кабинета ректора. Взять вещи ей не позволил Грунов, потому что этими вещами был ЗАПАСНОЙ КОМПЬЮТЕР, с помощью которого Виктор контролировал поступление денег.

Опростоволосились и дознаватели: «скорая» (перекрашенная в спешке «газель»), на которой похитили Лану, простояла, брошенная, в одном из глухих дворов на западе Москвы более восьми!!! часов. Из «скорой» Лану перенесли в машину Кацински, которая благополучно прибыла к дому Марты на Остоженке…

И все же жизнь преподносит нам щедрые сюрпризы, несмотря на все мерзости, которыми полно наше существование. Я познакомилась с замечательным человеком…»

Последующие три строки были тщательно заштрихованы. После них Люша вывела: «Хронология событий».

На этом ее силы и внимание иссякли, и Люша, проверив телефон — нет ли СМС, — уронила голову на страницы.

Телефонный звонок грянул в ухо, и сыщица схватила аппарат, лежащий у нее под рукой.

— Юлия, простите за ранний звонок, но я беспокоюсь за вас… Вот, решил узнать, как вы, — раздался виноватый глухой голос Дедима.

— Денис! Что там в больнице?! — оживилась Люша, услышав голос мужчины, о котором только что написала массу восторженных слов и которые тут же методично заштриховала.

— Слава Богу, все не так страшно. Лана в порядке. Слабенькая, конечно, но ужасы, Бог даст, позади. Спасибо вам за все, Юля! Вы просто… просто умница!

— Здорово, рада за вас…

— Вы устали или… что-то случилось? Ваш голос? — настороженно спросил Дедим.

И тут Люша не выдержала. Она начала рыдать с прихлебом, воя и выкрикивая нечленораздельные слова. Сыщик выслушал истерику и сухо спросил, ухватив главную мысль измучившейся женщины — беспокойство о пропавшем Шатове:

— Где и с какой съемочной группой находится ваш муж?

— Жирона, Испания. Связи нет четвертый день. Это для нас нонсенс! Фильм делает «Глобус-кино». Название — «Рыцарь без страха и упрека».

Помолчав, Дедим сказал:

— Я все узнаю, и тогда будем принимать решение.

— Ка-какое решение?

— Ждите моего звонка, Юлия. Все будет хорошо.

Дедим сказал это так уверенно и просто, что Люша вдруг поняла: все и в самом деле будет хорошо. Этот человек… мужчина… да, чудесный, умный, красивый мужчина ей поможет. Он отныне ее друг.

Люша встала и взялась за чайник. Только сейчас она почувствовала, как дико голодна. Куриные котлеты, пюре, салат, кофе со сливками и печеньем — Юля ела жадно, все вперемешку, и не могла остановиться. От обжорства ей стало плохо — она рухнула, держась за распиравший бока живот, и тут же провалилась в сон, в котором Дедим держал ее за одну руку над пропастью, а она кричала и просила помочь. Он тянул ее, но вытащить не мог…

— А-а-а! — заорала Люша и проснулась.

В дверь настойчиво звонили. Потом раздался стук и голос героя из ее сна:

— Юлия, не бойтесь, откройте, это — я, Димитриев! Юля!

Шатова, запахивая халат, вскочила с дивана, жмурясь от бьющего в окно полуденного солнца.

«Господи, я, наверное, чудовищно выгляжу», — промелькнуло в голове сыщицы, когда она впускала в дверь детектива. Тот никак не выдал своего изумления по поводу ее видка, взглянув сосредоточенно на Люшу, и, мгновенным жестом скинув ботинки, прошел на кухню.

— Нужно серьезно поговорить, — сказал он, садясь без приглашения на диванчик у стола.

Выглядел Дедим плохо. Заросшие буйной щетиной впалые щеки, корки на губах, воспаленный лихорадочный взгляд, множество морщин вокруг глаз.

«Сколько же ему лет на самом деле?» — подумала Шатова, которой при первой встрече с сыщиком показалось, что он очень молод.

— Да, на съемочной площадке произошло ЧП. Полиция Испании ведет расследование. Не ужасайтесь! — поднял руку Дедим. — Пострадал оператор. На него было совершено покушение. А ваш муж… Александр пропал, Юля! — с силой выдохнул детектив, не поднимая на Люшу глаз. — И он под подозрением.

В голове Юлии что-то звякнуло и взорвалось. Она очнулась, когда Дедим плеснул ей в лицо воды. Сидела Люша на стуле, халат распахнулся, и сыщица успела замерзнуть.

Дедим стоял к ней спиной, капая в рюмку корвалол, который он нашел в аптечной полочке на стене.

— Выпейте и немедленно ложитесь. Я вызову врача, — сказал Димитриев, протягивая ей лекарство.

Юля, завязав пояс на халате, выпила капли и твердо заявила, поднимаясь:

— Мне нужно ехать. В Испанию.

— Нет, госпожа оперативница, это МНЕ нужно ехать. Я найду вашего мужа и… все будет хорошо.

Дедим, с осторожностью взяв Люшу под руки, повел ее в комнату. Ложиться сыщица категорически не захотела. Она сидела на кровати, с силой уперев в нее руки, и кусала губы. Взгляд ее был решителен: еще чуть-чуть, и она просверлила бы им дырку в ковре, на который уставилась.

— Я должна поехать и все узнать сама. Это даже не обсуждается, — рубанула она перед собой рукой, будто незримую голову срубила с плеч. Вот сколько решительности и гнева проснулось в ней.

Димитриев, шагающий по комнате взад-вперед, скрестив руки, внимательно посмотрел на непреклонную коллегу.

— Хорошо. Давайте ваш загранпаспорт, российский паспорт и заодно уж удостоверение. Что вы смотрите на меня с такой подозрительностью? Полетим завтра вместе. Я по своим каналам сделаю визу, если у вас ее нет, и возьму билеты.

Люша развела руками:

— Но… ваша жена нездорова, и потом…

— Моя жена благодаря вам жива! И потому завтра я лечу с вами в Испанию. При условии, что сегодня вы примете врача — моего хорошего друга и поспите кряду часов двадцать. Понятно?! — рявкнул этот новоявленный командир на свою подчиненную, которой стало все понятно.

И Юлия с готовностью залезла под одеяло и даже зажмурила глаза…

О похождениях отважных сыщиков в Испании читайте в пятой книге Анны Шаховой «Месть неистового Сальвадора».

Content

Про шакалов и волков
Анна Шахова