Виталий Вавикин

Желание верить

Вместо пролога

Он увлекался теорией Дрейка и смеялся над парадоксом Ферми. Ему было достаточно признаков воды и наличие в атмосфере метана, чтобы посвятить долгие годы поискам микроорганизмов на Марсе. Он исследовал метеориты верхних слоев атмосферы земли, веря, что сможет найти простейшие формы жизни. Пытался обнаружить активность внеземных цивилизаций в радиодиапазоне. Работал на SETI. Принимал участие в запуске на околоземную орбиту телескопа «Хаббл». Моделировал различные варианты возникновения жизни на основе данных о химическом составе звезд в нашей Галактике. И никогда не переставал верить. Никогда…

Она молила Христа спуститься с небес и ниспослать на нее благодать. Проливала кровь на античных алтарях, умоляя Дьявола забрать ее душу в обмен на возможность узреть его. Искала просветления в Тибете. Посещала Санкасию, надеясь увидеть, как Будда сходит с неба. Приносила жертвы скандинавским асам. Встречалась с проститутками, уверяющими, что видели богиню Иштар. Искала следы Лилит по всему миру. Изучала кельтских богов Огма и Нуаду, Цернун и Аунгус. Пускалась в поиски цивилизаций ацтеков и майя с их богами смерти, стихий, звезд, дождя и грома. Совершала паломничества в святые места и оскверняла свое тело в черных мистериях идолопоклонников и сектантов. И никогда не переставала верить. Никогда…

Они умерли в разные годы и разные числа. Он и она. Те, кто так отчаянно хотел верить. Умерли и увидели то, что искали всю свою жизнь. И мы тоже это когда-нибудь увидим. И не будет разницы: искали мы это или нет, верили в это или смеялись. Оно все равно найдет нас. То, что лежит там, ЗА ГРАНЬЮ…

Часть первая

История первая (Не божья тварь)

1

Граница Германии и Франции. Недалеко от города Страсбург. 1943 год. Закрытый исследовательский центр Ананербе. Проект «Сверхчеловек».

– Думаю, это не самый удачный из наших экспериментов, – заявила Мадлен Олбрайт, критично качая головой.

Прикованный цепями монстр уже ничем не напоминал человека. Даже его осанка стала более животной. Суставы ног изогнулись, превратив его в хищника, изготовившегося к прыжку. Брюшная полость затянулась дополнительными тремя парами ребер. Горло скрывала твердая чешуя. Разорвав вытянувшуюся челюсть и выдавив передние зубы, появившиеся клыки обещали стать в бою дополнительным инструментом смерти. Сам череп изменился настолько сильно, что теперь спереди был всего один глаз. Другой, поддавшись чудовищному скручиванию, находился на затылке. Грубая, местами похожая на иголки дикобраза шерсть, покрывала тело этого бывшего человека.

«Ганс 146». Таким было имя созданного монстра. Его отобрали из сотен других, идеальных представителей арийской расы.

– Когда-то его руки ласкали женские груди, а теперь он не сможет даже нажать на курок, – сказал мужчина в белом халате, изучая пальцы монстра. Их фаланги были лишены плоти. Окаменевшие суставы, превращали изогнутые внутрь кости в острые когти. – А ведь он, наверно, нравился женщинам.

– Не нужно сарказма, доктор Хирт!

– Как скажите, моя прекрасная Мадлен. Солдат!

– Слушаю штурмбанфюрер!

– Сожгите эту неудачу!

Словно поняв, что речь идет о нем, монстр начал метаться по своей камере, пытаясь отыскать выход. Его руки все еще пытались разогнуть прутья решетки, когда пламя, вырвавшееся из огнемета, начало жечь его плоть. Кожа лопалась, мясо шипело, сворачиваясь и обнажая кости, жир капал на пол, а монстр все еще пытался разогнуть стальные прутья. Запах горелой плоти наполнил помещение.

– Сожгите все, – велел доктор Хирт солдату. – Все, с чем не справится огнемет, отправьте в крематорий.

– И не забудьте навести здесь порядок, – напомнила ему Мадлен.

Жир, растекался по полу, подбираясь к ее туфлям. Объятый огнем монстр не проронил ни слова. Его скрюченное тело корчилось в предсмертных конвульсиях, а солдат, просунув дуло огнемета между решеток, продолжал поливать его беспощадным пламенем.

2

Мадлен вернулась в свой кабинет. Запах горелой плоти все еще стоял у нее в горле. Скинув одежду, она встала под холодный душ. Мыльная пена была лучшим лекарством от событий прошедшего дня.

Доктор Хирт вошел в ее кабинет, когда она сидела за рабочим столом. Перед Мадлен лежало несколько открытых папок с фотографиями.

– Скоро их будет больше тысячи, – сказал доктор Хирт, беря в руки папку с надписью «Иван 897».

Открыв ее, он без особенного интереса разглядывал черно-белые фотографии. Изображенный на них уродец когда-то был человеком. Они все были когда-то людьми.

– Мой маленький хитрый шпион. – Доктор Хирт бросил папку на стол. Черно-белые фотографии выскользнули из нее, упав на бетонный пол. – Мне следовало сделать тебя одной из них. – Он провел указательным пальцем между лопаток Мадлен. – Янки номер первый. Как тебе?

– Мы всего лишь люди.

– Не все, моя прелесть. Не все. – Он потянул ее за волосы, заставляя запрокинуть голову. – Как ты думаешь, кто бы мог получиться из нас?

– Ты хочешь попробовать?

– Почему бы мне не начать с тебя, моя Мадлен?

– Не думаю, что ты захочешь спать с монстром.

– Ты права. Я велю Ульриху сжечь тебя, а себе подыщу какую-нибудь еврейку или славянку. Завтра я отправлюсь в лагерь и лично выберу себе новых подопытных.

– Я единственный химик, кто сможет работать здесь.

– Незаменимых нет, моя дорогая.

– Доктор Хирт…

– Тшш, – он приложил указательный палец к ее губам. – Просто молчи.

Потянув за волосы, он заставил ее подняться со стула.

– Моя прекрасная Мадлен. – Его пальцы скользили по ее лицу. – Если бы я был антропологом, то счел бы за счастье иметь твой череп в своей коллекции. Твое лицо идеально.

Он неспешно расстегивал на ней халат. Мадлен молчала.

– Я любил тебя, Мадлен. Любил твое тело. Любил твой ум. А ты… Ты разбила мне сердце.

Доктор Хирт заставил себя оторвать взгляд от обнаженной груди и отойти в сторону. Не запертая дверь в кабинет открылась.

– Ты не сделаешь этого! – Мадлен смотрела на вошедшего солдата.

– Я уже это сделал.

3

Кожаные ремни больно впивались в ее кожу. Мадлен не могла пошевелиться. Ей было позволено лишь смотреть и слушать. Толстые иглы протыкали ее вены. Темная жидкость, струившаяся по капельницам, попадала в ее кровь. Яд, который она сама же и создала. Рецепты древних, помноженные на мудрость современной науки. Чудесные теории, ставшие чудовищной практикой. Они приносили жжение и боль. Кости. Мадлен казалось, что они теряют свою твердость. Становятся жидкой, бесформенной массой. Кровь. Она заполняла ее желудок. Струилась по кишечнику, словно живое существо. Ее сердце. Мадлен слышала его удары. Теперь лишь они напоминали ей о времени. Изменения нельзя уже обратить вспять. Скоро она станет одной из тех, чья плоть сгодится лишь для огня. Ее жир сотрут с пола, а кости уничтожат в крематории, превратив в золу.

– Выньте ей кляп, – велел доктор Хирт наблюдавшему за происходящим врачу. – Сделай одолжение, моя прелесть, – сказал он, безразлично разглядывая обнаженное тело Мадлен. – Расскажи, что ты сейчас чувствуешь?

Его слова были далекими и лишенными смысла.

– Сделай это, ради нашей любви.

Один из лаборантов трясущимися руками поменял сосуд с темной жидкостью. Доктор Хирт нетерпеливо посмотрел на часы.

– Наблюдайте за ней, – велел он лаборантам и врачам.

4

Он вернулся через пять часов. Короткий сон прогнал усталость. Багровые пятна, покрывавшие кожу Мадлен, рассосались. Еще три подопытных, так же, как и Мадлен пристегнутые к железным столам, негромко рычали. Это были уже не люди. Чудовищный состав, влитый им в кровь, изменил их тела, деформировал мозг, приспособив его к новому образу жизни. Жизни монстра.

– Мадлен! – прошептал доктор Хирт.

Он смотрел на ее прекрасное обнаженное тело. Его врожденная красота, казалось, стала еще более чарующей.

– Ты меня слышишь, Мадлен?

Она открыла глаза. Очаровательные голубые глаза. Один из монстров на соседнем столе, тревожно задергался. Почуявший самку возбужденный самец.

– Кто-нибудь, уберите отсюда этих уродов!

– Прикажите их сжечь, штурмбанфюрер?

– Нет. Заприте в камеры и наблюдайте.

Когда суета вокруг закончилась, доктор Хирт снова обратил свой взгляд на Мадлен. Никогда прежде он не видел такой нежной кожи у взрослого человека. Она искушала желанием прикоснуться. Ощутить ее бархат подушечками пальцев. Это желание было сильнее здравого смысла. Тело Мадлен вздрогнуло, отзываясь на прикосновение.

– Ты прекрасна, – прошептал Хирт, проводя пальцами по ее приоткрытым губам.

Теплое дыхание обожгло его кожу. Волнительная дрожь всколыхнула тело.

– У нас получилось, Мадлен, – прошептал Хирт, борясь с желанием прикоснуться к ней своими губами. – У нас получилось.

5

– Почему ты молчишь? – доктор Хирт пытливо заглядывал в голубые глаза.

Камера, в которую перевели Мадлен, была небольшой. Пара солдат непрерывно наблюдала за ней сквозь железную решетку. Вместе с ними неустанно дежурил один из лаборантов, записывая все, что происходит с новой подопытной. Иногда приходили врачи и брали на анализ ее кровь, кожу, слюну, ногти. Они измеряли ее череп, делали слепки лица, взвешивали… Их прикосновения причиняли боль. Их грубые руки, казалось, касаются костного мозга. Терзают его. Их голоса были слишком далекими, а их мысли… О! Мадлен слышала все, о чем они думают. Непрерывный поток слов и фантазий. Они боялись ее. Сравнивали с тремя монстрами, заключенными в соседних камерах. Теперь это были ее братья. Иногда их мысли долетали до нее. Такие кристально чистые! Они напоминали ей морозную свежесть, клубы пара, вырвавшегося из открытого рта.

Иногда Мадлен приходила в ярость. Она срывала с себя больничный халат, терзавший своей жесткой тканью ее нежную кожу, и стояла посреди камеры, наслаждаясь прохладой каменных стен. Это было все, чего она хотела – стать паром, вырвавшимся изо рта. Затем приходили лаборанты и снова облачали ее в больничные одежды. Снова брали анализы.

– Скажи, что ты помнишь меня! – шептал ей на ухо доктор Хирт.

Мадлен смотрела на него и видела лишь образ, лицо. Его плоть ничего не значила для нее. Лишь только его мысли. В них он желал ее. Желал все сильнее с каждым новым днем.

6

– Останьтесь здесь! – велел солдатам доктор Хирт.

Он провел Мадлен в свой кабинет и закрыл дверь.

– Ты помнишь это место?

Он стоял за спиной Мадлен, пытаясь уловить запах ее волос.

– Этот стол? Эти картины на стенах? Подойди. Они всегда нравились тебе.

Мадлен бессмысленно смотрела на нелепое нагромождение разноцветных мазков.

– Что ты чувствуешь, находясь здесь? Что ты чувствовала? Вспомни!

Она молчала. Доктор Хирт осторожно взял ее за плечи. Ее тело вздрогнуло.

– Не бойся. – Он подвел ее к кровати. – Ты помнишь это место? Ты помнишь, чем мы занимались здесь?

Мадлен снова перестала слышать его голос. Лишь только мысли. Они стучали в его голове, пульсировали набухшей на его члене веной. Эти мысли. Им нужна была лишь плоть. Ее плоть. Тело Мадлен вздохнуло, ощутив свободу. Больничный халат упал к ее ногам. Доктор Хирт осторожно уложил ее на кровать. Его тело было холодным. Он прижимался к Мадлен, наслаждаясь ее теплом. Его поцелуи. Они причиняли ей боль. Небольшая щетина царапала нежную кожу. Он что-то шептал ей. Гладил ее волосы.

– Мадлен!

Их тела дрожали. Одно от желания. Другое от боли. Голубые глаза были закрыты. Она больше не слышала его мыслей. Лишь только жар его тела. Он проникал в ее плоть. Обжигал кожу соленым потом.

– Мадлен!

Его семя. Оно наполняло ее тело. Оплодотворяло ее. Мадлен чувствовала его внутри себя. Чувствовала, как в ней начинает зарождаться жизнь.

7

Ее глаза все еще были закрыты. Доктор Хирт. Он лежал рядом, и она слышала его мысли. Они звенели удовлетворенностью, горделиво вознося свое «я» к вершинам сознания. Ее ребенок. Она чувствовала, как он начинает развиваться в ней. Это приносило смысл. Это меняло смысл ее доселе бессмысленного существования. Выворачивало наизнанку.

Доктор Хирт. Его покой и удовлетворенность сменились болью. Его кости. Они распадались под его плотью. Превращались в желе. Его рука. Он видел, как она, потеряв твердость, безвольно повисла, словно флаг, лишенный порывов ветра. Грудная клетка. Ее мясо и жир, утратив костный каркас, надавили на легкие. Бедра – их больше не существовало. Так же, как и костей ног, ребер, ключиц. Лобная кость. Превратившись в жижу, она растеклась под облепившей мозг кожей. Его сердце. Какое-то время оно еще билось, заставляя вздрагивать прижатую к нему плоть.

Мадлен слышала последние мысли Хирта. В них был только ужас. Ужас и не капли опасности. Таким, она даже полюбила его. Полюбила на одно мгновение – ведь он был отцом ее ребенка, а затем, когда его сердце остановилось, забыла на веки.

8

Мадлен открыла дверь и вышла из кабинета. Солдаты. Ее обнаженное тело возбуждало их. Они боялись и желали ее одновременно.

Мадлен шла по коридору, слыша, как за ее спиной тела солдат падают на пол тряпичными куклами. Камеры. Она слышала голос своих братьев. Они звали ее. Их боль была понятна ей.

Монстры. Они бежали по коридору, расчищая дорогу своей сестре. Их челюсти разрывали глотки, их когти крушили кость. Плоть. Ее рваные клочья устилали дорогу идущих к свету. Новая раса. Она выходила в мир, прокладывая себе путь сквозь кровь и крики.

Новая жизнь. Мадлен несла ее в своем чреве. Несла в старый, уставший мир. Еще не окрепшая и не набравшая сил. Эта жизнь обречена на скитания. Обречена скрываться в тени деревьев и в затхлости подвалов. Размножаться и ждать свой час. Свое будущее, чтобы прийти на смену уставшему человечеству.

История вторая (Богиня)

1

Затерявшаяся среди болот деревня встретила Дэйла Блоксхэма и его друзей так, как подобает встречать чужаков: косые взгляды, недовольство, шепот за спиной.

– Зачем Джони приехал сюда? – спросила Кэрис.

– Я не знаю, – Тэй обнял ее за плечи. – Может быть, ему надоели большие города?

– Да нет! Это просто отличный способ пустить себе кровь, – засмеялся Маккол, убивая очередного москита. – Интересно, а медицинские пиявки у них есть?

– Не знаю, как насчет медицинских, – Дебора смотрела на зеленую воду, покрытую трясиной, – а простых, думаю, хоть отбавляй.

Они шли по деревянному причалу к суши. Проводник, который показал им это место, развернул лодку и теперь уплывал прочь. Вышедшие им навстречу люди молчали. Пожилая женщина в льняном сарафане держала в руках несколько ломтей свежеиспеченного хлеба. Она протянула их Тэю.

– Спасибо, – замялся он, принимая этот дар. – Мы ищем своего друга. Джони. Не могли бы вы отвести нас к нему?

Делегация встречающих молчала. Все они смотрели на хлеб в его руках.

– Съешь его, – сказал ему Дэйл.

– Съесть? Да я не ем хлеб!

– Они ждут, Тэй!

– Черт! – Он засунул себе в рот целый кусок и заставил себя проглотить. – Джони? – повторил он. – Отведите нас к нему.

Женщина с хлебом прошла мимо него и вручила крупные ломти каждому из его друзей. Лишь после того, как все они последовали примеру своего друга, она заговорила:

– Джони говорил, что вы придете. Мы ждали вас.

– Нам нужно его увидеть, – проявила нетерпение Кэрис.

– Утром, – сказала женщина. – У нас есть некоторые правила, если, конечно, вы понимаете, о чем я. Следуйте за мной.

2

Их привели в большое деревянное здание.

– Здесь живут наши гости, – пояснила женщина.

– Джони тоже здесь? – спросила ее Кэрис.

– Нет. Джони уже не гость. Он один из нас. – Женщина указала ей на дверь. – Здесь будет ваша комната. – Она остановила Тэя. – Не ваша. Вас мы поселим чуть дальше. Незамужним женщинам не положено спать с мужчинами.

– Но мы женаты.

– У нас свои обычаи, – женщина наградила Кэрис недовольным взглядом. – В шкафу вы найдете более приличную одежду.

Кэрис смущенно одернула короткую юбку.

– Вас это тоже касается, – сказала женщина Деборе. – В следующий раз постарайтесь выглядеть более прилично.

– Нас это тоже касается? – спросил ее Тэй.

– К мужчинам у нас более терпимое отношение.

– Это радует, – засмеялся Маккол.

Они прошли дальше по коридору.

– Мужчины продолжатели рода, – сказала ему женщина. – У мужчин больше прав, нежели у женщин.

– Хоть где-то нас еще ценят. – Он ударил себя по щеке, раздавив очередного москита. – Как вы боритесь с ними?

– Ночью их будет больше.

– Черт!

3

Стемнело. Тэй лежал на кровати, спрашивая себя, зачем Кэрис притащилась сюда? Неужели брат был настолько дорог ей или же это Дэйл уговорил ее приехать?

– Ни электричества, ни водопровода, ни телефона, – Маккол встревожено расхаживал по комнате.

– Завтра мы встретимся с Джони и заберем его отсюда, – сказал ему Блоксхэм.

– А если он не захочет? Что тогда? – Маккол воззрился на Тэя. – Думаешь, Кэрис уедет без него?

– Думаю, мы сможем его убедить.

– Надеюсь, ты прав, потому что я не собираюсь задерживаться здесь ни на день больше.

В дверь кто-то постучал.

– Наверно, девчонки, – улыбнулся Маккол.

Он открыл дверь. На пороге стоял мужчина. Один из тех, что встречал их у причала.

4

Он отвел их в место, напоминавшее салун из старых вестернов. Его звали Джаруд, но Блоксхэма и его друзей больше интересовало бренди, которое он снова и снова приносил за их столик.

– Боюсь, даже представить, как вы живете здесь, – сказал ему, изрядно подвыпивший Маккол. – Не удивлюсь, если окажется, что ты женат на своей собственной сестре.

– У нас небольшая деревня, – Джаруд начал икать.

– По-моему это отвратительно!

– Мак! – попытался успокоить его Блоксхэм.

– А что?! Представляешь, трахать каждую ночь свою собственную сестру?!

– Не-е-ет, – замотал головой Джаруд. – Только дети.

– А как же член? – Маккол тупо уставился на своего нового друга. – Или же вам здесь этого не надо? Гм!

– Были времена, когда и не надо было. Женщинам, по крайней мере, – Джаруд понизил голос. – Говорят, когда-то давно был один обычай… В общем, потом женщины годились лишь для того, чтобы работать и рожать.

– Что за обычай? – теперь Маккол начал икать.

– Им вырезали клитор.

– А ты болтун, Джаруд, – улыбнулся Блоксхэм.

– Нет, – снова затряс он головой. – Клянусь, все было именно так, до тех пор, пока не пришла Тарлона.

– Тарлона?

– Тшш! – он прижал указательный палец к своим губам. – Она научила женщин править.

– Так вами правят юбки? – заржал Маккол, вспоминая то, как их встречали.

– Причем здесь клитор? – серьезно спросил Джаруда Блоксхэм.

– Тарлона подарила им себя, понимаешь?

– Нет, – теперь и Блоксхэм начал икать.

– Их наслаждение. Они обретают его там.

– Где там? – Маккол все еще был весел. – Вокруг вас только болота.

– Вот именно там. Они приходят к ней, когда наступает время. Когда старость бьет для них в колокол.

– Вы что, бросаете своих мертвецов в болота?

– Почему мертвецов?

– Это жестоко, Джаруд.

– Это их путь.

– Чей?

– Женщин.

– Значит, вы хороните в болотах только женщин?

– Их ждет там наслаждение, понимаешь? А мы, мужики, получаем это наслаждение здесь. Мы не достойны. Тарлона не любит нас! – по его щекам покатились благоговейные слезы.

5

Шатаясь, они поднимались по лестнице.

– Это что-то типа публичного дома? – спросил Джаруда Маккол.

– Лучше! – Джаруд засунул в рот большой палец, обсасывая соленую кожу.

– Бедный мужик, – шепнул Тэй Блоксхэму.

– Мне интересно другое. Что Джони нашел в этом месте?

– Может быть, он трахает эту Тарлону?

– Да, это было бы на него похоже.

Из комнаты, возле которой остановился Джаруд, вышли два мужика, подтягивая штаны.

– Они особенные! – пропел Джаруд, открывая дверь.

Две женщины, стоя на четвереньках, обернулись, разглядывая незнакомцев. Их тела были обнажены.

– Что за… – если бы Маккол был не настолько пьян, то его бы вырвало.

– Заходите же! – поторопил их Джаруд. – Здесь на всех хватит!

– Ну, уж нет! – Маккол сбросил со своего плеча его руку.

– У них что, по два влагалища? – Тэй озадаченно чесал затылок.

– Это только у одной, – Джаруд радостно хлопнул в ладоши. – У другой три сиськи!

– Это отвратительно!

– Это обещает удовольствие! – Джаруд снова попытался запихнуть своих друзей в комнату. – Тарлона дарит нам их, в знак благодарности за нашу работу.

– Дарит?

– Да! Она позволяет им появиться на свет такими… – Джаруд жадно проглотил скопившуюся слюну. – Аппетитными.

– Лучше трахать сестру, – подметил Маккол.

– Это точно, – согласился Тэй. – Здесь что, нет нормальных шлюх?

– Я, пожалуй, еще выпью.

– Я тоже. Дэйл, ты идешь?

– Что Джони нашел в этом месте? – Блоксхэм продолжал разглядывать ошибки анатомии. – Джаруд, я могу остаться здесь?

– Ты, что? Спятил? – опешил Маккол.

– Я знаю, что делаю. Так как насчет того, чтобы мне остаться с ними одному, Джаруд?

– Одному?

– Я же гость, Джаруд. Не так ли?

6

– Ты новенький? – спросили женщины Блоксхэма.

– Да, – он заставил себя подойти к ним ближе. – Я новенький.

– Как тебя зовут?

– Дэйл.

– Дэйл, – пропели женщины.

– Джони.

– Так, Дэйл или Джони?

– Я ищу Джони. Он ведь был здесь, да? Высокий, худощавый с красивым лицом и светлыми волосами.

– Он рассказывал нам о тебе.

– Рассказывал?

– Да, он говорил, ты был отвратительным любовником.

– Где он сейчас?

– Здесь. Повсюду. – Женщины обняли ноги Блоксхэма. – Ты не должен искать его. Не ты. Тарлоне не нравится, когда ищут ее возлюбленных. – Их руки поднимались к его паху. – Мы лучше, чем Джони, Дэйл.

– Где он?

– Покажи нам свою спину, ковбой. Она также красива, как и спина Маккола?

– Что? Откуда вы знаете?

– Джони рассказал нам.

– Я должен увидеть его.

– Тарлона хочет только Джони.

7

Блоксхэм лежал в кровати, слушая, как храпит Маккол.

– Скажи, – спросил его Тэй, – ты трахнул их?

– Нет.

– Из-за Джони?

– Это ошибки анатомии, Тэй. Я просто хотел расспросить их о нем.

– Странное место, правда?

– Более чем.

– Зачем ты расспрашивал Джаруда про кладбище?

– Хочу убедиться в правдивости его слов, – Блоксхэм поднялся с кровати и открыл окно. – Думаю, я смогу отыскать кладбище и в темноте.

– Какого черта, Дэйл? Что ты хочешь там увидеть?

– Могилы, Тэй. Джаруд сказал, что они хоронят женщин в болотах, значит, на кладбище должны быть только могилы мужчин.

– Это глупо.

– Мы должны знать, что нас ожидает здесь.

8

На кладбище было грязно и воняло болотной тиной. Блоксхэм осмотрел уже не один десяток надгробий. Джаруд не врал. Здесь действительно были похоронены только мужчины.

– Узнал, что хотел? – спросила Блоксхэма незнакомая женщина.

– Тебя послал Джаруд?

– Меня послала Тарлона.

– Мне не нужны ваши тайны. Только Джони.

– Тебя уже ждут.

– Джони?

Девушка не ответила ему.

9

– Это здесь, – она указала ему на высокий сарай.

– Здесь воняет, – скривился Блоксхэм, осторожно открывая тяжелую дверь.

– Здесь твой возлюбленный. – Девушка закрыла за ним дверь. – Здесь много твоих возлюбленных.

Блоксхэм ничего не видел. Он был здесь не один. Он знал это. Слышал чье-то сопение вокруг.

– Джони? – позвал он.

Десятки разбуженных свиней недовольно захрюкали. Их загоны были открыты. Они выбирались из них и шли на голос чужака. На его запах. Одна из свиней укусила его за ногу. Блоксхэм вскрикнул и пнул ее. Хлынувшая из раны кровь напомнила другим свиньям об их голоде. Теперь это был не чужак. Теперь это была их пища. Одна за другой свиньи впивались зубами в его ноги, выдирая теплые куски свежего мяса. Блоксхэм кричал, пытаясь найти выход. Главное не упасть, думал он, но вскоре на его ногах не осталось плоти. Свиньи вцепились в его руки, торс, лицо. Они разрывали его на части.

10

Тэй открыл глаза. Молодая девушка смотрела на него сверху вниз.

– Ваш друг, – сказала она. – Ему нужна помощь.

– Что с ним?

– Он на причале.

– Чертов Блоксхэм! – проклинал его Тэй, поднимаясь с кровати.

Он вышел следом за девушкой на улицу.

– Он всего лишь хотел найти Джони.

– Я знаю, – сказала она.

Они подошли к причалу. В болотах что-то булькало. Старые доски заскрипели под их ногами. Люди. Молчаливые жители этой деревни. Они стояли вдоль перил и смотрели на незваного гостя. Болото светилось. Казалось, что люминесцируют водоросли. Несколько мужчин с ножами, преграждали Тэю дорогу. Они жадно принюхивались. Их глаза были закрыты. Нет. Они были толи вырезаны, толи чем-то выжжены.

– Какого черта? – Тэй вопросительно уставился на девушку. – Где Блоксхэм?

– Тарлона не любит незнакомцев.

– К черту! – он попытался схватить ее за руку. – Завтра нас здесь уже не будет. Обещаю!

– Я знаю. Чужаки уходят быстро.

Она выскользнула из его рук. Тэй обернулся. Со спины к нему приближалась еще одна компания слепцов с ножами.

– Какого хрена?!

Услышав его голос, они ускорили шаг. Они зарежут его! Искромсают на части! Взобравшись на перила, Тэй спрыгнул в болото. Затхлая вода сомкнулась над его головой. Что-то тянуло его вниз. Он открыл глаза, пытаясь сориентироваться. Водоросли обвили его ноги. Внизу было илистое дно, наверху тьма. Бесформенная голая женщина плыла к нему навстречу, раскинув руки. У нее не было определенного возраста. Большие груди, вскормившие не одного ребенка, свисали к животу. Она обняла Тэя, прижимая его голову к своей груди. Он слышал, как бьется сердце. Десятки нежных рук ласкали его. Их нежность заставила его сделать вдох, наполняя легкие затхлой водой. Последний вдох Тэя.

11

Маккол открыл глаза, проклиная себя за то, что вчера так сильно напился. Яркое солнце ослепило его. Он лежал на деревянном кресте лицом вниз. Его руки, ноги и шея были привязаны к этому кресту. Рядом с ним стоял Джаруд, щедро поливая его голову холодной водой, заставляя очнуться.

– Что происходит?! – Маккол попытался освободиться от пут.

– Успокойся, – Джаруд похлопал его по щеке. – Девочки тоже хотят поиграть.

Две женщины, две ошибки анатомии, подошли к нему.

– Твоя спина, ковбой, – сказала одна из них, разглядывая большую татуировку на его коже.

– Джони рассказывал нам о ней, – сказала та, у которой было три груди. – Она нравилась ему. Ты знаешь?

– Какого черта! – Маккол снова попытался освободиться.

– Нам нужен только рисунок. На память. А потом, возможно, ты станешь одним из нас.

Джаруд освободил Макколу левую руку и вложил в нее нож.

– Когда боль будет невозможно терпеть, убей себя, – сказал он ему, приставив острие к его груди.

Маккол ничего не мог сделать. Только ждать, сжимая в мокрой ладони рукоять ножа.

– Пожалуйста, – взмолился он, пытаясь отыскать в толпе сочувствующих, но их не было. – Кэрис!

Ее взгляд был холодным. Таким же, как и глаза остальных женщин этой деревни. Тарлона была в каждой из них. И каждая из них была в Тарлоне. На их лицах не дрогнул ни один мускул. Мольбы Маккола не разжалобили их. Он был один. Он был чужак. Его крик утонул где-то в болотах. Дрожащая рука так и не смогла вонзить нож в собственное сердце. Даже когда с его спины срезали часть кожи, даже когда мухи отложили в его плоть свои личинки, а москиты принялись сосать из него кровь – он не смог лишить себя жизни.

Несколько дней он лежал привязанный к кресту где-то среди болот и надеялся на спасение. А личинок, облюбовавших его свежую плоть, становилось все больше.

История третья (Вакуум)

1

Она не думала, что идет в будущее, не верила, что когда откроет глаза, увидит крылатых ангелов, она просто шла в темноту, перешагивая через грань, за которой нет ничего. Сделанная петля как нельзя лучше сдавила шею, в ушах загудело. Ступни вытянулись в поисках опоры. Она сжала кулаки, слюна заструилась по подбородку. Темные круги застлали глаза. Тело еще раз судорожно вздрогнуло и обмякло.

2

Она умерла. Ушла из мира, в котором не могла больше оставаться. Открыла дверь и вырвалась на свободу, пусть даже и такой ценой… Но свобода была не долгой. Она поняла, что возвращается, вновь ощутив тяжесть век и боль в горле. Прорвавшийся сквозь ноздри воздух, разодрал слипшиеся легкие. Приступ рвоты сдавил желудок. Тронутая гниением пища, поглощенная ей еще до смерти, зловонными кусками вырвалась наружу. Налитый кровью взгляд уперся в канализационный свод. Где-то далеко гудели очистительные сооружения. Где-то там фильтровались испражнения тысяч людей. Не рай и не ад. Всего лишь мир, из которого она хотела уйти.

3

Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. Не было ни страхов, ни сомнений. Паутина в голове говорила ей куда идти и что делать. Кристальная прозрачность сути. Все остальное было второстепенным.

4

Редкие прохожие сторонились ее. Преследовавший ее запах мог напоминать лишь одно – смердящую вонь, разлагающейся плоти. Устремив взгляд на другую сторону улицы, она смотрела на рыжеволосого гинеколога. Он улыбался. Он шел на работу, и она шла следом за ним.

5

Дверь в кабинет была открыта. Гинеколог поливал цветы на подоконнике. Он не слышал ее шагов. Сильные руки мертвеца сдавили его плечи и бросили на гинекологический стул. Месяц назад она была на его месте. Месяц назад этот рыжий улыбчивый гинеколог высасывал вакуумом из ее тела ребенка. Теперь вакуум высасывал из него внутренности. Компрессор тихо работал, выплевывая в стеклянные сосуды окровавленные куски мяса. Месяц назад, она видела, как в один из этих сосудов компрессор выплюнул часть ее тела. Часть того, кто должен был стать ее ребенком.

– Боже мой! – шептал гинеколог. – Не надо. Не надо. Не надо.

Она тоже шептала. Тогда шептала.

6

Отец не рожденного ребенка был дома. Он мирно спал в своей кровати. Она помнила, как он улыбался, говоря, что договорился об аборте. Помнила, как дожидался ее возле больницы.

– Сама понимаешь, – говорил он.

– Да, – кивала она головой.

Она подошла к кровати и сдавила его горло.

– Уходи, – прошипела она его проснувшейся жене.

Женщина закивала и выбежала из дома.

– О боже! О боже! – звучал ее голос с улицы.

7

Паутина вздрогнула. Еще одна бабочка. Последняя.

8

Она пришла на городскую свалку. Здесь среди бытового мусора и медицинских отходов, она отыскала гниющий кусок мяса, который должен был стать ее ребенком. Она обняла его и прижала к груди. Теперь ее путь был окончен.

История четвертая (Три шага в пустоту)

Известное – ограничено, непознанное – бесконечно; в интеллектуальном плане мы находимся на крохотном островке посреди безграничного океана необъяснимых вещей.

Томас Генри Хаксли

Пролог

Нет. Мы не смогли построить сверхскоростные корабли, не смогли покорить далекие планеты. Нам оставались лишь теории. Измерить массу вселенной. Понять, что известное нам вещество составляет не более десяти процентов Галактики. Придумать неоткрытые частицы и Зеркальную вселенную. Придумать катализатор, способный соединить эти два мира. Научиться сохранять нейтроны памяти. Получить более тяжелое ядро вследствие взаимодействия с протонами зеркального мира. Победить быстрый распад. Создать термокамеру, способную соблюдать заданное снижение температуры. Воссоздать из одного единственного нейтрона памяти точную копию человека. Научиться регулировать процесс модуляции создания, искореняя болезни…

И люди захотели излечиться. Люди думали, что это второй шанс.

'Новая Надежда'.

Я был здесь с самого начала, став невольным свидетелем всего того, о чем не знали извне. Нюансы, о которых предусмотрительно умалчивалось. Я видел, как горели в термокамерах вновь образовавшиеся люди из-за просчетов в снижении синтезирующих температур. Из-за этих же просчетов, видел, как не успевал сформироваться кожный покров, и открывший глаза человек умирал, корчась от боли… Но самым страшным было смотреть в глаза тем, кто надеялся на второй шанс. Они верили, что у них все будет хорошо, а я знал, что для них уже все кончено. Хорошо будет для их копий, но не для них. Ученые пытались сохранить жизнь оригиналам, чей нейтрон был задействован в процессе образования, но это не приносило плодов. Люди умирали. Пять дней, десять и для каждого наступала смерть. Никто не знал точные цифры, даже я, в чьи обязанности входило подготовить человека к предстоящему и находиться с ним до последней его минуты. Люди верили, и я поддерживал в них эту веру, убивая тем самым веру внутри себя. Веру, что настанет день, и 'Новая Надежда' перестанет нуждаться в моих услугах, шагнет дальше по этой огромной лестнице, у начала которой мы стоим.

1

Олег открывает дверь в комнату отдыха и спрашивает, где Софи.

– Если не в комнате 13.10, то не знаю, – говорю я.

– Ты был с ней последним!

– Я зафиксировал ее смерть и ушел.

– Но ее там нет! – он загибает пальцы, перечисляя штрафные санкции. – Хочешь, чтобы вами занялись комиссары?

– Ты разговариваешь не с тем человеком.

Мы размениваем коридоры, идя к Покровскому.

– Что вы себе позволяете?! – переходит в нападение Олег.

Покровский спрашивает меня: 'Почему?. Я говорю, что выполнил свою работу. Приборы зафиксировали смерть. Я убедился в отсутствии пульса, выждал пять минут и покинул кабинет.

– Вот видите, – говорит Покровский Олегу, – Вы зря обвиняете этого человека в недостаточной квалификации. Здесь нет его вины.

– Мне не нужны объяснения! – кричит Олег. Я продолжаю слушать, но уже почти ничего не понимаю. – Двадцать четыре часа! – заканчивает он. Покровский расширяет мой уровень доступа до третьего. Пытаюсь возражать, что поиски – это не моя задача.

– У вас осталось двадцать три часа пятьдесят три минуты! – заканчивает Олег.

2

Возвращаюсь с Олегом в комнату 13.10 и говорю, что подобного еще никогда не было. Говорю об отсутствии видеонаблюдения и законе 348 Международной Комиссии по контролю над приватностью жизни.

– Идеально, не правда ли? – говорит Олег и спрашивает, сколько мне заплатили.

Плавучая станция вздрагивает, сбивая нас с ног. Свет гаснет.

– Что происходит? – спрашивает Олег. Отвечаю, что не знаю.

Идем к специалисту по энергоресурсам. Грек поясняет, что у нас полностью иссякла энергия в третьем и четвертом ториевом стержне.

– Падение энергоснабжения было настолько стремительным, что резервный генератор не успел включиться вовремя. – Спрашиваю его об оставшихся шестнадцати стержнях. Тео сокрушенно качает головой и говорит, что через одиннадцать часов откажут стабилизаторы станции и система циркуляции воздуха.

– Значит, на поиски у нас осталось десять часов, – заявляет мне Олег.

3

В комнату 13.10 всегда входят двое, а выходит только один, но в отделе мониторинга работы электромагнитных замков говорят, что Софи вышла из комнаты вместе со мной.

– Проверьте двери в генераторный отсек, – говорит им Олег.

– Снова хочешь обвинить меня? – спрашиваю я.

– Уже обвинил, – говорит он.

4

В карцере нижнего уровня темно и сыро. Пахнет металлом и морской водой. Лежу на полу, чувствуя, как содрогается станция. Генератор сдыхает, отключая электропитание. Замки щелкают, выпуская меня на свободу.

– Ты не видел Покровского? – спрашивает Тео. Качаю головой. – Нужно срочно эвакуировать станцию! – говорит он и рассказывает о нарушении цикла катализации органического синтеза системы охлаждения. – Реактор работает по технологии быстрых нейтронов с использованием смеси изотопов урана, так что мы либо взорвемся, либо получим смертельное токсичное отравление! – говорит грек.

5

Встречаем Олега, и он снова начинает обвинять меня во всех человеческих грехах.

– Покровский сказал, что ты признался! – орет Олег.

– А кто бы ни признался?! – говорю я, сверкая в аварийном освещении разбитым лицом.

– Нужно уходить, – торопит нас грек, но лифты не работают.

– И что теперь? – спрашивает Олег. Тео говорит, что если мы не остановим запасной реактор и не снизим нагрузку на системы охлаждения, то конец.

6

Стабилизаторы то и дело отключаются, пуская станцию в дрейф. Тряска усиливается, выгоняя людей в коридоры. Все спрашивают друг друга: в чем дело? Но ответов нет. Лишь теории. Олег помогает нам продвигаться вперед, расталкивая паникующих людей.

Тишина. Весь главный персонал уже эвакуирован. Спрашиваю грека, сможет ли он разобраться во всем сам?

– Они забрали все данные, – говорит он. – Нам может не хватить времени.

7

– Не могу ждать, – признается Олег. Станция снова вздрагивает.

– Как дела? – спрашиваю грека. Он поднимается с пола и говорит, что анализатор работает автономно. Свет снова включается. Уровень перегрева генератора достигает девяноста девяти процентов.

– Это плохо, – говорит грек. – Химический анализ длится слишком долго.

– Долго? – начинать орать Олег. – А о чем ты думал, когда затащил нас сюда?!

– Да кто же знал, что они модули памяти заберут!?

– Да ты…

– Заткнитесь оба! – ору на них я. До взрыва остается пять секунд, четыре, три, две, одна…

8

Открываю глаза и начинаю дышать. Темно. Где-то рядом шевелится Олег. На мониторе видно, как остывает генератор.

– Этого не может быть, – говорит Тео, смотрит на анализатор химических веществ и говорит, что уран исчез так же, как и торий.

– Такого не бывает, – говорю я. Он показывает на экран.

– Бывает, – говорит. – Урана нет даже в нашем организме.

– Ты уверен, что здесь нет ошибки? – говорю я. – Селезенка, печень, почки… Это же невозможно!

– Выходит, что возможно, – говорит Тео и добавляет, что кроме тория и урана исчез проактиний и плутоний. – Химический анализ не обнаружил ни одного химического элемента семейства актиноидов.

– Нужно связаться с материком, – говорит Олег.

В напряженном молчании мы слушаем голос Тео. Ответа нет. Батареи сдыхают. Часа через три начнется кислородное голодание.

– Нужно выбираться на поверхность, – заявляет Олег, теряя терпение.

9

Тео ведет нас к турбине вентиляционной шахты. Многие двери закрыты, и нам приходится идти сквозь узкие технические полости. Станция то и дело содрогается, замыкая силовые провода, протянутые вдоль стен, и выбивая снопы искр, оставшегося напряжения.

Иногда нам приходится покидать технические полости, выходя в не менее опасные коридоры, заполненные паникующими людьми. Они устремляются за нами следом. Приносят хаос и смерть. Олег идет позади нас, сдерживая этот неистовый натиск. Его кулаки ломают носы, выбивают зубы. Люди падают, теряя равновесие. Хватаются за высоковольтные провода. Давят упавших, продолжая движение… Есть в этих толпах и те, кто еще сохранил рассудок. Они присоединяются к нам, замыкая шествие. Но мы не запоминаем их лиц. Они меняются слишком часто, погибая от электричества или ног безумной толпы…

10

Железная лестница обвивает вентиляционную шахту, уходя вверх. Люди бегут по ней к свободе. Железные тросы трещат под их весом.

– Мы не успеем! – кричит Олег.

– Никто не успеет, – говорит Тео. Он ведет нас к турбине. Сквозь острые лопасти в центр шахты. Нас снова окружают провода и трубы. Тео показывает уходящие вверх скобы. – Я пойду первым, – говорит он. Олег смотрит, как грек начинает подниматься. Я вижу, что у него сломаны пальцы.

– Думаешь, сможешь? – спрашиваю я.

– А есть выбор? – он неуклюже карабкается вверх. Шум и крики людей за стенами шахты продолжают усиливаться. Тросы рвутся. Лестница падает, вырывая решетку над шахтой. Она пролетает рядом с нами, разорвав Олегу плечо. Кровь стекает по его спине и падает мне на лицо. Облако пыли поднимается по шахте. Кто-то тихо стонет внизу…

11

Штиль. Даже ветра не слышно. Океан превратился в неподвижную гладь. Ни белого облака. Ни крика птицы. Мы вглядываемся до боли в глазах в бесконечную даль. Вода, которую нам удалось найти на поверхности, закончилась день назад.

– Эта жара нас доконает! – говорит грек. Я говорю ему, что скоро нас найдут.

– Если уже не нашли, значит, что-то не так, – говорит он.

Мы снова спускаемся вниз. Без Олега. Он все еще слишком слаб. Я думаю о людях, которые остались внизу, об их разлагающейся плоти. Если нам не удастся найти кислородные баллоны, то поиск передатчика станет невозможен.

– Подумать только! – кричит Тео. – Еще вчера мы спешили отсюда выбраться, а сегодня уже добровольно спускаемся обратно. Не знаю, как тебе, а мне кажется, что человеческая природа выше всякого понимания!

12

Мы стоим внизу шахты, среди искореженного метала, и вокруг нас нет ни одного трупа.

– Что-то не так, – говорит Тео.

– Думаешь, кто-то уцелел? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит он. Я предлагаю найти кислородные баллоны и осмотреться. Иду по коридору и вспоминаю печи, в которых горели те, кто умирал в комнате 13.10, в то время как их родственники рыдали от счастья. Вспоминаю графин с водой и иду в эту проклятую комнату.

– Кого-то ищешь? – спрашивает меня Софи. Она сидит на кушетке, скрестив худые ноги, и требует отвести ее к Олегу.

– Его здесь нет, – говорю я. Она смотрит, как я жадно пью оставшуюся в графине воду, и спрашивает о Тео.

Мы выходим в коридор. Идем сквозь тишину, мрак и хаос.

– Здесь никого больше нет кроме нас, – говорит Тео, когда мы находим его, и показывает анализатор. – Они просто исчезли. Все.

И снова коридор. И снова тишина, тьма и хаос. Станция вздрагивает, и мы падаем в груду сорванных со стен кабелей.

– Что это? – спрашиваю я грека. Он не отвечает. Анализатор светится бледно зеленым светом.

– Это продолжается, – шепчет грек. – Палубные отсеки, перегородки… Титана больше нет!

Я забираю у него анализатор. В теплоносителях ядерных реакторов нет ни калия, ни натрия.

– Марганца тоже нет, – говорит грек, показывая на проржавевшие стены. Я говорю, что это еще ничего не доказывает. – Это доказывает, что вслед за металлами исчезают оксиды и соли! – кричит Тео.

Станция снова вздрагивает. Я спрашиваю его, почему же тогда не исчезаем мы?

– Человек сложное существо! – кричит он.

– Тогда зачем ты бежишь?

– Не хочу проверять это на себе!

13

Зависшее в небе солнце кажется неестественно белым. Софи обнимает Олега и что-то говорит о любви. Морская вода за бортом становится прозрачной. Теряет свою монолитность.

– Думаю, мы потеряли хлор и натрий, – говорит Тео. – Молекулы распадаются.

Я вижу, как исчезает пол под нашими ногами. Теряет твердость, и наши ноги утопают в этом отсутствии форм.

– Мне страшно! – шепчет Софи.

Мысли становятся кристально прозрачными. Такими же, как вода, которой уже нет.

Я смотрю на Олега и понимаю все его мысли. Он любит Софи. Он боится за Софи.

– Ты не виноват, – говорит он мне. – Ни в чем не виноват.

Я чувствую страх Тео. Он боится, что Софи заглянет в его мысли и поймет весь ужас происходящего. Я чувствую его любовь. Вижу их детство. Вижу, как она умирает, и он материализует ее на нашей станции. Вижу Олега. И вижу новую смерть. Даже боль. Они хотят повторно воссоздать Софи. Несмотря на все запреты. Нет. Наука и глупость поистине не знают границ!

– Прости меня, – говорит Тео, и я понимаю, что голос его звучит внутри моей головы. Мы все становимся одним целым. Я, Тео, Олег, Софи… Миллионы голосов. Миллиарды судеб…

Исследовательская станция, растворяется в пространстве и падает на дно мира. Мира, которого нет. Падение, которого нет. Моя личность, которой нет… Все теряет значение. Привычных вещей больше не существует. Земли не существует. Наша целостность поглотила ее. Поглотила ближайшие планеты, солнечную систему, галактику. Законы физики утратили свою власть. Наш монолит стал более плотным. Он нагревался, утрачивая свою прозрачность. Ставшие частью нас атомы водорода прекратили существование. Гравитация утратила силу. Ядра изотопов, гелия и дейтерия распались на протоны и нейтроны. Не было больше ни физических сил, ни элементарных частиц в их современной форме. А температура продолжала подниматься. Материя уничтожала антиматерию. Протоны и нейтроны распадались на кварки и глюоны. Наш монолит превратился в плазму и продолжал сжиматься. Мы стали абсолютной плотностью. Абсолютным теплом. Безгранично малой точкой без времени и пространства. Совершенный ноль, за гранью которого нас ожидало нечто новое… Жизнь, у которой нет пределов и граней…

История пятая (Чужая кожа)

1

Анна вздрогнула и открыла глаза. За окном лил все тот же унылый дождь. Встряхнув головой, она попыталась прогнать остатки ночного кошмара, но он настырно витал перед глазами, как наваждение.

– Что случилось? – сонно спросил Клив.

– Я видела сон.

– И что?

– Там была кукла, и я была в ее коже.

– Какой ужас.

– И она у меня с самого рождения.

– Кто? Кукла?

– Кожа, которую я никогда не замечала. Кожа, которую надела на меня моя мать. Представляешь, я спрашиваю ее, зачем она это сделала, а она говорит: «Ничего страшного». Мы с тобой спали, а она вошла в комнату…

– И что?

– Да ничего.

– А кожа?

– Я ее сняла и надела обратно на куклу, которая стояла у спинки кровати. Самое интересное, что это моя кукла, но я никогда ее не видела.

– И что потом?

– Потом я просто одеваюсь, и мы вместе с мамой уходим.

– Куда?

– Не знаю. Мы просто идем по дороге, а под ногами бегут ручьи после дождя.

– Вот этого дождя? – Клив мотнул головой в сторону окна.

– Нет, дурачок, того, что был у меня во сне.

– Так ты сняла кожу?

– Да и теперь я даже ощущаю свободу.

– Значит это хороший сон, – Клив пожал плечами и подмял под себя горячее тело любовницы.

2

В подвале было темно и сыро. Бентли осторожно спускался вниз по скрипучим ступеням. Затхлая вода, наполнявшая чугунную ванну в дальнем конце подвала, вздрогнула. Выбравшееся из нее существо напоминало творение скульптора, решившего вырубить из цельного куска свежего мяса фигуру в человеческий рост с чертами, характерными для человека.

– Ты напугал мою жену, Рауль, – сказал ему Бентли.

– Я всего лишь хотел напомнить, что приближается время.

– Я помню об этом, Рауль.

– Не забывай, кому ты обязан.

– И об этом я тоже помню… Уговор, есть уговор. Осталось совсем немного. Поверь, я хочу этого так же, как и ты.

– Анна…

– Да, Рауль?

– Она сейчас с другим. Я чувствую, как он гладит ее кожу. Чувствую его жар.

– Я исправлю это, Рауль.

– Исправь, пока не стало слишком поздно.

– Я понимаю.

Существо снова скрылось в затхлой воде. Лестница заскрипела под тяжестью тела Бентли.

3

– Ты поговорил с ним? – спросила его жена, когда он прошел на кухню.

– Да, Клэр.

– Я не хочу, чтобы он разгуливал по дому.

– Не будет.

– Он так и сказал и тебе?

– Это и его дом, Клэр. Без него у нас ничего бы этого не было.

– Слизняк! – она ударила Бентли по лицу. – Думаешь, я не знаю, чего он хочет?! Ему нужна Анна, а не этот дом!

– Я знаю, Клэр.

– Так сходи и скажи ему, чтобы подождал!

– Он беспокоится за нее.

– Беспокоится?! – Клэр громко рассмеялась. – Думаешь, он знает, что такое беспокойство?!

– Он чувствует, что Анна с другим.

– Он так и сказал?

– Да.

– Я поговорю с ней.

Клэр поднялась в комнату дочери.

– Анна! Анна, где ты? – кровать заправлена. Вещи прибраны. – Глупая девчонка! – Клэр вернулась к мужу. – Похоже, она не ночевала дома!

– Значит, Рауль был прав.

– Конечно, прав! – еще одна звонкая пощечина. – Это все из-за тебя! Слабохарактерная тряпка! – взвизгнула Клэр, но тут же попыталась взять себя в руки. – Ничего. Я найду Анну и поговорю с ней.

– Думаешь, она станет тебя слушать?

– Станет, – Клэр смерила мужа презрительным взглядом. – Слава богу, в ней больше от матери, чем от отца.

4

Припав к окну, Клив пытался отыскать в хороводе гостей Анну. Это был ее праздник – восемнадцатый день рождения. Подарок был куплен. Он лежал в кармане Клива, но его никто не приглашал, чтобы он мог подарить его Анне. Вот уже три недели, как она не отвечала на его звонки, избегала с ним встреч… Наконец-то, Клив увидел сквозь запотевшее стекло свою возлюбленную. Она вошла в свою комнату. Сердце Клива забилось в груди, и он уже готов был постучать в окно.

– Сегодня особенный день, – услышал он голос ее матери.

– Я знаю, мама.

– Сегодня твоя жизнь изменится. Ты понимаешь это?

– Да, мама.

– Так будет лучше, Анна. Рауль сможет позаботиться о тебе. Он много лет заботился о нас с твоим отцом, но теперь мы позволим ему заботиться о нашей дочери. С ним у тебя есть будущее. Он поможет тебе найти достойного мужа, родить здоровых детей, принесет благополучие в твой дом.

– Я понимаю, мама.

– Я рада, что ты моя дочь, и я горжусь тобой.

5

Когда гости разошлись, и почти во всех окнах погас свет, Клив пробрался в дом. Он хотел отыскать Анну, вручить ей подарок и спросить, почему она избегает встреч с ним, но вместо этого встретил ее мать.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, узнав его.

Клив промолчал.

– Ты должен уйти.

– Анна?

– Она не хочет тебя видеть.

– Я принес ей подарок.

– Можешь передать через меня.

– Нет.

– Тогда уходи и подари его другой девушке.

Где-то рядом хлопнула дверь.

– Анна!

– Ты ей не нужен, – Клэр подошла так близко, что он чувствовал ее дыхание.

– Анна!

– Уйди из ее жизни и из этого дома! – повысила голос Клэр.

Клив сделал шаг назад и посмотрел на входную дверь.

– Вон! – поторопила его Клэр.

6

– Мы пришли, Рауль, – сказал Бентли, остановившись, возле чугунной ванны.

Кусок мяса, лишь отдаленно напоминавший человека, поднялся из темной, стухшей воды.

– Я ждал тебя, – сказал он Анне, касаясь своей рукой ее щеки.

Его неуклюжие пальцы забрались ей в рот, растягивая щеки. Анна закрыла глаза. Из уголков ее рта потекла кровь.

– Не бойся, – прошептал ей Рауль. – Тебе не будет больно.

– Мама говорила мне.

– Да. Она тоже через это когда-то прошла.

Его пальцы потянули сильнее, растягивая щеки Анны. Ее кожа начала отделяться от плоти, обнажая мышцы, сухожилия, хрящи. Рауль неторопливо освобождал череп Анны от этого ненужного покрова. Ее кожа не рвалась, она растягивалась, подобно резине. Рауль потянул вниз, обнажая шею Анны, затем плечи, одно за другим, грудь, руки.

Стоя в стороне, Бентли видел, как Анна сама начинает помогать Раулю, освобождать ее от этой ненужной оболочки. Ее кожа упала к ее ногам, залив бурой слизью пол и белое праздничное платье.

– Я подарю тебе новую кожу, – сказал ей Рауль. – А эту… Эту ты наденешь на своих детей, чтобы, когда они вырастут, привести их ко мне. Ты ведь хочешь, чтобы они были так же счастливы, как и ты…

– Да, Рауль.

Анна перешагнула через край чугунной ванны и, обвив шею Рауля руками, прильнула к нему в безгубом поцелуе.

7

Бентли осторожно поднялся по скрипучей лестнице и закрыл за собой дверь. Рауль не любил, когда за ним наблюдают в подобные моменты.

– Анна? – Клив пораженно смотрел на окровавленные руки ее отца, которыми он незадолго до этого бережно сворачивал снятую с нее кожу, чтобы после передать родившимся у нее детям. – Где Анна? Что вы с ней сделали?

– Я велела тебе убираться! – закричала на него Клэр. И уже мужу. – Не стой, как истукан! Выкини этого мальчишку из дома!

Бентли, молча, смотрел то на Клива, то на свои руки.

– Чертов слюнтяй! – Клэр попыталась сделать это сама.

– Анна! – Клив отмахнулся от рук ее матери. – Где она? – он схватил Бентли за грудки. – Она там, да? В подвале? Черт!

Лестница жалобно заскрипела под его весом. Клэр что-то кричала ему вдогонку, но он уже не слышал ее.

– Анна? – шепотом позвал Клив.

Он стоял возле чугунной ванны, с трудом узнавая в одном из двух вырубленных из свежего мяса существ свою возлюбленную. То, чем они занимались, не укладывалось в его сознании. Это не был секс. Не мог им быть!

– Анна? – снова позвал ее Клив.

Повернув голову, она посмотрела на него.

– Скажи ему, чтобы он ушел, – велел ей Рауль, продолжая свои фрикции.

Она молчала. Ее лишенные век глаза смотрели на своего возлюбленного. Ее рот был открыт и за рядом белых зубов, Клив видел, как извивается ее язык, облизывая сухое нёбо.

– Сделай это! Иначе я оставлю тебя такой, какая ты сейчас, навсегда! – закричал Рауль.

В больших глазах отразился страх.

– Анна?

– Уйди Клив. Пожалуйста, уйди, – она обняла Рауля, прижимая к себе. – Прости меня, – эти слова уже предназначались Раулю.

8

Клив шел по улице, зная, что никогда не сможет забыть увиденное. Может быть, подобные Раулю существа живут в каждом доме? А, может быть, и нет? Теперь он будет более осторожен в своих чувствах. В мире много вещей, о которых лучше не знать, а если и знать, то хранить молчание.

История шестая (Дети будут жить вечно)

– Бомбы не убивают людей. Нет. Людей убивают люди, – сказал Джейкоб Риер, слушая громкий смех директора перерабатывающей фабрики по уничтожению отходов жизнедеятельности.

– Увидите его, – перестав смеяться, сказал Гарнет.

Охрана послушно вывела Риера из кабинета. Они шли вдоль гудящих машин, уничтожавших отходы, а где-то высоко вверху гигантские трубы выбрасывали в атмосферу миллионы кубометров ядовитого дыма.

– Чему ты радуешься?! – спросил Джейкоба охранник.

– Я не рад. Я опечален, – прохрипел Джейкоб, разлепляя разбитые губы.

– Вот это уже лучше! – заржал охранник.

Они вывели пленника за ворота города и бросили его на умирающую землю. Пустыня – вот во что превратился весь этот мир. Жители провинции окружили Джейкоба, скаля желтозубые пасти.

– Надеюсь, тебя сожрут! – прокричал ему напоследок охранник, закрывая ворота.

– Да. Надеюсь, – тихо сказал Риер. Люди-мутанты оттащили его в деревню и развели костер. Грязные кривоногие дети, сновали меж взрослых, хватая будущий обед за рукава. Риер вспомнил оставшуюся в городе семью. Чистые. Ухоженные. Его сыновья ходили в колледж и мечтали стать астронавтами. «Когда-нибудь, – говорил ему младший, – я отправлюсь в далекий космос искать новую планету, на которою мы сможем переселиться и начать новую жизнь». Да. Именно. Новую. Здесь уже ничего не осталось. Прогресс и жажда власти сделали свое дело. Сначала Хиросима, потом Пекин… Нет. Не было никакой третьей мировой. Не было радиоактивной зимы. После 2070 люди вообще перестали воевать. Так, лишь мелкие стычки мелких политиков. Прогресс закончился. Не было больше границ, которые можно было бы завоевать. Оставалось лишь удерживать то, что есть. Накапливать и приумножать. В этом и был прогресс. Прогресс власти. Заражение земли было медленным, но неизбежным. Тяжелые металлы наполняли воздух. Поколения вырождались, а открытий и технических инноваций становилось все больше и больше. Чертовы политики вовремя поняли, как удержать свою власть. Старая добрая истина – чем меньше человек знает, тем проще им управлять. Что ж, сначала никто ничего не замечал. Это как опыт с лягушкой, посаженной в котел с водой. Бросьте ее сразу в кипяток, и она выскочит. Но если прибавлять температуру постепенно, то лягушка сварится и даже не заметит этого. Так же и с людьми. Они деградировали постепенно. За поколением поколение. И лишь старики бубнили в своих рассказах, что у них в детстве все было не так. Секс, алкоголь, наркотики, никотин – каждое новое поколение начинало все раньше и раньше. «Нет! Это не нормально!» – кричали СМИ, но, по сути, не предлагали ничего нового. Лишь то же самое, но чуть позже. Везде и всюду. Повсеместно. Романтика безысходности. Поиски бога в тупиках бесплатной параши превращенных в супермаркеты кинотеатров. Кипящая в столицах жизнь, на которую работают провинции. Райские кущи в кругах концентрированной власти. Горстка избранных, отдающих приказы пленникам райских кущ. Замкнутый круг. Поверхностное существование. Оценка личности сквозь призму популяризованных СМИ. Тотальный контроль. И никаких вам ядерных бомб. Каждое новое поколение тупее предыдущего. Уровень жизни не имеет значения. Меняются лишь бренды одежды, стойкость духов, да выдержка вин. Суть неизменна. Тысячи рецептов о правильном питании, чистая пища, дорогостоящее лечение – все бессмысленно. Неважно сколько у тебя денег и на каком ты уровне. Воздух не продается. Земля везде одинакова. И рано или поздно деградация коснется всех. Нет. Бомбы не убивают нас. Мы сами убиваем себя. Вот почему Джейкоб смеялся. Смеялся и плакал. Он не хотел умирать, но еще больше он не хотел дожить до тех дней, когда его собственные внуки превратятся в такое же отребье, как то, что тащило его на костер сейчас. Нет. Он не мог изменить мир. Ничто уже не могло изменить этот мир. Ребенок-мутант родился. Наш ребенок. И он будет жить вечно. Жить и плодить подобных себе мутантов. Которые придумают новую красоту и новые ценности. Такой вот гротеск. И не важно, хотим мы этого или нет. Это уже есть…

История седьмая (Хорошее мясо)

Она платила ему за любовь, а он… Он принимал эти рубашки, брюки, деньги… Молодой, среднего роста, темные волосы, красивое лицо, худое тело. Она… Она покупала его молодость. Уже не девушка, но все еще не старуха. Они жили вместе. Иногда он не ночевал дома, и она переживала, что он не вернется, что он нашел либо более молодую, либо более успешную, но он всегда возвращался. И она прощала его. Они ложились в кровать и занимались любовью. Двадцать три и сорок пять. Иногда они ссорились. Она выговаривала его, а затем бежала за ним следом и умоляла о прощении. Он всегда был таким красивым! Таким юным! Ее милый мальчик. Ее уходящее время. Когда он спал, она гладила его волосы, включала ночник и наблюдала за его лицом. Белая, чистая кожа. Она изучила каждую родинку на его теле, каждый изгиб. Его запах… О да, узнав его, она узнала, как пахнет юность. Едва ощутимый аромат летнего утра, просыпающихся цветов, чьи лепестки все еще покрыты росой…

Она не могла потерять его. Не могла позволить ему уйти. Ничто на свете не смогло бы заменить для нее его красоту, его юное тело, его молодость. Жизнь без него не имела смысла – старая телега, катящаяся под откос, а он… Он хотел уйти.

Она ждала его каждую ночь. Стелила кровать на двоих, зажигала ароматические свечи. Представляла, его худое тело, бледное лицо. Вспоминала его сочные губы, а он… Он не приходил. Он забыл о ней. Лишь только оставленная в этой квартире одежда, заставляла его иногда вспоминать адрес. А она продолжала ждать… Ждать, надеяться и винить себя, за то, что позволила ему уйти. И вот однажды, когда он пришел, она сказала, что больше не отпустит его. И он остался. Остался, потому что она убила его.

Он лежал на кровати. Все еще такой юный. Все еще такой красивый. Его губы… Они просили ее остаться. А она… Она не могла отказать. Он снова был рядом. Он снова наполнял ее желанием жить. Она позвонила на работу и сказала, что ее не будет до конца недели. Пять дней. Пять долгих дней бесконечного счастья. Он снова был рядом с ней. Она засыпала на его груди, готовила ему завтраки, целовала его. Он не умер. Нет. Он все еще здесь. Нужно закрыть окна – в комнате недостаточно тепло. Она чувствовала холод его тела. Укрывала его, снимала с себя одежду и делилась с ним своим теплом… А после, убедившись, что он спит, она снова любовалась его лицом, вдыхала запах его юности…

Она выкинула из дома все цветы, все скоропортящиеся продукты. Ей хотелось открыть окна и выгнать этот застоявшийся смрадный воздух, но она боялась, что он снова замерзнет. Она ставила на плиту чайник и поила его травами. А он… Он ждал ее в спальне. Она возвращалась к нему и снова засыпала на его груди. Такая счастливая с таким красивым…

Она позвонила в больницу, когда трупные пятна обезобразили его кожу. Он все еще был красив, но, к сожалению, чем-то болен. Его лицо, его тело… Она не понимала, почему врачи не позволяют ей поехать с ним, почему не обещают, что вылечат его. Ведь он не может оставить ее. Особенно теперь, когда им было так хорошо вместе. Любимый!

Она пришла на его могилу спустя месяц. Памятника все еще не было, да и могильщики поленились вырыть достаточно глубокую яму, поэтому она без особых проблем смогла откопать гроб. Четыре гвоздя держали крышку – не большое препятствие на пути разгневанной женщины. Она почувствовала уже знакомый запах. Это не были ароматы лета и цветов, но она помнила его. Так пахла квартира, в которой провели последние дни она и ее возлюбленный. Она смотрела на него, не веря своим глазам. Неужели это был все еще он? Черви, гниющая плоть, обнажавшая блестевшие в ночи белые кости… Нет! Он умер! Теперь она понимала это. Она хотела бы лечь рядом с ним, как и раньше, обнять и заснуть вечным сном… Но она больше не любила его. Перед ней было всего лишь мясо. Уродливое, гниющее мясо. Его красота ушла. Двадцать три и сорок пять. Теперь ему впору любоваться ее кожей, ее телом… Несомненно, его мясо на костях было когда-то чрезвычайно хорошим, но теперь это все прошло. Он потерял то, что она ценила в нем. То, за что готова была платить, а он…. Он уже не хотел этого. Он уже ничего не хотел.

Она не плакала. Просто стояла и смотрела куда-то вдаль. Уже не девушка, но еще не старуха.

История восьмая (Право выбора)

Он стоял на другой стороне улицы, наблюдая за рыжеволосой девушкой. Она улыбалась. Тяжелые пакеты в ее руках не докучали ей. Мелкие веснушки, ярко проявлявшиеся весной, в это осеннее время года были почти незаметны. Ей было двадцать два года. Ее хорошее настроение отсеивало детали, которые в другой ситуации она бы непременно отметила. Внимание других людей, обращенное к неприметной рыжухе, обычно не ускользало от ее глаз, но сегодня она слишком сильно была увлечена покупками, ведомая предвкушением предстоящего торжества.

Марина подбежала к свободному такси и села в пропахший сыростью салон. Назвав водителю адрес, она водрузила на сиденье пакеты и, закрыв глаза, принялась вспоминать их содержимое. Все куплено правильно, по делу, ничего лишнего и ничего не забыто. В голове вертелся новый рецепт, не давая покоя. Сегодня она обязана восхитить собравшихся гостей. Сейчас они, должно быть, начинают смотреть на часы и подумывать о том, что пора бы уже начать собираться. Мужчины, как всегда будут тянуть до последнего, а женщины, ее подруги, за час, а то и за два до назначенной им встрече замрут перед зеркалами, укладывая волосы и наводя макияж, ломая голову, что надеть. Они все будут улыбаться, хлопать в ладоши, произносить тосты и поздравления. Уже сегодня они начнут желать им долгой семейной жизни и скорейшего рождения первенцев. А они – Марина и Олег, будут благодарить их и целоваться снова и снова, под нескончаемые овации друзей.

Марина заглянула в один из пакетов. Понравится ли Олегу красный цвет белья? Что надеть поверх, чтобы потом, снимая с нее одежду, он застыл от волнительного удивления? Да. Все гости будут уже отправлены по домам, двери заперты, телефоны выключены и впереди у них будет долгая ночь. Ночь, в конце которой они уснут усталые и счастливые.

Марина заметила, как таксист вместе с ней, разглядывает купленное нижнее белье. Она строго глянула на него, безмолвно заставив следить за дорогой. Теперь она была уверена, что ее покупка придется Олегу по вкусу. В ней действительно было что-то особенное, то, что притягивало взгляд, сводя с ума. Даже уставший таксист и тот не смог устоять перед видом красного лифчика и кружевных трусов. Он снова посмотрел назад, но на этот раз там были только пакеты и рыжеволосая девушка.

– Это белье, – неловко спросил шофер, – вы купили его для себя?

– Для себя.

– Оно очень красивое. У вас хороший вкус.

– Рада, что вы оценили.

– Кому-то сегодня повезет.

– Смотрите на дорогу!

Таксист смущенно замолчал. Мысли спутались. Напомнили о жене и детях. Лучше будет заехать в магазин и купить такое же белье, а потом попросить жену надеть его. А что если она откажется? Таксист вытер грязным носовым платком вспотевший лоб. Охватившая его страсть мешала спокойно вести машину. Он уже с трудом различал дорогу, видя, как она вся медленно заплывает красным цветом. Автомобильный поток становился все более насыщенным, обостряя и без того сложную ситуацию. Захрипевший в рации голос предупредил, что впереди пробка.

– Мне нельзя опаздывать! – замотала головой Марина.

Машина свернула с дороги и начала петлять по дворам.

– Простите, мы точно не опоздаем?

– Не волнуйтесь, я хорошо знаю этот район.

Таксист обернулся и подмигнул ей. Его взгляд опустился ниже, представляя, как красный лифчик будет смотреться на молодой груди.

– Мы сейчас во что-нибудь врежемся! – неловко напомнила Марина.

– Ничего страшного! Тут безлюдная дорога.

Таксист поймал себя на мысли, что сейчас они проезжают радом со старым заводом.

– А вы очень красивая, правда. И белье… Оно придется кстати… Особенно красное.

Марина не ответила.

– И грудь… Будь я на месте вашего парня, то не стал бы снимать с вас лифчик.

– Мне не нравятся ваши разговоры.

– Да, вы не бойтесь. Я же просто так! У меня у самого дома жена, – все вокруг снова начало затягиваться красной пеленой. – Просто это ваше белье… Оно сводит меня с ума.

– Остановите машину!

– Зачем?

– Я больше не могу слушать ваш бред.

– На вашем месте я бы не выходил в этом районе. Сюда даже такси не вызвать. Никто не поедет.

Марина замолчала, плотно сжав колени.

– Вот так-то лучше! – ухмыльнулся таксист. – Не бойтесь, я не причиню вам зла.

– Надеюсь.

– Да не пугайтесь вы! Я нормальный, просто это ваше белье… Не могли бы вы примерить его?

– Что?!

– Я же не домогаюсь до вас, просто прошу показать, как оно будет смотреться.

– Вы в своем уме?!

– В полном.

Марине показалось, что глаза таксиста наливаются кровью.

– Вы такая красивая. Пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу.

Такси снизило скорость до минимума. Марина, как затравленный зверь, оглядывалась по сторонам в поисках выхода. Таксист улыбнулся, облизывая в предвкушении пухлые губы. Он не видел уже ничего, кроме нижнего белья девушки на заднем сиденье, которое она почему-то отказывалась примерять ради него.

– Осторожно, человек! – взвизгнула Марина.

Такси резко остановилось. Ржавый бампер уперся мужчине в ноги. Он не был напуган. Он словно стоял и ждал этой встречи. Его лицо показалось Марине знакомым. Она где-то его видела. Может совсем недавно. Может просто где-то в толпе, идущим навстречу. Он обошел машину и открыл Марине дверь. Она растерянно посмотрела на таксиста, не зная, что выбрать. Не мигающий взгляд незнакомца пугал ее. Не так давно он так же, как и сейчас, только стоя на другой стороне улицы, смотрел на нее своими бледными глазами. Он был молод, но, не смотря на это, выглядел безжизненно. Никаких эмоций, никакого волнения. Его лицо напоминало неподвижную маску. Он знал, что живет, пока у него есть цель, остальное было второстепенным. Сейчас его целью была Марина.

Стиснув колени, она пытливо смотрела то на него, то на таксиста, все еще пытаясь сделать выбор.

Правильный выбор…

А мужчины…

Мужчины терпеливо ждали, предоставляя ей это право.

История девятая (Забавы богов)

Корабли уплывают, оставляя на берегу горстку провожающих людей. Шлейф на воде тянется к горизонту. Славий смотрит, как садится солнце. Жарко. Мокрая туника прилипает к телу.

– Они не вернутся, – говорит еврей.

Славий сплевывает себе под ноги и втирает слюну в песок. Впереди океан. За спиной непроходимые джунгли. Никто не сможет отказаться. Никто не сможет разорвать контракт. Все уже заплачено вперед.

Талия будет ждать. Славий не верит, что она дождется, но знает, что будет надеяться. Дочь работодателя никогда никого не любила. Никого кроме Славия. Он проверяет оружие. Рюкзаки с амуницией лежат на раскаленном солнцем песке. Скоро взойдет луна, и хищники выйдут на охоту. Жизнь бедных – это забавы богатых.

– Нужно разбить лагерь, – говорит еврей. Славий соглашается. Их проводник, индеец наваха, уходит в непроходимые заросли и говорит, что здесь будет опасней, чем им говорили. Славий знает, что таким, как наваха не ведом страх. Никому из собравшихся здесь не ведом страх. Никому, кроме Славия. Он хочет вернуться. Ему есть, что терять. Дочь работодателя ждет его. Ждет, потому, что она так сказала.

– Вернись. Слышишь? Вернись обязательно!

Славий не верит, но хочет надеяться. Она плачет и говорит, что впервые нашла родственную душу.

– Я убийца, – говорит ей Славий. А она снова говорит про родственные души. Талия. Славий гладит ее волосы. За последние десять лет, она стала первой женщиной, к которой он смог прикоснуться. Тюрьма сделала его грубым. Непослушные пальцы пытаются вспомнить, что значит ласкать женщину. Талия прощает ему неловкость.

– Ты сделаешь это ради меня? – спрашивает она. Славий жадно вдыхает запах ее тела. Оно пахнет морем. Оно пахнет свободой.

– Я сделаю это ради себя, – отвечает он.

Тюремная охрана велит ему собираться. Его ведут по узкому коридору. Люди в камерах напоминают животных в клетках. Они кричат, жгут бумагу и выбрасывают ее в проход. Прошлая жизнь не вернется. Славий лучше умрет, чем позволит прошлому, захватить себя и вернуть назад. На выходе охранник высыпает ему из конверта его вещи. Бумажник, кольцо, цепочка.

– Кольцо можешь оставить себе, – говорит ему Славий. Жена давно уже спит с другим. Охранник крутит кольцо в руках и говорит, что сможет продать его за неплохие деньги. – Делай, что хочешь, – отвечает ему Славий.

Талия ждет его на улице. Ветер треплет ее длинные волосы, и Славий не знает, чему он рад больше – красоте Талии, или этому ветру, о котором он уже успел забыть…

Луна выплывает на небо. Поэт читает стихи. «Что за чертова компания?» – думает Славий. Рядом с ним пара головорезов точит ножи. Их язык не понятен ему. Он может лишь догадываться, о чем они говорят. Судя по хищным взглядам – поэт им не нравится. Возможно сегодня, когда он уснет, они перережут ему горло. Он станет первым слабым звеном. Проводник что-то кричит. Славий пытается разобрать, о чем говорит индеец.

– Он молится, – говорит Кирилл. Славий закуривает – старые привычки всегда возвращаются. Он все еще думает о Талии, но уже к этому добавляется голос из прошлого. Люди должны страдать. Люди должны страдать…

– Никто не выживет, – шепчет ему Кирилл. Славий смотрит на него и говорит, чтобы он заткнулся. Этот остров убьет их всех. – Мы сами убьем себя, – говорит ему Кирилл.

Ветер раскачивает кроны высоких деревьев.

– Какая твоя история? – спрашивает Славий. Кирилл смотрит на него и говорит, что такая же, как и у всех.

Кто-то кричит о том, что пора спать. Костры горят. Шумит океан. «Насколько велик этот остров?» – думает Славий, засыпая…

Когда наступает утро, поэт все еще жив. Сбежал проводник. Поэт сочиняет оду о трусости. Головорезы точат ножи. Перед тем, как двинуться в путь, нужно выбрать лидера. Славий думает о головорезах и снимает свою кандидатуру.

– Я поведу вас к звездам! – говорит поэт. Японец бьет его по лицу и говорит, чтобы он не путался под ногами. Головорезы поднимаются и идут к японцу. Кхык. И японец уже не вернется из этого путешествия. Никто больше не хочет быть лидером. Два головореза сморят друг на друга. Они хотят стать вожаками этой своры, но они не хотят убивать друг друга.

– Эй, поэт! – кричат головорезы. Поэт не слышит их. Он усиленно копает яму возле кромки воды, ложится в нее и начинает закапывать себя, говоря, что он человек маленький и ему много не надо. Головорезы вытаскивают его из убежища и говорят, что теперь он их лидер. Никто не возражает. Никто кроме поэта.

– Расскажи про звезды, – говорит ему один из головорезов. И поэт робко начинает читать свои стихи…

Они сворачивают лагерь и отправляются в путь. Кирилл идет первым. Ему доверили мачете, и он прорубает в зарослях дорогу. Кто-то кричит. Славий оглядывается, но никого не видит. Вот и первая потеря. Остров заберет их всех. Десяток мужиков и поэт идут дальше. Змеи свисают с деревьев. Птицы вылетают из-под ног. Диковинные животные разбегаются в рассыпную. И вот первый пункт назначения – деревня. Кирилла отправляют в разведку. Он подползает к домам и удивляется, насколько хорошо дикари научились строить. Все идеально. Словно сошло со страниц каких-то комиксов. И дикари. Они совсем не похожи на дикарей. Головорезы предлагают вырезать всю деревню. Мужчин съесть, а женщин изнасиловать и превратить в рабынь. Поэт говорит, что он вообще-то за мир, но в сложившейся ситуации не видит другого выхода, кроме как последовать примеру головорезов. Все снимают тяжелую амуницию и нападают на деревню. Странно, но дикари сбежали. Американец достает из рюкзака флаг и вешает его на самую высокую хижину. Монгол идет к колодцу, зачерпывает воду и начинает жадно пить. Его умиленное лицо кривится. Он падает и начинает корчиться от боли. Вода отравлена. Китайцы капают могилу и хоронят его по какому-то древнему социалистическому обычаю. Головорезы говорят, что надо идти дальше. Кирилл снова прокладывает путь в джунглях.

Дикари идут следом. Кричат и пугают тех, кто напал на их деревню.

Джунгли становятся все более густыми. Провиант заканчивается. Головорезы решают тянуть жребий, чтобы определить, кто должен будет отказаться от своего пайка. Жребий указывает на китайцев. Они коммунисты и им легко думать о народе…

Организаторы шоу наблюдают. Талия сидит рядом со своим отцом и смеется. Славий хочет ее. Головорезы хотят денег. Они с отцом поспорили, что победит: страсть или жадность. Слуги наливают им в стаканы вино.

– Все еще только начинается, – говорит Талия.

Ее отец улыбается. Раньше побеждал он. Но на то Талия и его дочь, чтобы рано или поздно стать достойной продолжательницей рода.

– Когда-нибудь победишь и ты, – говорит он.

Талия грустно и тяжело вздыхает. Она знает, что победа случится не сегодня. Не в этот раз. Знает, но надеется. Надеется и знает, что надежда в этом мире ничего не стоит. Лишь только деньги и сила.

– Ты моя умница! – говорит ей отец и целует ее в лоб. У нее еще будет своя победа. И поэтому Талия улыбается.

История десятая (И таяли реки)

Снег выпал в среду, а в пятницу на небе появилось летнее солнце. Началась капель. Лед сошел с рек. Обнажившиеся поля зазеленели сорной травой, стыдливо прикрывая свои вспаханные тела. И все это в разгар зимы!

– Странно как-то, – сказала женщина.

– Что странно? – спросил мужчина, сжимая в руках ее бедра.

– Все это, – женщина выдохнула. Мужчина улыбнулся. За окном трудолюбивая семья, вооружившись садовыми принадлежностями, обхаживала свои немногочисленные яблоневые деревья.

– А если ты снова уйдешь? – спросил мужчина.

– Не думаю, что это из-за нас, – улыбнулась женщина. Кровать предательски скрипнула. Солнечный луч ослепил глаза. – Ой!

– Что с тобой? – спросил мужчина.

– Ничего, – женщина поцеловала его.

– Все это похоже на игру, – сказал мужчину.

– Вся эта зима похожа на игру, – сказала женщина.

– Я имею в виду нас, – сказал мужчина.

– Это был очень хороший год, – сказала женщина.

– Так ты останешься со мной? – спросил мужчина.

– Если только реки не покроются льдом ежесекундно.

А где-то высоко, на небе два влюбленных бога в крылатой колеснице обнимали друг друга под нескончаемое пение купидонов.

– Посмотри, что мы сделали! – говорила она.

– Всего лишь растопили лед, – говорил он.

– Нам нужно расстаться, – настаивала она.

– Лишь пять минут, – настаивал он.

– Всего до лета, – шептала она.

– Так много правил, – шептал он.

И замерзали реки…

История одиннадцатая (Обманутый грифон)

Канувшие в века времена инквизиции, чинимых церковью гонений и охоты на ведьм…

Тонкие длинные пальцы изящной, но мужской руки открыли небольшую книгу, с затянутой в красную кожу обложкой, обнажая серые страницы дорогой бумаги. Ровные правильные буквы, которые может выписывать только лишь женщина, поплыли перед глазами чернильными строчками, повествуя о мыслях и отрывках из жизни написавшего их человека.

Страница первая

Я смотрю на него и понимаю, что не могу больше следовать своей вере, своему долгу. Он открыл мне глаза, показал мир с другой стороны, нежели я привыкла смотреть на него. Я не могу следовать за ним, но я могу попытаться исправить ошибки, заблуждения, которые вели нас, заставляя чинить то, за что потомки, возможно, проклянут нас. Я должна поговорить с Люцием, должна все объяснить ему. Он мудрый, он сможет понять.

Страница вторая

Почему Люций отказался принять меня? Его наместник сказал, что его нет, но я знаю, что это не так. Я шла по улицам города и слышала, как люди выказывают свое недовольство политикой церкви. Пока они делают это шепотом, оглядываясь за спину. Я видела, как плачет женщина, держа на руках больного ребенка, стоя возле опечатанных крестом дверей дома лекаря-еретика, а проходящие мимо люди смущенно отводят глаза. На рынке продавцы специй прячут свой товар, поверив в необоснованные слухи о том, что эти травы запрещены церковью. Уличные труппы сворачивают повозки, отменяя представления.

Страница третья

До казни Бериллия осталось два дня. Я прошу охранника оставить меня с ним наедине. Жду, когда за спиной закроется железная дверь. Его карие глаза кажутся мне в полумраке почти черными. Он может ненавидеть меня. Он должен ненавидеть меня.

Страница четвертая

У меня трясутся руки, и бешено колотится сердце. Я не смогла позволить сжечь книги Бериллия. Я выкрала их. Они должны служить людям, а не греть им руки своим погребальным костром.

Страница пятая

Люций снова отказался принять меня. Я думала о том, что скажу ему, всю ночь. Бессонница заставила меня открыть одну из книг Бериллия и прочесть. Не могу отделаться от ощущения, что это он прочел мне ее вслух. Я видела его лицо, глаза, слышала его голос. Его устами говорит мудрость, а не дьявольский соблазн. Я чувствую, что должна увидеть его еще раз, встретиться с ним взглядом, попросить прощения.

Страница шестая

Наша жизнь не принадлежит нам. Наша вина лишь в том, что мы пытаемся служить во благо людей. Я повторяю эти строки снова и снова. Что это? Его прощение или проклятие? Когда я впервые увидела его, он сказал, что служит во благо людей. Теперь он сказал это о нас. Я стала частью него. Зачем я выкрала его книги? Лишь в его руках эти знания обретают силу. Кто, как ни он должен владеть ими. Кому, как ни ему, я смогу передать их, зная, что он использует полученные знания во благо?

Страница седьмая (продолжение написанного на шестой странице)

Впервые за долгие годы я плачу. Я не смогу жить с мыслью о том, что он нашел свою смерть на костре для еретиков, а я смотрела, как он горит, и ничего не сделала. Если бы сейчас можно было вернуться назад, рассказать ему обо всем, предупредить, умолять, если будет нужно, чтобы он спасся, сбежал туда, где люди будут более мудры, где его оценят, где его знания принесут благо. Если бы сейчас проникнуть мимо спящей стражи к нему, упасть на колени к его ногам. Неужели я могу для него сделать только лишь это?

Страница восьмая

О, мудрый, Люций, прости меня! Ты можешь обвинять меня, но помни, я служу во благо людей. Прости, если оказалась недостойной ученицей. Прости, если поняла твои слова неверно. Прости за своеволие, но время не оставило мне другого выбора. Прости и если можешь, выслушай меня. Я была на улице. Я видела глаза людей, наполненные страхом, и страх этот несем мы. Теперь я понимаю это. Ты всегда учил меня, что жизнь людей превыше всего, и я старалась следовать этой истине. Не отступлю я от нее и сейчас.

Страница девятая (Почерк становится неровным)

Теперь я знаю, что чувствовал Бериллий, находясь в заточении. Я не боюсь смерти, ибо не считаю себя виноватой. Я должна была остаться. Спасибо тебе, Люций, что позволил мне провести последние дни в темнице Бериллия. Я вспоминаю о нем, вижу его свободным. Помнишь, как ты познакомил меня с ним? Сейчас я думаю, что это не было случайностью. Кто, как ни я могла исполнить твои мудрые планы, о, учитель. Мы живем во благо народа. Теперь, я как никогда понимаю эти слова. Верю, что не разочаровала тебя.

Страница девятая (чуть ниже выше написанного)

Навеки верная тебе. Твоя ученица.

Тонкие длинные пальцы изящной, но мужской руки закрыли небольшую книгу, с затянутой в красную кожу обложкой. Люций подошел к окну, глядя на беснующиеся толпы людей внизу. Казнь смелой женщины, спасшей от неминуемой смерти великого лекаря, переполнила чашу терпения. Скоро обезумевшие люди ворвутся в покои, чиня самосуд над своими тиранами, свергая пережитки прошлого. А после, когда радость от долгожданной свободы перестанет кружить им голову ликованием, начнется новая эра правления, где гонения на науку, сменятся научными достижениями и открытиями, но, к сожалению, это время наступит еще очень не скоро и много светлых умов падет за свои идеи.

Дверь в покои Люция затрещала под тяжестью навалившихся на нее тел.

Наша жизнь не принадлежит нам. Наша вина лишь в том, что мы пытаемся служить во благо людей.

– Ты все правильно поняла, моя девочка, – произнес Люций, глядя в голубое небо, а еще через секунду, толпа обезумевших людей ворвалась в его покои.

История двенадцатая (Утроба)

1

Двери монастыря закрылись, оставив за спиной Риты и Константина декабрьскую вьюгу. До нового года оставалась пара дней, но церковная елка была уже наряжена. Она стояла в центре просторного помещения, окруженная подсвечниками и молчаливыми иконами.

– Здравствуйте! – матушка Ольга раскинула руки, заключая в объятия Риту. – Замерзли, наверное?

– Ничего страшного.

Константин, молча, наблюдал, как Рита стряхивает с одежды снег.

– До нас не просто добраться, – продолжала ворковать матушка. – Но от этого результат будет более желанным.

– Думаете, у нас получится?

– Не вы первые, кто приходит сюда. Эти стены созданы, чтобы творить добро. Пойдемте, я напою вас горячим чаем.

Они прошли в столовую. За длинными столами могли разместиться десятки людей.

– Сколько вас живет здесь? – спросил Константин матушку.

– Сколько бы ни жило, все мы дети божьи, – сказала она и снова заворковала возле Риты.

Чуть позже Ольга отвела гостей в отведенную для них комнату.

– Когда я смогу увидеть отца Виталия? – спросила ее Рита.

– Он будет к ужину.

– Очень бы хотелось с ним поговорить.

– Конечно, – матушка взяла Риту за руку и улыбнулась. – Все в руках божьих.

2

Ужин был более чем скромным. Сидевший за столом напротив Константина мальчишка лет восьми строил мордочки.

– Если бы ты был моим сыном, я бы надрал тебе уши, – сказал ему Константин, устав от этих кривляний.

Мальчишка засмеялся, и мимика его лица стала еще более изощренной. Теперь к нему присоединились еще двое.

– Они всего лишь дети, – сказала Рита.

Константин кивнул. Отец Виталий поднялся из-за стола и отошел в сторону. Маленькая девочка, держа его за руку, на что-то жаловалась. Он внимательно слушал ее, кивая головой. Странное лицо, думал Константин. Вытянутый, лысеющий череп, узкие глаза, женственный рот.

– Я оставлю тебя ненадолго.

Константин смотрел, как Рита и отец Виталий уходят. Это будет последняя попытка. Твердо решил он. Если Рита не забеременеет и сейчас или снова будет выкидыш, то он больше не будет даже пытаться. Строивший рожицы мальчишка перегнулся через стол и насыпал Константину в чай соли.

– Ах, ты, засранец! – Константин поймал его руку.

– Пусти! – мальчишка принялся разгибать мужские пальцы. У него были сильные руки для ребенка.

– Пусти его!

Еще несколько детей пробравшись под столом, начали бить кулачками ноги Константина. Он схватил одного из них за ухо.

– Черт! – Константин отдернул руку, глядя на глубокие царапины, оставленные детскими ногтями.

– Что с вами? – подняла на него глаза матушка Ольга.

– Дети, – он заглянул под стол, но там уже никого не было.

– У вас кровь, – она указала ему на его руку. – В вашей комнате есть бинты. Сходите и перевяжите рану. Дети не должны видеть кровь.

3

– Я ей не нравлюсь, да? – спросил Константин, когда Рита вернулась в их комнату.

– Кому?

– Ольге.

– С чего ты взял?

– Она… Они все так смотрят на меня, словно я здесь чужой.

– Мы оба здесь чужие.

Рита легла на кровать и начала массировать виски.

– Я не хочу, чтобы все снова повторялось.

– Постарайся не думать об этом.

– Я пытаюсь.

– Отец Виталий сказал, что завтра будет служба, а после мы сможем исповедаться.

– Это еще зачем?

– Чтобы мы зачли ребенка очищенными.

– Я никогда этого не делал.

– Возможно, поэтому у нас и нет детей.

4

Коптившая лампада слабо освещала икону в углу комнаты. Константин поднялся на ноги. Он был один здесь. Каменный коридор проглотил эхо его шагов где-то в своей утробе. Тяжелая дверь, возле которой остановился Константин, была закрыта.

– Кого держат в этом подвале? – спросил он закрытую дверь, слушая доносившееся из-за нее рычание.

– Вы не должны здесь находиться, – услышал он голос матушки Ольги за спиной.

– Я искал Риту.

– Она с отцом Виталием.

– Могу я вас спросить?

– О чем?

– Этот монастырь… Я не вижу никого кроме детей.

– Вас смущает детский дом при церкви?

– Так у них нет родителей?

– Есть, но они решили оставить их. Вам не стоит разгуливать здесь ночью.

– Тогда отведите меня к жене.

– Она придет к вам, как только освободится.

5

Константин смотрел прямо перед собой. Ходившие мимо люди смущали. Шум паствы сбивал с мысли.

– Эта девушка, всегда говорила, что родит мне ребенка, – выдавливал он из себя признания.

– Вы были близки с ней?

– Более чем. Ради нее я был готов оставить Риту.

– Ты сделал правильный выбор. Таинство брака священно, – руки священника осторожно легли Константину на плечи. – Наклонись, я отпущу тебе грехи.

Он что-то зашептал.

– Если сейчас ничего не получится, то я вернусь к ней, – сказал ему Константин.

– Господь прощает тебя.

6

Стоя в стороне, Константин наблюдал, как отец Виталий исповедует его жену. Она рассказывала о чем-то слишком долго. У женщин всегда много секретов.

– Я не пойду на ужин, – сказал ей Константин, когда они вернулись в отведенную для них комнату.

Он попытался поцеловать Риту, но она отстранилась.

– Позволь моим губам побыть еще немного чистыми.

Открылась дверь и вошла матушка Ольга.

– Отец Виталий хочет видеть вас, – сказала она. – Обоих.

– Обоих? – растерялась Рита.

Они шли по коридору.

– Могу я узнать, что ты делала вчера у него ночью? – спросил ее Константин.

– Разве это важно для тебя?

– Ты все еще моя жена.

– Я думала, ты оставил ревность за этими стенами.

7

Отец Виталий стоял возле окна. К пронзительному завыванию ветра добавлялся дребезг стекол.

– Я долго думал о том, что ты рассказала мне на исповеди, – сказал он, обращаясь к Рите.

– Нам обязательно говорить в присутствии мужа?

– Он должен узнать, а затем либо уйти, либо смириться с твоим решением.

– Что я должен знать?

– Ребенок, которого твоя жена сможет зачать в этих стенах, не будет принадлежать тебе.

– Что это значит?

– Не строй удивленное лицо, – скривилась Рита. – Ты прекрасно понимаешь, что это значит. Если я не могу зачать ребенка от тебя, то я сделаю это кого-нибудь другого. Я хочу стать матерью, Константин.

– Теперь оставь нас, – сказал ему отец Виталий. – Матушка Ольга проводит тебя.

– Я…

– У тебя будет время подумать.

8

– Ты хотела забеременеть от него, да? – спросил жену Константин, когда она вернулась.

– Нет, – ее голос был тверд. – Он всего лишь очистит мое чрево. Остальное сделают другие.

– Я не смогу полюбить этого ребенка.

– А тебе и не нужно будет, – она села на кровать рядом с ним. – Я оставлю его здесь, в этих стенах и буду лишь изредка навещать. Он найдет здесь друзей и семью. Отец Виталий вырастит их всех, как своих детей и отправит в мир.

– Эти дети…

– Ты хочешь спросить, все ли они были зачаты подобным образом? Я не знаю. Разве это имеет значение?

– Для меня имеет значение то, что хочешь сделать ты.

– Я уже это сделала. Почти сделала. Завтра ночью я смогу зачать.

– Мы все еще можем уехать.

– Нет. Я, по крайней мере. Женщина создана для того, чтобы дарить жизнь. С тобой или без тебя. Я не прошу понять. Ты мужчина, ты этого не сможешь. Я прошу тебя, принять решение.

– Я буду ждать тебя дома.

9

Матушка Ольга открыла входные двери монастыря. Впереди Константина было солнечное декабрьское утро и морозная свежесть, позади – полумрак и запах воска.

– Только не надо меня ненавидеть, – сказал он, поймав на себе презрительный взгляд Ольги.

– Скажешь это своим детям.

– Надеюсь, что они будут зачаты вне этих стен.

– Ты не знаешь, что такое надежда.

Константин вышел на улицу. Игравшие в снежки дети замолчали.

– Что, тоже меня ненавидите?! – огрызнулся Константин. Снег под его ногами хрустел, дополняя зловещее молчание. – Выродки!

Он сплюнул себе под ноги, сел в машину и включил зажигание.

10

Рита не чувствовала боли. Кадмы, так называл их отец Виталий. Они приходили в этот монастырь уже ни одно столетие. Поднимались из недр земли, безошибочно выбирая дорогу в это священное место. Монстры, олицетворявшие надежду у тех, кто не смел даже надеяться. Они дарили жизнь. Их дети наполняли монастырь своим веселым смехом. Счастье, прикоснуться к которому многие женщины не могли даже мечтать.

Рита лежала, широко раздвинув ноги, а отец Виталий держал ее за руку. Он шептал молитвы. Кадмы слушали его напевы, подчиняя свои фрикции их ритму. Плоть к плоти. Жизнь к жизни. Надежда не должна умирать раньше хозяина. Для Риты ее надежда скоро разродится громким детским плачем. И неважно будет, насколько чудовищной она была в своем первоистоке.

Закрыв глаза, Рита сильнее сжала руку своего пастыря. В эту ночь она готовилась стать матерью.

История тринадцатая (Неизъяснимость)

1

Он сказал: «Я видел другую жизнь. Я жил другой жизнью».

Его лечащий врач сказал: «Симптомы, проходящие в организме во время клинической смерти, можно приравнять к действию кетамина. Отсюда и галлюцинации».

Его психиатр сказал: «При полном отсутствии кислорода в коре и мозжечке за две-две с половиной минуты возникают фокусы омертвения. Как правило, три с половиной процента людей, перенесших клиническую смерть, имеют нарушения высшей нервной деятельности. Лишь пять процентов полностью восстанавливаются, и то, это, как правило, наступает не сразу»

Он спросил: «Думаете, я ненормальный?»

Психиатр сказал: «Думаю дело во внушаемости. Каждый человек видит во время смерти то, что окружало его во время жизни. Даже если человек глубоко-верующий, то он будет видеть лишь те божества, которые знает. Христианам не будут являться индейские боги, а индейцам не явится Иисус. То, что происходит с нами во время смерти, происходит исключительно у нас в голове».

2

Ночью позвонила жена. Жена, которой у него не было.

– Я люблю тебя, – услышал он голос любовницы. Любовницы, которой не было.

Его психиатр сказал: «Номер, с которого тебе звонили, давно уже не обслуживается».

Его соседи по палате сказали: «Мы хотим перевестись».

Его лечащий врач сказал: «Похоже, ты пугаешь нас всех».

3

Он шел по больнице, в которой никого не было.

Его психиатр сказал: «Все здесь происходит за счет неизъяснимого Пути».

Психиатр, которого нет.

Его любовница сказала: «Тебе никогда не снился сон, в реальности которого ты не сомневался?».

Любовница, которой нет.

Его лечащий врач сказал: «Может быть, наше существование чем-то обусловлено? Может быть, эта действительность индивидуально существующий нейрон, который после того, как ты уйдешь отсюда, продолжит свое существование?»

Врач, которого нет.

Его жена сказала: «Столько всего вдруг захотелось сделать. Купить новую машину, решиться на ремонт в квартире, съездить на дачу и посадить маленькое дерево, чтобы оно росло…».

Жена, которой нет…

В мире, которого нет…

Лишь прямая линия биения сердца…

История четырнадцатая (Живые конечности)

1

– Я веду свои шхуны в гавань. Туда где псы вступят на берег и начнут новую жизнь, – он был солдатом, но все называли его Певец. – Кровавое море глотает людей, бегущих на сушу, но там их глотает земля. Другой судьбы нет…

Грузовик остановился. Ветер стучался в брезентовый кузов. Певец фальшиво затянул последнюю строчку полюбившейся ему песни.

– Да, заткнись ты! – рявкнул на него Кэп и сплюнул себе под ноги. – Скулишь, словно о доме мечтаешь, где тебя жена с детьми ждет.

– Может, и мечтаю.

– Нет у нас дома!

– Но ведь был же когда-то…

Они замолчали. Грузовик снова зарычал, подпрыгивая на разбитой дороге.

– Устал я, Кэп, – певец слушал, как завывает ветер. Ни родных, ни близких. Лишь затертая фотография рыжеволосой девушки, которую он хранил потому, что она изредка писала ему, и можно было посмеяться над этими письмами в сугубо мужской компании, смакуя те или иные интимные подробности. Да и другие попросту не давали фотографий. Жизнь сложная штука. Слишком сложная…

Певец пошевелил связанными за спиной руками.

– Другой судьбы нет… – снова затянул он свою песню. – Солнце садится и встает, а мы по-прежнему не знаем, где обретем покой…

2

Хирург. Ему сказали, что его нового подопытного зовут Певец. Человек. У его предшественников не было имен. Шимпанзе №1. Шимпанзе №2. Шимпанзе №3…

– Не волнуйся, сынок! – сказал он Певцу. – С тобой все будет в порядке.

Певец не поверил. Его тело было крепко привязано к хирургическому столу.

– Какого черта?

Ассистент передал хирургу пилу.

– Что вы хотите сделать? – певец извивался, пытаясь освободиться. – Вы не посмеете… Нет…

Хирург провел черту в предполагаемом месте ампутации. Правая рука, чуть выше локтя.

– Не надо, прошу вас! – заскулил Певец, скорее от безысходности, чем от страха. – Ну, не надо!… Ну, почему же?… Господи, прошу… Нет…

Руки хирурга напряглись.

– Ну, дайте мне хотя бы наркоз! – заорал певец, и дальше уже боль сдавила ему горло…

Хирург оставил лаборантов обрабатывать культю. Его эксперименты. Они звали его.

Он открыл дверь с табличкой «Подопытные животные». Приматы. Их держали в стальных клетках. Некоторые были подвешены на ремнях. Их способность к передвижению была полностью утрачена из-за отсутствия конечностей. Другие ковыляли на уродливых лапах. Неудачные эксперименты. Лишь в крайней правой клетке, находился абсолютно здоровый шимпанзе. Увидев хирурга, он испуганно закричал. Память причиненной ему боли была все еще свежа. Надпись на прикрепленной к клетке табличке гласила: «Шимпанзе №12. Ампутация передних конечностей». Хирург разглядывал забившуюся в угол обезьяну. Это был его первый удачный эксперимент. Остальные потерпели фиаско. Их конечности либо не восстановились, либо не смогли полностью сформироваться.

Хирург вспомнил Певца. С человеком все будет по-другому. Он был уверен в этом.

3

– Куда девать руку? – санитар распахнул дверь, напугав приматов.

Хирург обернулся. Семен стоял в дверях, держа отпиленную конечность. Обезьяны метались по клеткам.

– В топку ее!

– Ладно.

Семен передернул плечами и спешно закрыл дверь. И почему всегда я? Думал он, спускаясь на нижние этажи комплекса. Рука. Она все еще была теплой.

– Твою мать! – Семен остановился. Скрюченные пальцы сжались в кулак. Конечность, которую он держал в своих руках, начала извиваться. Кисть, локоть – все, что имело суставы, затеяло дикую пляску. – Что за хрень?! – Семен выбросил взбесившуюся руку. Она упала на белый кафель, но дьявольский танец смерти не прекратился. Семен видел, как извиваются перерезанные сухожилия, как напрягаются мышцы. Затем, так же неожиданно, рука затихла. Семен заставил себя поднять ее. Нет, в этой конечности все еще была жизнь. Пальцы вцепились в его руку, отыскали ладонь и сжали ее в крепком рукопожатии. – Черт! – конечность ослабила хватку. Теперь ее прикосновения были нежными. Они возбуждали. Семен уже не помнил, когда к нему в последний раз прикасались с такой любовью. Он огляделся. Рука, эрекция, дневной свет неоновых ламп… ИСКУШЕНИЕ. Он снял халат и завернул в него конечность. Теперь лишь только его член мог выдать его мысли.

Комната. Они не разрешают покидать комплекс. Семен запер за собой дверь. Зачем нужны деньги, если их нельзя потратить?! Зачем нужен член, если он пригоден лишь для того чтобы, через него мочиться?! Семен разделся, лег на кровать, включил ночник. Журнал. Никакой порнографии. Легкая эротика. Обнаженный бюст, пухлые губы. Он развернул халат и опустил конечность между своих ног. Мягкие пальцы нашли его член. Дышать. Семен пялился на обнаженную девушку и что-то шептал.

Когда он кончил, его сморил сон. Рука. Она лежала рядом. Распиленная кость делилась, продолжая саму себя. Поврежденная плоть тянулась вдоль кости, восстанавливая мышцы, хрящи, сухожилия, вены… Пальцы, те, что час назад были так нежны и проворны, они отдавали свою жизнь более важным элементам. Высыхали. Съеживались, как фрукты, оставленные на палящем солнце, чтобы там, где еще совсем недавно была голая кость, мог сформироваться рот, зубы. Рука извивалась, меняла форму. Теперь она уже больше напоминала змею, свернувшуюся возле шеи Семена. И змея эта хотела есть. Появившиеся рецепторы помогли выбрать цель. Острые зубы вырвали Семену гортань. Деление клеток продолжилось. Рука пробралась через пищевод в желудок, отыскала печень, сердце, легкие. Ее строение становилось все более сложным. Теперь это была уже не рука. Она стала чем-то большим – хаотичным сплетением элементов, стремящихся к определенному порядку. И это было только начало.

4

Певец. Боль стала частью его тела. Она выдавливала из его глаз слезы, и сквозь эту пелену он видел, как его культя обрастает плотью. Уродливая конечность, которая подчиняется его разуму. Голое мясо, хрящи, кости, но в ней уже была прежняя сила. Певец почувствовал это, когда сдавил горло хирурга, делавшего осмотр.

– Я человек! Запомни это, гнида! – успел прошипеть он, прежде чем санитары разжали его пальцы, сдирая незащищенную плоть.

Куски мяса остались на их руках. Оставшись один, певец видел, как плоть снова начинает покрывать кости.

Скрежет задвижек. Санитары. Певец поднялся на ноги. Дверь открылась. Он не поверил своим глазам. Его бывшая рука. Вернее то, во что она превратилась. Уродливая, покрытая слизью тварь. Она смотрела на него своим единственным глазом. В один прыжок певец перемахнул через это существо, оказавшись в коридоре. Теперь бежать. Спасаться. Существо заковыляло за ним на своих трех конечностях.

– Пошло прочь! – он пнул его ногой, отшвырнув к противоположной стене. Из единственного глаза существа потекли слезы. Оно забилось в угол, издавая глухие гортанные звуки, напоминавшие детское улюканье.

Певец открыл окно. До земли было высоко, но он прыгнул. Ветви деревьев смягчили падение. Что-то бесформенное упало рядом. Уродливое существо снова заулюкало, увидев сломанную ногу певца. Разум. Он отражался в его глазах состраданием.

– Да что ты за тварь такая?!

Певец пополз на четвереньках прочь от проклятого здания.

5

Подвал. Певец укрылся в нем. Сломанная кость. Он вправил ее. Крик. Уродливое существо наблюдало за ним. Время. Певец знал, что он стал другим. Нужно ждать. Кости скоро срастутся.

– Хватит пялиться на меня! – певец схватил камень и бросил его в уродливую тварь.

Бросок оказался точным. Существо заскулило, поджимая под себя сломанную конечность.

– Еще хочешь? – певец поднял еще один камень. Промах. Глаз существа смотрел на него, словно испытывая. – Пошло прочь!

– По-шло-про-чь, – проулюкало существо.

Снова боль. Глубокая. Всепроникающая. Певец стиснул зубы, чтобы не закричать. Существо подошло к нему и лизнуло в щеку. Оно любило певца. Оно и было певцом.

– Отвали! – певец схватил его за сломанную конечность и бросил к противоположной стене.

Снова улюканье.

– Ненавижу тебя!

– Не-на-ви-жу-те-бя, – повторило существо.

Певец бросил в него еще один камень. Единственный глаз существа налился кровью.

– Гребаная тварь!

Существо затаилось, дождалось, когда певец заснет, и сожрало его.

6

Лиза. Певец был последним человеком из тех, кого она ждала и первым из тех, кого все еще любила.

Была ночь. Лиза открыла дверь, увидела певца и запахнула халат, словно он чего-то там не видел.

– Вот это да! – сказала она

– Вот-э-то-да. – сказал певец.

Он прошел в дом. Лиза что-то говорила ему, наверно хотела закатить скандал. Тварь. Существо. Оно не понимало ее. Не хотело понимать. Оно знало все, что знал певец. Испытывало те же чувства. Но оно было другим. Менее сложным. Его губы. Оно прижалось ими к губам Лизы. Она замолчала. Поцелуй. Халат упал на пол. Кровать. Певец любил извращения. Громоздкие фантазии. Существо не любило сложность.

Кэп прицелился. Он был хорошим стрелком. Зазвенело стекло. Пуля попала в затылок, раздробила лобную кость и застряла где-то в подушках.

– Что это? – Лиза выглянула из-за плеча существа. Увидела его разбитый череп. Закричала.

Его член. Он все еще был в ее теле. Его бедра. Они все еще вгоняли в нее его член. Лиза извивалась. Пыталась освободиться. Существо заулюкало, сильнее прижимая ее к кровати.

Солдаты выбили дверь. Лиза окончательно перестала понимать, что происходит. Они отшвырнули существо к стене. Оно забилось в угол и тихо улюкало. Пучок пламени вырвался из огнемета и объял его тело. Никто ничего не говорил. Лишь потрескивала горящая плоть, да тихо всхлипывала Лиза. Никто не обращал на нее внимания. Не обращал до тех пор, пока от существа не осталась груда дымящихся углей.

Кэп видел, как Лиза отходит к стене. Огнемет направлен в ее сторону. Огонь монотонно пожирает обои. Она пытается прикрывать свою наготу руками. Между ног тонкой струйкой стекает густое семя. Оно блестит и переливается. Кэп снова прицелился. Когда пламя коснется ее тела, она будет уже мертва.

Кэп был хорошим стрелком…

История пятнадцатая (От начала к началу)

Из этого поезда нельзя было сбежать. Он никогда не останавливался. Никогда не снижал скорость. У него не было машиниста. Им управляли мы – те, кто рождались здесь и умирали, принося свои жизни в жертву во имя движения. Вагоны пожирали нас, питаясь нашей силой, и чем сильнее мы были, тем больше силы доставалось им. Люди. Много людей вокруг, но некого спросить о том, где же конец этого состава. Вам никто не ответит, никто не протянет руки. Здесь каждый сам по себе, но, не смотря на это, мы все вместе. Здесь каждый знает ровно столько, сколько нужно ему для того, чтобы бороться за свою жизнь – все остальное придет в процессе борьбы. Мы должны бежать, когда устали – идти, когда нет сил – ползти, но не останавливаться. Мы рождены для того, чтобы вырваться отсюда, увидеть свет, вдохнуть свежий воздух и забыть о том, что было здесь, сохранив лишь оттенок воли и характера. Здесь, в этом составе, мы не боремся за выживание, мы боремся за право жить. Никто не знает, откуда мы пришли, но каждый знает, куда нам надо. Поэтому нужно бежать, не думать, не сомневаться…

Они смотрели на меня, улыбались, рассказывали о чем-то, и я понимал, что чем дольше я остаюсь здесь, тем сложнее мне будет уйти. Впервые в жизни не нужно было никуда бежать. Ноги и разум отдыхали.

– Да ты оставайся! – говорили мне. – Еды и слов хватит на всех.

Один из них освободил койку и предложил мне прилечь. Оставшиеся позади вагоны сохранили в памяти воспоминания о многом, но уют, царивший здесь, я ощутил впервые. Это были такие же люди, как и я, но они никуда не бежали, не торопились. Они просто сидели, и самым ценным для них было то, что есть здесь и сейчас. Разговоры то становились шумными, то стихали до шепота. Стук колес убаюкивал, а незнание того, что ждет меня дальше, склоняло к тому, чтобы остаться.

– Я запомню это место, – пообещал я. – Обязательно запомню.

Я толкнул дверь, выходя в тамбур.

– Не споткнись! – предупредил меня кто-то, но, к сожалению, уже слишком поздно.

Они весело засмеялись над моим падением. Дверь закрылась, но я все еще слышал смех. Хотелось стоять и слушать эти голоса, но стоять было нельзя. Усталые ноги понесли меня вперед. Не стоять! Ни в коем случае не стоять! Я побежал еще сильнее. Где-то сбоку открылась дверь. Чья-то рука попыталась меня схватить и затащить внутрь. Я увернулся. Восстановленные силы снова стали покидать меня. Хотелось есть, но еще больше хотелось пить.

Я спотыкаясь вбежал в другой вагон. Плацкарт.

– Ну, чего стоишь?! – заорали на меня. – Давай, помогай!

Я удивился количеству людей вокруг. Каждый из них был занят чем-то своим, но все вместе они сливались в единый процесс. Одни носили доски, другие их пилили, третьи заделывали щели, а четвертые забивали гвозди для крепости конструкции. Я стал одним из них, сам не заметив того. Мы спасали вагон. Он разваливался у нас на глазах. Сквозь обшивку со свистом врывался холодный ветер. Он окутывал наши тела, вызывая озноб. Глаза начинали слезиться. Замерзшие пальцы, отказывались подчиняться. Кто-то отчаивался. Кто-то продолжал бороться. Сильные помогали слабым. Смелые – отчаявшимся…. А затем снова свистел ветер и кипела работа. Отдав последние силы спасению вагона, я упал на пол, наблюдая, как другие заканчивают то, в чем я еще недавно принимал участие. Я уважал их. Уважал их силу и упорство. Не смотря ни на что, они продолжали стоять, самоотверженно спасая то, что было для нас приютом…. И вагон уцелел. Изнемогая от усталости, спасители раздавали нуждающимся еду и воду. Я утолял жажду жадными глотками, чувствуя, как ко мне возвращаются силы. Мы были нужны друг другу, и это было тем, что нас объединяло. Ведь все могло повториться в любой момент. Но никто, ни о чем не жалел.

– Смотрите! – закричал я, увидев, как ветер вырвал одну из досок.

И снова суета. И снова пилы, молотки, гвозди. Бежать! Бежать еще сильнее! Бежать из последних сил! Боясь, что меня остановят, я бросился к выходу из вагона. Навалившись на дверь, я, падая, пролетел в тамбур.

– Тише ты! – услышал я недовольный женский голос.

Вспышка света ослепила меня.

– Кто ты? – спросила женщина. – Что тебе надо?

Она толкнула меня в грудь, убирая с дороги.

– Подожди! – закричал я, пытаясь остановить ее.

– Некогда!

– Да подожди ты! – я схватил ее за руку. – Куда ты бежишь?

– Вперед.

– Вперед? Там ничего нет!

– Хочешь сказать… – она смерила меня задумчивым взглядом. – Хочешь сказать, что ты такой же, как я?

– Не знаю. Просто мы оба бежим.

– Да, но бежим-то мы в разные стороны!

– За мной ничего нет.

– Как это нет?

– Все не то.

– А что ты ищешь?

– Выход.

– Выход? Может, ты его просто не заметил?

– А может, ты его не заметила?

– Я не могла.

– И я не мог.

Сердце сжалось.

– Что же тогда? – спросили мы друг друга в один голос.

– Стоять нельзя! – решительно заявила она.

Я согласился.

– Туда идти нет смысла, – она указала на дверь, из которой пришла.

– Туда тоже, – я указал на дверь, откуда пришел я.

– Нет, ты врешь! – замотала она головой. – Я уже вижу, как это происходит!

Я вспомнил яркую вспышку света.

– Что ты видишь?

– Жизнь! – сказала она. – Другую жизнь. Там все по-другому. Там светло.

Еще одна вспышка. Рождение. Беспомощность. Лица. Свет. Воздух.

– Ты это тоже видишь, да? – женщина схватила меня за руку. – Скажи, что это прекрасно!

– Это великолепно, – мои видения рассеялись, уступив место полумраку. – Нам нужно торопиться.

– Торопиться? – женщина зарыдала. – Куда? Ты же сам понимаешь, что отсюда нет выхода! Этот поезд сожрет нас всех!

– Или сделает сильнее.

Я предложил ей бежать вместе. Ведь теперь, зная о пути, который прошел каждый из нас, страх перед неизвестностью новых дверей стал меньше. За некоторыми были тупики, некоторые предстояло еще открыть.

– А что если выйти сможет только один? – спросила она. Но сомнений уже не было. И не было ответов.

– Давай сначала найдем выход, а там посмотрим.

Она согласилась. Оставалось лишь определиться в какую сторону идти.

– Какая разница куда, – сказала она. – Главное не быть одной. Главное, что рядом есть человек, с которым нас объединяет одна общая цель.

Поезд продолжал отсчитывать отведенное нам время, ударами колес на стыках рельс. Мы не знали, откуда мы пришли, но теперь, с еще большей уверенностью, знали, куда нам надо. Время оставалось все меньше, поэтому нужно было бежать…, не думать…, не сомневаться…

История шестнадцатая (Подвешенные за волосы)

1

Быть материальным. Иногда Анна смотрела на Константина, и ей хотелось поверить во что-то большее. Нет. Она не была философом. Она даже никогда не писала стихов, чтобы выразить свои чувства. Просто считала иногда, что ужин может быть чем-то большим, нежели утоление голода, и цветы можно срезать и подарить кому-то, а не только любоваться ими. Вот об этом думала Анна. Об этом она и пыталась сказать своей матери в этот вечер.

2

Она ушла в одиннадцать. Оставила фату и список гостей.

3

Была весна. Молодые листья шумели на ветру.

– Не стоит кричать, – мать Анны с сожалением смотрела на Константина. – Ее здесь нет.

Она пригласила его в дом, посадила за стол и настояла на том, чтобы он выпил с ней чашку кофе. Константин молчал. Говорила лишь мать Анны. Она стояла у плиты, спиной к нему, так, чтобы он не мог видеть ее лица. Это была история об отцах Анны. Один из них был нежен. Он осыпал свою возлюбленную цветами и подарками. Его губы были теплы, а глаза клялись в искренности чувств. Другой…. Другой был груб. Иногда он бил ее. Иногда унижал, и унижения эти были еще страшнее побоев. Она приходила к нему, когда нежность превращалась в пытку, в пустыню, среди которой жестокость была самым желанным оазисом. Грубость, которую хочется пить и пить и кажется, что так будет вечно, но… но жажда всегда проходила слишком быстро, и пустыня переставала быть пустыней. Она возвращалась к тому, кто дарил ей нежность. Его двери были открыты. Он всегда ждал ее, всегда готов был принять, исцелить ее страдания. Его руки лечили ее тело. Его глаза и губы лечили ее душу. Казалось, что это и есть то единственное, что ей нужно. Тот, с кем она может остаться. Однако боль быстро забывалась. Их снова становилось двое – тот, кто был нежен и тот, кто был жесток. И она снова ползла на коленях к одному из них и гордо позволяла любить себя другому.

– Не нужно искать ее, – сказала мать Анны Константину. – Если хочешь, оставь свою дверь открытой и жди. Может быть, она когда-нибудь вернется.

– Когда-нибудь?

– Выбор не может быть вечным. Я знаю это.

4

Когда Константин ушел, мать Анны вышла в сад. Смог ли он понять то, что она рассказала ему? Наверное, нет. Она и сама понимала немногое. В тот вечер, когда дочь ушла от Константина, она видела их – ее отцов. Ничего не изменилось, лишь только одежда и выражения. Они были все так же молоды и красивы – один в своей нежности, другой в жестокости. Они вернулись, чтобы забрать то, что с рождения принадлежало им. Свою дочь. В ее жилах течет их кровь. В ее глазах горят их глаза. Они научат ее быть женщиной так же, как когда-то научили ее мать, а затем…. Затем она вернется к Константину. Войдет в его жизнь, уставшая от нежности и жестокости. Снимет одежду и ляжет в постель. Прижмется своим телом к его телу и будет что-то шептать ему о своей любви, которую он так и не сможет понять. Никогда.

История семнадцатая (120 миллиардов)

1

Солнце садится. Маринка плещется в бирюзовых водах тихого океана. Моя жена с завистью пялится на экран. Поворачиваю голову и смотрю на Маринку. Она держит мужа за руку. Ее глаза блестят. Радость и грусть. С одной стороны ей удалось вырваться из этих железобетонных клеток, с дрогой, это был ее первый и последний раз. Скорее всего последний, если, конечно, она не сделает что-то полезное для общества или не найдет себе нового мужа. Полезное для общества. Я улыбаюсь. Разве есть в этом мире общество?!

Мы провожаем Маринку и ее мужа к телепорту. Они раздеваются и закрывают за собой дверь. Сначала муж, потом Маринка. Отправляю жену на кухню. Маринка целует меня в губы и говорит, что на следующей неделе я смогу телепортироваться к ней на пару часов. Дверь за ней закрывается. Слышу, как гудят протонные ускорители. Пара минут и Маринка с мужем выходят на связь и говорят, что телепортация прошла нормально. Они уже оделись. Собираю их одежду и складываю в шкаф. Маринкина кофточка пахнет цветами. Жена открывает жалюзи. За окнами поют птицы. Все это такая же синтетика и химия, как и цветочный запах от Маринкиной кофточки. Жена говорит, что сегодня небо особенно красивое. Небо. Я улыбаюсь. За этими окнами есть лишь толщи железобетонных конструкций. «Когда-нибудь мы тоже отправимся к морю», – говорит жена. Я смотрю на окно. Какой идиот решил создать картинку такого красного неба? Где-то вдалеке летают птицы. Жена хлопает в ладоши и говорит, что вчера здесь летали другие. Снова улыбаюсь. Это всего лишь экран, на который подают определенную картинку в зависимости от времени суток и года. Хочу сказать я, но молчу. Жена и без меня знает об этом. Знает, но продолжает притворяться, что ни о чем не догадывается. Достаю из холодильника пиво и включаю телевизор. «Нас уже 120 миллиардов!» – с гордостью объявляет диктор. Жена хлопает в ладоши и говорит, что скоро мы тоже пополним общество своим сыном. Смотрю на ее живот. Смотрю на псевдо окно. Знает ли моя жена, что такое солнечный свет? Знает ли что такое свежий ветер? Психологи не рекомендуют разговаривать об этом. Когда-нибудь каждый гражданин отправляется в отпуск к морю или в джунгли. Удивляюсь, что в мире все еще есть места, где нет железобетонных клеток. Когда-нибудь телепорт перестанет действовать, и все мы окажемся похороненными заживо. Уж я-то знаю.

2

– Не стойте, как истуканы! – кричит на нашу рабочую группу прораб. Дует сильный ветер. Смотрю на железобетонные блоки, которыми устлана земля до самого горизонта. Где-то там, в одной из этих клеток, ждет меня жена. Сегодня мы строим не так далеко. Всего в одном телепорте от дома. Начинается дождь. Интересно бьет ли он сейчас в псевдо окна? Прораб снова начинает кричать на нас, чтобы мы продолжали строить новое здание. Мой напарник рассказывает о парне, который пытался добраться на одном телепорте слишком далеко. Я не слушаю его, мешая раствор, а он говорит, что парня так и не нашли. «Лишь только части тела в разных местах!» – говорит он и начинает громко смеяться. Вспоминаю центральный парк. Пытаюсь вспомнить, в скольких телепортах от моего дома он находится. Три. Нет. Пять. Год назад мы высаживали там настоящие деревья и стригли газоны. Помню, как маршировали желтолицые люди, гордые оттого что их выбрали для этого парада. Большинство из них впервые увидели настоящее небо. Какой-то калека ехал на коляске, запрокинув голову, и пытался ловить открытым ртом свежий воздух. Пара воодушевленных активистов схватили его под руки. «Да ты что! – отчитывала калеку рыжая женщина. – Тебе же доверена такая честь!». Она заставила калеку подняться на ватные ноги. Так они и шли дальше – боль и гордость, а коляска оставалась за их спинами.

3

Снимаю одежду и захожу в телепорт. Два часа. После жена ждет меня у своей мамы. До Маринки два телепорта. До тещи три. Надеюсь, что от Маринки до тещи будет ближе, чем от моего дома.

Лежу в постели любовницы и считаю оставшиеся минуты. «Ты не умеешь наслаждаться тем, что дает тебе жизнь», – говорит Маринка. Вспоминаю центральный парк. Если бы не запрет разговаривать с посторонними о том, что происходит на моей работе, то мои знакомые сочли бы меня самым счастливым человеком. Маринка что-то шепчет о свежем ветре. «Да знаю я все это», – хочу сказать я, но молчу. Мне запрещено говорить, но притворяться, что мне все это интересно никто меня не заставит. Встаю с кровати. На мне нет одежды, поэтому сразу захожу в телепорт. Маринка смотрит на меня сквозь стеклянную дверь. Протонные ускорители начинают гудеть. Закрываю глаза, но успеваю заметить, как Маринка посылает мне воздушный поцелуй. Пытаюсь считать. Один. Два. Три… Темнота…. Вижу дверь. Проверяю на месте ли части моего тела. Вроде бы да. Выхожу из телепорта. С каких это пор у тещи стало так чисто? Ищу свою одежду, которую оставил в ящике полгода назад. Ничего. Зову свою жену и предупреждаю тещу, что я голый. Никто не выходит меня встречать. Нет. Это определенно не квартира моей тещи. Но ведь такого не может быть. У каждого из нас определенные маршруты, избранные друзья, прописанные телепорты. Мы даже не знаем своих соседей. Никто не может телепортироваться наугад. Вспоминаю рассказ напарника о человеке, который отправился в разные части мира. Рука у соседей, голова у тещи, ноги у любовницы… Ужас. Снова ощупываю свое тело. Нет. Со мной все в порядке. Прохожу в зал. Никого. В спальню. Девушка со светлыми волосами спит в маленькой кровати, укрывшись розовым одеялом. Трясу ее за плечо, пытаясь разбудить. Она открывает глаза и начинает кричать.

4

Мы сидим с Бони на кухне и пытаемся объясняться на разных языках. На мне надеты брюки ее мужа и его рубашка. «Должно же быть какое-то объяснение», – говорю я. Бони говорит, что она не знает. Говорит, что она живет одна и мне лучше уйти. Я спрашиваю, сколько ей лет. «Тридцать», – говорит она. «Почему же ты все еще одна?» – спрашиваю я. Она краснеет и говорит, что ее муж ушел к другой, потому что с ней у него будет еще один шанс отправиться в отпуск к морю. Говорит, что с тех пор ненавидит мужиков. Говорит, что море того не стоит. Я говорю, что полностью с ней согласен. Она говорит: «А ты видел море?». «Я много чего видел», – отвечаю я. Мы пьем синтетический кофе. Я говорю Бони, что она симпатичная. Она смотрит на меня и говорит, что все мужики вызывают у нее отвращение. «И много у тебя их было?» – спрашиваю я. «Один, – говорит она. – Но мне хватило». Я вспоминаю Маринку. Вспоминаю свою жену. «Мне нужно назад», – говорю я. «Телепорт там», – она машет рукой в сторону выхода. «И куда мне идти?» – сокрушаюсь я. «Куда хочешь», – равнодушно отвечает она. Мы идем к телепорту. В его памяти есть только маршрут Бони на работу и с работы. Ни родственников, ни друзей, ни любовников…. И уж тем более моего пути. «Но ведь как-то я сюда пришел», – говорю я. «Наверное, какой-то сбой», – говорит Бони. Я говорю, что такого не бывает. Бони пожимает плечами и говорит, что в нашей жизни бывает все. «Давай, снимай одежду и заходи в телепорт», – говорит она. «Так нельзя», – я рассказываю историю о парне, который телепортировался без адреса. «А мне наплевать», – говорит Бони.

5

Принимаю решение телепортироваться на рабочее место Бони. Темнота. Дверь. Стол. Стул. Какие-то бумаги. Над монитором фотография большого белого кота. Включаю компьютер. Пытаюсь найти хоть что-то, что связано с моей прежней жизнью. Нет. Такого не может быть! Тупо читаю дневник Бони. Одинокая. Грустная. У нее все еще есть адрес телепорта бывшего мужа. Адрес, которым она никогда не воспользуется. Адрес, по которому ее никто не ждет. Окна, которых нет. Счастье, которого нет. Нас 120 миллиардов, но мы одиноки в этом многолюдном мире. Клетки. Клетки. Клетки… Телепортируюсь к бывшему мужу Бони. У него двое детей и красивая жена, которая хлопает в ладоши и радуется фальшивому небу за псевдо окном. Бывший муж Бони смотрит на меня, вытаращив глаза, и требует объяснений. «Бони», – отвечаю я, а он начинает кричать, что если эта истеричка не оставит его в покое, то он пожалуется на нее куда следует. Захожу в телепорт. Не нужен мне адрес. Не нужна мне никакая жизнь. Смотрю на бывшего мужа Бони и начинаю считать. Раз. Два. Три… Темнота… Успеваю подумать о том, как части моего тела разлетаются в разные участки этого идиотского мира.

6

Я жив. Высокий старик с длинными белыми волосами протягивает мне руку и говорит, что рад меня видеть.

– Добро пожаловать домой, – говорит он. Я оглядываюсь по сторонам, а старик говорит, что его зовут Виктор. Говорит, что давно приглядывал за мной.

– Что с моей жизнью? – спрашиваю я.

– Ее больше нет, – отвечает старик. – Все твои знакомые. Все твои родственники… Ты не волнуйся, – морщинистая рука старика ложится на мое плечо. – Все они послужат на благо общества.

Я улыбаюсь. Я говорю: «Разве есть в этом мире общество?».

– Есть, – старик подводит меня к мониторам и показывает тысячи семей. – Теперь их судьбы в твоих руках. Я научу тебя, как правильно делать выбор.

– Что за выбор? – спрашиваю я. Старик переключает мониторы. Теперь я вижу тысячи таких же комнат, как та, в которой сейчас находимся мы. – Все они работают на благо общества, и все они делают выбор, – говорит старик, а затем показывает мне заводы по обеспечению общества продуктами питания. Мои родственники, мои друзья – все они отправляются в одну большую мясорубку, на благо общества. Я смотрю на это и ничего не чувствую, а старик говорит, что мне предстоит научиться делать правильный выбор. Научиться разбираться в тех, кто приносит пользу и тех, кто только пользуется предоставленными им благами. – Что будет с Бони? – говорю я.

– Это придется решать тебе, – говорит старик. Его серые, полные жизни глаза пытливо разглядывают меня, а я не вижу ничего, кроме фотографии большого белого кота над монитором Бони. Разве есть в этом польза для общества? – Нет, – говорит старик. – Обществу нужно лишь общество.

– Да, – говорю я. – Наверно, – говорю я, и старик одобрительно кивает головой.

История восемнадцатая (Убийца)

1

Убийца проснулся засветло. Ни имени, ни лица, ни истории. Лишь тени. Густые, всезнающие духи, горящие в предрассветной мгле ошметками воспоминаний…

Будильник. Sound Master High line. С радио и mp3, в черном глянцевом корпусе с матовой алюминиевой панелью. Он разбудил хозяина, включив заранее выставленную радиостанцию. Кровать. «Флорида». Из массива березы. Один и шесть на два метра. Постельное белье. «Ранфорс». Из высококачественного хлопка. Практичное и не требующее особого ухода. Которое всегда при покупке заворачивают в подарочную упаковку. Комод. «Сакура». Из сосны. Полуавтоматическая «Берета PT 92». С укороченным стволом, затвором и рукояткой. Два магазина. Стандартный и укороченный. Чистящий шнур «Bore Snake». Смазка-ингибитор «Interflon»…

И никаких фотоальбомов.

2

Убийца вышел на улицу. Ни друзей, ни знакомых. Лишь утро, да легкий весенний мороз…

Черная куртка «redoute creation». Из мягкой бараньей кожи. Синие потертые джинсы «Wyomimg». Прямого покроя из хлопка. Замшевые ботинки «Soft grey». С подошвой из эластомера и стельками на пористом каучуке. Полноприводный внедорожник. Land Cruiser 200. С бензиновым восьмицилиндровым двигателем и автоматической трансмиссией…

И никаких мягких игрушек на заднем сиденье.

3

Она шла навстречу…

Бежевый плащ «MaxMara». Из гладкого полиэстера с добавлением хлопка. Черные сапоги «Vernice Nera». С использованием сетки-стрейч. Сумка «Longchamp». С отделкой из плотной кожи и металлической фурнитурой…

Сейчас или никогда.

Убийца нажал на курок. Затвор и ствол сместились назад.

Так не бывает.

Пуля прошла сквозь женщину и ударилась в стену. Еще одна и еще….

Этого просто не может быть!

4

Убийца бежал. Мышцы растягивались и сокращались, вырабатывая аденозинтрифосфат. Организм выделял в кровь молочную кислоту…

Сердце. Убийца чувствовал, как нарушается его ритм. Оно уже не сокращалось, как единое целое. Происходил резкий выброс катехоламинов. Артерии сужались, уменьшая коронарный кровоток…

Ноги подогнулись, и убийца упал. Алые круги застлали глаза. Мысли спутались. Реальность перестала существовать. Остались лишь тени. Густые, всезнающие духи, горящие в предрассветной мгле ошметками воспоминаний…

5

Неожиданно тьма отступила. Убийца открыл глаза. Машина. Что-то серое и невзрачное. Девушка. Одна из толпы. С русыми волосами и невыразительной внешностью.

– Боже мой! – засуетилась она. – Нужно вызвать скорую помощь!

– Нет, не нужно, – убийца поднялся на ноги. – Просто увезите меня отсюда.

– Увезти? Но куда?

– Куда угодно!

Машина выехала на автостраду. Мысли снова спутались.

– Только не в больницу, – прошептал убийца. – Только не в больницу…

6

Начинался вечер. Чужая кровать пахла стиральным порошком и лавандой.

– Зачем вы встали? – спросила девушка убийцу.

– Мне нужно идти, – сказал он. Заглянул ей в глаза и подумал, что может убить ее.

– Я подвезу вас, – сказала девушка. Убийца кивнул.

Они вышли на улицу. С неба падал редкий снег. Белый, искрящийся в свете включившихся фонарей. Люди. Убийца вглядывался в их лица.

– Что-то не так? – спросила его девушка, включая зажигание. Убийца не ответил. Женщина в бежевом плаще «MaxMara» смотрела на него с другой стороны улицы серыми безучастными глазами. Почему он не смог убить ее? Холод. В груди снова начала зарождаться боль. Женщина. «MaxMara». Казалось, что все люди похожи на нее. Все, как один. Бежевый плащ. Сапоги. Сумка… И все они идут куда-то. Идут и смотрят на него. Смотрят и ничего не говорят…

– Нужно ехать, – тихо сказал убийца. – Нужно бежать прочь отсюда.

7

Машина медленно катила по ночному городу. Из колонок лились звуки вещания местной радиостанции. Диджей приветствовал всех полуночников, обещая взбодрить их новыми песнями. Убийца и девушка молчали. Каждый думал о чем-то своем. Каждый думал о чем-то общем.

– Сверни здесь, – сказал девушке убийца.

– Это же кладбище?! – изумилась она.

– Я знаю, – он забрал у нее ключи и велел выйти из машины. Где-то далеко шумел город. Где-то далеко была жизнь. Но не здесь.

– Какая тишина… – зачаровано прошептала девушка.

– Ты это о чем? – спросил убийца. – Разве не слышишь: город шумит, едут машины, лают собаки…

– Но не здесь, – сказала она.

– Всего лишь место скорби.

– Ты не прав. Здесь люди обретают покой, который не смогли обрести в жизни.

– Если только мертвые, – убийца улыбнулся. – А живые…

– Живые смирятся и забудут. Помнить будут только те, кто здесь лежит, ведь им ничего больше не остается, как вспоминать.

– Вспоминать что?

– Вспоминать, как жили и как умерли, – сказала девушка, и холодный порыв весеннего ветра всколыхнул бежевый подол ее плаща.

– А если это была насильственная смерть? – спросил ее убийца.

– Тогда они будут еще и ждать.

– Ждать чего?

– Когда умрет их палач.

8

Талый снег намочил колени. Убийца поднялся на ноги. Девушка в бежевом плаще «MaxMara» лежала на земле. Серые глаза смотрели в небо. В темное, безразличное небо. «Все кончено, – думал убийца. – Все кончено»…

9

Лунный свет падал на надгробные плиты. Поднявшийся ветер раскачивал деревья. Убийца шел между могил. Пять минут. Десять. Час…

Нет. Так не бывает!

Он открыл старую калитку. Железный скрип прорезал тишину. Могила была заброшенной, одинокой, забытой. Убийца подошел ближе. Фотография. Женщина. Бежевый плащ «MaxMara». Черные сапоги «Vernice Nera». Сумка «Longchamp».

– Этого не может быть! – сказал убийца, делая шаг назад.

– Может, – услышал он голос за своей спиной.

– Как это?! – спросил он, повернувшись к девушке, у которой час назад отнял жизнь.

– Не все в этой жизни поддается объяснению, – тихо сказала она.

– Но… Но ты же мертва! – выдавил из себя убийца.

– Да? – она пожала плечами. – Ну и что? Ты тоже мертв.

10

Убийца пятился назад, пока не уперся спиной в надгробие.

– Я жив! Я здесь и сейчас! – закричал он.

– И что? – спросила его девушка. – Я тоже здесь. И тоже сейчас, – улыбка тронула бескровные губы. – Но лишь для тебя…. Так же как и ты для меня… Но для других нас нет.

11

Убийца вспомнил Бога. Вернее губы вспомнили. Шепнули. А он… Он видел небо. Нет. Весь день был лишь иллюзией. Притворством жизни. Он умер там. У дома. Обманутый и преданный своим же сердцем…. И холод памятника за спиной. Без имени. Без фотографии.

– Кто похоронен здесь? – спросил убийца.

– Не ты, – услышал он. – Не здесь ты обретешь покой, – и девушка взяла его за руку. – Пойдем. Я отведу тебя туда, где твое место.

12

Все изменилось. Тени стали материальны. Воспоминания пришли за ним. И мертвецы покинули могилы, чтоб стать свидетелями действа…. Ну, а убийца… Убийца шел все дальше. Вглубь. Туда, где мертвецы почти истлели, а могилы поглотило время. Туда, где слышен плач был. И слышен был ужасный вой.

– Мы пришли, – сказала девушка. И куст терновый преградил дорогу им.

– Пришли куда? – спросил убийца.

– Туда, куда меня не пустят, – улыбка. Шаг назад. Ее, но не его.

– Не пустит кто?

Ответа нет. Еще одна улыбка.

– Там тебя ждут уже.

– Кто ждет?

– Те, кто просили привести тебя. Те, для кого ты тот, кто есть – убийца.

13

Убийца с ужасом смотрел вперед. Теперь он отчетливо видел эту границу, по которой стелился терновник. Здесь, где он стоял, все еще был март, шел редкий снег, и было тихо, а там, по ту сторону, была выжженная земля и тянущиеся к нему руки, жаждущие мести. Это была его расплата за жизнь. Это был его собственный ад, который он, создавал на земле изо дня в день.

Убийца закрыл глаза, в последний раз наслаждаясь тишиной. Хлопья крупного снега падали ему на лицо и, тая, стекали по щекам вниз, словно слезы, которых давно уже не было у этого человека. «Как же это прекрасно, – с грустью подумал он. – Как же это все прекрасно».

14

Она стояла и смотрела, как у ее ног умирает человек. Черная куртка «redoute creation». Из мягкой бараньей кожи. Синие потертые джинсы «Wyomimg». Прямого покроя из хлопка. Замшевые ботинки «Soft grey». С подошвой из эластомера и стельками на пористом каучуке…

История девятнадцатая (Дикие сердцем)

1

Неповоротливые корабли мирно раскачивались на волнах Средиземного моря. Подводные камни, рассекали водную гладь. Солнце нагревало прибрежный песок. Последняя лодка с ранеными пристала к берегу. Их уложили на носилки и унесли умирать в тень деревьев. Гребцы отложили весла и теперь вычерпывали из лодки кровь. Их черные спины лоснились от пота. Солдат торопил их, подгоняя плетью. Его друзья уже начали праздновать победу – там, не далеко от тени деревьев, где умирали раненые. Они хвастались своей отвагой и восхваляли мудрость консула… А гребцы все не могли вычерпать из лодки свежую, нагретую солнцем кровь.

Победа всегда окрыляет, по крайней мере, выживших, но сейчас, стоя на берегу, Децим чувствовал ее металлический привкус. Смерть и слава – они всегда идут бок обок.

– Ваши войны ждут указаний, центурион.

Скаевола – верный друг и хороший боец.

– Овидий осмотрел раненых?

– Да.

– Скольких мы потеряли?

– Около двадцати.

– Около двадцати… – Децим смотрел на выстроившиеся вряд римские корабли.

– Славная была победа.

Скаевола прижал повязку к обожженной щеке. Огонь не знает союзников. Сегодня, во время боя, когда пламя охватило карфагенский корабль, он первым перебрался на вражеский борт и начал рубить абордажные канаты, грозившие утянуть на дно вслед за карфагенским и римское судно. Трещало дерево, шипел человеческий жир. Живые факелы с выжженными глазами метались по палубе, ища спасительную воду. Прикованные цепями гребцы пытались освободиться. Они бились в кандалах, ломая конечности и сдирая мясо с костей. Один из римлян отрубил их надсмотрщику руку и тот, схватив свою конечность, бегал среди продолжавших сражаться воинов, заливая их своей кровью, пока чей-то клинок не вспорол ему брюхо… Рыбы. Сегодня это был их праздник. Семь сотен кораблей принесли им в дань тысячи тел. Дьявольский пир, окрыленный победой и омраченный скорбью.

2

Стоя на высокой стене Клупея, Бакари наблюдал, как римляне высаживаются на африканский берег.

– Скоро все будет кончено, – сказал он своему другу. Камай несогласно замотал головой. – Не спорь, – остановил его Бакари. – Жители не хотят войны. Они готовы сами перебить финикийцев и сдать город, лишь бы отделаться малой кровью.

– Но ведь мы и есть финикийцы!

– Нет, Камай. Мы лишь склоняем колени перед одними богами, но в остальном мы разные.

Они расстались спустя час, а через неделю их родной город пал. Крови действительно было мало, наверно поэтому она и не могла смыть тот позор, который чувствовал Бакари, наблюдая, как его народ превращают в рабов.

– Выход есть, – сказал ему Камай и бросил к ногам сердце убитого солдата. Бакари поднял его, чувствуя, как оно остывает на его ладони. Сердце врага. Зубы впились в сочную плоть. – Это будет дорогая цена, – сказал он другу. – Они убьют десяток наших братьев за одного своего.

– Не убьют. – Камай забрал у него сердце и присоединился к трапезе. – Не убьют, если мы будем мстить не здесь, не в городе. Я слышал, римляне отправляют манипулу на разведку.

– На разведку? – в глазах Бакари вспыхнул огонь. Губы изогнулись, обнажая кровавый оскал. – Надеюсь, Боги будут на нашей стороне, – прошипел он.

3

Расположившись под старым дубом, Децим велел устроить привал. За три дня пути по непроходимым джунглям, он потерял уже пятерых солдат. Глупо и непредсказуемо, словно сама природа восстала против захватчиков.

– Думаешь, мы когда-нибудь выберемся отсюда? – спросил его Скаевола.

– Думаю, да, – сказал ему Децим. Костер разгорался, прогоняя сгущавшуюся ночь. Центурион вспоминал Минор. Младшая дочь богатого купца обещала ждать, а что еще было нужно солдату, помимо этого обещания? Децим даже прикрыл глаза, вспоминая лицо избранницы. Темные, глубокие… Он вскочил на ноги и, выхватив меч, встал в боевую стойку. Истошный крик повторился.

– Это там! – закричал Скаевола, ныряя в заросли кустарника. Молодой гастат раскачивался на суку, содрогаясь в предсмертной агонии. Брюхо его было вспорото, и кишки опутывали ноги, словно окровавленные змеи. – Не думаю, что это сделали животные, – сказал Скаевола, озираясь по сторонам.

– Не думаю, что об этом стоит рассказать остальным, – сказал ему Децим, укладывая мертвого солдата на землю.

4

– Не думал, что они убивают друг друга, – сказал Бакари, отыскав спрятанного в зарослях мертвеца.

– Тем лучше для нас, – улыбнулся Камай.

Они остановились на ночлег, а утром, двинувшись в путь, нашли еще одного мертвеца. А затем еще одного и еще. Чем глубже манипул Децима уходил в джунгли, тем больше становилось жертв. Изуродованные, окровавленные, с застывшим ужасом в потухших глазах. Словно сами боги сошли с небес, дабы покарать чужаков… И проливалась кровь. Снова и снова.

5

– Не могу поверить, что они убили более двадцати наших воинов, – сказал Скаевола, когда им, наконец, удалось поймать Бакари и Камая. Копья пробили их черные груди, а мечи вспороли мускулистые животы… Но смерть по-прежнему шла по пятам за римлянами. Дожидалась ночи и забирала жизни. Новые и новые жизни. – Мы прокляты, – сказал Скаевола, когда нашел еще одного своего друга с оторванной головой. – Никто не может противостоять богам. Никто.

Даже вернувшись в Клупей, они не смогли сбежать от преследовавшей их смерти. Она вошла следом за ними и продолжила отнимать жизни. Карфагеняне осаждали город. Их стрелы помогали смерти собирать свой урожай. А потом на помощь стрелам пришел голод. Голод и болезни. Но даже когда римский флот забрал остатки армии Регула и попытался переправить их на Сицилию, смерть отказалась отпускать их.

– Боюсь, нам не удастся пережить этот шторм, – сказал Скаевола.

– Не бойся, – сказал ему Децим. – Даже если и не удастся. Не бойся.

Они стояли на борту корабля, а гигантские волны подхватывали крохотные судна и бросали их в морскую пучину. И где-то далеко, дочь торговца, ждала своего центуриона. И небо над ней было чистым. И не знала она, что приближается шторм…

История двадцатая (Глупая книга о надежде)

Взгляни на водную гладь. Видишь отражение? Это ты. Усталая и сбитая с толку, с мешками под глазами и багажом разочарований на плечах. Слышишь? Это завывает февральский ветер. Чувствуешь, как пробирается он под твое пальто, как лапает твое тело своими ледяными руками? Подними голову и посмотри на звездное небо. Вдохни полной грудью морозный воздух. Загадай желание. Какое? Ну, типа, что в другой жизни будет все иначе. Да. Теперь делай то, зачем ты сюда пришла.

Течение уносит твое тело. Холодный лед смыкается над головой. Твои глаза открыты, но ледяная вода слишком черная, чтобы разглядеть в ней хоть что-то. Думаешь, это смерть? Нет. Ты все еще жива, вопреки всем законам.

Слышишь? Кто-то читает по тебе молитву. Нет. Ни кто-то. Это ты читаешь молитву. Твои губы шевелятся, рождая слова, которые ты помнила, когда была еще совсем юной. Сделай вдох. Рыбы тоже умеют дышать. Теперь ты одна из них. Плыви!

Видишь? Кто-то встречает тебя в этом новом мире. Протяни к нему руки. Он познакомит тебя с остальными. Видишь сотни глаз? Они все смотрят на тебя. Десятки уродливых тварей. Нет! Присмотрись! Они прекрасны! Теперь слушай. Слышишь, как льется музыка? Это вальс. Нет, нет! Не смей отказывать этому красавцу. Потанцуй с ним. Дай ему шанс тебе понравиться. Позволь ему вести. Позволь ему стать твоим господином. Не сопротивляйся. Вы опускаетесь на дно, в его дом. Его уродливые дети… Нет, ты уже давно начинаешь разбираться в красоте этого мира. Его прекрасные дети вальсируют рядом с вами. Он ведет тебя в спальню. Закрывает за вами дверь. Здесь нет кровати, но зачем вам кровать, когда можно вальсировать вечно.

Теперь рожай. Отложи икру и оберегай ее, пока не появится потомство. Твой супруг. Он плавает где-то рядом. Его дети. Они отвлекают тебя. Они хотят полакомиться твоим потомством. Беги! Спасайся! Теперь ты добыча. Слышишь, как щелкают пасти за твоей спиной? Голод. Нет, нет! Проходи мимо. Проплывай мимо! Там, за толщей льда, нет для тебя больше жизни. Червяк на крючке извивается. Он выглядит слишком аппетитно, чтобы поддаться искушению. Ам! И кто-то тащит тебя наверх. Извивайся! Бейся в агонии! Сталь разрывает плоть. Твое лицо изуродовано навеки, но ты жива. Ты плывешь дальше. Слышишь вальс? Нет. Теперь ты слишком умна, чтобы повторять свои ошибки. Это не подводный мир. Это жизнь, которая не знает границ. Ничто не вечно. Ничто не повторится.

Видишь? Еще одни город. Еще одна попытка. Еще одно бегство. Нет. Твоя жизнь не здесь. Бог! Кричишь ты, а кто-то говорит: «Давай потанцуем». Ты позволяешь ему обнять себя, но ты не слышишь его голос. Чья-то песнь зовет тебя. Слушай! Слушай внимательно, но не придавай значения словам. Все относительно. Все условно.

Богиня Скифских стран…

О, как сладки эти слова! И ты летишь на их зов! А он…

Он пишет. Он творит. Ночь бьется в его окна, как морские волны о скалистый берег. Он хочет спать, но сон давно уже ему не друг. Они враги. И бестелесный мрак его бесполая любовница. День не признает эту связь, а ночь им не простит предательство.

Та-та-та-та-та-та

Ты скачешь в табуне, и белые лошади трутся о тебя своими боками. Стучат копыта о сухую землю. Ты смотришь вдаль, но не видишь того, чей голос, как бальзам на раны. Долой условности, долой стереотипы! Бежать вперед – вот, что имеет смысл. Его слова твой мир рисуют. И ты мечтаешь лишь о том, чтоб отплатить ему свей любовью. Но нет. Ты падаешь и превращаешься в змею. Ползешь между камней и сучьев. И солнца нет. Кругом лишь темень. Деревья вековые затмили кронами все небо. Ты плачешь. Кто-то говорит: «Станцуем, прелесть?». Уродцев хоровод, и ты уже одна из них. И снова не уродцы вовсе, а красавцы. Но голос, будь он проклят, снова душу рвет.

Та-та-та-та-та-та

И ты не знаешь, где он, но идешь по зову сердца. Быть может, проклят он? О, как бы ты хотела знать ответ! И за ответом ты готова опуститься на дно морей, подняться в небо и заглянуть в чертоги Бога. И вот ты – птица. Ты летишь на свет, а шквальный ветер играть в судьбу пытается с тобой. Другие птицы падают, и падаешь ты сними, чтобы подняться вновь и сверху посмотреть, где твой избранник. Но голос милый столь молчит. Ты думаешь: «Уж не пустился ль за тобою вслед он». Но нет, вновь строки нежные коварный ветер до тебя доносит, искажая суть, но сути нет. Ты знаешь, слушать нужно сердцем.

Та-та-та-та-та-та

Нет времени. Ты потеряла счет, пускаясь в тяжкие, чтобы пройти необходимый путь. Упасть в объятия. О, Бог! Кто мог быть столь жесток, чтоб написать твою судьбу столь яркой краской?! Ты падаешь в объятия… Красавец или урод? Ты и сама уже не знаешь, кто ты. Сил нет. Передохнуть часок, потом лететь, бежать, ползти. Не сгинуть лишь бы. Лишь бы не упасть так низко, где голос слышать ты уже не сможешь.

Моя любимая…

«Будь честен, нареченный! А если лжешь, тогда соври так честно, чтобы поверила тебе я!».

Та-та-та-та-та-та

Теперь скажи, во что ты веришь: в Бога иль в Любовь? Создатель мудр, нареченный глуп, но страстен. То, что простит один, другой простить не сможет. То, что создаст один, другой за миг разрушит.

История двадцать первая (Горящие изнутри)

Ангел там, где он действует.

Иоанн Дамаскин

1

Двери высотки распахнулись, и объятый пламенем человек выбежал на улицу. Патрульный Джонсон ударил по тормозам. В багажнике должны быть огнетушитель и одеяло. Размахивая руками, человеческий факел бежал по лестнице вниз. Джонсон сорвал предохранитель и направил белую пенящуюся струю в самое сердце этого живого костра из плоти и синтетической одежды. Где-то, на верхних этажах, женщина, с горящими глазами, поднялась с кровати и подошла к окну. Стекло оказалось слишком хрупким. Ветер подхватил ее тело, растрепав густые черные волосы. Осколки битого стекла уже падали на землю, и Ивона слышала их звон. Джонсон запрокинул голову. Еще один огненный ком падал с небес. Пламя сорвало с девушки одежду, обнажив ее смуглое тело. Ветер небрежно сжимал ее полные груди, словно невидимые руки искушенного любовника. Языки пламени ласкали безупречную кожу. Из черных как ночь глаз катились слезы. Узкие губы изогнулись в хищной плотоядной улыбке. Длинные ногти впились в ладони, словно ища простыни, которые можно сжать за секунду до того, как тело взорвется оргазмом. Все это Джонсон увидел за какое-то мгновение, а после… После огромные крылья застлали небо. Битые стекла продолжали падать, а объятая пламенем девушка улетала в небо, рассекая своим светом ночь, полая мгла которой смыкалась за ней, словно желая скрыть эту безупречную нагую красоту.

2

Отбросив огнетушитель, Джонсон накинул на горящего мужчину одеяло, гася оставшиеся языки пламени. По рации сказали, что скорая выехала. Лежа на спине, незнакомец смотрел на Джонсона и что-то говорил.

– Все будет хорошо, – пообещал ему коп. Битые стекла хрустели под ногами, напоминая о том, что он видел пару минут назад. Здесь он уже ничем не мог помочь, но там, наверху… Джонсон запрокинул голову. Всего лишь ночь. Запах жареного мяса вгрызался в ноздри. – Все будет хорошо, – снова сказал Джонсон незнакомцу. Двери, из которых выбежало это живое барбекю, были все еще открыты. Джонсон поднялся по лестнице. Вошел в холл. Неоновые лампы моргали. Жир и остатки сгоревшей одежды вели мимо лифта. Джонсон поднялся на восемнадцатый этаж. Дыхание его было ровным. Мысли собраны. Запах горелой плоти был уже едва уловим. Джонсон остановился возле двери с номером 1564. Остаток запеченной кожи прилип к дверной ручке. Джонсон достал платок и осторожно повернул ее. Одноместный номер, не заправленная кровать, запах секса и женских духов. Единственное окно было разбито, и ветер колыхал белые шторы, превращая их в сказочные паруса невидимых кораблей. Джонсон отыскал на стене выключатель. Щелк. Лампы заморгали, зажглись на мгновение и погасли. Фонарик. Кровать. Влажные простыни. Джонсон вспомнил девушку, которую видел. Она была здесь. Ее красота радовала эти стены. Ее стоны дополняли скрип этой кровати. Ее пот все еще на этих простынях. Джонсон выглянул в разбитое окно. Красные мигалки неотложки светились где-то далеко внизу. Недокуренная сигарета все еще дымилась в пепельнице. На белом фильтре остался след от темно-красной помады. Бумажные спички с названием ночного клуба лежали рядом. Неоновые лампы заморгали, зажглись и снова погасли. Джонсон мотнул головой. На мгновение ему показалось, что комната стала меньше, сжалась, выдавливая его из своих владений.

– Какого черта? – Он снова тряхнул головой. Несмотря на открытое окно, он чувствовал, как пот покрывает его тело. Теплый, просачивающийся сквозь поры. Секс, духи, сигарета – все было слишком настоящим. Даже окно и девушка с горящими глазами… Но, тем не менее, этого не могло быть. Так не бывает!

3

Джонсон спустился на лифте вниз. Вышел на улицу. Неотложка все еще стояла возле его машины. Одеяло и огнетушитель валялись на лестнице. Бригада врачей курила, травя анекдоты. Джонсон подошел к ним и спросил про обгоревшего мужчину.

– Мы бы тоже хотели знать, – сказал начинающий сидеть врач.

– Знать что? – Джонсон заглянул в кабину неотложки. Никого. Он чувствовал косые взгляд на своей спине. Чувствовал, как пот, теплый минуту назад, становится холодным и липким. Еще одни тупой анекдот водителя. Еще один смех и какая-то шутка. Желудок предательски сжался. Кто-то дружески похлопал его по плечу.

– Со всеми бывает, – сказал седеющий врач. Шофер отпустил какую-то шутку по этому поводу, и Джонсон тупо засмеялся вместе со всеми. Он знал, что он видел четверть часа назад и знал, что сейчас ничего этого нет.

4

Джонсон принял душ и лег в кровать. Дети спали. Жена шептала какие-то банальности сквозь сон. Секс, запах духов и тлеющая сигарета – ему все еще казалось, что он в той комнате с разбитым окном, где ветер раздувает шторы, а влажные простыни хвастают тем, что пропитались потом безупречно красивой женщины. Бумажные спички с названием ночного клуба. Джонсон все еще держал их в руке. Безупречность. Он взял телефон и набрал номер этого клуба.

– Хотите узнать адрес? – спросил его женский голос.

Сомнения длились не дольше мгновения.

5

Давать советы безумцам хорошо до тех пор, пока это безумие не поселится и в вашем разуме. После – вы уже один из них.

Джонсон заказал двойной «Джек Дэниэлс» и стал ждать. Две стриптизерши с потухшими глазами обхаживали металлический шест. Джонсон дал одной из них десятку. Она сняла лифчик и запустила пальцы под полоски стрингов. «Джек Дэниэлс» обжог рот и согрел желудок. Мысли невольно вернулись к недокуренной сигарете и следам помады на ее фильтре. Влажные простыни, духи, секс… По спине Джонсона снова покатились капли теплого пота. Он узнал бы ее из тысячи темноволосых и кареглазых. Она сидела за барной стойкой, и ее взгляд, подернутый какай-то усталой поволокой, был устремлен в пустоту. Выглядела ли она желанной? О, да! Полные груди натягивали блузку, подчеркивая торчащие соски. Черные чулки на длинных ногах. Короткая юбка. Приоткрытый рот, словно чьи-то невидимые губы нежно целуют ее. И этот взгляд! Да, теперь Джон видел, что это не усталость. Скорее истома, страсть, желание. Он поднялся и подошел к ней. Она была высокой. Выше него, по крайней мере, на каблуках.

– Не твое? – спросил ее Джонсон, протягивая бумажные спички с названием клуба. Ее губы вздрогнули. Все та же хищная плотоядная улыбка, которую он видел сегодня ночью у девушки, выпавшей из окна. Она оторвала спичку, зажгла ее, прикурила сигарету и сказала, что ее зовут Ивона. – Кэл, – представился Джонсон, не сводя глаз с накрашенных темной помадой губ, обхвативших белый фильтр.

– Закуришь? – Ивона достала еще одну сигарету, но протянула Джонсону ту, которую курила. Еще один глоток Джека Дэниэлса. Джонсон поморщился и затянулся сигаретой. Выдохнул. Облизал губы. Вкус помады показался ему сладким. – Хочешь переспать со мной? – спросила Ивона. Джонсон снова облизал губы и сказал: «Да».

6

Они поднялись по лестнице и вошли в холл. Сегодня Джонсон уже был здесь. Сегодня на этих ступенях сгорел человек, которого нет. Сегодня из окна номера, в который привела его сейчас Ивона, выпала девушка, которой тоже не было. Ничего этого не было и сейчас нет. Лишь только поцелуй. Лишь только пот и тихие стоны. Джонсон сорвал с Ивоны одежду. Ивона расцарапала ему грудь и прокусила губу. «Все это – безумие», – успел подумать Джонсон, но сейчас оно было важнее всего на свете…

7

И вот они лежат в постели. Влажные простыни прилипают к разгоряченным телам. Маленькая комната насквозь пропахла сексом и духами Ивоны. Она одевается, а Джонсон спрашивает ее:

– Ты кого-нибудь любила?

– Когда-то, – говорит она и продолжает одеваться.

– А сейчас? – Джонсон закуривает сигарету.

– Сейчас каждый раз.

Ивона забирает у него сигарету, делает затяжку и целует его в губы. Ее огонь обжигает ему рот. Сильнее. Еще сильней. Джонсон падает на пол и хватается за горло. Пламя пробирается ему в желудок. Заполняет все органы и с потом вырывается наружу. Бежать! Джонсон не думает. Ноги сами несут его куда-то. По лестнице. Вниз. Первый пролет, второй, третий… Он распахивает двери и выбегает на улицу. Скрипят тормоза патрульной машины. Темнокожий коп бежит к нему навстречу. Срывает с огнетушителя предохранитель. Джонсон кричит ему, чтобы тот проваливал. Коп не слышит его. Джонсон не слышит его. Реальность становится слишком хрупкой. Слышится звон бьющегося стекла. Осколки падают на тротуар. Нет будущего. Нет прошлого. Все в настоящем. Память, фантазии, мечты. Джонсон – коп. Джонсон – любовник. Сейчас есть лишь огонь. Он горит в глазах летящей вниз девушки. Много огня. Ивона вспыхивает, подобно факелу. Ветер срывает лоскуты истлевшей одежды. Джонсон поднимает голову, а Ивона, превратившись в огромную птицу, взмахивает крыльями и улетает куда-то прочь. Улетает куда-то. Улетает…

Джонсон садится в машину и едет домой. Слишком долгий день. Слишком безумная ночь. Еще один взгляд в небо. Теперь закурить. Странно, почему на губах вкус помады? Неважно. Где-то все еще есть люди, которые тебя ждут.

История двадцать вторая (Отражение)

Остров. Океан. Одиночество… Человек. Один человек. И никого вокруг… Сначала он верит, что его спасут. Верит, что однажды увидит на горизонте парус, разожжет большой костер, и его заметят… Но паруса нет. И он один. И тогда человек перестает изучать море и начинает изучать остров. Искать тайны, понимать причины. Он забирается на самые высокие горы и спускается в самые глубокие пещеры. Он исследует жизнь вокруг себя и составляет карты. Но однажды человек находит нечто удивительное. Оно спрятано в древней пещере, которая находится недалеко от самой красивой реки. Рисунок. Он выбит в камне. Человек смотрит на него и понимает, что творение это создано таким же, как и он сам. И это значит, что он не единственный, кто живет здесь. И человек начинает искать. С новыми силами, забыв о горизонте и белом парусе. Но на острове никого нет кроме него. И тогда он снова возвращается к оставленному рисунку. Смотрит на него и пытается разобраться в череде дат и чисел. Наделяет их важностью. Приписывает к ним события. Пытается разобраться в значениях. Ведь все это неспроста. Ведь все это оставлено для него и только для него. И он уже видит в этих числах календари и пророчества. Вспоминает то, что было и говорит: «Да эти рисунки знают обо всем». И он так сильно хочет верить, что даже понимает язык, на котором оставлено ему послание. Читает на нем и ждет последней даты, которой заканчивается найденный им календарь. Ждет страшного пророчества, обещанного ему. Иногда боится. Иногда высмеивает свои страхи. Но все-таки ждет. Потому что он устал от одиночества. Устал жить один на этом крохотном острове, где не осталось тайн. И вот когда наступает последний день, человек выходит на берег и ждет конца. Конца всему. Но ничего не происходит. Лишь волны выносят на берег старое зеркало. Человек поднимает его и видит свое отражение. И больше ничего. И возвращается человек в свою пещеру и пишет под датой конца, что встретился с самим собой. А после, много-много лет спустя, другой одинокий человек находит эту пещеру и ждет даты, когда он должен встретиться с самим собой. Ждет и пытается понять, что это значит. И дополняет календарь своими записями и наблюдениями. И разрастается история, оставленная в пещере. И новые одинокие люди пытаются понять ее смысл… И так было всегда. И так будет всегда. Будет до тех пор, пока вертится наш мир…

История двадцать третья (Часы ночи (Так восходит солнце))

Когда тебе нечего делать, всегда можно предаться надеждам.

Роджер Желязны «Двери в песке»

Час первый

«Все. Конец», – думаешь ты, глядя на пару судебных приставов, застывших на пороге твоего дома. Мужчина и женщина. В дорогих костюмах, сшитых, скорее всего, на заказ. Наверное, с Земли. Да. Там у тебя больше всего долгов. Хотя, может быть и местные. На Марсе тоже не сладко.

– Ты знаешь свой знак зодиака? – спросила как-то Кэнди. Ты сказал: «Нет». Она выбросила мороженое в урну и побежала к информационной панели, чтобы вернуться, сообщив тебе, что ты – овен. – А Марс – это твоя планета! – хихикнула она. – Так что здесь у тебя все будет по-другому.

Но по-другому не вышло. Вообще ничего не вышло. Даже Кэнди и та укатила куда-то с местным собачником и парой кудрявых пуделей, не оставив даже записки. Лишь недокуренная сигарета все еще дымилась в пепельнице, сверкая пурпурной помадой на белом фильтре, словно искушая тебя попытаться догнать ту, что только что ушла. Но ты просто лежал. Лежал и слушал, как за окном урчит мотор старого «Плимута», и тявкают Пудели на заднем сиденье. Какая разница? Что это меняет? Все когда-нибудь уходят. Все когда-нибудь кончается… «Кэнди!» – кричал ты, сбегая по лестнице. Вниз. На улицу. Но от Кэнди уже ничего не осталось. Даже пудели и те были более внимательны, чем она, наложив на тротуаре две идентичные кучки дерьма… «Нет. Все лучевое оружие закончилось», – сказал уличный торговец и предложил ржавый «парабеллум». «Он хоть стреляет?» – спросил ты. «Зато тяжелый», – пожал плечами торговец. Ты взвесил его на ладони и кивнул. «А история?». «Какая история?» – спросил торговец. «Ну, у каждого пистолета должна быть история», – ответил ты. «Девять миллиметров – вот его история», – оскалился торговец, вываливая на прилавок четыре патрона. Ты заплатил ему триста кредитов и еще два скормил информационной панели, за адрес собачника. Оставил ржавый «мустанг» на тротуаре и постучал в дверь. Никто не открыл. Достал «парабеллум» и четыре раза от души саданул рукояткой по косяку, скалывая глянцевую поверхность. «Бабах!» – громыхнул «парабеллум». Вылетевшая из ствола пуля разбила фонарь, осыпав тебя градом осколков. В ушах зазвенело. Сердце вздрогнуло и остановилось. Четыре патрона все еще лежали в кармане. «Чертов торговец!». Завывая сиреной, к дому подкатила машина служб правопорядка. Два лучевых пистолета нацелились тебе в грудь. «Я не хотел ни в кого стрелять», – сказал ты офицеру в участке. «Триста кредитов, – сказал он, – и я тебе охотно поверю». «Пистолет отдай», – сказал ты, отсчитывая деньги. «Гантель купи, и то пользы больше будет», – посмеялся он. Ты вышел на улицу и поймал такси. Вернулся к дому собачника. Дождался ночи, разбил окно и пробрался в дом. Ярко-красное платье Кэнди лежало на не заправленной кровати. То самое платье, которые ты купил ей в Прерии. Чуть выше помада и косметичка. На зеркале над кроватью пурпурный отпечаток губ. На тумбочке журналы по содержанию редких видов собак. Они что читали их перед сексом? Черт! Ты сел в кожаное кресло и закрыл глаза. Да. Самое время подумать и переосмыслить прожитое…

Час второй

– Вы Сержи Плант? – спрашивает тебя мужчина в спортивном костюме. Вспоминаешь судебных приставов и думаешь, что день только начинается. – Выйдите, пожалуйста, из машины, – говорит мужчина.

– Сколько я вам должен? – спрашиваешь ты.

– Уже нисколько, – говорит он, садится в твой мустанг и уезжает. Стоишь в клубах пыли, вспоминаешь «парабеллум» и кричишь мужику, что в следующий раз пристрелишь его, если попробует сунуться к тебе. Но следующего раза не будет. В карманах восемнадцать кредитов и копия расписки, которую дали тебе приставы. Может сбежать на Сатурн? Скармливаешь информационной панели два кредита и узнаешь стоимость билета. «На кой черт мне твой «парабеллум»? – спрашивает уличный торговец. Говоришь, что три дня назад он был его. «И что?». «Забери назад», – говоришь и объясняешь, что нужны деньги на билет. «Тридцать кредитов», – говорит он. «Я брал за триста», – говоришь ты. Он пожимает плечами. Возвращаешься в квартиру собачника. Холодильник пуст. «Мог бы хоть пожрать оставить», – говоришь его улыбающейся фотографии. Вспоминаешь Землю. Вот там у тебя была настоящая женщина и настоящая жизнь. Достаешь «парабеллум». Да. А сейчас у тебя ничего уже кроме него нет. Если бы тебе хоть чуть-чуть повезло на Земле. Или здесь, в Прерии. Ведь ты же никогда не играл по крупному. Да ты бы вообще никогда не сел бы за стол, будь альтернатива местным шахтам, да рудникам на Земле! Но альтернативы не было. Никогда не было. И ни одна ставка не стала удачной! Черт! И все ушли. Даже Кэнди. С каким-то собачником… Чтоб ему пусто было! Лежишь на кровати и смотришь брачные игры марсианских бульдогов. Думаешь о собачнике и улыбаешься. Его что, все это заводит? «Сука!» – мысленно посылаешь привет Кэнди, и улыбка становится шире. Если бы тебе повезло хоть раз, то все было бы иначе. Не так повезло, как в тот день, когда ты купил Кэнди это чертово красное платье, которое сейчас лежит рядом с тобой, а по-настоящему. Так, чтобы «Раз!» и ты уже хозяин своей жизни. И все двери, открываются, впуская тебя великолепного, и все женщины улыбаются тебе… Всего один шанс. Один маленький шанс…

Поднимаешься с кровати и переполняемый надеждой идешь в зал игровых автоматов. Черная полоса не может длиться вечно. Сегодня тебе повезет. Обязательно повезет… Но снова везет кому-то другому. Прощай, Сатурн! Прощай, жестокий мир! Идешь по ночному городу и думаешь о жизни. Может, собачник уже не вернется? Может это и есть шанс? Продашь его дом. Погасишь долги. Или же ну к черту долги! Поедешь в Прерию, поставишь все на одно число, и пусть случай решает твою судьбу. А что потом? Потом можно будет выкупить дом собачника, рассчитаться с догами и улететь на Сатурн. Терять-то все равно нечего!

Час третий

Желудок урчит. Открываешь банку собачьих консервов и ешь. «В общем даже и ничего», – думаешь ты. Запиваешь консервы стаканом холодной воды. Кубики льда ударяются о зубы. На кой черт ты добавил их в стакан?! Пожимаешь плечами. Смотришь на телефон и ждешь звонка от Феликса. «Собачник убьет тебя, если ты заложишь его дом», – сказал он часом ранее. «У меня есть «парабеллум»», – сказал ему ты. «Попробую помочь», – сказал он. И вот ты сидишь, запивая собачьи консервы водопроводной водой, и ждешь звонка. Сигарет нет. Может, что-то осталось в пепельницах? Точно. Осталось. Кэнди никогда не докуривает. Табачный дым смешивается со вкусом помады. Вспоминаешь поцелуи Кэнди. Если особенно не заморачиваться, то с ней было в общем даже и ничего. Как, впрочем, и с любой другой до нее. И будет после. Определенно будет… «Дзынь». Поднимаешь трубку так быстро, как только можешь. «Что за звуки?» – спрашивает Феликс. «Брачные игры марсианских бульдогов», – говоришь ты. «Ты что больной?» – спрашивает он. «Это собачника», – говоришь ты. «Ну так выключи, а то у меня тут люди ходят!». Убавляешь звук, спрашиваешь: «Так лучше?». «Немного». Пауза. Думаешь о Прерии. Может, там, за столом, ты даже встретишь собачника и Кэнди. «Я сплю с твоей бабой!» – скажет он. «А я играю на твои деньги!» – скажешь ты, хотя нет, не скажешь. Ты ведь планируешь провернуть все, пока его нет. Ладони потеют. «Дом уже заложен», – говорит Феликс. Молчишь. Молчишь и думаешь, что это, наверное, тебе показалось. Как удар грома средь ясного неба. Нет. Не может быть. Скорее всего, где-то что-то упало, вот тебе и показалось, что это гром. Определенно показалось. «Ты меня слышишь?» – спрашивает Феликс. «Нет. Извини. Что ты сказал?». «Дом уже заложен». Черт! Не показалось. «И что теперь?». «Откуда я знаю», – говорит Феликс. «Что мне делать?!». – Кричишь ты. «У тебя есть «парабеллум»». – Он вешает трубку. «Это не честно, – говоришь ты гудкам. – А как же надежда? Последний шанс?». Но гудки молчат. Гудкам все равно. «Есть «парабеллум»». Бросаешь трубку. Нет. Подожди. Осторожно положи на рычаг. Вдруг Феликс перезвонит. Чертов пройдоха! Наверное, хочет снизить цену. Ладно. Ты согласен. Пусть заберет себе треть… Пять минут… Пусть забирает половину… Десять… «Феликс?» – спрашиваешь ты, прижимая трубку к щеке. «Нет, это не шутка, – говорит он. – Нет, ничего нельзя придумать». Снова гудки. Почему собачник не мог оставить пару сигарет?! Ну, хотя бы в знак признательности! Черт! Вспоминаешь пепельницу на кухне. Да! Ты знал, что совсем не везти не может! Закуриваешь почти целую сигарету. Дым успокаивает. Достаешь «парабеллум». На кой черт ты его купил?! Представляешь триста кредитов. Если поставить на самую дряхлую лошадь, то это примерно тридцать к одному. Три на три – девять, да еще три нуля… Ого! Да ни одна Кэнди не стоит этих денег! Черт! Какой же ты идиот! Такой шанс, а ты прошел мимо! И что теперь? Даже продать больше нечего. И тот торговец! «Тридцать кредитов за «парабеллум»». Нашел дурака! В животе снова что-то урчит. Но уже не голод. Чертовы собачьи консервы! Сидишь на унитазе и пытаешься зарядить «парабеллум». Нет, ну один-то раз он уже выстрелил! И то как-то по-идиотски вышло. Вообще все как-то по-идиотски. Вся жизнь. Моешь руки, идешь в спальню и ненавидишь счастливых марсианских бульдогов. «Щелк». Что это? Осечка? Проверяешь предохранитель, прижимаешь дуло к виску и снова жмешь на курок. «Щелк». Да что за жизнь такая?! «Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!». «Зато тяжелый», – вспоминаешь слова торговца. Сжимаешь «парабеллум» и метишься рукояткой себе в висок. «Бабах». Люстра осыпается хрустальными брызгами. Голова болит. Соседи разбужены. «Шло бы все к черту! – говоришь и ложишься на спину. – Шло бы все к черту, – подушка мягкая и ты сонно зеваешь. – Шло бы все…».

Час четвертый

Утро. Просыпаешься и выходишь на улицу. Никого. Ни одной души. Брошенная тележка с горячими сосисками брызжет ароматом аппетитных запахов. Продавца нет. Деньги в открытом ящике. Тринадцать кредитов. Оглядываешься по сторонам. Может же и тебе когда-то повезти, в конце-то концов! Прячешь деньги в карман и идешь дальше. «Нужно было взять сосиску», – думаешь ты, вспоминаешь тринадцать кредитов и представляешь двадцать, а то и тридцать сосисок, которые ты сможешь купить теперь. И сигареты! И бутылку пива! Холодного, марсианского пива. Бар «Лагуна» открывается в десять. Смотришь на часы и дергаешь дверь. Закрыто. А говорят еще, что это ты безответственный! Идешь дальше. Плевать на «Лагуну». Ты вправе тратить свои деньги там, где тебе хочется. Если ты там, конечно, уже не должен. Черт! И почему в такие моменты получается, что ты должен везде и всем?! А там, где не должен, нет хорошего пива. Останавливаешься, реагируя на кисло-сладкий запах солода. Откуда это? Ступени уходит вниз. Спускаешься. Дверь открыта. «Эй, есть тут кто?» – кричишь, ударяя ладошкой по барной стойке. Тишина. Ни посетителей. Ни официантки. Ждешь пять минут. Сигареты на прилавке. Пиво в холодильнике. Тарелка с тунцом на подносе, который стоит прямо перед тобой. «Кто-нибудь?! – кричишь ты еще раз, но уже не так громко. – Я поем, а потом заплачу, – говоришь очень тихо. Берешься за поднос. А какого черта?! – И сигареты возьму! – говоришь. – И пиво». Все. Сидишь за столом и куришь. Сытый. Холодное пиво греет руку. Не жизнь, а сказка. Может еще бутылочку? Да, пожалуй. И снова никого. Мимолетные сомнения тонут в бутылке. Какие, интересно, здесь цены? Изучаешь меню. Десять кредитов, как ни бывало. Или же нет? Что если ты просто встанешь и уйдешь? Может, все просто празднуют чье-нибудь деньрождение на кухне и забыли закрыть дверь? «Я ухожу», – говоришь ты очень тихо, почти шепотом. Поднимаешься по ступеням и выходишь на улицу. Все? Никто не бежит за тобой и не требует десять кредитов? Вот бы так каждый день! А может это знак? Знак, что черная полоса закончена и теперь к тебе вернется все, что ты потерял? Заходишь в зал игровых автоматов. Машины пиликают, переливаясь яркими цветами. Не стоит играть утром. Посетителей нет, а ночную выручку извлекают часов в шесть. Но какого черта?! Тебе же сегодня везет! Скармливаешь автомату один кредит. Мимо. Еще один. Вишенка. Вишенка. Вишенка. Уже что-то! Утраиваешь ставку. Почти. А ну-ка еще раз! «Проклятый автомат!» – бормочешь ты. За спиной хлопает дверь. Посетитель? Нет. Всего лишь ветер. Ну, давай же! Невезение кончилось… Выходишь на улицу и думаешь о проигранных кредитах. Может, ты просто что-то не правильно делаешь? Может, стоит купить лотерейный билет один к тысячи? Или к десяти тысячам? Удача, она ведь такая странная штука. Возвращаешься в зал игровых автоматов. Говоришь: «Мне нужен билет за пять кредитов». Подходишь к кассе. Сколько там? Кредитов сто? Может больше? «Один билет», – говоришь ты, оглядывая пустое помещение. Хватаешь деньги и бежишь. Кровь стучит в висках. Легкие разрываются. Кричишь, что сдаешься. Закрываешь глаза и ждешь. Минута. Вторая. Третья. Да. Похоже, сегодня действительно твой день. Разжимаешь кулак и пересчитываешь деньги. Восемьдесят кредитов. Не густо. До Сатурна, явно не хватит. Но утро какое-то странное. Определенно странное. Ни ревущих машин, ни вечно бегущих куда-то людей. Лишь несколько аварий, да и до тех, похоже, никому нет дела. Может, всех эвакуировали, пока ты спал? Ладони потеют. Сердце бьется сильнее. Где-то здесь был банк. Только бы успеть найти, пока о тебе не вспомнили. Бежишь по улице, чувствуя, как открывается второе дыхание. Перепрыгиваешь через две-три мраморных ступени сразу. Распахиваешь двери. Рай! В открытом хранилище гуляет сквозняк, шелестя кредитами. Деньги в мешок. Мешок на плечо. Теперь в космопорт. Сатурн ждет тебя. Сатурн улыбается тебе. Может, Кэнди была права? И Марс действительно твоя планета? Но в космопорте никого нет. Ну, точно! Они же эвакуированы! Смеешься. Скорее всего учебная тревога. Завтра все вернутся, и ты сможешь улететь. Утром. Пока никто еще ничего не понял. А если они уже знают? Может вернуть деньги и сказать, что это недоразумение? Идешь по пустой улице и пытаешься взвесить все за и против. Вернуть? Оставить? Вернуть? Оставить? Вернуть? Подходишь к банку и понимаешь, что не можешь. Даже если о тебе узнают, где они тебя найдут? Дома у тебя нет. Машину забрали. Никто ведь не подумает, что ты можешь быть у собачника?! Нет. Никто. А уж он точно вернется не скоро. Может ему вообще повезет в Прерии и он навсегда останется там. Да. «Удачи тебе, собачник!» – от души говоришь ты, заходишь в магазин и складываешь в тележку запас продуктов. Пусть ищут сколько угодно. Тебе плевать!

Час пятый

«Странно все это», – думаешь ты, бродя по пустому городу. Три дня. Пять. Десять… Что-то не так. Определенно не так. Может, угнать машину? Вон ту, например? Смотри, какой лоск! Да и ключи в замке зажигания. Садишься и выезжаешь со стоянки. Теперь забрать деньги из дома собачника. Видишь? В багажнике еще много места. Может заехать в банк и набрать еще? Выпей бутылку пива и подумай. Нет. Пожалуй, лучше не наглеть. Заправить полный бак и оставить этот странный город за своей спиной.

Час шестой

Большой одинокий Марс! Президентский номер в Прерии не радует. Ты побывал даже в овальном кабинете. И ничего. Нигде. Никого. Ты один. Электронный крупье пожимает руку и благодарит за игру. Восемнадцатый джек-пот ничего уже не значит. Играет музыка. Небо заливают фейерверки. Что будет через пять, через десять лет? Все сгниет. Все придет в упадок. Ты пытался связаться с Землей, но тебе никто не ответил. И глупо надеяться, что связь не удалась из-за твоей ошибки. Земля безлюдна. Сатурн безлюден. Марс безлюден. И ты один. Один в этом огромном мире.

– Господи! – орешь ты, срывая горло.

– Ой, да ладно! – скрипит кто-то за твоей спиной. Ты оборачиваешься. Видишь демона и спрашиваешь: «Я спятил?». – Спятил?! – грустно удивляется демон. Длинный красный хвост щелкает по пыльному полу. Ты протягиваешь руку и прикасаешься к нему. Мягкий. Теплый.

– Рога настоящие? – спрашиваешь демона.

– Рога-то? – он тяжело вздыхает. – Настоящие.

– И хвост?

– И хвост, – еще один вздох.

– Ну, дела! – ты качаешь головой. Обходишь вокруг демона. Он сидит в позе мыслителя и ждет, пока ты налюбуешься им. – И что теперь? – спрашиваешь ты.

– Откуда же я знаю, что теперь, – разводит руками демон и смотрит на тебя как-то пытливо, с надеждой. – Ты ничего не хочешь сказать, Сержи?

– Сказать? – спрашиваешь ты. – То есть, покаяться в грехах?

– Да зачем мне твои грехи, – разводит он руками. – Скажи лучше, куда делись все люди?!

– Так ты тоже не знаешь? – спрашиваешь ты. Демон обреченно бьет себя ладонью по лбу.

– Все! – говорит он. – Конец!

– Чему конец? – спрашиваешь ты.

– Всему! – он качает рогатой головой. Сидит и смотрит себе под ноги. – Искушать некого. В аду забастовки. Черт знает что! – он поднимает голову и смотрит тебе в глаза. – Ты, правда, не знаешь, что случилось?

– Нет, – говоришь ты, и даже как-то немного жалеешь его. Такой печальный взгляд.

– Плохо, – вздыхает демон. – Очень плохо.

– Да, ладно, – пытаешься ты подбодрить его. – Не отчаивайся. Все будет хорошо.

– Не будет! – он бьет копытом об пол. – Как жить дальше?! Как?!

– Ну, придумаете что-то другое.

– Придумаете что-то другое! – передразнивает демон. – Ты хоть представляешь, сколько законов придется переписать?!

– Не. Ну, все когда-то меняется, – говоришь ты.

– Это у вас все меняется! – кричит демон. – А у нас все записано в уставе!

– В библии что ли? – спрашиваешь ты.

– Да ну тебя! – махает рукой демон.

– Ну, извини, – говоришь ты.

– Отстань! – обижается демон.

– Да ладно, тебе.

– Сказал, отстань! – он сидит и дуется на тебя. – Тоже мне умник нашелся! Все когда-то меняется! Гм!

– Да не обижайся! – говоришь ты. – Я тут вон сколько уже один. И ничего, – демон молчит. – Ну, если хочешь, – ты пытаешься заглянуть ему в глаза. – Можешь немного поискушать меня. И тебе работа и мне не так скучно.

– Да кому ты нужен! – ворчит демон. – Тебя и раньше-то никто не искушал, а теперь и вовсе смысла нет.

– Так я что, святой? – спрашиваешь ты.

– Ага! Как же! Святой он! Ишь чего захотел!

– Ну, я тогда не знаю, – вздыхаешь ты.

– Еще бы ты знал, – вредничает демон.

Час седьмой

Сидишь в президентском номере и играешь с демоном в шахматы.

– Мат! – говорит демон и царапает на стене трехсотый крестик.

– Круглая цифра, – говоришь ты. Демон махает рукой.

– Все равно ты не умеешь играть, – говорит он, зевая.

– Ну, давай в карты, – говоришь ты. Он показывает на другую испещренную крестиками стену. – У тебя просто больше опыта, – говоришь ты.

– Да ты и у людей ни разу не выиграл, – говорит демон.

– Зато мне везло с женщинами, – заявляешь ты.

– Это когда же?! – демон смеется.

– Нет! Но ведь были же нормальные.

– Не было, – он качает головой. – Не-бы-ло, – и вот тут тебя осеняет. – Женщину, говоришь? – спрашивает демон.

– Можно из ада какую-нибудь блудницу, – осторожно заходишь ты.

– Из ада нельзя, – говорит он. – Там и так сейчас недобор.

– Ой, да брось! Столько лет набирали, а сейчас вдруг недобор?!

– Так списываем, – разводит руками демон. – Думаешь, ад резиновый?!

– Ну, хоть на часик, – канючишь ты. – Друг ты мне или не друг, в конце-то концов?!

Час восьмой

Лежишь в кровати и куришь.

– Доволен? – спрашивает демон.

– Как хоть ее звали-то? – спрашиваешь ты.

– Кажется, Максина, – пожимает он плечами. – Мог бы вообще-то и сам спросить.

– Да я как-то другим был занят.

– Да видел я.

– Видел?!

– Ну, я же демон.

– А. Ну, да.

– Может, в шахматы? – предлагает он.

– А, может, съездим куда-нибудь? – ты вспоминаешь пару «Феррари» на стоянке. – Вроде, еще не заржавели.

Вы летите по пустым улицам, и ты спрашиваешь демона о Максине.

– Не знаю, – говорит он. – В конторах сейчас такая неразбериха, что ни одного личного дела не найдешь. Все передано на повторное рассмотрение в Божий Суд.

– Значит, теперь ее может и в рай отправят? – спрашиваешь ты про женщину.

– Теперь уже нет, – говорит демон. – Сам понимаешь, правила досрочного освобождения и все такое…

– Так, значит, из-за меня она теперь останется в аду? – спрашиваешь ты.

– Да она, в принципе, и сама хотела. Говорит уже привыкла. К тому же ты ей понравился.

– Вот это да! – говоришь ты. – Такого еще ради меня ни одна женщина не делала.

– Польщен?

– Да, как-то жалко ее. Из-за меня и в ад…

– Ну, в аду не так уж и плохо, – говорит демон. – К тому же мы ведь не знаем, какая у нее была прежняя жизнь.

– Нет. Ну, все же могут ошибаться.

– Могут, – соглашается демон, а на следующий день говорит, что ему поступило более сотни заявок от женщин, желающих предаться с тобой земным утехам.

Час девятый

– Почему ты снова выбрал меня? – спрашивает Максина.

– Не знаю, – говоришь ты. – Может, уже привязался.

– Всего-то за час?!

– Думаешь, так не бывает? – вы занимаетесь любовью, а потом вместе принимаете ванну.

– Хорошо тут тебе, – говорит Максина. – Делаешь, что хочешь. Живешь, где хочешь. Спишь, с кем хочешь… – она плачет, и ты успокаиваешь ее…

– Да не верь ты женщинам! – говорит демон.

– Да что ты понимаешь в этом?! – возмущаешься ты.

– Да уж побольше твоего! – обижается демон. Вы не разговариваете пару дней, а, может, недель или месяцев…

– Хочу Максину, – говоришь ты.

– Сначала извинись, – дуется демон… Ты лежишь с Максиной в постели и говоришь, что знаешь, как ей помочь.

– Это правда? – спрашивает она, прижимаясь к тебе своим теплым телом.

– Мы можем сбежать, – говоришь ты. – Уехать далеко-далеко отсюда. И нас не найдут.

– А если найдут? – ты чувствуешь, как дрожит ее тело.

– Ну, демон же мой друг, – говоришь ты, обнимая ее.

– Не верь ему! – шепчет Максина. – Там, в аду… – она замолкает и тихо плачет, уткнувшись тебе в плечо…

Час десятый

Сидишь в доме собачника и сжимаешь в руке «парабеллум».

– Я должна была тебе рассказать, – говорит Максина. На ней надето красное платье Кэнди. Убитый тобой демон лежит у ее ног.

– Он был моим другом, – шепчешь ты. – Моим единственным другом.

– Он хотел разлучить нас! – говорит Максина.

– Он хотел помочь мне! – говоришь ты.

– Ненавижу! – кричит Максина, пиная демона ногой.

– Не смей трогать его! – кричишь ты.

– Ты этого хотел?! – верещит она, вырывая из остывающей руки демона список заявок всех женщин, которые хотели занять ее место. – Этого?!

– Заткнись!

– Думаешь, они лучше меня?!

– Заткнись!

– Думаешь, лучше?!

– Бабах! – вносит свое неоспоримое слово твой «парабеллум» в этот нескончаемый спор. Красная кровь расползается по красному платью черными пятнами. Выходишь во двор и хоронишь демона и Максину. Земля твердая, и пока ты пытаешься выкопать две могилы, есть время, чтобы подумать. Хотя, времени у тебя и так завались… Одинокого, бесцельного времени…

Час одиннадцатый

Бородатый старик сидит на кровати и сокрушенно качает головой.

– Подумать только, – говорит Бог. – Последний человек и так облажался.

– И что теперь будет? – спрашиваешь ты.

– Откуда же я знаю, что теперь будет, – говорит он. – Дьявол придет к власти. Ангелов свергнут с небес. Сера сожжет райские гущи. Грешники надругаются над праведниками, – он смотрит на тебя и плачет. – Вот что будет, дитя мое, – и боль его невозможно выносить.

– Бабах!

Час двенадцатый

Собачник обнял Кэнди и поцеловал в сочные губы.

– Подумать только! – сказала она, разглядывая мертвое тело своего бывшего любовника, застывшее на кровати, – он даже после смерти, продолжает портить мне жизнь!

– Его скоро увезут, – сказал собачник. – А кровать… Кровать мы поменяем.

– Или даже дом… – Кэнди вспомнила джек-пот в Прерии. – Я люблю тебя, – сказала она собачнику.

– А я тебя, – сказал он, обнимая ее за плечи. Они вышли во двор и покормили марсианских бульдогов. И яркое солнце улыбалось им….

«А что же с тобой?» – спросишь ты. «А ничего, – скажу я. – Пустота и темнота. И, может быть, партия в шахматы длинною в вечность. Партия, в которой, как бы хорошо ты ни играл, все равно не выиграть. И демон будет ставить все новые и новые крестики на стене. И не будет этому конца…».

История двадцать четвертая (Слуги чужого бога)

Неизбежность – вот что было достойным финалом этой истории. Но вначале, как всегда была надежда и была вера…

1

Джейк. Он родился в самый обычный день самого обычного года. Особенным было то, кем он родился. И то, кто его родил. Хотя о последнем мало кто знает. Даже сам Джейк. От воспоминаний ничего не осталось. От настоящих воспоминаний. Лишь иллюзия, вымысел. Он вырос в приемной семье, которая любила его, как родного. У него были два брата и три сестры. Не по крови, а по праву нахождения в одной и той же семье. Но Джейк оставил их, как только представилась возможность. Покинул ставший родным дом и сбежал в большой город. Ему удалось даже встретить девушку и стать отцом, но сны заставляли его оставить в прошлом и этот жизненный отрезок. Кровь рассказывала ему о чужом городе. О месте, в котором он никогда не был.

– Расскажи мне об этом, – попросила Мириам. Они сидели на краю кровати и смотрели друг другу в глаза.

– Я не могу, – признался Джейк.

– Тогда расскажи мне о своей семье.

– Все в прошлом.

– И ты не жалеешь?

– Нет, – он закрыл глаза и долго сидел, ни чего не говоря. Он видел темный берег, желтый песок которого лизали океанские волны. Видел далекую луну. Слышал бой барабанов.

– Я знаю, что ты не такой, как все, – сказала Мириам.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – Джейк вздрогнул. Женская рука коснулась его щеки.

– Покажи мне, – Мириам прижалась губами к его шее. – Покажи мне каков ты внутри, – бой барабанов усилился. Разведенные костры жарили брюхо ночного неба. – Не бойся, – шептала Мириам. – Я знаю, что меня ждет, – она разорвала ему рубашку и впилась ногтями в его грудь. – Сделай же это! – прорезал тишину ее крик. Кровь заструилась по смуглой коже. Теплая. Свежая. Джейк не двигался. Сидел на кровати и смотрел, как Мириам, слизывает ее с его тела. – Ты сладкий, – прошептала она, улыбаясь окровавленными губами. Теперь барабаны били уже для них двоих. Как и костры. Их жар проникал в самую плоть, и дикие пляски чернокожих тел сливались в дьявольский хоровод безумия и страсти. – Позови его! – взмолилась Мириам. – Скажи, что я жду его!

– Нет.

– Тогда я сделаю это сама, – пальцы Мириам скользнули Джейку под кожу, отделили ее от мяса, словно ненужную одежду от желанного тела. – Скажи, что ты чувствуешь?! – попросила женщина. Теплая кровь струилась по ее рукам, лаская запястья. Обнаженная плоть согревала кисти рук. Жар костров и бой барабанов становился все сильнее. Комната перестала существовать. Теперь их окружала ночь. Дикая, непроглядная ночь, сдобренная криками вышедших на охоту хищников и первородными инстинктами, которые горели в груди, разжигая животную страсть. И все уже не имело значения, меркло на фоне древних ритуалов и забытых богов. Абсолютно все…

* * *

Морг. Мириам открыла глаза, наполняя слипшиеся легкие холодным воздухом. Патологоанатом, женщина с холодными голубыми глазами и толстыми пальцами мясника, вскрикнула и тупо уставилась на ожившего мертвеца. В светловолосой голове лихорадочно роились мысли, о подобных случаях. Желтая пресса, научные статьи, Вуду, литургический сон – да что угодно, лишь бы объяснить увиденное. Но объяснений не было. Лишь мысли в голове, кружащие роем всепроникающих мух. Сотни, тысячи черных точек… Женщина поняла, что теряет сознание и подумала, что это, наверное, лучшее, что могло с ней сейчас случиться.

– Черт! – Мириам поднялась с анатомического стола. Кровь снова начинала пульсировать, чувства возвращались. Немота проходила, сопровождая свое отступление невыносимым покалыванием во всем теле. – Прости, но это мне сейчас нужнее, – сказала Мириам, раздевая патологоанатома. Сиреневый свитер, черные брюки – все на пару размеров больше, но это лучше чем ничего. Лучше, чем всепроникающий холод, призванный замедлить процесс разложения.

* * *

Дом. Горячая ванна. Ужин. Неудачный ужин, если быть точным. Мириам вырвало, и как бы сильно после не урчал пустой желудок, она так и не смогла больше поесть. Спасла лишь бутылка woodford reserve, которую принес бывший ухажер. Они выпили и занялись любовью, а после, когда опьянение прошло, Мириам велела ему проваливать. Ночь окружила ее. Тихая, одинокая ночь. Виски оказалось дешевой подделкой, и Мириам чувствовала, как у нее начинает болеть голова. Она вспомнила Джейка. Вспомнила проведенную с ним ночь. Вернее не ночь, а то, куда они отправились с ним в безумном хороводе животных инстинктов. Дикие леса, дьявольские пляски, барабаны, костры… Мириам осторожно запустила руку под левую подмышку. Плоть была мягкой и теплой. Никаких уплотнений. Никакой опухоли. Словно и не было конца света. Ее конца света. Мириам отыскала в темноте телефон и позвонила матери.

– Извини, что накричала на тебя, – сказала она, прикуривая сигарету.

– Ничего, я уже привыкла, – сонно сказала мать.

– Нет. Мне, правда, жаль, – Мириам выпустила к потолку струю синего дыма и пообещала, что приедет на день рождения отца.

– Мне его обрадовать или пусть будет сюрприз?

– Пусть лучше будет сюрприз, – сказала Мириам, и мать где-то далеко тяжело вздохнула.

2

Друг детства это всегда друг детства. Особенно если он жил напротив твоего дома. Ну, собственно, с одним из таких друзей Мириам и проснулась на следующий день после юбилея отца. Она соскользнула с кровати и собрала разбросанную на полу одежду. Секс был отвратительным, и громкий храп Майка усиливал чувство разочарования. Да. Похоже, иногда действительно лучше оставаться друзьями, не переступая эту тонкую грань.

Мириам оделась и подошла к зеркалу. В тридцать два бурную ночь сложно скрыть. Она топчется на твоем лице, оставляя неизгладимые следы, которые даже косметикой спрятать сложно. Мириам вышла на улицу и закурила. День обещал был жарким. День…. В памяти родилось далекое эхо барабанного боя. Два месяца назад она спасла себе жизнь. Не Джейк, а она. Она нашла его. Она заставила его поделиться с ней своей силой…. Жирная муха села ей на плечо.

– Пошла прочь, – отмахнулась от нее Мириам. Муха взвила в воздух, немного покружила над растрепанной головой и снова опустилась на плечо. Мириам замерла, занесла руку и ловко прихлопнула надоедливую тварь. Кожа на плече лопнула. – Это что еще за… – Мириам выгнула шею, пытаясь разглядеть небольшую язву на бледной коже. Крашенный ноготь сковырнул гнойную корку. Желтая слизь тонкой струйкой скатилась по руке. Боли не было. Мириам погрузила ноготь в рану и ничего не почувствовала. – Боже мой! – прошептала она, отгоняя еще одну муху.

* * *

Трупные пятна. Они начали появляться на теле Мириам, спустя месяц после того, как она обнаружила на плече язву. «Чертов Джейк!» – думала она, листая журнал приемов, когда началась ее смена. Три месяца назад его привезли в больницу. Она помнила тот день. Еще бы! Кто такое забудешь. Пикап переехал его, раздробив кости, и группа медиков, выехавшая на вызов, сказала, что ничего уже от них не зависит. Они могли только ждать. Ждать, когда за Джейком придет смерть. Но смерть не пришла. Вместо этого сломанные кости срослись, а раны затянулись. В бреду он назвал адрес своей прежней семьи. Девушка и ребенок. Мириам нашла их, после того, как узнала, что ей осталось не больше месяца. «А что собственно, терять?!» – решила она. Жули, высокая и худая, как страус, встретила ее на пороге обветшалого дома, укачивая на руках годовалого ребенка. Мириам дождалась, когда девочка заснет, и выслушала долгую историю. Историю Джейка.

– Вот возьмите, – сказала Жули, протягивая ей записи отца ребенка. – Он долгое время пытался разобраться в себе. Изучал, анализировал… А когда разобрался, то сразу ушел. Если бы я знала, что все будет так, то никогда не стала бы ему помогать, хотя, наверное, он все равно бы узнал. Узнал и ушел.

* * *

Мириам спустилась в морг, открыла холодильник и сбросила простыню с холодного тела молодой девушки. Бог Джейка не был добрым богом. Да, почему Джейка? Теперь это был и ее бог. Достав нож, Мириам перерезала мертвецу яремную вену и, припав ртом к ране, попыталась высосать кровь. Ничего. Никаких барабанов, костров и буйства ночи. Открыв отстойник под анатомическим столом, Мириам сцедила скопившую в нем кровь. Вкус был отвратительным, и ее вырвало. Все стало только хуже. Она умирала. Разлагалась, продолжая существовать. Еще неделя. Еще месяц…

Бездомный вскрикнул, когда Мириам воткнула нож ему в сердце. На этот раз кровь была теплой. Она вырывалась толчками из раны, и Мириам жадно ловила ее открытым ртом. А после, опьяненная своим безумием, она шла пошатываясь по ночным улицам и пыталась сдержать рвотные позывы переполненного желудка. Какой-то мужчина остановился и предложил вызвать неотложку.

– Нет, – сказала ему Мириам и, обняв его за шею, предложила поехать к нему. Он улыбнулся, оценивая ее, словно скаковую лошадь, но, заметив запекшую на губах кровь, спешно ретировался. «Пожалуй, я скоро сдохну, – подумала Мириам. – А если не сдохну, то сгнию заживо». Она проверила пульс. В последние дни он то появлялся, то пропадал. Она не чувствовала этого. Все тело сковывала странная немота.

– Мне нужен Джейк, – шептала Мириам, идя по ночной улице. – Только Джейк сможет мне помочь. Только Джейк.

* * *

Она нашла его в приюте для бездомных. Нашла, потому что в своих дневниках он часто рассказывал об этом месте. Он посмотрел на нее и сказал, что она плохо выглядит.

– Ты даже не представляешь насколько, – сказала ему Мириам.

– Я предупреждал тебя, – сказал ей Джейк.

– Но это лучше, чем смерть, – сказала ему Мириам и предложила поехать к ней.

– Я не останусь с тобой, – шептал Джейк, наполняя ее рот своей кровью.

– Я не отпущу тебя, – шептала Мириам, проглатывая его кровь. И барабаны снова били, разрывая ночную тишину. И костры горели, поджаривая брюхо неба. И чернокожие жрецы совершали свои старинные ритуалы. А после Джейк и Мириам лежали в постели и курили, строя планы на будущее. Странное будущее…

3

Они никуда не спешили. Особенно теперь, когда тело Мириам снова дышало жизнью и свежестью. Но барабаны звали их. И костры. И ночи. И чем чаще они отправлялись в этот мир, тем сильнее было желание найти его.

– Мы должны это сделать, – сказала Мириам, когда они шли рука об руку по залитой солнечным светом улице.

– Ты ничего мне не должна, – сказал ей Джейк. – К тому же, если я когда-то и отправлюсь туда, то я сделаю это один.

– Тогда убей меня, – Мириам схватила его руку и прижала к своей груди. – Убей, иначе, я не отпущу тебя. Ты нужен мне. Без тебя… – Мириам услышала жужжание мух и вздрогнула.

– Ты боишься, – улыбнулся Джейк. – Боишься потому что без меня ты никто.

– Да, – тихо сказала Мириам и снова вздрогнула.

* * *

Они добрались до северной Африки спустя два месяца. Морской бриз шелестел в кронах дубов и пальм. Оливки и лавры нежились в лучах раскаленного солнца. Где-то далеко племена туарегов и берберов погоняли вьючных верблюдов по великой пустыне, в поисках подземных вод, подходящих близко к поверхности, образуя оазисы. Долина Нила была наполнена жизнью и криками торговцев. Арабская речь поставила Мириам в тупик, но на помощь ей пришел Джейк.

– Не знала, что ты говоришь на этом языке, – сказала ему Мириам.

– Да я и сам не знал, – признался Джейк.

Они остановились в Каире и долго привыкали к местным обычаям и нравам. На завтрак они ели бобы, приготовленные в оливковом масле, на обед пшеничную кашу, заправленную рыбой и залитую острым соусом, на ужин пресные лепешки и тушеное мясо. Ночью они занимались любовью. А утром, проснувшись, снова продолжали свои поиски. Поиски, которые привели их из Каира в Тунис, а затем в его пригороды. Здесь, на берегу Средиземного моря, они принесли жертву своему богу. Поклялись служить ему и окропили своей кровью землю, на которой некогда стоял великий город.

– Теперь пути назад не будет, – сказал Джейк, уходя в лесные чащи.

– Мне кажется, его никогда не было, – сказала Мириам, следуя за ним.

И цивилизация оставалась где-то далеко за спиной. Слуги шли к своему богу, надеясь на его щедрость. Слуги шли к своему богу, потому что им больше некуда было идти.

История двадцать пятая (Ворота в рай)

1

Частицы сталкивались, открывая ученым новый, несуществующий прежде мир. Повисшая тишина медленно перерастала в шепот. Он усиливался, креп.

– Да заткнитесь вы! – крикнул ученый своим коллегам, но никто из них ничего не говорил. Голос исходил извне. Словно сама пустота ожила и наполнила помещение своим присутствием.

– Смотрите! – закричала женщина, указывая на возникающий в пространстве образ. Туманное лицо ожило и открыло глаза.

2

Он говорил долго, и Тиббинг думал, что сойдет с ума, пока слушает Его.

– Ну, что? – спросила Ясмин, когда он вышел из кабинета. Тиббинг выдохнул и покачал головой.

– Это невероятно, – прошептал он, разлепляя дрожащие губы. – Кажется, мы установили связь с Богом.

3

– Этот мир не идеален, – сказала Одри, прижимаясь к мужской груди.

– Но, тем не менее, Он хочет дать нам право выбора, – Тиббинг смотрел в потолок. – Сказать, что есть добро, что зло. Подарить рай, как что-то материальное, забрав трепет перед чем-то неизведанным.

– Он просто хочет подарить нам свет, – сказала Одри.

– Свет? – Тиббинг вспомнил свою жену. Посмотрел на любовницу. – Он сказал, что отныне ни один грех не будет прощен.

– Ты говоришь о нас?

– Я говорю обо всех.

4

Тиббинг не хотел идти домой. Разве есть в новом мире место для грешника? Одиночество – вот его удел. И Одри. Одри, которая звонит снова и снова, но он не отвечает ей. Он идет сквозь людские толпы. Думают ли они? Знают ли они? Готовы ли? Нет. Лучше бы они изобрели еще одну атомную бомбу!

5

– Ты не сможешь ничего изменить, – сказал Голос, когда Тиббинг был готов выключить ускоритель. – Будут и другие, которые смогут повторить твое открытие.

– Но не сегодня, – сказал Тиббинг. – Не сейчас. Не я.

Рубильник выбил сноп искр, останавливая ускоритель и происходящие в нем процессы… Огонь охватил лабораторию, уничтожая труды многих лет…

Тиббинг шел по ночному городу и думал, что Уиллер и Оппенгеймер могли поступить бы также…

История двадцать шестая (Оплаченная скорбь)

Плакальщики! Сколько же их собралось в этот день! Они окружили гроб, склоняясь к усопшему, трогали его за сложенные на груди руки, хватали его родных, говоря, что не стоит держать слез, и плакали вместе с ними или же сами по себе.

Лежа в гробу, Джошуа Стерлидж думал, откуда же у этих людей взялось столько слез?!

Дулли подошел к усопшему и приложился губами к его холодному лбу – мужская скорбь, скупые слезы. Он будет одним из первых, кто попытается утешить овдовевшую миссис Стерлидж.

– Такое горе! – Джошуа слышал его голос. Он знал, сейчас Дули обнимает его жену за плечи и прижимает к своей груди.

Реки слез, размазавшие тушь Сары Хорниш, были настолько глубоководными, что их брызги попадали усопшему на лоб. Бедная Сара! Думал Джошуа, улыбаясь где-то в глубине своих мозгов. Она всегда с таким упоением слушала рассказы своей старшей, ныне овдовевшей сестры, что теперь думает, будто жизнь Мелисы закончится со смертью ее мужа.

Лу! Брат мой! Вот уж кого-кого, а его Джошуа бы обнял и не отпускал до самого погребения.

– Не знала, что ты придешь, – услышал Джошуа голос Сары.

– Что толку теперь в обидах, – его брат явно переигрывал в своей скорби. Раздача наследства еще не началась, но он уже занял место в этой очереди, и Джошуа знал, что Лу далеко не первый.

О! А вот и его любимая Темми. Конечно, она плачет. И, конечно, как всегда надушена своими дорогими духами.

– Я так тебя понимаю, – ее соболезнования вдове искренни. Джошуа не сомневается в этом. Конечно, она понимает. Ведь она так долго хотела занять ее место!

Еще несколько плакальщиков подошли к гробу, чтобы попрощаться с усопшим. Джошуа не знал их. Скорее всего, они были теми, кто всегда приходит посочувствовать чужому горю, а потом вернуться домой и радоваться своему счастью.

– Скушайте конфетку, – предлагала приходящим толстая низкорослая женщина с грязными волосами и отсутствием прически.

Кто-то говорил:

– Посмотрите, сколько было друзей у Джошуа!

И действительно, люди все шли и шли. Друзья, знакомые, соседи… Бесконечный поток плакальщиков, многие из которых вылили при жизни на усопшего столько грязи, что она до сих пор стекала с него, но теперь его смерть объединила их всех.

Пришедшие поглазеть зеваки молчали. Они всегда молчат и зевают, а когда кто-то встречается с ними взглядом, смотрят в землю или кричат «горько», в зависимости от ситуации.

Копальщики говорили что-то про карданный вал на катафалке и новогоднюю распродажу автопокрышек.

Какая-то убогая дворняга вертелась у всех под ногами и пискляво тявкала, получая то пинка за свою наглость, то конфету, от которой нужно было избавиться.

Какое-то странное чувство неудобства охватило Джошуа. Теперь, когда праздник жизни закончился, уступив место празднику смерти, он должен был радоваться этому новому состоянию, но вместо этого его все сильнее и сильнее начинал одолевать нестерпимый зуд. Сначала Джошуа думал, что это из-за солнца, но когда закрыли крышку, ничего не изменилось. Стало даже хуже. Теперь зуд вызывала земля, которую бросали сверху. Сначала это были небольшие комья, брошенные теми, кто не желал пачкать руки, затем комья побольше и, наконец, за дело взялись могильщики. Земля медленно поглощала еще один гроб в своей миллионной пасти. Джошуа чувствовал, как она сдавливает его. Слышал, как подбираются черви, жаждущие его плоти. И этот зуд! Джошуа больше не мог его выносить. Его тело, оно подчинялось ему, но гроб, он был слишком тесен. Джошуа сжал руку в кулак и пробил его крышку. Комья земли осыпались на его лицо. Древесина была слишком хрупкой для одеревеневших пальцев. Джошуа крушил ее, отвоевывая себе право выбраться наверх, туда, где он сможет излечить этот ненавистный зуд. Плоть его рук лопалась, обнажая кости, ногти отваливались, но Джошуа не собирался останавливаться.

Его изуродованная рука пробила свежий могильный холмик, когда сумерки начали сгущаться. Ухватившись за ограду, он выбрался из земли, которая, казалось, уже стала частью его плоти. Она заполняла бескровные раны, забивала уши, рот. Она была внутри него. Земля, дающая жизнь и эту же жизнь берущая. Легкие, желудок, внутренности – она была везде, но это не волновало Джошуа. Он выбрался на поверхность, чтобы удовлетворить свой зуд, но как бы сильно он не расчесывал свое тело, сколько бы плоти не сдирал с него, он не мог добраться до источника.

Убогая дворняга, та самая, которая мешалась под ногами, когда гроб опускали в землю, облаяла Джошуа. Он прекратил чесаться и посмотрел на нее. Вот, где был источник его зуда, теперь он знал это. Дворняга тявкнула и завиляла хвостом.

– Пойдешь со мной? – спросил ее Джошуа, и комья земли высыпались из его рта.

Собака снова тявкнула и встала на задние лапы.

– Друг, – он наклонился и погладил ее. – Я буду называть тебя так.

Они покинули кладбище вместе. Шли по тротуару, избегая фонарей и прохожих, прятались в тени деревьев, когда мимо проезжали машины. Джошуа шел в свой дом. Шел, чтобы избавиться от нестерпимого зуда. Да, его причину нужно было искать именно там. Источник слез…

Джошуа перелез через ограду. Один из очень нетрезвых гостей мочился, прижавшись плечом к дереву. С него Джошуа и начал свое лечение. Он повалил его на землю и заглянул в пьяные глаза, пытаясь отыскать в них источник слез, первопричину скорби, в которую он не мог поверить, лежа в гробу.

– Какого черта?! – промямлил заплетающийся язык. Дворняга тявкнула. Джошуа увидел розовую плоть, высунувшуюся между губ плакальщика, подобно собачьему языку. Он схватил ее пальцами и потянул. Плакальщик лишился языка. Захлебываясь кровью, он что-то мычал, но руки Джошуа были слишком сильны, чтобы вырваться. Зуд становился все сильнее. Он придавал Джошуа сил. Он придавал Джошуа ярости. Плакальщик замычал, чувствуя, как руки, больше похожие на чудовищные тиски, сжимают его голову. Жалобно затрещали кости черепа. Лопнули глазные яблоки. Недовольно тявкнув, дворняга отбежала назад. Засунув в пустые глазницы пальцы, Джошуа разорвал череп и принялся изучать обнажившийся мозг. Нет, определенно, источник слез этого плакальщика был не здесь. Джошуа содрал с него одежду. Может быть источник здесь? Он пробил его грудную клетку и вытащил сердце. Нет. Здесь нет скорби и слез. Тогда, может быть, желудок? Кожа и мышцы рвались довольно легко. Джошуа вспомнил о дворняге и бросил ей сердце, но она почему-то отказалась его есть.

– Как хочешь.

Джошуа поднялся на ноги. Этот плакальщик не мог излечить его зуд. В нем не было источника слез.

Джошуа шел к дому. Оставшийся за его спиной плакальщик был не единственным. Там, за незапертой дверью их куда больше. Дворняга бежала рядом и радостно тявкала.

Джошуа открыл дверь в дом, но никто этого не услышал. Когда Джошуа прошел в гостиную и сел за стол, они даже не сразу поняли, что происходит. Плакальщики. Он не видел их слез. Не слышал рыданий. Лишь только крики и ужас. Страх за то, что их праздник жизни подошел к концу. Но ведь праздник никогда не заканчивается. После наступает праздник смерти. Плясать можно и на своих поминках. Джошуа ловил этих кричащих и мечущихся по дому тряпичных кукол, и в каждом пытался отыскать источник.

Маленькая Лора, которую давно уже мать уложила спать, а сама уехала с Дулли, немного отвлечься от всего этого кошмара – это были ее слова, проснулась и вышла из своей комнаты. Разбитые торшеры погрузили дом в полумрак. Пахло кровью и выпотрошенными внутренностями. Плакальщиков не осталось. Кто-то был мертв. Кто-то сбежал. Остался лишь Джошуа. Он терзал тело последней своей жертвы.

– Папа? – в голосе Лоры был и ужас, и удивление, и радость.

Джошуа поднял голову и посмотрел на свою дочь. Может быть, он сможет найти источник внутри ее тела?

– Что происходит, папа? Мне страшно!

– Не бойся, – Джошуа поднялся на ноги. Он был похож на мясника, который отработал две смены подряд. – Все хорошо, – Джошуа поманил к себе свою дочь. – Подойди к папе.

– Подойти? – Лора щурилась, пытаясь разглядеть его черты.

– Не бойся.

Лора сделала робкий шаг, затем неожиданно побежала к нему навстречу и обняла за ноги.

– Я так скучала! – она разревелась и продолжала говорить уже сквозь слезы. – Мама сказала, что ты больше не придешь, что ты уехал, а я… Я подслушала… Но я знала, что это не правда! Знала…

Джошуа поднял ее на руки. Эти слезы, их было так много. Они текли по детским щекам. Такие чистые. Такие искренние.

– Скажи, что ты больше не уйдешь! – канючила Лора. Она еще что-то говорила, давясь рыданиями, но Джошуа уже не слышал ее. – Нет, не уходи! Не оставляй меня! – Лора вцепилась ему в руку, когда он отнес ее в спальню и уложил в кровать.

Дворняга, не отстававшая от Джошуа, громко тявкала.

– Эти слезы… – Джошуа гладил детские щеки. – Обещай, что ты запомнишь. Обещай, потому что, когда настанет момент, тебе нужно будет стараться изо всех сил, чтобы твоим слезам поверили.

– Обещаю. Только не уходи. Мне так страшно одной!

– А ты не будешь одна, – Джошуа подозвал дворнягу. – Это Друг. Он будет охранять тебя.

– А можно Друг будет спать со мной?

– Можно.

Джошуа ушел, а Лора и дворняга, уснули, забравшись под одеяло.

– Слез никогда не бывает слишком много, – думал Джошуа, возвращаясь в свою могилу.

Рыхлая земля поглотила его тело, и черви с радостью принялись грызть его плоть. Скоро, очень скоро, нерадивые плакальщики, которых Джошуа растерзал в своем доме, будут так же лежать в гробах и соизмерять количество слез с истинностью скорби…

Так плачьте же громче, чтобы ваши мертвецы не усомнились в вас!

История двадцать седьмая (Черви)

Это была ненависть. Чистая, ничем не прикрытая ненависть. Осенний ветер гулял по безлюдной улице, подхватывая опавшие листья. Старая женщина смотрела на своего сына. Время искажало ее лицо злобой и алчностью. Растрепанные волосы белели у корней сединой. Желтые, прокуренные пальцы, натягивали кожу на шее, словно желая избавиться от изрезавших ее морщин. Губы вздрагивали, обнажая гниющие зубы.

– У меня сифилис, – сказала женщина сыну, которого никогда не растила. Она высморкалась и остатки желто-зеленой слизи остались на ее пальцах. – Ты поможешь мне?

– Чем?

– Мне нужны деньги и нужно где-то жить.

– Почему ты пришла ко мне?

– Потому что я родила тебя. Не забыл?

– К сожалению нет.

– Так ты поможешь мне?

– Сколько тебе нужно?

– Немного, – женщина плотнее запахнула драный засаленный плащ. – Ты ведь не откажешь мне?

– Нет.

– Я займу свободную комнату.

– Я дам тебе денег, но жить ты у меня не будешь.

– Это и мой дом.

– Нет.

– Тебе жалко свободной комнаты для меня?

– Нет у меня свободной комнаты. Жена родила второго ребенка, да и тебе в больнице лежать надо, а не дома.

– Так, ты все еще живешь с этой шлюхой?! – женщина рассмеялась. – Второй то хоть ребенок твой или нет?

– Заткнись.

– Глупый-преглупый мальчик, – она протянула руку и коснулась его щеки. От пальцев пахло дерьмом и табачным дымом. – Ты ведь знаешь, что я могу забрать все, что у тебя есть, – промурлыкала мать своему сыну. – Ты такой свежий, ухоженный. Дай, догадаюсь, твоя шлюха тоже, небось, не плохо выглядит? Да и дети. Должно быть такие розовые, как поросята. Ползают в своем дерьме и довольно похрюкивают.

– Замолчи.

– Не смей перебивать меня! – женщина ударила сына по лицу и снова начала нежно поглаживать, продолжая свою колыбельную. – Знаешь, когда ты был маленьким, я уронила тебя на пол. Ты завизжал, а я стояла и смотрела, как ты надрываешься, думая, когда же эта неуклюжая блюющая тварь сдохнет. Ты был таким отвратительным. Ползал в своем собственном дерьме и вечно просил жрать. Прости, но я, наверное, была плохой матерью, – она улыбнулась. – Ты ведь простишь меня, да? Ты ведь дашь мне второй шанс? Иначе ты и твоя шлюха, со своим выводком поросят, отправитесь на улицу. Поверь, мне бы очень не хотелось, так поступать. Очень… – женщина захрипела, пытаясь разжать обхватившие ее горло руки. Голубые глаза смотрели на сына. Слюна текла по подбородку. Синяя вена на левом виске вздулась. Грязные ногти впились в рукава куртки своего сына. Он сдавил ее горло еще сильнее. Ненависть придала рукам сил. Женщина упала на колени. Осенний ветер подхватил охапку желтых листьев из придорожной канавы. Не глубокой, но достаточной, чтобы там поместилось тело старой женщины. Она умирала, чувствовала, что умирает, но не могла в это поверить. А сын, он смотрел в ее глаза и жалел лишь о том, что не сделал этого раньше. Желтые струи мочи пропитали старый плащ. Предсмертная судорога сковала обезображенное болезнью тело. – Убийца! – прохрипела мать своему сыну, а через мгновение в его руках не осталось ничего, кроме извивающегося клубка земляных червей. Они покрывали его руки, забирались под одежду, лопались, заливая кожу слизью… Он поднялся на ноги и огляделся. Улица все так же была безлюдной. В окнах домов не было ни одного свидетеля.

– Все кончено, – прошептал он, забрасывая клубок червей желтыми листьями. – Все кончено…

Он шел домой и совершенно ничего не чувствовал. В духовке жарилась курица. Жена что-то рассказывала о прошедшем рабочем дне. Он вымыл руки и подошел к колыбели. Сын улыбался во сне. Крохотный, розовощекий. Он протянул к нему руку и погладил ребенку светлый пушок на голове. Толстый земляной червь выпал в колыбель. Затем еще один и еще. Молодой отец схватил ребенка и переложил на кровать. Вернулся к колыбели и начал вылавливать скопившихся в ней червей.

– Что ты делаешь? – спросила его жена. Он не ответил. – Боже мой! – она отшатнулась от колыбели. Увидела пару червей в пеленках своего сына и раздавила их. Они искупали ребенка и запеленали в чистые простыни. В соседней комнате заплакала дочь – пухленький трехгодовалый купидончик со светлыми кучерявыми волосами. Детская кровать с розовым постельным бельем кишела червями.

– Мама! Мама!

– Я здесь! – она схватила дочь и прижала к своей груди. Курица в духовке сгорела, и дом наполнился едким запахом горелой плоти. Белый дым резал глаза. – Мой сын! – крикнула женщина, и, продолжая прижимать к груди дочь, побежала в другую комнату. В пеленках были лишь черви. Клубки червей. Молодая мать закричала. Еще один клубок червей она прижимала к своей груди. Ни дочери, ни сына. Лишь только черви. Еще один визг и темнота. Женщина упала, а ее муж, стоя над ней, смотрел, как черви вылезают из ее рта и носа. Они уже были повсюду: ползли по стенам, извивались на полу, карабкались по его одежде. Он чувствовал, их слизкие тела, на своей коже. Чувствовал, как они плодятся внутри него. В его кишках, желудке, легких. И белого едкого дыма становилось все больше…

– Глупый-преглупый мальчик, – услышал он голос своей старой матери. Она стояла напротив него, и осенний ветер подхватывал из канавы желтые листья. Он вздрогнул и отпрянул назад. – Ты знаешь, я могу забрать у тебя все!

– Не важно, – он убрал руки в узкие карманы брюк и зашагал прочь. Старая мать еще что-то кричала ему, но он уже не слушал ее. Не хотел слушать, не хотел знать, не хотел помнить…

История двадцать восьмая (Взгляд)

Я никогда не говорю, что я слепой, просто говорю, что не могу видеть.

Бен Андервуд

1

Запоминать, осязать, слушать. Сначала это вещи в квартире: кровать, холодильник, микроволновая печь, работающая газовая плита, спящий кот, шум дождя за окном… Потом улица: проезжающие мимо машины, идущие навстречу пешеходы, пробегающая рядом собака, шум деревьев… Однажды мир звуков становится настолько насыщенным, что вместе с ним рождается осознание объема.

Джастин. Он шел по Лас-Вегас-Стрип, слушая эхо своих шагов, и чувствовал, как нависают над ним средиземноморские растения. Внутри, на территории отеля Аладдин, он почувствовал статуи из сказок «1001 ночи». Плеск воды привел его к открытому бассейну. Господи! Он мог поклясться, что чувствует воду, стволы деревьев, шезлонги, людей на них.

– Купи дружбу, купи любовь, купи секс, но только не строй несбыточных надежд! – сказал ему отец и ушел, хлопнув дверью. Но мир. Мир, который Джастин запомнил еще ребенком, неизбежно начинал возвращаться к нему. Шесть долгих лет пустоты вокруг уступили место ощущению пространства. Он слышал эхо, отраженное от стен, рисуя в своем сознании их местоположение. Люди перестали быть для него просто голосом, обретя, даже в полной тишине, свое место в пространстве.

2

Он встретил Мэрилин в терминале аэропорта Маккаран и спросил, как она добралась. Водитель отца помог им донести багаж.

– Ты мог бы учиться вместе со мной, – сказала Мэрилин уже в машине.

– Я и здесь учусь, – сказал ей Джастин. – По-своему, но учусь.

Они расстались на Фримонт-стрит, договорившись встретиться у танцующих фонтанов отеля «Беладжио».

– Ты ей не нужен, – сказала Джастину мать, наблюдая, как он готовится к встрече. – Слепец в городе огней! – она скривила губы, допивая остатки скотча. – По-моему, это отвратительно!

3

Две азиатских танцовщицы извивались перед кроватью, исполняя танец огня. Свет и темнота. Шорохи и запах.

– Ласкайте друг друга, – велел им Джастин. Света стало больше. Тела сплелись между собой. Стали одним целым. Запахи усилились. И звуки. Поцелуи. Скольжение рук. Стоны… Джастин ждал. Ждал, когда ожидание станет невыносимым. А потом… Потом он подошел к кровати и присоединился к этому сгустку света. Отдался ему, наслаждаясь лаской умелых рук.

4

Мэрилин пришла вечером и сказала, что утром улетает в Нью-Йорк.

– Вот, – она вложила в руки Джастина книгу. – Здесь рассказывается о Даниеле Хише и о его методике ориентироваться в окружающем мире с помощью звуков. Книга написана шрифтом Брайля, так что ты сможешь прочесть ее сам.

Джастин взял ее за руку и предложил остаться с ним.

– Ненавижу этот город, – сказал он. – Ненавижу себя в этом городе.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Мэрилин, пытаясь освободить руку.

– У меня есть деньги. Мой отец богат…

– Ты не понимаешь.

– Сколько ты хочешь?

– Что?

– За одну ночь.

Мэрилин ударила его по лицу. Он отшатнулся назад, выпустил ее руку.

– Не нужно упрямиться, Мэрилин.

– Ненавижу тебя!

– Не нужно упрямиться!

5

Она лежала и не двигалась. Лишь тяжело дышала, облизывая губы.

– Я кончу в тебя, – сказал ей Джастин.

– Хорошо, – шепнула Мэрилин. Он замер, прижавшись к ее груди.

– Я буду ждать, когда ты вернешься.

– Это будет не скоро.

– Я умею ждать.

– Джастин…

– А когда ты вернешься, мы сделаем это на озере Мид.

– Я просто хотела сказать, что мне нужно принять пару таблеток.

– Чтобы не забеременеть?

– Да.

– Извини, – он слез с нее и сел на кровати, слыша, как она роется в своей сумке.

6

Ночь только начиналась. В открытое окно врывался свежий ветер. Где-то там шумел город. Город грехов. Джастин слушал, жадно впитывая в себя эти звуки. Он снова был один. Слепец в городе огней. «Купи дружбу, купи любовь, купи секс, но только не строй несбыточных надежд».

– В следующий раз я трахну тебя сзади, – сказал он Мэрилин. Она не ответила, лишь тихо сказала, что ей уже пора.

Джастин слышал, как она уходит. Слышал, как за окном шумит мир. Он поглотит ее. Поглотит их всех. Безбрежный океан жизни. Бесконечный свет…

История двадцать девятая (Рахова)

1

Нигде и никогда.

В городе, которого нет.

Ритуал, о котором никто не помнит… Почти не помнит…

– Закрой глаза, если не хочешь смотреть на это, – сказала чернокожая старуха своей внучке. Гое послушно подчинилась. Густая кровь заполнила чашу, которую она держала в руках. – Вены заживут, душа – никогда, – прошептала старуха бледнокожей блондинке. Кровь совы и кровь человека. Порошок трав с Ямайки. Пара заклинаний для вида и ампула с вакциной от древней болезни. – Теперь пей. – Старуха забрала чашу из рук Гое и передала ее блондинке. Мидж поморщилась. По ее лбу скатилось несколько капель пота. Лихорадка забирала у нее последние силы, и старухе пришлось помогать ей подносить к губам чашу. – Пей! – прикрикнула она на блондинку. Мидж вякнула, пытаясь сдержать рвоту. Пустой желудок сжался, наполняя рот желчью. – Пей, если хочешь жить! – Старуха наклонила чашу, и по щекам блондинки потекли грязно-бурые струйки крови. Мидж заставила себя проглотить наполнившую рот жидкость, не думая о том, из чего она состоит. – До дна! – приказала старуха. Мидж запрокинула голову, борясь с приступом рвоты. «Жизнь или смерть, – подумала она. – Унижение ничего не значит, если о нем можно забыть». Добавленный в порошок наркотик вызвал галлюцинации. Ожившие тени, подобно вампирам, присасывались к потолку, нависая над Мидж. Она вскрикнула, решив, что именно эти демоны терзали ее душу. – Не бойся! – донесся до нее далекий голос старой ведьмы. – Ничего не бойся, я не позволю никому причинить тебе вред! – Мир сузился до рева. Ревели демоны, ревела старуха. Ноги Мидж подкосились. Она упала на глиняный пол, но не почувствовала этого. Демоны пришли за ее телом. Демоны пришли за ее душой. Они сорвались с потолка и прижали ее к земле. «Тело заживет, душа никогда», – подумала Мидж, решив, что сил сопротивляться у нее все равно уже нет. Она выдохнула, чувствуя, как демоны целуют ее в губы.

– Я сама, – прошептала им Мидж, раздвигая ноги. Тени вошли в нее. Заполнили ее своей пустотой. Огонь обжог низ живота. Спина выгнулась. Мышцы напряглись.

– Лучше молись, чтобы она ни о чем не узнала! – сказала старуха своей внучке.

– Она отвратительна, – скривилась Гое, наблюдая за Мидж. – Шлюха!

– Да! – выкрикнула блондинка, разрывая на себе одежду.

– Заткнись! – Старуха ударила Гое по лицу. – Ты едва не убила ее!

– Я всего лишь хотела, чтобы она оставила Ремси! – По черным, как ночь щекам Гое покатились слезы. – Если ее не будет, то он обязательно обратит на меня внимание!

– Дура!

– Да! – снова закричала Мидж. Горящее тело требовало любви. Оно больше не принадлежало ей. Им владели демоны. Снова и снова. Глубже и глубже.

– Да она трахает сама себя! – в отвращении закричала Гое.

– Держи ей руки! – велела старуха.

– Не буду!

– Ты все это начала! Забыла? – Старуха схватила правую руку Мидж и прижала ее коленями к земле. – Помоги же мне! – Гое с отвращением схватила левую руку Мидж. Зияющая пустотой промежность осталась неудовлетворенной.

– Нет! – взвыла блондинка, беспомощно сжимая ноги. – Нет!

«Как Ремси может любить это грязное тело? – думала Гое, борясь с неистовствующей Мидж. – Он же совсем не такой!». Гое вспомнила старую книгу, которую украла месяц назад у своей бабки. Зак сказал, что Ремси никогда не променяет такую девушку, как Мидж, на такую, как она. Сам Зак! Сам ее чертов сводный брат сказал, что его другу не подходит чернокожая девушка. Брат, который должен был защищать ее, а не причинять боль!

– А если бы ты родился чернокожим? – спросила она его в тот день.

– Предъяви претензии своему отцу, – скривился он.

– Думаю, ты давно уже проклял его за то, что он трахнул твою мать!

– Нашу мать, – поправил ее Зак.

Мидж затихла и теперь лишь тяжело дышала, продолжая шептать какой-то бред. Одежды на ней почти не осталось. Лишь рваные лохмотья, которые уже не скрывали тело. Заказ, который сделала Гое по адресу из старой книги своей бабки, забрал у нее почти все сбережения, но сейчас, похоже, все это оказалось напрасным. Болезнь уходила. Наркотик все еще действовал, но вскоре и он потеряет свою власть. Мидж снова вернется к Ремси, и Гое останется лишь в тайне ненавидеть ее. На черном лице мелькнула грустная улыбка. «Интересно, чтобы сказал Ремси, если увидел, как его возлюбленная насилует саму себя?» – подумала Гое, но тут же помрачнев, решила, что скорее всего Ремси возненавидит ее, Гое, а не Мидж. Мидж снова окажется бедной несчастной белой девочкой, которая нуждается в любви и заботе. Гое отпустила ее руку и поднялась на ноги. Наманикюренные пальцы снова вернулись к промежности. Вяло. Почти безжизненно. Скорее машинально, чем с прежним неистовством.

– Сейчас же вернись! – крикнула бабка Гое.

– Ничего с ней уже не будет, – устало сказала Гое. – От этого еще никто не помирал.

2

Тело болело, а в глазах двоилось, словно на утро после аварии, в которую Мидж попала еще ребенком. Мысли возвращались, но были все еще далекими и какими-то чужими. Промежность саднила, и каждый шаг давался с трудом.

– Спасибо, что спасла меня, – сказала Мидж Гое. Они шли под алеющим небом, сбивая ногами утреннюю росу. Шерстяная кофта, которую Гое дала Мидж, скрывала раскрасневшееся тело блондинки, но ее все равно бил озноб. – Никогда бы не подумала, что такая девушка, как ты может помочь такой, как я, – призналась она.

– А в чем наше различие? – спросила Гое.

– Ну, ты ведь черная, – смутилась Мидж.

– И что? Я теперь не человек, что ли?!

– Главное, что ты меня спасла и я тебе благодарна за это.

– Вот как?! – Гое вдруг захотелось забрать свою кофту.

– Давай только не будем никому об этом рассказывать, – осторожно предложила ей Мидж.

– Ты ведь подыхала, черт возьми! – не выдержала Гое. – Что будет плохого, если ты расскажешь об этом хотя бы своему парню?

– Вот парню как раз и не стоит, – помрачнела Мидж. – Я понимаю, ты хочешь, чтобы к тебе начали относиться лучше, но попробуй и меня понять. Я чем-то заразилась, пошла к твоей бабке лечиться. Думаешь, Ремси поймет? Он ведь ненавидит черных… Извини…

– Ремси ненавидит черных?

– Прости, Гое, но здесь всегда так было.

Они расстались на зеленой лужайке возле дома Мидж.

– Там, у моей бабки, – сказала ей на прощанье Гое. – Ты ведь трахала себя, как последняя шлюха!

– Это ничего не значит, – устало сказала Мидж и закрыла за собой дверь.

Улицы были все еще безлюдны. Туман отступал в лиственный лес. Собака сводного брата облаяла Гое.

– Что, тоже ненавидишь меня? – спросила ее Гое, открывая дверь. Девушка Зака вскрикнула и побежала в спальню, прикрывая махровым халатом свою наготу.

– Извини, для нее вы все на одно лицо, – сказал Зак сестре, когда Одри ушла на работу, отказавшись от завтрака. – Где ты была ночью?

– А это важно? – Гое умыла лицо. – Или же ты волновался, что я сбегу, как мой отец?

– Какое мне дело до твоего отца?

– Верно. Никакого, – Гое грустно рассмеялась. – Но знаешь, Зак, он ведь сбежал не от меня, бабушки и нашей матери. Он сбежал от таких, как ты, Одри и Мидж.

– Никто не виноват, что вы родились черными, – сказал Зак и ушел на работу. Гое долго стояла у окна, разглядывая опустевший двор. В голове звенела пустота. Пустота и безнадежность. Нет. Любовь не убивает. Убивает жизнь. Гое вспомнила Ремси и подумала, что без него она сможет прожить. И без брата. И без всего этого чертова города… А потом она заплакала. Сонно. Устало. Чередуя рыдания с зевотой… Все потеряло смысл. Даже слезы. Даже вода в ванной, которая становилась все горячее и горячее. Гое ничего не чувствовала. Наблюдала за тем, как кожа ее покрывается красными пятнами, и тихо всхлипывала. Покой и безмятежность – вот чего ей сейчас хотелось. Покой и безмятежность…

3

Зак вернулся с работы в семь. Щелкнул выключателем, но гостиная осталась во власти полумрака.

– Гое, ты здесь?! – позвал он, но ему никто не ответил. Предохранители щелкнули. Свет моргнул и снова погас. Треск привел Зака к сестре. Она лежала в ванной, и ярко-желтый фен плавал возле ее полной груди. Вода остыла, и губы Гое были синего цвета. Она дышала. Слабо, но все-таки дышала. – Гое? – тихо позвал ее Зак. Она не ответила. Пульс был слабым. Зак поднял ее на руки и отнес в пикап. Голая, безжизненная. Она лежала на пассажирском сиденье и капли воды стекали с ее черного тела…

Пикап вспахал колесами газон и выскочил на дорогу.

– Зачем ты приехал сюда? – спросила бабка Гое Зака. Он показал ей внучку. Сказал, что в больнице ее не примут. – И чего ты хочешь от меня?

– Хочу, чтобы вы спасли ее.

– Я всего лишь старая ведьма, – покачала головой бабка. Зак тупо стоял на пороге, держа на руках Гое. Она не двигалась. Почти не дышала. Почти не жила.

– Спаси ее, черт возьми! – сказал Зак и перешагнул через порог.

– Я не приглашала тебя, – холодно сказала бабка, меряя его черными глазами.

– Мне больше некуда идти.

– Тебе?

– Нам. – Зак уложил Гое на кровать.

– Она умирает, – безучастно отметила бабка.

– Я знаю. – Зак опустил голову. – Это была случайность.

– Нет, – сказала бабка. – Думаю, она хотела умереть.

– Глупость!

– Она устала. – Старуха раскурила едкую самокрутку. – Устала жить в твоем мире.

– Это неправда.

– Правда. – Клубы дыма окутали его. – Правда, и ты это знаешь.

– Сейчас она просто моя сестра. – Зак вздрогнул, услышав хриплый старческий смех.

– Неужели для того, чтобы стать сестрой, ей нужно умереть?!

– Просто спаси ее.

– Я не смогу. – Старуха откашлялась и сплюнула желтый сгусток слизи на глиняный пол. – Без тебя не смогу.

– Что я могу? – всплеснул руками Зак.

– Намного больше, чем ты думаешь, – сказала ему старуха. – Намного больше.

4

Мидж оделась и вышла на улицу.

– Зачем ты хотел меня видеть? – спросила она Зака. Он молчал. Смотрел на нее голубыми глазами и молчал. А где-то высоко в небе появлялись первые звезды. – Зак? – Мидж коснулась его руки. – Что случилось?

– Ты должна помочь мне, – выдавил он из себя, чувствуя, как по спине скатываются крупные капли холодного пота.

– Помочь? – Мидж смотрела на него, пытаясь плотнее запахнуть шерстяную кофту.

– Моя сестра… Она ведь помогла тебе, да? – Зак шумно сглотнул. – Теперь твоя помощь нужна ей.

– Гое? Ты говоришь о Гое? – Мидж суетливо оглянулась по сторонам. – Что она тебе рассказала?

– Не важно. – Зак достал сигарету и прикурил дрожащими руками. – Если не хочешь помогать ей, то помоги мне.

– Тебе? – Мидж просветлела. – Да что же у вас случилось?

– Расскажу по дороге, – пообещал ей Зак.

– Я делаю это только ради тебя, – сказала Мидж, выслушав рассказ Зака. Пикап остановился возле дома, где еще день назад решалась жизнь Мидж. – Мурашки по коже от этого места, – сказала она, проходя в незапертую дверь.

– Гое еще жива? – спросил Зак дымящую самокруткой старуху. Она кивнула. Мидж спросила, что она должна делать.

– Просто ложись рядом и ни о чем не думай.

– Запомни, – сказала Мидж Заку. – Я делаю это только ради тебя, – морщась, она улеглась на пропахшую потом кровать и закрыла глаза.

– Ты! – старуха сунула в дрожащие руки Зака старую, выщербленную временем чашу. – Держи ее и делай все, что я буду тебе говорить.

5

Гое снился цветущий вишневый сад. Они лежали с Ремси на зеленой траве и голубое небо скромно заглядывало в их влюбленные глаза.

– Нет, – прошептала она. – Не хочу просыпаться.

– Хватит валяться! – прикрикнула на нее бабка. Гое вздрогнула и поднялась в кровати. Мысли были кристально чистыми, но тело отказывалось подчиняться. – Это пройдет, – успокоила ее старуха. Что-то холодное прижалось к руке Гое. Она обернулась. Чернокожая девушка с открытым ртом смотрела на нее мертвенно-бледными глазами. Сердце Гое сжалось. В голубых глазах отразился ужас. – Успокойся! – старуха схватила ее за плечи и тряхнула. – Дыши глубже! – Гое жадно хватала ртом воздух. Черные пятна перед глазами развеивались, исчезали.

– Зак, – выдохнула она, незнакомым голосом. Белые волосы спутались и прилипли к вспотевшему лицу.

– Он спит, – бабка брезгливо покосилась в дальний угол. – Спит и ничего не знает.

– Но я ведь Мидж! – по бледным щекам Гое покатились слезы. – Я Мидж! Мидж! Мидж!

6

Чернокожую девушку похоронили тихо и незаметно. День был теплым, и солнце играло в искрящихся водах реки. Губы Ремси целовали новое тело Гое. Он любил. Он хотел ее.

– Ты знаешь, что она любила тебя? – спросила его Гое.

– Кто? – глупо спросил он. Она назвала ему свое прежнее имя. – Не говори ерунды! – скривился он. – Кому нужна любовь этой чернокожей?! – Гое промолчала. – Знаешь, Мидж, Зак мне тут кое-что рассказал…

– Старуха спасла меня, – отрешенно сказала Гое.

– Думаю, будет лучше, если об этом никто не узнает кроме нас, – осторожно предложил Ремси.

– Почему?

– Потому что ты белая. – Он поцеловал ее в губы.

– Может быть, ты и прав, – согласилась Гое.

– Конечно, прав! – Ремси запустил руку под ее футболку, укрыл ладонью маленькую грудь.

– Дай мне время, – попросила его Гое. Он что-то спросил ее о болезни. – Ничего страшного, – успокоила она его. – Мне просто нужно привыкнуть.

– Привыкнуть к чему?

– Я ведь чуть не умерла, – сказала Гое, глядя в небо. – Да и умерла, наверное, если бы не… – она вдруг испытала отвращение к самой себе, к своей бабке, к своему отцу. – Наверное, это все из-за тела, – сказала она самой себе.

– Тела? – опешил Ремси.

– Словно мир встал с ног на голову, и все стало другим, – Гое заставила себя улыбнуться.

– Я все еще здесь, Мидж, – заверил ее Ремси.

– Я знаю, – прошептала она, чувствуя, как он прижимает ее к земле. – Знаю…

История тридцатая (Трутень)

Он встретил ее на улице. Невысокая, промокшая под дождем симпатяшка.

– Он был таким застенчивым, – скажет она своей подруге.

Он отвел ее в свой дом, накормил обедом, уложил в постель.

– Знаешь, сначала он совершенно мне не понравился.

Он предложил ей остаться. Сидел на диване и смотрел, как она смотрит за окно. Такая уставшая и такая домашняя.

– Я долго думала над его предложением. Он казался таким заботливым.

Он сказал ей, что любит ее. Выключил свет и старался быть нежным.

– Я почти не помню тот день. Мы выпили слишком много вина, и он как всегда отвел меня в спальню.

Он помог ей устроиться на работу. Купил пару дорогих тряпок, приладил в ванной шкафчик для женских принадлежностей.

– Я встала на ноги. Стала сама зарабатывать на жизнь.

Она задерживалась, и он ждал ее. Пил пиво и смотрел по телевизору футбол. Иногда один, иногда с друзьями.

– А когда я забеременела, он стал брать сверхурочные.

Он возвращался домой к полуночи, выкуривал на балконе сигарету и ложился спать.

– Я думала, у него кто-то есть. Он не занимался со мной сексом, не отчитывал за неприготовленный ужин.

Он покупал ей фрукты, мыл оставленную на ночь посуду, несколько раз заходил в магазин и присматривал мебель для детской.

– Он говорил мне, что отдает всего себя, а я хотела лишь немного внимания, понимаешь?

Он отдал ей и родившемуся ребенку свой дом, свои деньги, свое сердце.

– Мы отдалялись. С каждым новым днем все дальше и дальше.

Каждый новый день он зажаривал для нее кусочки своего сердца. Сердце на завтрак. Сердце на обед. Сердце на ужин.

– Я хотела вернуться на работу. Хотела снова общаться с людьми.

Он боялся потерять ее. Боялся, что когда-нибудь его сердце закончится.

– Он всегда говорил мне, как много делает для нас с ребенком. Надутый пижон!

Иногда она уезжала к маме. Иногда задерживалась у подруги. Он ждал ее. Ставил на плиту кастрюлю с водой и отваривал свои глаза.

– Он совершенно не замечал меня. Вбивал себе что-то в голову и молчал.

Он зажарил для нее свой язык. Мелко порезал и подал к столу.

– А ведь когда-то он меня был готов на руках носить!

Мясорубка перемолола его кисти, превратив в великолепной фарш.

– Он изменился. Стал жестким. Подозрительным.

Масло шипело на раскаленной сковородке, предвкушая порцию свежего мозга.

– А потом появилась эта баба, и мне все стало понятно!

Он смотрел ей в глаза, но ему нечем было ее почивать.

– Кобель!

За окном кричали кошки, затеяв брачные игры…

Он вылетел из дома в семь тридцать. Ни жены, ни детей. Дом, работа, пара костюмов, новый комплект постельного белья…

Она всегда была трудолюбивой пчелкой. Летала с работы на работу и иногда встречалась с подругами…

История тридцать первая (Любовь в Каире)

1

Сначала Махди увидел сцену. Деревянный помост, на котором стояла пара стариков евреев. Прозвучал приговор. Появилась виселица. Пеньковые веревки натянулись…. Но зал молчал. И занавес не спешил скрывать актеров. Нет. Они не выйдут на бис. Никогда уже не выйдут…

Его голос дрогнул. Сон кончился. Нил поглотил стариков, унося их вниз по течению к дельте.

– Хорошая работа, – похвалил его Рашид. Он не ответил. По небритому лицу катились крупные капли пота. Белое солнце слепило глаза. Они сели в машину. Пыль облепила тело. Рашид что-то рассказывал о своей семье. Потом осторожно. Даже как-то вкрадчиво. – А как Софи?

– Софи? – имя показалось ему чужим и незнакомым. Он снова подумал, что спит. Кто-то на заднем сиденье отпустил грязную шутку о французской любви. Рашид рассмеялся.

Они въехали в Каир. Добрались до квартала мусорщиков и дальше, вверх, сквозь гниющие отходы и вонь к кафедральному собору. Копты расступились, пропуская их к костру. Пламя сжирало тысячи книг, отправляя знания черным дымом в безоблачное небо. Солдаты принесли новую партию книг. Священник в белой рясе бросился в огонь, спасая древние истины. Жир зашипел, наполняя воздух запахом горящей плоти.

Махди вырвало. Кровянистая масса, отторгнутая желудком, забрызгала ботинки.

– Что с тобой? – спросил Рашид.

– Наверно жара, – он вытер рот и повернулся к костру спиной. На севере блестели в лучах солнца шпили мечети аль-Азхар.

– Отвезти тебя домой? – предложил Рашид.

– Домой? – Махди посмотрел на костер, и его снова вырвало.

2

Рашид остановился недалеко от мечети Амра и проводил Махди до дверей его квартиры. Им открыла женщина с волосами цвета золота и бледно-голубыми глазами. В квартире пахло бобами, кориандром, чесноком и специями. Софи усадила их за стол и подала фуль и круглые лепешки из непросеянной муки. Рашид ел молча, лишь изредка косился на женщину да на пару светловолосых ребятишек снующих по маленькой квартире.

– Надеюсь, когда-нибудь она родит тебе настоящего египтянина, – сказал он Махди, допивая предложенный Софи стакан красного чая. Она молчала. Молчала до тех пор, пока не ушел Рашид. И лишь после спросила мужа на ломанном арабском, как прошел день.

– Я почти забыл о тебе, – признался он, позволяя ей сесть у своих ног. – Почти забыл обо всем.

3

Бывший муж позвонил сразу, как только узнал о зафиксированной в Каире вспышке бубонной чумы.

– Все нормально, – сказала ему Софи. – Если бы это было серьезно, то Махди знал бы об этом.

– Ты все еще можешь вернуться, – сказал Жак и справился о здоровье своего сына.

– Махди относится к нему, как к родному, – заверила его Софи.

– Он должен жить в родной стране.

– Прости, Жак.

Она повесила трубку, одела и отвела детей в гамман. В меслюкхе Софи слышала, как женщины разговаривают о «черной смерти». После, на рынке Хан аль-Халили она видела, как хоронят умерших от бубонной чумы людей. Молчаливая процессия несла мертвецов завернутых в саван, а толпа расступалась, прикрывая платками лица.

4

Ребенок плакал всю ночь, а утром началась легочная инфекция.

– Скажи мне, что это не чума, – взмолилась Софи, вглядываясь в глаза своего мужа.

– Чумы нет в Каире, – сказал он и ушел на работу. Софи плакала вместе с сыном. С его сыном.

– Нужно проводить плазмафарез, – сказал Жак Софи по телефону.

– Никто не станет делать ему плазмафарез, – сказала она, отчаянно сдерживая слезы.

– Я приеду, как только смогу, – сказал Жак.

– Когда ты приедешь, мой сын будет уже мертв.

– Зато мой сын может быть все еще жив.

5

Рашид встретил Жака во втором терминале аэропорта Каир.

– Улетай назад! – прокричал он, перекрывая шум бесконечной очереди и зашелся кровянистым кашлем. – Тебя здесь никто не ждет, – Рашид сунул в руки Жака обратный билет компании «Air France» и ушел.

6

Они стояли у могилы Софи и детей. Рашид и Махди. И жаркое солнце играло на шпилях древних мечетей.

История тридцать вторая (Иглы воспоминаний)

1

Он все еще пах ее телом. Все еще чувствовал вкус поцелуев. Слышал ее голос, случайные фразы…

Кольщик спросил его, что они значат. «Ничего, – сказал он. – Для вас ничего». А потом долго смотрел, как игла оставляет черный след на его коже…

В памяти стерся тот момент, когда они впервые задумались о чувствах. Возможно, это была лишь случайная встреча, когда никто из ваших знакомых не должен ничего понять. Вы просто проходите мимо, упражняясь в актерском мастерстве безразличия. И никто ничего не замечает. Никто, кроме вас. Это длится лишь мгновение. Всего один удар сердца. Но мира нет. Ничего нет. Затем шаг, и память стирается. Остаются лишь чувства.

2

Они стали мифом. Парой, летящей в пропасть. Семьи рассказывали о покупках и отметках в школе. Кольщик научился не задавать вопросов. Комната пропахла потом. И даже время как-то застыло, словно не зная, что делать дальше…

3

Он понял, что теряет ее морозным январским утром. Теряет, потому что устал. Нет. Она не уходила от него. Он сам готов был уйти. Готов, пренебрегая осторожностями, словно желая, чтобы тайна, утратила статус тайны. Неужели никто ничего так и не понял, не раскусил их обман? Или же это был действительно миф, который они сами придумали для себя. Что если они существовали только когда были вместе? Без друзей и знакомых? Что если в действительности никогда и не было «их»? Каждый жил своей жизнью, напоминая другому о себе лишь короткими телефонными звонками и недолгими встречами. Кто мог подтвердить существование этой пары? Что было у них общего, кроме непреодолимого влечения друг к другу? Кроме татуировок на руках, да спермы на постельном белье?

Ответа не было. Он видел, ощущал и мог представить ту жизнь, которая у него была раньше. И совершенно обратное мог сказать о том, что было сейчас.

Нет. У них не может быть будущего. Не здесь. Не так. Все забудется. Пройдет, как сон. Абсолютно все.

4

Он закрыл глаза, прогоняя воспоминания. Теперь это было лишь прошлое. История, которая никогда не случалась. Не было той комнаты. Встреч. Звонков. И не было ее. Лишь губы предательски помнили те поцелуи, да руки хранили память воздушных волос, скользящих меж пальцев. Жар тела. Вкус пота. Глаза… Слова закончились как-то внезапно, уступив место чувствам.

Нет. Он не искал этой встречи. Не ждал ее. Не надеялся на случайность…. Но все было прежним, даже комната, в которой они так отчаянно любили друг друга. Мягкий свет падал на ее лицо, придавая глазам неестественный блеск. Светлые волосы спадали на плечи. На губах играла улыбка…

Он виновато опустил голову. Одежда зашуршала в тишине. Губы торопливо принялись нашептывать что-то на ухо. Знакомые руки заскользили по телу.

Миф ожил. Ветер шумно перелистывал старую книгу, вырывая из нее листы. Они кружили по комнате, опадая к ногам сплетенной пары…

Он открыл глаза. Ничего. Никого. Лишь фразы на руках, которые остались у него от прошлого. Десятки, сотни, тысячи слов. Они покрывали его тело, становясь историей. И память оживала. Дописывала миф все новыми и новыми подробностями. И не было уже на коже места, куда не добралась бы игла воспоминаний.

История тридцать третья (Милли)

Газеты, телевизор, журналы. Плита, диван, излишек веса.

Милли купила пачку сигарет и любовный роман в мягкой обложке.

Продавец рассказал о рукотворном острове в Тихом океане, недалеко от Понапе, который создали пришельцы.

Пакет с продуктами отправился в холодильник. Новые туфли натерли пару мозолей.

Где-то она читала о том, как размягчить грубую кожу. Кажется там же, было написано о сотворении мира за шесть дней и большом взрыве. Или же об этом рассказывал мальчишка в закусочной, которому она несла поднос с едой?

Милли набрала ванную. По телевизору говорили о весе души, и влиянии погодных условий на рост преступности. В газете Милли читала о том, как мужчина убил свою семью и заявил, что виной всему альфа-волны и плохая погода… В дешевом журнале рассказывали о лазерной хирургии и таблетках от ожирения… Где-то Милли читала о метеорите, который должен погубить Землю и парусе, который хотят развернуть на нем ученые, чтобы солнечный свет изменил его направление…

Милли сменила кошачий наполнитель для туалета. Насыпала в миску корм.

В промежутке между песнями диджей на радио рассказал о черных дырах, пятнах на солнце и временных туннелях…

Старые колготки пришлось выкинуть.

Милли смахнула со стола хлебные крошки в газету с рассказами об эффекте плацебо и болезнях, которые лечатся гипнозом.

Подруга позвонила в шесть и долго рассказывала о новом знакомом, который всю ночь говорил с ней о созвездиях.

– Главное, чтобы любил, – сказала Милли.

Она почистила зубы и легла в холодную кровать.

В любовном романе рассказывалось об ангеле, полюбившем земную женщину.

Мозоли на ногах все еще болели. Может быть, туфли разносятся завтра сами по себе?

Милли закрыла книгу. Кажется, парень в закусочной говорил о работе коллайдера и новом источнике энергии…

Она выключила свет.

В космос запустили еще одни шаттл…

Уже слишком поздно, а завтра снова рано вставать.

Где-то в ледниках обнаружили действующий вулкан и пообещали глобальное потепление…

Милли подумала, что нужно не забыть по дороге на работу зайти в аптеку и купить пластырь, чтобы залепить мозоли…

Кто-то говорил о клонировании и что овцу Долли пришлось усыпить… Кто-то говорил о лекарстве от рака и процессах старения…

За стенкой снова орал телевизор…

Милли лежала, закрыв глаза, и пыталась уснуть. Она слишком устала, чтобы думать обо всем этом…

История тридцать четвертая (Вспышки на солнце)

Двенадцатого августа 2003 года, на высоте 65 метров над уровнем моря, за 15 минут до полудня, в единственном городе, достойным быть побратимом Рима, на улице Риволи, что недалеко от Лувра, появился сгорбленный старик. Рядом с ним на черном кожаном поводке шла старая свинья йоркширской породы.

– Подождите! – остановил старика Бернард Бонне. – Эта свинья… – он смутился, разглядывая выцветшую татуировку на спине животного.

– О! – проскрипел старик. – Это очень необычная свинья!

– Меня больше интересует татуировка, – сказал Бонне, расстегивая пропитанный потом ворот рубашки.

– И татуировка тоже необычная, – согласился старик. – Помню, Уильям очень гордился этой работой… Очень гордился…

– Уильям?! – оторопел Бонне. – Уильям Макдональд?! – он промокнул платком вспотевший лоб.

– Это был его подарок, – сказал старик, кивая головой. – Хотел сделать его на моей спине, но я тогда был еще слишком мал, поэтому пришлось выбрать свинью.

– Но ведь ей должно быть не меньше восьмидесяти лет! – недоверчиво воскликнул Бонне. – Как такое возможно?!

– Я же говорю, это очень необычная свинья.

– Необычная… – Бонне заворожено сравнивал отличия. Нет, почерк был тот же. Рука мастера запечатлела шедевр на животном. Те же линии, цвета, особенности. – Если то, что вы говорите – правда, то ваша свинья должна стоить целое состояние!

– Истинная правда, месье, – склонился старик. Впервые за время разговора, Бонне посмотрел на своего собеседника. Грязные потертый плащ, щетина, гнилые зубы, стоптанные ботинки.

– Продайте мне ее, – сказал Бонне.

– Продать?! – опешил старик. Бонне достал бумажник.

– Сколько вы хотите?

– Я не могу…

– Сто франков.

– Но, месье…

– Пятьсот.

– Вы не понимаете! – затрясся старик. – Эта свинья не принадлежит мне!

– Не принадлежит вам? – Бонне снова промокнул вспотевший лоб. Сколько может стоить этот рисунок? Десятки? Сотни тысяч? – А кому она принадлежит?

– Жене.

– Жене? Вы подарили свинью жене?!

– Именно так, месье, – старик плотнее запахнул свой плащ.

– Отведите меня к ней, – сказал Бонне.

– Вы, правда, этого хотите, месье?

– Да, черт возьми! Я, правда, этого хочу!

Они шли по улице Ришелье к отелю Пьемонт, а солнце над их головами продолжало раскалять воздух.

– Вам разрешают держать в номере свинью?! – спросил Бонне, когда они вошли в холл отеля.

– Всего лишь домашнее животное, – сказал старик, вызывая лифт.

В двухместном номере было темно и прохладно. Тяжелые шторы задернуты. Кровать заправлена. Бонне перешагнул через порог и остановился. Молодая женщина в черном вечернем платье, украшенным диадемой, смотрела на него своими серыми глазами. Короткие темные волосы спадали на плечи. Длинные ноги обнажены в дерзком вырезе подола.

Старик представил их.

– Можете называть меня Морель, – сказала она. Старая свинья деловито пересекла комнату и улеглась у ее ног. – Значит, вы хотите купить у меня свинью? – спросила Морель, поглаживая животное.

– Откуда вы узнали?! – опешил Бонне.

– А разве нет? – она закурила. Тонкая длинная сигарета в черном мундштуке. Бонне вспомнил о старике. Посмотрел на кровать. Как такая женщина может быть его женой? – Так вам нужна свинья или нет? – поторопила его Морель.

– Не свинья, – признался Бонне. Посмотрел на рисунок Макдональда и попытался подобрать слова.

– Ее кожа? – помогла ему Морель. Бонне кивнул. – И вы готовы ждать, когда она умрет?

– Ждать?

– Свинья прожила восемьдесят лет.

– Это долго, – согласился Бонне.

– Очень долго, – Морель опустилась на колени. – Видите эти складки? – Бонне подошел ближе. – Когда кожа пройдет соответствующую выделку, будет покрыта лаком и вставлена в рамку, рисунок станет более целостным.

– Думаю, да, – согласился Бонне.

– Тогда сделайте это, – сказала Морель. – Убейте свинью и сдерите с нее кожу.

– Здесь?!

– Почему бы и нет? – она протянула ему тонкий изогнутый нож. – Возьмите.

– Я не могу.

– Это не сложно, – Морель взяла его за руку и потянула к себе, заставляя опуститься на колене возле свиньи. Бонне видел, как вздымается ее грудь. Видел проступавшие сквозь ткань соски. – Либо сделайте это сами, либо уходите, – она вложила ему в руки нож. Холодная рукоятка обожгла кожу. – Яремная вена вот тут… – кровь брызнула, заливая им лица. Теплая. Красная. Свинья забилась в агонии. – Теперь срежьте кожу, – сказала Морель. Она держала Боне за руку, направляя его. Запах свиной крови смешивался с ароматом ее духов, с теплом ее дыхания. – Возбуждает, правда? – пошептала Морель. Их руки… их сплетенные руки раздирали свиную плоть, отделяя кожу от мяса. Бонне вспомнил о старике. – Забудь о нем, – сказала Морель, освобождаясь от одежды. – Он любит смотреть. Только смотреть, – свиная кожа упала на пол мягким любовным ложем. Пот обагрил окровавленные тела. Жаркий, соленый пот…

Толпа склонилась над умирающим человеком.

– Господи! Он не дышит! – закричала женщина.

– Кто-нибудь отнесите его в тень!

– Уже слишком поздно…

Солнце продолжало нещадно раскалять город.

– Пойдем, – сказал старик свинье. – В мире есть куда более интересные вещи, на которые стоит смотреть.

И Бонне подчинился.

История тридцать пятая (Обратная сторона)

Мы спускаемся вниз. По узким лабиринтам каменных стен. Плывем под затопленными сводами, преодолевая тоннели. Местные ныряльщики говорят, что видели здесь мощеные дороги и разрушенные мосты. Японцы уверяют, что находили гробы из платины.

Ниже. Еще ниже. Словно в центр земли. Туда, где не существует вопросов. Туда, где ответы теряют свое значение. Никто уже не помнит, как долго мы спускаемся. Никто не знает, сколько воздуха осталось в кислородных баллонах. Лишь тьма. Вселенский мрак. Внизу. Вокруг. Внутри.

Дышать!

Белые стены обиты войлоком. Инъекции повторяются каждые два часа. Никто не верит нам. Никто не слушает нас.

Нужно вернуться. Нужно узнать: кто мы, откуда мы.

Тайны зовут нас. Назад. К островам. Сквозь мрак и упорядоченный хаос вселенной. Мы видим миры. Видим других созданий.

И снова инъекции. Каждые два часа.

Врачи говорят, что мы скоро умрем. Взвешивают наши тела до смерти и после нее. Считают разницу. Говорят, что нашли вес души.

– Скоро все кончится, – говорят нам создания из света. – Некого будет взвешивать. Некому делать инъекции.

Мы, как солдаты, которых заставляют совершать марш бросок по территории, где час назад проводилось испытание ядерной бомбы. Наука насилует нас бесконечным прогрессом. Ставит эксперименты и выбрасывает на свалку времени.

Мы – пушечное мясо. Инструмент ученых, политиков и средств массовой информации.

И мы кричим об этом. Кричим во все горло. Но всегда есть инъекции. Каждые два часа…

История тридцать шестая (Принадлежащие земле)

1

Нет. Она никогда не хотела быть богом. По крайней мере, не его реинкарнацией.

Вопрос: За что воюем? За что боремся?

Ответ: … Ответов никогда не было. Богиня не разговаривала с ней. Все слишком сложно, чтобы объяснять. Все слишком глупо, чтобы не пытаться удержать это в себе.

И никакого права на выбор.

2

Она выбралась за стены монастыря в свой четырнадцатый день рождения. Лучи утреннего солнца освещали ей путь, но не согревали тело. Снег. Белый. Холодный. Она шла по узким горным тропам, и сердце в груди бешено билось, предвкушая перемены. Что будет, когда она спустится вниз? Суждено ли ей увидеть зеленеющие поля и высокие лиственные деревья? Суждено ли увидеть мир без монастырей? Мир, где дома из стекла и железа подпирают небо, а реки не затянуты вечным льдом? Она осторожно запустила руки под теплый тулуп и трепетно прижала к груди красочный альманах. Сейчас он был для нее больше, чем бог. Больше чем все то, что ей предрекали с рождения.

3

– Нет! – выкрикнула она, осознав, что снова вернулась в монастырь. В памяти осталось лишь подножие горы, да удивленные крестьяне, падающие ниц перед спустившейся с вершины богиней. Не обращая на них внимания, она шла, любуюсь буйством жизни. Птицы щебетали, встречая ее пришествие. Ветер пригибал к земле высокие травы. Теплое солнце ласкало тело. И даже бабочки однодневки кружили вокруг нее, выражая свое приветствие… Такой она и была – бабочкой однодневкой. Хозяйкой жизни лишь при свете солнца, а ночью… Ночью богиня возвращала ее обратно в монастырь. Обессиленную, замерзшую, с изодранными коленями и отсутствием надежд…

4

Восемнадцатое день рождения. Бежать некуда. Надеяться не на что. Можно лишь тихо ненавидеть.

– Не бойся, – сказала она бритоголовому монаху, прижимая его руку к свое груди. – Я же богиня. Помнишь? Ты должен во всем подчиняться мне, – Монах задрожал, благоговейно закрывая глаза. – Не смей! – остановила она его. – Я хочу, чтобы ты смотрел! – шелковые одежды упали с ее плеч. Молодая грудь дерзко смотрела вверх набухшими сосками. Нет. Ее не возбуждал монах. Ее возбуждало собственное непокорство.

5

Молодой монах замуровал себя в пещере, оставив лишь небольшое отверстие, сквозь которое ему подавали пищу и забирали экскременты. Он предпочел отказаться от жизни, чем жить с чувством совершенного греха. Она стояла и смотрела на печать, закрывшую замурованный вход и знала, что печать эта была поставлена ее рукой. Монах не выйдет. Нет. Никогда не выйдет. Он проведет в пещере столько, сколько выдержит его бренное тело, а затем, когда еда, которую приносят ему будет не тронута в течении шести дней, его братья взломают замурованный вход и вынесут бездыханное тело. Они разрубят его и скормят диким животным. И может быть, она будет свидетелем этого или даже участником….

6

Крови больше не было, и очередной монах не лил раболепные слезы. И боль. Боль уже не подчиняла себе ее тело. Да и страх отступал. Она знала, что будет утром. Еще один монах покинет монастырь, предпочтя добровольное заточение. Но так ведь не может быть вечно. Когда-нибудь богине придется сдаться, иначе у нее не останется подданных. Иначе у нее не останется никого, кто будет поклоняться ей.

7

Наслаждение не может быть вечным. Так же, как месть рано или поздно теряет свой сладкий привкус. Она шла вдоль ряда замурованных в камне келий и пыталась вспомнить кто из этих добровольных узников был ее любовником. Пыталась вспомнить, вслушиваясь в кажущийся бесконечным стук молотков монахов, создающих новые места для заточения.

8

Утро. Первый любовник умер, и хищники лакомятся его телом. Чувства вернулись, и она увидела свои собственные руки залитые кровью.

– Это слишком жестоко, – сказала она богине в своем теле, но богиня не ответила. Лишь слезы скатились по грязным щекам. Соленые, замерзающие на морозе слезы.

9

Она бежала вниз. К подножию горы и дальше, в лес, в деревню. Бежала, не обращая внимания на поклоны и хвалебные речи крестьян. Бежала от самой себя. Бежала от своего непокорства. Бежала, зная, что утром снова проснется в монастыре. Неизбежно. Без шанса.

– Стой! – услышала она чей-то голос. Сильная рука сжала ее руку. Боль обожгла сустав. Она вскрикнула и упала на колени. – Извини, – сказал он, смущенно улыбаясь. Не монах и не крестьянин.

– Пообещай, что не замуруешь себя, – сказала она перед тем, как отдаться ему под пение птиц и шелест лиственных крон.

– С чего бы мне это делать?! – рассмеялся он. Она кивнула и впустила его в свое тело.

10

– Нет. Никто не причинит ему вреда! – ликовала она, спускаясь по снеженным тропам вниз, к подножию горы, к нему, к ее маленькой победе. Каждое утро. Каждый день. Влюбленная бабочка однодневка…

11

Ребенок заявил о себе в декабре, а в начале лета, у нее уже не осталось сил, на встречи с его отцом. Он ждал ее, но она не приходила. Смерть придет за ней, как только на свет появится новая жизнь. Новое тело для богини, в обмен старому и непокорному. Да. Она знала, что так все и будет. Боги принадлежат небу. Боги не знаю, что такое жизнь. Они лишь милуют и карают, а все остальное… Все остальное – это удел смертных. Как человеку никогда не понять жизнь бабочки, так и богам не понять жизнь людей. Они принадлежат небу. Мы принадлежим земле. И можно лишь надеяться, что так будет всегда. Надеяться, что небо и земля никогда не пересекутся. Не станут одним целым. Иначе…

Новорожденный ребенок плакал, словно зная, что это его единственный шанс отдать дань своей усопшей матери…

Часть вторая

История тридцать седьмая (Идея на жизнь)

1

«Идея», – думал Джеффри Каминг, поднимаясь на 142 этаж здания Парамаунт Пикчерс, где находился вверенный ему видео архив, и вспоминая девушку из вестибюля. «Должна быть идея. Идея, согласно которой можно любить. Не любить во имя любви, а любить, по тому, что у тебя есть идея. Бороться ради кого-то, прилагать усилия… Но все это не более чем идея. Как детская, глупая идея поймать птицу. Ребенок тянет руку, сжимает птенца в руке, но не знает, что ему делать дальше. Вот что такое идея. Так же и в любви. Добиться, получить, а потом отпустить, позволить улететь. Согласно идее. Твоей идеи. Ее идеи…».

Лифт остановился. Дверь открылась. В нос ударил резкий запах разрушающейся старой видео пленки. Пленки, на которой некогда жили тысячи лиц и судеб. Пленки, на которой некогда была жизнь. Сейчас же все это выглядело не более чем наскальными рисунками древних цивилизаций – конечно, их нужно хранить, но вот восхищаться… Джеффри перешагнул, через открытую коробку. Черная пленка из нее вываливалась. Кто-то из грузчиков, переносивших архив на последний этаж Парамаунт, был не особенно заботлив. Семидесяти миллиметровая пленка извивалась, ползла куда-то в темноту, прицепившись к ноге незадачливого грузчика. Там ее дорога и закончилась. Грузчик просто перерезал ее. Джеффри собрал останки пленки, убрал их обратно в защитный футляр, прочитал название «Титаник», попробовал воспользоваться картой, чтобы отыскать полку, на которой должен храниться фильм, но так и не смог. Никто не заботился здесь о порядке. Главное, что стеллажи стояли ровно и крепко, уходя в бесконечную даль. А вот то, что стоит на них – плевать. Он наудачу взял с полки первый попавший под руку футляр. Пленка была старая, но все еще пригодная для проектора. О последнем Джеффри информировался на курсах, когда готовился получить эту работу. Трехмерная копия выглядела, как настоящая. К ней даже можно было прикоснуться. Почувствовать ее механизмы, повернуть их. Холод железа, шероховатость ручки проектора, блеск линз. Набор нейронов проникал в мозг и вместе с ними Джеффри начинал испытывать те же чувства, которые испытывал работник в кинотеатре, заправляя в проектор пленку, готовясь к показу, а внизу сидела толпа людей. Может быть, среди них были далекие родственники, Джеффри не знал, кого в данной проекции использовали режиссеры, но запахи были ему знакомы. Кажется, такие же запахи были использованы на показе мастерской по ремонту тренажеров.

Информация клубится, поступает в мозг. Оживают органы чувств, оживают так, как запланировал режиссер фильма, сердце бьется сильнее и слабее, слезы текут из глаз или же на губах появляются улыбки, если по сценарию люди должны смеяться.

Джеффри вернул коробку на место. Осталась лишь та, что он нашел. Он отыскал лампу, попробовал прочитать этикетку, список актеров, имена сценаристов, продюсеров. Бумага съежилась, пожелтела, чернила выцвели. Говорят, в новом архиве ничего подобного никогда не случится. Как только проверка закончится, помещение будет запечатано, воздух выкачан. Джеффри остановился. Воспоминания ожили, перехватили дыхание. «От этих сценариев иногда можно сойти с ума!» – подумал он. Мозг работает, как приемник. Странно, но порой кажется, что половина чувств не настоящая, не реальная. Половина мыслей, убеждений.

Джеффри проверил по карте, где находится проектор в этом безбрежном море забытых, выброшенных из жизни фильмов. Клей и инструкция по ремонту поврежденной пленки лежали на столе рядом с проектором. Джеффри проверил последовательность кадров, убедился, что ни один из них не утерян, выждал необходимое время. Пленка склеилась прочно, и Джеффри потянулся к проектору.

Разобраться с конструкцией оказалось не так просто, но вскоре на белом экране стены замелькали картинки ожившего фильма. В прямом смысле картинки. Джеффри смотрел на них, но ничего не понимал. Не было чувств, которые приходили в мозг во время просмотра последних фильмов, не было ощущений, запахов…

Джеффри поспешил выключить проектор, но у него ничего не вышло. Электромотор продолжал крутить пленку, на стене бежала картинка, из динамиков доносились громкие звуки.

– Песня? – растерялся Джеффри. – Это что, действительно, песня?

Он взволновался, но скорее от того, что вообще смог уловить хоть пару никчемных нот. Проектор продолжал работать. Джеффри попытался спешно сдернуть с него одну из катушек с пленкой, порезался. Боль полоснула сознание. Кровь закапала на белый пол из порезанной ладони. Джеффри зажал левой рукой кисть, задержал дыхание. Нет. Кровь была настоящей. И боль. И… Он снова не поверил, что слышит песню. Теперь это был уже не только мотив, но и слова. Незнакомые слова. Чужие. Слова, которые не звучали в голове, становясь чем-то родным, но слова, которым еще только предстояло завоевать любовь или ненависть. Слова, которые не подчиняли волю, а давали ей право выбора. И персонажи на экране… Джеффри вдруг понял, что может любить или ненавидеть их по своему собственному выбору. Никаких заранее заготовленных образов и клише. Фильм начал притягивать, очаровывать. Хороший фильм? Плохой? Джеффри чувствовал, что все это теперь зависит от него. И песня. Песня оживляла, заставляла сердце биться сильнее. Он мог плакать или смеяться, и все это принадлежало ему, его жизни, а не тем, кто хочет, чтобы он плакал или смеялся.

Кровь из пореза продолжала течь. У ног Джеффри собралась уже густая бурая лужа, но он не замечал этого. Великий корабль шел ко дну. Умирали люди. Сотни людей, тысячи судеб. И где-то там, среди них была судьба главного героя. Его жизнь и смерть. Его отчаяние и надежда. Его любовь…

Джеффри всхлипнул, не сразу поняв, что плачет. Все было таким… таким… таким собственным! А крови под ногами становилось все больше и больше. Сначала пришла тошнота, затем смотреть на экран стало сложно. Но Джеффри дождался, когда начнутся титры…

2

Его выносили из архива на носилках. В вестибюле он увидел приглянувшуюся ему девушку. Она больше не была набором идей, о которых он думал, увидев ее впервые – идей, согласно которым можно любить. Нет. Теперь она была просто женщиной. Женщиной, которая нравилась ему, и он готов был любить ее без каких-либо идей и причин.

Джеффри, заворочался, пытаясь подняться. Желание подойти к девушке стало сильнее боли от порезов, сильнее страхов. Оно пьянило, заставляло двигаться, разрушая все, что было надиктовано прежде.

– Сайли! – позвал Джеффри девушку, прочитав ее имя на бэйдже. Она обернулась, наградила его удивленным взглядом. – Да все со мной нормально! – отмахнулся он от санитаров, подошел к девушке. – Не нужно, – предупредил он ее, – не ищи идей, не сейчас. – Джеффри протянул ей руку. Девушка не двинулась. – Все там! – сказал он, указывая взглядом вверх. – В архиве. – Он стоял, стараясь смотреть только на девушку, к остальному нужно было еще привыкнуть, остальное нужно было еще пересмотреть. Пересмотреть своими глазами. Весь мир. Всю вселенную.

3

– Так мы точно можем идти? – спрашивают санитары.

– Конечно. – Джеффри взял Сайли за руку. Она не боялась, смотрела на него, как на странный поворот сюжета, как на идею, которая вот-вот должна открыться ей. – Это здесь, – Джеффри подводит ее к лифту. Они поднимаются на 142 этаж. – Еще немного… – обещает Джеффри.

Бесконечные стеллажи путают и сбивают с толку, ненастоящие запахи, ненастоящие звуки, мысли, но лекарство есть. Прямо перед ними, здесь.

Джеффри включает старый проектор. Треск, на белом полотне изображение, из динамиков хриплый звук.

– И это все? – спрашивает Сайли.

– Подожди немного, – просит Джеффри.

Она ждет. Пять минут, полчаса.

– Я, пожалуй, пойду.

– Нет! – Джеффри режет ей ладонь ножом для ухода за пленкой. Сайли вскрикивает, меряет Джеффри удивленным взглядом. – Да ты на экран смотри! – говорит он.

– Мне больно… – начинает хныкать Сайли, видя, как кровь из пореза начинает капать на пол. – Мне страшно… – она еще что-то говорит, но голос ее уже тонет в звуках голосов актеров, музыке, танцев, клятв… Все это подхватывает и уносит куда-то прочь. Далеко-далеко, в страну, где нет иных творцов, кроме тебя самого…

4

– И что теперь? – тихо спрашивает Сайли, когда фильм заканчивается.

Они стоят у окна в дальней части архива и смотрят, как далеко внизу живет город.

– У тебя есть семья?

– Там, внизу. А у тебя?

– Тоже внизу.

Кто-то выключает в архиве свет. Но мир уже изменился. Мир стал другим.

– Если я теперь не смогу там, внизу… – спрашивает Сайли, не решаясь смотреть Джеффри в глаза. – Можно я тогда приду сюда, к тебе?

– Можно… Только… Только мне ведь тоже придется потом идти вниз.

– Тогда найди меня там.

– Или ты меня.

– Хорошо.

Они идут к лифту, зная, что как только архив останется позади, все кончится. Мир оживет, выбросит прошлое из их жизней, и нет смысла пытаться вернуть это, потому что тогда придется всю жизнь провести на 142 этаже архива Парамаунт, пока последние старые пленки окончательно ни придут в негодность.

История тридцать восьмая (Далекий остров)

1

Психоаналитик сказал: «Давай, Грэг, вернись к своим страхам! Встреться с ними лицом к лицу!».

– Чертов мозгоправ! – проворчал Грэг Бэлами, выбираясь на берег острова Мотиникус, штата Мэн.

Его встретили констебль и пара настороженных ребятишек, которые слышали о бейсболе в лучшем случае понаслышке. «Играть-то здесь негде – это точно», – думал Грэг, провожая уплывающий катер прощальным взглядом, затем вдруг понял, что мальчишки пришли посмотреть не на него – знаменитость, питчера. Они пришли посмотреть на катер. И, конечно, каждый из них в тайне мечтал, что когда-нибудь этот катер заберет отсюда и их. Заберет в настоящую жизнь.

2

В доме констебля было тепло, а на столе стоял скромный ужин на троих. Сам констебль был седым, впрочем, как и его жена. На стенах висели фотографии – воспоминания прошлого. Их дочь Фредерика сновала по дому. На вид ей было не больше двадцати, может быть чуть меньше. Одежда дерзкая, почти неприличная. Мать, которая провела на острове почти всю жизнь, бросала на нее косые взгляды. Отец притворялся, что ничего не видит.

– На острове, я смотрю, все без изменений, – неловко сказал Грэг. – Когда я уезжал, кажется, здесь жило пятьдесят два человека, а сейчас…

– Сейчас с тобой шестьдесят один, – констебль Хэнстридж, стиснул зубы, отметив, что под кофтой дочери нет лифчика. Соски набухли, проступили сквозь ткань.

– Так вы, значит, мистер Бэлами, играете за Янкиз? – спросила Фредерика, словно и, не замечая недовольства отца.

Лицо у нее было чистое, светлое. Волосы русые, глаза темные, томные. Впервые за вечер, Грэг заглянул в эти глаза. Что-то в них было знакомое.

– Говорят ты лучший подающий у них, – сказал как бы невзначай констебль.

Его жена что-то недовольно заворчала, прерывая разговор, затем предложила отправиться на кладбище к могилам родителей Грэга.

3

– А я ведь тебя хорошо помню, – сказала Фредерика, когда они шли по извилистой дороге. – Я всегда знала, что из тебя выйдет что-то стоящее!

– Вот как? – Грэг постарался на смотреть на нее.

– Ну, а ты?

– Что я?

– Думаешь, из меня тоже может что-то получиться?

– Я не знаю.

– А ты присмотрись, – Фредерика забежала вперед, начала не то кривляться, не то позировать. – Я, правда, похожа на нее?

– На кого?

– На девушку, с которой ты встречался до того, как сбежал отсюда. Как ее звали? – она остановилась, заглядывая Грэгу в глаза. – Ну, же. Ты знаешь.

– Анна.

– Точно. Анна, – Фредерика помрачнела. – Говорят, она была самой красивой на острове.

– Была.

– Думаешь, она тоже сбежала?

– Не знаю.

– Да ладно тебе! – Фредерика шагнула ему навстречу. У нее было свежее, теплое дыхание. – Что не так? Не захотел тащить за собой багаж? – она увидела, как Грэг вздрогнул, воспользовалась этим, обняла его за шею. – Хочешь встретиться с ней? Сейчас? Когда ты получил все, чего хотел? А?

– Что?

– Я могу тебе это устроить. Она сейчас с твоими родителями. Мы нашли ее через месяц, как ты уехал. Тело выбросило на скалы с западной стороны острова. Думаешь, это она из-за тебя? А? Или же ты сам хотел, чтобы так оно и было.

– Я просто хотел играть.

– И ни каких детей.

– Я просто мог играть. Должен был играть!

4

На кладбище было тихо, лишь ветер свистел, гуляя на открытом пространстве.

– Ну, что? Теперь полегчало? – спросила его Фредерика. Грэг не ответил. – Хочешь теперь посмотреть свой дом? – предложила Фредерика, взяла Грэга под руку и, не дожидаясь согласия, потянула его за собой.

Дом был низким, сплющенным, совсем не похожим на тот, который сохранился у Грэга в воспоминаниях.

– За ним никто не следит? – спросил Грэг. Фредерика пожала плечами.

– Проще новый построить, да и на их место никто не приехал, – на ее губах появилась игривая улыбка. – А вы с Анной здесь жили или же у вас было какое-нибудь тайное место?

– Я не помню.

– А ты попытайся, – Фредерика положила руки ему на грудь, запрокинула голову, вглядываясь в глаза.

– Что ты делаешь?

– Помогаю, – она расстегнула ему пуговицу на рубашке. – Ты ведь единственная знаменитость, которая была здесь за последние годы. Да еще местная знаменитость! – неожиданно Фредерика взяла его за руку, потянула в заросли. – Я помогу тебе вспомнить все! – пообещала она.

5

Старый дуб изогнулся. Толстая ветвь придавила железную крышу крошечного сарая. Грэг сорвал замок. Внутри была кровать, стол, стены обклеены постерами известных бейсболистов.

– Вы делали это здесь? Ты и Анна? – спросила Фредерика, садясь на кровать. – Жесткая.

Грэг оглядывался, не слышал ее слов. Воспоминания оживали, перешептывались. Далекие, теплые, нежные. Воспоминания, запахи, чувства…

Грэг даже не понял, как оказался с Фредерикой в кровати…

Она смотрела на него, прикрывая юную грудь краем старого одеяла, и щеки ее все еще заливал алый румянец, а где-то далеко звучал голос констебля.

Грэг вздрогнул, спешно поднялся на ноги, понял, что не одет, начал искать брюки. Открылась дверь. Проклятие застыло на губах отца Фредерики…

6

«Шестнадцать. Ей всего лишь шестнадцать», – думал Грэг, сидя в старой камере констебля – клетка за главным залом единственного магазина. Думал и не мог вспомнить совсем ничего. Фредерика улыбалась. Улыбалась, пока не вошел отец. Затем она плакала. Плакала, рассказывая такие вещи, которыми Грэг никогда не занимался даже с теми женщинами, которым платил за это деньги.

– А как же мы? – спрашивала его, словно издеваясь, Анна Холст, приходя из прошлого, долетая из прошлого, теплого, страстного.

– Тогда мы вместе этого хотели. Тогда молодость заставляла экспериментировать, – говорил ей Грэг, а констебль Хэнстридж сидел на стуле возле клетки и мерил лучшего питчера Нью-Йорка ненавидящим взглядом.

7

Отчет местного доктора Бентона был сдержан и каждый взгляд, который он бросал в сторону Грэга, словно говорил, что все это только для убитого горем отца девочки, на самом деле все намного хуже. Грэгу даже показалось, что сейчас, скорее всего, уже собирают катер, чтобы отправить Фредерику на материк в больницу, спасти ее, вернуть к жизни, но следом за доктором она пришла сама. Синяков на ней не было. На щеках румянец. Она ничего не говорила, лишь изредка улыбалась, словно попала на самое популярное телешоу. Несколько раз Грэг пытался заговорить с ней, но так и не решился. Затем пришел ее брат – Курт Хэнстридж, и Фредерика неожиданно закатила беззвучный скандал трагедии всей своей жизни. Курт вывел ее из магазина, вернулся. Он не хотел разговаривать, а Грэг был уверен, что нет смысла оправдываться. Он даже не мог обижаться на Фредерику, ведь когда-то сам готов был на все, лишь бы выбраться отсюда, лишь бы получить шанс.

8

От полученных ударов болела спина и, казалось, были выбиты два зуба.

– Мне нужно позвонить адвокату! – сказал констеблю Грэг, но тот притворился, что не слышит его.

Когда стемнело, на складе магазина снова появилась Фредерика.

– Это, правда, что когда тебе было шестнадцать, ты сбежал отсюда вплавь? – спросила она, разглядывая Грэга, словно он был диковинным экспонатом на успевшей надоесть всем выставки. Грэг кивнул. – Докажи, – Фредерика бросила ему в камеру ключи от замка. – Сделай это снова.

– Ты спятила?!

– Возможно, но в противном случае, отец и братья найдут тебя и устроят все так, словно это был несчастный случай. Я сама слышала, как доктор Бентон пообещал им, что с медицинским заключением проблем не будет.

– Может быть, лучше ты скажешь им, что ничего между нами не было?

– А ты думаешь, что не было? – Фредерика рассмеялась, и на мгновение ему показалось, что это смеется Анна Холст. Та самая Анна Холст, от которой он уже однажды сбежал. Сбежал после стольких клятв, стольких юношеских экспериментов и планов на будущее.

– Но ведь ее никто не держал здесь! – сказал себе Грэг. – Ни ее, ни родителей, ни кого…

9

Далекий берег казался недосягаемым, но Грэг верил, что сможет добраться до него. Однажды смог, значит, сможет и сейчас. Холодные воды подхватили его, подбросили вверх, скрыли с головой. «Ничего, дальше будет легче, – сказал себе Грэг. – Главное не оборачиваться. Не сомневаться. Главное отбросить страх и плыть вперед, плыть так долго, пока есть силы. И ни о чем другом не думать, кроме далекого берега. Ни о чем… Иначе конец.

История тридцать девятая (Маленькие перемены)

1

Ночь. Звездное небо. Теплые порывы ветра. Пшеничное поле колышется, словно море – накатываются одна за другой волны, облизывают берег. Старый дуб шелестит листвой. Пахнет свежестью, сексом. По небу катится крупная белая звезда.

– Ты видел? – оживляется Эмили, вскакивает на ноги, расправляя смятый сарафан и стряхивая остатки травы.

– Видел что? – спрашивает Ромео. Падает еще одна звезда. Кажется, что прямо в пучину безбрежного пшеничного моря. И волны, словно действительно не пшеница, а океанская беспокойная гладь.

– Пойдем, посмотрим? – предлагает Эмили. Ромео качает головой.

– Все равно ничего не найдем.

– А если? – она расстегивает сарафан на груди. Юное кокетство.

– Давай, лучше поговорим.

– Давай, после, – Эмили неуклюже высвобождает левую грудь. Сосок маленький твердый. Поле пшеницы снова вздрагивает. Волна, как агония. Ветер не стихает, но пшеница замирает, не колышется. Лишь слышно, как шумит листва старого дуба. Эмили распахивает объятия, зовет к себе Ромео. – Или здесь. Прямо сейчас. Хочешь? Среди звезд и… – она медленно начинает падать назад, в пшеницу. Желтые стебли должны согнуться, смяться, смягчить падение. Но этого не происходит. Стебли пшеницы превратились в иглы. Они разрывают плоть, протыкают насквозь. Ромео не успевает даже понять, что происходит. Лишь перед глазами мелькает соломина проткнувшая женский сосок. И кровь. Тонкие струйки крови повсюду. И, наконец, крик. Крик Ромео.

2

Агента звали Йен Хармин. За его спиной спешно вырастали белые палатки, словно грибы после дождя. В палатках суетились ученые, изучали пшеницу, изучали погибшую девушку.

– Эмили Уотсон, – сказал агенту Ромео. – Ее звали Эмили Уотсон.

– Это я уже понял, – осторожно сказал агент Хармин. – Не знаю, поможет ли тебе это, но… – он протянул ему пластиковый стакан кофе. Ромео кивнул в знак благодарности.

– Я хотел с ней расстаться, – тихо сказал он, глядя на дно стакана.

– Понятно, – агент достал блокнот, записал имя девушки.

– Нужно будет сообщить ее родителям. Они наверно, все еще думают, что она дома спит, а мы тут… – Ромео шмыгнул носом. – Думаете, я должен был вместе с ней, ну…

– Почему?

– Не знаю… Она умерла, а я рад, что не умер вместе с ней.

– Это нормально.

– Вы так думаете?

– Если хочешь, могу устроить тебе бесплатную встречу с нашим психологом, – агент Хармин попросил Ромео подождать и ушел в спешно устроенные лаборатории.

3

Пшеница изменялась. Повсюду. Повсеместно. Добралась до границ поля, пришпилила к земле зазевавшихся ученых и выделенных для охраны агентов и поползла дальше. Перекинулась на следующее поле, покрыла посевы округа, штата, страны…

– Вы видели? – оживился Ромео, разглядев пробежавшую по пшеничному полю рябь, – агент Хармин! – но поле уже замерло. Да и не поле уже вовсе. Стальные иглы-стебли, лезвия-колосья. Где-то за спиной зашуршал старый дуб. Окаменел, повалился на бок. Ромео вскрикнул, отскочил в сторону. Каменная глыба раздавила ближайшую палатку с учеными.

– Что, черт возьми, происходит?! – заорал агент Хармин, выбираясь из соседней палатки. Редкие деревья, взбиравшиеся на холм, возле которого было разбито пшеничное поле, каменели, падали, скатывались вниз, ломали кости людей, стальные иглы, в которые превратилась пшеница. Ромео забился в угол, спрятался за старый валун, зажал уши, чтобы не слышать грохот и крики изуродованных людей.

4

– Эй, ты живой? – услышал Ромео голос агента Хармина.

– Это уже закончилось? – осторожно спросил Ромео, боясь открывать глаза.

– Я не знаю, – признался Хармин. – Люди собирают уцелевшее оборудование, устанавливают связь… – он устремил взгляд вдаль, где с горизонтом сливался лес. Лес, который, скорее всего, уже превратился в горы.

– Я думал, что умру, – признался Ромео. Старый валун, который спас ему жизнь, стал мягким, пушистым. – Агент Хармин, – позвал Ромео. Они склонились над древним валуном, вернее над странным пушистым растением, в которое превратился камень.

– Нужно срочно сообщить об этом! – засуетился Хармин, но прежде чем он успел организовать связь пришли новые перемены. Стекла автомобилей и наспех установленных палаток превратились в жидкую массу, сохранив прежнюю форму. Трава под ногами превращалась в глину, земля в траву. Менялся цвет неба. Ромео слышал испуганные голоса ученых, ходил со страхом поглядывая на небо, надеясь, что не начнется дождь или чем он теперь будет?!

А природа продолжала менять себя. Неспешно, с хладнокровием машины. Волнообразно. Словно брошенный в центр озера камень. Только камней этих очень много. Они летят один за другим, и хочется закрыть глаза и поверить, что это всего лишь дурной сон.

5

– Думаете, подобное происходит по всему миру? – спросил Ромео, наконец-то пробравшись к агенту Хармину. Агент не ответил. Серая мышь, выскочила из земли прямо у них под ногами, изменилась, выпустила крылья и устремилась в небо. Пара круживших невдалеке птиц камнем упали на землю, запрыгали, заулюлюкали, поползли куда-то прочь.

А волны перемен все катились и катились по всему миру.

6

Спасение. Ромео не знал состав раствора, которым они поливали измененное пшеничное поле, но это помогало. Сталь слабела, переставала резать, снова становилась мягкой. Ученые суетились вокруг, проверяли данные, брали на анализ пшеницу, а вокруг уже кишел изменившийся мир, сновали под ногами диковинные животные, летали чудные птицы.

– Скоро природа изменит и нас! – закричал Ромео один из ученых, сунул в руки записку и велел передать агенту Йену Хармину.

– Нас? – растерянно спросил его Ромео, но ученный уже скрылся из вида. В хаосе и безумии Ромео пробрался к палатке агента Хармина, протянул ему записку…

Люди вокруг заливали наспех устроенную базу изобретенным веществом, спасали от перемен. Но перемены были уже здесь, внутри.

Агент забирает у Ромео записку. Движения его рук стремительные, неуловимые для глаз. Ромео пятится назад, но бежать некуда. Все кончилось. Перемены уже в нем. Он чувствует их. Уже ничего не видит, но все еще чувствует, хотя скоро пропадают и чувства. Остается пустота. Ничто. И лишь где-то там, далеко…

7

– Ты видел? – слышится голос Эмили. Она вскакивает на ноги, расправляя смятый сарафан и стряхивая остатки травы.

– Видел что? – спрашивает Ромео. Падает еще одна звезда, но ему кажется, что вокруг все еще совершенно другой мир. Мир перемен. Или же так все оно и было?

– Пойдем, посмотрим? – предлагает Эмили. Ромео качает головой.

– Все равно ничего не найдем.

– А если? – она расстегивает сарафан на груди.

– Давай, лучше поговорим.

– Давай, после.

– Нет. Сейчас.

История сороковая (Джорджина)

1

Портал был открыт, прямая времени надломлена, и Джорджина Бота знала, что нужно сделать лишь один шаг и все можно будет вернуть, исправить. Ее ребенок, ее девочка, ее радость и ее счастье – она смотрела на нее из прошлого, тянула к ней свои руки. Нужно лишь успеть найти ее, спасти, вернуть.

Трясущимися руками Джорджина выставила обратный отсчет таймера на один час и шагнула вперед.

2

Мир был знаком ей. Старый, забытый мир. Мир, который она видела так часто во снах. Бежала по этому миру, зная, что шанс есть. Шанс спасти, уберечь. И это удавалось. Ребенок был жив, но как только она понимала это, то сон сразу кончался. Сейчас сон не кончится. Ни за что не кончится, потому что это не сон. Это реальность.

Мужчина остановился, смерил Джорджину строгим взглядом. Высотное здание из стекла и бетона уходило, казалось, к самому небу.

Пять лет. Пять лет Джорджины не было здесь, а ей все еще казалось, что она ушла от этих дверей только вчера. Жизнь остановилась. Жизнь превратилась в одно единственное желание – вернуть своего ребенка, вернуть то, что было потеряно. Но потеряно в будущем. Вернее в реальности. В той реальности, из которой она пришла сюда. Здесь же девочка все еще была жива. Лежала в камере семнадцатого этажа центрального исследовательского центра вирусологии и ждала своей вакцины. Вакцины, которая опоздает всего лишь на пару дней. И детей спасут. Почти всех. Остальным принесут извинения.

– Простите, но я не могу пропустить вас, – сказал Джорджине охранник.

– Как это не можете?! – всплеснула руками она, показала ампулу с вакциной, попыталась закатить скандал. Запищал таймер, предупреждая о том, что время кончается. – Я ее мать! Мать! Мать! – залилась Джорджина криком, но прямая времени уже возвращала ее в реальность. В ее реальность.

3

Пять лет. Пять коротких лет. Эксперимент слизнул их с лица Джорджины. Один из последних коллег все время интересовался, как далеко можно прыгнуть в прошлое. Кажется, это было пару лет назад, когда Джорджина еще не знала, как выбрать точную дату и место. В тот год коллега пропал. Кто-то говорил, что он сбежал к конкурентам, но Джорджина знала, что с ним стало, видела утром горстку пепла, которую пришлось выбросить в мусорное ведро и забыть об этом. Иногда нужно терпеть. Уметь терпеть.

Джорджина изучила все, что могла о здании, где держали ее дочь пять лет назад, достала фальшивый пропуск, понимая, что проект у нее могут забрать в любой момент и нужно спешить спасти дочь.

4

За пару дней на плечи легли десять лет. Пропуск сработал, но до дочери Джорджине так и не удалось добраться. Ей даже не удалось взглянуть на нее. Хотя бы одним глазом. Хотя бы на одно мгновение…

– А ты не думала, попробовать иначе? – предложил ей Габриель Крэйсберг, который не без страха следил, как стареет на глазах женщина, которую он почти любил.

– Что ты имеешь в виду? – спросила его Джорджина, стараясь не думать о том, что теперь станет старше еще на пять лет.

– Мы могли бы встретиться с главным вирусологом. Кажется, тогда им был Майкл Стоувер, мы были с ним знакомы, так что, если я отправлюсь в прошлое с тобой, то…

– Нет, – отрезала Джорджина.

– Ты не пойдешь туда.

– Это всего лишь пять лет.

– Посмотри на себя!

– Пошел к черту!

Они спорили долго, затем занялись любовью, дождались, когда уйдет охрана, и отправились в прошлое. Вместе.

5

– Выгляжу ужасно? – спросила Крэйсберга Джорджина. Он качнул головой. – По тебе тоже не заметно, что стал на пять лет старше, – призналась она.

Они пробыли в прошлом ровно час, но так ничего и не добились.

– В следующий раз нужно будет сначала узнать, где мы сможем найти Стоувера, – сказал Крэйсберг.

Джорджина вяло попыталась сказать, нет, сдалась, как-то вяло снова предложила заняться любовью…

6

Время делилось, раскладывалось на ровные части между каждым, кто проходил в прошлое. Это поняли Джорджина и Крэйсберг в момент своего шестого прохода. Сначала это была просто идея, затем уверенность и наконец, подтвержденный приборами факт.

– Никогда бы подумала, что мне уже пятьдесят три, – сказал Джорджина, все еще чувствуя себя моложе на добрых два десятка лет. Однако волосы уже посидели, морщин прибавилось.

– Когда отправимся в прошлое снова, нужно чтобы ты покрасила волосы и наложила побольше косметики, – сказал ей Крэйсберг.

– Уже не нравлюсь такая? – обиделась она.

– Нет. Боюсь, твоя дочь не узнает тебя такой.

– А ведь и, правда, не узнает, – испугалась Джорджина, представила, что будет после, когда ее идея, наконец-то, удастся. Девочка будет жить, но вот кого она встретит здесь? Старуху? Кучку пепла, как от того коллеги, которую пришлось выбросить в мусорное ведро. «Но ведь я же хочу увидеть, как она пойдет в школу, выйдет замуж, родит ребенка».

7

– Нам нужно взять с собой еще кого-нибудь, – сказала Джорджина Крэйсбергу. – Можно троих или четверых. Они даже ничего не заметят. Для них это будет всего лишь год. Ничего страшного. – Она встретилась с ним взглядом. – Кто знает, сколько раз нам еще придется возвращаться туда?! Сам же видишь, что не выходит так быстро, как хотелось! Ну, почему ты молчишь!

8

Лаборатория была пуста. Персонал распущен. Утром должно было произойти официальное закрытие.

– До утра еще далеко! – шептала Джорджина, решив, что справится и одна. – Очень далеко!

Но утром был только пепел. Крохотная горстка, на которую смотрел Габриель Крэйсберг.

– Так мы не увидим мою маму? – спросила его девочка лет шести.

– Нет, Конни, – сказал ей Крэйсберг, сжимая чуть крепче руку дочери.

– Тогда я не понимаю! – надула губы девочка.

– Когда-нибудь я тебе все объясню, – Крэйсберг старался не смотреть, как убирают с пола горстку пепла. – Когда-нибудь, ты и сама все поймешь…

История сорок первая (Зеркала)

1

Цирк уродцев приехал в среду, остановился на окраине города, расстроился, расцвел.

– Вы уверены, что стоит позволять им остаться? – спросил мэра местный шериф Гарри Филбрек. Мэр почесал щетинистый подбородок, достал чистый листок и начал выводить сложные расчеты, благодаря которым удастся построить новую детскую площадку и возможно даже закупить в школу новые учебники, на вырученные от цирка деньги.

– Но на всякий случай, ты проверь этих цыган, – посоветовал мэр.

– Это не цыгане, – поправил его молодой шериф Филбрек.

– Вот и я о том, – закивал мэр. – Пройдись, посмотри, что к чему, предупреди, что не потерпишь в городе воровства и все такое…

Он еще что-то говорил, но Филбрек уже не слушал его.

2

Окраина города. Обнесенный щитами, словно забором цирк уродцев. Филбрек делал обход, не переставая удивляться, как эти ребята умудряются возить с собой столько щитов. Какая-то рыжая беспородная псина выскочила из своего убежища, схватила шерифа за ногу. Зубы разорвали серую ткань и кожу. Боли не было. Филбрек пнул собаку другой ногой. Собака заскулила, поползла обратно в свою нору. Из норы высунулся мохнатый мальчишка с собачьей пастью, оскалился, погрозил Филбреку кулаком и снова спрятался.

3

Кэрри промыла мужу рану и наложила бинты.

– Нужно будет вызывать доктора Брэдли, чтобы сделал тебе укол, кто знает, какие у них там собаки, – заботливо сказала она.

– Сомневаюсь, что это собака, – сказал Филбрек и покраснел. Язык стал неуклюжим, распухшим. – Там был еще мальчик… С собачьей пастью.

– А наша соседка говорит, что видела девочку-змею! – оживилась Кэрри.

– Да дело не в этом! – шериф заметно побледнел. – Мне показалось, что меня не собака укусила, а этот мальчик.

Филбрек подошел к детской и долго смотрел на спящих сыновей.

4

Касса открылась в четверг, хотя представления должны были начаться не раньше чем в пятницу.

– Я должен поговорить со всеми участниками, – заявил седовласому силачу на входе шериф Филбрек. Силач подбросил две гири и предупредил, что не станет ловить их. Гири упали у самых ног шерифа, смяли землю. Силач рассмеялся, хлопнул Филбрика по плечу. – Когда-нибудь ты ошибешься и отдавишь кому-нибудь ноги, – предупредил его шериф.

– Не ошибусь!

– Но ведь ошибался! – Филбрек выдержал его пытливый взгляд. Силач помрачнел. – А теперь веди меня к директору, – велел ему шериф.

Клетки, мимо которых они шли, были закрыты попоной, словно пряча диковинных животных. Казалось еще мгновение и раздастся рев хищника или крик обезьяны, но вместо этого из клеток доносились приглушенные человеческие голоса – оскорбления, спор, цитаты предстоящих ролей, стихи, смешные ругательства.

– А вот я, как видите, совершенно нормальный! – заверил шерифа директор цирка, встретив его у последней клетки, где под попоной начиналась драка, и вылетали наружу старые карты. – А ну! – велел директор силачу, – отдери их за уши!

Приговор не был приведен в исполнение, но драка стихла.

– Предложить вам выпить? – раболепно расплылся в улыбке директор, обращаясь к шерифу.

Они вошли в его вагончик.

– Скотч, если я ничего не забыл? – спросил директор. Филбрек не ответил. Загремели бутылки, стаканы. – Ты ведь здесь из-за нее, да? – спросил директор. – Из-за Кристины?

5

Девушка не изменилась. Так, по крайней мере, казалось Филбреку. Невысокая, стройная, гибкая, словно красавица, сошедшая с обложки «Тысячи и одной ночи». Ее бедра и грудь были плотно стянуты длинным белым шарфом. Особенно грудь. Груди. Филбрек смотрел ей в глаза, стараясь не думать о том, что под шарфом три белых упругих полушария вместо двух.

– Все еще чувствуешь отвращение? – спросила Кристина.

– Если бы у меня было три руки… – неудачно попытался пошутить шериф.

Кристина рассмеялась.

– А вот директор не брезгует! – сказала она, словно это могло разбудить остатки ревности.

– А Кевин? – спросил Филбрек.

– Кто?

– Ты сказала, что назовешь его Кевин.

– Ах, Кевин! – всплеснула руками Кристина. – Я назвала его Гарри, – она услышала, как скрипнул Филбрек зубами и самодовольно улыбнулась. – Хочешь посмотреть на него?

– Нет.

– А твоя жена придет посмотреть? – Кристина ударила в ладоши. Крохотный занавес упал, обнажив небольшую клетку с мальчиком-козлом. Мальчик увидел Филбрека, улыбнулся, лихо подпрыгнул, ударив задними копытами.

– Ты мой папа? – доверчиво спросил он шерифа. Шериф вскочил на ноги. Голова шла кругом. – Ты мой папа? – снова спросил мальчик козел, но Филбрек уже бежал из лагеря.

6

Отец слушал молча, лишь кулаки-молоты то сжимались, то разжимались. Гарри Филбрек младший был бледен, голос его дрожал, слова путались.

– Так, значит, говоришь, похож этот козел на тебя, как две капли? – Спросил отец. Филбрек младший кивнул. Филбрек старший представил что будет, когда об этом заговорит весь этот крохотный город, ударил о стол кулаком. Древесина жалобно треснула. Недопитая бутылка водки упала, покатилась. Филбрек младший остановил ее, поставил на место.

– Я не знал, что Кристина одна из них, – сказал он едва слышно отцу, получил удар в лицо, упал под стол, поднялся на четвереньки, безмолвно наблюдая, как из разбитого носа течет кровь. – Кэрри еще не знает? – спросил его отец откуда-то сверху.

– Нет.

– И не должна узнать.

7

Кэрри открыла дверь, доверчиво впуская в дом Кристину. Мальчики близнецы играли в гостиной, сталкивая два игрушечных грузовика, и громко кричали, обозначая свою победу.

– Гарри наверно гордится ими? – спросила Кристина, садясь за стол, неотрывно наблюдая за мальчиками. Кэрри заварила ей стакан чая.

– Вы пришли просить за собаку? – спросила она неловко.

– За собаку? – растерялась Кристина.

– Муж ходил осмотреть ваш лагерь, и одна из собак укусила его, так что он…

– Нет. Дело не в собаке, – Кристина заставила себя улыбнуться.

– Тогда…

– Я пришла поговорить о Гарри.

– Что?

– Он говорил, что мы с ним были знакомы? – Кристина улыбнулась, выложила на стол старую фотографию. – Он тогда еще был совсем мальчишкой, когда мы приезжали сюда в прошлый раз, но… – она дождалась, когда Кэрри насмотрится на своего мужа, обнимавшего трехгрудую женщину, и положила на стол еще одну фотографию. – Об этом, я, думаю, он вам тоже не говорил?

– Об этом? – Кэрри почувствовала, как внутри что-то лопнуло и потекло вниз. Мальчик-козел смотрел на нее доверчивыми голубыми глазами мужа.

– Хотите познакомить с ним своих мальчиков? – предложила Кристина.

– Познакомить?!

– Они же братья.

– Нет.

– Нет? Разве Гарри не отец ваших близнецов?

– Отец.

– Тогда…

– Убирайтесь! – заорала Кэрри, понимая, что пугает близнецов, но уже не в силах сдерживаться. – Убирайтесь сейчас же!

8

Когда Кристина вышла на улицу на окраине города вспыхнули деревянные ограждения цирка уродцев. Огонь взметнулся в небо, вцепился голодной пастью в сухую древесину. Небо окрасилось в алый цвет. Кристина обернулась, бросая на Кэрри гневный взгляд, но Кэрри уже захлопнула дверь.

– Гарри! – закричала Кристина, подзывая своего сына, но он не слышал ее.

А огонь в лагере уже лизал брюхо ночного неба, перебирался на соседние дома. Горел уже не только цирк, горел весь город. Люди и уродцы метались среди разверзшегося ада, спасаясь от жара и спасая свои дома. Лаяли собаки. Из разбитых окон выпрыгивали горящие кошки. Плакали дети, причитали женщины, ругались мужчины…. И где-то среди всего этого безумия плясал молодой мальчик-козел по имени Гарри. Плясал и чему-то улыбался…

История сорок вторая (Два пути)

1

Менялось все. Не только солнечный свет, температура, уровень кислорода в атмосфере, но и сама планета, животные, люди. Последние заметили перемены слишком поздно, чтобы можно было уже что-то исправить. С одной стороны это была эволюция, с дрогой мутации. Но мириться с этим никто не хотел. Мир объединился в желании спастись, в желании остановить разрушительный процесс, повернуть его вспять.

И решение нашлось. Одно единственное решение.

2

Комплекс. Комплекс Надежды – именно так он назывался. Надежды на будущее, на завтрашний день, так как настоящий был уже безвозвратно потерян. Дети, эмбрионы – те, кому предстояло пережить тысячи лет бедствий и прийти в новый мир, чтобы заселить его. Ведь консервации подвергался не только сам комплекс. Консервации подвергалась вся планета. Оставались лишь машины. Машины, которые должны были лечить искалеченный мир, оживлять его, делать пригодным для потомков, которые смогут вернуться. Тысячи ячеек памяти ныне живущих были включены в общую систему пост реанимационного периода, готовые поделиться своими знаниями с теми, кому еще только предстояло в будущем делать первые шаги по девственной земле. Сознания остальных были просто помещены в громадную социальную сеть, где они могли существовать века, существовать, как нормальные люди, отбросив воспоминания о своих прежних уродствах.

Оставалась лишь сотня. Последняя сотня. Сотня тех, кто должен был запустить процесс, а затем кануть в небытие.

3

Брайана отошла от окна, не в силах больше смотреть на слепящий диск солнца. Батлер стоял рядом. Высокий, с непропорционально вытянутым черепом и большими коровьими глазами.

– Ты никогда не сомневался? – спросила Брайана, пытаясь заглянуть своему любовнику в глаза. – Все эти разговоры о самоответственности, о нашем будущем, знаешь… Это ведь все просто слова. Это не наше будущее. Это будущее тех, от кого природа решила отказаться. Эволюция пошла дальше и в результате получились мы. Так что… – она прижала руки к своему выступающему полукругом животу, над которым нависли три пары полных грудей. – Наше будущее не в этих камерах и не в этих хрупких младенцах, которые появятся через десятки тысяч лет. Наше будущее уже здесь, сейчас.

– Мы всего лишь уродцы, – тихо сказал Батлер, сутуля свои узкие, словно у ребенка плечи.

– Или мы просто нечто новое, – Брайана взяла его руку и приложила к своему животу. – Чувствуешь? Это и твои дети тоже. Они ждут. Они верят. Они те, кого создала природа. Думаешь, мы имеем право менять это? Уничтожать?

– Но…

– Это просто страх, Батлер. Страх тех, кто не способен воспринимать то, что выходит за рамки его взглядов и убеждений. И сейчас, консервируя эту планету, мы, возможно, отнюдь не лечим ее, а убиваем, потому что те перемены, которые пришли в нашу жизнь, могут быть не дегенерацией, а шагом вперед, – она поморщилась, почувствовав, как один из детей толкнул ее, встретилась с Батлером взглядом и улыбнулась ему.

4

Социальная сеть была запущена 18 января 3048 года от первой мутации. Циферблат громадного комплекса показал нули, затем цифры спешно побежали вперед, к надежде. К надежде для тех, кто подключился к сети. К надежде, начиная отсчет с этого дня. Со дня, когда изменился их мир. Для оставшейся же сотни время продолжило свое исчисление. Время, перемены, будущее – все продолжилось. И началом этого стал первый новорожденный после великих перемен. Он пришел в мир, огляделся большими коровьими глазами и заплакал только тогда, когда следом за ним появилась сестра. А затем мир и жизнь начали меняться. Мир и жизнь, которые принадлежали уже новым людям, вернее новому виду, который шел на смену предыдущему и готовился к тому, что рано или поздно им еще предстоит встретиться.

История сорок третья (Другие)

Когда-нибудь устанут люди

От этой мирской суеты,

От теплоты, от зимней стужи,

От ярких звезд и темноты.

Тогда придет иной избранник

На смену тем, что есть сейчас.

Нет, не Христос, не Сатаны посланник…

Придет ДРУГОЙ, чтоб заменить всех нас.

1

Сначала это приходило во снах – желание летать, отрываться от земли и парить высоко в небе подобно птице. Дэрил взмахивал руками – крыльями и тело его став легким, как пух, устремлялось ввысь. Он не боялся высоты. Нет. Куда страшнее было утром, когда приходило понимание, что все это было сном. Дэрил поворачивался на бок и долго лежал, сдерживая слезы отчаяния. Слезы, которым у него не было объяснения. Затем наступала обыденная жизнь. Серая, тяжелая, несвободная. Жизнь в клетке небоскребов, офисов, машин…

2

– Сегодня обедаешь один или можно присоединиться? – спросила его девушка из соседнего отдела, которая, вечно вертелась возле огромного, словно левиафан ксерокса. Дэрилу даже иногда начинало казаться, что она специально приставлена там, чтобы никто не сломал это уродливое чудо техники. Да и не только Дэрилу.

– Райана? – попытался угадать он. – Райана Хопс? Верно?

– Верно. – Девушка польщено улыбнулась и покраснела.

– А я…

– Дэрил Риччи, – опередила она его. – Я знаю. Ты работаешь в архитектурном отделе. Нас туда, правда не пускают, но столовая-то общая… – Райана снова покраснела.

– И сканер, – подсказал ей Дэрил.

– И сканер, – согласно закивала она.

3

Поздний вечер. Лифт поднял их на девятнадцатый этаж.

– Только не пугайся, – предупредила Райана Дэрила, прежде чем включить свет в своей квартире. Их окружили десятки аквариумов с крупными рыбами, которые флегматично поворачивались к вошедшим гостям своими плоскими головами. Райана вела Дэрила к кровати, сквозь поцелуй называя виды рыб, которых ей удалось собрать.

– И почему я должен их пугаться? – спросил ее Дэрил, позволяя стянуть с себя рубашку.

– Не их, – Райана выдернул из его брюк пояс, – меня.

– Тебя? – Они повалились на кровать.

– Мне иногда снится, что я одна из них, – зашептала Райана, пытаясь привыкнуть к Дэрилу. – Иногда… иногда я вижу, как плыву вместе с ними в голубых глубинах далеких морей… – она тихо начала постанывать, поддерживая ритм, – и нет ни стен, ни законов, ни границ. Весь мир принадлежит нам. Весь мир…

4

Дэрил проснулся утром, начал одеваться. Райана еще спала. Рассвет скользил по ее гладкой спине. Кожа была бледной, чистой, а на ней – яркая татуировка рыбы. Дэрил попытался отыскать такую же рыбу в одном из многочисленных аквариумов, но так и не смог. Вместо этого он обнаружил белое перо на своей руке. Попытался вырвать, вскрикнул от боли. По руке потекла кровь – тонкая струйка из углубления, где находилось перо.

5

На вторую неделю перьев стало появляться больше. Сначала Дэрил взял отпуск, надеясь, что это пройдет, затем перестал выходить из дома. Избавляться от перьев он больше не пытался. Боль сводила с ума, а на утро перья появлялись снова. Много перьев. И вес. Дэрил не знал, но ему казалось, что он сам стал легким, как пух. Несколько раз он пытался позвонить в службу спасения, но каждый раз вешал трубку, понимая, что спасения не будет.

– Да и разве не этого я хотел? – спросил себя Дэрил. Выждал еще пару недель, забрался на крышу небоскреба, в котором жил и бросился вниз.

6

Несколько секунд свободного падения, затем воздушные потоки подхватили его, бросили в небо. Дэрил закричал, закрутился в пустоте, вспомнил, что нужно раскрыть крылья.

Мир замер. Мир далеко внизу. И воздух. Воздух стал другом, братом. Дэрил парил высоко в небе, не веря, что это не сон.

7

Страх.

«А что будет дальше, когда свобода перестанет пьянить?» – спросил себя Дэрил. Он нашел себе приют в одной из заброшенных башен на окраине города, рядом с расколотым колоколом. Голуби, которые жили рядом с ним, не боялись его, а наоборот, считали одним из них. Несколько раз Дэрил пытался спугнуть их, показать, что они не друзья, но затем смирился. Птицы снова уселись рядом с ним. «А может быть есть еще такие, как я?» – подумал Дэрил, потратил пару месяцев на поиски, стараясь держаться больших городов, потому что на пересеченной местности его дважды чуть не пристрелили, приняв за птицу. «Да я и есть птица», – наконец-то признался Дэрил, поднялся так высоко в небо, как только мог, сложил крылья и полетел вниз. Прочь от одиночества. Прочь от печали. Прочь от собственной мечты, которая не принесла ни удовлетворения, ни радости.

8

Крылья открылись непроизвольно, спасая жизнь. «Наверное, инстинкт», – подумал Дэрил и тут же ужаснулся, что скоро окончательно утратит свою человечность, станет мыслить, как птица, жить, как птица… «Да я и так уже живу, как птица», – решил Дэрил и поплелся к уходившему далеко в море причалу. «Если воздух не может убить, то уж вода просто обязана», – думал Дэрил, вглядываясь в черную гладь, на которой рябило звездное небо. «Вот и все. Вот и все мечты. Еще один шаг».

9

Дэрил услышал всплеск воды и спешно отпрянул назад. Гигантская рыба вынырнула, замерла на поверхности воды, наблюдая за ним желтыми глазами на своей плоской голове.

– Райана? – растерянно спросил Дэрил, разглядев яркую татуировку на спине рыбы-женщины. Она рассмеялась. – Так ты тоже… – Дэрил не нашел, что сказать еще.

Райана выбралась на причал, села, свесив в воду деформированные в рыбьи хвосты ноги.

– Я красивая? – спросила она Дэрила. Он окинул ее растерянным взглядом, пожал плечами.

– Ты тоже не очень, – согласно кивнула она. – Это, наверно, потому что мы с тобой слишком разные.

Райана ударила хвостом по воде. На причал выпрыгнула еще одна тварь, похожая на человека. Дэрил присмотрелся. Да это и был человек. Когда-то был. Но сейчас…

– Это Скай Грир, – представила незнакомца Райана. – Говорит, что был одним из первых, кто стал превращаться.

Тварь протянула Дэрилу слизкую клешню, потянулась к его белому крылу. Дэрил попятился.

– Ты чего? – растерялся Григ. – Не нравлюсь?

Дэрил отошел еще дальше, качнул головой. Слизкая клешня снова щелкнула. Райана звонко рассмеялась. Дэрил взмахнул несколько раз крыльями и поднялся высоко в небо. В спасительное небо.

История сорок четвертая (Пытка)

– Вместо того чтобы думать о том, что можешь иметь, лучше думай о том, что ты все еще можешь потерять, – услышал Рид Скарсгард голос из темноты, присмотрелся.

Силуэт. Темный силуэт. Прямо там – в углу, за мольбертом, на котором незаконченный холст. Холст, за который уже заплачено наперед.

– Ты понял меня? – спросил его силуэт. Рид тряхнул головой, решив, что у него начались галлюцинации. Сколько дней он уже не спал? Четыре? Пять? Но эта чертова картина! Все эти чертовы картины! – Чертов Боттичелли, – подметил силуэт в темноте.

– Это уж точно! – подхватил Рид, вздрогнул.

Дисплей компьютера заморгал. Утерянная картина великого мастера задрожала. Да и не картина, а так, лишь блеклый образ, на который даже смотреть страшно – рассыплется.

– Но имя творит чудеса, – подметил образ за мольбертом. Рид кивнул. Вспомнил долгий конкурс, который ему пришлось пройти, чтобы получить право на реконструкцию. – На полное переиздание, – уточнил силуэт. Рид снова кивнул. Восстанавливать действительно было нечего. Особенно если брать эту картину. Предыдущие две были лишь при смерти, в агонии, но эта… эта уже разлагалась. – Ты ведь знаешь, что оживить ее все равно не удастся.

– Знаю, – признался Рид, бросил короткий взгляд на мольберт.

– И эта картина – твоя. Ты сделал ее. Ты ее создатель. Не Боттичелли.

– Она еще не закончена. – Рид подошел чуть ближе. Тень за мольбертом сгустилась, но он так и не смог разглядеть лицо незнакомца. – К тому же есть еще три.

– Они не твои.

– И эта не моя. – Рид закрыл глаза, стараясь не смотреть на мольберт, не думать о нем, не вспоминать. – Завтра я отдам ее, и все закончится.

– Нет, не закончится. Ты ведь не забудешь ее. Никогда. Она будет сниться тебе. Будет приходить в воспоминаниях.

– Я получу за работу достаточно, чтобы заставить себя не думать об этом.

– Вот как? – издевательски спросил его незнакомец.

Монитор компьютера снова мигнул несколько раз и погас. Темнота окутала помещение. В нос ударил запах сырости, плесени. Звякнули цепи. Рид вздрогнул, почувствовав, что не может пошевелиться. Спина изогнулась на колесе для пыток, руки и ноги в оковах вытянулись. Вспыхнули факелы. В жаровне, словно глаза ада, засветились красные угли.

– И о чем ты думаешь сейчас? – спросил Рида незнакомец. Он повернул колесо, сильнее натянулись цепи. Кандалы содрали кожу с рук и ног. Рид закричал. – Ну, же. Попытайся представить все, что получишь за эту картину, – посоветовал ему незнакомец. – Может быть, и боли станет меньше.

Цепи снова натянулись. Одежда разорвалась на груди. Незнакомец достал из жаровни пару красных камней, положил их Риду на грудь. Крик застрял в горле. Запахло горелой плотью.

– Ну, давай же. Представляй все, что получишь, – велел незнакомец.

Снова зазвенели цепи. Рид подчинился, попытался вспомнить сумму договора на реставрационные работы, затем свои планы. Планы, которые теперь уже могут никогда не сбыться. Сначала это были просто фантазии: хорошие и плохие, низменные и возвышенные…, затем пришли воспоминания. Люди, которых он когда-то любил, родители, детство… Но везде была боль. Безжалостная, безразличная. Боль, которая крупица за крупицей забирала его жизнь, капля за каплей. Боль, которая шептала: «Ты скоро умрешь, художник. Ты скоро умрешь…». И Рид верил ей.

– Так чья эта картина? – спросил его незнакомец откуда-то издалека, решив, что сопротивление сломлено.

– Боттичелли, – прохрипел Рид, ведомый уже не дарами, которые ждали его по окончании работы, а страхом смерти, потому что сомнений не было – стоит ему признаться и незнакомец заберет его жизнь.

– Верно, но боль уйдет, – пообещал ему кто-то и воткнул под ребра раскаленный клинок. Не так глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы причинить нестерпимую боль.

Прошлое окончательно стерлось. Осталось лишь настоящее. Осталась боль, да, картина, которая по какой-то причине связана с этой болью.

– Так и чья она? – слышится отовсюду шепот. – Чья? Чья? Чья?

Рид слышит звон цепей, но боли уже нет. Боль стала его частью, стала с ним одним целым.

– Ты хозяин этой картины. Ты! Только ты! Ее творец. Ее владыка!

Рид не отвечает. У него нет сил отвечать.

– Столько лет попыток! Столько лет надежд! Столько лет ожидания!

– Но она не моя! – кричит Рид, надеясь, что на следующий вдох у него уже не хватит сил.

Мир вспыхивает безумием боли. Ломаются кости, рвутся сухожилия. Звенят освободившиеся цепи. Раскачиваются кандалы с ошметками плоти.

Рид открывает глаза, пытается подняться. В окно скребется рассвет. Ночная выставка подходит к концу. Люди расходятся. В руках у них блестят бокалы с вином. Высокая женщина в черном вечернем платье и россыпью алмазов на груди помогает Риду подняться.

– Да все нормально, – пытается убедить ее он. Она молчит, приглядывается к нему, расплывается в улыбке.

– Господи, да ведь это же именно вы были реставратором! – говорит она. Рид кивает. – Хорошая работа. – Девушка берет его под руку и ведет вдоль ряда знаменитых полотен, в конец галереи. Рид видит знакомую картину. Знакомое полотно в дорогой рамке. Его полотно, подписанное не его именем.

И где-то далеко снова звенят цепи.

История сорок пятая (Изабелла)

Одаренные люди, получая свободное время, думают о том, чем бы заняться, заурядные личности думают о том, как это время убить.

Артур Шопенгауэр

1

Их было трое: художник, бездомный и рабочий…

Трое у Изабеллы. Сейчас. В этот отрезок времени. В этом воплощении.

Одного из них звали Трэвор. Он был среднего роста, худощав, с длинными сальными волосами и черными, как ночь глазами, которые, казалось, не смотрят на мир вокруг, а изучают его на ощупь, используя свой взгляд. Этот взгляд нравился Изабелле. Нравился запах художественных красок. Нравилась мастерская. Нравился даже небольшой витраж, который тек каждый раз, как только шел дождь. Дождь, который художник словно и не замечал, если только он не мешал ему рисовать. Кисть скользила по холсту, создавая очередной образ. Изабелла не двигалась. По мастерской гулял сквозняк. За окнами плыли серые облака. Скоро должен был начаться дождь, поэтому художник спешил – не говорил, не бросал ни одного лишнего взгляда, казалось, что даже не дышал. Его очаровывал процесс. Не девушка. Не Изабелла. Сейчас она была лишь сосудом. Красивым сосудом…

2

Бездомный. В подворотне возле китайского ресторана тихо и пахнет рыбой. Официанты-азиаты выбрасывают в контейнер отходы. Бездомные ждут. Дверь закрывается. Тишину разрывают споры и брань.

Джейкоб отыскал недоеденный кусок форели, сунул за пазуху, закричал, что ему ничего не досталось, завязал драку с мальчишкой, которому досталась початая бутылка саке, которую, скорее всего, выбросили по ошибке. Мальчишка закричал, зарычал, как животное. Джейкоб ударил мальчишку в лицо. Хрустнул сломавшийся нос. Мальчишка закричал еще сильнее, увидел, что дверь в ресторан снова открывается, стих, глотая слезы и кровь, сжался. Два азиата вынесли кастрюлю с сырой рыбой. Гнилостный запах заполнил контейнер. Вонючая слизь затекла Джейкобу за шиворот. Он вспомнил форель, крепче прижал ее к груди, начал выбираться из контейнера, нашел себе темный угол, забился в него, достал отвоеванную бутылку саке, открыл, вздрогнул, увидев Изабеллу, помялся, сделал глоток саке, протянул бутылку девушке.

– Все равно от тебя не отвяжешься! – проворчал недовольно он, но кусок форели решил не доставать.

3

Саймон. Рабочий. Иногда он пытался вспомнить, когда дал Изабелле ключи от своей квартиры. Несколько раз даже думал сменить замок, но ожидание заставляло его это не делать. Ты приходишь домой, раздеваешься, а в кровати тебя уже ждет женщина. Кожа смуглая и чистая. Глаза большие, не то серебристые и далекие, как месяц, не то чистые и доверчивые, как капля росы. И запах. Иногда это был запах полевых цветов, который напоминал ему о детстве, иногда запах грозы, который так часто заставлял откладывать высотные работы на стройке.

– Ну, так и будешь стоять? – спрашивала его Изабелла, и в голове не оставалось уже ничего, кроме запахов свободы и желания.

4

Дождь стучится в окна. Художник улыбается. Изабелле нравится его улыбка. Витраж протекает, и вода капает в подставленные ведра и тазы. Мольберт горбатится в сухой части мастерской среди света и тепла. Но мольберт уже за спиной художника.

– Трэвор, – начала Изабелла, сбрасывая с плеч шелковый шарф.

По мастерской все еще гуляет сквозняк. Кожа покрыта мурашками. Соски твердые.

– Не сейчас. – Художник улыбается, протягивает ей платье, смотрит, как она одевается – стоит в стороне, в тени, словно чужой и гладит взглядом стройное тело.

Где-то далеко слышится раскатистый гром. Воздух наэлектризован. Сырое такси везет их по залитым дождем улицам. Ресторан почти пуст. Играет джазовый оркестр. Дешевый оркестр. Дешевый джаз-бэнд. Дешевое вино.

– Хочешь напоить меня? – шутит Изабелла.

– Хочу просто смотреть, – говорит художник.

Тени играют на тонких линиях женского лица. Звуки музыки извиваются, ласкают желанное тело.

– Разве ты не хочешь взять меня? – спрашивает Изабелла, неспешно потягивая дешевое вино.

– Я уже беру, – улыбается Трэвор. – Беру больше, чем ты можешь мне дать.

5

Джейкоб. Все приюты закрыты, и ему приходится жаться к теплой трубе, которая выходит из земли, словно дар божий, в том месте, куда не долетают крупные капли дождя. Но одежда уже успела промокнуть. Озноб пробирается под кожу. Джейкоб достает остатки саке, пьет. Кто-то крадется. Рядом, осторожно. Спрятать бутылку. Джейкоб обнимает теплую трубу. Если бы можно было спрятать и ее, то он сделал бы это непременно.

– Не бойся, – говорит ему Изабелла, опускаясь рядом с ним на колени.

– Я замерз, – шепчет Джейкоб.

– Я знаю.

Изабелла обнимает его. Ее руки забираются ему под одежду, ласкают его тело.

– Доверься мне, – шепчет она Джейкобу.

Они допивают оставшееся саке. Секс согревает. Рядом трется черная промокшая кошка. Джейкоб закрывает глаза, засыпает, слушая дождь, чувствуя горячее дыхание Изабеллы на своем лице.

– Уже теплее? – шепчет она ему на ухо, но он уже спит. Спит крепко.

6

Воскресное утро крадется в не зашторенные окна. На стеклах все еще висят серебряные капли дождя. Изабелла спит поверх одеял. Полные губы приоткрыты. Саймон смотрит, как она улыбается сквозь сон. На щеках появляются едва заметные ямочки. Саймон закуривает. Дым пробуждает Изабеллу. Она открывает глаза, смотрит на своего любовника, сонно улыбается ему. Он молчит.

– Мне уйти? – спрашивает его Изабелла. В ее голосе нет ни обиды, ни смущения.

Саймон кивает.

– Совсем? – спрашивает Изабелла. Она поднимается с кровати. Рассвет ласкает ее тело, обнимает его, скользит тенями по бархатистой коже.

– Я не знаю, – говорит Саймон. Нагота Изабеллы возбуждает.

– Хочешь, чтобы я вернулась в кровать?

Саймон кивает, тонет в утренней истоме, снова закуривает и ждет, когда Изабелла уйдет.

– Тебе оставить ключи? – спрашивает она в дверях.

Саймон вздрагивает, спешно качает головой.

– Тогда я вернусь, – обещает Изабелла.

Дверь закрывается. Тишина сводит с ума. «А что если она уже не вернется?» – спрашивает себя Саймон. Страх заполняет грудь. Он выбегает на лестничную площадку. Слушает. Лифт молчит. По лестнице стучат каблуки.

– Изабелла! – кричит Саймон.

Она ждет его, отдается ему на лестнице. Он молчит, снова хочет, чтобы она ушла. Изабелла гладит его по щеке, улыбается. На лестнице пахнет бетоном и сексом.

– Что смешного? – спрашивает Саймон.

Изабелла качает головой. Смех ее становится громче.

– Я спрашиваю, что смешного?! – кричит Саймон, встряхивая ее за плечи. Изабелла вырывается из его рук, падает вниз, катится по лестнице, замирает. Саймон видит ее глаза – стеклянные, мертвые.

«Никто не видел», – говорит он себе, закрываясь в своей квартире.

– Ничего не видел, – говорит он, открывая дверь офицеру.

7

В цветочном магазине тесно. На губах молодой продавщицы застыла профессиональная улыбка. Она видит лица покупателей, но не видит их рук, опущенных ниже пояса.

– Думаешь, она знает, чем мы занимаемся? – спрашивает Изабелла художника.

– Думаешь, она никогда не занимается этим сама? – спрашивает он.

– Сомневаюсь что здесь и так, – смеется Изабелла.

Продавщица смотрит на букет в руках Изабеллы и тоже смеется, одобряя выбор.

– Нарисуешь меня с этими цветами? – спрашивает Изабелла.

– Может быть, – художник неловко застегивает брюки.

– Ты так и не кончил? – спрашивает Изабелла, одергивая юбку.

– Не люблю быть сытым, – смеется художник, расплачиваясь за букет.

Продавщица не понимает, но смеется в ответ.

8

Саке закончилось, и Джейкоб вспоминает те дни, когда бутылка была почти полной. Ночи стали прохладными, и ему пришлось перебраться под мост, где в железных баках бездомные жгут костры. Черная копоть согревает, но от нее появляется кашель. Мокрый кашель с черными сгустками слизи.

– Вот. Держи. Я принесла тебе выпить, – говорит Изабелла, присаживаясь на грязное одеяло рядом с Джейкобом.

Он кивает, берет у нее бутылку водки, пьет. Ему нет дела до того, почему Изабелла приходит. Он даже не знает ее имени. Ему все равно. И если ее завтра не станет, то… Джейкоб взбалтывает оставшуюся в бутылке водку.

– Хочешь заняться сексом? – спрашивает его Изабелла.

– Хочу спать, – говорит Джейкоб, сворачивается клубком, засыпает у нее на коленях, чувствуя, как она гладит его спутанные, грязные волосы.

9

Саймон. Воскресное утро. Пробуждение от того, что кто-то открывает дверь своим ключом.

Открыть глаза. Поднять голову.

На пороге Изабелла.

– Но ты же умерла! – шепчет Саймон, слыша, как дрожит его голос, чувствуя, как дрожит его тело.

Изабелла улыбается, подходит к кровати.

– Убирайся! – кричит ей Саймон.

Платье падает с ее плеч, скользит по бархатистой коже.

– Ненавижу тебя! – Саймон начинает метаться по квартире, пытаясь скрыться, спрятаться, сбежать. – Ненавижу!

А соседи за стеной уже вызывают неотложку, и санитары готовят шприцы с аминазином.

История сорок шестая (Ступени власти)

1

Бакари усадил на колени своего сына и долго гладил его густые черные волосы. Его жена – Адна, держалась в стороне, стараясь отвлекать от отца дочерей, чтобы они не мешали ему. Маленькому Саеду исполнился год, и он еще доверчиво готов был тянуть свои руки к каждому незнакомцу, который заходил в хижину. Эта детская невинность и успокаивала Бакари. Просто ребенок. Ребенок, жизнь которого решается, а он даже не подозревает об этом. Вот если бы можно было вернуться назад и стать таким же ребенком.

Передав сына жене, Бакари вышел из хижины и долго точил свое мачете, которое досталось ему в подарок от белого туриста, заблудившегося в местных краях.

«Когда это было? Год? Два года назад?» – попытался вспомнить Бакари, но так и не смог. Да и неважно это было теперь. Пройдет эта ночь и местные леса снова станут опасными, как и в те годы, когда Бакари был еще ребенком. Племена снова начинали войну, и никто не мог переубедить своенравных вождей, в глазах которых опять горела жажда крови.

2

Вождь Закари выслушал браконьера Джона Флеминга, кожа которого была неестественно бледной, словно слоновья кость, и, не сказав ни слова, вышел из хижины. Был вечер, костры все еще горели. Джон Флеминг неплохо говорил на местном наречии, и Закари прекрасно понимал его. Понимал, чего он хочет. Вот только не мог понимать, что такого особенного в тех далеких зарослях за рекой, которые можно видеть с холма, где стоит хижина вождя. Неужели ради этого стоит начинать кровавую войну с соседним племенем?

– Иначе придут люди с оружием и уничтожат вас всех, – сказал ему Джон Флеминг.

– Но почему? – спросил его Закари. – Что мне сказать своим людям?

– Придумай древнюю легенду, – сказал ему Джон Флеминг, углядел длинноногую Захру – младшую дочь вождя, и решил, что останется здесь на ночь.

Вождь не двигался, курил трубку и старался не слышать далекий голос Захры, надеясь, что прихоть белого человека иссякнет раньше, чем погибнет достаточно много хороших охотников и жен.

3

Вспыхнувшая война открыла границы. Застучали составы, увозя из Африки животных. Джон Флеминг считал полученные деньги. Долги забирали почти всю прибыль. Несколько раз Флеминг подумывал о том, чтобы сбежать. Бросить семью, которую держал у себя в заложниках Бруно Ардженто и скрыться где-нибудь на Гавайях. Да Флеминг даже купил себе билет, но ночью приснилась маленькая Бонни, которая за последний год должна была уже подрасти. Да и бросить Конни он не мог. Женщина верила в него, ждала его. Они строили планы. Дом в Миннесоте, собака, гараж на две машины, дружелюбные соседи… Просто осуществить мечту можно было лишь здесь, в Африке. Только вот Джон Флеминг не думал, что все закончится именно так.

Сначала он начал пить, чтобы немного забыться от местных обрядов, которые напоминали кошмарные сны, затем начались азартные игры, в которые снова и снова вовлекал его Бруно Ардженто, одалживая все больше и больше денег, наконец появились женщины. Последнее было надеждой, что так удастся забыть Конни и дочь, утонуть в ласках чернокожих ланей, чтобы все-таки решиться и сбежать, но… но в итоге все дошло до угроз и войны между племенами. Как-то раз Флеминг даже задумался о том, чтобы застрелить Бруно Ардженто. Все выглядело не так уж и сложно. А если все заранее подготовить, то можно еще и сбежать. С Конни и дочерью. Ведь Ардженто обманщик, он ничего не делает. Он просто эксплуатирует таких, как Флеминг. Так почему бы…

Несколько дней Флеминг вынашивал в себе этот замысел, но затем, когда выпала возможность убить ростовщика рука онемела так сильно, что Флеминг понял – убить Ардженто он никогда не сможет… Проще подчиниться. Проще начать войну, заставить дикарей убивать друг друга и заработать на этом денег. Здесь. Сейчас…

Вождь племени пыхтел и бросал косые взгляды на чернокожую женщину, которая была ему не то женой, не то сестрой, не то дочерью.

– Не вини меня! – заорал на него Флеминг, натягивая брюки. – Если хочешь кого-то убить, то убей лучше Ардженто! Это он сделал меня таким! Он!

И Флеминг расплакался. Не хотел плакать, но и не мог уже остановиться.

4

В приемной посла МакКоула жарко, и Бруно Ардженто чувствует, как рубашка липнет к спине. Посольство чужой страны пугает. Хочется вскочить на ноги и убежать, скрыться. Бросить все что есть, но… Но Ардженто продолжает ждать приема. Так же, как ждут десятки вагонов с животными, которые должны отправиться в Европу, за океан. Ждут, умирая от жары и жажды. Два дня назад умер старый слон. Плоть начала разлагаться так быстро, что от удушья погибли все оставшиеся в раскаленном солнцем вагоне животные.

– Какое мне дело до вашего слона? – спрашивает его посол МакКоул. – Вы платите мне, я помогаю вам. Или же вы хотите пожаловаться на убытки?

Ардженто не смело пожимает плечами. Посол молчит, достает карту, показывает отмеченные жирными крестами места незаконных рынков.

– Да здесь вся страна вне законе! – взрывается посол. – Вот взять хотя бы твой дом, как ты думаешь, сколько потребуется подписей, чтобы забрать его у тебя и передать местной власти?

Ардженто молчит.

– Верно! – скалится посол. – Одна. Моя! Понимаешь?

Ардженто кивает.

5

Корабль с животными приходит в порт Нью-Йорка. Еще несколько судов на подходе.

– Не думаю, что тебе стоит возвращаться в страну, – предупредил посла МакКоула конгрессмен Уве Дорф. – Лучше беги в Европу, откуда нет выдачи.

Он вешает трубку, не смотря на то, что МакКоул продолжает напоминать ему, сколько много сделал для него, и сколько Дорф заработал на этих морских поставках.

– Сложно избавиться от старых привычек? – спрашивает конгрессмена советник Кэй.

– Ты знаешь, что нам нужны были эти деньги.

– Еще бы мне не знать! – закатывает глаза советник Кэй. – И сколько проблем с этим было!

– И сколько еще будет, – безрадостно подмечает Уве Дорф, вспоминая о предстоящей встрече с президентом. Страх скатывается между лопаток холодными каплями пота. Страх и надежда. Но вот если бы можно было знать наперед!

– Думаете, это из-за МакКоула? – осторожно спрашивает советник.

– Думаю, МакКоул теперь сам по себе. Лично я умыл руки.

6

Президент Вурер смотрит на Дорфа, продолжая держать его за руку. Дорф корчится, шипит, словно вампир, попавший на солнечный свет, пытается предугадать, откуда последует удар, но пробоин и так слишком много. Поэтому он потеет. Президент видит, как у него по лбу текут крупные капли пота, кивает, отпускает влажную руку Дорфа.

Дорф чувствует, что задыхается. Слышит голос президента, но почти ничего не понимает, лишь кивает, стараясь попадать в такт, улыбается, словно затравленный хищник, пряча пугливый оскал.

7

Дверь закрывается. В кабинете все еще пахнет потом конгрессмена Дорфа. Президент сидит за столом. Руки дрожат. По закрытому каналу идет передача с телескопа на обратной стороне луны. Три года. Три коротких года. А затем комета и Армагеддон.

Президент закрывает глаза. Знают лишь избранные. Жизнь продолжается. Незнание – блаженство. Но как жить зная? Как обнимать свою дочь, зная, что она никогда не поступит в колледж, никогда не выйдет замуж, не родит детей – не успеет, как бы ни спешила. Как сказать об этом ее матери? Как смотреть в глаза нации и строить планы на десяток лет вперед, зная, что будет всего лишь три. И как заставлять себя подниматься каждое утро, когда дочь забирается в родительскую кровать и строит свои детские, непостоянные планы на жизнь…

История сорок седьмая (Портрет)

1

Портрет. Портрет девушки. Обнаженной девушки. Он стоит у окна – холст и старый мольберт. Под ним пара кистей, тюбики с краской, пыль, пара пустых бутылок вина… Джамилу кажется, что если заглянуть чуть дальше в темноту, к плинтусу, то можно разглядеть использованный презерватив.

– Начал писать что-то новое? – спрашивает он.

Сол пожимает плечами. У него высокий лоб и короткая стрижка ежиком. У него узкий нос и разноцветный глаза – левый зеленый, а правый почти серый. Джамил видит все это, но никогда не говорит об этом. Так же не говорит о приступах эпилепсии друга-художника.

– Мистер Ханинг обещал нового клиента, – говорит Сол, наливая себе еще вина.

– Снова портрет? – спрашивает Джамил. Художник кивает. – Девушка?

– Старик, – морщится художник.

Теперь кивает Джамил, бросает короткий взгляд в сторону окна, где стоит старый, пыльный мольберт. «Тогда кто это?» – хочет он спросить художника, но не спрашивает.

– Как Бриджитта? – спрашивает Сол.

– Вчера оставалась у меня на ночь, – Джамил снова бросает косой взгляд в сторону пыльного мольберта. Черты определенно похожи – женщина на холсте и женщина, в которую он влюблен.

– А как работа? – спрашивает Сол. Джамил не слышит его.

– Нет, не похожа, – говорит он, смотрит художнику в глаза.

– Не похожа на что?

– На твою работу, – спешно находится Джамил, переводит разговор на Кэнди. – Ты помнишь Кэнди?

– Шлюху, которую ты просил меня пристроить в натурщицы?

– Она умерла.

– Наркотики?

– ВИЧ, – Джамил снова смотрит на холст. – Сколько женщин у тебя здесь бывает?

– А сколько женщин бывает в твоей патрульной машине?

– Говорят, им нравятся художники.

– Говорят, копы женщинам тоже нравятся.

Сол наливает еще вина, рассказывает о пейзажах, которые можно написать с крыш высотных зданий.

– У тебя пахнет марихуаной, – говорит Джамил.

– Ты будешь? – предлагает художник.

Джамил качает головой.

2

Бриджитта. Джамил целует ее шею, чувствует запах художественной краски, чувствует запах марихуаны.

– Ты пахнешь художником, – шепчет он ей на ухо.

– Это что, такие постельные разговоры? – спрашивает Бриджитта.

– Это ерунда, – говорит Джамил.

Он лежит в кровати, наблюдая, как Бриджитта идет в ванную, обернувшись простыней. Она напоминает ему Кэнди. Даже улыбается, как Кэнди. Джамил дожидается следующего дня и тратит несколько часов на безрезультатные поиски могилы Кэнди.

– Ее словно и не было, – говорит он после художнику. Костяшки на его руках разбиты, а на кожаной куртке все еще засыхают свежие капли крови. Чужой крови.

– Ты снова кого-то избил? – спрашивает Сол.

– Мне за это платят, – улыбается Джамил. Художник молчит. – Его звали Хэнк. Он был сутенером Кэнди, – цедит сквозь зубы Джамил. – И не смей обвинять меня! – косой взгляд на картину у окна, подняться, пройтись по комнате.

«Почему же ничего не видно? Почему этот припадочный еврей не рисует ее лицо?» – Джамил смотрит на художника, но спросить не решается.

– Тебя кто-нибудь рисует? – спрашивает он вечером Бриджитту.

В ресторане тихо и официант терпеливо стоит рядом, ожидая заказ. Официант, которого не замечает Джамил.

– Что, значит, рисует? – спрашивает Бриджитта.

«Почему же она так сильно напоминает Кэнди?» – думает Джамил.

– У тебя есть еще кто-то кроме меня? – спрашивает он Бриджитту.

– Что?

«Почему же так сильно напоминает Кэнди?!» – мысль вгрызается в сознание крохотными червями, от которых нет спасения. Даже ночью, в постели. С Кэнди… Нет. Все еще с Бриджиттой, но разве с Бриджиттой возможно все это? Нет. Только с Кэнди. Джамил вспоминает мертвую девушку, вспоминает проведенные с ней ночи. Как близко он прошел от грани. Как долго он смотрел в бездну за этой гранью?

– Хватит! – кричит где-то далеко Бриджитта. – Остановись! Ты делаешь мне больно, Джамил! Я так не хочу…

3

Сол. Художник. Мольберт. Картина. Обнаженная женщина без лица.

«Тело явно принадлежит Бриджитте», – думает Джамил.

– Когда ты сделаешь ей лицо? – спрашивает он.

– Кому?

Джамил качает головой, подходит к окну, продолжая смотреть на картину. Женщина. Его женщина. Оливковая кожа, которая нравится ему на ощупь. Впалый живот, который он так часто целует. Упругие груди с крупными сосками, которые кажутся всегда твердыми. Впадина на шее. Узкие плечи.

– Ты часто рисуешь портреты? – спрашивает Джамил.

– Это хорошие деньги, – говорит Сол.

– Ты как Хэнк, – говорит Джамил, ожидая оправданий, но художник молчит. Молчит и Джамил.

– Поругался с Бриджиттой? – спрашивает Сол.

– Нет, – Джамил вглядывается ему в глаза.

Кэнди. Сутенер. Кровь. Смерть.

– Ты ведь спишь с ней? – спрашивает Джамил художника.

– С кем?

– С той, кого ты рисуешь сейчас.

– Я рисую старика, Джамил…

– А Кэнди?

– Что Кэнди?

– Ты спал с ней, когда она приходила к тебе?

– Нет.

– А я спал, – Джамил смотрит за окно, но взгляд тянется к незаконченной картине.

4

Ночь. Джамил везет Бриджитту по темным улицам, вдоль которых выстроились мужчины и женщины, предлагая себя.

– Почему мы здесь? – спрашивает Бриджитта, стараясь не смотреть по сторонам.

– Но взгляд цепляется, верно? – спрашивает ее Джамил.

– Цепляется к кому?

– К ним, – он опускает боковое окно, останавливается. Молоденькая девочка заглядывает в машину.

– Секс втроем? – предлагает она.

– Боже мой, нет! – Бриджитта пугливо качает головой.

– Может быть, тогда я? – спрашивает мускулистый брюнет, из-за спины девочки.

– Пожалуйста, увези меня отсюда, – просит Бриджитта Джамила.

– Почему? Это моя работа, – он протягивает девочке двадцатку, неспешно катится дальше, рассказывает о художнике.

– Что плохого в пейзажах? – спрашивает Бриджитта, цепляясь за любую тему, лишь бы ее увезли подальше от кошмарных улиц.

– Иногда его пейзажи выглядят еще хуже, чем эти улицы.

– И что? Это просто искусство, знаешь, есть много знаменитых художников…

– Он убил Кэнди, – Джамил рассказывает о девушке, которую любил. Теперь ему кажется, что любил. – Сол мог спасти ее, но не спас.

– Но ведь он же художник, а не соцработник и тем более не доктор, – устало говорит Бриджитта.

– Так ты оправдываешь его?

– Нет, но…

– Оправдываешь…

– Да мне вообще нет до него никакого дела!

Она злится, отворачивается, смотрит за окно.

5

Закат. Алые всполохи разлились по небу. Художник на крыше. Мольберт. Краска ложится на холст.

– Почему не в мастерской? – спрашивает его Джамил. – Закончил портрет?

– Сегодня пейзажи, – улыбается художник.

Джамил кивает.

– А кто в мастерской?

– Никого.

Джамил снова кивает.

– Кажется, ты говорил, у тебя есть марихуана? – спрашивает он художника.

– Хочешь арестовать меня? – шутит Сол, бросает ему ключи.

В мастерской тихо, видно как в лучах солнца витает пыль. Старый мольберт стоит у окна. Теперь не нужно бросать украдкой взгляды в его сторону. Джамил подходит ближе. Сердце вздрагивает, замирает, начинает биться сильнее, снова замирает.

Лицо. Лицо девушки с оливковой кожей. Знакомой девушки. И мир расцветает, распускается яркими бутонами гнева. Странный мир, который начинает казаться вдруг совсем чужим, незнакомым, враждебным… Словно сон наяву. Или же явь во сне… Неважно. Ноги уже несут куда-то онемевшее тело. Несут куда-то в этом странном, непонятно устроенном мире…

6

– Картина, – говорит Джамил, глядя в глаза своему коллеге. Своему бывшему коллеге.

Их окружает комната для допросов. Серые стены нависают по бокам.

– В мастерской у Сола есть картина, – говорит Джамил. – Картина Бриджитты. Обнаженной Бриджитты….

Но Сола уже нет. И нет Бриджитты. Их фотографии на столе перед Джамилом.

– Картина, – снова тихо говорит он, безразлично глядя на мертвецов на глянцевой фотографии. – Принесите картину, – шепчет Джамил.

Сейчас лишь она имеет смысл. Картина у окна. У окна в этот странный мир. Серый холст в пыльном мольберте.

– Ты говоришь об этой картине? – спрашивает Джамила бывший коллега.

Он стоит на пороге в его руках покрытое бессмысленными пятнами краски полотно. Полотно, которое художник использовал, как палитру, смешивал, проверял, экспериментировал…

– Мы ничего другого не нашли у окна, – говорит Джамилу бывший коллега, смущенно скашивая глаза на сотни бессмысленных клякс и пятен, но Джамил улыбается.

– Это то, что нужно, – шепчет он. – Это Бриджитта…

История сорок восьмая (Дитя)

1

Они не знали, кто больше хотел этого ребенка – Виг или Ивонна. Наверное, оба. Сначала своего, затем просто ребенка, который смог бы их объединить, дополнить.

– Главное, чтобы это был младенец, – решили они единогласно. – Ну, на худой конец дитя до года, не старше.

Итог: пара заявлений на усыновление, кипа документов, много разговоров и совершенно никаких результатов.

2

Сначала сдался Виг, найдя дверь в соседский дом открытой. Приветливая Мерил Фостер улыбалась ему почти два месяца, затем позвала на кухню посмотреть кран, выждала еще неделю и зажгла зеленый свет перед входом в свою спальню.

«Только один раз», – сказал себе Виг Суэнк.

«Только один раз», – сказала себе Мерил Фостер.

Они расстались друзьями, но уже через неделю снова встретились. И на этот раз без сожалений.

– У тебя с Ивонной все серьезно? – спросила Мерил, когда их роман перешел в затяжную стадию.

– Когда-то было серьезно, – уклончиво ответил Виг.

3

Ивонна продержалась чуть дольше, но в итоге тоже сдалась – ушла в работу, перестала даже надеяться, затеяла капитальный ремонт в доме и почти на полгода забыла телефон службы по усыновлению. Забыла до тех пор, пока соцработник по имени Линда Эллис не позвонила сама и не спросила о планах семьи Суэнк завести приемного ребенка.

– Приемного ребенка? – опешила Ивонна, не сразу сообразив, о чем идет речь, вздрогнула, выронила горшок с цветами.

– С вами все в порядке? – спросила Линда Эллис.

– Думаю, да, – монотонно сказала Ивана, глядя на сломанные цветы орхидей среди черной земли.

4

Мальчика звали Эрик. Серебряные глаза скользили по комнате, не на чем не концентрируясь. Волосы были черные, густые. Черты лица уже почти сформировались – по крайней мере, появились четкие линии.

– И не скажешь, что еще и года нет, – прошептала Ивонна, наблюдая за мальчиком в колыбели, которая так долго пустовала, дожидаясь своего маленького хозяина. – Не пойму, на кого он похож, – Ивонна наградила Вига внимательным взглядом. – Волосы почти, как у тебя, а глаза… – она нахмурилась, наклонилась к младенцу, – чьи же у тебя глаза, малыш?

Ивонна замерла, услышав, как ушел Виг, хлопнув дверью.

5

Виг стоял на крыльце, вглядываясь в соседские окна. Свет у Мерил не горел, но ее машина стояла у дома. Окно в комнате приемного сына было открыто, и Виг слышал, как улюлюкает с ребенком Ивонна. С чужим ребенком. Он вернулся в дом и сделал себе выпить. Водка обожгла обветренные губы.

– Переживаешь? – спросила его Ивонна, спустившись в гостиную, словно кошка.

– Немного, – признался Виг.

– Мы справимся, – она подошла к нему, но обнимать не стала. – Вместе.

Виг долго молчал, зная, что Ивонна смотрит за окно на дом Мерил, затем осторожно кивнул.

6

Сиделка. В агентстве сказали, что у нее большой опыт, но Ивонне казалось, что эта девочка еще сама ребенок.

– Сколько тебе лет? – спросила она Хилари Бэнкс.

– Шестнадцать.

– И это лучшее, что они могли прислать?! – недовольно фыркнула Ивонна, бросая в сторону Вига неуверенный взгляд.

– Хотите, чтобы я ушла? – спросила Хилари.

– Я не знаю, – Ивонна снова посмотрела на Вига, тяжело вздохнула. – Это ведь все-таки свадьба моей сестры?! – всплеснула она руками.

– Я справлюсь, – заверила ее Хилари. – Вот увидите, пройдет пара недель, и когда вам нужно будет снова куда-нибудь уйти, вы без сомнений позвоните мне, – она выдержала тяжелый взгляд Ивонны и улыбнулась, сверкая брэкитами.

7

Дэйвид Барги. Хилари впустила его сразу, как только уехали Виг и Ивонна Суэнк.

– И можешь расслабиться, раньше полуночи они не вернуться, – беспечно сказала она.

Дэйвид кивнул, прошелся по дому, заглянул в гараж. Темно-зеленый Ягуар притягивал, звал, манил.

– Думаешь, я смогу на нем прокатиться? – спросил Дэйвид, забираясь в машину.

– На нем нет, а вот на мне, возможно, – Хилари выключила в гараже свет.

– Давай сделаем это в машине, – предложил Дэйвид.

– Не хочу в машине.

– Это не просто машина. Это – Ягуар. Ты знаешь, что такое Ягуар?

– Легенда? – Хилари подошла к машине.

– Именно. Легенда, – Дэйвид гостеприимно открыл дверь.

– Надеюсь, в этой легенде кожаный салон.

– А как же иначе, – Дэйвид запустил руки ей под футболку. Хилари улыбнулась, решив, что на этот раз не станет уступать слишком быстро. – Хочешь поиграть, да? – спросил из машины Дэйвид. Хилари не ответила. Под потолком что-то гудело, двигалось.

– Ты слышишь? – спросила она Дэйвида.

– Слышу, что?

– Осы! – Хилари спешно отошла от машины, включила свет. – Это осиный улей!

8

Кристиан Ольсен приехал спустя два часа после звонка Ивонны.

– Приехал бы быстрее, да пробки, – извинился он, нацепил желтый костюм, похожий на костюм инопланетянина из фильмов шестидесятых годов, посоветовал хозяевам дома держаться подальше от гаража в ближайшие пару часов. – И лучше закройте в доме все окна.

Виг кивнул, но остался на крыльце. На неприлично оранжевом микроавтобусе Ольсена красовался мультяшный жирный жук. На другой стороне улицы на крыльцо вышла Мерил Фостер. Она махнула Вигу рукой, закурила и старательно изображала, что наблюдает за тем, как Ольсен выносит гудящий улей из гаража. Одурманенные дымом осы, кружили вокруг своего дома, падали в зеленую траву, ползали по желтому костюму Ольсена. Виг бросил взгляд в сторону Мерил. Она улыбнулась ему и покачала головой. «Бывает и хуже», – сказала она губами. Виг согласно кивнул. Ольсен уложил улей в жаровню, облил зажигательной смесью.

– Хотите сделать это сами? – прокричал он с детским энтузиазмом Вигу. – Нет? Ну, тогда я сам!

9

Ночь. Ивонна проснулась, услышав, как плачет Джейкоб, прошла в детскую. Мальчик спал. «Значит, приснилось», – решила Ивонна, услышала далекое гудение, спустилась в гараж, но свет включить так и не решилась.

– Ты чего? – сонно спросил ее Виг, когда она разбудила его.

Она взяла его за руку, вывела из комнаты, остановилась у двери в детскую.

– Что-то с Джейкобом? – все еще не проснувшись, спросил Виг.

– Осы, – тихо сказала Ивонна.

– Осы?!

– Тшш! – она заглянула в детскую, убедилась, что Джейкоб не проснулся. – Ты сходи пока в гараж, а я побуду с мальчиком.

10

Кристиан Ольсен приехал к обеду, долго смеялся, убеждая Вига, что улей не мог вернуться, затем заглянул в гараж, выругался, извинился, недоверчиво тронул палкой улей, услышал недовольное гудение, снова выругался и поплелся в свой оранжевый микроавтобус, чтобы облачиться в желтый костюм инопланетянина.

11

Утро. В гараже прохладно. Темно-зеленый Ягуар терпеливо ждет своего владельца.

Виг выпил две чашки кофе, чтобы прогнать сонливость. Ночью Джейкоб просыпался лишь несколько раз, но делал это так, что после Виг долго не мог заснуть.

– А ты как хотел? – упрекнула его утром Ивонна, хотя он не сказал ей ни слова.

Виг промолчал, отказался от завтрака, накачался кофе, вышел в гараж. В бардачке лежала початая пачка женских сигарет. Сигарет Мерил. Сигарет, которые они курили, после того, как брали друг друга в этом кожаном салоне.

– А какого черта?! – Виг выбил из пачки сигарету, закурил. Дым заполнил легкие приятным покалыванием, опьянил, навеял воспоминания.

– Ты что делаешь?! – спросила Ивонна, заглядывая в Ягуар, нахмурилась. – Не знала, что ты куришь.

– Иногда, – честно признался Виг. Ивонна кивнула.

– Думала, ты уснул здесь, – неловко сказала она, впервые за утро, намекая своим видом на извинения.

– Принято, – сказал ей Виг, дружелюбно улыбнулся, вздрогнул, почувствовав укол в шею. Оса зажужжала, полетела прочь. Виг вышел из машины, увидел осиный улей под крышей, который, казалось, стал еще больше, и растерянно выругался.

12

– Никогда не видел ничего подобного, – признался Кристиан Ольсен, приехав на вызов в седьмой раз. – Может быть, стоит обработать весь дом?

– Весь дом? – растерялась Ивонна, укачивая, начавшего капризничать, на руках Джейкоба.

– Решать вам, – развел руками Ольсен.

Джейкоб заплакал, закричал, покраснел.

– Давайте просто снова сожжем этот чертов улей и все! – закричала Ивонна, злясь на Вига, что он уехал на работу, предоставив ей самой решать эту проблему.

– Что-нибудь случилось? – заботливо спросила с другой стороны улицы Мерил Фостер, услышав надрывный детский плач.

– Этой еще только не хватало! – сквозь зубы проворчала Ивонна, спешно унося Джейкоба в дом, а где-то далеко, Кристиан Ольсен кричал, что улей на этот раз стал еще больше.

– Мне кажется, нам его просто так не победить, мэм! – сказал он Ивонне, но за ней уже закрылась дверь.

13

Мерил. Виг видел ее во сне, целовал ее шею, вдыхал запах ее волос. Она что-то шептала ему, но он не мог разобрать.

– Громче, – просил он ее. – Говори чуть громче.

Мерил наклонилась к нему, надавила на плечи.

– Улей! – истошно закричала она. Даже не она, а Ивонна. И уже не во сне, а наяву. – Улей в детской!

14

Ивонна уехала в среду. Уехала к сестре, которая пообещала найти ей хорошего психоаналитика.

– Сама не знаю, что на меня нашло, – сказала она смущенно Вигу, заглядывая через его плечо в колыбель. – Уверен, что справишься с ним?

– Уверен, – Виг снисходительно улыбнулся. – С утра с ним будет Хилари, ночью я.

Ивонна кивнула, бросила косой взгляд на соседский дом Мерил Фостер, но решила, что лучшим сейчас будет молчать.

15

Кристиан Ольсен приехал на следующий день после того, как уехала Ивонна. Утром, оставил оборудование в гараже, из которого Виг предусмотрительно выгнал Ягуар, и уехал за бочками с химикатами.

– Полная дезинфекция! – радостно крякнул Ольсен, выкатывая из оранжевого микроавтобуса очередную бочку с зачеркнутым крестом черным жуком.

– Уверены, что справитесь за неделю? – спросил его Виг. Ольсен окинул дом внимательным взглядом и решительно закивал. – А запах?

– А что запах? – Ольсен ударил ладонью по бочке химикатов. – Насекомые боятся этого запаха!

– Я говорю о людях. Когда мы сможем вселиться сюда?

– Ах, люди… – протянул Ольсен, скривился. – Десять дней! – показал он на пальцах. – Может быть, двенадцать, не знаю. Извините, еще два пальца показать не могу. Если только на ноге….

16

Месяц. Ровно месяц. Ивонна не признавалась, но она считала каждый день, проведенный вдали от дома. В конце это заметила даже сестра, посоветовалась с психоаналитиком, на прием к которому дважды в неделю ходила Ивонна и решила, что сестре пора возвращаться. Она даже позвонила Вигу и заверила его, что Ивонна – лучшая жена и мать, которую можно только представить.

– Да я и так это знал, – сказал Виг.

17

– Все-таки Ольсен уговорил тебя на полную дезинфекцию, – скривилась Ивонна, как только перешагнула через порог своего дома.

Виг не ответил, взял ее под руку и отвел на второй этаж. Детская была перенесена в соседнюю от спальни комнату, и Ивонна долго не могла понять нравиться ей это или нет. Изменилась и расцветка, и мебель.

– Думаю, так тебе будет проще забыть, – признался Виг, когда Ивонна начала требовать от него сказать, зачем он это сделал и кто ему помогал. – К тому же, главное ведь Джейкоб, – Виг подвел ее к манежу и оставил одну, желая показать, что доверяет ей.

18

Хилари и Дэйвид. Вечер и почти вся ночь впереди.

– Только никаких фантазий о сексе в Ягуаре! – не то в шутку, не то серьезно предупредила Хилари.

– Боишься ос? – рассмеялся Дэйвид.

– Не смешно! – скривилась Хилари. – Ты знаешь, что тот улей не могли сжечь несколько раз подряд.

– Я знаю, что у миссис Суэнк поехала крыша, и она решила, что осы хотят забрать у нее приемного ребенка!

– Если честно, то это вообще очень странный мальчик! – отмахнулась Хилари. – Ты видел его глаза? А предыдущие семьи? Ты знаешь, что до этого от него отказались три семьи?

– Из-за глаз?

– Дурак! – Хилари ударила его под ребра, закурила, стараясь выпускать дым в открытое окно. – И не приставай ко мне!

– Вот как?

– Я сказала… – она взвизгнула, пожаловалась, что у него холодные руки. Дэйвид засмеялся, зашептал ей на ухо какие-то сальности. – Тихо! – одернула его Хилари.

– Ну, хватит тебе…

– Я сказала, тихо! – она сбросила руки Дэйвида со своих бедер. – Кажется, Джейкоб плачет.

Они поднялись в детскую. Ребенок спал.

– Похоже, у тебя начинает ехать крыша, как и у миссис Суэнк, – рассмеялся Дэйвид. Джейкоб услышал его голос, проснулся, заплакал.

– Каким же ты бываешь идиотом! – зашипела на Дэйвида Хилари, взяла Джейкоба на руки, замерла. Дэйвид извинялся, ребенок плакал, но было все это где-то далеко, за гулом осиного улья под потолком. Сотни ос кружили по комнате. Несколько ос сели Хилари на лицо. Боль укусов пронзила сознание. Хилари вскрикнула, поняла, что уронила ребенка и вскрикнула снова.

19

Середина ночи. Алкоголь. Пустынная улица.

Ивонна и Виг выбрались из такси. Пара шуток по дороге домой. Пара косых взглядов через дорогу на дом Мерил Фостер.

– Почему она все еще одна? – спросила Ивонна, решив, что сегодня можно говорить о чем угодно. Виг обернулся, проследил за ее взглядом, пожал плечами. – Это она помогала тебе с детской?

Виг снова не ответил, открыл входную дверь.

– Ты ответишь мне или нет?! – вспылила Ивонна.

Они вошли в дом. В гостиной на диване лежала мужская кожаная куртка.

– Это что еще за… – всплеснула руками Ивонна.

– Ты меня спрашиваешь?!

– Хилари!

Никто не ответил.

– Хилари, черт возьми! – Ивонна начала подниматься на второй этаж. – Мы же договаривались, что ты не будешь никого приводить, пока сидишь с нашим ребенком! – она открыла дверь в детскую, замерла, увидела улей, кружащих под потолком ос, ребенка на полу. – Джейкоб!

Мальчик услышал свое имя и заплакал. Его правая рука была сломана. Ивонна вскрикнула, попыталась поднять его на руки, причинила боль. Джейкоб зашелся криком. Осы спикировали. Десятки игл впились в тело Ивонны, впрыскивая яд. Тело изогнулось в судороге. Она повалилась на спину, увидела нависавший над головой улей. Осиный гул стал невыносим. Казалось, он заполнял уже целый мир. И лишь где-то продолжал надрывно плакать ребенок. Ребенок, которого она должна была защищать. Еще десяток игл впился ей в лицо. Осиный рой навис над головой, готовясь к последнему удару. Ивонна повернулась на бок, укрыла собой Джейкоба и закрыла глаза…

История сорок девятая (Мертвый город)

1

Планы, идеи, сборы…. Фил МакКалистер уже видел успех. Мертвый город в Южной Дакоте на пересохшей золотой жиле. Полностью восстановленный город. Город-отель. Город-легенда.

– Вот только насчет легенды я не уверена, – призналась издатель «Темной дороги» Рут Мелдридж.

МакКалистер хитро прищурился, поднял свою седеющую лисью бровь.

– Вот за это я и собираюсь вам платить, – сказал он.

– Хотите рекламу, обратитесь в газеты, – нетерпеливо всплеснула руками Рут. Вместе с руками вздрогнула и полная грудь. Взгляд МакКалистера невольно потянулся вниз, затем тут же вернулся к лицу Рут.

– Мне не нужны газеты, – он положил на стол подписанный чек. – Это вам.

– Мне? – Рут взглянула на сумму. – И кого я должна убить за это?

– Не надо никого убивать, – МакКалистер снова бросил короткий взгляд на полную женскую грудь, жалея, что в последние годы может только лишь смотреть на все эти красоты, не больше.

– Тогда что я должна сказать? О чем написать? О вашем Мертвом городе?

– Верно, – на лице МакКалистера появилась лисья улыбка, – только писать должны не вы.

Он положил на стол сложенный белый лист. Рут просмотрела вписанные от руки фамилии писателей.

– Интересный набор, – протянула она, – вы сами их выбрали?

– Майкл Уинант.

– Интересный писатель, – согласилась Рут, – бросила короткий взгляд на список, убедилась, что Уинант там есть. – И что вы планируете?

– Сборник. Сборник рассказов. Раскрученный сборник. И чтобы каждый рассказ был о моем отеле.

– О Мертвом городе?

– Именно!

– Скотт Долл, Даниэль Глаттер, Марк Бакнер, Нэслан Пэррак, Райана Бауэр, – прочитала Рут вслух остальных авторов в списке. – Серьезный список, мистер МакКалистер, – ее указательный палец ткнулся в предложенный чек. – Боюсь, этого окажется недостаточно, чтобы привлечь всех…

– Это не для них, – лисья улыбка МакКалистера стала шире, – это только для вас. На издание, рекламу, презентации… Для них будут отдельные чеки.

– Вот как… – Рут невольно облизнула губы.

– И писать они должны в моем отеле, – как бы невзначай добавил МакКалистер. – Могут привозить с собой кого угодно. Мы расселим их в разных частях Мертвого города, так чтобы они не пересекались между собой.

– Вот как… – Рут снова облизнула губы. – Это вам тоже Майк Уинант посоветовал?

МакКалистер подмигнул ей и поднял вверх большой палец правой руки.

– Классный парень, верно?

– Несомненно, – кисло протянула Рут, в очередной раз, облизнув сухие губы.

2

Она приехала в отель Мертвый город первой. Планы на одноименный сборник заканчивались на названии. «Если Уинант затеял все это, то пусть сам и разбирается», – гневно думала Рут.

– Вы ведь были любовниками? – спросил ее по дороге МакКалистер.

– И почему, интересно, не один писатель не может держать язык за зубами?! – злобно прошипела Рут. МакКалистер рассмеялся.

Отель встретил их запахами краски, свежей древесины, стуком молотков где-то на окраине, снующими между домов рабочими в комбинезонах и ряжеными актерами, которые исправно притворялись жителями конца девятнадцатого века. Даже костюмы и те были подобраны весьма профессионально.

– А казино и бордели настоящие? – недоверчиво спросила Рут, вглядываясь в лица выстроившихся вряд женщин в нижних юбках и расшнурованных корсетах, почти полностью обнажавших их грудь. МакКалистер расплылся в счастливой улыбке, но так ничего и не сказал.

Они проехали мимо конюшни. Слышалось ржание лошадей, работа в кузнице.

– Здесь что и лошади есть?! – опешила Рут. МакКалистер снова улыбнулся.

– Хочу посмотреть!

– Детские мечты? – на лице старика снова появилась улыбка лиса. Рут заставила себя успокоиться.

Жилые дома окружали центр отеля-города. Рут смотрела по сторонам, пытаясь убедить себя, что здесь никто не живет. То тут, то там, сновали золотоискатели в грязных одеждах, женщины в серых платьях с охапками белья. Какой-то мальчик, похожий на Тома Соера прогнал мимо медленно ползущей по улице машины большого белого гуся, скрылся за углом дома, но жалобное кряканье гуся еще долго доносилось до ушей.

– Богатые места для новелл, ведь, правда? – спросил МакКалистер.

– Не знаю. Не мне их писать, – призналась Рут.

Они остановились возле неприметного двухэтажного крохотного дома. Водитель вышел из машины, открыл Рут дверь.

– А вы не пойдете? – спросила она МакКалистера, не желая оставаться одна в этом странном, начинавшим почему-то пугать ее городе.

МакКалистер улыбнулся и качнул головой. Рут проводила, уезжающую машину взглядом. Белые деревянные ступени скрипнули под ногами. Входная дверь открылась. Рут увидела Майка Уинанта и грязно выругалась.

3

Ночь. Свежий воздух льется в открытое окно. Свет не горит, лишь тлеют две сигареты, словно глаза призрачного персонажа.

– Как ты, черт возьми, это делаешь? – тихо спросила Рут Уинанта.

– Делаю что?

– Укладываешь меня в постель… – она поморщилась, вспоминая прежние обиды. Обиды, которые уже почти забылись, стерлись. – Скажи, это работает со всеми женщинами или только со мной?

– Считаешь себя особенной?

– Считаю себя глупой, – Рут поднялась с кровати, подошла к окну. Какое-то время она, молча, курила, вглядываясь в ночь, затем неожиданно рассмеялась. – А ведь этот старый лис МакКалистер купил и тебя!

– Почему купил? Мне было интересно.

– Да ладно! Разве у тебя уже есть идея? Разве у тебя еще нет шестизначных долгов?

– Ну, не шести…

– Значит, купил… – протянула Рут как-то печально.

– Разочарована?

– Чуть-чуть, – она выбросила истлевшую сигарету в окно. – Всегда было приятно думать, что ты немного особенный.

– А я всегда думал, что ты немного продажная.

– Вот как?! – вспыхнула Рут. – Сколько тебе заплатил МакКалистер?

– Ну, вот. Ты снова считаешь деньги, – Уинант снисходительно улыбнулся.

Рут выругалась начала одеваться.

– Хочешь уйти? – спросил ее Уинант.

– Хочу найти этого старого лиса МакКалистера и бросить ему чек в лицо!

– Сейчас?

– Почему бы и нет?

Рут вышла из спальни, хлопнув дверью. На улице было темно и тихо. Рут выругалась, вернулась в дом. Уинант встретил ее одетым с зажатой в зубах сигаретой.

– Я не испугалась! – скривилась Рут. – Просто не знаю, где найти МакКалистера.

– Я так и подумал, – снисходительно улыбнулся Уинант.

– Ненавижу тебя! – зашипела на него Рут.

4

Ночные улицы. Непонятно толи город действительно пуст, толи мертв. Как и раньше, давно. Да и была ли здесь когда-то жизнь?

– А ты знаешь, где живут остальные писатели? – спросила Рут Майка Уинанта.

– Ты и у них брала деньги?

– Просто интересно, – стерпев обиду, сказала Рут.

– Тогда не знаю, – признался Уинант. – Где-то здесь. Город большой.

– И мертвый.

– Ну, не знаю. Днем он казался весьма милым. МакКалистер сказал, что здесь даже есть золотой рудник и можно посмотреть, как рабочие добывают там золото. Сомневаюсь, конечно, что настоящее, но все-таки.

– Ты уже решил, о чем будешь писать?

– Может быть, о тебе.

– Я серьезно.

– Я тоже… – Уинант закурил. – МакКалистер, кажется, говорил, что Нэслан Пэррак будет писать о рудниках.

– Может быть, он там и поселился?

– Может быть.

– Ну, а Райна Бауэр? – наконец-то задала мучавший уже давно вопрос Рут. – На кой черт ты включил в список эту истеричку?

– Ревнуешь?

– Вот еще! – Рут поджала губы. – У вас с ней что-то было?

– С Райаной?

– Черт! Нет! Слушать ничего не хочу!

– Нет. Ничего не было.

– Я же сказала… – Рут замялась, пожала плечами, улыбнулась. – Ладно. Хорошо.

Они прошли мимо конюшни.

– Ты видел там лошадей?

– Да.

– Я думала, конюшня не настоящая.

– А я думал бордель ненастоящий.

Рут вспомнила пышногрудых дам, рассмеялась, увидела, что Уинант остался серьезным, нахмурилась.

– Ты… ты не шутишь?

– Нет.

5

Центр города. Мертвый центр. Свет в окнах не горит. Бордели и казино закрыты. Дверь в гостиницу хлопает на ветру.

– Может быть, все спят? – спросила Рут, не решаясь войти в черный холл гостиницы.

– Жалко возвращать чек?

– Ничего мне не жалко! – разозлилась она.

Лестница жалобно заскрипела под непрошенными гостями. Уинант прошел по коридору до окна, постучал в крайнюю дверь. Дверь открылась, но в номере никого не было. Лишь большая кровать у отрытого окна.

– Может быть, ты ошибся? – спросила Рут, обошла оставшиеся номера. – Никого.

Она взяла у Уинанта сигарету, села на кровать, закрыла глаза и устало повалилась на спину, так и, забыв прикурить.

6

Утро. Город осунулся, помрачнел, словно набросил на плечи за ночь пару лет.

– Какого черта здесь происходит? – спросила Рут.

Улицы и дома выглядели безлюдными, брошенными. Даже номер в гостинице, где они провели ночь, покрылся толстым слоем пыли и паутиной.

– Это что какой-то розыгрыш? – приставала Рут к Уинанту. Он не отвечал. Они прошли через город, а за спиной трещали балки крыш, и осыпалась старая краска со стен.

7

Страх. Он пришел, когда Рут поняла, что покинуть город не удастся. Куда бы они ни шли, на какую бы улицу ни сворачивали, итог был один – бордели, казино, гостиницы.

– Думаешь, с другими происходит то же самое? – спросила устало Рут, докуривая последнюю сигарету.

– А ты думаешь, здесь есть кто-то еще кроме нас?

– Можно попробовать отыскать рудник. Кажется, ты говорил, что там должен находиться Нэслан Пэррак.

– Ты же ненавидела его, на дух не выносила.

– Правда? – Рут кисло улыбнулась. – Я уже и не помню.

8

Неделя. Город умирал, осыпался, разваливался. Да и был ли это город – всего лишь бутафория, декорации, фальшивка.

– Знаешь, а ведь весь этот город похож на наши с тобой отношения, – тихо сказала Рут.

Последние сутки они уже не вставали с кровати. Выбранный ими дом трещал, кривился, но все еще продолжал стоять. Предыдущий дом, в котором они пытались остановиться, рухнул два дня назад, едва не похоронив их под своими обломками.

– Я больше никуда не пойду, – сказал Уинант, видя, как Рут поднимается с кровати.

Она не ответила, вышла, шатаясь на улицу. Дом затрещал, просел под весом старой крыши, продержался еще несколько секунд и рухнул, подняв облако пыли.

9

Река. Шум реки. Журчание. Рут шла на этот звук. Город рушился за ее спиной, но она уже почти не замечала этого. Лишь звук реки. Звук прииска. Рут остановилась, увидев сгорбленного старателя. Он просеивал ил. На дне сита блестели крупицы золота. Одежда старателя была грязной и рваной. Холодная речная вода захлестывала через голенища его сапог, но он не замечал этого – лишь золото было главным.

– А я уж думал, ты никогда не придешь, – сказал старатель.

Он обернулся, сверкнув черными, гнилыми зубами.

– МакКалистер? – опешила Рут.

– МакКалистер? – старатель нахмурился, тряхнул головой. – Не понимаю, о чем ты, но у меня есть еще одно сито.

Рут вздрогнула, ощутив холодную воду реки. Ноги онемели, но на дне что-то блестело, и Рут хотелось достать это. Она наклонилась, зачерпнула ситом ил и начала искать.

История пятидесятая (Двери)

1

Дом был большим и старым. Дом, который достался по наследству Стэнли Гудспиду.

– Это твоя история, парень! – сказал ему, то ли в насмешку, то ли всерьез адвокат, передал документы и четыре связки ключей. – Менялись двери, менялись замки, новые ломались, возвращались старые, так что… – он устало развел руками. – На месте разберешься, что подходит, а что нет.

На этом их разговор закончился. Хотя нет, адвокат еще пожелал удачи. Стэнли не запомнил дословно слова этого человека, но знал, что они веселят его. Не запомнил он и имени адвоката. И как он выглядел.

– Да это и не важно, – проворчал он, поднимаясь по старым ступеням к входной двери.

За спиной остался пикап. Пикап, который он купил перед тем, как приехать сюда, ожидая встретить разбитые дороги, поля, сельские нравы… Ожидания оправдались.

– Ну и какой из них впустит меня? – заворчал Стэнли, перебирая связки ключей.

Пикап за спиной издал противный гудок.

– Извини! – крикнула из машины Эйприл Кук и для верности помахала рукой.

Подул ветер. Входная дверь щелкнула и начала открываться.

– Ну, здорово! – протянул Стэнли, осторожно заглядывая в дом. В нос ударил запах пыли и плесени.

– Фу! Ну и место! – скривилась Эйприл, заглядывая в дом через его плечо.

– Дай ему шанс. Тебе понравится, – пообещал ей Стэнли.

– Да ладно! Сам-то, небось, ненавидишь эту рухлядь! – она отодвинула его в сторону и прошла в дом. Шаги гулко раздались по просторному холлу. – А изнутри он кажется еще больше, – призналась Эйприл. – Сколько здесь комнат?

– Не помню.

– Пойду, осмотрюсь!

Эйприл взбежала по лестнице на второй этаж. Стэнли проследил за ней взглядом, в сотый раз за время в дороге, спрашивая себя, на кой черт, взял ее с собой.

– Ты в курсе, что здесь закрыты все двери?! – закричала Эйприл откуда-то сверху.

– Теперь да, – проворчал Стэнли и начала неспешно подниматься наверх.

2

В доме было четыре спальни, но Стэнли выбрал ту, которая принадлежала прадеду. Даже ключ подошел с первой попытки. Большая кровать была чистой и не пыльной. Стэнли открыл окно, впуская в дом прохладный осенний ветер.

– Принеси остальные вещи, – попросила Эйприл. – Не хочу спать на старых простынях.

Стэнли вышел из комнаты, дверь захлопнулась. На улице начал накрапывать дождь, усилился ветер. Подкравшееся к дому неубранное пшеничное поле, склонилось к земле. Стэнли закурил, обошел вокруг дома. Старый амбар все еще стоял, но крыша его обвалилась в нескольких местах. Собачья конура была перевернута. Цепь, на которой вечно сидела какая-нибудь дворняга, лениво вытянулась, словно змея.

– Стэнли! – закричала из окна Эйприл. – Ну, где ты пропал!

Он взял из пикапа два рюкзака и вернулся в дом. Дверь в спальню прадеда оказалась закрытой. Стэнли дернул ручку. Заперто. Позвал Эйприл.

– Я не знаю. С моей стороны не открывается! – прокричала она, но голос ее, как показалось Стэнли, все еще доносится из окна. Далекий, едва различимый голос.

– Подожди, я открою ключом, – сказал он, борясь с желанием просто ударить посильнее в дверь и сломать старый замок.

– Скорее! – прокричала Эйприл. – Мне уже страшно! – и снова ее голос прозвучал неестественно далеко.

Стэнли достал связку ключей, попробовал несколько – не подошли, решил, что нужный ключ был в другой связке. После нескольких неудачных попыток дверь наконец-то открылась. Стэнли занес рюкзаки в комнату, остановился.

– Эйприл? – позвал он, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Я здесь! – отозвалась она, но голос ее звучал очень слабо.

– Где ты?

– Да здесь я, идиот!

– Я тебя не вижу. Что происходит, черт возьми?! – Стэнли подошел к окну. Подкравшееся к дому пшеничное поле отливало золотом. Светило яркое солнце. Стэнли услышал детские голоса. Вздрогнул, увидев себя ребенком, бегущего с белой дворнягой наперегонки.

3

Он выскочил из комнаты, как ошпаренный, споткнулся о порог, упал.

– Что это было?! – закричала где-то далеко Эйприл.

Стэнли растерянно уставился на связку ключей, которую держал в руках. Сердце бешено колотилось в груди. Он заставил себя подняться, дернул несколько раз ручку – дверь снова была закрыта.

– Попробуй другой ключ, недотепа! – закричала Эйприл.

– Другой ключ?

Стэнли недоверчиво взялся за другую связку. Он не считал попытки, знал, что их было много. Много до тех пор, пока замок, наконец, не щелкнул. Дверь приоткрылась. Стэнли недоверчиво заглянул в комнату. На большой кровати спал прадед. Молодой прадед. Прадед из времен, когда не только Стэнли, но и его родителей еще не существовало на свете. Сердце несколько раз ударилось в груди и замерло. Прадед открыл глаза, сонно уставился на Стэнли, заворчал что-то бессвязное. Стэнли отпрянул назад, захлопнул дверь, вытащил ключ, увидел выбитую на нем дату: 1934 год, недоверчиво покосился на закрытую дверь, за которой видел своего прадеда молодым, достал сигарету, закурил. Где-то далеко его продолжала звать Эйприл, но он уже не слушал ее. Оставались еще две связки ключей. Он выбрал наугад.

– Ну, наконец-то! – скривилась Эйприл, выходя в коридор. – Не могу поверить, что ты даже с замком справиться не можешь!

– Кое-что случилось, – тихо сказал ей Стэнли, но слова застряли в груди. Эйприл подбоченилась, выждала пару секунд, всплеснула нетерпеливо руками.

– Ну, и? – поторопила она Стэнли.

– Думаю, будет лучше, если ты все увидишь сама, – решился он и достал четвертую связку ключей.

4

Старые часы в гостиной пробили полночь. В камине горели дрова. Эйприл сидела на старом диване, все еще пытаясь побороть дрожь. Стэнли сидел рядом, курил. Бой часов заставил их вздрогнуть. Они переглянулись.

– Мы должны открыть другие двери, – приняла решение Эйприл.

Стэнли не ответил.

– Только представь, что мы сможем увидеть! – в глазах Эйприл вспыхнул огонь. – Сколько ты говорил в доме комнат? А дверей? Ты хочешь посмотреть на себя ребенком?

– Я уже видел себя ребенком.

– Мы можем пробраться в твою комнату.

– Я не хочу.

– Ну, хорошо, можем оставить в покое твою комнату и заглянуть в другие!

– Я вообще не хочу открывать эти двери.

– Не хочешь? – опешила Эйприл. – Но почему? Это же весело!

– Весело для кого? Для тебя? Может быть.

– Да какая разница?!

– Ты бы стала показывать жизнь своей семьи? Стала бы изучать ее под микроскопом? Вспоминать?

– Так ты боишься? – Эйприл презрительно скривила губы. – Зря. Хуже уже не станет!

– Ну, спасибо!

– Всегда, пожалуйста! Только дай мне ключи, и я сделаю это без тебя.

– Да что за не здоровый интерес к чужим тайнам?!

Эйприл не ответила, лишь ярко сверкнули ее глаза.

– Понятно, – протянул Стэнли, раздраженно бросая на диван связки старых ключей. – Это же весело. Верно?! – прочитал он ее мысли.

Гнев подступил к горлу, заставляя спешно выйти на улицу и закурить еще одну сигарету.

5

Ночь. Тишина. В черных окнах старого дома вспыхивает свет. То тут, то там. То тут, то там…

Двери открываются снова и снова. Старые двери.

Чужак бродит по дому. По старому дому.

Стэнли выждал несколько минут, все еще надеясь, что Эйприл вернется, затем сел в пикап, включил зажигание и поехал прочь.

История пятьдесят первая (Черные дыры)

1

3148 год. Межзвездный корабль ZI-34. Голос из динамика: «Мы приближаемся к галактике М87. До планеты Древняя осталось менее суток пути». Неслан открыл глаза, попробовал дозвониться до Раэль. Нет. Придется подождать. Он налил себе выпить, вышел на смотровую площадку. Собравшиеся люди смотрели на пульсирующую черную дыру, перешептывались.

– Можете не волноваться, мы пройдем в отдалении от горизонта событий, – заверил собравшихся офицер из команды управления кораблем.

Шепот стих. Несколько минут стояла мертвая тишина.

– Даже не верится, что она растет, – прошептал кто-то.

– У меня на планете Древняя есть друг.

– Летишь проститься?

– Он не из местных. Просто работал там. Уверен, что уже собрал вещи и ждет не дождется, когда его заберут.

– Если бы у меня все было так просто, – пробормотал Неслан.

Пожилая женщина, стоявшая рядом, смерила его внимательным взглядом, тяжело вздохнула.

– Девушка? – спросила она.

Неслан кивнул.

– Местная?

Неслан снова кивнул. Женщина снова вздохнула.

– Я заберу ее, – сказал Неслан не столько для женщины, сколь для себя.

– Нет. Не заберете, – грустно сказала она, снова окинув его внимательным взглядом. – Это их вера, молодой человек. Вера, с которой они жили десятки тысяч лет. И вы ничего не можете сделать. Особенно теперь.

2

Раэль. Она встретила Неслана в космопорте. Хрупкая, светлая, воздушная. Казалось, что она вся светится, искрится.

– Ты почему такой хмурый? – растерянно спросила она Неслана.

Они вышли из здания космопорта. Высоко в небе, виднелись очертания растущей черной дыры.

– Красиво, правда? – спросила Раэль.

– Похоже на смерть, – признался Неслан.

Раэль рассмеялась. Вокруг суетились люди. Туристы, покидали одну из самых красивых планет открытой вселенной, рабочие увозили древние знания. Еще никогда прежде Неслан не замечал подобного отличия чужаков от местных жителей – одни умиротворены, другие суетливы, спешат, в глазах страх.

– Я тоже боюсь, – признался Неслан.

Раэль обняла его и поцеловала в губы.

– Сколько у нас есть времени? – спросила она.

– Меньше суток.

– Значит, еще успеем проститься.

– Я не хочу прощаться.

3

Спор. Вернее попытка спора. Неслан говорил о смерти. Раэль говорила о Вознесении. Неслан говорил о безумии. Раэль говорила о Вере.

– Мы просто разные, Неслан, – она взяла его за руку, отвела в спальню. – Наши веры разные, понимаешь?

– Я не хочу говорить о нашей вере.

– Я понимаю. Вы еще слишком молоды, чтобы понимать то, что понимаем мы, – Раэль сбросила с себя одежду, замерла, но Неслан, словно и не заметил этого. – Давай не будем тратить время даром, – она подошла к нему, расстегнула ему рубашку.

– Ты такая же, как и я, – прошептал Неслан. – Ты ничем не отличаешься от нас.

– Только Верой, – ее пальцы ловко расстегнули ремень на его брюках.

– Я не могу так.

– Можешь.

– Я не хочу так, – Неслан взял ее за плечи, заставляя остановиться. – Не хочу лететь на Землю, зная, что позволил тебе умереть.

– Это не смерть, – улыбнулась Раэль, но Неслан лишь замотал головой.

– Ты бы смогла позволить мне умереть? Смогла бы оставить меня на корабле, если бы знала, что он взорвется?

– Это другое.

– Для меня это одно и то же, – Неслан увидел мелькнувшее сомнение на лице Раэль.

– Давай просто займемся любовью, – неожиданно взмолилась она.

– Нет, – он сильнее сжал ее плечи, заглянул в глаза. – Если ты не улетишь со мной, то и я никуда не полечу. Останусь здесь. С тобой, – он почувствовал, как она вздрогнула. – Да, Раэль. Теперь мы с тобой в одном положении. Скажи, твоя вера все еще настолько сильна, чтобы позволить стоять и смотреть, как умирает человек, который тебе дорог?

– Не делай этого.

– А ты останови меня!

4

Чужие храмы. Чужая вера. Чужой Бог.

Неслан смотрел в небо. Раэль стояла рядом. Межзвездный корабль ZI-34 покидал умирающую планету. Сердце как-то странно вздрагивало – то замирало, то начинало биться сильнее.

– Ладно, – произнес Неслан, чувствуя, как в голове звенит пустота. – Значит, умрем вместе.

Минутная пауза показалась вечностью. Тело онемело.

– Пойдем, – сказала ему Раэль и потянула за руку к местному храму. – Я познакомлю тебя со своим клериком, он объяснит тебе, что нужно делать при Вознесении.

Неслан подчинился, пошел за Раэль в каком-то отупении.

– Напиться бы сейчас, – тихо сказал он, поднимаясь по ступеням древнего храма.

– Напиться? – Раэль сдержанно улыбнулась. – Боюсь, это не та вера, которая тебе сейчас нужна.

5

Держась за горизонтом событий, межзвездный корабль ZI-34 удалялся от планеты Древняя. Собравшиеся на смотровой площадке люди видели, как темнеет планета, вращается, разгоняется, устремляясь к центру черной дыры. Получаемые с планеты сигналы начинали приходить все реже и реже.

Собравшиеся люди стихли. Какое-то время то тут, то там слышался редкий шепот, затем наступила полная тишина.

6

Вознесение. Чувства были странными, даже не чувства, а мысли, которые стали чем-то более масштабным, чем прежде. Чувства, которые собирались воедино, сжимались, возвращая прежнюю личность.

«Неслан!» – подумала Раэль, пытаясь сориентироваться в новом, непривычном мире. Мире света, мире перемен, мире Веры.

«Раэль!» – услышала она голос своего клерика.

Голосов становилось все больше. Друзья, знакомые, родственники… Предки не ошиблись – жизнь не закончилась, она лишь перешла на новый уровень, открылась всем, кто Верил.

«Неслан!» – продолжала кричала Раэль, но надежда была уже почти мертва.

«Это была не его Вера, – тихо сказал ей клерик. – Не его жизнь. Не его Бог».

«Так он мертв?»

«Нет. Просто со своей Верой – далеко отсюда. Далеко от нас…»

«Далеко от меня», – тихо прошептала Раэль, удаляясь от клерика, который все еще продолжал что-то говорить.

История пятьдесят вторая (Холод)

1

Город вымирал, деградировал. Город детства, воспоминаний…

Молли снизила скорость, свернула с разбитой дороги к обочине, остановилась возле магазина с разбитыми витринами, по пустым, пыльным прилавкам которого бродил ветер.

– Все, дальше не поеду, – сказала она, откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.

– Да, – протянул Тед, – не очень хорошее возвращение получилось.

Молли не ответила, вышла из машины. Ветер подхватил подол ее свадебного платья. Перед глазами все еще мелькали обугленные останки дома, из которого отец увез ее еще ребенком после смерти матери. После смерти женщины, лица которой Молли уже не помнила. Нет, были, конечно, фотографии, но Молли казалось, что запоминать мать по фотографиям неправильно. «Вот если бы, хоть одно живое воспоминание».

– На, вот, – Тед вышел из машины следом за женой, протянул ей открытую бутылку джина. – Поможет успокоиться.

– Не хочу, – отмахнулась Молли, пересекла пустынную дорогу, по которой ветер гонял белые полиэтиленовые пакеты, остановилась на другой стороне у высокого железного забора, протянувшегося вдаль до поворота сплошной стеной. – Когда я была маленькой, то мальчишки говорили, что за этим забором стоит настоящий замок, – сказала Молли, когда Тед подошел к ней.

– А ты видела? – спросил он, потягивая из бутылки чистый джин.

– Нужно было перебраться через забор, а я тогда еще была слишком маленькой.

– Ну, так сейчас уже большая, – Тед подпрыгнул, убедился, что поверх забора нет колючей проволоки, огляделся, сложил руки ступенькой.

– Ты серьезно?! – опешила Молли.

– Почему бы и нет?! – Тед еще раз огляделся по сторонам. – Здесь все равно все дома пустые. Сомневаюсь, что нас кто-то остановит.

– Ну, ладно, – Молли отодрала надоевший подол фаты и начала забираться по рукам Теда на забор.

2

Зеленый газон был коротко пострижен. Высокие деревья тянулись в небо.

– Может, здесь и правда есть где-то замок? – согласился Тед, растерянно оглядываясь по сторонам.

Забор уходил вдаль ровной линей, терялся где-то в зелени.

– Думаю, идти надо вперед, – сказала Молли.

Ветер сорвал с ее головы белую кружевную розу, но она даже не заметила этого. Детский интерес ожил, отбросив все остальное на второй план.

– Какого же размера этот участок? – пробормотал Тед, поднимаясь на зеленый пригорок, на вершине которого стоял старый вяз.

– Словно город внутри города, – сказала Молли, оглядываясь с вершины.

– Словно сон, – сказал Тед, недоверчиво вглядываясь в серебряные воды бегущей с горы реки и пытаясь вспомнить, видел ли эту реку в городе. «Кажется, нет». Далекие шпили многочисленных церквей слепили глаза золотом крестов. Вдоль реки выстроились старые, но крепкие и ухоженные дома. За ними ютились более новые. По улицам ходили люди, лаяли собаки, звенели детские голоса и смех…

3

– Пойдем, посмотрим? – предложила Молли, не дождалась ответа и начала спускаться с холма. Сердце билось в груди в ожидании чего-то дивного, божественного и…

Молли резко остановилась, огляделась. Тед шел следом. На холме стоял старый вяз. Забора не видно. Река журчит. Вот только…

– Мне кажется или трава начала желтеть? – спросил Тед.

– Желтеть? – Молли опустила глаза. – Не знаю, – она тряхнула головой, прогоняя сомнения. – Не важно, мы только осмотримся и сразу уйдем.

– Не заблудиться бы.

– Не заблудимся, – Молли ускорила шаг, увидев мужчину на крыше ближайшего к реке дома.

Стучал молоток, гремело кровельное железо.

– Эй, мистер! – позвала его Молли.

Он отвлекся от работы, прищурился, назвал ее по имени.

– Вы меня знаете?! – опешила она.

– Ты тогда была еще совсем маленькой, – сказал мужчина, спускаясь по лестнице на землю. – Твой отец увез тебя отсюда, верно?

– Верно, – Молли пожала ему руку. – Мама умерла и мы…

– Умерла? – растерялся мужчина. Его кустистые брови сдвинулись к переносице, взгляд стал колким. – Она не умерла. Она здесь, по ту сторону реки.

4

Чистые узкие улицы извивались, словно змеи в клубке.

– Ты уверена, что знаешь куда идти? – спросил Тед, оглядываясь по сторонам.

Листья ухоженных садов пожелтели, начали опадать.

– Не знаю, что это за место, но мне оно не нравится, – признался он.

– Да все нормально! – отмахнулась от него Молли, – до ночи еще долго!

– До ночи? – Тед вздрогнул, увидел, что Молли тоже вздрогнула, но тут же заставила себя улыбнуться. – Еще один час, – решился Тед. – Не больше.

– Еще один час, – согласилась она, наблюдая, как желтые листья начинают опадать с тянущихся к дороге ветвей яблонь.

5

Холод. Когда они добрались до моста через реку, вода уже начала покрываться тонкой коркой льда.

– Забавно, правда? – нервно хихикнула Молли.

Они перебрались на другой берег. Дома стали более массивными, церкви старыми. Из труб шел белый дым. Запорошенная снегом дорога лениво потянулась вверх, к заброшенным монастырям.

– Думаю, пора поворачивать назад, – сказал Тед.

– Еще немного, – попросила Молли.

Мороз усилился, пробрался под летнюю одежду. Стены монастыря тихо потрескивали, словно ежились от холода. Молли перешла на другую сторону улицы, увидела спрятавшиеся за поворотом кладбищенские ворота.

– Никогда прежде не была здесь, – сказала она Теду, но его уже не было рядом. Лишь мороз, старый монастырь и кладбище впереди.

Где-то впереди зашумели подростки. В теплых куртках, они ковырялись под капотом черного мустанга восьмидесятых годов. Молли прошла мимом них. Они проводили ее внимательным взглядом, но так ничего и не сказали. Молли остановилась перед кладбищенскими воротами, обернулась. В сумерках уже едва можно было различить лица подростков. Мороз сковал тело. Молли попыталась сделать шаг вперед, но не смогла. Иней намерз на ресницах. На небо медленно выполз тонкий месяц.

– Хотя бы одно живое воспоминание, – прошептала Молли, вспоминая фотографии матери. – Хотя бы одно живое воспоминание…

Мир стал до слез неприветливым, враждебным. До слез, которые тут же застыли на щеках Молли. Большой, необъятный мир.

Молли закрыла глаза.

Ветра не было. Лишь тихо трещал мороз, сковывая все вокруг…

История пятьдесят третья (Мудрые стены)

1

Распад, тлен, старение – Эрик видел это повсюду, всегда. Иногда ему даже начинало казаться, что так было с самого рождения, с первого осознанного дня, который он смог запомнить. Все умирает. Все превращается в прах. Родители стареют и умирают. Игрушки ломаются, покрываются плесенью. Женщины, которых любишь, стареют. По их лицам бегут россыпи морщин. Их тело становится дряблым, не желанным. Искусство – лишь вспышки, блики обмана зрения и чувств. Сердце не вздрагивает. Сердце мертво. В каждой картине, в каждой скульптуре, в каждой книге. Особенно в книге. С первых страниц. С первых строк. И даже критики молчат. Эти голодные стервятники. А что может быть хуже тишины? Где найти от нее спасение? В объятиях жены? В бутылке? В кровати случайной женщины? Эрик даже не знал, сколько их было всего: объятий, бутылок, чужих кроватей. Особенно после того, как, не добившись внимания критиков, он сам стал критиком. Стал сгустком пустоты, иконой тлена, никчемности. Стал инструментом распада, материалом безнадежности. Своей безнадежности. Той самой безнадежности, которая клокотала в нем с детства. Безнадежности в мире общения и улыбок. Безнадежности в мире высокого уровня самосознания и само ответственности. В мире, который хохотал до слез, оборачивался, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, падал на колени и умолял рассказать о безнадежности, жаловался на одиночество, жадно проглатывал желчь ненависти и закрашивал, закрашивал, закрашивал радужные цвета своей жизни чем-то более темным, чтобы не рябило в глазах. Эрик видел этих людей повсюду. Людей-распада. Ему не нужно было даже разговаривать с ними – лишь заглянуть в глаза, в эти горящие отчаянным весельем глаза. Глаза, которые только и ждут момента, когда можно будет остаться наедине с собой, наедине с опустошенностью…. Но не все. И не всегда. Но вороны слетаются на падаль. Поэтому всегда можно узнать, где искать. Распахнуть объятия и щедро раздавать свою безнадежность, свой латентный гнев, а после, если повезет, заглядывать под одеяло и выискивать там новые рецепты словесных зловоний и печатных ядов. Ведь бумага никогда не краснеет, как бы сильно она не врала – так, кажется, говорил Джеймс Джойс?

– Ты знала его?

– Нет, расскажешь?

Девушку звали Одри, и Эрику казалось, что она блондинка – от выпитого цвета как-то стали преломляться, предательски ускользать.

– Расскажу в своем номере, – пообещал ей Эрик, в тайне надеясь, что она даст ему пощечину, оскорбится, уйдет. В тайне надеясь, что еще одна тень не рассыплется от его прикосновения… Но она не ушла.

2

Слова. Эрик лежал на кровати, слушая Одри. Она говорила, говорила, говорила… Эрик налил два стакана виски. Одри отказалась. Эрик выпил за себя и за нее. Алкоголь не пьянил. Дьявольский мир вращался и вращался, отказываясь разваливаться на части, распадаться. Ветер налетал на истлевшие трупы воспоминаний, разносил их прах. «Унеси и меня», – думал Эрик. Но Одри держала его здесь. Держала рядом. Он даже не мог подняться с кровати. Лишь с трудом подносил ко рту дымящуюся сигарету, которая то ли никогда не кончалась, то ли он не замечал, как закуривает новую.

– Ты ангел, да? – растерянно спросил Эрик девушку, которая, как ему уже начинало казаться, парит в воздухе.

– Ангел? – Одри рассмеялась, – мне нравятся твои комплименты.

– А мне нравится твой смех, – сказал Эрик. – Хотя обычно я говорю всякие гадости, но сегодня… – он взмахнул рукой, пытаясь подобрать слова, – сегодня как-то не получается.

Ему снова начало казаться, что с этой девушкой что-то не так.

– Сколько тебе лет? – прищурился он.

– Достаточно, – она прищурилась в ответ.

– Достаточно для кого?

– Достаточно для тебя.

Она снова воспарила над полом, над кроватью. Ее голос лился, ласкал. Ласкал так, как не ласкала прежде ни одна женщина. И в этих словах был смысл. Простой, наивный, но стойкий к распаду и тлену.

– Нет, ты все-таки ангел, – пробормотал Эрик. – Настоящий ангел. Здесь. Со мной. Но зачем? Чего ты хочешь? Свести меня с ума? Наказать? Исправить? – он фальшиво рассмеялся. – Боюсь, ничего у тебя не выйдет.

Ангел замолчал, смерил его внимательным взглядом. У него было красивое лицо. Такое же красивое, как и голос.

– Да ты даже не женщина! – разочарованно вздохнул Эрик.

Он попытался выругаться, чтобы хоть как-то опорочить повисшую паузу, но не смог. В голову пришла лишь оставшаяся где-то жена – женщина, которую он никогда не любил, и которая никогда не любила его. Их дети, которые могли бы появиться на свет, но каждый раз находились веские причины, чтобы отложить это до лучших времен. Аборты любовниц. Слезы, крики. Мать. Отец. Ни одного слова любви. Ни одного искреннего слова. От них. Тогда. Ему. И после – от него. Для них. Для всех.

– Убей меня, – попросил Эрик Ангела. – Пожалуйста, убей, иначе я убью тебя.

Он снова попытался поднять руку, но не смог – не было сил, не было слов, только слезы…

3

Утро. День. Неделя. Эрик не знал куда едет. Он просто хотел сбежать. Воспоминаний не было. Лишь девушка, которая, как ему казалось, была блондинкой. «Наверное, ей было лет шестнадцать», – убедил себя Эрик, покидая город. «Нужно переждать, сунуть голову в песок, притвориться, что тебя нет… Да она, может, и не вспомнит меня!».

Эрик гнал свой Бентли, пока не наступила ночь. Отель, в котором он остановился, был большим и старым. Кровать скрипела, мешая спать, а под свежей краской на стенах, можно было найти десятки предыдущих слоев и надписей. Странных надписей, непонятных. Таких же, как и мысли. Мысли в голове.

Эрик спустился в бар, напился, наутро сначала долго пытался вспомнить, где находится, затем, почему сбежал из города, увидел надписи на стенах, снова спустился в бар и снова напился…

4

Ко второй неделе запоя он полностью очистил от краски стену напротив окна. Старый номер говорил с ним, открывался ему, доверял мысли сотен людей, которые останавливались здесь прежде.

– Мы все потерялись, – шептали ему стены.

– Я сам потерялся, – шептал он им в ответ, прислушивался, ждал новых откровений, что-то записывал в свой блокнот, чтобы не забыть важных имен, когда они снова вернутся, вернутся в его тленный мир, в его жизнь праха и пепла… вернутся, чтобы спасти его… чтобы открыть истину… истину, которую не знает никто… никто из живых… только стены… эти старые, мудрые стены…

История пятьдесят четвертая (Народ и цезарь)

1

В ее глазах горел огонь, в ее сердце томилась сила, которой не смогла бы противостоять ни одна армия мира… Но все это было внутри, скрыто. На вид она была просто девушкой – хрупкой, молодой, беззащитной…

2

Старик услышал скрип кровати, поднял голову, увидел, как одевается дочь.

– Франческа! – негромко позвал он, чтобы не разбудить жену и остальных детей.

Девушка улыбнулась, опустила глаза, на щеках появился румянец – по крайней мере, старику показалось, что появился.

– Ну, хоть так! – беспомощно заворчал он, повернулся на бок, спиной к дочери, дождался, когда хлопнет входная дверь и закрыл глаза.

3

Улицы. Франческа скользила вдоль старых стен, сливаясь с тенью. Из таверн доносились пьяные голоса, кто-то затеял драку, прокатила карета, цокот копыт еще долго раздавался в ночи. Несколько раз Франческе приходилось останавливаться, выжидать. Кто-то вылил со второго этажа ночную вазу. Кто-то вскрикнул, заплакал. Где-то зазвенел женский смех. Снова застучали копыта лошадей. Факелов стало больше. Черная копоть, исходившая от них, извиваясь, поднималась в черное небо. Франческа остановилась возле массивной кованой двери и осторожно постучала.

4

Охранник открыл крохотное окошко, выглянул на улицу, смерил Франческу внимательным взглядом.

– Чего тебе? – спросил он.

Она назвала ему свое имя. Охранник фыркнул, поджал губы. Заскрежетали железные задвижки. Франческа опустила глаза, чтобы не встречаться взглядом с охранником.

– Так-то лучше! – проворчал он себе в усы, закрыл дверь, лениво, растягивая слова, объяснил, как пройти на кухню.

Франческа поблагодарила его, но глаз так и не подняла. Горящих дьявольским огнем глаз.

5

На кухне было жарко, бурлили котлы, пахло капустой, жареным мясом, кровью, свежими яблоками, выпечкой. Франческа долго стояла в дверях. Мимо нее сновали слуги. В банкетных залах все еще продолжались гулянья. Слышалась далекая музыка, голоса знати.

– Так это ты Франческа? – спросила ее молодая некрасивая служанка, которая прежде несколько раз проходила мимо нее, не обращая внимания.

Франческа кивнула.

– Следуй за мной, – велела служанка, стараясь придать своему голосу те же интонации, что слышала у господ.

6

Советник молчал, смотрел на Франческу и ждал, когда уйдет служанка. Молчала и Франческа. Огонь в глазах разгорался все сильнее. Огонь, который не видела служанка, но чувствовал советник. Холодный огонь, гневный. Огонь, который лучше держать внутри этих глаз.

– Пошла прочь! – отослал служанку советник, отчаявшись ждать, когда она уйдет сама.

Служанка спешно выскользнула в приоткрытую дверь, словно мышь из амбара. Советник кашлянул, поднялся из-за стола, велел Франческе закрыть дверь и только после этого провел ее в темный, узкий тоннель.

7

Каменные стены нависли по бокам. Свеча в руках советника дрожала. Франческа слышала его тяжелое дыхание, слышала мягкие, шуршащие шаги, обутых в кожаные сандалии ног.

– Как будешь возвращаться, не забудь взять свечу, – сказал Советник, когда впереди появился бледный прямоугольник двери.

Франческа кивнула, осталась одна, выждала несколько минут и неспешно открыла дверь.

8

Цезарь был нежен и опытен. Его любовь то затихала, то вспыхивала с новой силой. В промежутках он пил густое и красное, словно кровь вино и кормил Франческу виноградом, вглядывался в ее глаза, в пылающий в них огонь.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? – спрашивал он.

Франческа кивала. Живущий в ней демон кивал.

– И ты должна любить меня, – шептал цезарь, лаская губами ее шею. – Иначе вино станет кровью. Нашей кровью.

И они снова отдавались друг другу. И огонь в глазах демона угасал. Угасал до следующей встречи…

История пятьдесят пятая (Маленькие ценности)

1

Невада. Карсон-Сити. Бар в казино-отеле Бест Вестерн.

– Нет. Все. Хватит с тебя! – отказался наливать очередную стопку в долг бармен.

Хэнк крякнул, скривился, посмотрел, куда бы сплюнуть.

– Иди лучше проспись, пока есть где, – посоветовал ему бармен.

Хэнк снова крякнул, поманил его к себе.

– Думаешь, я не могу заработать себе на выпивку? – спросил он свистящим шепотом заядлого курильщика. – Смотри, – он бросил на стол старый, протертый чемодан, достал из него железную коробку, открыл скрипучую крышку, поманил к себе бармена.

– Ну, что у тебя тут? – бармен нахмурился, решив, что старик собирается ему что-то продать, заглянул в коробку, увидел серую тощую крысу и толстую жабу, выругался.

– Да ты совсем спятил?! – заорал он на Хэнка. – Убери сейчас же отсюда эту мерзость!

– Это не простая мерзость.

– Я сказал…

– Крыса играет на пианино, – просипел старик.

– На каком еще… – бармен снова заглянул в коробку, увидел игрушечное пианино.

– Нальешь мне выпить, если крысы начнет на нем играть? – спросил Хэнк.

– Да ты спятил!

– Нальешь или нет?

– Буду наливать до утра, если услышу, хотя бы один звук, а если нет…

Бармен не успел договорить. Старик щелкнул кривыми пальцами с желтыми ногтями. Тощая крыса подбежала к пианино, положила передние лапы на клавиши.

– Вранье! – выпучил глаза бармен, слыша простую мелодию тридцатых годов прошлого века, уставился в коробку. – Это что? Какой-то розыгрыш?

– Никаких розыгрышей! – старик постучал стопкой по столу, дождался, когда бармен нальет ему выпить. – Видит Бог, мы с этой крысой повидали мир!

– Не верю… – бармен запустил в коробку руку, прикоснулся к крысе. Музыка стихла, острые зубы впились в палец. – Твою мать!

– Никакого обмана! – расплылся в беззубой улыбке старик, огляделся, дожидаясь одобрительных кивков собравшихся у стойки людей. – Уговор есть уговор.

– Да, – бармен поставил на стол бутылку виски. – Вот, наливай сам. Если кончится, поставлю еще.

– Мне бы еще поесть, – старик снова огляделся. – Мне и моей старушке Бэтси.

– Это крыса твоя что ли?

– Жена, – старик тяжело вздохнул. – Она сейчас в номере, собирает вещи, говорит надо ехать в маленькие города. Там заработать проще, – он налил себе еще выпить, покрутил бутылку в руках, сунул ее в карман, начал прощаться с окружившими его посетителями.

– Заплачу за ужин, если скажешь, зачем нужна жаба! – сказал кто-то из толпы.

– Жаба-то… – протянул Хэнк, отыскал взглядом любопытного зрителя, щелкнул два раза кривыми пальцами.

Крыса вернулась за пианино, жаба выждала короткий проигрыш и начала подпевать в такт льющей мелодии. По толпе пробежал тихий шепот.

– С тебя ужин, – сказал старик любопытному зрителю. Толпа сжалась, окружила его.

– А ну, пошли вон отсюда! – неожиданно заорал на них бармен.

– Я вообще-то на ужин себе зарабатываю, – обиделся на него Хэнк.

– Будет тебе ужин.

– И выпивка до конца ночи.

– И выпивка…

2

Бэтси было шестьдесят три года. Она не набрала вес, но завяла, как выброшенный свадебный букет. Прожитая жизнь казалась долгой и скучной. Особенно с того дня, когда у них с Хэнком появилась волшебная коробка. А в том, что волшебная, Бэтси не сомневалась – ни одна крыса или жаба не может жить так долго. Да и все эти фокусы… Бэтси передернула плечами. «Не нужно было покупать этот дьявольский аттракцион! – гневно подумала она, вспоминая прежнего хозяина. – Да. Тогда он был для нас стариком. Теперь мы с Хэнком сами старики». Она прошлась по номеру, стараясь забрать с собой все, что удастся: халаты, мыло, зубную пасту, полотенца. Услышала, как открылась входная дверь, замерла с вазой в руках, которую собиралась убрать в походную сумку, увидела бармена, вздрогнула.

«А ведь когда-то она была, наверно, красавицей», – подумал бармен.

– Я просто хотела поменять цветы! – спешно сказала Бэтси, увидела Хэнка за широкими плечами бармена, успокоилась, но вазу забрать так и не решилась.

Следом за Хэнком и барменом азиат в белом халате вкатил в номер тележку с обедом. Бэтси бросила короткий взгляд на мужа, он опустил глаза к чемодану в своих руках, улыбнулся.

– Ну, хоть на обед заработали, – вздохнула Бэтси, снова посмотрела на бармена. – Вы ведь не выгонять нас пришли? У нас оплачено до утра.

– Нет. Не выгонять, – заверил ее бармен.

– Он хочет купить у нас коробку, – тихо сказал Хэнк.

– Что? – опешила Бэтси, хотя подобные мысли посещали ее уже давно. «Да и Хэнка, наверно, тоже», – подумала она.

– У меня есть десять тысяч, – осторожно сказал бармен, боясь, что удача может ускользнуть из рук. Он пока еще не придумал как, но был уверен, что сможет заработать на этой коробке большие деньги.

– Не думаю, что это возможно, – неуверенно сказала Бэтси, вспоминая прежнего хозяина коробки.

Она нахмурилась, посмотрела на Хэнка. Время словно повернуло вспять. Она и Хэнк. Молодые. Стоят в баре. Играет джаз-бэнд. Грязный старик клянчит у посетителей деньги на выпивку, останавливается возле молодой пары – Хэнк и Бэтси. Коробка в его руках появляется, словно из воздуха. Крыса играет, жаба поет. Хэнк тянется за кошельком. «Боюсь, что у меня не хватит денег, чтобы купить это чудо», – бормочет он. Старик забирает у него кошелек, не открывая, суете себе в карман. «Думаю, этого будет достаточно», – говорит он и ставит коробку на стол… После Хэнк и Бэтси долго спорили были это последние слова старика или же он говорил что-то еще. Что-то насчет продажи. Не продавать. Никогда не продавать. Или не дарить. Или как-то так… Но почему-то все это казалось очень важным.

– Ты помнишь, что говорил нам старик? – спросила Бэтси Хэнка, кусая губы и не в силах выкинуть из головы предложение бармена.

– Какой старик? – насторожился бармен.

Никто ему не ответил.

– Какой старик? – повторил он, но уже громче.

– Думаю, ничего страшного, – сказал Хэнк не то бармену, не то своей жене. – Думаю, настало время расстаться с этой коробкой.

3

Они поужинали и легли спать, уложив полученные от бармена деньги между собой, словно ребенка. Сон долго не приходил. Снова и снова вспоминался прежний хозяин проданной коробки. В груди копилось что-то холодное, недоброе.

– Там еще осталось виски? – спросила Бэтси Хэнка.

Он тут же вскочил с кровати, принес бутылку. Они выпили, полежали, выпили еще.

– Думаешь, старик ничего не говорил? – спросила Бэтси.

– Думаю, он просто хотел нас напугать, вот и все, – сказал Хэнк. – Помнишь, каким, он странным был?!

– Как мы сейчас, – подметила Бэтси, услышала, как выругался Хэнк, закрыла глаза.

Они не знали, когда заснули, не заметили. Сновидения были странными, громоздкими, несуразными. Иногда казалось, что в них есть смысл, иногда все перемешивалось, бросало в пустоту…

4

Они проснулись утром. Долго лежали, не решаясь открыть глаза. «Что-то не так. Что изменилось», – вертелись в голове мысли. Затем где-то далеко послышался щелчок пальцев. Открылась крышка коробки. Тощая крыса и жаба вскочили, забегали. Откуда-то сверху на них смотрел бармен. Смотрел на Бэтси и Хэнка, но видел лишь жабу и крысу.

– Играйте же! – велел он им. – Играйте, иначе выброшу на помойку!

Хэнк вздрогнул, повел носом, чувствуя одновременно и голод и страх.

– Играйте! – заорал бармен.

Хэнк подошел к пианино. Мотив, который он прежде слышал из этой коробки, был давно выучен наизусть. Крысиные лапы легли на клавиши. Бэтси услышала знакомый мотив, задрожала, решив, что ни за что не станет петь.

– Так мне оставить только крысу? – заорал на нее бармен, подхватил за заднюю лапу, вытащил из коробки, размахнулся.

Бэтси увидела открытое окно, в которое ее собирались бросить, и заквакала в такт звучащей музыки.

– Вот так-то лучше! – сказал бармен, опустил ее обратно в коробку.

Бэтси поджала под себя ноющую лапу, забилась в угол.

– Ну, все! Заткнитесь! – велел им бармен.

Хэнк-крыса подбежал к Бэтси-жабе. Высоко вверху задымилась сигарета в зубах бармена.

– Ну, как вам? – спросил он первого посетителя в баре.

– Очень забавно, – проскрипел старик.

Бэтси и Хэнк вздрогнули, узнав голос. Голос из прошлого. Голос прежнего владельца коробки, которая теперь стала их домом. Они запрокинули головы, увидели знакомого старика, которого, казалось, обошли все прожитые после их прежней встречи годы. Старик заглянул в коробку, улыбнулся жабе, затем тощей крысе.

– Думаю, я смогу хорошо на этом заработать, – сказал ему бармен.

– Возможно, возможно, – протянул старик. – Только… поверьте мне на слово… чтобы с вами не случалось, какие бы трудности не ложились на ваши плечи… не продавайте это чудо. Ни за что не продавайте…

История пятьдесят шестая (Мастер оригами)

Из ничего измыслили себе вы Бога, ужели диво, что он ныне стал ничем.

Ф. Ницше «Песнь Заратустры»

1

Белый лист. Пальцы мастера сгибают один край, другой, упираются в середину, выворачивают, снова сгибают…

В баре Нью-Йорка темно – прожектор освещает лишь стол с бумагами, да руки мастера в белых перчатках. Тишина. Лишь шуршит бумага, сгибается снова и снова. Фигура становится все более сложной, непонятной, затем, неожиданно, появляется клюв, крылья, хвост. Белый голубь замирает на ладони мастера. Несколько секунд публика смотрит, считая, что шоу закончено – кто-то начинает перешептываться, кто-то закуривает. Слышно, как у кого-то в стакане стучат кубики льда. Мастер накрывает голубя другой рукой. Пауза. Из-под ладони рвется на свободу молодой голубь, взлетает под потолок. В темноте слышно, как хлопают его крылья. И снова тишина. Свет гаснет.

2

Его звали Брайан Боуман – мастера оригами, и в последние годы он посетил почти все бары, где готовы были заплатить за его шоу. Ему было сорок три года. Виски схвачены сединой. Острые черты лица. Внимательные глаза. Тонкие пальцы. Ловкие руки фокусника.

– Так в чем секрет? – спросила его Стана Терлески, когда закончилось шоу.

– Нет, секрета, – улыбнулся Боуман.

– Да ладно тебе! Мы же давно друг друга знаем, скажи, где ты прячешь этого чертового голубя?

Боуман снисходительно улыбнулся. Девушка нравилась ему. Больше. Иногда ему даже начинало казаться, что он влюблен в нее. Влюблен по-настоящему, с первого взгляда, когда увидел ее впервые на своем шоу. Она сидела за столиком возле самой сцены – черные глаза, черные волосы, смуглая кожа.

– Ты из Румынии? – спросил ее Боуман, когда снова заметил ее на своем шоу. Бар был уже другой, да и часть города другая, но девушка пришла, словно специально хотела посмотреть на мастера.

– Как ты узнал, что я из Румынии? – спросила она.

Боуман пожал плечами.

– Мне нравится твое шоу, – сказал она.

– Я заметил.

Они замолчали. Бармен принес выпивку за счет заведения. В груди что-то трепетало – словно голубь из фокуса, взмахи крыльев которого были слышны в темноте во время выступления.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила его Стана.

– Чувствую что?

Вместо ответа девушка прижала сжатую в кулак руку к груди. Боуман смотрел на ее руку несколько секунд, затем осторожно кивнул.

3

Номер в отеле. Стана спит рядом. Сон уносит в Нью-Джерси, в частный дом, к семье. Дети встречают мастера. Жена стоит на ступенях, улыбается. И, кажется, что никогда не захочется уходить. Никогда не захочется ничего иного. Но стоит только побыть там неделю и мастер убеждал себя, что нужно ехать в Нью-Йорк, нужно давать новое представление, чтобы этот маленький оазис не знал нужды, не знал печалей… И там, в Нью-Йорке… Там всегда была Стана. По крайней мере, последний год. Год, который растянулся в десятилетие. Самый счастливый год из последних сорока.

Боуман открывает глаза, трогает Стану за плечо, ждет, когда она проснется и говорит, что должен рассказать ей что-то очень важное.

4

– Ты поговоришь с ней? – спрашивает Стана. – Со своей женой? Расскажешь о нас?

Боуман молчит. Они сидят в его машине. Ночь. Тихая улица Нью-Джерси. Дом семьи мастера.

– Это все другое, понимаешь? – спрашивает Боуман. – Это не ты.

– Так ты поговоришь с ней?

Боуман снова молчит, закуривает. Стана видит, как дрожат его руки.

– Тогда поехали отсюда! – сдается она. – Поехали в Нью-Йорк, ко мне.

Боуман вздрагивает. Зажигалка в его руках вспыхивает. Разгорается красный уголь сигареты. Он редко курит. Еще реже пьет. За последний год, который они были знакомы со Станой, он так и не сменил свой одеколон. И не было ни одного подарка, словно он и не знал, что любимому человеку можно что-то дарить. «Или же не любимому?» – подумала Стана, бросая косой взгляд в сторону дома на тихой улице.

5

Терпения хватило на три месяца. Сначала Стана убеждала себя, что ничего не изменилось, затем пыталась привыкнуть и, наконец, решила, что обязана взять инициативу в свои руки.

Такси долго кружило по Нью-Джерси, пока Стана не узнала дом Боумана. У самого мастера было выступление – Стана знала это, потому что у них была назначена встреча в Нью-Йорке.

– Вас подождать? – спросил таксист, словно знал все, что было в голове у Станы.

– Десять минут, если не выйду, уезжай, – она расплатилась, оставив двадцатку сверху.

Дом выглядел холодным, черным. Дом, в котором жила семья Боумана: жена, трое детей. Стана никогда не запоминала имен, да и не была уверена, что он называл их. Свет в доме горел лишь в гостиной. Стана поднялась на крыльцо. Жалюзи на окнах были закрыты. Стана попыталась отыскать щель, не смогла, подошла к входной двери, постучала. Никто не ответил. Постучала еще раз – снова тишина.

Стана отошла, окинула дом внимательным взглядом и вернулась в ожидавшее ее такси.

6

Бумажник Боумана пах старой кожей и деньгами. Внутри: пара кредиток, сотня одной бумажкой, мелочь.

– Фотографии нет, – прошептала Стана. «Если он действительно любит свою семью, то почему нет фотографии? – думала она, кусая губы, оглядывалась, смотрела на спящего Боумана. – А если нет и семьи?». Стана обыскала карманы пиджака, нашла ключ, осторожно оделась и выскользнула из номера.

7

Нью-Джерси. Дом Брайана Боумана. Дом, возле которого Стана бывала уже трижды, но еще ни разу не была так близка, чтобы попасть внутрь.

«А что если у него жена инвалид? Или еще что?» – думала стана, открывая дверь.

В доме было тихо, пахло одеколоном Боумана, бумагой, пыльными коврами.

«Нет. В таком доме не может жить женщина и трое детей», – решила Стана, заглянула на кухню, вздрогнула, увидев женщину на кухне, хотела убежать, но ноги предательски онемели. «Ладно, я ведь сюда все равно поговорить приехала», – сказала себе Стана, прошла на кухню, замерла.

Женщина. Фигура. Образ. Стана не знала, как это назвать, подошла чуть ближе, тронула бумажного человека. Работа была идеальной. Боуман превзошел сам себя, но… Стана, не моргая, смотрела на лицо женщины, о которой так много рассказывал ей Боуман.

«А дети?».

Стана покинула кухню. Нашла бумажного мальчика на лестнице, еще один сидел у телевизора. Девочка лет трех спала в кровати. Бумажная девочка.

Голова пошла кругом. Стана заставила себя дышать, борясь с тошнотой.

8

Боуман вернулся ближе к утру, открыл дверь, вошел в дом.

– Я дома! – услышала Стана его голос, затем шаги.

Мастер увидел собранные в гостиной бумажные фигуры, замер, глуповато улыбнулся, увидел Стану, вздрогнул.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Что я здесь делаю? – опешила она. – Что ты, черт возьми, здесь делал? Это что такое?!

Она толкнула бумажный манекен женщины. Манекен наклонился, начал падать. Боуман вскрикнул, метнулся вперед, поймал манекен на руки, наградил Стану гневным взглядом.

– Тебе лучше уйти, – прошипел он. – Уходи, я все улажу.

– Все уладишь?! – у нее по коже пробежал озноб. – Ты хоть понимаешь, что это… это… – она вздрогнула. – Ты ведь думаешь, что они живые, верно?

Боуман не ответил, взял на руки крохотную бумажную фигуру девочки.

– Что она здесь делает? – спросил он не то бумажную женщину, не то Стану. – Ей давно пора спать.

Он поднялся на второй этаж. Стана проводила его взглядом, повернулась, шагнула к двери, собираясь уйти, остановилась. В груди вспыхнул гнев. Бумажные фигуры застонали, закорчились. Стана рвала их, мяла, топтала ногами, затем, обессиленная, села на лестницу. В голове звенела пустота. Время замерло, притаилось, ожидая, когда вернется Боуман.

9

Мастер уложил бумажного ребенка в кровать, укрыл одеялом. Уходить не хотелось, поэтому он стоял в дверях какое-то время, затем выключил в детской свет. Думать ни о чем не хотелось. Да и мыслей не было. Он подошел к ведущей вниз лестнице. Увидел Стану. В памяти вспыхнуло что-то теплое, нежное, желанное, затем взгляд зацепился за обрывки бумаги на полу. Сердце сжалось.

– Нет! – прошептал Боуман, сбегая с лестницы, бросил на Стану безумный взгляд, упал на колени, возле разорванных фантазий.

– Это всего лишь бумага, – тихо сказала ему Стана.

Он не ответил.

– Да посмотри же! – ей захотелось ударить его, привести в чувство.

– Не трогай меня! – заорал на нее Боуман. По его щекам катились слезы, вены на лбу вздулись.

– Ты действительно спятил, – прошептала Стана не столько ему, сколько себе.

Боуман не услышал ее, ползал по полу и собирал обрывки, прижимал к груди, обещал им, что все исправит, просил у них прощения.

Где-то далеко хлопнула входная дверь, но Боуман не заметил этого.

С неба падали редкие снежинки. Ночная улица была безлюдна, лишь изредка проезжали машины. Стана обернулась, бросила взгляд на черный дом, увидела краем глаза желтое такси и спешно махнула рукой…

История пятьдесят седьмая (Отрок)

1

Рубен не хотел ехать в это путешествие, не нуждался в нем. Особенно с родителями. Чужая страна, чужой континент, чужие люди, земли, пейзажи. Только седой отец знакомый, да мать, которая все еще считает, что ей чуть за сорок.

Рубен вышел из выложенного природными камнями дома, завернул за угол, закурил сигарету, чтобы не видели родители, отослал оставшемуся далеко отсюда другу смс, не получил ответа и почувствовал себя совсем одиноким.

– Лучше бы остались дома, – заворчал он, – там хоть море, пляжи и люди, а что здесь?

– Здесь водопады, – услышал он мужской голос, вздрогнул, выбросил сигарету, увидел проводника Данко, насторожился. – Поздний ребенок? – спросил его проводник почти без акцента.

Рубен попытался прикинуть, сколько ему лет. Тридцать? Сорок?

– Поздним детям всегда сложно, – продолжил проводник. – Даже здесь.

Он указал на дымящуюся у ног Рубена сигарету.

– Можешь поднять.

Рубен покачал головой. Проводник прищурился, рассмеялся, ушел.

– Странный какой-то, – пробормотал Рубен, чувствуя себя еще более одиноким, чем прежде.

2

Тропа извивалась, поднималась в горы. Отец вырядился в шорты и нацепил на голову шляпу, как у Индианы Джонса. На матери был спортивный костюм, предательски подчеркивающий ее полноту. Впереди в голубых джинсах и черной майке шел Данко. Рубен был замыкающим. С боков нависали зеленые листья, ветви тянулись к лицу. Иногда откуда-то сверху срывались мелкие камни, сыпались под ноги. Где-то впереди шумел водопад. Данко развлекал стариков, рассказами о местной природе.

– Повеситься можно! – пробормотал Рубен.

Тропинка нырнула в кустистые заросли, вывела туристов на поляну, разрезанную горной рекой. Голос проводника стих. Рубен услышал, как охнула мать, увидел девушку на краю водопада. Вытянувшись в струну, она готовилась прыгнуть вниз. Одежды на ней не было. Черные густые волосы, доставали до ягодиц. Рубен замер. Девушка обернулась, встретилась с ним взглядом, улыбнулась и прыгнула. Мать Рубена снова охнула. Сердце екнуло, заставив Рубена подбежать к краю скалы, спешно отшатнуться назад и уже осторожно посмотреть на бездну внизу.

– Надеюсь, с ней все будет в порядке, – сказал за спиной отец.

– И часто у вас такое встречается? – спросила проводника мать.

Рубен прищурился, пытаясь разглядеть девушку далеко внизу, но так и не смог.

3

Ночь. Сон не спешил приходить. Перед глазами снова и снова мелькала обнаженная девушка у водопада. Ее тело, лицо, взгляд. В животе разгоралось что-то волнительное, пьянящее.

Рубен поднялся с кровати, открыл окно. Чистый воздух был холодным. Черное небо высоким. Рубен выкурил сигарету. Кто-то прошел по улице, следом пробежала собака. Рубен вернулся в кровать. Хотелось выбраться из окна и вернуться к водопаду.

– Завтра, – тихо сказал Рубен, снова отпуская воображение, позволяя ему бежать назад, в горы, к девушке с черными, горящими россыпью звезд глазами.

4

Данко долго упрямился, но затем, все-таки согласился отвести Рубена к водопаду.

– Понравилась девушка? – спросил он.

– Ты знаешь, кто она?

– Нет.

– Значит, и говорить не о чем, – Рубен мечтательно прикрыл глаза. – А ты знаешь, как пройти вниз водопада, к месту, куда она прыгнула?

– Сомневаюсь, что туда так же просто добраться как к водопаду.

– Но ведь можно…

Какое-то время они молчали.

– У тебя девушки никогда не было раньше? – спросил Данко.

– Была, – соврал Рубен.

– Если бы была, то не шел бы сейчас черт знает куда.

– Вот как раз бы и шел.

– Нет. Не шел. В деревне девок красивых не меньше.

– Может, мне эта нужна.

Рубен поморщился, услышав смех Данко, увидел знакомую поляну, замер, даже перестал дышать, увидев девушку. Она стояла на краю поляны, неспешно стягивая одежду.

– Подожди, – цыкнул на проводника Рубен. – Не выходи.

Сердце забилось в груди. В голове, казалось, вспыхнул огонь.

– Иди и познакомься! – шепнул Данко.

– Сам знаю, что делать!

Рубен сделал шаг вперед на нетвердых ногах. Неестественно громко хрустнула сломавшаяся сухая ветка. Девушка обернулась. Глаза ее сверкнули тысячью звезд, тело вытянулась в струну.

– Постой! – крикнул ей Рубен, вспоминая пропасть, в которую падала река.

Девушка оттолкнулась от скалы, зависла на мгновение и полетела вниз. Рубен подбежал к водопаду. Внизу было ничего не видно, но высота уже на казалась такой огромной. Он поднял оставленную девушкой одежду.

– Лучше оставь здесь, – сказал ему Данко. – Если, конечно, не хочешь, чтобы эта чокнутая шла домой голая.

– А ты думаешь, она вернется?

Данко пожал плечами.

5

По дороге назад Рубен старательно запоминал дорогу.

– Завтра пойдешь без меня? – угадал его мысли Данко.

– Может, и пойду, – насупился Рубен.

Вечером он ушел в свою комнату раньше обычного, не став слушать обещания отца, наконец-то, купить машину.

– Тебе какая больше нравится? Спортивная? – отец заговорщически подмигнул сыну. – И конечно, чтобы заднее сиденье побольше было…

– Папа! – Рубен покраснел, вскочил на ноги.

Мать натянуто рассмеялась, пытаясь свести все в шутку. Рубен закрылся в своей комнате, хлопнув дверью.

6

Ночью он почти не спал, а если и спал, то видел девушку у водопада. Девушку, которая улыбалась ему, манила его.

С трудом дождавшись утра и запихнув в себя завтрак, без которого мать не желала его никуда отпускать, Рубен ушел.

– Не заблудись! – заботливо сказала ему мать.

– В этой деревне не заблудишься, – сказал ей Данко и начал рассказывать, куда можно будет еще сходить после обеда.

7

Девушка пришла ближе к полудню, огляделась, убедилась, что никого нет, зачерпнула из бурлящей реки ладонями воду, умылась, неспешно начала раздеваться. Рубен заставил себя выйти из убежища, замер. Их разделяла поляна. Девушка почувствовала на себе взгляд, обернулась. Страха не было. Наоборот – интерес. Рубен понимал, что обязан что-то сказать, но не знал с чего начать. Девушка улыбнулась ему. Голос у нее был звонкий, быстрый. Чужой язык лился, словно песня, которую не понимал Рубен, но это очаровывало его еще сильнее. Он улыбнулся, осторожно сделал шаг вперед. Девушка неожиданно попятилась, подошла к краю водопада.

– Нет. Не уходи! – попросил ее Рубен.

Она снова улыбнулась, что-то сказала, резко развернулась и полетела вниз.

– Нет! – крикнул разочарованно Рубен.

Сердце замерло, снова забилось. «Она звала меня», – сказал он себе, вспоминая ее слова, которые начали казаться знакомыми. «Она точно звала меня!». Он подошел к краю скалы. Расстояние до реки внизу стало еще меньше. Теперь он уже видел круги на воде, видел, как выныривает девушка, выбирается на берег, смотрит на него снизу, улыбается.

– Если прыгнула она, то и я смогу, – сказал Рубен.

Где-то за спиной послышались голоса. Обида на Данко, который выдал его увлечение, вспыхнула и угасла. Осталось лишь желание прыгнуть, оказаться внизу.

– Я смогу, – Рубен еще раз глянул вниз – расстояние снова сократилось. – Да любой сможет!

Он разбежался, оттолкнулся от края скалы и полетел вниз…

История пятьдесят восьмая (Дом у черного озера)

1

Сначала идея с покупкой дома за городом казалась неплохой, даже больше – чистый воздух, простор, собственная игровая площадка для детей, но потом… потом все стало плохо. Медленно, неспешно. Сначала старик-смотритель в домике для гостей, затем его рассказы о черном озере на краю участка… Сейчас, дожидаясь агента, чтобы поговорить с ним о продаже дома, Жаклин спрашивала себя: увидела бы она, что озеро черное, как ночь, если бы старик-смотритель не рассказал ей об этом? Наверное, нет. Жаклин поежилась. То ли из-за того, что пыталась продать дом за спиной мужа, то ли потому, что оставила близнецов со стариком-смотритель. Две девочки, белые, как одуванчики, доверчиво вошли в старый дом для гостей, забрались на колени старика, взяли предложенные конфеты. Жаклин помялась на пороге.

– С ними все будет в порядке, – пообещал старик.

И вот теперь Жаклин была у агента. Конечно, муж рано или поздно узнает, что дом выставлен на продажу, но это уже не главное.

Что-то недоброе зародилось в груди, начало разрастаться. «Дом, чертов дом у черного озера!» Жаклин поднялась, посмотрела на закрытую дверь в офис Пирса Шермана, снова набрала его номер.

– Буду через четверть часа! – пообещал он и покрыл на чем свет стоит местные пробки.

2

Жаклин вышла в отведенное для курения помещение, достала сигарету. Дурная привычка вернулась сразу, как только настали дурные времена. Сначала у Холли обнаружилась астма, затем оказалось, что продать квартиру и купить за городом дом не так просто, как казалось, затем, когда дом нашелся, нужно снова его продавать…

Жаклин выругалась, чиркнула зажигалкой, прикурила. «Знал ли Пирс Шерман о том, почему этот дом стоил так дешево?» – подумала она и снова выругалась. Нет. Агент здесь ни при чем. Он всего лишь делает свою работу. Она должна была понять все сама, почувствовать. С первого взгляда. С первого вздоха… Но дом обманул ее. Притворился безобидным, тихим, уютным. Обманул ее и казавшийся после тесноты мегаполиса земельный участок. И сад. Особенно сад. Заброшенный, но Жаклин планировала его оживить. Да и смотритель был не так плох, как ей показалось на первый взгляд. Беззубый старик оказался умелым работником и заботливым дедом для двойняшек.

3

Переезд был запланирован на конец лета, но покупатель на квартиру в мегаполисе нашелся намного раньше. Снова постарался Пирс Шерман. Агент вообще казался настоящим волшебником, вот только с советом выбора фирмы, чтобы перевести в новый дом старые вещи, немного сплоховал. Один из трех грузовиков «Трансид» где-то затерялся, и семье Гросс пришлось несколько дней спать на тех кроватях, которые были в доме. Однако старые кровати оказались на редкость удобными, и когда третья машины, посланная по ошибке в Филадельфию, вернулась, Марк и Жаклин, решили, что супружеским ложем оставят то, которое уже было в доме. Свою же кровать было решено поставить в комнату для гостей. Так же, как было решено оставить на работе старика-смотрителя. Несколько раз они даже приглашали его за общий стол, но он выглядел за обедом таким зажатым, что Марк решил, что ему будет лучше питаться отдельно.

– Да, пожалуй, так оно действительно будет лучше, – согласился старик.

Жаклин и Марк стояли на пороге его дома, вернее их дома, но они, неосознанно считали его домом старика. Девочки-близняшки бегали по поляне, пытаясь поймать сочком бабочек. Бабочек было много, а сочок один, поэтому они больше спорили между собой, чем ловили, но это, кажется, забавляло их еще сильнее.

– Очень милые дети, – сказал старик, глядя на девочек, поджал губы и посоветовал Жаклин и Марку не пускать их на восточную часть участка. – Там есть озеро… – сказал он. – Не случилось бы какой беды… – опустив глаза, он сам смутился своих мыслей.

– Нет. Нет! – спешно сказала Жаклин. – Вы все правильно сделали.

Она заставила себя улыбнуться.

– А я и не знал, что у нас есть озеро, – неловко заметил Марк. – Наш агент ничего не говорил… – он увидел, как поморщился старик и замолчал.

– Хочешь, сходить посмотреть? – спросила его Жаклин, после обеда.

Марк кивнул.

4

Пара высоких деревьев были старыми и скрипели, когда их раскачивал ветер. Трава пригибалась. Птицы не пели. Ветер испортил Жаклин прическу. Но озеро… Озеро, было неподвижным. Черное озеро. Четверть часа Жаклин и Марк стояли на берегу, вглядываясь растерянно в черную воду, затем вернулись к старику.

– Вы чего такие бледные? – спросил он добродушно. – Призрака увидели? – нахмурился, поджал губы. – Были на озере?

– Какого черта оно черное? – спросил его Марк.

– Какого черта? – старик нахмурился еще сильнее, заглянул в свой дом. – Может быть, заварить вам чай?

Марк и Жаклин переглянулись.

– Я бы лучше выпил, но и от чая не откажусь, – сказал Марк.

Они прошли в дом старика, впервые оказавшись дальше порога.

– Садитесь на диван, – сказал им смотритель.

На кухне загремела посуда. Запахло шиповником, корицей, малиной… Затем, когда старик вернулся с тремя чашками чая, запахло страхом.

5

История казалась неправдоподобной, но заняла в мыслях свое место и вместо того, чтобы со временем отходить на второй план, оккупировала в голове все больше и больше места. Жаклин даже начали сниться сны о людях, которые утонули в этом озере. Десятки незнакомцев стояли, заглядывая в озеро, затем делали шаг вперед, еще один и еще. «Сколько же их было? – пыталась вспомнить рассказ старика Жаклин. – Двенадцать? Пятнадцать?». Ей подумалось, что случилось бы с ней и Марком, если они простояли на берегу чуть дольше. «То же бы решили утопиться?» У Жаклин даже появилось желание доказать себе, что рассказ старика это всего лишь легенда, суеверный страх. Она выбрала удобный момент, отправилась к озеру. Небо было голубым, но не отражалось от черной поверхности…. Не отражалась от озера и ночь… Жаклин вздрогнула, услышав голос Марка.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он, направляя луч фонаря ей в лицо, затем на озеро.

– Не смотри! – крикнула ему Жаклин, ударила по руке с фонарем. Свет погас. – Пожалуйста…

6

На следующий день Жаклин закурила – даже не сразу поняла, что купила в магазине пачку сигарет, села в машину, содрала слюду, вытащила сигарету и прикурила. Синий дым заполнил салон. Жаклин думала, жадно затягиваясь. Снова и снова. Лишь когда сигарета сгорела до фильтра, Жаклин вспомнила, что не курила последние четыре года, выбросила в окно окурок, выкинула пачку, но уже на следующий день купила новую.

Марк встретил вернувшуюся привычку молча.

– Нужно сделать забор, – сказала Жаклин. – Вокруг озера.

Марк долго смотрел ей в глаза, затем кивнул.

7

Рабочие приехали, оживив начинавшую казаться мертвой тишину дома.

– Ох, и мусора они за собой оставят! – охал старик-смотритель.

Жаклин смотрела на него и думала только о людях, которые утонули в озере, но которых так и не удалось достать.

– У него, правда, нет дна? – спросила старика Жаклин.

– У кого? – опешил он.

– У озера.

– Ах, у озера… – старик помрачнел.

Где-то далеко застучали молотки рабочих. Жаклин вернулась в дом, закрыла окна. Спустя несколько часов к стуку молотков добавились далекие голоса. Рабочие звали кого-то по имени. Жаклин взяла близнецов и перешла в другую комнату, где ничего было не слышно.

Ближе к вечеру вернулся Марк и принял работу.

– Что они сказали? – спросила его Жаклин.

– Сказали, что забор закончен, – Марк натянуто рассмеялся.

– Я про озеро.

– Да ничего не сказали, – пожал плечами Марк.

8

Ночью Жаклин приснилось, как один из рабочих тонет в озере. Она не видела его лица – лишь синий комбинезон, но и этого было достаточно.

Все утро Жаклин провела на крыльце. Сигареты кончились. Она позвонила Марку, поругалась, сама не особенно уловив причину. Дождалась вечера, взяла машину, отправилась в магазин за сигаретами, долго стояла на стоянке и курила, стараясь не думать ни о чем, но думала о доме и черном озере. Вернулась она поздним вечером. Дети и муж спали. Жаклин не стала его будить и легла в комнате для гостей, но так и не смогла заснуть до утра.

9

Брешь в заборе. Жаклин не знала, откуда пришла ей в голову эта мысль, но не сомневалась, что сможет найти способ пробраться к озеру. «А если я смогу пробраться, значит, проберутся и дети», – думала Жаклин.

Она выбрала удобный момент и решила проверить свою догадку. С детьми сидел Марк, поэтому она могла не волноваться за близнецов, могла сосредоточиться на своих подозрениях. Подозрениях, которые оправдались. Жаклин потратила более двух часов, но все-таки нашла брешь. Прикрытая жимолостью тропинка вела к забору, ныряла под него и уходила дальше, к озеру. Брешь была небольшой, но словно специально сделана на такой высоте, чтобы ребенку было можно пройти в полный рост. Тропинка вела к самому озеру. И там, у озера, Жаклин нашла детские игрушки. Она не знала, как, но ее дети играли здесь, играли довольно часто.

10

– Мы должны уехать отсюда, – сказала Жаклин, вернувшись в дом.

Марк долго слушал ее рассказ об озере, затем осторожно кивнул. Жаклин облегченно выдохнула, пошла собирать вещи.

– И где ты хочешь, чтобы мы остановились? – спросил Марк, не собираясь подниматься с дивана. На коленях у него сидели девочки-близнецы. – Хочешь, чтобы они жили в отеле? – он указал глазами на детей, встретился взглядом с женой, покачал головой.

– Так это значит, нет? – спросила она. – Значит, ты хочешь остаться в этом доме?

– Я и дети останемся, – Марк выдержал тяжелый взгляд жены. – А ты можешь ехать в отель, – в его глазах колыхнулась черная рябь озера. – Одна.

– Вот значит, как… – Жаклин поборола дрожь. – Но… – ей снова показалось, что в глазах мужа блеснуло черное озеро.

Страх заставил поджать губы, выйти на улицу. Трясущимися руками Жаклин прикурила сигарету, закрыла глаза, заставляя себя успокоиться. «Нужно продать этот дом, – пришла в голову спасительная мысль. – Встретиться с Шерманом и попросить помощи. Он наш друг. Он найдет выход».

11

Агент Пирс Шерман выслушал ее рассказ о доме, о старике-смотрителе, о черном озере нахмурился, достал сигарету, но прикуривать так и не стал.

– Почему, черт возьми, ты не рассказал нам историю этого дома?! – накинулась на него Жаклин. – Ты же наш друг!

– Я не знал, про озеро, – растерянно уставился на нее Пирс. – Согласен, у этого дома есть своя история, но… – он всплеснул руками. – Жаклин, я клянусь, в этой истории нет никакого озера. Господи, да я даже не знаю, откуда взялся там старик-смотритель, который рассказал вам все это!

– Что значит, не знаешь?

Пирс снова всплеснул руками, наконец-то, закурил.

– Все что мне известно, так это то, что в тридцатых годах хозяин этого дома сошел с ума, застрелил жену и детей и повесился в доме для гостей. Все. Но ведь это было черт знает сколько лет назад!

Он засуетился, открывая шкафы, бросил на стол папку.

– Вот, посмотри сама, – он протянул Жаклин ксерокопию газетной статьи. – Думаешь, я не проверил дом, перед тем, как продать его вам? – с обидой заговорил Пирс, но Жаклин не ответила. С фотографии, под заголовком об убийстве, на нее смотрел безумными глазами старик-смотритель.

12

Дорога показалась вечностью. Раза с пятого Жаклин дозвонилась до Марка, но так и не смогла объяснить ему, что происходит.

– Вот, – она передала телефон Пирсу. – Скажи ты ему.

Пирс бросил пару бессмысленных фраз, отключился.

– Какого черта ты сделал? – зашипела на него Жаклин.

Он не ответил, снизил скорость.

– Я не спятила! – сказала Жаклин. – Не спятила! Слышишь?

13

Дом выглядел заброшенным, опустевшим, незнакомым. Марк остановил машину, огляделся. Жены нигде не было. Ни жены, ни детей, ни старика. Марк заглянул в машину Пирса Шермана – никого. Зашел в дом – тишина, запах плесени, словно он попал не то в будущее, не то в прошлое.

– Жаклин! – закричал Марк, выходя на улицу, прислушался – без ответа.

Взгляд зацепился за покосившийся домик старика-смотрителя с провалившейся крышей. Сад, который оживила Жаклин, снова выглядел заброшенным.

– Да, что, черт возьми, происходит?!

Марк заметил сквозь проплешину леса новый забор, отыскал в нем брешь, о которой рассказывала Жаклин. Тропинка привела его к озеру. Жаклин сидела на земле. В руках у нее была тряпичная кукла одной из близняшек. Пирс стоял рядом. Что-то тяжелое заполнило Марку грудь.

– Жаклин? – тихо позвал он. – Где дети, Жаклин?

Она подняла на него большие сухие глаза, долго смотрела, но так ничего и не сказала. Марк посмотрел на Пирса. Агент пожал плечами, отвернулся.

– Она что-то говорила об озере…

Марк подошел к нему, хотел спросить о детях, но так и не смог.

– Надо, наверно, позвонить в неотложку или еще куда-нибудь, – тихо сказал Пирс.

Марк кивнул. Пирс кивнул в ответ, достал телефон и, отойдя в сторону, начал набирать номер…

История пятьдесят девятая (Хроники)

1961 год – первый полет человека в космос (ракета-носитель – Восток; стартовая площадка – Байконур, Россия; число членов экипажа – 1 человек).

1969 год – первая высадка человека на луне (ракета-носитель – Сатурн; стартовая площадка – Флорида, США; число членов экипажа – 3 человека).

2043 год – первый пилотируемый человеком полет на Марс (ракета-носитель Аврора; стартовая площадка Гановер, Германия; число членов экипажа 4).

2118 год – первый пилотируемый человеком полет за пределы Солнечной системы (ракета-носитель Гринвич; стартовая площадка – Серес, КНР; число членов экипажа – 2).

2342 год – обнаружена первая пригодная для жизни планета – Ортис (беспилотный спутник – Язон; стартовая площадка – Спайс, Северная Америка).

2360 год – запуск первого беспилотного межзвездного корабля (название корабля – Элегия; стартовая площадка – Хайвэй, околоземная орбита).

2370 год – первый запуск беспилотного корабля Элегия 2 к планете Ортис.

2380 год – завершение строительства первой роботонизированной колонии на планете Ортис.

2382 год – заселение водной поверхности планеты Ортис простейшими одноклеточными организмами.

2743 год – создание пригодной для жизни человека атмосферы на планете Ортис.

3023 год – начало долгосрочной миссии «Ковчег» – заселение планеты Ортис живыми существами планеты Земля.

3142 год – окончание миссии «Ковчег».

3143 год – начало долгосрочного проекта «Пилигрим» – создание новых межзвездных кораблей, способных доставить на планету Ортис людей Земли.

3172 год – закрытие проекта «Пилигрим» – проект завершен неудачей.

3212 год – начало проекта «Ортис». Цель проекта наблюдение за планетой и ее развитием.

3421 год – завершение проекта «Ортис».

8542 год – создание первого межзвездного корабля «Пегас», способного доставить на планету Ортис людей.

8550 год – первая экспедиция на планету Ортис (корабль – Пегас, число членов экипажа – 5)

8555 год – первый шаг человека на поверхность планеты Ортис. Первый выход на связь.

8555 год – потеря связи с межзвездным кораблем Пегас и высадившейся на планету Ортис экспедицией.

8556 год – начало создания первой спасательной экспедиции на планету Ортис. Строительство нового корабля Пегас-2.

8558 год – проект Пегас-2 заморожен.

12342 год – обнаружен первый радиосигнал на планете Ортис.

12350 год – начало проекта «Морзе» – запуск искусственного спутника к планете Ортис.

12360 год – закрытие проекта «Морзе» – потеря связи со спутником.

13008 год – начало создания межзвездного корабля Пегас-4.

13012 год – проект Пегас-4 закрыт.

15043 год – создание межзвездного корабля Арт-3.

15044 год – коммерческая экспедиция на планету Ортис. (Число членов экипажа – 18).

15045 год – выход корабля Арт-3 на орбиту планеты Ортис.

15045 год – потеря связи с кораблем Арт-3.

15046 год – потеря связи со всеми спутниками в пределах солнечной системы планеты Ортис.

15072 год – провал беспилотной миссии на планету Ортис с целью создания роботонизированного лагеря на поверхности планеты.

15112 год – потеря связи с грузовым кораблем Ларгус-16.

15114 год – начало создания первого боевого межзвездного корабля Зевс.

15127 год – отправка корабля Зевс к планете Ортис.

15128 год – потеря связи с боевым кораблем Зевс на границе солнечной системы планеты Ортис.

15128 год – потеря связи с грузовыми межзвездными кораблями Сплит, Рохмус и Z-18.

15128 год – начало создания межзвездного боевого коробя Зевс-2.

15129 год – потеря связи с грузовыми кораблями Сплит-3, Z-19, QW-4.

15132 год – зафиксирован запуск 18 межзвездных боевых ракет с планеты Ортис.

15133 год – 6 из 18 ракет уничтожены на границе солнечной системы планеты Земля.

23140 год (1981 год новой эры) – первый запуск искусственного спутника Земли и открытие программы поиска внеземных цивилизаций…

История шестидесятая (Море)

1

Море. Штиль. Белый диск солнца. Человек в спасательной лодке. Жара. Белая соль на одежде. Жажда. Глаза слипаются. Мысли путаются в голове. Невозможно вспомнить, сколько уже прошло дней с момента крушения – время вытянулась в бесконечную прямую. Минута? Вечность? Смена суток?

Соленые воды плещутся о борт желтой резиновой лодки. Человек лежит на спине, смотрит в небо. Белое солнце обжигает глаза, выдавливает слезы – такие же соленые, как и вода за бортом.

– Ты все видишь, правда? – спрашивает человек солнце.

Белый лик молчит.

– Ты все знаешь, – продолжает человек.

Сухие растрескавшиеся губы начинают кровоточить. Он чувствует металлический привкус во рту.

– И тебе плевать, – говорит человек солнцу. – Плевать на меня, на всех!

Он улыбается, и на мгновение ему кажется, что солнце улыбается в ответ.

– Да. Я так и думал, – кивает человек.

2

Всплеск. Дельфин выбивает хвостом сноп жемчужных брызг, кружит возле лодки.

– Хочешь подружиться? – спрашивает его человек.

Дельфин смотрит на него, кивает, снова выбивает сноп брызг.

– Видел? – спрашивает человек белое солнце. – Не то, что ты!

Он протягивает руку, трогает дельфина, называет его другом, снова смотрит на солнце – далекое нереальное солнце. Жаркое солнце, раскаленное.

– Ненавижу тебя! – кричит ему человек, смотрит на дельфина. – Ты ведь понимаешь меня?

Дельфин кивает, уплывает далеко вперед, возвращается, долго плывет рядом.

– Друг, – шепчет ему человек. – Настоящий друг.

3

Дождь. Редкие капли падают с неба. Человек чувствует их на своем лице, открывает глаза, жадно ловит открытым ртом.

– Издеваешься, да? – кричит он солнцу, которое все чаще прячется от него за синими тучами. – Любишь издеваться?!

Дождь усиливается, прогоняет дельфина.

– Он вернется! – обещает солнцу человек, но солнца уже не видно.

Пунцовые тучи начинают метаться по небу. На дне лодки скапливается вода. Человек падает на колени, пытается напиться. Кричит что-то, не особенно понимая, что происходит. Воды в лодке становится все больше. Человек пытается ее вычерпывать руками, проклинает небо, зовет дельфина, плачет, отчаивается, клянется в чем-то кому-то…

4

Утро. Штиль. Спасательный жилет помогает держаться на воде. Лодка утонула. Сознание ясное и чистое. Человек смотрит вдаль. Страха нет. Ничего нет. Лишь бесконечная водная гладь кругом. Все остальное осталось где-то ночью, утонуло вместе с лодкой во время шторма.

5

Плавник. Острый, черный.

– Нет, – человек недоверчиво вглядывается вдаль.

Казалось, что хуже уже не может быть. Казалось, что больше вообще уже ничего не будет. Казалось, что всю оставшуюся жизнь придется плыть и плыть, пока не придет медленная безболезненная смерть.

– Только не так! – шепчет человек, видя, как приближается к нему акула. – Только не так!

Он оглядывается, пытаясь найти выход, видит далекий корабль. Былые паруса. Киль разрезает море.

– Нет, – шепчет человек. – Так не бывает! Я просто схожу с ума. У меня видения…

Он оборачивается, надеясь, что акулы уже нет за спиной. Но акула по-прежнему плывет к нему, плывет за добычей. И плывет корабль. Плывет, чтобы спасти его. Люди на борту что-то кричат ему, махают раками.

– А если это на самом деле?

Человек плывет к кораблю, оглядывается, видит акулу.

– Помогите! – кричит он людям на корабле.

Белое солнце молча наблюдает за ним с синего неба.

Акула? Корабль?

Безумие? Реальность?

– Помогите! – снова кричит человек, но уже обращаясь не только к людям на корабле, но и ко всему миру, ко всему человечеству. – Помогите кто-нибудь!

И нет уже ничего кроме этого крика. И можно только плыть. Плыть вперед. Плыть, пока есть силы…

История шестьдесят первая (Плата за время)

1

Это был коммерческий проект. С самого первого вздоха он пах деньгами. С первого чертежа, с первого финансового плана. Даже первые эксперименты и те были уже заранее спланированы. Остров в Тихом океане, лаборатория.

Тебби Маршал видела, как растерт маленькая империя. Империя денег, жизни, времени. Иногда работники Тайм Инк шутили о том, сколько им лет на самом деле – время на острове удавалось замедлить, почти остановить. В газетах кричали протесты и обещания апокалипсиса, но Тебби никогда не читала газет. Лишь вначале, когда гордилась удачами, а потом… Потом вся жизнь стала другой. Особенно после того, как на острове начал строиться медицинский комплекс и появился первый пациент – девочка. Ей было четырнадцать лет. Смерть уже стояла в изголовье ее кровати, но на острове удалось дать девочке еще один шанс. Ее болезнь замерла, остановилась, перестала прогрессировать. Девочка была рекламным проектом – бесплатным вложением, за которым потянулись старики миллионеры.

– Лекарство молодости, – говорили они, но Тебби почему-то всегда казалось, что это почти одно и то же, что пытаться бежать на самолете от наступления ночи – задача вполне возможная, но глупая и ненужная. Считала так до тех пор, пока собственным родителям не потребовалась помощь, не потребовалось благословление Тайм Инк.

2

Тебби проверила наличие на острове свободных мест, подала заявление. Заявление директору Таим Инк, заявление на получения кредита для покрытия недостающих платежей. Платежи перекрыли прибыль на ближайшие два десятка лет.

– Вам сорок два года, – сказал работник в банке. – Думаете, вам удастся сохранить работу в Тайм Инк на ближайшие двадцать лет?

– Возможно.

– А личная жизнь? У вас есть дети, муж, человек, с которым вы имеете длительные связи.

– Нет.

– Значит, вы одна.

– Я и мои родители.

Работник кредитного отдела долго и задумчиво кивал, затем поставил печать с отказом.

3

Встреча с директором Тайм Инк так же не дала никаких результатов. Родители умирали. Медленно, словно угли в жаровне, после того, как закончилась вечеринка – все уже разошлись, а внутри все еще продолжают светиться красные точки. Так же светились и глаза родителей. Светились, угасая. Сначала отца. Затем матери. А все, чего смогла добиться Тебби – взять отпуск на время их болезни. Сама не зная зачем, она продолжала показывать им брошюры об острове и все еще обещала отправить их туда. Они уже не говорили, не двигались, а она все еще продолжала обещать и лелеять надежду – не для них, для себя…

Затем наступило время слез. Все что не было выплакано прежде, вылилось из глаз за несколько дней. Несколько долгих дней, за которые, казалось, умер весь мир.

4

Первый новый рабочий день. Лодка доставила Тебби на остров. Пара коллег, которые сидели рядом с ней шутили, что если продолжать работать здесь до пенсии, то через тридцать пять лет им будет не шестьдесят, а едва около сорока.

– Значит, и на пенсию идти не придется! – оживился один из них и начал искать коэффициент, благодаря которому можно вычислить средний возраст работников Тайм Инк и новый пенсионный возраст.

Тебби отошла от них. За бортом плескались голубые воды. На горизонте океан сливался с небом. Тебби сжала поручни так сильно, что побелели костяшки пальцев, заломило суставы. Перед глазами поплыли жители острова. Перед глазами поплыли все те, кто остался вне острова. Гнев закипел, забурлил, полился через край беспомощными слезами.

Или же нет?

Тебби замерла. Идея была странной и немного пугала. Никогда прежде она не желала никому смерти, никогда прежде не чувствовала этой черной, съедающей зависти.

«Нужно лишь дождаться удобного момента», – решила Тебби, представляя, как запускает остановленные на острове процессы. Время вернется. Время вернет свою неизбежность. Свое крушение надежд, свою смерть, свою безнадежность, свой гнев…

5

– На работу или совсем? – Проскрипела вышедшая на палубу старуха, обращаясь к Тебби.

Морщинистые руки обхватили стальной поручень, голубые глаза устремили взгляд к горизонту.

– Пытаетесь угадать сколько мне лет? – спросила старуха.

– Нет, – честно призналась Тебби.

– Восемьдесят семь, – сказала старуха. – Я не хотела ехать, но дочь сказала, что я теперь просто обязана присмотреть за внучкой.

– Так у вас там внучка?

– Уже, наверно, совсем взрослая! – старуха расплылась в протезированной улыбке.

– Ну, а вы?

– Я даже не знаю, – призналась Тебби. – Думала, что работаю здесь. С самого начала работаю. Считала себя важной частью этой системы, а когда мне понадобилась помощь, когда мои родители стали угасать на моих глазах, все, что мне позволили – это взять отпуск и проститься с ними.

– А вы хотели отправить их сюда?

– Конечно.

– А дети?

– Что?

– У вас есть дети, супруг?

– Говорите так, словно работник кредитного отдела.

– Просто интересуюсь.

– Нет. Никого.

– Это не правильно, – снисходительно улыбнулась старуха.

– Вот и я говорю! – оживилась Тебби. – У меня никого не было кроме родителей, а мне отказали в кредите, чтобы отправить их на этот чертов остров.

– У вас все еще есть ваша жизнь.

– Что вы имеете в виду?

– Что если мы не можем чего-то получить, то это не значит, что кто-то другой не имеет на это права.

– Утешили! – скривилась Тебби.

– Знаете, о чем мечтает моя внучка? – старуха не стала дожидаться вопроса. – Убраться с этого острова, учиться, завести семью, детей, внуков…. Но в ней нет ненависти к вам. Несмотря на то, что вы – это все то, о чем она сейчас может мечтать.

– Во мне тоже нет ненависти, – соврала Тебби.

Старуха смерила ее внимательным взглядом и кивнула. Тебби почему-то тоже кивнула.

6

Лодка достигла острова. На борту остался капитан и Тебби.

– Вы не собираетесь спускаться? – спросил капитан.

Тебби не ответила. По желтому берегу шли коллеги и старуха, которая приехала к своей молодой внучке. Старуха обернулась и помахала Тебби рукой. На этот раз протезированная улыбка понравилась Тебби. Улыбнулся даже капитан.

– Ваш родственник? – спросил он Тебби, указывая на старуху.

– Нет, – сказала Тебби, крепче берясь за поручни, когда лодка тронулась с места, запрыгала по неспокойным волнам прочь от острова.

– Нам туда никогда не попасть! – тяжело вздохнул капитан.

– А вам бы хотелось?

– Мне? – капитан растерянно хлопнул глазами. – А кому бы ни хотелось?!

– Вы разве больны?

– Нет, но все-таки…

– Глупо… – тихо сказала Тебби, увидела, как капитан пожал плечами, и отвернулась, не желая больше разговаривать.

Остров превратился в крохотную точку. Далекий остров. Остров, на который она больше не собиралась возвращаться.

История шестьдесят вторая (Чужие мысли)

1

В голове был кавардак, война, хаос. В голове было безумие. Безумие, к которому Рассел Тернер не имел никакого отношения.

– Нет, черт возьми, имеешь! Еще как имеешь! – закричала его жена Линдси. Закричала в его голове.

Рассел зажал руками пульсирующие виски. Казалось, еще немного и из глаз потечет кровь. Казалось еще немного…

Рассел прижался к стене, отвернулся от проезжающей патрульной машины.

– Помните! Пересадка сознания незаконна и преследуется по закону! – раздавался из мегафона монотонный голос.

– Ты слышишь, что они говорят? – спросила Рассела жена.

Он зажал ладонями уши, заранее зная, что это не поможет. Голос жены был в нем, внутри. Поэтому надо было учиться жить с этим. На губах заиграла невольная улыбка.

– О чем ты только думал?! – завелась Линдси, прочитав ту часть мыслей, в которой он надеялся, что даже после ее смерти, они смогут остаться вдвоем.

Мимо, сверкая синими огнями, паря над автомобильным потоком двигалась агитационная машина.

– Триста пятьдесят лет назад ученые научились сохранять сознание, – рассказывала машина, приятным женским голосом. – Триста сорок три года назад удалось пересадить сохраненное сознание в голову другого человека. Родители продолжали жить в своих детях, гении – в своих учениках. Знания не должны были больше умирать. Знания жили, накапливались… – где-то далеко зазвучала полицейская сирена, перекрывая голос на мгновение. – Человечество замерло, ожидая новых открытий. Наука, искусство… – где-то раздались выстрелы. – Но вместо ожидаемого прогресса, начался спад, застой. Не появлялось новых теорий, новых открытий, новых стилей, законов… Мир замер, отказываясь принимать смену поколений. Старый мир… – мимо Рассела промчались несколько патрульных машин. – В результате был принят закон, запрещающий подобные пересадки, – снова послышался голос машины-агитатора. – В одной голове должно находиться одно сознание. Во имя Бога. Во имя нашего Будущего. Все официальные центры по пересадке закрыты. На сегодняшний день в живых осталось двадцать пять человек, в которых все еще официально продолжают находиться два сознания. Возраст младшего 68 лет, возраст старшего – 91 год. Новых официальных экспериментов не будет. Все прочие операции по пересадке сознания признаны незаконным и подлежат наказанию. Во имя Бога. Во имя нашего Будущего…

Рассел нырнул в подворотню. Запахло дымом, порохом. В воспоминаниях что-то вспыхнуло, хотя он не был уверен, чью жизнь сейчас видит: свою или жены. Все стало одним целым, общим.

– Никогда бы не вышла за тебя, если бы знала столько, сколько сейчас, – сказала Линдси.

– Аналогично, – согласился с ней Рассел.

– А ведь любовь была! – это они подумали уже оба, одновременно.

2

Рассел купил пиратскую книгу о том, как жить, пустив в свою голову чужое сознание, которую несколько раз перечитал, до того, как отправиться на угол Саммерс и 17 стрит. В теории все было просто. Можно было разделить время, разделить жизнь. Можно было научиться общаться, научиться жить по несколько часов, когда один не мешает другому. В действительности все шло совсем не так.

– Тот лысый толстяк явно не знал, что делает! – сказала Линдси.

– Но ведь сделал.

– Да что он сделал?!

Тысячи воспоминаний вспыхнули перед глазами. Чужих воспоминаний, о которых Рассел никогда не знал. Своих воспоминаний, о которых не собирался никогда вспоминать. Правая рука взметнулась вверх, ударила по щеке, оставив красный след.

– Ненавижу тебя! – подытожила Линдси. – Даже думать о тебе тошно!

– Думаешь, мне лучше?! – Рассел всплеснул руками. – Но ведь ты умирала!

– Лучше смерть! – Линдси снова ударила его по лицу его же рукой.

Из разбитого носа потекла кровь. Линдси почувствовала боль, представила, как им придется жить дальше и не смогла сдержать приступ рвоты.

– Ты должна успокоиться, – сказал Рассел.

– Я не могу.

– Ненавижу… – они заговорили в один голос, затем одновременно подумали, что такими темпами станут одним целым.

– Не хочу так, – сказала Линдси.

– Скоро все кончится, – страха становилось все меньше.

3

Рассел вынырнул из подворотни. Патрульные машины окружили подпольное агентство, где ему сделали пересадку.

– Как ты думаешь, они кремировали мое тело? – спросила его Линдси.

Рассел не ответил. На носилках, вынесли мертвого толстяка, который делал им пересадку.

– Зря жалеешь. Мир станет чище, – сказала Линдси.

– Заткнись! – отмахнулся от нее Рассел. То ли случайно, то ли нет, перед глазами поплыли нелицеприятные воспоминания жены.

– Все еще хочешь, чтобы я заткнулась?! – истерично засмеялась Линдси.

Рассел не ответил. Ноги, которые все еще, кажется, подчинялись ему, понесли его к ближайшей патрульной машине. Где-то глубоко внутри Линдси засомневалась. Рассел споткнулся.

– Они ведь убьют меня? – спросила жена.

– Фактически ты уже мертва, – Рассел силился сделать шаг вперед.

– Я боюсь.

– Все мы боимся, – ему удалось сделать еще один шаг, затем ноги начали медленно разворачиваться.

Офицер окрикнул его.

– Простите! Вам нужна помощь, сэр?

– Нет, – услышал Рассел голос Линдси.

– Это я рассказал вам о подпольном агентстве! – крикнул Рассел. – Заберите меня.

– Забрать?

– Исправьте! – Рассел попытался подобрать нужные слова, но понял, что уже бежит по темной подворотне. Вернее не он бежит, а Линдси. Но это уже не важно. Кажется, что не важно…

История шестьдесят третья (Цветок)

Если мы кого-то сильно любим, то рано или поздно мы становимся похожими на него.

1

Дети выросли, муж ушел еще в молодости. Достойной замены, так и не показалось на горизонте. Правда иногда Элен Кэмпбел и думала, что тот или иной, мог остаться рядом, но думала об этом лишь последние годы, когда рядом в действительности уже никто был и не нужен. Только бы стоял ее маленький дом, да приходили изредка письма от детей и внуков.

2

Цветник. Увлечение пришло как-то внезапно. Сначала кто-то подарил на юбилей не то в шутку, не то по ошибке набор садовника, затем как-то на рынке довелось купить готовую для высадки гардению, пару роз, орхидею.

– Сколько бывает видов орхидей? – растерянно спросила Элен торговца. – Думаю, я начну с той, что у вас на витрине, – сказала она, но увлечение окрепло, околдовало, и уже менее чем через неделю Элен шла по рынку, выбирая себе нового друга, за которым нужно будет ухаживать на заднем дворе.

3

За два с небольшим годом она узнала о цветах столько, что в письмах, особенно старшая дочь, начала настоятельно требовать, рассказать о чем-то другом, кроме хрупких стеблей, бархатистых лепестков, способах размножения и специфичных условиях, которые требуются тем или иным цветам. Конечно же, Элен обещала, что не будет. Конечно же, не обижалась на дочь. И, конечно же, забывала об обещании уже в следующем письме.

4

– Как вы говорите, называется это растение? – спросила Элен торговца-индуса, разглядывая странные семена, которые он пытался продать ей, под непонятным названием.

Индус морщился, корил свой плохой английский и пускался в объяснения при помощи жестов.

– Ладно, черт с тобой! – сдалась Элен, не желая, чтобы возле них собралась толпа. – Выращу, а там уж посмотрим, что получится.

Для верности она провела дома за книгами несколько дней, но так и не смогла определить, какому растению принадлежат купленные ею семена.

5

Любовь. Она пришла сразу, как только Элен увидела набухший лиловый бутон. Странно, но он выглядел хрупким и сильным одновременно. Элен провела в цветнике почти все утро, и ближе к полудню, ей даже начало казаться, что все насекомые слетаются в цветник ради того, чтобы взглянуть на это чудо. А что этот цветок – чудо, она не сомневалась.

Несколько дней за книгами, несколько встреч с торговцами. Она даже попросила соседского мальчишку разместить фотографию цветка в интернете, но так и не смогла узнать название, даже вид и тот остался для нее загадкой.

«Вот подождите, – обещала она своим детям в письмах. – Вы сами полюбите его, как только увидите».

6

Период цветения. Запах от незнакомого растения перекрыл собой все остальные запахи. Элен даже начало казаться, что у нее не один бутон, а целая сотня лиловых красавцев. Сотня, которая вскоре после запаха заполнила все вокруг лиловой пыльцой.

«Только бы он не умер на следующий год, – думала Элен. – А еще удалось бы получить от него потомство».

Она вернулась домой лишь когда стемнело – все сидела и смотрела, да изредка, чтобы размяться, пропалывала тот или иной цветник.

7

Порез был не глубоким, и Элен даже не сразу заметила его за слоем грязи. Струйка крови из левого пальца, лихо извиваясь, стекала в раковину и уносилась в дренаж. Элен вытерла руки, стараясь не испачкать новое полотенце, наложила пластырь. На плечах кофты все еще была лиловая ароматная пыльца, оставшегося за окном цветка и ей пришлось отправить кофту в стирку, надеясь, что не останется пятен.

Ночью у нее поднялась температура. Порез на пальце воспалился. Краснота поднялась по руке вверх. Элен выпила пару таблеток противовоспалительного, но так и не смогла заснуть.

Утром, кутаясь в халат, она вышла в цветник. Лиловый бутон поник, а к обеду от цветка осталась лишь тонкая ножка.

Вернувшись в дом, Элен проверила свою температуру, позвонила знакомому врачу и записалась на прием.

8

Доктор Йорк долго осматривал ее, затем осторожно снял повязки с порезанного пальца. Краснота спала, но рана начала гноиться. Какое-то время он задумчиво рассматривал порез, затем достал пинцетом из раны тонкий шип какого-то растения.

– Это что? – растерялась Элен.

– Не знаю, но теперь, думаю, рана начнет заживать, – пообещал ей доктор Йорк.

9

Но рана не заживала. Наоборот. Элен начинало казаться, что все становится только хуже. И эти шипы! Она не знала почему, но доктор Йорк извлек их не все. Да и не шипы это были! Крохотные отростки, которые приходилось вытаскивать из раны щипцами, и делать это с каждым разом было все больнее и больнее.

10

Страх. Он пришел, когда Элен поняла, что рана растет. Больше. Эти отростки, которые она доставала из раны. Один из них каким-то образом пробрался ей под кожу. Элен чувствовала его возле локтя.

Доктор Йорк долго изучал это твердое подкожное образование, затем сделал надрез, но так ничего и не обнаружил.

– Это просто воображение, – заверил он Элен.

Но это было не воображение. Она знала, что нет. Отросток просто спрятался. Нужно было обыскать все тело и тогда…

11

Запах. Элен не была уверена, но ей казалось, что ее волосы пахнут так же, как когда-то пах тот дивный цветок, который она купила у индуса на рынке.

– Что-то популярное, да? – спросила ее девушка в магазине. – Я имею в виду, ваши духи.

Элен не ответила, вернулась домой, приняла душ. Нет. Запах лишь усилился. Пытаясь отвлечься, она написала детям пару коротких писем, приняла успокоительного и легла спать.

12

Ростки. Первые из них появились на спине и плечах. Вместе с этим Элен нашла и множество тонких ростков на своей голове. Они извивались, заменяли ей волосы. Стоя перед зеркалом, она попыталась их вырвать. Боль обожгла тело. Элен вскрикнула, повторила попытку и потеряла сознание.

13

Она боялась выходить на улицу, боялась звонить по телефону, не зная, сохранился ли у нее голос. Да. Она все еще могла мыслить и перемещаться по дому, но… Несколько раз Элен пыталась заставить себя подойти к зеркалу, но каждый раз закрывала глаза. Знакомый почтальон принес письма и спросил все ли у нее в порядке.

– Да! – ответила Элен и сама не поняла, получился у нее ответ или нет.

14

Цветник. Сейчас это было единственное, чем хотела заниматься Элен, но с каждым днем делать это становилось все труднее. Изменялась не только ее кожа, но и все ее тело – зеленело, становилось более изящным, словно готово было вот-вот распуститься. Элен даже поборола страх и посмотрела на свое отражение в зеркале. Зрение подвело ее, и она увидела лишь диковинный цветок, который отдаленно напоминал человека. Или же так оно и было? Какое-то время Элен размышляла над этим, затем пошла в сад, туда, где была свежая земля и теплое солнце, туда, где можно было пустить корни и наслаждаться тишиной и покоем…

15

Дочь приехала два месяца спустя. Дом выглядел заброшенным и одиноким. Жил только цветник. Но вопреки ожиданиям, он не радовал Саманту, наоборот, он пугал ее, особенно странное растение в центре с крупными лиловыми бутонами, протянувшее свои стебли к вошедшим, словно живой человек.

– Мама! – позвала Саманта несколько раз для верности, затем спешно оставила внутренний двор, вышла на улицу.

Перед глазами все еще стояла картина уродливого растения. Саманта огляделась. Почтовый ящик был полон. Кто-то из соседей сказал, что давно не видел Элен Кемпбел.

– Знаете, – сказала одна из старушек, – а она ведь очень сильно увлекалась цветами. Говорила, что это ее страсть, ее любовь.

– Знаю, – сказал Саманта, как-то отрешенно, снова невольно вспоминая уродливое растение, достала телефон и позвонила в полицию, чтобы сообщить о пропавшей матери.

История шестьдесят четвертая (По ту сторону реки)

1

Снимков было уже много. Хороших снимков. И Эйприл Осторе знала, что этого хватит, чтобы удовлетворить журнал, оплатившего эту поездку, но ей хотелось чего-то большего. Грязная, бурная река разделяла ее и дикое африканское племя. Племя со своими традициями, нравами, правилами. Племя, которое приняло ее, позволило остаться, пусть и на другой стороне реки, пусть и среди могил и старого тотема, на которого они изливали свой гнев за неудачи. Ни разу Эйприл не решилась перебраться через реку, но современные линзы и опыт позволяли ей делать хорошие снимки и на расстоянии. Очень хорошие снимки. Особенно ценной оказалась фотография местного шамана. Его хижина стояла недалеко от реки, но он никогда не выходил из нее. Вся его жизнь заключалась в том, чтобы сидеть на деревянном кресле. Эйприл знала, что дикари верили, что так и должно быть. Иначе звезды перестанут светить, солнце не встанет, придут бедствия и несчастия, если шаман покинет свой трон. С раннего детства и до конца своих дней.

Дикари поклонялись ему, ходили к нему за советом, молились ему, благодарили его. Эйприл следила за этой хижиной несколько дней, затем удалось сделать фотографии, на которых местные женщины кормят вождя, моют его. Десятки фотографии, сотни. Эйприл знала, что ее снимков хватит не на один журнал, но…

2

Война. Дети вождя ударили в барабаны, заставив Эйприл остаться.

Так близко, так правдоподобно.

Эйприл боялась спать. Боялась не за себя. Боялась, что пропустит что-то важное.

Ритуальные танцы. Головы поверженных врагов выставлены вряд. Племя пляшет – мужчины. Женщины и дети сидят у костров, наблюдая за ними. Затем мужчины стихают, кланяются отрубленным головам, просят прощения у убитых воинов.

Эйприл тошнит, но она продолжает снимать…

3

Смерть. Много смертей приходит в деревню. На фотографиях гниющие головы поверженных воинов. Племя в своих палатках. Кружат мухи, тишина. То-тут, то-там слышатся сдержанные вскрики матери, обнаружившей своего ребенка мертвым. Следом за детьми начинают умирать сильные воины. Болезнь отнимает силы. Болезнь отнимает веру.

Фотографии шамана на берегу реки. Тайные заклинания. Несколько раз шаман и Эйприл встречаются взглядом. Между ними река. За спиной шамана – умирающее от чумы племя, за спиной Эйприл – кладбище и тотем. Злой тотем. Шаман остается на берегу до наступления ночи.

В центре деревни разводят костер. Лодки спускают на воду. Воины плывут к Эйприл. Она видит шамана – он знает свою судьбу, но он не боится. Боятся воины. Они видят Эйприл, но смотрят сквозь нее – она живет на черной земле, на проклятой земле, грязной. Эйприл знает правила и нравы, но уходит в палатку, прячется, затихает, продолжая делать снимки.

Новые пляски. Дикари секут тотем плетью. Костры подпирают небо. Кто-то несет шамана в его кресле. Страха нет. Нож рассекает горло. Кровь. Жизнь медленно уходит из глаз шамана. Эйприл дрожит – лучшие кадры в ее жизни, только бы сдержать приступ рвоты, только бы остаться в сознании.

А затем новые танцы и поклоны тотему.

4

Утро. Тишина. Эйприл спала возле треноги. В палатку пробиваются лучи рассвета. Все еще пахнет кострами. Усталые и опьяненные кровью дикари все еще спят. Эйприл выглядывает из палатки, вздрагивает, сначала не понимает, что загораживает ей выход, затем различает залитые кровью детали деревянного тотема.

Окаменелое дерево холодно на ощупь, и Эйприл не может его отодвинуть в сторону, чтобы выбраться из палатки.

Просыпаются дикари. Эйприл слышит их шепот. Дикари на коленях. Поклоны. Эйприл раздает вакцину. Никогда не надеялась, что удастся это сделать, а теперь дикари сами подставляют ей руки для уколов. Эйприл оборачивается. В палатке спрятан фотоаппарат. Главное, чтобы съемка продолжалась. «Здесь уже пахнет не только премией дирекции журнала…» – мечтательно думает Эйприл. Плоскодонка везет ее на другой берег, везет в деревню. Новые вакцины. Женщины закрывают глаза, чтобы не видеть, как Эйприл делает уколы их детям, но ничего не говорят.

5

«И что теперь?» – думает на третий день Эйприл, сидя на деревянном кресле в хижине жреца. Страх приходит тяжелыми мыслями. «А если вакцина не поможет? Они ведь тогда убьют меня, как убили своего прежнего жреца».

Но болезнь уходит. Эйприл слышит новые танцы, видит тени костров, чувствует запах, слышит плач, когда хоронят мертвых и новые танцы, крики радости живых.

«Нужно уходить», – думает она.

Приставленные к ней дикарки начинают суетиться, несут жареное мясо, фрукты, начинают омывать ее.

– Я просто хочу выйти! – Эйприл снова пытается подняться.

Дикарки в ужасе падают ей в ноги. Эйприл снова вспоминает бывшего шамана. Что если за ослушание ее будет ждать смерть?

«А ведь точно будет смерть!».

6

Ночь. Эйприл крадется меж спящих дикарок. Ноги онемели, тело не слушается. Лодка тяжелая, и Эйприл отчаивается спустить ее на воду. Река бурлит, перебираться вплавь страшно, но оставаться еще страшнее.

Эйприл кажется, что кто-то проснулся. Кажется, что слышны крики. Кажется, что нет сил уже плыть… Она даже не сразу понимает, что выбралась на другой берег, валится на спину, пытаясь отдышаться.

Тишина. Подняться. В палатку. Забрать фотографии, оборудование. Вызвать по спутниковой связи Джима Тарпета…. Эйприл хмурится, считая сколько ему потребуется, чтобы добраться сюда.

«Нет. Так быстро не выйдет. Значит, придется бежать, прятаться».

7

Утро. Эйприл ругает себя, что все еще не собралась. Хватает самое ценное, бежит из палатки, прячется в ближайших зарослях. Деревня молчит. Не просыпается.

Полдень. Ничего. Тишина.

Ранний вечер. Джим Тарпет приезжает, громыхая мощным двигателем внедорожника. Он кажется чужим и незнакомым. Сейчас Эйприл не то что не помнит о романе, который был между ними, но и не воспринимает его, как мужчину. Сейчас важна лишь деревня.

– Поехали, – говорит Тарпет, собирая вещи Эйприл.

Она молчит, смотрит через реку.

– Что-то не так. С ними не так, – она идет к старой лодке, просит Тарпета помочь спустить ее на воду.

– Ты что собралась туда плыть? – ворчит Тарпет.

Эйприл отталкивается от берега.

– Фотоаппарат хотя бы возьми! – кричит ей в след Тарпет, но Эйприл не слышит его.

8

Тишина. Смерть. Отчаяние.

Дети мертвы. Матери мертвы. Старики мертвы. Воины мертвы.

Эйприл бродит от хижины к хижине, чувствуя, как в голове что-то тихо начинает поворачиваться. Слезы невольно катятся по щекам.

Кресло. Кресло шамана.

Эйприл добирается до палатки, где должен сидеть шаман. Где должна сидеть она. Деревянное кресло все еще ждет ее. Деревянное кресло все еще пахнет кровью.

– Утром они проснутся, – шепчет Эйприл, садясь на кресло. – Проснутся. И я больше никогда не уйду, никогда не встану с этого кресла.

Она закрывает глаза. Слезы все еще катятся по щекам. На черном небе сверкают звезды.

История шестьдесят пятая (Художник)

1

Остров был крохотным, отделенным ото всего мира. Остров, на котором жил Илайджа Вайтхаус. Иногда он хотел уехать, хотел перебраться на материк, но здесь у него был дом, а что у него было на материке? Мечты? Надежды? Нет. Илайджа не мог, да и не хотел уезжать. А картины… Картины можно было писать и здесь.

2

На краю острова была поляна диких цветов. Желтые бабочки взмахивали крыльями, перелетали с одного бутона на другой. Илайджа брал легкий обед, бутылку вина и часами проводил на краю поляны, за которой синело бесконечное море. Иногда он видел далекие белые паруса. Иногда над островом пролетали самолеты. Но главным была поляна и бабочки.

3

Дом Илайджи стоял на краю города. Крохотного города. Города, в который Илайджа ходил только по необходимости. Хозяин магазина заказывал с материка краски и кисти, заказывал холсты, зная, что художник рано или поздно придет, чтобы это купить. Некоторые краски Илайджа делал сам, особенно после того, как нашел в местной библиотеке книгу об искусстве. Краски, которые у него получались, были не такими сочными, как химические, но работать с ними было как-то особенно интересно, словно рисуешь самой природой, становишься с ней одним целым.

4

В этот день Илайджи шел в магазин, чтобы купить пару новых кистей. Хозяин магазина прислал ему вместе с почтальоном письмо, где говорилось, что в магазине появились кисти из натуральной конской щетины. Письмо принес молодой почтальон и вытянувшись в струну, вручал его художнику так, словно перед ним стоял мэр этого острова. Стоял потому что за спиной, у забора стоял старый почтальон и наблюдал, прищурив один глаз, за работой молодого помощника.

5

Площадь. Илайджу привлек шум толпы, доносившийся с центральной площади. Люди окружили деревянный помост, на котором шел открытый процесс над хозяином крохотной местной типографии Синедом Кричлоу. Художник остановился, начал слушать, попытался вспомнить жену Кричлоу, в убийстве которого и обвиняли хозяина типографии, но так и не смог.

Наконец, судья поднял руку, попросил всех замолчать.

– Виновен, – тихо сказал он, и все снова зашептались.

6

На новой виселице сидел черный ворон. Ветер раскачивал петлю. Художник не знал, почему не ушел. Просто стоял в толпе и продолжал смотреть. Синеду Кричлоу связали за спиной руки, поставили на табурет, предложили последнее слово.

– Повесите меня, не будет у вас больше газеты! – громыхнул Кричлоу, словно глас божий. – Чем вечера коротать будете?

Люди зашептались, полетели растерянные вопросы к судье.

– А видь и то верно, – согласился старый судья, посмотрел на виселицу. – Но ведь не зря же строили.

– Но и Кричлоу вешать нельзя! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Нельзя, – кивнул судья, окидывая толпу внимательным взглядом. – И жену Кричлоу к жизни уже не вернешь, и приговор вынесен…

Люди в толпе смутились, опустили головы.

– Кого же тогда повесить вместо Кричлоу? – спрашивал судья.

– Можно повесить почтальона, – предложил сам Кричлоу.

Судья смерил его гневным взглядом, напомнил, что у Кричлоу все еще на шее петля, затем вызвал почтальона.

7

Старик пришел вместе с помощником. Судья выслушал его, затем заявил толпе, что почтальона вешать нельзя.

– Он старый и опытный, а знания свои еще не передал новому помощнику. Хотите остаться без почты?

Толпа загудела, стала защищать почтальона.

– Значит, придется все-таки вешать Кричлоу, – сокрушенно сказал судья. – Все остальные нужны не меньше газеты.

Гул толпы стал громче.

– А вы повесьте художника! – закричал Кричлоу, цепляясь за жизнь. – Все равно от него никакой пользы. Только бабочек и может рисовать. Я ему карикатуры в газете предлагал делать – отказался. А ведь народу-то как весело бы было!

Толпа обернулась, загудела, глядя на художника.

– Нельзя художника! – закричал хозяин магазина. – Он у меня кисти покупает и холсты!

– Я сам у тебя буду кисти и холсты покупать! – пообещал ему Кричлоу. – Художник только краску переводит, а я хоть газету разукрашивать стану! – он обратился к толпе. – Нужны вам цветные заголовки?

Толпа загудела, зароптала к судье, прося сменить в петле Кричлоу на художника. Судья хмурился какое-то время, затем вспомнил, как художник отказался нарисовать его портрет, и согласился…

История шестьдесят шестая (Свеча)

1

1963 год. США. Недалеко от Нового Орлеана.

Крупные капли сорвались с неба, разбились о лобовое стекло старого фургона. Эйден Кинэн включил дворники.

– Нам только дождя не хватало! – скривилась Ленор Виллер.

Эйден снизил скорость, увидел одинокий старый дом у дороги, свернул.

– Эй! Что случилось? – послышались с задней части микроавтобуса недовольные голоса Кэрол Блэквелл и Патрика Феннера.

Они неуклюже продвигались с заднего сиденья к водителю. Кэрол на ходу натягивала футболку. В полумраке Кинэн успел разглядеть бледные полушария ее полной груди.

– Эй! – прикрикнула на него Ленор.

Они остановились у входа в дом. Ворот не было. Забора не было. Лишь усиливался дождь. Кинэн и Ленор вышли из машины, постучали в дверь. Никто не ответил.

– Может быть, здесь никто не живет? – оживилась Ленор, уже примеряясь, какое стекло будет лучше разбить, чтобы пробраться в дом.

– Ну, что там? – спросил Феннер.

– Кажется никого!

– Тогда мы с вами! – крикнула Кэрол, выскочила из машины, взвизгнула, почувствовав холодные капли дождя, спряталась под навесом крыльца.

– Меня подождите! – засуетился Феннер.

2

Входная дверь открылась. На пороге стоял седой старик. В правой руке он держал зажженную свечу. Не дожидаясь вопросов, он открыл рот, показывая подросткам обрубок языка. Ленор выругалась и попятилась. Старик кивнул, жестом предложил им войти, указал на стол, где стояли четыре свечи.

– Что он хочет? – растерялась Кэрол.

– Наверное, чтобы мы взяли свечи? – Феннер взял со стола одну из свечей, чиркнул зажигалкой, поджог фитиль.

Друзья последовали его примеру. Света стало больше. Под ногами старые ковры. На стенах – старые картины. Старик подошел ближе, замычал, указывая на горящие в руках подростков свечи. За окнами сверкнула молния, ударил гром. Ленор вскрикнула. Кинэн рассмеялся. Рассмеялась и Кэрол. Старик закончил свои непонятные объяснения Феннеру, ушел.

– Чего он хотел? – спросил Кинэн.

– Кажется, чтобы мы не тушили свечи, – пожал плечами Феннер.

– А он один здесь живет или нет?

– Откуда я знаю, он же немой! – всплеснул руками Феннер.

Кэрол рассмеялась. Свеча в ее руках задрожала, потухла. Одновременно с этим потухла и жизнь в глазах Кэрол. Ноги подогнулись, и она упала на старый, пропахший плесенью ковер.

3

Страх. Паника. Несколько минут Феннер продолжал неумело делать Кэрол искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, затем Кинэн оттащил его в сторону.

– Телефон! – оживилась Ленор.

Прикрывая ладонью свою свечу, она обошла дом. Никого. Ни старика не телефона. Все комнаты пусты.

– Кроме последней в конце коридора, – сказала Ленор, вернувшись в гостиную.

Феннер смерил ее растерянным взглядом. На мгновение Ленор показалось, что он постарел. Или же не показалось? Ленор подошла ближе. «Может быть, это из-за смерти Кэрол?» – подумала она, перевела взгляд на Кинэн.

– Что? – растерянно спросил он. Лицо его не изменилось, но вот в черных волосах появилась седина.

Феннер поднялся на ноги, велел Ленор показать ему закрытую комнату. Они поднялись наверх. Старый замок сдался со второго удара. Дверь раскрылась. Ленор вскрикнула, увидев десятки стариков у незашторенного окна. Их скрюченные, морщинистые пальцы сжимали огарки свечей.

4

Громкий смех Феннера раскатился по старому дому.

– Свечи?! – растерянно уставился он на Ленор. – Ты говоришь, что Кэрол умерла, потому что погасла ее свеча?

Ленор бросила короткий взгляд на Кинэна. Он молчал, растерянно глядя на свою свечу.

– Мы стареем, – тихо сказала Ленор. – Посмотрите на себя.

– Стареем? Ты спятила?! – Феннер увидел тело своей девушки, выругался. – Знаешь, что я обо всем этом думаю, Ленор? – спросил он и, не дожидаясь ответа, задул свою свечу.

5

Тишина. Две свечи стоят на столе. Кинэн и Ленор, не моргая, смотрят на дрожащее пламя. Глаза поднимать страшно, потому что напротив – постаревшее, незнакомое лицо.

– Так мы умрем раньше, чем настанет утро, – говорит Кинэн.

Ленор кивает. Страх и растерянность приносят в голову пустоту.

– Нужно найти немого старика, – говорит Кинэн. – Он дал нам эти свечи, так что…

6

Одиночество. Ленор кажется, что она чувствует, как старость ощупывает ее тело, ищет самые аппетитные участки. Дождь стихает. Лишь ветер свистит за стенами дома – не сбежать – страшно, что задует свечу, а оставить ее здесь и того страшнее.

– Господи, помоги нам, – шепчет Ленор, глядя на дрожащие языки желтого пламени.

Она смотрит на сломанные часы на столе у окна. Оглядывается. Часы над старым прокопченным камином тоже стоят. «Сколько же уже нет Кинэна? Час? Минуту?» Ленор слышит стук в дверь. Хочет слышать стук. Поднимается на ноги, идет открывать.

– Кинэн? – спрашивает она, вглядываясь в ночь.

Сквозняк забирается в дом.

– Что ты делаешь? – слышит Ленор голос Кинэна, оборачивается. Он стоит на лестнице. По гостиной гуляет холодный ветер. Пламя свечей дрожит, дрожит, дрожит…

7

Сначала радость, затем стыд. Ленор захлопывает дверь, прижимается к ней спиной. Одна из двух свечей погасла. Тело Кинэна все еще продолжает скатываться по лестнице вниз. Мертвое тело. Ленор плачет. Тихо. Беззвучно. Стоит возле стола и смотрит, как догорает ее свеча.

Увидит ли она утро? Хватит ли свечи, чтобы дать ей возможность увидеть рассвет? А что потом?

Ленор видит свои морщинистые руки, чувствует, как бьется в груди сердце, дыхание тяжелое, вырывается изо рта со свистом.

Кто-то открыл шторы. Или же они уже были открыты?

Ленор села на старый диван. В руках ее догорал огарок свечи. Думать больше ни о чем не хотелось – только смотреть. Смотреть, как начинается рассвет.

История шестьдесят седьмая (Страхи)

1

Бонни умерла в четыре года. Ее старшему брату было шесть, а младшей сестре только исполнилось два, так что маленькая Аспен даже не заметила перемены. Почти не заметил и Сэм – старший брат. Лишь было странно, что родители выглядели какими-то через чур серьезными, но затем скрасилось и это. Жизнь медленно вошла в свое русло. Сэм отправился в школу, следом за ним пошла и Аспен. Чуть позже родители рассказали им о смерти Бонни, отвели на кладбище. Надгробие было белым и изображало ангела. Аспен не знала почему, но после, долгие годы, это надгробие было единственным, что ей хотелось рисовать. Сначала мать нервно реагировала на эти рисунки, затем смирилась, особенно если учесть, что рисунки с каждым годом становились все лучше и лучше.

2

Первый рисунок своей мертвой сестры Аспен сделала, когда ей исполнилось девять.

– Кто это? – спросила ее мать.

– Бонни, – растерянно сказала Аспен.

Пауза и после фальшивое притворство, что ничего не произошло. Оставшийся день Грэйс не сводила с дочери глаз, затем решила, что виной всему ее старший брат.

– Это ты научил ее делать этот рисунок? – накинулась она на сына.

Он молчал, опустив голову.

– Вот подожди, придет отец, – пообещала ему мать.

Но с отцом разговор выдался не более содержательным, чем с матерью. Гарри Арндт задал сыну пару вопросов, затем прописал звонкую затрещину. Сэм расплакался, убежал, долго не разговаривал с отцом, затем все притворились, что ничего не случилось. Попытались притвориться. Притвориться до тех пор, пока в их доме не появились голоса.

3

Их слышали все. Словно потусторонний мир решил устроить в их старом доме среднюю школу. Дети шумели и шумели, бегали, смеялись, рассказывали похабные анекдоты…

Следом за голосами появились запахи. Сначала запах сигарет в ванной комнате, за который долго доставалось Сэму. Незаслуженно доставалось. Затем запахи пота, туалетной воды. В гостиной вечерами гремели удары баскетбольного мяча, звенел обруч, скрипел паркет, пахло резиной, раздавались голоса группы поддержки…

Первые дни семья Арндт пыталась притворяться, что ничего не происходит, но сначала признались друг другу брат и сестра, затем муж и жена и наконец, покинув дом под предлогом сходить куда-нибудь поужинать, было решено, что назад они уже не вернутся.

4

Агента звали Эрик Шепард, он выслушал Гарри Арндта, подсчитал за сколько удастся продать его прежний дом, вычел комиссионные, задумчиво почесал лысеющий затылок и сказал, что после продажи сможет подыскать что-то достойное, но немного поменьше.

– Мне нужен дом прямо сейчас, – признался Гарри Арндт. – Мы живем с семьей в отеле, и я совершенно не хочу объяснять почему.

– Хорошо, – агент улыбнулся, словно знал уже давно всю историю, спросил, какой сумой располагает семейство Арндт на данный момент и пообещал позвонить.

Вернувшись домой, Гарри и Грэйс вывели своего сына на улицу и долго объясняли ему, что на покупку нового дома придется потратить его фонд на обучение. Сэм кивнул и сказал, что все понимает.

– Правда? – недоверчиво спросила мать.

– Так ведь лучше для всех будет, – Сэм вздохнул, посмотрел на отца, – тем более, когда ты продашь старый дом, то этот фонд можно будет восстановить, ведь так?

– Конечно! – спешно закивал головой отец. – Может быть, даже немного увеличить его…

5

Дом был новым, большим, но недостроенным. Некоторым комнатам нужна была внутренняя отделка, на кухне не было ничего кроме дешевого холодильника, плиты и стола. Двор был грязным. Повсюду валялись куски строительных материалов. Сарай нужно было сносить, так как поставлен он был явно на период строительства. И внешняя обшивка дома! От одного только взгляда у Грэйс начинала голова идти кругом.

– Считайте это выгодным капиталовложением! – суетился возле них агент Шепард. – Только представьте, каким этот дом будет, когда вы его достроите! А жить ведь в нем можно уже и сейчас!

– Представляю, сколько потребуется денег, чтобы все это закончить.

– А как же ваш прежний дом? После продажи сможете здесь все закончить и еще останется! – он расплылся в заискивающей улыбке и начал нетерпеливо оглядываться по сторонам, решив, что сделка уже состоялась.

6

Старый пес. Сэм заметил его еще когда привозили вещи с бывшего дома.

– Может быть, он соседский? – предположил отец.

Сэм замотал головой.

– Я спрашивал, никто не знает его, – он выглянул в окно. Крупная рыжая собака сидела во дворе, словно собираясь охранять своих новых хозяев.

– Ну, сходи тогда покорми его, – предложил Сэму отец.

Собака зарычала, затем учуяла запах гамбургеров, завиляла хвостом. Сэм поставил миску на землю, сел на крыльцо.

– Ты видел, что у него желтые глаза? – спросила его сестра.

– Мне казалось, что голубые, – Сэм присмотрелся, пожал плечами. – И то правда – желтые, – он еще раз пожал плечами.

Пес зарычал, огляделся, снова принялся за свой обед.

7

Последняя машина с вещами приехала ближе к вечеру. Грузчики вытащили закрытые коробки, понесли в дом. Желтоглазый пес увидел их, залаял.

– Я сейчас его успокою, – пообещал им Сэм, но собака укусила его. Не сильно, но достаточно, чтобы показать, что не считает его своим хозяином.

– Она вообще ваша или как? – спросил один из грузчиков, берясь за палку.

– Наверное, от строителей осталась, – признался Сэм.

Собака зарычала, оскалила зубы. Грузчик замахнулся палкой. Сэм попытался его остановить.

– Тогда мы все оставим здесь, а вы потом носите сами в дом, – сказал ему грузчик.

Сэм посмотрел на собаку, на груды коробок и, опустил голову.

8

Собака лежала на боку и едва дышала. Аспен плакала и просила отца спасти ее.

– Попробую привести ветеринара, – пообещал отец, перед тем, как уехать.

Начинался вечер. Мать увела дочь в дом. Сэм какое-то время смотрел на собаку, чувствуя за собой вину, затем решил обойти двор. Когда он вернулся, то собаки уже не было.

– Значит, выживет, – решил Сэм, прошел в дом, чтобы сказать об этом Аспен.

В нос ударил свежий запах древесины. Сэм замер. Стены вздрогнули, надвинулись на него. Вход в дом стал крохотным, почти игрушечным. Сэм встал на колени, пробрался на кухню. Мать стояла у плиты – нормальные стены, нормальный пол, нормальный потолок.

– Кажется, это снова начинается, – осторожно сказал матери Сэм, вздрогнул, увидев незнакомую женщину у окна, понизил голос и спросил, кто это.

9

Бывшие хозяева. Сэм смотрит на женщину и ждет момента, когда можно будет напомнить матери, что дом этот новый.

– Мы съедем завтра утром, – обещает ему женщина.

– Мы? – растерянно спрашивает Сэм.

За окном слышно, как подъезжает отец, Сэм и сестра выходят на улицу. Отец извиняется, что не смог найти ветеринара.

– Собака все равно уже куда-то убежала, – отмахивается Сэм.

Отец отсылает Аспен обратно в дом.

– Она умерла, да? – спрашивает он сына. – Умерла и ты ее похоронил?

– Собаку?! Нет, конечно!

Отец кивает. Мать зовет их ужинать. За столом семья Арндт и бывшая хозяйка дома, у которого никогда прежде не было хозяев.

– Может быть, агент умолчал? – предположил отец, когда Сэм рассказал ему о незнакомке. – Думаю, от него вполне можно ждать что-то подобное.

Сэм согласился. Согласился, потому что не было другого объяснения. Согласился, пока не услышал за ужином, как плачет ребенок.

– Ах, это мой сын! – говорит женщина, поднимается из-за стола, идет в комнату, где еще утром не было даже пола, но сейчас там детская комната, уютная, теплая.

Сэм стоит в дверях, растерянно моргая глазами. Ребенок продолжает плакать на руках незнакомой женщины.

– Я успокою его, – говорит незнакомый мужчина, проходя в детскую.

Ребенок узнает его и тянет к нему свои руки.

10

Дом наполняется чужими голосами, чужими жизнями. Сэм старается не слушать, не замечать. Думает лишь о том, чтобы держать сестру за руку.

– Все двери закрыты, – шепчет она, думая, что это скорее всего сон.

– Сэм, Аспен! – зовет их отец.

Из разбитого окна на них смотрит ночь. Во дворе тихо. Ворота закрыты. Отец пытается перебраться через них. Крик. Колючая проволока режет ладони.

– Машина! – оживляется Сэм.

Двигатель универсала гудит, но колеса вращаются вхолостую, утонув в грязи. Рычит вернувшаяся собака с желтыми глазами. Слезы Аспен. Бегство в сарай с инструментами. Дверь, в которую бьется собака. Снова и снова. Кровь из порезанных ладоней отца. Мать, которая срывает на Сэме свой страх. И… музыка. Веселая музыка где-то далеко, в доме…

11

Утро. Ворота открыты. Дом пуст. Собаки нет. Агент курит, растерянно глядя по сторонам.

– Что вы говорите, с вами случилось? – спрашивает он странную семью.

Гарри и Грэйс переглядываются. Аспен молчит. Сэм молчит. Но мысли в голове общие. Почти общие.

– Думаю, мы не будем продавать наш старый дом, – осторожно говорит Гарри агенту, снова смотрит на жену, на детей. – Думаю, не в доме было дело, а в нас.

– В вас? – агент Шепард растерянно хлопает глазами.

– Нет смысла бежать от себя.

– Бежать от себя? – спрашивает агент.

Семья Арндт кивает. Рыжая собака выглядывает из сарая и тихо скулит…

История шестьдесят восьмая (Клоун)

1

Поцелуй был страстным. Настолько страстным, что фильм совершенно не запомнился.

– К тебе или ко мне? – спросила Кейт Рейлэнс, когда они вышли из кинотеатра.

– Можем в машине, – предложил Пол Грир, обнимая ее за плечи.

– Снова в машине?

– Ты против? – он прижался лицом к ее голове, вдохнул запах ее волос.

– Мы же не дети!

– Я не говорю о детях. Я говорю о нас.

– Тогда не против, – Кейт нырнула ему под мышку, не видя ничего и ни кого вокруг. Почти никого.

Клоун. Невысокий, застенчивый, с тремя воздушными шарами в левой руке. Наклонив на бок голову, он наблюдал за парой, стоя чуть в стороне. Кейт встретилась с ним взглядом, вздрогнула. Вздрогнул и клоун. Белые воздушные шары устремились в небо. Кейт заставила себя улыбнуться.

– Смотри, – указала она Гриру на клоуна.

– Возьмем третьим?

– Пошляк! – Кейт ткнула Грира под ребра.

Он притворился, что ему больно. Клоун повторил его движения.

– Он что заигрывает? – попытался пошутить Григ, обнял Кейт за плечи, прижал к себе.

Клоун снова повторил его движения, обняв невидимую девушку.

– А так? – спросил его Грир, целуя Кейт.

Клоун повторил поцелуй.

– Неплохо, вот только без языка… – Кейт подмигнула клоуну, вспомнила, о чем они говорили с Гриром до этой встречи, потянула его к машине.

Клоун пошел следом, продолжая пародировать их.

– Мы вообще-то хотели побыть вдвоем! – сказал клоуну Грир, скользнув по спине Кейт вниз.

Клоун повторил его движения. Грир тихо выругался.

– Дойдем до машины и отделаемся от него, – шепнула ему на ухо Кейт.

Клоун отстал, однако когда Грир садился за руль, вынырнул на тротуаре, словно ниоткуда и начал парадировать его.

– Да, да. Очень забавно! – одобрил его на прощание Грир, включил передачу, дал задний ход, вздрогнул, почувствовав удар, остановился, вышел из машины.

Клоун лежал на асфальте, раскинув руки. Большие глаза были открыты и смотрели в небо.

2

Кровь. Кровь клоуна. Кровь клоуна на руках Кейт. Эти видения приходили каждый раз, стоило Кейт закрыть глаза чуть дольше, чем на секунду.

– Не нужно было тебе выходить из машины, – снова и снова говорил ей Грир.

Кейт кивала. Кейт, которая все еще находилась на парковке возле кинотеатра. Она стоит на коленях возле клоуна, а его кровь из разбитой головы течет по ее рукам.

– В этом не было нашей вины, – сказал Грир.

Кейт кивнула.

– Офицер Добински сказал, что мы можем забыть об этом, как о ночном кошмаре.

– Я знаю.

Кейт попыталась сдержать приступ рвоты, но не смогла, закрыла рукой рот, добежала до ванной.

– С тобой все в порядке? – спросил ее через дверь Грир.

– Я не знаю, – честно призналась Кейт.

– Помощь нужна?

– Нет, – она закрыла крышку унитаза, нажала слив, подошла к раковине, умылась, уставилась на свое отражение. Бледные щеки, синяки под глазами, губы блестят синевой.

Кейт открыла ящик, достала пудру, попыталась привести себя в порядок, вышла из ванной, увидела, как вздрогнул Грир, когда посмотрел на нее, и невольно вздрогнула сама.

– Какого черта, это значит? – растерянно спросил Грир, пытаясь за макияжем клоуна отыскать знакомые черты женщины, которую он любил.

3

Рабочий день шел медленно, тянулся, мучил. Несколько раз Грир пытался дозвониться до Кейт, но так и не смог. К концу рабочего дня он уже начинал ненавидеть автоответчик и записанный на нем голос.

– Где ты была? – спросил он, приехав домой к Кейт, увидел коробки с купленными костюмами, разбросанные на кровати.

– Просто хотела немного отвлечься, – извиняясь, улыбнулась Кейт.

– Могла бы хоть позвонить, – недовольно проворчал Грир, прошел на кухню, закурил.

В комнате шуршал картон коробок и ткань костюмов. Грир налил себе оставшийся в кофеварке холодный кофе, услышал шаги Кейт за спиной, обернулся, увидел клоуна.

– Ну, как? – спросила Кейт, кривляясь, изображая застенчивость.

Грир молчал.

– Я тебе не нравлюсь? – Кейт расстегнула несколько пуговиц костюма, обнажив грудь. – А так?

– Так уже лучше, – сказал Грир, все еще не понимая, что происходит.

– Тогда чего же ты ждешь? – Кейт поманила его к себе, прошла в комнату к дивану. – Ты когда-нибудь хотел сделать это с клоуном?

– Нет.

– А когда был ребенком? – она встала коленями на диван, спиной к Гриру, обернулась.

– Если честно, то когда я был ребенком, то до чертиков боялся клоунов, – признался Грир.

– Вот как? – Кейт рассмеялась, выбралась из белого клоунского комбинезона, словно змея из своей старой кожи. – А теперь? – спросила она, выгибая спину. – Теперь тебе все еще страшно?

– Теперь, нет, – Грир отчаянно пытался убедить себя, что это все игра. Странная, не совсем здоровая игра.

4

Филип Бота позвонил Гриру в обед, и с какой-то простоватой хитринкой сказал, что видел Кейт.

– Ты не говорил, что она работает клоуном, – добавил Бота.

– Клоуном?! – Грир почувствовал, как екнуло сердце. – Где ты сейчас?

– В центральном парке.

– А она?

– Здесь же.

– Никуда не уходи.

– Что? – растерянно спросил Бота, но Грир уже повесил трубку.

5

Центральный парк. Голоса детей. Белый диск солнца висит высоко в небе.

– А она у тебя молодец, – сказал Филип Бота Гриру, наблюдая, как Кейт веселит детей.

Грир кивнул, закурил, не зная, что делать. Около получаса Бота находился с ним, затем ушел. Грир ждал. Ждал, гадая, знает ли Кейт, что он здесь или нет. А если знает, то…

– Какого черта ты делаешь?! – потерял он терпение, подошел к своей девушке и, взяв под руку, отвел в сторону.

Она наградила его гневным взглядом, затем моргнула как-то растерянно.

– А, это ты! – протянула она устало.

– Что это значит? Ты что хочешь таким образом обвинить меня в смерти того клоуна? Ладно. Я понял. Признаю. За рулем сидел я, но…

– Мигель Альварес, – сказала ему Кейт.

– Что?

– Клоуна звали Мигель Альварес, – она обернулась, улыбнулась паре случайных прохожих, снова уставилась на Грира гневным взглядом. – Ты убил Мигеля Альвареса, а вон там, – ее рука вытянулась, указывая на пару ребятишек с мороженным. – Там его дети. Сироты. Не хочешь подойти и поговорить с ними?

– Что?

– Извиниться.

Грир тяжело вздохнул, пожал плечами, поплелся к скамейке с детьми на ходу подбирая слова.

– Ну, же! – поторопила его Кейт, когда они подошли к детям.

Грир замялся, начал бормотать что-то бессвязное. В животе появилась тяжесть. Рот заполнила желчь.

– Что здесь происходит? – строго спросил Грира мужчина, подходя к детям.

Женщина взяла детей за руки и повела прочь.

– Это ваши дети? – опешил Грир.

– А незаметно? – скривился мужчина, сжимая перед лицом Грира тяжелый кулак.

Грир извинился, поднял вверх руки, сделал шаг назад. Кейт рассмеялась. Громко, задорно, безудержно.

6

В клинике тихо и пахнет медикаментами.

Доктор Дорфф долго осматривал Кейт, затем сделал укол, дождался, когда она уснет, предложил Гриру пройти в кабинет, выслушал рассказ о клоуне, рассказал случай о мальчике, который после смерти своей кошки долго считал себя кошкой.

– Я так понимаю, что будет лучше, если Кейт останется на время здесь? – пришел к выводу Грир.

Доктор Дорфф выдержал его тяжелый взгляд и кивнул.

– И как долго?

– Пока не пройдет чувство вины, – доктор Дорфф развел руками, признавая, что не всесилен.

Грир кивнул, попрощался, вышел на улицу. Какое-то время он просто бездумно шел вперед, стараясь ни о чем не думать. Черная тень шла рядом. Назойливая тень. Тень, которая все больше и больше начинала напоминать встреченного на стоянке у кинотеатра клоуна, который так хорошо парадировал все движения. Грир выругался, остановился. Тень остановилась. Он пошел. Тень пошла следом за ним. Пошла кривляясь, издеваясь над ним.

– Ну, хватит с меня! – Грир поймал такси, добрался до центрального парка, забрал свою машину, стараясь не обращать внимания на преследовавшую его тень.

Но тень была, шла следом за ним, кралась, пряталась.

– Чего ты хочешь? – спросил ее Грир, когда оказался дома и, стараясь превратить все в шутку.

Тень затаилась, метнулась за диван, когда вспыхнуло искусственное освещение. Грир прошел в ванную, умылся, вгляделся в свое отражение.

– Чего ты хочешь? – снова спросил он клоуна, который пялился на него с зеркальной глади.

Клоун не ответил, лишь робко улыбнулся.

– Это была случайность, – тихо сказал клоуну Грир. – Мы не виноваты. Мы… – он замолчал, услышав звонок в дверь.

7

На пороге стоял Филип Бота. В руках у него были две почтовые коробки.

– Вот, прислали на работу, – сказал он, – я подумал, что живем все равно рядом, поэтому…

– Что поэтому? – устало спросил его Грир, пытаясь понять, что лежит в коробках.

– Что с твоим лицом, Пол? – растерянно спросил Бота.

– С лицом? – Грир провел указательным пальцем по щеке. Белый грим еще не засох.

– Ты что, тоже подрабатываешь клоуном или это у вас с Кейт такие ролевые игры? – попытался найти объяснение Бота.

– Я сейчас умоюсь, – Грир забрал у него коробки. – Никуда не уходи.

Он закрыл дверь, побежал в ванную, спешно умылся.

«Надо успокоить его, убедить, что со мной все в порядке, – думал Грир, спешно натягивая чистый костюм. – Сходим поужинать, выпьем…».

В дверь снова позвонили.

– Я, пожалуй, пойду! – крикнул Бота, чувствуя недоброе.

Он уже развернулся, уже сделал шаг к лифту, когда открылась дверь. В нос ударил свежий запах грима.

– А вот и я! – радостно сказал Грир.

Бота медленно обернулся. На пороге стоял клоун и застенчиво улыбался ему.

История шестьдесят девятая (Комната под зимним садом)

1

Он был писателем – Джером Малкович. Так, по крайней мере, ему казалось с детства. Позже, в этом его убедила пресса. Даже критики и те, словно сговорились хвалить его… И казалось, что так будет всегда. Всю жизнь… Но потом что-то сломалось, в голове. Словно кто-то переключил невидимый тумблер. «Нужно просто расслабиться», – решил Малкович.

– Нужно просто немного отвлечься, – сказал он своей жене.

– Хорошо, – сказала Бриджит, выждала полтора года, поняла, что лучше уже ничего не будет, и подала на развод.

На процессе Малкович в основном молчал, да лишь изредка жаловался то на тяжелое похмелье, то на очередную женщину, с которой провел ночь.

– Ты понимаешь, что топишь нас? – шипела на него адвокат по разводам Эмили Уотсон.

Малкович кивал, спрашивал какого размера у нее грудь, признавался, что все еще немного пьян или под кайфом. Эмили оглядывалась, давала ему затрещину.

– Ты хуже моего ребенка! – шипела она на него.

Малкович соглашался, тем более что девочка ему действительно нравилась.

– Ей семь, ее зовут Джуди, и вчера она спрашивала должна ли теперь называть меня папой, – говорил он, видел, как заливаются румянцем щеки Эмили и самодовольно улыбался.

2

Чувства пришли как-то внезапно, хотя Малкович предпочитал, чтобы это было вдохновение или хотя бы идея на рассказ. Встреча с женой была назначена на девять утра. Был воскресный день. Малкович проснулся в семь. Эмили еще спала. От нее пахло чем-то сладким. Малкович поймал себя на мысли, что хочет не сбежать, а остаться. По крайней мере, пока не пройдет это странное чувство… Он выкурил сигарету, заставил себя подняться, оделся, поймал такси…

В баре было душно, и Бриджит опаздывала. «Впрочем, как и всегда», – подумал Малкович, заказал себе выпить, затем еще и еще. Алкоголь не пьянил. Голова настырно оставалась трезвой.

– Начал пить с утра или продолжаешь с ночи? – спросила его Бриджит. На ней была надета черная мини-юбка. Чулок не было. Черные туфли на высоком каблуке. Шаг широкий.

– У тебя трусы видно, – подметил Малкович, когда бывшая жена села за стол.

– Тебя это беспокоит?

Он пожал плечами.

– А моему нравится, – сказала она.

– Хорошо.

– Ты-то в последний год совсем ничего не замечал.

– Жалеешь?

– Вот еще!

– Тогда хорошо.

Малкович поставил пару необходимых подписей.

– Не жалеешь, что отдал дом? – спросила Бриджит, уже как-то примирительно.

– Это меньшее, что я должен тебе за те пятнадцать лет, что ты меня терпела.

– Адвокат научила так говорить?

– Адвокат еще спит.

Бриджит нахмурилась, хотела сказать что-то еще, затем махнула рукой, ушла. Малкович смотрел ей вслед и ничего не чувствовал. За соседним столом сидела пара инженеров. Какое-то время Малкович слушал их разговор, затем поднялся, прошел мимо, качнувшись к их столу, извинился, сунул в карман украденный телефон. Никто ничего не заметил. Малкович вышел на улицу, выбросил украденный телефон в урну. Ничего: ни страха, ни раскаяния, ни гордости.

3

Идея съехаться пришла так же внезапно, как и чувства.

– Мы просто попробуем, – предупредила его Эмили. – И никаких разговоров о свадьбе и о том, чтобы завести общего ребенка.

– Согласен.

– Отлично! – Эмили прищурилась, смерила Малковича внимательным взглядом. – И никаких больше женщин на стороне.

– Согласен.

Малкович закурил.

Ближайшие пару недель они потратили на поиски нового дома. Эмили оживилась, похорошела. На бледных щеках появился румянец. И дом, который она выбирала…

– Ты словно собираешься прожить здесь всю жизнь, – подметил Малкович, когда они осматривали новый, еще пахнущий краской дом за чертой мегаполиса.

Эмили не ответила, больше, притворилась, что не услышала. Она ходила по дому и строила планы.

– Тебе все еще нужен свой кабинет? – спросила она Малковича.

Он смутился, затем осторожно кивнул.

– Тогда выбирай любую комнату, – предложила Эмили.

Малкович смутился еще больше.

– Или ты собираешься пить и жалеть себя до конца своих дней? – неожиданно ощерилась Эмили.

– Ты беременна? – на прямую спросил он.

Она выдержала его взгляд и сказала, да.

4

Следом за чувствами и новым домом пришла мысль, что удастся снова начать писать. Впервые за последние годы и на трезвую голову.

– Если хочешь, то можешь снять для этого где-нибудь квартиру или номер в отеле, – предложила Эмили.

Малкович долго хмурился.

– Пока мы не закончим ремонт в новом доме, – добавила Эмили.

Малкович нахмурился еще сильнее, но уже в этот же вечер позвонил знакомому агенту и попросил подыскать что-нибудь подходящее.

– Жена вытянула все деньги? – удивился агент, думая о своих процентах.

– Просто не нужно ничего яркого, – заворчал на него Малкович. – Скорее наоборот, для музы.

5

Старый отель был похож на замок снаружи и на дешевую ночлежку внутри. Одно крыло было закрыто и в нем ночевали бездомные. В другом крыле находился крытый зимний сад, в котором не сохранилось ни одного целого стекла и во время дождя его затапливало так сильно, что стены соседних номеров были покрыты плесенью. Большинство комнат были смежными. Номера разделены тонкой перегородкой. Толстая пожилая женщина по имени Тайра, которая вела Малковича к лучшим номерам, бесстыже перечисляла несуществующие преимущества отеля.

– Я беру, – сказал Малкович.

– Берете? – растерялась Тайра, получила деньги наличкой за месяц вперед и не смогла сдержать радостной улыбкой.

Улыбался и Малкович. Водка и сигареты помогли скоротать вечер. Постельное белье пахло пылью и плесенью, но было чистым. Малкович лежал на кровати, прислушиваясь, как засыпает отель – стихают крики и брань, голоса, смех. Ближе к полуночи он выбрался в коридор. С собой у него была початая бутылка водки и две пачки сигарет. Все как-то неестественно стихло. Малкович попробовал отыскать зимний сад. Под ногами трещали разбитые стекла, разваливались старые ковры. Малкович прошел вперед, попробовал открыть дверь в соседнее крыло, огляделся, убедился, что никто не наблюдает за ним, ударил ногой в замок. Подгнившая древесина хрустнула, сдалась.

Заброшенное крыло встретило его прохладой, ночной свежестью и далекими голосами. Малкович закурил.

Собравшиеся у старого камина бездомные замолчали, увидев чужака.

– У меня есть сигареты и водка, – сказал Малкович, подходя к огню, чтобы согреть руки, вытащил из кармана пару двадцаток, протянул ближайшему бездомному. – А если есть желание, то можно принести еще водки.

Парень схватил деньги, огляделся, получил согласие старших и побежал прочь. Малкович сел на его место, достал пачку сигарет, увидел протянутые грязные руки, раздал всем по сигарете. Пачка кончилась. Пришлось достать еще денег и отправить еще одного подростка за сигаретами.

6

– Богач? – спросила его молодая девушка, подсаживаясь рядом.

– С чего ты взяла?

– Ну, если бы ты обокрал кого-нибудь, то навряд ли стал раздавать так деньги, да и костюм у тебя дорогой…

Малкович прервал ее, представился.

– А я – Милли, – сказала девушка. Рука ее была теплой, ладонь немного влажная.

– Выпьешь? – предложил ей Малкович, достав початую бутылку водки.

Бездомные загудели.

– Вам сейчас принесут! – напомнил им Малкович.

– Сомневаюсь, что они станут тебя слушать, – сказала Милли.

– А мне плевать, – он выпил из бутылки, закрыл крышку.

– Кажется, ты предлагал выпить и мне, – сказала ему девушка.

Малкович кивнул. Она забрала у него бутылку.

– А ты умеешь пить, – подметил Малкович.

Милли кивнула, перевела дыхание, вернула бутылку. Лицо у нее было смуглым. Черные волосы коротко пострижены. Глаза большие, светлые.

– Давно ты здесь? – спросил ее Малкович.

– Пару месяцев.

– А до этого?

– Какая разница?! – девушка поморщилась, попросила у него сигарету.

Малкович снова выпил.

– У меня кризис, – сказал он, сам не зная зачем.

– У тебя, что? – растерялась Милли.

– Я писатель и у меня кризис.

– Ах, это… А то я уж испугалась, что это болезнь какая…

– Да. Смешно звучит.

– Я не шутила.

– Я, к сожалению, тоже.

Малкович выпил еще.

– У тебя есть семья? – спросила Милли.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – вздохнула девушка.

– Пока смотришь, вроде и есть, а отвернулся – и уже совсем один.

Она взяла у него сигарету. Какое-то время они молчали. Вернулся бездомный, которого посылали за водкой. Ночлежка ожила, загудела. Кто-то пустил по кругу железную кружку. Когда очередь дошла до Малковича, он попытался отказаться.

– Если хочешь остаться здесь, то пей, – сказала ему Милли.

Он не стал спорить. Выпил один раз, другой. Огонь в камине стал более ярким. Звучавшие голоса начали казаться знакомыми. Малкович даже запомнил пару имен, перекинулся парой дружеских фраз, затем все как-то замерло, осталось только пламя в старом камине.

7

– Придумал что-нибудь? – спросила его Милли. Она снова сидела рядом, прижималась к нему.

– Ты это о чем?

– Ну, ты же – писатель.

– Тогда не придумал. – Малкович нахмурился.

Рука Милли ловко расстегнула ему ремень.

– Сколько тебе лет? – спросил Малкович.

– А это важно?

– Если я старше тебя вдвое, то да.

– Тогда скажи, сколько тебе.

– Тридцать семь.

– Значит все нормально. – Ее рука скользнула ему в брюки. – Нравится?

– Я же сказал мне тридцать семь, не семнадцать…

– Тогда пошли в кровать. – Она поднялась на ноги.

Старый матрац скрипнул. От него пахло плесенью и крысиным дерьмом.

– Хочешь быть сверху или уже слишком стар для этого? – спросила его Милли.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем?

– У меня нет презерватива.

– Я не заразная.

– Может быть я. – Малкович заставил себя улыбнуться.

– Тогда давай по-другому. – Милли засуетилась, переворачиваясь в кровати. – Если ты, конечно, не брезгливый, – спросила она обернувшись.

Малкович качнул головой и начал расстегивать ей джинсы.

8

Утро. Скрип битого стекла. Звон цепей. Далекие голоса.

– Что ты здесь делаешь? – Услышал Малкович голос Милли.

Она соскочила с кровати, перебравшись через Малковича, словно его и не было. Перед лицом мелькнул треугольных черных волос. Зазвенела пряжка ремня.

– Какого черта, Рик? – зарычала Милли, натягивая джинсы.

– Я везде искал тебя, – сказал парень.

На вид ему было не больше двадцати. Кожаная куртка, увешанная цепями, вытертые джинсы, армейские ботинки… Малкович спешно заморгал глазами, увидев стальные шпоры на каблуках.

– Я не вернусь, Рик. Я не могу.

– Не можешь? – Он огляделся, пытаясь найти причину, увидел Малковича. – Из-за него? – Его взгляд скользнул по расстегнутым штанам, остановился на лице. – Но ведь это же старик!

– Он не старик! И дело не только в нем.

– Тогда в чем?

– Пожалуйста, уйди, Рик.

– Значит в нем.

Малкович увидел в руках Рика нож, спешно вскочил с кровати. Милли вскрикнула, попыталась встать между ними. Рик оттолкнул ее в сторону, навалился на Малковича, захрипел. Милли снова вскрикнула, схватила недопитую бутылку водки, ударила своего бывшего парня по голове. Бутылка разбилась. Малкович почувствовал, как на лицо ему течет водка и кровь. Рик обмяк.

– Я убила его? – спросила Милли как-то неожиданно спокойно.

– Я не знаю. – Малкович встал на ноги, проверил у парня пульс. – Кажется, да.

– И что теперь?

– Теперь? – Малкович огляделся.

Ссора, кажется, никого не разбудила.

– Можем бросить его здесь.

– Здесь? – Милли болезненно закусила губы.

– У тебя есть идея получше?

– Может, быть…

9

Комната под зимним садом. Прогнивший пол, грязь. Милли что-то говорила о вечной жизни, но Малкович не слушал ее, считая, что у нее шок. Он просто помогал ей избавиться от тела. Становился соучастником убийства.

– Это не убийство, – сказала Милли, копая руками могилу для своего парня в мокрой земле. Серые крысы сидели на трубах, молча наблюдая за ее работой.

– Я понимаю, что ты спасала меня, но…

– Он не умер. – Милли бросила на Малковича гневный взгляд. – Еще не умер.

– Как скажешь, но именно сейчас я помогаю тебе избавиться от трупа.

– Дай мне два дня, и я докажу обратное.

– Что ты докажешь?

– Это старый отель, Джером. Старая земля. Она помнит многое и умеет многое.

– Я не пишу ужастики.

– Да плевать я хотела на то, что ты пишешь, а что нет! – закричала Милли и неожиданно разревелась.

Малкович подошел к ней и начал помогать копать.

– Останься со мной еще на одну ночь, – попросила Милли, когда с похоронами было покончено.

– Я не могу.

– Ну, пожалуйста… – Она молитвенно сложила на груди руки. – На этот раз мы можем купить презервативы и… – Милли увидела, как Малкович достает деньги, попыталась отказаться.

– Это не тебе. Не только тебе. – Малкович вложил ей в руку всю наличку, что у него была и ушел.

10

– Книгу, я так понимаю, ты не писал! – скривилась Эмили, открыв ему дверь.

– Не будь моей женой, – проворчал Малкович, направляясь прямиком в душ.

– Она, кстати, звонила.

– Хочет еще денег?

– Нет, сказала, что ты вчера выглядел подавленным.

– Скажи ей, что я всегда подавлен, когда она рядом!

Малкович разделся. Горячая вода обожгла тело, но ему нравилась эта боль.

– Одежду в стирку или выбросить? – спросила Эмили.

– Выбросить, – решил Малкович.

Он сделал воду еще горячее, закрыл глаза. В темноте мелькнули картинки подвала под зимним садом. Рик. Милли. Проведенная с ней ночь. Подковы на каблуках ее парня. Снова подвал и снова ночь с Милли. Запах ее тела. Мальчишка, который стоит возле пропахшей плесенью кровати и наблюдает за ними. Снова Рик и снова подвал.

Малкович вышел из душа. Тело было красным и болело.

– Хотел свариться заживо? – спросила Эмили, забрала у него полотенце, помогла вытереться. – Теперь ты захочешь выпить?

Малкович согласно кивнул, накинул халат. Эмили дала ему холодный стакан с водкой. Кубики льда звякнули, ударились о зубы. Малкович прожевал их, вернул пустой стакан Эмили.

– Может, теперь расскажешь, что случилось? – спросила она.

– Просто неудачно выбрал дешевый отель.

– Так тебя побили? – Эмили рассмеялась, предложила налить еще выпить. – Ничего не сломано? Сотрясения нет?

– Просто дурацкий отель, – отмахнулся Малкович. – Дурацкий отель, дурацкая ночь, дурацкое утро… – Он увидел, вошедшую Джуди и помахал ей рукой. Она помахала рукой в ответ. – Она знала своего отца? – спросил Малкович.

Эмили качнула головой.

– А хотела узнать?

– Зачем тебе?

– Не знаю. Просто в отеле была одна девочка… – Малкович нахмурился, замолчал.

– Джуди знает, что я снова скоро стану мамой, – сказала Эмили, решив, что он уже не продолжит.

– Вот как?

– Да. И она хочет братика.

– Вот как? А ты?

– Мне все равно.

11

Милли. Малкович не думал о ней, пока не оказался с Эмили в постели. Простыни пахли кондиционером для белья. Эмили пахла весной. Ему нравилось ласкать ее и нравилось чувствовать ее ласки. Вот только вместо Эмили почему-то хотелось представлять Милли, и где-то далеко, в прошлом, скрипел старый, пропахший плесенью матрац, и рядом стоял грязный мальчишка лет двенадцати с каменным лицом, наблюдавший за происходящим…

Когда Эмили уснула, Малкович осторожно поднялся с кровати и вышел на улицу. Ночной воздух был прохладным, звездное небо низким. Пригород Нью-Джерси спал, и лишь вдалеке гудели редкие машины. Малкович закурил. Перед глазами снова мелькнуло лицо Милли. Где-то далеко скрипнул старый матрац. Звякнула цепь, затем подкова, но уже не далеко, здесь, рядом.

Рик. Малкович решил, что он либо спит, либо сошел с ума, потому что отказывался верить своим глазам. Парень Милли неспешно шел по пустынной улице. «Розыгрыш, – мелькнуло в голове Малковича, – это все, наверно, розыгрыш. Они узнали, что я богат и решили вытянуть из меня денег». Он вздрогнул, поймав себя на мысли, что начинает думать, как бывшая жена, даже суетиться так же, как она, но… «Но если это не розыгрыш, тогда что, черт возьми?!».

Рик поравнялся с ним, остановился, долго разглядывал Малковича.

– Не понимаю, что Милли нашла в тебе, – наконец сказал он.

Малкович не ответил.

– Она не хочет, чтобы я убивал тебя, – сказал Рик.

– Понимаю, – протянул Малкович, все еще видя, как он и Милли закапывают Рика в подвале.

– Но ты заставил меня страдать, – задумчиво протянул Рик, словно пытаясь пародировать Малковича. – Ты унизил меня, причинил мне боль, убил меня и теперь…

– Вообще-то формально убила тебя Милли, а я только помогал хоронить.

– Милли сама не своя последние дни.

– То есть ее ты уже простил?

– Конечно.

– Уже что-то. – Малкович натянуто улыбнулся.

– Но ты все равно будешь страдать, – пообещал ему Рик.

– Я понял.

– Поверь мне, есть много разных способов, чтобы заставить человека страдать. – Рик запрокинул голову и посмотрел на черные окна дома. – Очень много…

12

Малкович вернулся в дом, когда почувствовал, что дрожит. Налил себе выпить, забрался в кровать, но так и не смог заснуть.

Утром он дождался, когда Эмили уедет на работу, и отправился в старый отель. За комнату было заплачено вперед, поэтому Тайра Дуглас лишь приветливо махнула ему рукой. Малкович заставил себя улыбнуться в ответ. Повсюду сновали люди, и ему пришлось ждать, когда начнется ночь, чтобы пробраться в заброшенное крыло. Он обошел все комнаты, но так никого и не нашел. Оставался лишь подвал под зимним садом, но туда Малкович так и не решился заглянуть.

Ближе к утру он вернулся в дом к Эмили. Она не спала, сидела бледная у телефона и ждала его.

– Где ты был? – тихо спросила она.

– В отеле.

– Кто-то убил Бриджит.

13

Суд был недолгим и показался Малковичу каким-то глянцевым и через-чур показательным. Адвокат, который вел его дело, сказал, что лучшим вариантом будет признаться и просить пожизненное.

– Лучшим вариантом будет начать работать и вытащить меня отсюда! – заорал на него Малкович.

– Но улики…

– Плевать я хотел на улики! Их подбросили…

Несколько раз во время процесса Малкович собирался рассказать о старом отеле и заброшенном крыле, о Милли, о ее парне, но сделал это лишь после того, как вынесли приговор.

Адвокат выслушал его внимательно, затем осторожно спросил, есть у него знакомые в психиатрических клиниках.

– Вы что думаете, что я спятил? – опешил Малкович.

– Я ничего не думаю. Вы предлагаете, я говорю. За это мне платят. Сейчас вы предлагаете отправить вас в сумасшедший дом. Не кажется, что было бы лучше согласиться на пожизненное?

Малкович задумался на мгновение, затем послал его к черту.

14

Казнь состоялась дождливым осенним днем в среду. Эмили не пришла, да Малкович и не хотел этого. Врач ввел ему в вену иглу, извинился. Малкович кивнул. Все было каким-то призрачным, туманным. И тумана становилось все больше… Тумана, темноты, тишины.

Врач проверил пульс и зафиксировал смерть. Санитары отправили тело в морг. В газетах вышла короткая статья о казни некогда известного писателя. Но все это было уже в другом мире. В другой жизни.

15

Малкович открыл глаза, жадно заполняя слипшиеся легкие провонявшим плесенью воздухом. Темнота отступила. Тощие крысы уставились на незваного гостя. Малкович выбрался из грязи, огляделся. Он был в подвале. Был там, где они похоронили с Милли ее парня. Малкович поднялся на непослушные ноги. Была ночь. Тайра Дуглас спала, положив голову на сложенные руки. Малкович шагнул к выходу, остановился. Шепот звал его наверх, в заброшенное крыло. Странный шепот, знакомый.

– Не бойся, – сказала ему Милли, когда он нашел ее.

В камине горел огонь. Бездомные сидели полукругом, грея руки. Рик стоял в стороне, наблюдая за незваным гостем.

– Он не тронет тебя, – пообещала Милли Малковичу. – Ты ведь теперь один из нас.

– Один из вас?

– Мы все через это прошли. – Она показала ему свежие раны на запястьях.

– Так ты мертва?

– Как и ты. – Милли обняла его за шею, поцеловала в холодные губы и начала шептать что-то о любви…

История семидесятая (Деревня калек)

1

Письмо пришло внезапно, нежданно, словно крик из прошлого. Крик Люси Уотсон. Крик за мгновение до того, как взорвался двигатель яхты. Тим Харлин вздрогнул, знакомый почерк расплылся перед глазами. Он моргнул. Скопившиеся слезы скатились по щекам. После крушения, он потратил почти целый месяц и все сбережения, на поиски Люси, но так ничего и не добился, а тут… Харлин недоверчиво прочитал обратный адрес.

– Почему же сейчас? Почему через пол года? – пробормотал он, прикуривая сигарету.

Несколько минут он просто курил, стараясь успокоиться, затем взял письмо.

«Не ищи меня», – попросила его Люси с первых же строк. Харлин снова вздрогнул, закурил еще одну сигарету, дочитал письмо до конца, даже не дочитал, а просто пробежал по тексту глазами, стараясь уловить суть, налил себе выпить, собрал походную сумку, выбросил письмо в урну, оставив лишь обратный адрес, и вышел из дома.

2

В дороге ему снилась Люси – самая красивая девушка в школе, а возможно и в городе. И в тот день, на яхте, в тот несчастный день… Харлин улыбнулся сквозь сон. Обнаженная грудь была полной и пахла молоком. Люси вообще всегда пахла молоком. Лишь в волосах иногда прятался морской бриз, даже когда они были далеко от моря. Были вместе. Всегда вместе…

3

Тихий океан казался безбрежным. Океан, в который после того, как закончились безуспешные поиски Люси, Харлин так больше и не вышел, даже не приближался к берегу. Слышал крик чаек и думал о том, что лучше всего будет выпить, забыть обо всем.

Сейчас же он снова был в море. Частная лодка подпрыгивала на волнах. Старик-хозяин сказал, что паром на остров ходит раз в три недели и то, как правило, не берет никого постороннего.

– И я сам там не останусь, – сказал старик, приглаживая седые волосы, которые растрепал ветер. – Не любят они там чужаков.

– Там моя девушка, – сказал Харлин, увидел, как нахмурились белые кустистые брови старика, и решил больше ничего не говорить.

4

Если не считать констебля Холла, то пристань была пуста. Харлин обернулся, провожая спешно уплывающую лодку старика, закинул на плечо походный рюкзак, представился, протянул констеблю руку, увидел, что у констебля нет правой руки, извинился.

– Ничего страшного, – констебль безрадостно улыбнулся. – Не смертельно.

– Да, – Харлин достал фотографию Люси. – Узнаете ее?

Констебль не ответил. Харлин показал ему письмо.

– Оно пришло с этого острова, так что девушка должна быть здесь.

– Может, и должна, – протянул констебль, не сдержав тяжелый вздох.

В центр острова они ехали на старом японском внедорожнике с автоматической коробкой передач. Констебль молчал. Прохожих не было. Редкие дома за чертой города были заброшены. То тут там из высокой травы выглядывали железные рамы велосипедов, мотоциклов, легковых автомобилей.

– Нужно было письмо написать, а не самому приезжать, – неожиданно сказал констебль.

– Не любите чужаков? – Харлин попытался улыбнуться, увидел, как напряглись челюсти констебля, отвернулся.

Вдоль дороги вытянулись кукурузные поля. Длинные, похожие на море… Однообразные до тошноты…

5

Дом, в котором жила Люси Уотсон, стоял на краю крохотного города.

– Я подожду вас здесь, – сказал констебль, останавливаясь на обочине.

Харлин не ответил, поднялся на деревянное крыльцо, покрытое нержавеющим железом, постучал в дверь.

– Открыто! – прокричала изнутри Люси.

Харлин вошел. Окна были открыты, пахло стиральным порошком. Гудели стиральные машины. Люси начала что-то говорить, приняв Харлин за кого-то другого, обернулась, вздрогнула, замолчала. Молчал и Харлин. Глаза невольно смотрели на уродливый обрубок вместо левой руки.

– Зачем ты приехал? – наконец, спросила Люси.

Харлин не ответил, подошел чуть ближе. Люси не отвернулась, не стала прятать от него культю.

– Не нравлюсь?

– Поэтому ты не вернулась? – спросил Харлин. – Боялась? Стыдилась?

Он увидел, как покраснели щеки Люси.

– Тебе нечего стыдиться.

– В твоем мире – есть.

– Везде.

– Здесь я своя.

– Здесь ты прачка! – Харлин не осознано достал сигарету, прикурил.

Люси отвернулась, подошла к окну.

– Ты должна уехать со мной, – сказал ей Харлин.

– Нет.

– Зачем же тогда ты прислала мне письмо?

– Не хотела, чтобы ты волновался.

– А я думаю, ты хотела, чтобы я приехал и забрал тебя.

Харлин взял ее за плечи, повернул к себе лицом и поцеловал в губы.

6

Одна из машин закончила стирку пиликнула, стихла, снова пиликнула.

– Когда отплывает паром? – спросил Харлин.

– Паром? – Люси нахмурилась, пытаясь собраться с мыслями.

Они лежали в груде чистого белья – Харлин и Люси. Длинная челка Люси прилипла к вспотевшему лбу. За полгода она похудела, но Харлин отмечал, что худоба эта ей только к лицу. А рука… О руке он старался не думать.

– Не думаю, что удастся так просто уехать отсюда, – сказала Люси.

– Если ты о констебле… – Харлин замолчал, услышав шаги на крыльце.

– Это, наверно, за бельем! – засуетилась Люси.

Собрав две корзины, она вынесла их из дома. Две женщины и ребенок забрали белье, ушли.

– Что не так с ребенком? – спросил Харлин, стараясь не акцентироваться на отсутствии рук у женщин.

– Он глухой, – сказала Люси.

Какое-то время они молчали.

– Здесь что, нет ни одного здорового человека? – спросил, наконец, Харлин, увидел, как Люси кивнвла головой, выругался, достал сигарету. – А дети? Я видел, когда ехал сюда, слепого ребенка с собакой. Этот остров, это что… Центр какой-то или что?

– Просто остров.

– Но дети…

– Они рождаются нормальными…

– Нормальным… – Харлин похолодел, снова выругался. – Какого же черта ты все еще здесь?!

– Они спасли меня, – Люси пожала плечами. – К тому же это хорошие люди.

– Хорошие люди?! – закричал Харлин.

Входная дверь открылась без стука.

– Да они психи! – выкрикнул Харлин, глядя в глаза констебля.

7

Люси ушла. Харлин сидел за столом. Напротив него сидел констебль. В своей здоровой руке он держал старый Смит и Вессон. Харлин слышал, как за стенами дома собирается толпа людей, слышал голоса. Одним из этих голосов был голос Люси. Он узнавал его, но не мог разобрать ни слова. Лишь иногда громко раздавалось его имя…

Люси вошла спустя час, бросила короткий взгляд на констебля, затем на Харлина.

– Ты можешь остаться, – сказала она.

– Остаться?!

Харлин встал из-за стола, прошел по комнате, снова сел.

– Я не могу.

– Это не тебе решать, – сказал констебль.

– Вот как? – Харлин уставился на оружие в руках констебля.

Люси ушла.

– А если я останусь, то… – Харлин покосился на культю констебля.

– У нас есть хороший глухой хирург, так что… – констебль встретился взглядом с чужаком и впервые за весь день улыбнулся.

История семьдесят первая (По ту сторону огня)

1

Все было чужим. Абсолютно все. Даже деньги, ради которых Стивен Джексон приехал в Данию… Ведущий инженер, Копенгаген, глава отдела – все какое-то смазанное, ненужное, как шлюха Инге, к которой посоветовал сходить коллега Уве Оулесс. Высокая, стройная с черными длинными волосами, шелковыми, прямыми. Глаза светлые, как небо. Кожа смуглая с искусственным загаром. И ни одного слова на английском.

Джексон проходит в спальню, пытаясь вспомнить, какие шутки об этом доме отпускал Оулесс – ничего. Только тьма. Далекий голос Инге. Или просто голос? Чужой голос. Голос где-то рядом. Много голосов. Забор из частокола. Ведьмы за забором. Ведьмы с картины, которую купила жена в гостиную. Ведьмы, которые смотрят на Джексона. Он чувствует запах еды, костра, навоза. Пытается двигаться, но не может. Пытается говорить, но язык не подчиняется ему. Где-то далеко снова слышится голос Инге. Голос реальности. Возвращаются запахи. Запахи реальности. Возвращаются чувства. Чувства реальности. Джексон поднимается с кровати, начинает одеваться. Инге улыбается ему, предлагает что-то еще. Джексон не понимает. Перед глазами все еще мелькают ведьмы за частоколом…

2

– Ну, как все прошло? – спрашивает на следующий день Оулесс.

Джексон пожимает плечами. Оулесс отпускает пару непристойных шуток. Джексон вспоминает Инге, вспоминает такси, дорогу домой, Клэр, детей, теплый душ.

– Я не смог трахнуть вчера свою жену, – говорит Джексон.

– После Инге никто не может! – смеется Оулесс.

Они идут в комнату для курения. Клубится синий дым. Оулесс снова отпускает пару непристойных шуток об Инге. Возвращается видение частокола. Ведьмы. Голоса викингов. Джексон видит внутренний двор деревни. В центре у костров девушка – высокая, стройная, светловолосая.

– Ведис, – говорит Джексон.

– Что Ведис? – спрашивает его Оулесс.

– Девушку зовут Ведис.

– Твою новую девушку? – растерянно хлопает глазами Оулесс. – А как же Инге?

Джексон не отвечает. Сквозь синий дым все еще мелькают обрывки другой реальности.

– Кажется, я схожу с ума, – говорит Джексон.

3

Психотерапевта зовут Йенс Ларсен, и по-английски он говорит с таким жутким акцентом, что Джексон поначалу понимает лишь обрывки фраз. Психотерапевт улыбается, показывает на кушетку. Джексон ложится. Свет гаснет. Почти ничего не видно. Психотерапевт спрашивает что-то о проблемах с потенцией, читает жалобы Клэр. Джексон почти слышит ее голос, почти видит ее за столом вместо Ларсена.

– Почему вы хотите уехать? – спрашивает его психотерапевт.

Вопросы о трудностях адаптации на новом месте, о трудностях на работе, о женщинах, снова о потенции… Джексон закрывает глаза. Скрипят колеса колесницы. На колеснице Ведис – невеста весны. Под колесницей – дорожная грязь. Сменяются деревни, люди, лица. Колесница месит грязь. Джексон идет позади. Рядом с ним пара крупных мужчин на невысоких, крепких лошадях.

– Так вы влюблены в кого-то? – слышит Джексон далекий голос Ларсена, открывает глаза. – Эта девушка, – продолжает психотерапевт. – Ваша жена знает о ней? Вы давно с ней встречаетесь?

Джексон не отвечает, поднимается с кушетки, выходит из кабинета.

4

Клэр молчит, готовит ужин, бросает на Джексона косые взгляды.

– Я знаю, что в Бостоне все было плохо, но здесь… – начинает было Джексон, но тоже смолкает, смотрит какое-то время, как играют дети. – Думаю, я вижу себя быком, – говорит он за ужином.

Клэр поднимает на него свои глаза.

– В своем видение, – поясняет Джексон.

Клэр кивает.

– Тебе не кажется, что это не нормально?

– Ты много работаешь, – пожимает плечами Клэр, спрашивает о таблетках, которые прописал Ларсен.

– Хочешь, чтобы я принял их прямо сейчас? – злится Джексон.

– Было бы не плохо, – Клэр смотрит не детей, на Джексона, снова на детей…

5

Сон наваливается на плечи. От принятых таблеток во рту горький привкус. Джексон ложится на диване, слышит голос Клэр, которая укладывает детей спать. Слышит далекие женские голоса. Голоса другого мира. Он снова бык. Бык в стойле. Бык, которого моют ведьмы, заглядывают ему в глаза, тихо напевают что-то.

– Они зарежут меня! – орет Джексон, вскакивая с дивана. – Принесут в жертву!

Вокруг темно и все еще кажется, что где-то рядом мелькают лица женщин, слышатся их песни. Где-то далеко просыпаются напуганные дети, начинают плакать. Кричит Клэр. Пощечина. Звон в ушах. Вспыхивает яркий свет.

– Да что с тобой, Стив?! – кричит Клэр, пытаясь успокоить детей.

– Я больше не могу здесь, – шепчет он, потирая горящую огнем щеку. – Я должен уехать. С тобой или без тебя, но уехать.

6

Утро. Такси опаздывает. Такси в аэропорт, на самолет, через океан, домой…

Холодно. С неба падает редкий снег.

– И это весна?! – тихо ворчит себе под нос Джексон, запрокидывает голову, вглядывается в небо.

Видение возвращается. Небо все тоже, но вокруг вместо мегаполиса деревянный загон. Мужчины обнажают клинки, смотрят на жертвенного быка, на невесту весны. Девушка ждет. Ждет своего избранного. Ждет самого храброго. Скрипят деревянные заграждения, пропуская в загон всадников. Они кружат вокруг быка, спрыгивают на землю. Блестят в лучах холодного солнца обоюдоострые клинки. Воины бегут к быку, целясь ему в грудь. Бык опускает голову, роет копытом землю, готовясь к бою, но смертельный удар неизбежен. Бык знает это. Джексон знает это.

7

Холодная сталь обжигает. Жизнь покидает тело вместе с хлынувшей кровью. Бык повержен. Джексон повержен. Ноги подгибаются. Он падает на землю. С высокого неба падает редкий весенний снег. Где-то рядом останавливается такси. Такси для Джексона. Где-то далеко звучат голоса. Где-то далеко ведьмы омывают кровью поверженного быка победителя. Омывают невесту весны. Омывают собравшихся людей. Где-то далеко начинается гулянье. И где-то далеко невеста весны ждет своего избранника. Ведис ждет…

История семьдесят вторая (Тишина вдвоем)

1

Ким перестала говорить, когда ей исполнилось шесть. Перестала потому что поняла – с ней что-то не так. Сначала мать и отец, затем приемные семьи… Что-то не так с ее голосом. Люди слушают ее, понимают, но затем… затем с ними что-то происходит. Что-то странное. Доктор Берг сказал, что все дело в ее голосе. Ким запомнила лишь, что он говорил что-то об ультразвуке. Остальное стерлось, осталось в прошлом. Как и сам доктор Берг, от которого она сбежала спустя три года после того, как начались эксперименты – жить в камере, говорить через специальное устройство. Ким видела людей в военной форме. Они смотрели на нее, как на оружие, не как на человека. Они обучали ее с помощью специальных видео курсов, кормили в пустой столовой и наблюдали двадцать четыре часа в сутки.

2

Ким хорошо запомнила старуху, которая приютила ее после побега. Старуху звали Дарси, и Ким знала, что она уже давно выжила из ума, но с ней можно было молчать, просто сидеть напротив и слушать бесконечные истории, сдобренные безумием и маразмом. Соседи по парку трейлеров считали Ким внучкой этой старухи. Считали до тех пор, пока не появился социальный работник и не увез девочку в приют.

3

Спустя месяц появился доктор Берг. Ким оставили в классе, а он стоял за стеклянной дверью и наблюдал за ней. Долго наблюдал, затем посмотрел на седого военного, который пришел с ним и покачал головой. Больше Ким его не видела. Лишь иногда вспоминала эту встречу после побега. Почему он помогал ей? Почему защищал? Несколько раз ей снилось, что солдаты вернулись и забрали ее обратно в лагерь для опытов. Тогда она кричала. Кричала сквозь сон, а затем снова притворялась немой. Местный врач долго осматривал ее, пытаясь определить причину немоты, но, так ничего и не найдя, отправил к психологу.

4

Психолога звали Дуг Карнби, и он пил так много, что Ким удивлялась, как он еще может разговаривать и проводить свой психоанализ. Несколько раз он предлагал свое пойло Ким. Дважды она послушно принимала выпивку, считая это лекарством, но на третий, когда Карнби, посчитав ее достаточно захмелевшей, закрыл дверь и попросил раздеться, расплакалась и начала умолять отпустить ее. Психолог слушал, растерянно открыв рот. Да Ким и самой было непривычно слышать свой голос. Затем она увидела, как Карнби тяжело сел в свое кресло. У него шла носом кровь, но он не замечал этого.

– Не знал, что ты говоришь, – сказал он.

Ким пожала плечами, посмотрела на дверь.

– Могу я теперь идти?

– Конечно.

Наутро она узнала, что Карнби увезли в сумасшедший дом. Увезли так же, как до этого увезли ее родителей.

5

Первый мальчик, в которого влюбилась Ким, был сыном кухарки, и постоянно дразнил ее немой. Ким обижалась, терпела, прощала его, но затем не выдержала и сказала ему, чтобы он перестал, что ей обидно, и что если он не замолчит, то она… Закончить она не успела. У мальчика потекла из носа кровь, и Ким убежала, спряталась под одеяло и не вставала с кровати пару дней, притворяясь больной. На кухню она старалась не заходить еще около месяца, затем просто проходила мимо поваров, не поднимая глаз, но кухарки, в сына которой она была влюблена, уже не было. Она уволилась и уехала к своим родственникам в другой город. О ее сыне Ким ничего не слышала.

6

В восемнадцать лет, покинув интернат, она устроилась на работу в ресторан Пеликан помощником главного повара. Глухой итальянец долго злился на нее, считая обузой, затем начал доверять. Ему было сорок лет, и Ким нравился его акцент. Несколько раз он даже ненавязчиво приглашал ее на свидание, но она отказывала. Отказывала до тех пор, пока не стала встречаться с одним из временных рабочих. Его звали Род, и он был одного с ней года. Ким нравилась его улыбка и нравились светлые волосы. Иногда, когда они оставались у него в квартире, он будил ее завтраком в постель. Будил до тех пор, пока Ким однажды не заговорила во сне. Она не помнила, что ей снилось, но утром, когда открыла глаза, увидела своего парня, отгонявшего от нее несуществующих мух. Кровь, которая текла у него из носа и ушей уже успела засохнуть. Ким вызывала неотложку, его отвезли в больницу. Она осталась одна. Одна в его квартире. В чужой квартире.

– Все еще хотите пригласить меня на свидание? – спросила она, спустя месяц глухого повара итальянца.

Он нахмурился, решив, что она что-то напутала с жестами, затем расплылся в широкой улыбке и энергично закивал головой.

7

Повара звали Матео Чезаре. Ради Ким он сбрил усы и бороду, от которых у нее на лице была аллергия, снял дом на окраине города и даже сделал предложение выйти за него, не требуя отвечать в ближайшие месяцы. Вместе с ним Ким прожила три года и сделала от него два аборта. В первый раз она просто испугалась, что не сможет молчать во время родов и убьет своим голосом не только своего ребенка, но и весь медперсонал, во второй раз ей стало страшно, что ребенок родится такой же, как и она.

8

Клив Роузвел. Он не был красавцем, как Род, не был заботливым и нежным, как Матео. Но… Но он был таким же, как Ким. Он встретил ее в людном месте, долго смотрел в глаза, затем протянул записку, жестами попросил прочитать после. Когда Ким осталась одна и пробежала глазами по первым строчкам, то решила, что доктор Берг или военные снова нашли ее, но затем… Затем мир распустился, расцвел, словно прежде она всегда брела в этой пустыне одна, а теперь вдруг впереди показался оазис и много знакомых людей. Людей, которые говорят с ней на одном языке, испытывают схожие чувства.

9

Они встретились в дешевом отеле, вечером. Номер был снят на сутки, хотя большинство посетителей снимали здесь номера на час.

Ким приехала на такси, расплатилась, долго стояла, вглядываясь в загородный отель и номер с цифрой 17.

– Клив Роузвел, – тихо шептала она снова и снова.

В какой-то момент в груди поселился страх – таким сильным было ее счастье.

«А вдруг это ловушка, обман, розыгрыш?»

Но затем сомнения ушли, лишь руки крепче сжали записку. Ким сделала шаг вперед. Каблуки утонули в насыпной гравийной дороге, ведущей к отелю. Нога подвернулась, но Ким даже не заметила этого, поднялась на крыльцо, постучала в дверь. Сердце билось в груди, словно дикая птица в клетке.

– Клив Роузвел, – она попыталась вспомнить его лицо, но не смогла, – Клив Роузвел.

Дверь открылась.

– Клив Роузвел, – сказала шепотом Ким, вглядываясь в незнакомые серо-голубые глаза.

– Кимберли Престон, – так же шепотом сказал Клив.

Они оглянулись по сторонам, снова встретились взглядом, выждали пару секунд и осторожно улыбнулись.

– И никто не сходит с ума, – тихо сказала Ким и почему-то заплакала.

10

Время перевалило за полночь. Было слышно, как за тонкими стенами сменяются постояльцы, хлопают двери, скрипят кровати. Ночь заметала в окно сухой ветер, запах цветов, выхлоп автомобилей, далекие звуки города.

– Так значит, твой отец был таким же, как ты? – шепотом спросила Кимберли, когда Клив закончил историю своего детства. Он кивнул. Сердце екнуло. – А мать? – Ким поджала губы, увидев, как сдвинулись к переносице его брови.

– Мать была обыкновенной, – тихо сказал он.

– Значит… – Ким замолчала, не в силах сказать очевидное.

– Отец научил меня всему, что я знаю, – поспешил сменить тему разговора Клив. – Научил избегать случайностей, опасаться долгих знакомств.

– Тебе повезло, – Ким помрачнела, вспоминая своего первого парня.

Ее история была долгой и закончилась лишь к утру.

– Пойду, умоюсь, – сказала она, вытирая заплаканные щеки.

Трубы долго стучали, затем разродились ржавой водой. Ким выждала около минуты. Вода стала светлее, чище. Дверь в комнату была открыта, и она видела, как Клив курит, стоя у окна.

– И что теперь? – спросила его Ким. – Будешь искать других, похожих на нас.

Он обернулся, пожал плечами. Ким улыбнулась. Мир за окном просыпался, но все это было где-то далеко, не здесь.

– Я никогда еще не была так счастлива, – призналась Ким.

Клив улыбнулся. Повисла неловкая пауза.

– Столько лет тишины, а теперь, когда можно говорить, у нас нет слов. Забавно, правда? – натянуто рассмеялась Ким.

– Я просто боюсь, что сейчас ты уйдешь, – признался Клив.

– Или ты, – Ким выглянула за окно.

Снова повисла неловкая пауза.

– Все так странно, – сказала Ким. – Словно прежней жизни и не было вовсе.

– Но она была.

– Да.

Они вздрогнули, услышав голоса на улице, обернулись, спешно закрыли окно, мешаясь друг другу, замерли, несколько раз безуспешно попытались что-то сказать, рассмеялись, замолчали, снова рассмеялись и снова замолчали…

А где-то далеко продолжал просыпаться город. Чужой город…

Часть третья

История семьдесят третья (Нано-бум)

1

Послания. Послания в чужом мире. Враждебном мире. Письма. Звонки. Слова, что не один. Что есть кто-то, как ты – чужак, история, пережиток прошлого в мире будущего… Джонатан Вудворт услышал этот глас, когда ему было 35. Даже не глас – крик. Крик о помощи. В телефонных звонках, письмах, снах… Особенно во снах, потому что в последние годы Вудворт не видел снов. Таблетки, которые ему давали, обещали полное исцеление, обещали, что он станет частью общества, системы, но… но таблетки не помогли…

2

Вудворт вздрогнул, услышав звон старого телефона. Определитель номера показал незнакомый набор цифр – не мать и не Джейн, значит…

– Что, черт возьми, это значит?! – проворчал Вудворт.

За окном медленно плыл рекламный блок, посылая сигналы в заполненные нано технологиями сознания. Несколько раз Джейн пыталась объяснить Вудворту, как это происходит, и теперь, наблюдая за парящим в воздухе рекламным блоком, он пытался представить, что сейчас происходило у него в голове, если бы он был таким же, как и все. Связь, телевидение, литература, искусство, обучение – все в голове, все в твоем теле. Нано инъекции заполняют кровь микро-механизмами, которые тесно взаимодействуют с нервной системой. Информация передается в мозг, минуя органы чувств – слепцы становятся зрячими, глухие могут слышать, общаться, языковые барьеры стерты, потому что переводчики имплантированы прямо в мозг.

3

Телефон снова зазвонил. Телефон, которого скоро не станет. Связь, которой не станет. Так сказала Джейн, обещая писать в этом случае письма. Родители тоже обещали. «Пройдет еще пара столетий и люди не только откажутся от писем, но и писать разучатся», – подумал Вудворт, снял трубку, прижал к уху, прислушался к треску. «Может быть, это какой-то сбой на станции?» – подумал он, но трубку повесить так и не смог. Сердце вздрагивало, билось сильнее.

Ни работы, ни семьи, ни отношений. Несколько раз, бродя по неприветливым, заполненным нано технологиями улицам, Вудворт видел, как отправляют в утиль роботов слуг, которым невозможно было установить дополнительный нано-блок. «Может быть, меня тоже когда-нибудь так утилизируют?» – думал он, спешно уходя прочь. Перед глазами мелькали лица родителей. Конечно, они жалели его, конечно, переживали, но… но, если бы у них был хоть один шанс получить нормального ребенка, то они, несомненно, воспользовались бы этим – завели ребенка, которого можно отправить в нормальную школу, выучить его, видеть, как у него рождаются дети, а так…

Вудворт выругался, пытаясь прогнать назойливые мысли о самоубийстве.

– Да я и так уже мертв! Мертв с самого рождения. Мертв для этого мира.

4

– Ало? – тихо спросил Вудворт, услышал щелчок, гудки, выругался, бросил трубку, вернулся к окну, за которым появился новый рекламный блок, который он не мог понять, впрочем, как и все остальное в этом мире. Вудворт резко обернулся, словно услышал новый звонок, снова тихо выругался, начал одеваться, сам не особенно понимая, куда идет, спустился по лестнице, вышел на улицу, убеждая себя, что собирается просто отправить пару писем – одно родителям, другое Джейн.

«Какого черта, она продолжает общаться со мной?!» – появилась в голове новая мысль. Конечно, они знали друг друга с детства, но… но Джейн ведь была нормальной! Вудворт даже всплеснул руками, не в силах найти ответ на этот вопрос. У Джейн была работа, отношения. Когда-нибудь, несомненно, у нее появятся дети.

– Надеюсь, нормальные. Не такие, как я.

Вудворт открыл почтовый ящик, достал три письма – запоздалые ответы. Одно от родителей. Одно от Джейн. Одно от…

– Что это, черт возьми? – проворчал Вудворт, убирая письма от знакомых в карман. – Еще одна ошибка, как и телефонный звонок?

5

Он не знал, почему пришел в парк, чтобы прочитать письмо. Прохожих почти не было, лишь на соседней скамейке сидела парочка подростков, да где-то далеко старик. Вудворт слышал его голос – старик говорил не то с дочерью, не то с внучкой. Говорил по нано связи. Парочка рядом молчала, не двигалась, даже не смотрела друг на друга, лишь изредка вздрагивали их губы. Вудворт невольно попытался представить, где сейчас они – в какой реальности этого странного мира? И этот поцелуй… о том, что это поцелуй, ему тоже объяснила Джейн… этот поцелуй, какой он? А чувства? Две инъекции за 12 условных единиц и ты уже там, где ты хочешь быть, с тем, с кем ты хочешь быть.

«Конечно, мир стал чище, безопаснее, но…» – Вудворт снова покосился на влюбленную пару, вспомнил о письме, открыл конверт, убеждая себя, что это просто очередная ошибка и не стоит даже надеяться…

Конверт был пуст.

– Значит, ошибка…

6

– Или нано-реклама, – сказала ему по телефону Джейн. – Просто ты не смог это понять.

– Понятно… – протянул Вудворт.

Джейн спешно извинилась, что-то начала говорить о возможных вариантах работы.

– Хочешь, чтобы я работал рядом со старыми моделями роботов? – растерянно спросил Вудворт.

– Ну, ты же сам говорил, что хочешь приносить пользу. Я понимаю, пособия тебе хватает, но…

Вудворт увидел звонок по второй линии, извинился.

– Ну, ладно, – вздохнула Джейн. – Поговори со своими родителями.

Вудворт попрощался с ней, стараясь не замечать усталость в ее голосе.

– Ты там? – спросила его женщина на другом конце провода.

– Я?

Вудворт почувствовал, как замерло сердце, посмотрел на номер – чужой, незнакомый.

7

Надежда. Вудворт ехал на встречу с Хелен, впервые в жизни строя планы на будущее. Голос женщины ему нравился. Он пытался представить себе, как она выглядит – еще один такой же отчаявшийся, выброшенный за борт мира человек. Конечно, они теперь будут вместе. Конечно, у них должны найтись общие интересы. Вудворт вспомнил пару на скамейке в парке, которую видел недавно. Может быть, у них с этой отверженной женщиной сможет получиться нечто подобное? Только без инъекции нано-машин за 12 условных единиц. И дети… Почему у них не может быть детей? Таких, же, как и они – без нано-технологий… Вудворт почувствовал, как в груди появилось что-то холодное, неприятное. «Нет, дети у них должны быть самые нормальные», – решил он, откинулся на спинку сиденья такси и закрыл глаза.

8

Дом стоял на последней улице города. Старый дом. Таким же старым в этом новом мире чувствовал себя Вудворт. Расплатившись с водителем, он долго стоял на улице, разглядывая дом, затем осторожно поднялся на крыльцо, постучал. Дверь открыл робот устаревшей модели.

– Мне нужна Хелен, – сказал Вудворт, невольно начиная улыбаться.

– Это я, – сказал робот и осторожно улыбнулся в ответ…

История семьдесят четвертая (Шаман)

1

Шаман говорил рисунками. Еще в детстве его язык был вырван, потому что духи выбрали его, пометив большим родимым пятном на левой щеке. Позже он украсил пятно татуировкой, изображавшей солнце. Такое же солнце он рисовал на стенах в пещере, перед тем, как начать ритуал. Рисовал десятки, сотни раз. Затем долго молчал, ожидая ответа духов, и вместе с ним молчало племя. Затем шаман поднимал руку и рисовал углем новую картину. Племя ждало. Шаман замирал, разглядывая новый рисунок, затем либо жестами разгонял племя, сообщая этим, что духи гневаются, либо впадал в транс и продолжал рисовать. Последнее означало, что духи благоволят им. Племя оживлялось, начинало ритуальные танцы. По стенам бегали тени костров. Скалы слушали пение дикарей. Рождались все новые и новые рисунки…

2

Турист. Он появился случайно, так, по крайней мере, он сказал девушке, которая встретила его. Девушка была молода. На черном теле жили всего несколько татуировок. Но скоро она должна была стать настоящей женщиной, ждала этого момента, мечтала о нем. А после духи наградят ее детьми. Детьми, которых она вскормит своей молодой грудью. Той самой грудью, на которую турист бросал косые взгляды, объясняя на местном наречии, что заблудился. Девушка слушала его, кивала, вспоминала духов, которые пустят ей кровь, сделав женщиной, и думала, не один ли из этих духов сейчас перед ней.

3

Фотографии. Турист сфотографировал девушку. Вспышка напугала ее, но туристу удалось успокоить ее, убедить, что это не опасно. Ее тело, ее татуировки. Турист думал о работе, думал об исследованиях. Девушка думала о детях, думала, даже когда мужчины племени увидели туриста, окружили его, угрожая пиками, на которых еще не успела засохнуть оставшаяся после охоты кровь. Турист не боялся их, говорил, что заблудился, говорил, что ему нужна помощь, продолжая делать фотографии.

4

Старцы. Они долго слушали туриста, решая, чужак он или посланник духов, затем отправили к шаману. По дороге за туристом и мужчинами бежали дети, которых турист в тайне продолжал фотографировать. Дикари не отличались враждебностью, он узнал это прежде, чем отправиться сюда. Их язык тоже оказался весьма прост для изучения, не особенно отличаясь от двух других племен, в которых турист жил прежде, сделав себе этим имя в цивилизованном мире. Да. Там его знали, там его уважали, доверяли, но здесь… здесь он был чужаком, духом.

5

Рисунки шамана. Турист видел нечто подобное и прежде. Уголь скользил по каменной поверхности стен, зажатый в руке впавшего в транс шамана. Так было прежде. Так было сейчас. Только этот шаман совершенно не умел рисовать. Да и разве это были рисунки? Турист всматривался в неровные линии до боли в глазах, но так и не мог ничего понять. Но племя понимало. Или же притворялось, что понимает? Турист долго смотрел им в глаза. «Нет, – решил он, – скорее всего они просто безоговорочно верят шаману и все, а шаман… шаман просто безумец». Турист вздрогнул, впервые за время пребывания в деревне, почувствовав опасность. Шаман вздрогнул вместе с ним, замер. Из-под его дрожащей руки вышел еще один набор линий. Племя замерло вместе с шаманом. В тишине лишь трещали дрова в кострах да тяжело дышали собравшиеся дикари.

6

Уголь выпал из рук шамана, покатился по камням. Шаман обернулся. Его безумный взгляд устремился к туристу. Рот открылся, послышались гортанные звуки. Дикари затаили дыхание. «Как они, черт возьми, понимают, что им говорит это безумец?» – подумал турист. Где-то в груди забился пойманной птицей страх – что-то не так, что-то неправильно. Турист обернулся – нет сбежать не удастся. Рука шамана вытянулась, указывая на чужака. Турист вскрикнул, чувствуя, как его хватают под руки и несут к жертвенному камню. Шаман услышал его слова. Турист говорил с племенем, объяснял им, что их шаман безумен, что его рисунки не существуют, что это всего лишь набор линий. На мгновение туристу даже показалось, что его слова дошли до дикарей. Они замерли, устремили взгляды к стенам пещеры и рисункам, затем бросили туриста спиной на камень, разорвали на груди рубашку. Шаман навис над ним, занося над головой изогнутый нож. Турист продолжал что-то говорить, но боль уже обжигала сознание. Изо рта пошла кровь. Турист повернул голову. На стенах плясали тени. Горели костры. Пахло потом и кровью. Турист увидел рисунки шамана – увидел черные прямые линии. Линии задрожали, стали меняться, складываться, изгибаться. Турист закричал, увидев на стенах картину своей казни. Вместе с ним вскрикнули и дикари. Но в крике их не было ужаса. В крике их было торжество. Их тени заплясали на стенах. Шаман бросил в огонь вырванное из груди чужака сердце. Плоть зашипела, запенилась. Тело туриста все еще продолжало вздрагивать, но сам он был уже давно мертв.

История семьдесят пятая (Чужое небо)

1

1943 год. Россия.

Деревня сдалась почти без боя. Деревня стариков и детей. Местная учительница лет тридцати, увидев Кунца, вжалась в стену, когда он вошел в школу. Дети, которые не успели спрятаться в избах, затихли. Человек в черной форме пугал их. За окном трещали мотоциклы. Кто-то из мальчишек заметил танк. Класс ожил на мгновение, снова стих. Кунц велел им разойтись. Дети насторожились, не разобрав его слова. Он повторил, бросил на учительницу косой взгляд. Она недоверчиво нахмурилась, кивнула, запорхала по классу, подгоняя детей к выходу. Помещение опустело. Остался лишь запах. Кунц обошел всю школу – сгорбленная, одноэтажная, рассчитанная на пять классов. Стены толстые, выложены из кирпича. Кунц разбудил задремавшего в пустом директорском кабинете солдата, занял освободившийся диван и уснул, погрузившись в темноту.

2

За школой стояла старая, закрытая церковь. Кунц заметил ее, когда вышел вечером на задний двор. Замки на дверях были ржавыми, и Кунц смог без труда сбить их. Где-то далеко грохотала война. Кунц открыл тяжелую железную дверь. Чужая вера, чужие страхи, надежды… В нос ударил запах пыли. Кунц вошел, оставив дверь за собой открытой. Под ногами заскрипело разбитое стекло. Паутина покрывала подсвечники. Кунц зажег десяток свечей. Со стен с укором смотрели лики святых. Смотрели на каждого – не важно, кто он и откуда. Кунц расстегнул кобуру, достал парабеллум и приставил к виску. Мыслей в голове не было. Никаких мыслей за последние месяцы.

3

Подул ветер, захлопнув тяжелую дверь. Кунц вздрогнул, опустил онемевшую руку, убрал в кобуру парабеллум. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, пара минут, может быть, пара часов. К запаху пыли добавился запах горящих свечей. Расплавленный воск полз вниз по подсвечникам, увлекая за собой паутину. Кунц посмотрел за грязные, расположенные почти под самым потолком окна. «Как же здесь быстро темнеет», – подумал он, направляясь к выходу. Дверь не открылась. Кунц навалился на нее плечом. Железо и плоть сошлись в неравной схватке. Плоть проиграла. Сознание резанула острая боль. Кунц отошел от двери, огляделся, пытаясь найти еще один выход. Запах горящих свечей усилился, теперь к нему добавился запах ладана, голоса, пение проповедника, шуршание ног пришедших прихожан. Кунц закрыл глаза. Кто-то задел его плечом, извинился по-русски. Кунц проводил мужчину растерянным взглядом. Служба только начиналась, и люди всё шли и шли. Шли сквозь закрытые двери, словно усталые, сломленные призраки, которые обречены на вечные страдания…

4

Кунц не двигался – не мог двигаться. Не знал даже что это – смирение или беспомощность? Он просто стоял и смотрел. Смотрел на чужих, незнакомых людей. Людей, которые, возможно, действительно когда-то приходили сюда. Кунц почему-то вспомнил далеких австралийских туземцев, которые отказывались от завоеванных земель своих врагов, боясь, что души тех, кто жил там прежде, будут преследовать их, вселяться в их детей, отравлять их жизнь. «Может быть, с нами произойдет то же самое? – подумал Кунц, – а потом, когда мы оставим чужую землю, нечто подобное случится и с теми, кто попытается преследовать нас?». Скрюченная тяжестью лет старуха впереди Кунца упала на колени, начала кланяться, ударяясь лбом об пол, прося что-то у Бога. У чужого для Кунца Бога.

5

Когда Кунц вышел на улицу, была уже поздняя ночь. Он не помнил, как открылась дверь, но все еще чувствовал запах ладана и далекое пение священнослужителя с седой, кучерявой бородой. Где-то далеко гремела война. Кунц замер, услышав оружейный выстрел. Пуля просвистела так близко с лицом, что Кунц почувствовал ее жар. Мальчишка лет десяти вышел из зарослей шиповника, бросил на землю старую винтовку и побежал прочь. Кунц проводил его взглядом, достал сигарету, закурил. Где-то закричал постовой, дал очередь по мальчишке, промахнулся, побежал следом. Все было нереально четким. Кунц слышал тяжелое дыхание мальчишки, топот солдатских сапог за его спиной. Он обернулся и посмотрел на старую церковь. Голос священника стих. Чужой голос. Под чужим небом…

История семьдесят шестая (Шрамы)

1

Джек никогда не знал историю. Да что там история?! До тюрьмы он и читать-то едва умел. Но тюрьма изменила его. Добавила новых шрамов и новых знаний. В тюрьме была библиотека. Джек избегал даже смотреть в ее сторону до тех пор, пока не получил удар под ребра. На сломанные ребра, которые не могли срастись, наложили пластины. На коже после операции остались незаживающие шрамы. Джеку пришлось ждать почти два месяца, когда в тюрьму привезут регенерационную машину и заставят плоть исцелить себя. Но и после того, как шрамы стали просто шрамами, Джек еще долго находился в лазарете. Высокий негр по имени Илайджа приносил ему книги. Единственный негр на всю тюрьму. Джек предусмотрительно не разговаривал с ним, но книги брал. В основном это были скучные статьи о перенаселении, об освоении океана, о городах под водой, о победе над смертью. Читая о последнем, Джек вспоминал свою рану. Разве она не могла убить его? Могла. Тогда о каком бессмертии идет речь? Ему вспомнилась мать – далекая, призрачная. Мать, которую он уже почти не помнил. Они расстались с ней полторы сотни лет назад. Кажется, она встретила кого-то и перебралась из подводного города на землю. Так, по крайней мере, думал Джек. А он… Он остался. Ему с детства нравился этот нависший над головой стеклянный купол. И за последние три сотни лет его жизни, ничего не изменилось. Он любил свой город так же, как в тот день, когда родился. Воспоминаний об этом уже почти не осталось, лишь уверенность, что все было именно так. До приема вакцины и после. В документах стояла дата и число, когда это случилось. Джеку было двадцать – когда мать достала две вакцины бессмертия. Тогда они были счастливы. Тогда им казалось, что впереди у них вечность… Джек перевернул очередную страницу, читая о проявившихся, спустя пять десятилетий побочных действиях приема вакцины бессмертия. Ученый-скептик писал, не скрывая сарказма, что все кратковременные эксперименты были удачны, а ждать пятьдесят лет никто бы не стал. Вакцину пустили в производство. Сначала на земле, затем в подводных городах. Цены на нее падали так быстро, что в аптеки не успевали завозить все новые и новые партии. Правительство спешно выпускало законы об ограничении рождаемости, о строительстве новых подводных городов, но… Но все эти меры оказались лишними. Природа сама позаботилась об этом. Проиграв битву за старение, она одержала победу, лишив людей способности регенерации. Шрамы не заживали, язвы не затягивались. Люди превращались в уродливые куски плоти. Никто не рожал больше детей – смерть. Никто не желал принимать участие в контактных видах спорта – уродство. Даже когда появились регенерационные машины, ситуация не особенно изменилась. Мир замер, застыл. Никто не рождался. Никто не умирал. Лишь изредка в газетах писали о случаях самоубийства и о том, что правительство разрешило создать еще одного ребенка в пробирке. Все говорили об этих детях, строили планы. Один статистик даже попытался подсчитать, сколько потребуется лет, чтобы эти дети заменили застывший мир, вернули ему прежнюю суету – 12341 год. Джек долго думал над этой цифрой, затем громко рассмеялся. Негр из библиотеки поднял на него свои глаза, но так ничего и не сказал. Джек снова перечитал статью о детях из пробирки. Статья была написана почти двести лет назад. Он попытался подсчитать, сколько бы сейчас уже было детей из пробирок, будь та правительственная байка правдой. Пара тысяч? Десять тысяч? Но байка осталась байкой. О детях из пробирок писали, только когда кто-то умирал. Писали, чтобы подавить панику, связанную с вымиранием. Больше о них не было сказано ни одного слова. Лишь в желтой прессе придумывали рассказы о спецшколах, в которых учат детей из пробирок. Учат, чтобы они управляли стадом бессмертных. Но на самом деле никаких детей не было. Это был провал. Конец. И застывший мир знал это. Знал, но отказывался верить.

2

Нэтти. Она была с Джеком последние пятьдесят лет. Если не считать десятка шрамов, она была красивой. Один из шрамов прорезал ее левую щеку. Нэтти получила его, когда регенерационные машины были большой редкостью, поэтому рана долго оставалась открытой, не заживала, а когда удалось воспользоваться машиной для регенерации тканей, оказалось, что уродливый шрам останется на всю жизнь. Джек старался не смотреть на левую щеку Нэтти. Не смотреть первые десять лет совместной жизни. После он уже привык и этот шрам даже перестал казаться ему таким уродливым, как раньше. Еще один шрам обезобразил Нэтти правую руку. Она уже не помнила, как выглядела набросившаяся на нее собака, но плоть навечно сохранила следы острых зубов. Остальные шрамы на фоне первых двух выглядели сносно. Джек даже не замечал их. Да и у него этих шрамов было не меньше. У всего мира. И если не вспоминать ту жизнь, которая была прежде, то критерий красоты давно уже изменился. Изменились и чувства, характеры. Вечность раскинулась перед человечеством, сделала его флегматичным, неспешным. Тягучая вечность, ненужная для многих и безразличная для большинства. Последний мужчина, с которым жила Нэтти был хорошо образован, писал статьи в местной газете и выпускал по одной книге в год. Нэтти не знала, любит он ее или нет. Не знала, какие испытывает сама к нему чувства. Они прожили почти десять лет. Прожили, пока писака не наложил на себя руки.

– Только сделай это так, чтобы я не видела, – попросила его Нэтти.

– Тогда тебе лучше уйти, – сказал он, словно надеясь, что она останется, но она ушла.

Потом появился Джек. Появился почти двадцать лет спустя. Появился, потому что был совершенно не похож на предыдущего писаку. В его глазах не было грусти и усталости. Он хотел жить, любил эту жизнь, и Нэтти надеялась, что это желание наполнит и ее опустошенное сознание, надеялась, что в этой простоте найдется смысл… Но смысла не было. Не было, даже когда Джека отправили в тюрьму. Она не знала, виновен или нет, но обещала ждать. «В конце концов, двадцать лет не такой большой срок», – думала она с какой-то фатальной смиренностью прежнего писаки. «Хотя нет, – призналась себе Нэтти десять лет спустя, – у него не было смиренности. У него было отчаяние». Эта мысль принесла грусть. Она попыталась найти его могилу. Не смогла. Хотела уехать из подводного города – перебраться на землю или просто в другой подводный город. Сделать хоть что-то… Но вместо этого отправилась на очередное свидание с Джеком. Он был глупым и все еще хотел жить.

– Мне очень плохо без тебя, – призналась Нэтти.

Джек что-то начал рассказывать ей о сокамерниках. Нэтти притворялась, что слушает, но перед глазами почему-то витал образ покончившего с собой писаки… Покинув тюрьму Нэтти не знала дождется Джека или нет. Она отвыкла от него, она устала от него. Устала от себя, от вечности. Иногда в голову ей приходила мысль, что главным в ее жизни осталось увидеть небо. Настоящее небо, которого она никогда не видела. Но ее пугало, что будет после? Опустошение? Желание смерти? У девочки двадцати лет, с душой трехсот летней старухи…

3

Джек не знал, почему Нэтти отказалась от последнего свидания, не ответила на звонок, на письмо. Последнее Джек писал, старательно выводя слова, чтобы показать Нэтти, что тюрьма пошла ему на пользу. Теперь он много знает, умеет хорошо писать. Но ответа не было. «Может быть, она нашла кого-то другого?» – подумал Джек, попытался понять, какие чувства испытывает. «В конце концов, мне остался последний год!» – решил он и начал считать дни до освобождения. С негром из библиотеки он встречался еще несколько раз, но так и не заговорил с ним. Да и книги потеряли смысл – без Нэтти все это стало каким-то ненужным. Она была умной, она встречалась с умными, и Джеку хотелось стать умным, а так…

4

Джек вышел из тюрьмы во вторник. Не хотел ехать к Нэтти, решив, что она уже живет с другим, затем решил, что там осталось слишком много его вещей. Он не спешил, тратил заработанные в тюрьме деньги в барах на выпивку и шлюх. Последние были до отвращения некрасивы, но после тюрьмы Джеку было плевать. Он все еще хотел жить…

5

Нэтти. Она лежала в кровати. Одна. По лицу катились крупные капли пота.

– На каком ты месяце? – спросил ее Джек.

– На девятом, – сказала она.

– От меня?

– Какая разница, – Нэтти закрыла глаза, облизала сухие губы.

Джек нахмурился, долго смотрел на вздувшийся живот, затем подошел, сел рядом.

– Ты знаешь, что это убьет тебя? – спросил он.

Нэтти кивнула.

– Тогда зачем?

– Не знаю, – она улыбнулась, не открывая глаз. – Все было таким бессмысленным…

– Как у того писаки, с которым ты жила до меня?

– Возможно.

– А сейчас?

– Я не знаю, – Нэтти поморщилась, отдышалась. – Ты останешься со мной?

– Пока ты не умрешь?

– Да.

Джек долго смотрел на нее, но так и не ответил. Забыл ответить.

6

Он очнулся, когда начались роды. Нэтти старалась не кричать.

– Что мне делать? – спросил ее Джек.

– А что тут сделаешь? – спросила она.

Джек кивнул. Глаза Нэтти закрылись. Страха не было. Лишь только боль, да и та притупилась, после того, как Джек сделал ей укол обезболивающего. Время замерло, затем как-то неожиданно побежало вперед, как никогда прежде…

7

Джек знал, что все закончилось, но продолжал сидеть на стуле, глядя за окно. Нэтти не дышала. Джек слышал, как бьется у него в груди сердце. Смерть оставила еще один шрам, но уже не на теле, вот только Джек не мог понять, насколько глубок этот шрам и сколько потребуется лет, чтобы эта рана затянулась, потому что сознание, в отличие от тела, лечит себя, избавляет от страдания. Нужно лишь уметь ждать и хотеть жить. Если, конечно, этот механизм не сломается. Рано или поздно не сломается…

Джек открыл окно. Подводный город шумел, всасывал в себя стоявший в комнате смрад.

Джек собрал свои вещи, стараясь не смотреть на кровать, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Что-то случилось? – спросила его соседка Нэтти.

– Не со мной, – сказал ей Джек, злясь на сквозившую в ее голосе заботу. – Не со мной…

История семьдесят седьмая (Гоэн)

1

Гоэн бежал. Бежал потому что верил в спасение. Бежал из своей деревни. Из своего племени. Бежал к своему спасению.

Иногда он оборачивался. За спиной трещали ветви старых деревьев, слышались крики погони, между деревьев мелькали смуглые тела тех, кто еще недавно были его братьями и друзьями. Были до тех пор, пока они не прошли обряд посвящения в мужчины. После все изменилось. Они изменились.

Гоэн споткнулся, упал, уткнувшись лицом в лужу застоявшейся воды. Прелые листья и пара улиток набились в открытый рот. Дыхание сбилось. Звук погони стал громче. Гоэн вскрикнул, вскочил на ноги и снова побежал. Побежал к лагерю белых людей, который прежде всегда обходил стороной.

2

Обряд. Все началось месяц назад, когда Гоэна и остальных мальчиков его возраста отвели в лес. Гоэн слышал, как его матери велели оставаться в хижине, слышал, как она тихо заплакала. Это напугало его. Он хотел вернуться, но его не пустили. Они шли все глубже и глубже в лес. В ночи перешептывались духи, ревели быки. Гоэн не видел взрослых. Лишь слышал знакомые голоса друзей, старался держаться ближе к ним, думал о матери, думал о том, что она где-то плачет и невольно начинал тоже плакать.

3

Ночь казалась бесконечной. Гоэн не знал, сколько времени провел в лесу, не знал, скольких из его друзей забрали духи или хищники. Главное не убегать. Главное стоять на месте, как велел отец. И Гоэн стоял – зажмурив глаза и ожидая смерти.

4

Хижина. Никогда прежде Гоэн не видел этой хижины в деревне. Она была построена где-то за пределами племени, где-то за пределами жизни. Гоэн вспоминал погибших на охоте воинов, вспоминал умерших стариков. Ему казалось, что сотни глаз наблюдают за ним, ждут, когда он ослушается отца и убежит. Тогда духи заберут его, и он уже не сможет никогда вернуться к своей матери.

5

Отец велел не закрывать глаза. Велел смотреть. Внутри хижины горел огонь. Обнаженная жрица приносила в жертву Богам принесенное отцом Гоэна животное. Лилась кровь. Гоэн смотрел в глаза умирающему кабану, следил, как жизнь уходит из них. Затем смотрел в глаза жрице, и ему казалось, что жизнь уже уходит из него…

6

Утро. Отец сказал ему, что он умер и воскрес. Сказал, что теперь он может говорить, дал ему новое имя и запретил идти к матери. К матери, которая где-то плачет.

– Ты теперь другой человек, – сказал ему старый жрец, нанося на грудь татуировку мужчины и скалывая передние зубы. – Ты уже не тот человек, которым был прежде. Не сын своих родителей…

Гоэн заплакал, но шаман не заметил этого, продолжая делать татуировку и обещать, что скоро у Гоэна будет новая семья.

7

Мать. Она не захотела говорить с ним, когда он пришел, притворилась, что не знает его. Гоэн ушел, спросил своего друга, с которым они вместе проходили обряд, но тот лишь рассмеялся. Гоэн вспомнил наполненный духами лес, вспомнил те ужасы, которые показывали ему отец и жрица в хижине… Даже не отец. Нет. Уже не отец. Гоэн снова заплакал.

8

Наказание. Шаман долго слушал сомнения мальчика, затем сказал старцам, что Гоэн должен пройти посвящение еще раз. Пройти, чтобы духи вселились в его тело. Гоэн испугался. «Духи? – думал он. – Но что же тогда будет со мной? Я умру? Умру, как умирают старцы?». Он вспомнил своих друзей. Даже не друзей уже, а духов в телах друзей.

9

Побег. Страх гнал Гоэна вперед, придавал ему сил. «Лишь бы добраться до лагеря белых людей!» – думал он. Мать говорила ему, что у них есть сила, говорила, что они не верят в их духов. «Они смогут меня защитить! – говорил себе Гоэн. – Может быть, даже они разрешат забрать мне из деревни мать».

А погоня все приближалась и приближалась.

10

Белые люди привели переводчика. У женщины были рыжие волосы. Она долго разговаривала с Гоэном, улыбалась, накормила его шоколадом. Он ел, наблюдая за окружившими лагерь старыми деревьями, за которыми прятались его бывшие братья, в которых теперь жили духи. Кровавые, безжалостные духи. Безумные духи. Такие же безумные, как ночь посвящения и хижина жрицы…

Рыжеволосая женщина ушла, долго разговаривала с пришедшим от бывшего племени Гоэна посланцем, хмурилась, кивала, снова хмурилась… Гоэн смотрел на нее, смотрел на других белых людей и больше не верил, что ему позволят остаться, не верил, что позволят забрать сюда мать. Они вернут его духам. И единственное, что он может, это подчиниться своей судьбе, потому что бежать больше некуда. Его племя там – в тени вековых деревьев…

История семьдесят восьмая (Мосты над пропастью)

1

Видения. Они приходили внезапно. Видения другого мира. Роан шла по бесконечным пшеничным полям к далекому солнцу и не чувствовала усталости. Вокруг была тишина и лишь изредка над головой пролетали странные, незнакомые птицы. Они парили высоко в небе, и Роан не могла их разглядеть. Не могла разглядеть вначале. Но потом в пшеничном поле стали появляться люди. Люди, которые жили под землей. Они звали Роан, умоляли ее спрятаться от птиц. Роан подчинилась. В подземном царстве было сыро и пахло плесенью. Мужчины и женщины были грязными, прятали свои худые тела под драными лохмотьями. Они не нравились Роан, а Роан знала, что не нравится им, видела это в их глазах, хотела уйти, но не могла найти выход из подземного мира, металась по лабиринтам, кидалась на мокрые, пахнущие землей стены, плакала, просила выпустить ее, затем понимала, что стала такой же грязной и ободранной, как и все остальные. Они приближались к ней, окружали ее. Один из них брал ее за руку и долго вел куда-то по длинному, узкому коридору. Последнее видение появлялось особенно часто. Они просто шли, шли целую вечность, шли, пока не заканчивалось видение.

2

Птицы. Роан не знала, когда стала частью подземного племени, не знала, когда полюбила этих людей, не помнила. Вот она идет с незнакомцем по длинному вырытому в земле коридору, а вот она уже любит этого человека и предана всем остальным. Они ее семья, она их часть. И уже, кажется, что так было всегда. И птицы пугают так, как никто другой. Птицы в голубом небе, которые пикируют вниз, хватают зазевавшихся людей, уносят в небо и дальше, за горизонт.

3

Пшеница. Роан не знала, зачем мужчина, с которым она жила, выбрался из убежища… Нет, знала. Он сделал этот ради нее. Сделал, чтобы накормить ее, порадовать ее. Она видела его, кричала ему, хотела остановить, но птицы подхватили и унесли его в небо. Роан не верила своим глазам, но все было таким реальным, таким настоящим. Слезы заполнили глаза. Роан пыталась бороться с ними, но это было сильнее ее. Она плакала. Плакала долго, затем плакала рядом с ней еще одна женщина, ребенка которой унесли птицы и мужчина, который остался без жены… Роан смотрела на своих друзей и понимала, что птицы причинили горе им всем. Понимала, что рядом нет ни одного, кто не потерял бы любимого человека. И гнев поднимался в ней. Жгучий нестерпимый гнев.

4

Роан выбралась из убежища. Она не знала, как собирается бороться с птицами, но прятаться больше не могла. Дул свежий и теплый ветер. Колыхалось пшеничное поле. На чистом небе кружили далекие точки. Роан запрокинула голову и закричала, привлекая к себе внимание птиц. Несколько секунд ничего не происходило, затем одна из птиц камнем устремилась вниз. Гнев уступил место страху и беспомощности, но Роан заставил себя остаться. Птица подхватила ее. Когти обвили талию, причинили боль. Земля удалялась. Роан не видела птицу, но видела, как приближается горизонт. Далекий горизонт, за которым медленно начинала появляться высокая стена замка. Сначала это была лишь серая точка, но Роан не сомневалась, что они летят в замок. Десятки башен устремлялись в небо. Во дворе кипела жизнь. Роан видела огражденные стенами улицы, дома, церкви…

5

Они остановились на вершине самой высокой башни. Роан видела каменную лестницу, которая, извиваясь, бежала вниз. Птица стояла за спиной, словно давая Роан шанс сбежать, но Роан не думала о побеге. В ней снова был гнев. Она обернулась, желая увидеть лицо монстра, но вместо хищника перед ней оказался обыкновенный мужчина. Черты его лица были тонкими и правильными, кожа светлой, черные волосы, извиваясь локонами, спадали на плечи. Единственным его отличием были крылья, но когда монстр распахнул их, Роан показалось, что перед ней настоящий ангел. Ангел, который спустился с небес в этот земной мир. И мир внизу, за крепостными стенами – это был рай. Настоящий рай, который открывался ей, доверял ей, как доверял мужчина, который принес ее сейчас на самую высокую башню. И это была реальность. Весь этот мир был реальностью, в отличие от того, где она жила прежде, считая свои воспоминания видения.

6

– Выпустите меня! – закричала Роан санитарам, вскочила на ноги, побежала к окну, веря, что где-то там, в небе, летает ангел и ждет возможности, чтобы забрать ее, забрать свою возлюбленную.

Санитары схватили ее и сделали укол. Мир затянула тьма. Странный мир, чужой. Перед тем как отключиться, Роан подумала, что все это дурной сон и скоро она проснется в прекрасном мире ангелов, но надежды остались надеждами. Жизнь словно посмеялась над ней.

Долгие недели Роан проводила возле окна, понимая, что никто не придет, чтобы освободить ее. Стальные решетки крепки даже для ангела.

– Я должна выйти отсюда! – решила Роан.

7

Ложь. Никогда прежде она не думала, что умеет так изящно врать. Психотерапевт, который лечил ее, был некрасив и неуместно весел. Он не нравился Роан, но она считала, что он нужен ей, поэтому притворялась, играла, изображала симпатию, чувства. Психотерапевт слушал ее, польщено кивал, снисходительно кивал. «Дай только мне выйти отсюда!» – думала Роан, стараясь не давать волю зарождающемуся гневу. Главным было выйти, главным было оказаться там, где нет решеток, чтобы ангел унес ее. И ради этого можно было стать кем угодно, сказать что угодно, признаться в чем угодно…

8

Ангел. «Где же он?» – думала Роан, когда ей, наконец-то, удалось покинуть хмурые стены клиники. Она знала, что психотерапевт, который лечил ее, наблюдает за ней из окна, поэтому заставила себя идти вперед. Страх и растерянность медленно заполняли грудь. «Ангел ушел? Устал ждать?».

– Сколько я находилась в клинике? – спросила Роан встречавшую ее сестру.

– Ты не помнишь?

– Нет.

Сестра наградила ее внимательным взглядом. Сестра, о которой рассказал Роан психотерапевт. В остальном эта женщина была незнакома ей. Весь этот мир был незнаком.

9

Дом. Дом чужой женщины. Роан не узнавала здесь ничего. Даже свои фотографии. Хотелось убежать, скрыться, но… Роан убедила сестру, что хочет остаться одна, затем вышла на балкон и стала ждать. День за днем, неделя за неделей. Ждать ангела, возлюбленного из другого мира. И если ради этого нужно будет притворяться, то она готова на это. Готова улыбаться сестре, встречаться с ее семьей. Готова даже вернуться на прежнюю работу.

10

Чужак. Мужчина обнял Роан и, поцеловав в затылок, спросил, как она себя чувствует. Роан не нравились его объятия, не нравился его голос. Она обернулась, узнала его по одной из фотографий той женщины, за которую принимали ее люди этого мира. Чужак терпеливо ждал ответа, затем улыбнулся, попробовал поцеловать Роан. Она оттолкнула его, побежала прочь…

11

Психотерапевт. Роан встретилась с ним по настоянию сестры. Встретилась лишь по тому, что боялась, что ее снова отправят в клинику. Некрасивый и неуместно веселый. Он, как и прежде, не нравился Роан, но теперь ей снова нужно было притворяться и врать. Но врать становилось все сложнее. Особенно, если учитывать, что спустя час Роан отпускали домой. Она спала в чужой кровати, делала работу чужой женщины, улыбалась чужим друзьям, а тот, кто был по-настоящему родным и близким продолжал парить где-то высоко в небе другого мира. И с каждым новым годом становилось все сложнее любить его, помнить его, верить ему.

12

Роан не запомнила тот момент, когда открылась своему врачу – рассказала свою историю, историю своей жизни. Он слушал, молча, изредка кивая головой, делая записи. Слушал до тех пор, пока Роан было что рассказать, затем она стала повторяться, все дольше замолкать, мрачнеть, замыкаться. Тогда инициативу брал доктор. Роан привыкла к его голосу и помимо своей воли начинала доверять ему. Доверять потому, что больше доверять в этом чужом мире было некому. Тем более что психотерапевт хотел помочь ей, хотел научить ее жить в этом странном мире, не отрицая ее веры в то, что она пришла совершенно из другой реальности.

13

На шестом году своей новой жизни Роан перестала брать на визиты к психотерапевту нож. На седьмом году призналась в этом своему врачу.

– Ты хотела убить меня? – растерянно спросил он.

Роан честно призналась, что не знает.

– Может быть, если бы вы попытались снова отправить меня в клинику, – пожала она плечами.

Психотерапевт кивнул, долго молчал, затем начал расспрашивать о детстве.

– О моем детстве? – растерялась Роан. – О детстве в другом мире?

– Почему бы и нет?

– Я не знаю, – Роан нахмурилась, призналась, что не помнит.

Доктор предложил ей рассказать о детстве женщины, в теле которой она живет сейчас.

– Откуда я знаю… – Роан замолчала, растерянно поднялась на ноги, хотела сбежать, но вместо этого расплакалась.

14

Свадьба. Роан не знала, как это случилось, словно сон во сне. Память как-то снова предательски повернулась к ней спиной. Вот доктор спрашивает ее о детстве, пытается подвести к чему-то, к какому-то событию, а вот она уже идет под венец. Мужчина похож на мужчину из другого мира. Того самого мужчину, которого утащил прекрасный ангел. Ангел, которого все еще ждала Роан. «Может быть, он снова придет и заберет меня после того, как я смогу полюбить своего нового мужа?» – подумала Роан и эта мысль помогла ей смириться, помогла довериться. Довериться мужу, сестре, доктору, появившимся детям, жизни, миру… Но ангел остался. Навсегда остался. Прекрасный ангел, который парил где-то высоко в небе и ждал своего момента, чтобы забрать ее с собой…

История семьдесят девятая (Пифагор)

1

Никто не знал, кто первым создал искусственный интеллект – четыре страны претендовали на это право, но по документам значилась пятая.

– Думаете, это сработает? – спросил корреспондент Лари Вудгейта – главного специалиста отдела исследований в Филадельфии.

Проект назывался «Пифагор» и был рассчитан на долгосрочное использование. Планировалось, что искусственный интеллект ускорит прогресс, используя предоставленную ему научную базу, используя уже имевшиеся открытия ученых, умножит их, создаст нужные для простых людей вещи, новые инструменты для врачей, поможет изобрести более дешевый и экологически чистый вид топлива…

Но проект не заработал. Ожидания остались ожиданиями. Искусственный интеллект работал без отдыха, но результаты этой работы сильно расходились с теми, которые были запланированы. Все открытия не подходили людям, не могли быть использованы ими. И.и. анализировал полученные данные и создавал то, что считал пригодным. Пригодным для себя…

2

– Какие заверения вы можете дать, что проект «Пифагор-2» не станет очередным провалом? – долетел из толпы корреспондентов очередной вопрос.

Лари Вудгейт отыскал корреспондента взглядом, откашлялся.

– Может быть, проще признать, что от И.И. нет никакого прока? – опередил его новый вопрос.

Вудгейт снова откашлялся, но тянуть с ответом на этот раз не стал.

– Может быть, вы и правы, – сказал он корреспонденту, улыбнулся, услышав прокатившийся по толпе ропот растерянности. – Возможно в проекте «Пифагор» от искусственного интеллекта и нет прока. Он машина и думает, как машина. Но если мы сможем заставить его считать себя человеком…

Пауза и новый ропот растерянности. Лари Вудгейт снова улыбнулся и начал рассказывать, что новый проект предполагает построенный мир, аналогичный современному миру, но заселенный множеством И.И., которые считают себя учеными, писателями, архитекторами.

– Они будут жить так же, как мы, так же, как мы работать, но в отличие от нас каждый житель их мира будет гениален, и каждое творение станет шедевром, который мы принесем в наш мир, повторим его здесь…

3

Мир расцвел. Человеческий мир. Реальный. Мир жизни и надежд. Мир гениев и никчемностей. Мир глупости и знаний. В первый год существования проекта «Пифагор» открытия И.И. равнялись открытиям обыкновенных людей. На втором году чаша весов качнулась в пользу искусственного интеллекта, а спустя пять лет открытия людей составляли лишь жалкие пару процентов от общих открытий проекта «Пифагор». Это была победа. Победа мысли. Победа Лари Вудгейта.

4

– Но что будет дальше? – спросил Вудгейт своего помощника на восемнадцатом году существования своего проекта.

Он держал в руках толстую папку общей отчетности. За последние годы открытия людей составили 0,0043 процента от открытий «Пифагора». Искусственный мир бежал в будущее, летел, мчался со скоростью света.

– У нас уже не осталось ученых, способных успеть за подобным прогрессом… – тихо говорил Вудгейт, – не осталось художников, писателей… Да мы все, словно дети в сравнении с «Пифагором»…

5

Последующие пять лет Вудгейт потратил на то, чтобы снизить активность своего проекта, притормозить его. Вариантов было много: от вируса до полной остановки «Пифагора», но Вудгейт решился лишь на одну – создать в проекте еще один И.И.. Создать разум, который будет повторять его самого – Вудгейта. Разум, у которого будут его проблемы. Но разум, который сможет решить их…

Но трюк не сработал. «Пифагор» создал в своем мире еще один «Пифагор». Создал методом проб и ошибок. Создал и замер, повторяя судьбу сотворившего его мира – мира людей. Вудгейт наблюдал за этим, проверял отчеты об исследованиях. За десять лет процент открытий людей в сравнении с «Пифагором» возрос до 1,32. Первыми очнулись от отчаяния художники и писатели, следующими стали архитекторы и астрономы. Снова открывались институты, школы искусств… Мир распускался… Мир людей. Но вместе с ними начинал распускать и «Пифагор», обманывая свой собственный проект.

6

Несколько раз, особенно в последние годы своей жизни, Вудгейт порывался уничтожить «Пифагор», но каждый раз, задумываясь о том, с чем останется после этого мир, отказывался от этой затеи. Люди изменились. Люди приняли «Пифагор». Проект стал их частью, а они частью проекта.

– Нечто подобное произошло, когда была открыта энергия атома, нечто подобное происходит и сейчас, – бормотал себе под нос Вудгейт. – Атом нес смерть, но без атома мир не мог вращаться. Миру нужна была энергия атома. Мог бы он выжить без этого? Несомненно. Но разве не стал бы пытаться изобрести это вновь? Конечно, стал. Несмотря на все опасения, трудности. И так было всегда. Мир будет идти вперед. Мир людей. А те, кто будет пытаться остановить их, окажутся просто трусами, глупцами или завистниками…

Вудгейт вышел на балкон, запрокинул голову. Была ночь. Далекое черное небо перемигивалось миллиардами звезд. Неизведанных звезд.

– Когда-нибудь мы доберемся и до вас, – пообещал им Вудгейт. – Обязательно доберемся…

История восьмидесятая (Перекрестки)

1

Старый мустанг остановился, подняв облако пыли. Блэр вышла из машины. Если верить карте, то она находилась где-то в Нью-Мексико, хотя ей было, если честно, плевать, где она сейчас.

– Нужен бензин? – спросил ее старый индеец.

Он сидел на пороге магазина. В раках у него была старая винтовка. Один глаз прищурен, другой смотрит сквозь Блэр.

– Бензин и выпить, – сказала Блэр, закуривая.

Ее окружали старые двух этажные дома и унылая пустыня. Бесконечная пустыня.

– Бежите от кого-то? – спросил ее старый индеец.

Блэр не ответила, вспомнила хозяина мустанга, которого бросила день назад, поджала губы.

– Значит, бежите, – сказал индеец, растягивая старые губы в улыбке.

– Если только от себя, – сказала ему Блэр, подошла ближе.

Ружье в его руках не пугало ее. Не пугала и эта безлюдная деревня. Куда интересней была полупустая бутылка водки возле стула, на котором сидел индеец.

– Так как насчет выпить? – спросила она индейца.

Он смерил ее своим внимательным, прищуренным взглядом, затем протянул бутылку левой рукой, не снимая правой с ружья. Блэр открыла крышку. На дне бутылки плавал не то червяк, не то гусеница.

– Твое здоровье, – сказала она старику, выпила, убедилась, что гусеница осталась в бутылке, закрыла крышку. – Теперь скажи, где я смогу купить такую же, только целую.

Блэр покачнулась, прижалась плечом к стене. Желудок и горло горели после выпивки огнем, но она знала, что дело не в этом.

– Где здесь можно поспать? – спросила Блэр индейца.

Он указал ей на подвешенное на цепях деревянное кресло.

– А ты забавный! – скривилась Блэр, хотела вернуться в машину, но поняла, что не может – сил хватит лишь для того, чтобы добраться до предложенного кресла.

Она легла, поджав ноги и подложив под голову руку. Легла так, чтобы можно было видеть старика индейца. Он не смотрел на нее. Сидел, вглядываясь вдаль, и тихо напевал что-то…

2

Когда Блэр проснулась, был уже вечер. Ветер раскачивал кресло, на котором она спала и последним сном, который ей удалось запомнить, был сон о том, что она плывет по реке на плоту, а вдоль берега идут какие-то люди. Идут куда-то по каменной дороге.

– Хорошие сны? – спросил ее индеец, продолжая вглядываться вдаль и потягивая длинную трубку.

– Не знаю, – призналась Блэр, попыталась вспомнить другие сны, нахмурилась. – Если честно, то голова болит слишком сильно, чтобы думать.

Она выбила из пачки сигарету, закурила. Индеец рассмеялся. Клубы синего дыма вырвались из его носа.

– Что смешного? – спросила его Блэр.

– Вы – белые, такие смешные… – индеец снова затянулся.

– Ты на себя посмотри, – Блэр покосилась на его бутылку водки, думая, что было бы неплохо выпить еще. – Думаешь, ты красавец?

– Да я не об этом.

– Тогда о чем?

– О голове, – на губах индейца снова появилась улыбка. – Кто вам сказал, что вы думаете головой?

– Чем же думаешь ты?

– Сердцем.

– Сердцем? – Блэр растерянно прижала руку чуть ниже левой груди.

– Попробуй прислушаться, – посоветовал ей индеец. – Вспомнить.

– Что вспомнить?

– Ты была влюблена?

– Как и все.

– И чем ты тогда думала? Не сердцем ли?

– Ну, уж не головой, это точно, – скривилась Блэр.

Индеец закивал, помрачнел.

– Слова. Все это слова… – заворчал он. – Громоздкие, придуманные вами, чтобы усложнить себе жизнь, чтобы убежать от себя, от своих мыслей…

3

Лестница в старом доме. Блэр не знала, почему идет следом за индейцем. Он просто позвал, а она не стала возражать.

– Только водку взять не забудь, – сказала она индейцу, хотя пить уже совсем не хотелось.

Они прошли мимо аскетичной комнаты, в которой была только кровать. Блэр запнулась, но индеец шел дальше, к еще одной лестнице на крышу.

– Вот как, – пробормотала Блэр.

Индеец открыл люк. Алый закат полился в полумрак дома. Блэр поднялась на плоскую крышу. Было пыльно. Дул недружелюбный сухой ветер. Вдали Блэр видела оставшиеся от вулканов кратеры. С уходящей вверх горы текла небольшая река, больше похожая на ручей.

– Здесь чуть ближе, – сказал индеец, усаживаясь на плоскую крышу, скрестив перед собой ноги.

– Ближе к чему?

– К Богу, – толстый палец индейца вытянулся, указывая на солнце.

Блэр прищурилась, вглядываясь в далекий алый диск. Запахло едким табаком индейца.

– Я не верю в богов, – сказала Блэр.

– Не веришь в то, что видишь? – спросил ее индеец, глядя вдаль.

– Ты имеешь в виду солнце? Боюсь для меня это всего лишь звезда.

– Это ничего не меняет.

Блэр увидела, как на крыши соседних домов выходят другие индейцы.

– Что они делают? – спросила Блэр. – Молятся?

– Прощаются.

– С солнцем?

– С Богом.

– Завтра он вернется.

– Потому что знает, что его здесь ждут.

– Потому что так устроен мир.

– Ты снова начинаешь думать головой.

5

Индеец выпил и передал бутылку Блэр. Она тоже выпила, заглянула на дно бутылки. Улитки не было. Или червяка. Не важно.

– Вода – это жизнь, – сказал индеец.

– Фрейд говорил то же самое о сексе.

– Нет, – покачал головой старик. – Только вода, – он вытянул руку, указывая на гору. – Видишь, откуда течет река? Вот там и начинается жизнь.

– Реке, я так понимаю, вы тоже покланяетесь?

– У реки мы служим обряды, – старик снова указал на гору. – Там. Наверху.

– И что вы там делаете?

– Это тайна.

– Вот как?

Блэр долго смотрела на далекую гору, затем развернулась и, не прощаясь, начала спускаться.

6

На улице было тихо. Ветер гонял пыль и колючки. Блэр запрокинула голову, пытаясь разглядеть людей на плоских крышах заброшенных домов. Никого. Разбитые окна заколочены фанерой. Деревня мертва. Старая, забытая деревня. И река… Блэр вглядывалась в очертания далекой горы. Река высохла, оставив в память о себе лишь слабый, едва различимый контур. «Будет не плохо подняться на гору и посмотреть, что там», – подумала Блэр, забираясь в Мустанг, но зная, что никогда этого не сделает. Она будет гнать прочь отсюда. Гнать туда, где есть бензин и жизнь, которая проста и понятна. Для нее проста и понятна…

История восемьдесят первая (Из забытья)

1

Жизнь была светлой, словно ожидаемое будущее замешкалось и его удалось догнать. Догнать Майклу и Гвен Харпер. Им обоим было чуть за тридцать. У обоих была своя жизнь и своя успешная работа, которая позволяла думать, что дальше жизнь будет только лучше. И дом… Особенно дом. Они выбрали его вместе. Белый, просторный, изящный, словно пришел из снов. И мебель… мебель в светлых тонах. Повсюду. Не хватало лишь детей, чтобы нарушить созданную стерильность, но Харперы не думали торопиться. По крайней мере, в ближайшие годы.

2

Письма. Пустые белые конверты для светлой жизни. Они начали приходить внезапно. Затем в них стали появляться странные, бессмысленные вырезки из газет. Фотографии… Фотографии Харперов. Майкла и Гвен. Вместе. Ночью. В постели. Лица расслаблены. Им снятся сны. Сны, в то время, когда рядом с ними стоит незнакомец и делает снимки. Один за другим. Ночь за ночью.

3

Страх. Скандал. Запахи прошлого, наступающего на пятки. Звуки, имена, воспоминания. Одушевленные тени скрытой обиды. Взаимные обвинения. Треск настоящего. Настоящего без прошлого и будущего. Жуткий треск, словно лед ломается на реке весной. И крики, слезы, оскорбления. Затем снова страх. Желание прижаться друг к другу. Секс на белой кровати. Пара бокалов вина. Ресторан. Еще пара бокалов. Смех. Дорога домой. Тишина. Белая кровать. Диск. Запись. Фильм. Фильм, который приходит на смену писем…

4

Любительская камера. Кто-то снимает белую стерильную кровать Харперов. Несколько секунд ничего не происходит, затем в кадре появляется пара. Мужчина и женщина.

– Ты их знаешь? – спрашивает Гвен.

– Нет, а ты? – спрашивает Майк.

Они смотрят друг на друга, затем на экран, снова друг на друга. В животе появляется чувство тяжести. Обнаженная пара на их кровати. На их белой стерильной кровати. Предварительные ласки.

«Нужно выключить», – думает Гвен.

«Нужно выключить», – думает Майк.

Но мысли остаются мыслями. Фильм продолжается. Грязный, любительский, снятый словно на заказ для какого-то извращенца. И стоны, крики, сопение. Все разносится по райскому дому, по белому чистому дому. И сердце вздрагивает, при каждом новом звуке. Отвернуться, не смотреть, но взгляд словно приклеился к экрану. И кажется, что это уже не фильм. Все происходит здесь, рядом, просто чуть раньше, но можно все еще услышать эхо, почувствовать запахи, найти влажные простыни…

5

Секс. Секс на экране. Он возбуждает и одновременно вызывает отвращение. Харперы знают, что нужно выключить этот фильм, но каждый ждет, когда это сделает другой. И запись продолжается. Секс на экране унизителен для обоих актеров. Но Харперы уже следят не за этим.

Гвен видит на экране себя. Смотрит на мужчину, но не может узнать его, не может даже разглядеть его лица в этом диком танце плоти. Но себя она узнает. Свое прошлое, которое цепляется за плечи, тянет руки к горлу, заставляя жадно хватать открытым ртом воздух.

И Майкл. Он смотрит на мужчину, смотрит на актера и узнает себя. Смотрит на женщину и видит множество лиц, множество масок вместо женского лица.

«Может быть, среди этих масок есть и та, что принадлежит Гвен?» – думает Майкл, бросает короткий взгляд на Гвен. Она поворачивается. Они смотрят друг другу в глаза, но ничего не говорят. Хотят сказать, но не решаются, убеждают себя, что это не нужно. И фильм продолжается…

История восемьдесят вторая (Маленькая ложь)

История – это басня, в которую договорились поверить.

Наполеон

1

– А зачем вам моя старая заправка? – подозрительно спросил старик, прищуривая свои голубые глаза. – Надеетесь снова начать торговлю? Зря. После того, как проложили новое шоссе, никто не заезжает на эту заправку…

– Я не хочу начинать торговлю, – поспешил успокоить старика Фрэнк Девлин.

– Тогда в чем дело?

– Истории…

– Истории? – старик прищурился еще сильнее. – Те самые истории?

– Те самые истории…

– Вот как… – старик огляделся, словно боялся стать персонажем розыгрыша. – Вот уж не думал, что смерть смотрителя поможет мне сдать в аренду эту груду железа!

– Так смотритель умер? Кажется, тело его не нашли.

– А кровь? – всплеснул руками старик. – Ни один человек не сможет выжить, если потеряет столько крови!

Пауза в разговоре. Девлин закурил.

– Кстати после того случая там так и не навели порядок, – напомнил старик.

– Так даже лучше.

– Вот как… – старик снова огляделся и поспешил подписать необходимые бумаги, решив, что если этого не сделает, то Девлин либо проспится и сбежит, либо окончательно свихнется и попадет в сумасшедший дом.

2

Следом за арендой заправки в Неваде, Девлин купил себе старую Импалу кирпичного цвета – точно такую же, как та, что принадлежала пропавшему сторожу. Купил он и бутылку виски, которую нашли в машине сторожа. Даже одежда и еда были выдержаны согласно протоколу полиции. Девлин знал, что от того, как пройдет первая ночь, будет зависеть все остальное – либо история зацепит его, либо снова придется высасывать сюжет из пальца. Особенно сейчас, когда хотелось побыстрее закончить очередной сборник страшных историй и забыться где-нибудь на Гавайях.

3

Он приехал на заправку вечером. Солнце еще висело в небе, пробиваясь своими лучами сквозь грязные окна. Старый замок открылся лишь с третьей попытки и то после того, как Девлин хорошенько съездил по нему ногой. От удара тонкие стены конторы управляющего вздрогнули, звякнули стекла. Девлин толкнул дверь. Она распахнулась, ударилась о стену и медленно поползла на прежнее место. Девлин дождался, когда дверь закроется перед ним, затем снова открыл, на этот раз осторожно, прошел внутрь. Под ногами скрипнуло разбившееся стекло. Взгляд зацепился за разломанный кассовый аппарат, разбитую витрину, на которой остались лишь ценники продаваемых товаров. Девлин подошел к двери в комнату, где был убит сторож. По фотографиям он знал, что там есть диван, стол, старый холодильник, громоздкий шкаф и старый ковер на полу. Тот самый ковер, на котором было больше всего крови сторожа.

– Ладно, давай теперь посмотрим на это живьем, – сказал себе Девлин, открывая дверь.

Старые петли заскрипели. В нос ударил резкий запах. Сквозняк поднял пыль, и теперь она кружилась в пробивавшихся сквозь грязные окна лучах заходящего солнца. Кровь высохла, потеряла цвет, сочность. Да и само место уже не пугало, не будоражило фантазию.

– Да, на фотографиях все это выглядело намного страшнее, – признался себе Девлин, однако решил не отступать от намеченного плана.

4

Он распаковал вещи и просидел за пыльным столом до поздней ночи, но в голову так и не пришло ни одной идеи.

«Может быть, нужно выпить?» – подумал Девлин, вышел на улицу, достал бутылку виски, попытался вспомнить, была бутылка сторожа открыта или нет, но так и не смог.

Да и это уже была другая история. Его история. Он мог изменить детали, мог упустить ненужные подробности. К тому же убийство сторожа произошло более десяти лет назад и навряд ли кто-то сможет восстановить все детали. Да и кому они нужны?!

Девлин выпил, потратил еще пятнадцать минут на поиски идеи, выпил еще и еще. Алкоголь подстегнул воображение, вот только фантазии направились совсем не в ту сторону, на которую рассчитывал Девлин. Фантазии бежали в аэропорт, к пляжам.

Девлин встал из-за стола, включил свет и еще раз обошел все помещение. В одном из шкафов ему удалось найти старое радио, работающее от сети. Заземления не было, и железные части радио били током. Не сильно, но достаточно, чтобы стать осторожным. Девлин покрутил ручку настройки. Ничего. Лишь белый шум.

– Прямо как в голове!

Девлин вышел на улицу, убеждая себя, что бросать курить накануне завершения долгой работы была не очень хорошая идея.

«Мне нужно всего недели две-три, не больше, – говорил он себе, – что изменится, если я буду курить еще месяц? Верно – ничего».

Девлин уже почти убедил себя, почти забрался в старую Импалу и отправился в ближайший город, когда увидел разрезавший ночь свет автомобильных фар.

5

Машина кашляла, стреляла, дергалась. Старая, крохотная машина. Под капотом что-то грохнуло, когда она остановилась возле Девлина. Мотор заглох.

– Ну, слава Богу, добралась до заправки! – сказала девушка с густыми рыжими волосами, выбираясь из Фиесты.

Она встретилась с Девлином взглядом и широко улыбнулась.

– Я Шарлотта!

– А я…

– Не важно, кто вы! – всплеснула она беспечно руками. – Главное, что я спасена, – на мгновение в ее взгляде мелькнули сомнения. – Вы ведь почините мою машину?

– Сомневаюсь.

– Но на вас же комбинезон механика!

– Это просто комбинезон.

– Какая разница?! – Шарлотта закурила.

Сигаретный дым манил, притягивал.

– Могу я спросить… – начал было Девлин, решив, что сегодня точно не станет бросать курить, но девушка уже шла прочь к пыльной Импале кирпичного цвета.

– Это ведь ваша машина?

– Моя.

– Тогда если вы не можете починить мою фиесту, отвезите меня в ближайший отель.

– Нет.

– Почему?

– Потому что… – Девлин вздрогнул, услышав включившееся радио.

Белый шум сменился звуками музыки, затем начались новости. Девлин бросил взгляд на девушку. Она курила, разглядывая Импалу и, казалось, не замечает больше ничего.

– Продайте мне ее! – неожиданно предложила Шарлотта, продолжая стоять спиной к Девлину. – Если не хотите везти меня в отель, то…

– Не продам, – отказал Девлин, продолжая прислушиваться к экстренному выпуску новостей по радио.

– Думаете, у меня нет денег? – Шарлотта все еще не смотрела на него. – У меня есть деньги. Сколько вы хотите?

– Дело не в деньгах.

– Тогда в чем?

– Если я продам вам машину, то как потом сам выберусь отсюда?

– Почините мою.

– Я же сказал, что не механик.

– Что же нам тогда делать?

Шарлотта наконец-то обернулась, бросила на землю истлевшую сигарету, достала новую, подошла к Девлину.

– У вас нет зажигалки?

– Нет.

– Жаль, – она достала свою зажигалку, прикурила и, выпустив в лицо Девлину струю синего дыма, предложила сигарету.

6

На третьей затяжке Девлину показалось, что выпитое им прежде виски как минимум удвоилось.

– Что с вами? – спросила его Шарлотта.

– Не курил три дня.

– Жестоко!

– Я тоже так думаю, – Девлин невольно улыбнулся. – Хотите выпить?

– Что?

– У меня есть виски.

– Вы очень странный механик.

– Я же сказал, что я не механик.

– Тогда кто? Сторож?

– Писатель.

– Писатель? – Шарлотта на мгновение задумалась, затем неожиданно рассмеялась.

– Что смешного? – обиделся Девлин.

Шарлотта не ответила, вместо этого вспомнила, что они находятся на заправочной станции.

– Ничего страшного, что мы курим здесь? Ничего не взорвется?

– Здесь нет бензина.

– Вот как? – Шарлотта снова рассмеялась. – Что же это за заправка такая? Без механика, без бензина?

– Здесь когда-то убили человека, – сказал Девлин, увидел, как Шарлотта опешила, и поспешил сказать, что именно об этом он и пишет.

– Ах, я совсем забыла, что вы назвались писателем… – пробормотала она, словно только сейчас понимая, что самое время бояться.

– Не назвался, а я и есть самый настоящий писатель.

– Известный?

– Достаточно.

– Почему же я вас тогда не узнаю?

– А вы знаете лица многих писатель?

– Нет, но… – она неожиданно снова улыбнулась, тряхнула головой. – Кажется, вы говорили, что у вас есть выпить?

– Виски.

– Пусть будет виски.

7

– Ну и где здесь убили человека? – спросила Шарлотта, после того, как они с Девлином выпили и выкурили по сигарете.

Девлин указал на дверь в соседнюю комнату.

– И кто это был?

– Старик. Сторож.

– А убийца?

– Его не нашли. Ни убийцу, ни убитого.

– Вот как… – протянула Шарлотта, поднимаясь на ноги.

Она вышла на улицу. Девлин не окликнул ее. Достал из оставленной пачки сигарету, закурил. Музыка из динамика старого радио снова прервалась. В экстренных новостях говорили о рыжеволосой девушке на старой Фиесте. Девлин пропустил первую часть и теперь знал лишь то, что полиция разыскивает эту девушку. Девлин замер, ожидая, что экстренный выпуск новостей повторится, но вместо этого снова заиграла старая музыка.

8

Девлин осторожно поднялся на ноги, подошел к окну. Шарлотты нигде не было видно. Он вышел на улицу. Старая Фиеста сутулилась недалеко от Импалы.

– Шарлотта! – позвал Девлин.

Ему никто не ответил. Он вышел на дорогу, решив, что девушка ушла пешком. Висевшая в небе серебряная луна освещала серое полотно дороги, но Шарлотты не было видно. Не было видно на дороге. Девлин вздрогнул, увидев ее в пустыне. Перебравшись через дорогу, она шла по высушенной солнцем земле.

«Что, черт возьми, она делает?» – подумал Девлин, снова позвал ее, не получил ответа и пошел следом.

9

Ему удалось догнать Шарлотту, только после того, как она остановилась. Дорога и заправка остались далеко за спиной. Девлин не оборачивался, стараясь не воспалять воображение.

– Почему ты ушла? – спросил Девлин. Шарлотта не ответила. – Ладно. Тогда куда ты идешь?

Она указала ему на старую, заметенную наполовину яму в земле. Девлин подался вперед, стараясь заглянуть на дно ямы.

– Что это? – спросил он, обернулся, не увидел Шарлотты и вздрогнул, огляделся по сторонам и снова вздрогнул.

Теперь были только он и пустыня. Да еще, возможно, яма в земле. Могила, которую когда-то давно безуспешно пытались раскопать дикие звери. Девлин не знал, откуда пришло это знание, но он уже отчетливо видел эту картину. И тело старика-сторожа на дне, и девушку, которая отвозит его сюда на своей машине, а затем мчится прочь, в неизвестность. И не важно, что большинство деталей все еще оставались покрыты мраком. Все это придет. Нужно лишь вернуться в каморку управляющего и начать записывать то, что уже есть… Как и всегда… И пусть его снова обвиняют во лжи – неважно. Правды все равно уже никто никогда не узнает. Здесь – в этой пустыне… в этом мире…

История восемьдесят третья (В свете прожекторов)

1

Волны неспешно накатываются на берег. Ночь тихая и светлая. Дебби Брукс стоит на террасе. Ей семьдесят пять лет, но выглядит она максимум на шестьдесят. И голос. Не такой, конечно, как в молодости, но все еще твердый, запоминающийся. В руках Дебби держит распечатку сценария. Она не выбирает свои реплики, она читает все, читает про себя и лишь на своих репликах вслух. Для нее это жизнь. Для нее это мир. Настоящий, реальный. В отличие от того, что окружает ее сейчас. Болезнь забрала рассудок, оставив талант. Миссис Брукс не помнит имени своих детей, не помнит свой адрес, но реплики для фильма запоминает лучше, чем молодые. Режиссер Алан Хендрикс удивляется, но молчит. На съемочной площадке Дебби все еще не выпадает из кадра, даже наоборот. Зрители любят ее. Любят пожилые, те, кто помнит ее молодость. А те, кто ничего не знает о ней, просто не замечают, не хвалят и не ругают, и Хендрикс ценит это почти так же, как и преклонение, любовь. Такие люди лучше, чем рекламный блок – когда заходишь в тупик, всегда можно использовать отснятые с ними кадры. Зритель либо полюбит их, либо не запомнит.

2

Но за камерой работать с Дебби Брукс не просто. Она словно выпадает из жизни, когда гаснет свет. Нужно привлечь ее внимание, нужно дать ей распечатанный сценарий. Обязательно весь сценарий, конечный результат. Иногда она просто держит скрепленные листы и смотрит на режиссера, словно они не знакомы с ним. На губах ее улыбка. Возле глаз складываются глубокие морщины. Водитель, который отвозит ее домой, выучен обязательно провожать ее до дома и ждать, пока она не закроет за собой дверь. Мебель в ее пляжном домике не менялась уже около десяти лет – с первого дня болезни. У окна стоит старое пианино, которое мастер настраивает каждую неделю, когда Дебби Брукс на съемочной площадке. Иногда она играет на нем. Играет старые мотивы. Как-то раз Хендрикс пытался заменить умирающее пианино, но Брукс наотрез отказалась садиться за новую, незнакомую вещь. Подобное происходит и с мебелью в ее доме. Она помнит ее, и никто не смеет трогать эту мебель. Один знакомый психотерапевт как-то раз сказал Алану Хендриксу, что некоторые женщины подобным образом пытаются удержать свою молодость. Хендрикс не стал спорить, но и соглашаться не стал.

3

Уборщица, которая приходит к Дебби Брукс седая и притворяется, что ее зовут Эмили – так звали прежнюю уборщицу актрисы. На самом деле ее имя Хлоя, но Дебби Брукс никогда не сможет это запомнить, никогда не сможет смириться с тем, что Эмили уже нет в живых. Ее памяти хватит на пару минут, возможно, часов. Она будет грустить и плакать. Она будет просить отвезти ее на могилу Эмили, но утром уже не вспомнит об этом. Как не вспомнит о днях рождения внуков. Не вспомнит даже их имен. Самого Алана Хендрикса она все еще считает мальчишкой. Тем самым мальчишкой, которым он был, когда их жизни впервые пересеклись на съемочной площадке.

4

Иногда Алан Хендрикс приходит к Дебби Брукс. Он говорит, что им нужно еще раз просмотреть сценарий. Говорит то, что принимает Брукс. Они проходят на террасу и читают диалоги. Но на самом деле Хендрикс приходит, чтобы просто навестить старую актрису. Если ей сказать об этом напрямую, то она не поймет, не вспомнит. Да Хендрикс и не хочет, чтобы Дебби Брукс знала, что ее жалеют. Не хочет разговаривать с ней об этом. Достаточно того, что они читают вместе сценарий. Голос Дебби Брукс звучит, и это значит, что она все еще жива. Жива, как живы сотни тех, кто снимался до нее. Их голоса и лица хранятся на старых кинопленках. И их жизнь будет продолжаться до тех пор, пока найдутся те, кто захочет смотреть их фильмы, запоминать их лица, слушать их голоса…

История восемьдесят четвертая (Бездна)

1

Джейсон не знал, почему согласился на эту экскурсию. Возможно, виной всему была Торри, которая без умолка рассказывала о старой тюрьме. Возможно, отец, который получил смертельную инъекцию, когда Джейсон был еще ребенком. Ответа не было. Лишь небольшой страх, в котором не хотелось признаваться.

2

Ладони предательски потеют. Сердце бьется чуть сильнее. Голос экскурсовода звучит где-то далеко. Джейсон почти не слышит его. Идет вдоль ряда камер, смотрит за решетки. Кровати не заправлены, но в остальном все выглядит живым, естественным.

– Посмотри! – говорит Торри, дергая его за руку и указывая куда-то в сторону.

Джейсон медленно поворачивает голову. Все, как во сне. Они медленно поднимаются по железным лестницам. Вверх. Выше. Еще выше.

– Интересно, правда? – спрашивает Торри.

Джейсон кивает. Не понимает, о чем она, не видит, но кивает.

3

Камера смертников выглядит грубой и монолитной. Железная дверь скрывает детали. Экскурсовод открывает задвижку, заглядывает в камеру, предлагает другим последовать его примеру. Джейсон не двигается. «Должно быть, в такой же камере сидел перед смертью отец», – думает он. Впервые в жизни ему начинает казаться, что он помнит этого человека. Помнит так же хорошо, как если бы он ушел не в шесть лет, а только вчера. Помнит его лицо, его голос, его запах…

– Если есть желание, то можете войти и провести в камере пару минут, – предлагает экскурсовод.

Все молчат. Все делают шаг назад. Все кроме Джейсона.

4

Дверь закрывается. Он один. Закрыта даже задвижка. Вокруг лишь стены, да нацарапанные на стенах надписи, оставленные приговоренными к смерти. Их последние мысли, желания, страхи, фантазии. Джейсон ищет среди неровных букв инициалы отца. Знает, что отец сидел в другой тюрьме, но все равно ищет, словно камера смертников едина для всех, одна на всех. Надписей так много, что голова начинает идти кругом. Послания семье, миру, охранникам, проститутке… Никто не выбирает слов, никто не думает, что писать. Хуже ведь уже не будет. Все закончится здесь и сейчас. Это последний раз, когда можно почувствовать себя живым, оставить что-то после себя. Пусть даже это будет извращенная фантазия – неважно. Джейсон читает сотни строк. В нос вгрызается запах побелки. Кажется, что пальцы чувствуют осколок стекла, которым смертник пишет на стене свое послание, свой крик. Его темная половина сильна, как никогда. Ничто не сдерживает ее. Она ничего уже не боится. Общество признало свой крах и теперь собирается поставить последнюю подпись под приговором, зафиксировав смерть. Все. Дальше ничего не будет. Все здесь и сейчас.

5

Джейсон зажмуривается, но это не помогает – надписи отпечатались на глазах, как солнечный ожог. Мысли, желания, чувства… «Интересно, о чем писал мой отец?» – думает Джейсон, пытаясь вернуться в реальность. «Интересно, сколько я уже нахожусь здесь?» Он хочет постучать в дверь, чтобы его выпустили, но не помнит, где она находится, а открыть глаза слишком страшно. Ему кажется, что он стал частью этой камеры. Стал либо одной из стен, на которой кто-то пишет свое предсмертное послание, либо тем, кто пишет это послание.

6

«Но, что же мне написать?» – думает Джейсон. В голове вертятся тысячи слов, но все это не то, не настоящее, не его. Суть где-то глубоко, на дне, под тяжестью нравов и законов. Суть дремлет. Его темная половина дремлет. Но где-то там уже готовят смертельную инъекцию. Скоро игла найдет вену, яд заструится по трубкам… Джейсон чувствует, как вспотело тело. Крупные капли пота катятся по лбу. Рубашка прилипла к спине. В камере прохладно, но от этого пота еще больше. Холод – это плохо. Холод – это смерть. И страх уже сдавливает горло.

– Выпустите меня! – кричит Джейсон.

7

Свобода. Дверь открыта, но от простора голова начинает идти кругом. Джейсон пытается отыскать взглядом Торри, чувствует, как сжимается желудок, отворачивается. Где-то далеко смеется экскурсовод.

– Это скоро пройдет, – говорит он, встревоженной Торри. – Близость смерти всегда пугает.

– Закройте эту чертову дверь! – кричит на него Джейсон, чувствуя, как камера начинает снова затягивать его внутрь.

И в какой-то момент ему кажется, что во всех тех безумных надписях есть смысл. Ему даже кажется, что он понимает все эти фантазии, проклятия, крики. Подсознательно понимает. Но если пробыть в этой комнате чуть дольше, среди всех этих фраз, то… Джейсон трясет головой, прогоняя странные мысли.

8

– Это все из-за твоего отца, – говорит вечером Торри.

Они ложатся в кровать. Джейсон долго не может заснуть, затем видит странные, разрозненные сны. Сны из камеры смертников. Сны темной половины. Они тянутся к сознанию, словно желают сломать его, подчинить, надсмеяться над ним…

9

– Никогда больше не пойду туда, – сказал утром Джейсон.

– Никто не заставлял тебя заходить в ту камеру, – сказала Торри и, встретившись с ним взглядом, примирительно улыбнулась.

История восемьдесят пятая (Среди пыльных дорог и далеких звезд)

1

Шел февраль 1946 года. Возвращение домой затягивалось, и Гарри Вейман ловил себя на мысли, что совершенно не спешит с этим. Сначала он не хотел уезжать, теперь не хотел возвращаться. Особенно после того, как появилась высокая чешка по имени Власта. Иногда обретенные на фронте друзья подшучивали над Гарри из-за чешки, но он старался не обращать на это внимания, по крайней мере, не обижаться и не чинить расправу, как делал это в годы сухого закона. Тогда он был еще совсем молод, и совершенно не задумывался, настанет для него завтра или нет. Пули свистели где-то рядом, а он смеялся и говорил, что живет одним днем. Возможно, именно поэтому он и выжил в те годы. Как и выжил после, в Европе при освобождении Парижа, Марселя, у линии Зигфрида, при форсировании Рейна. И все это время рядом были Скот Хэлворсон и Кевин МакЛин. Первый все время собирал жуков и редкие травы, мечтая по возвращении защитить докторскую по биологии, второй скромно надеялся, устроиться пианистом в какой-нибудь небольшой бар. Был у них и еще один, общий друг – старая, добрая винтовка М-1, хотя ботаник Хэлворсон иногда изменял ей со снайперским Спрингфилдом. Не то что бы этот очкарик был хорошим стрелком, но иногда ему удавалась пара, другая хороших выстрелов. Иногда Вейман спрашивал себя, какого черта он связался с этими двумя неудачниками, но ответа никогда не было. Они познакомились в дни операции Оверлорд. Люди вокруг гибли сотнями, тысячами, и никто (ни МакЛин, ни Хэлворсон, ни Вейман) не надеялся, что удастся выжить. Пули пролетали так близко, что к их свисту можно было привыкнуть. Запах крови и разорванных внутренностей стал чем-то естественным. Живые и мертвые жили бок о бок, умирали бок о бок. В те моменты никто не думал о будущем, не думал о прошлом. Было лишь настоящее. И в настоящем началась их дружба. После это, наверно, было уже главным, всегда отметая на второй план то, кем они были прежде и кем станут по возвращении. У Хэлворсона на среднем западе осталась собака, девушка, которая обещала ждать и брат, который к его возвращению должен уже был стать совершенно взрослым. У МакЛина в Калифорнии остались лишь надежды, да мутные воспоминания о богатых женщинах, которые довольно часто брали молодого пианиста под свое крыло. У Веймана в Иллинойсе осталась жена по имени Ханна и сын четырех трех лет – Алекс. Но все это было там, по ту сторону океана. В самой Европе не было ничего, кроме дружбы и воспоминаний.

Что касается Власты, то все случилось как-то внезапно. Вейман даже сам не особенно понимал, как такое произошло. Вчера девушка просто шла рядом, а сегодня, они уже проснулись в одной кровати. Дом, в котором они остановились, был старым, и Власта, сидя на кровати, рассказывала на ломаном английском, как оказалась в Париже.

– Какого черта?! – сказал тогда своим друзьям Вейман. – Мы все равно все здесь рано или поздно умрем.

Но никто из них не умер. Больше – Власта дождалась его, а он… Он не сомневался, что она будет ждать. Ему было почти сорок. Ей – почти двадцать. Стройная, пышная, цветущая. Единственной проблемой их отношений был плохой английский Власты и отсутствие чешского у Веймана. Хотя говорили они мало. По крайней мере, мало понимали друг друга. Вначале, потом же лежали иногда часами рядом друг с другом и рассказывали о чем-то на родных языках. Рассказывали так много и так долго, что когда настало время уезжать, Вейман понял, что не оставит чешку на этом чужом материке. Друзья промолчали. Хэлворсон был почти в два раза младше Веймана, поэтому считал, что тот лучше знает, что делает, а пианисту было плевать. Ему в последние дни перед отбытием вообще было на все плевать. Он словно не хотел уезжать, словно все время жил мечтами, а теперь испугался, что все планы, которые он строил, придется воплощать в жизнь.

2

Город, в котором они остановились, был грязным и каким-то по-европейски съёженным, спрессованным. Пенсильвания встретила героев без оркестра и бросавшихся на шею девушек. Не было ничего подобного и в Нью-Йорке. Вся слава досталась тем, кто демобилизовался первыми, а на последних никто не обращал внимания, словно у людей уже не хватало запала на радость.

– Свон-сити, – сказал Хэлворсон, направляясь в свой номер, чтобы переодеться.

– Что? – растерялся МакЛин.

– Название этого города.

– Ах, да… – пианист нахмурился, закурил.

– Переживаешь, что ехать дальше всех? – спросил его Хэлворсон.

– Дальше всех? – МакЛин вздрогнул.

– Ну, да, – улыбаясь, пожал плечами Хэлворсон. – Сегодня Вейман встретится со своей семьей. Завтра я доберусь до своего дома…

– Вейман, хочет остаться с чешкой. – МакЛин не без надежды покосился на бывшего гангстера, и снова повернулся к Хэлворсону. – К тому же, кто знает, может быть, мне удастся уговорить их поехать со мной в Калифорнию.

– В Калифорнию? – оживилась чешка, услышав знакомые слова.

– Ты хочешь поехать в Калифорнию? – просиял пианист.

– В Калифорнии тепло! – сказала Власта, и МакЛин так и не смог понять, поняла она, что он зовет их с собой или нет.

– Да! В Калифорнии тепло, – протянул задумчиво Вейман.

– А в Иллинойсе холодно, – осторожно напомнил ему МакЛин.

– Иногда очень даже холодно. – Вейман обнял Власту за плечи и потянул в сторону крайнего номера.

Девушка что-то сказала ему на Чешском. Вейман кивнул, хотя не понял ни одного слова. Фотография жены и сына, которую он все еще хранил в кармане, была старой, и на ней было уже почти ничего не разобрать. Сейчас Вейман пытался вспомнить, как выглядит Ханна. Вспомнить лицо сына он даже не пытался. «Алекс все равно вырос и изменился, – говорил он себе. – Вот только…»

Вейман посмотрел на часы. Встреча с женой планировалась лишь два часа спустя, и теперь он винил себя за то, что позвонил из Филадельфии домой. Если бы не было этого звонка, то Ханна ждала бы его в Иллинойсе, а так… Он посмотрел на чешку. А так он даже не успел ничего придумать, не успел решить, что сказать, как сказать. Нет, отказываться от Алекса ему не хотелось, но вот Ханна… Да, с Ханной действительно была проблема. «Может быть, стоило сказать ей о Власте по телефону?» – подумал Вейман и тут же рассмеялся. Он выжил в Чикаго во время сухого закона, он прошел через Оверлорд, и никогда не боялся, а здесь… Хотя, возможно, страха не было и здесь. Да. Скорее совесть. Далекая, забытая, но все-таки совесть…

– Не возражаешь, если встречусь с семьей сначала один? – спросил Вейман Власту.

– Один? – переспросила она, пытаясь уловить значение непослушных слов.

– Без тебя.

– Без меня, – она нахмурилась, кивнула. – Твоя семья. Ты. Без меня?

– Да.

– Ладно, – она поджала губы, затем широко улыбнулась и поцеловала его в губы.

3

Алекс действительно сильно вырос, изменился, стал настоящим маленьким человеком. Вейман разговаривал с ним, наблюдал за ним, стараясь не встречаться взглядом с Ханной. Они сидели в кафе отеля. Он, его семья и его друзья. Хэлворсон выпил пару бутылок пива и, захмелев, начал неуклюже рассказывать непристойные анекдоты. МакЛин бросил на Алекса растерянный взгляд, но Ханна рассмеялась и сказала, что мальчик все равно ничего еще не поймет. Ее смех прозвучал где-то далеко. «Ну, хватит тянуть», – решил Вейман, поднялся на ноги, усадил сына на колени МакЛину, позвал Ханну на улицу. Нужные слова толпились в горле, не желая уступать друг другу, поэтому Вейман решил сказать сразу, пропустив долгую прелюдию.

– Я знаю про чешку, – сказала Ханна.

– Знаешь? – растерялся Вейман.

– Хэлворсон как выпил, так стал много болтать, так что…

– Мальчишка! – скривился Вейман, но злобы в его голосе, вопреки желанию, так и не появилось.

– Это ничего, – сказала Ханна. – Я не обижаюсь.

– Не обижаешься?

– В смысле, если ты все еще хочешь вернуться, то… – она замолчала, услышав голос Алекса.

Мальчик выбежал на улицу. Следом за ним появился МакЛин, затем, шатаясь, Хэлворсон.

– Клянусь, это не ребенок, а сущий дьявол! – извиняясь, сказал МакЛин.

Мальчик подбежал к отцу, остановился, встретился с ним взглядом, насупился, побежал обратно к МакЛину, споткнулся, упал, ободрав ладони, запыхтел, но плакать не стал.

– Не больно? – спросила его Ханна.

Алекс тряхнул головой, поднял камень, о который споткнулся. Камень вздрогнул, форма его изменилась, из-под твердого панциря появились короткие черные лапы. Алекс вскрикнул, бросил камень-жука прочь. Ханна снова рассмеялась. Следом за ней рассмеялся Вейман, затем Хэлворсон, МакЛин и, наконец, сам мальчик. Камень-жук, который пытался снова притвориться просто камнем, услышал смех, выпустил из-под панциря черные лапки и слепо побежал прочь, наткнулся на ноги Хэлсворна, перевернулся на спину.

– Ну, уж нет! – рассмеялся еще сильнее Хэлворсон. – Меня так просто с ног не сбить!

Он наклонился, поднял жука, долго разглядывал его, продолжая смеяться, затем нахмурился, проворчал, что никогда не видел ничего подобного.

– Ну, если бы вы провели в Европе еще пару лет, то, возможно, и коров перестали узнавать! – попыталась пошутить Ханна.

– Не знаю, насчет коров, а вот в жуках, он говорил, что разбирается лучше, чем в женщинах, – сказал МакЛин, увидел, что Ханна широко улыбается и рассмеялся.

– Нет, это, правда, какой-то странный жук, – озабоченно сказал Хэлворсон. – Что это за вид?

– Да выбрось ты его! – все еще улыбаясь, сказала Ханна.

– Кажется, ты открыл новый вид, – сказал молодой ботаник Алексу.

– Новый вид? – подозрительно переспросил мальчик, словно ожидая подвоха.

Хэлворсон кивнул, огляделся, нашел еще один похожий на жука, которого держал в руках, камень, поднял его и изумленно воскликнул, увидев черные лапки.

4

Жуков было много. Жуки были повсюду. На какое-то время все увлеклись этими жуками, забыв про Алекса. Мальчик молчал несколько минут, затем признался, что жуки не нравятся ему.

– Они пугают меня, – тихо сказал он.

Никто не посмотрел на него.

– Эти жуки пугают меня! – закричал Алекс, невольно объединяя жуков и поцарапанные от падения ладони воедино.

Теперь все обернулись, наградили его растерянными взглядами.

– Я хочу уйти обратно в кафе! – сказал Алекс.

Вейман позвал МакЛина.

– Забери мальчика в кафе, Кевин, – сказал он, бросил взгляд на Ханну, решив, что просто обязан закончить начатый разговор.

МакЛин встретился с ним взглядом, кивнул, позвал Хэлворсона.

– Я останусь! – сказал ботаник, увлеченный собиранием странных жуков.

– Я сказал…

– Пусть остается, – прервал МакЛина Вейман. – Он все равно сейчас ничего не замечает, кроме своих жуков.

– Не надо смеяться надо мной за моей спиной! – закричал Хэлворсон.

Он поднял еще один камень, убедился, что это тоже жук, заглянул за угол кафе, надеясь найти их логово. Уродливая тварь, похожая на человека, отделилась от стены, качнулась, попыталась принять образ женщины, увидела Хэлворсона, растянула узкие губы в улыбке. Губы, за которыми не было ни зубов, ни десен – только лишь черная дыра, словно у девушки, которую видел Хэлворсон, когда они входили в Марсель. Он не знал кто она, не знал откуда. Лишь в памяти запечатлелось белое платье с черными пятнами копоти и брызгами крови. Осколок разорвавшейся бомбы попал девушке в рот. Она лежала на спине, раскинув руки. Рот ее был открыт, зияя пустотой. Такую же пустоту сейчас Хэлворсон видел перед собой. Ожившую пустоту. Он вздрогнул, отшатнулся назад. Ноги предательски онемели.

– Не бойся, – сказала ему тварь, протянула к нему тонкие, покрытые слизью руки.

Хэлворсон понял, что не сможет убежать и закричал.

5

Тварь навалилась на него, сбила с ног. Пустая пасть растянулась, приблизилась к его лицу. Хэлворсон обхватил ее шею руками, сдавил ей горло. По пальцам заструилась теплая слизь. Хэлворсон почувствовал, как перетекает под его пальцами плоть, удлиняется. Черная пасть твари снова начала приближаться к его лицу. Черные глаза вращались, вываливались из глазниц, растягивая нервные окончания, возвращались обратно в череп…

– Гарри! – закричал Хэлворсон.

Где-то далеко вскрикнула Ханна, грохнул выстрел. Тварь обмякла, растеклась, словно желе.

– Твою мать! – Хэлворсон, отплевываясь, поднялся на ноги. – Что это было, черт возьми?

Он встретился взглядом с Вейманом, с его женой, выругался, увидел еще одну тварь, отделявшуюся от стены за углом, и побежал к старшему товарищу.

– Там еще одна! Еще! – он не успел договорить, когда грохнул еще один выстрел.

Вейман не был снайпером, но с близкого расстояния стрелял практически безупречно. Хана и Хэлворсон молча смотрели, как растекается еще одна тварь. Вейман тоже молчал. Поднятый кольт все еще дымился у него в руках. Он ни о чем не думал. Он ждал. Ждал, появится еще одна тварь или нет. В тишине неестественно громко раздавалось его спокойное дыхание. На небе лениво перемигивалась пара ранних звезд. На звук выстрелов из кафе вышли люди.

– Эй, что случилось? – спросил Веймана МакЛин.

Вейман не ответил, продолжая наблюдать за углом.

– Думаю, нужно вызвать полицию, – сказала пианисту Ханна, увидела сына, взяла его за руку, прижала к себе, чтобы он не мог смотреть туда, где были твари, хотя смотреть было не на что.

– Сказать, чтобы просто приехали? – спросил МакЛин.

– Скажи что угодно, лишь бы приехали! – занервничала Ханна, увидев залитого слизью Хэлворсона и снова вспомнив набросившуюся на него жуткую тварь.

МакЛин смутился, спешно вернулся в кафе. Телефон у стены возле туалетов молчал. Ни гудков, ни треска. МакЛин заглянул за стойку, отыскал еще один телефон. Снова тишина.

– Телефоны молчат, – сказал он, выйдя на улицу.

– У тебя есть оружие? – спросил его Вейман.

– Конечно.

– Хорошо. Стой здесь и приглядывай за моей семьей.

Вейман шагнул вперед, к углу, за которым была темнота и неизвестность.

– Куда ты? – спросил его Хэлворсон, все еще отчаянно пытаясь протрезветь.

– В отель.

– В отель?!

– Там Власта.

Вейман заглянул за угол. Ничего. Осторожно шагнул вперед, переступая через оставшуюся от тварей слизь. Теплый ветер раскачивал одинокий фонарь. Желтый свет дергался, извивался на земле. Вейман сделал десяток шагов вперед, замер, вглядываясь в темные окна, за которыми, казалось, затаились странные тени. Не человеческие тени.

– Гарри! – услышал Вейман знакомый голос с жутким акцентом, увидел Власту, улыбнулся.

Она подбежала к нему, бросилась на шею.

– Я видела что-то очень страшное! – прошептала девушка, обжигая Вейману щеку своим теплым дыханием.

– Я знаю. – Он обнял ее за плечи и повел к друзьям.

6

Ханна смерила Власту недобрым взглядом, но ничего не сказала. Собравшаяся толпа не двигалась, молча наблюдала за происходящим. Шевелились лишь глаза незнакомых людей. То тут, то там, по земле, сновали жуки-камни. Один из них попытался забраться по ногам Хэлворсона. Он сбросил его. Тогда жук, ловко перебирая короткими лапами, подбежал к вышедшей из кафе женщине, ухватился за чулки на ее ногах, взобрался до юбки и выше, по кофте на голову. Женщина не вздрогнула, не вскрикнула, даже не моргнула. Никто из собравшихся людей не обратил на это внимания. Все они смотрели на Веймана и чешку.

– Что, черт возьми, все это значит? – прошептала Ханна, сильнее прижимая сына к себе.

Вейман не ответил, лишь снова достал убранный в карман кольт. Его примеру последовал МакЛин. Люди с черными глазами шагнули к ним.

– Стоять! – заорал на них МакЛин, целясь в ближайшего из них.

Никто не обратил на него внимания.

– Я выстрелю, – тихо сказал МакЛин Вейману.

– Не сейчас.

Они попятились назад. Люди молча продолжали надвигаться на них.

– Иди в свою машину и садись за руль, – сказал Вейман жене.

Рот женщины, на голове у которой сидел жук, открылся, растянулся, как у твари, напавшей на Хэлворсона. МакЛин услышал, как за спиной захлопнулась за Ханной и Алексом автомобильная дверь, и, больше не сомневаясь, прицельно расстрелял в людей-монстров всю обойму.

7

Ханна вздрогнула, услышав выстрелы. Люди распадались, растекались.

– Не смотри! – велела Ханна своему сыну, дождалась, когда Вейман и его друзья вернутся в машину и неловко, выбив из-под днища сноп искр, выехала со стоянки.

Какое-то время, все оборачивались, ожидали погони, но никто не преследовал их. Вместо этого распадался, растекался крохотный город. Дома, заборы, газоны, припаркованные машины, даже дорога, по которой они ехали. Колеса буксовали, выбивая фонтаны грязи. Ханна бросила взгляд на сына и невольно вскрикнула, испугавшись, что им не удастся выбраться, но неожиданно колеса зацепились за твердый грунт, машину дернуло вперед. На мгновение Ханна потеряла управление, завиляла по дороге, нажала на тормоза, остановилась. Машину развернуло. Через запотевшие стекла было видно, как продолжается растекаться город. Да и не город это уже был.

Вейман вышел из машины. Под ноги попался спасшийся каким-то чудом жук-камень. Вейман отшвырнул его в сторону. Было слышно, как в машине Ханна заговаривает Алекса, стараясь отвлечь его от происходящего. Мальчик сбивчиво отвечал, вертелся, все время, порываясь выйти из машины следом за отцом.

– Никогда не видел ничего подобного, – признался МакЛин, подходя к Вейману.

Он перезарядил кольт.

– Сомневаюсь, что это тебе понадобится, – сказал ему Хэлворсон, услышал скрежет коротких лап бежавшего по асфальту жука-камня, близоруко прищурился, выругался.

МакЛин выстрелил, промахнулся. Жук подбежал к ногам чешки, ловко подпрыгнул, взобрался на ее голову. Девушка не вздрогнула, не вскрикнула. Черные глаза не моргая смотрели на Веймана. Рот начал открываться, показывая пустоту, растягиваться. МакЛин выстрелил дважды. Первая пуля попала в жука, вторая в уродливую тварь, в которую превратилась чешка.

– Власта… – тихо сказал Вейман.

– Это уже не Власта, Гарри, – сказал ему МакЛин, наблюдая, как растекаются две твари.

Вейман молчал, даже не смотрел. Его взгляд был устремлен вглубь растекавшегося города. Успеет ли он найти девушку, если отправится за ней прямо сейчас? Успеет ли спасти ее? Его Власту…

Город задрожал, начал подниматься над землей. Яркий свет ослепил глаза. Бутафория обрушилась на землю водопадом густой слизи. Корабль неспешно поднялся, завис в звездном небе на несколько секунд и, вспыхнув ярким светом еще раз, исчез…

История восемьдесят шестая (Пойманная смерть)

1

У Брира Малоуна было лишь два пристрастия: дорогие кубинские сигары и фотография. Сигары ему обычно привозили на заказ, в табачной лавке недалеко от дома и в этом не было ничего странного, потому что подобные заказы делали многие из его знакомых, а вот с фотографиями возникали проблемы. Малоун не фотографировал простых людей, пейзажи или животных. Его одержимостью была смерть, вернее момент смерти. Казни, больницы, места автокатастроф. Это было частью его жизни. Частью его самого.

2

Дорис Бомонт познакомилось с Малоуном, когда ему было почти сорок. Она не знала, почему он нравится ей, но было в нем нечто такое, что притягивало, манило к себе. Дорис не знала, но и у нее было нечто, на что не мог не обращать внимания Малоун – шрамы на запястьях, оставшиеся от неудачной попытки суицида после последнего развода. Дорис тогда было почти тридцать и ей показалось, что жизнь кончилась. С того момента прошло почти три года, но Малоун все еще видел эту пустоту в ее глазах, все еще чувствовал дыхание смерти, подкравшееся к Дорис, вставшее в ее изголовье…

3

Он не знал, почему пригласил ее в свой дом – виной всему все еще был ее взгляд. Обычные люди не понимали его увлечения, сторонились его, пугались. Им проще было понять его любовь к сигарам, проще было смириться с мыслью, что он алкоголик, но вот смерть… Они хмурились, пожимали плечами, спешили прекратить разговор, чувствуя неловкость, словно речь шла о чем-то низком и пошлом. «Но с Дорис все будет иначе», – думал Малоун, надеялся.

4

Он усадил Дорис на диван, приготовил пару коктейлей. На ней была надето желтое, едва доходившее до колен платье, подол которого она постоянно одергивала.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказал Малоун, вкрадчиво вглядываясь ей в глаза.

– Показать? – Дорис улыбнулась как-то растерянно, увидела фотоальбом и растерялась еще больше. – Что это? Твои детские фотографии?

– Нет.

– Фотографии твоей первой жены? Кстати, не знала, что ты был женат.

– Я не был, – Малоун сел рядом с ней на диван. – Это мое хобби, Дорис. Моя темная половина, если хочешь.

5

Он положил альбом на колени Дорис, а сам поднялся, отошел к окну, налил себе выпить и закурил сигару. Дорис молчала. Малоун слышал лишь, как она переворачивает страницы. «Это хорошо, – думал он. – Она смотрит, она не бросает альбом, не говорит, что я ненормальный. Значит, я не промахнулся».

6

Малоун не знал, сколько прошло времени – он готов был ждать сколько угодно. Ждать, слыша, как кто-то осторожно переворачивает страницы его альбома – музыка для ушей. Он улыбался, томился в предвкушении, чувствовал, как бьется в груди встревоженное чувствами сердце…

– Брир? – наконец позвала его Дорис.

Он ждал этого. Слышал, что альбом закрылся и ждал, когда Дорис соберется с мыслями.

– Ну, что скажешь? – спросил он, подходя к ней.

– Что скажу? – она подняла на него свои большие глаза. – Ну… – из ее груди вырвался тяжелый вздох. – Все эти фотографии… как ты это сделал?

– Ну, я много путешествовал… – Малоун взволнованно прикрыл глаза и начал рассказывать о казни в одной из арабских стран, свидетелем которой однажды стал.

– Я не видела этого, – сказала ему Дорис.

– Не видела? – Малоун начал рассказывать о самой первой фотографии. – Это была автомобильная катастрофа. Тогда я только купил свой первый фотоаппарат, шел вдоль улицы и увидел место крушения. Девушка была зажата в машине. Вокруг суетились люди. Никто не обращал на меня внимания. Я подошел ближе и сделал несколько фотографий за мгновение до того, как жизнь оставила ту девушку.

– Девушка? – Дорис растерянно открыла фотоальбом на первой странице. – Здесь нет девушки, Брир.

– Что? – он недоверчиво шагнул вперед.

– Здесь ты. На каждой фотографии ты! Твое лицо!

Она не успела договорить, Малоун вырвал у нее из рук фотоальбом – его любовь, его пристрастие, его сокровище.

– Этого не может быть! – шептал он, нервно переворачивая страницы. – Что ты наделала?

Он смотрел на фотографии, чувствуя, как начинает дрожать все его тело. Смотрел и не узнавал. Ни одной.

– Ты что подменила их? – он с отвращением скривился, увидев лицо на очередной фотографии. Его лицо. – Когда ты успела это сделать?

– Я ничего не подменяла, Брир.

– Где они? Где мои настоящие фотографии? – он выбросил альбом, где на каждой фотографии смерти был он сам, схватил Дорис за плечи, тряхнул ее. – Верни мне их!

– Мне больно! – закричала она.

Малоун испугался, ослабил хватку, получил пощечину и отступил назад.

7

Дорис схватила свою сумочку и выбежала из квартиры безумца. Малоун слышал, как захлопнулась за ней дверь, долго стоял не двигаясь, глядя на брошенный на пол фотоальбом, затем опустился на колени, осторожно открыл первую страницу. Сердце сжалось, заболело. Малоун заставил себя смотреть на свою фотографию. Смотреть на уродливый момент своей собственной смерти. Смотреть и вспоминать ту фотографию, которая здесь была прежде. Фотографию девушки в машине. Фотографию ее последних мгновений. Затем осторожно перевернул страницу…

8

Он изучал новые фотографии всю ночь, надеясь разгадать, что случилось. Изучал до тех пор, пока не зарябило в глазах, и за пеленой слез не появились знакомые очертания прежних лиц, событий, мест.

Малоун улыбнулся, прижал фотоальбом к груди, повалился на бок и заснул, не выпуская из рук свое сокровище, свою жизнь, свой смысл, который едва не потерял сегодня. Потерял из-за странной женщины.

Уже во сне Малоун представил, как однажды Дорис снова попробует себя убить. Вот тогда он будет стоять с ней рядом. Ему даже приснилась наполненная горячей водой ванна. Красные капли крови падают на пол. Он стоит и смотрит в гаснущие глаза Дорис. В руках у него любимая фотокамера, а дома ждет старый альбом, который скоро пополнится еще одним бесценным снимком…

История восемьдесят седьмая (Неизбежность)

1

Корабль упал в Альпах. Упал, пролетев над двумя континентами, так что никто не мог ничего скрыть. Чужой корабль. Инопланетный. Но внутри, после того, как удалось его открыть, были обнаружены существа, похожие на нас – людей. Существа эти были мертвы, но мы верили, что следом за ними придут и другие, найдутся, отыщут нас в холодном космосе… И мы возликовали. Устроили одни общий праздник. Праздник жизни и света.

2

Технологии. Найденный корабль был просто заполнен ими. Множество технологий. Сверх технологий, которые можно применить прямо сейчас, использовать, облегчить жизнь. Особенно после того, как удалось расшифровать код базы данных найденного корабля.

И мы устроили еще один праздник. Праздник светлого будущего, которое настало прямо сейчас, свалилось на нашу голову и принесло счастье и беззаботную жизнь.

3

Остановиться. Заглянуть чуть вперед и понять, куда мы идем? Нет. Наша жадность и глупость не знает границ. Новое топливо, новые средства передвижения, новые нано-машины, лечащие нас, заботящиеся о нас. Новые миры. Виртуальные миры, в которых жить куда интереснее, чем в настоящем. В новом настоящем, но все-таки не лишенном законов. А там… в вымышленных мирах… там можно стать кем угодно. Любая фантазия. Любое темное желание. Все!

4

Вымирание. Оно началось незаметно. Подкралось и ударило ножом в спину. Вымирание, которое наступило следом за тем, как реальность потеряла смысл. Мы даже не поняли этого, продолжая существовать в своих грезах и фантазиях. Не заметили. А потом… потом было уже поздно. Никто ничего не знал. Никто ни в чем не был уверен. Человеческая природа уступила человеческой мысли. Сущность распалась на части. Все стало относительным, условным. Все стало слишком сложным для того, чтобы найти простой выход. Безнадежно сложным… в этом радужном, будущем мире…

История восемьдесят восьмая (Дочери Евы)

1

Машина неотложки. Шум дороги.

– Я одного не могу понять, Дэвид. Какого черта ты работаешь санитаром, когда мог играть квотербеком за профессиональную команду? – говорит Тони Лартер, продолжая ненавязчиво издеваться над своим другом, потому что сейчас середина ночи, он хочет спать и жизнь кажется ему самым скучным, что может случиться с человеком, особенно в компании Дэвида Глена. – Ну, давай, ответь мне!

– Что тебе ответить?

– Почему ты слил свою жизнь в унитаз?

– Я не сливал.

– Вот как?

– Да ты и сам здесь работаешь. Тоже считаешь, что твоя жизнь в унитазе?

– Нет. Моя жизнь и не могла стать другой.

– Моя тоже.

Машина подпрыгивает на ухабах. Слышно, как ветви стучат о кузов, мат водителя.

– Ты ведь никогда не станешь доктором, – продолжает вредничать Лартер.

– Я знаю.

– Тогда кого черта не уйдешь?

Они останавливаются возле фермерского дома. Их встречает глава общины – высокая женщина лет тридцати. Длинные черные волосы свисают ниже пояса. Ноги длинные, обнажаются в вырезе халата до бедер, когда она идет.

– Так что все-таки случилось? – спрашивает ее Тони Лартер.

Она оборачивается, смотрит на него, но не отвечает. Чувствуется запах свечей. Электричества нет. Цивилизация, кажется, осталась где-то далеко.

– Странно место, странные люди, – говорит Лартер своему другу.

Глен молчит. Они выходят в просторную комнату. За открытыми окнами видна терраса и озеро. На водной глади отражаются звезды.

– Это что? – спрашивает Лартер, щурится, пытаясь привыкнуть к полумраку, видит человека в дальнем от окна углу, подходит ближе. Человек лежит на полу, раскинув руки, не двигается. – Твою мать! – Лартер резко оборачивается к женщине, которая привела их.

– Это Фрида, – говорит ему женщина.

– Фрида? – Лартер заставляет себя снова посмотреть на человека без кожи, зовет Дэвида Глена.

– Я вижу.

– Мне плевать, что ты видишь! Неси носилки! – шипит на него Лартер.

Глен уходит. Коридор кажется неестественно длинным.

– Ну, что там? – спрашивает его водитель.

– Девушка без кожи, – говорит Глен.

– Совсем?

– Совсем, – он выкатывает из машины носилки.

– Помощь нужна?

– Кому?

– Ну не знаю… – водитель нервно смеется.

Глен возвращается. Девушка без кожи лежит у стены напротив окна. Лартера нет. Главы общины нет. Тишина. Слабое дыхание, хриплое, предсмертное.

– Какого черта? – Глен недоверчиво идет вперед.

Глаза девушки без кожи вращаются. «Это Фрида», – звучит в голове голос главы общины.

– Фрида? – осторожно зовет девушку Глен.

– Она слышит тебя, – говорит ему глава общины.

Она стоит за его спиной, появившись, словно из пустоты.

– Где доктор? – спрашивает ее Глен.

– Ушел.

– Он знает, что девушка жива?

– Сомневаюсь, что она жива.

– Но ведь…

Глен делает еще один шаг вперед. Чувствует под ногами что-то мягкое, скользкое.

– Твою мать! Это что ее кожа?!

Он оборачивается, глава общины смотрит на него своими большими глазами.

– Пожалуйста… – шепчет девушка без кожи.

Глен перешагивает через ее кожу, подходит ближе.

– Пожалуйста, прикоснись ко мне…

– Что? – он растерянно наклоняется ближе, считая, что ослышался.

– Прикоснись к ней, – говорит ему глава общины. – Я вижу, ты хочешь этого.

Глен молчит. Глаза девушки без кожи горят безумием. Или же нет? Страстью? На мгновение Глену кажется именно так.

– Прикоснись к ней, – снова говорите ему глава общины. – Разве ты не видишь? Она тоже хочет этого.

– Нет… – Глен пятится назад. – Где, черт возьми, доктор?

– Прикоснись же ко мне! – кричит на него девушка без кожи.

Она поднимается, ползет к нему на четвереньках.

– Пожалуйста, успокойтесь… – шепчет Глен, отступая к выходу на террасу.

Чувствуется запах свежести: ветер, озеро, ночная прохлада.

– Мы отвезем вас в больницу, – говорит Глен девушке без кожи, продолжая пятиться к выходу. – Мы спасем вас. Все будет хорошо…

2

Сознание отключается, а когда Глен открывает глаза, то видит уже улыбающееся лицо Лартера. Девушка без кожи лежит на носилках, рядом, укрытая простыней.

– Она была жива, – говорит Глен.

– Кто? – Лартер растерянно смотрит на пропитавшуюся кровью простыню.

– Она.

– Ну, конечно! – Лартер снова начинает улыбаться.

– Но я видел!

– Ты отрубился!

– Я…

– Снова вернулся к прежнему? Что на этот раз? Кокаин? Крэк? Метс?

– Я не…

– Ну, конечно, Дэвид! Ты всегда не виноват. Все это жизнь, верно?

Глен не отвечает, подается вперед, срывает простыню с лица девушки. На него смотрят черные мертвые глаза. Желудок сжимается.

– Значит, метс… – говорит Лартер и качает головой.

Они добираются до города молча.

– Знаешь, что, – предлагает Лартер, впервые за вечер почему-то начиная жалеть старого друга. – Иди домой, а мы тут сами справимся с телом.

Глен кивает. В голове гул, и он думает лишь о том, как добраться до кровати.

– Тяжелый день? – спрашивает его сквозь сон жена.

– Скорее ночь, – шепчет Глен, закрывая глаза.

Ему ничего не снится. Ничего вымышленного. Все здесь. Все уже в нем. Девушка без кожи, ее просьбы, ее голос, ее взгляд…

Глен поднимается с кровати. В холодильнике стоит бутылка водки, и он старается думать лишь об этом.

– Прикоснись ко мне! – звучит в голове женский голос… или же не в голове.

Глен вздрагивает, оборачивается. Девушка без кожи лежит на кухонном столе. Ее мертвые глаза устремлены в потолок. Капли крови падают на пол. Глен слышит в тишине этот звук.

– Какого…

Он недоверчиво подходит к столу. Кажется, что это снова все у него в голове, как там, на ферме… Но что если нет? Глен подается вперед, пытается услышать дыхание девушки без кожи.

– Я Фрида! – говорит она и неожиданно обвивает его шею своими слизкими, лишенными кожи руками, тянет к себе.

Лишенный губ рот открывается, готовясь к поцелую. Глен кричит, вырывается. Ноги скользят в лужи крови. Он падает. Гремит посуда. Где-то плачет проснувшийся ребенок, суетится жена.

– Что случилось? – спрашивает она Глена, когда удается успокоить дочь.

Он молчит, смотрит на кухонный стол и молчит. Нет ни Фриды, ни крови.

– Дэвид?

Жена касается руки. Он вздрагивает, поднимается на ноги.

– Мне нужно на работу.

– Что?

– Мне нужно снова вернуться в больницу!

3

Лартер встречает его, не скрывая раздражения, ворчит, ведя в морг.

– Послушай, если тебе нужна помощь избавиться от нарко-зависимости, то я, как твой друг, всегда смогу помочь…

– Нет никакой зависимости.

Глен открывает двери, проходит в морг. Стол, на котором должна лежать девушка без кожи, пуст.

– И где она? – спрашивает Глен Лартера.

– Может быть, санитары по ошибке в холодильник убрали? – пожимает он плечами.

Они проверяют все холодильники, но девушки нет.

– Куда, черт возьми, она делась? – злится Глен.

– Не знаю, но уверен, все прояснится…

– Плевать я хотел на твою уверенность!

Глен не хочет, но рассказывает о том, что случилось у него на кухне. Лартер улыбается, говорит, что это не возможно.

– Я сам зафиксировал ее смерть, – говорит он.

Глен не слушает, спрашивает про кожу.

– Что?

– Ее кожа, Тони! Где, черт возьми, ее кожа? Или ты хочешь сказать, что она тоже пропала?

– Я не знаю, – Лартер хмурится, растерянно оглядывается по сторонам.

– Да что, черт возьми, происходит?! – психует Глен.

Он выходит на улицу, потому что в помещении его снова начинает тошнить. Ночной воздух трезвит. Выкурить сигарету, собраться. Теперь за руль. Прочь из города. К загородной ферме.

– Я знала, что ты вернешься, – говорит ему глава общины.

– Где Фрида? – спрашивает ее Глен.

Женщина улыбается.

– Такие, как ты всегда приходят.

– Я спросил…

Глен видит, как из дома выходит обнаженная девушка, поправляя кожу, словно платье. Голова начинает идти кругом.

– Я спятил, да? – спрашивает Глен Фриду.

Она улыбается.

– Я нравлюсь тебе?

– Мне? – Глен окидывает ее растерянным взглядом.

– Ты считаешь меня красивой?

– Возможно.

Фрида снова улыбается, берет его за руку и ведет в дом.

4

В общине тихо. Коридоры кажутся бесконечными. Утро не наступает. Свет дарят лишь толстые свечи. Пахнет ладаном, цветами и морским бризом. Где-то далеко поют птицы.

– Ты хочешь увидеть наш сад? – спрашивает Фрида.

Глен пожимает плечами. Они идут на террасу, к озеру. Белые лебеди качаются на черной глади. Персиковые деревья гнутся к земле ветвями с сочными плодами.

– Хочешь? – спрашивает Фрида, срывая один из них.

– Хочу знать, кто вы такие, – говорит Глен.

– Ты знаешь, – она улыбается. – Просто не помнишь. Как не помнил твой отец, твой дед… Но это всегда в вас было.

– Было что?

– Часть нас.

Фрида обнимает его за шею, целует в губы. Глену нравится жар ее дыхания, нравится ее гладкая кожа, к которой так приятно прикасаться. Он ощущает, как обостряются все его чувства. Мысли бегут в голове сплошным потоком. Бегут назад, сквозь века, тысячелетия. Глен видит дивные сады, обнаженных мужчин и женщин. И земли за этими садами. Видит грязных, голодных людей, увядших безобразных женщин. Они умирают, рождаются, снова умирают. И за всем этим наблюдают бессмертные жители райских садов. Век за веком. Но рано или поздно они устают от своего бессмертия. Особенно мужчины. Они смотрят на земли, вокруг садов, смотрят на новых женщин. И сначала уходит один из них, затем другой. И вот вскоре в садах остаются только женщины. Они все еще следят за своими мужчинами, за своими возлюбленными, которые променяли бессмертие на минутную радость. И сбежавшие мужчины умирают, перерождаются из поколения в поколения, забывая кто они, откуда. И женщинам в священных садах больно на это смотреть. Женщины одиноки в своей вечности. Поэтому они выходят к предкам тех, кто некогда покинул их, очаровывают их, зовут к себе.

– Но ваше предательство никогда не будет прощено, – говорит Фрида. – Мы никогда не простим вас, но и никогда не забудем. По крайней мере, так будет в священных садах.

– Почему бы вам тогда не поселиться в нашем мире?

– В вашем мире? – Фрида смеется. – В этом грязном, никчемном мире, среди животных лишь отдаленно похожих на нас?

– Так ты считаешь меня животным?

– Не тебя, а только тех, в ком не течет кровь наших мужчин. В них нет души, нет света. Они ничтожны. И их очень много. Здесь, на этой земле, – Фрида снова целует Глена, пробует его вкус. – Скажи, разве ты никогда не считал себя особенным?

– Возможно.

– Я знаю, что считал, – она улыбается. – А женщины? Вспомни всех, с которыми ты был. Разве ты хотел остаться хоть с одной из них? Разве ты не чувствовал, что это всего лишь бездушные животные, отличающиеся от тебя?

– Я не думал об этом.

– Думал, – говорит Фрида. – Просто боялся признаться себе в этом. – Каждый раз, каждую новую ночь.

Она заставляет его опуститься на колени, отдается ему под нависшей ветвью персикового дерева.

– Скажи, что ты чувствуешь теперь? – спрашивает она.

Глен молчит. Его тело дрожит, мысли в голове летят где-то высоко.

– Ты ведь счастлив, не так ли? – спрашивает его Фрида.

– Да.

– Все твои мечты. Все твои фантазии. Все здесь. Во мне. В таких, как я.

– Да.

– И так будет, до тех пор, пока ты будешь служить нам, – она снова улыбается. – Ты ведь будешь служить нам?

– Да.

– Я так и знала…

История восемьдесят девятая (Длиною в жизнь)

1

Она не знала где она и что с ней. Вокруг была земля. Черная, холодная. Можно было лишь пошевелить правой рукой. Сначала немного, затем чуть свободнее. Девушка почувствовала, что ее тюрьма не монолитна, что можно бороться с ней, отвоевывать свое пространство. Она не считала время, лишь знала, что старания приносят результат. Рука была свободна, затем грудь. Теперь дышалось свободней. Окружавшая ее земля сжималась, отступала перед натиском жизни. Но силы были не безграничны, и девушка знала это. Нужно было действовать, нужно было бороться. Но бороться разумно. Медленно продвигаться наверх, к спасению, к жизни. Она чувствовала, что способна сделать это, верила. Поэтому не останавливалась. Даже когда над головой появилось препятствие.

2

Предмет был тонким и длинным. Девушка назвала его палкой и долго не могла преодолеть эту преграду, но затем, неожиданно, один конец палки выскочил из земли, и девушка вместо препятствия получила удобный инструмент. Особенно после того, как руки уже были разодраны в кровь.

3

Но чем выше она поднималась, тем плотнее становилась земля, тем сложнее было преодолевать отделявшее ее от свободы расстояние. Но какое расстояние? Она остановилась и долго не могла заставить себя вернуться к работе, к спасению. Что если силы кончатся раньше, чем она выберется? Что если расстояние все еще слишком велико, а сил уже осталось так мало? Она даже заплакала, заснула, но открыв глаза, снова продолжила подниматься наверх, пытаясь пробиваться вперед при помощи найденной палки.

4

Ясность пришла внезапно. Ясность, которая отбросила все сомнения и тревоги. Земля стала настолько плотной, что девушка почти сдалась. Сдалась в тот самый момент, когда конец палки пробил последние слои и выбрался на свободу. Теперь сквозь полую сердцевину палки можно было видеть. Далекое звездное небо. Это придало сил, и девушка продолжила подниматься вверх, увеличивая все больше и больше отверстие при помощи палки.

5

Дождь начался утром, когда сердце с замиранием начинало ожидать первых лучей солнца. Небо затянули тучи, загремел гром. С неба сорвались первые капли дождя. Затем все как-то неожиданно стихло, ненадолго. Потом началась буря. Вода потекла в проделанное девушкой отверстие. Сначала она радовалась этому, затем поняла, что скоро все вокруг нее заполнится водой, и ей нечем будет дышать. Страх вернул силы, но земля над головой была слишком плотной, а времени, чтобы выбраться оставалось все меньше. Тогда девушка начала звать на помощь.

6

Никто не пришел на ее зов. Никто не услышал ее за шумом разыгравшейся небесной вакханалии. Лишь вода поднялась сначала до пояса, затем до груди. Девушка закричала в последний раз, задержала дыхание, прижалась губами к полой трубке, начиная дышать через нее. Все звуки стихли. Вода попала в уши, заставила закрыть глаза. Какое-то время девушка не двигалась, боясь, что палка может сломаться, и она задохнется, но затем бездействие начало сводить с ума. Она протянула руку и начала осторожно раскапывать нависший над головой размокший грунт. Дождь принес отчаяние, но дождь размочил землю и принес надежду. Тело замерзло и начало дрожать, но девушка старалась думать только о спасении, только о том, чтобы выбраться.

7

Она не знала, сколько прошло времени. Не знала даже, продолжает копать или нет – руки онемели, и она уже ничего не чувствовала. Мысли в голове застыли, замерли. Не было ни страха, ни отчаяния, ни ожидания, что кто-то придет и спасет ее. Все стало каким-то далеким, забытым, ненужным. Остались лишь губы и полая палка, через которую она все еще продолжала дышать. И ничего больше. Но нужно было расстаться и с этим. Скоро расстаться. Смириться и принять неизбежность, закончив этот долгий подъем…

История девяностая (Вина)

1

Анита Бейтс умирала. Медленно. Неспешно. Словно желая показать своему супругу, как утекает из нее жизнь, заставить его смотреть. Смотреть и винить себя. Так, по крайней мере, казалось ему – Тайлеру Джонсону, ведущему специалисту ядерной электростанции в штате Пенсильвания. Бывшему специалисту. После того, как на его рабочем месте пострадал посторонний человек, он стал просто Тайлером Джонсоном, временно безработным мужем известной художницы, которая получила большую дозу радиации, в результате халатности мужа. Как-то так, по крайней мере, писали газеты. Писали в первые полгода. Затем об Аните Бейтс забыли. Даже художественные выставки вычеркнули ее имя из списка приглашенных. Все знали – она не выкарабкается, смерть достанет ее, уже достала, осталось лишь ждать, когда смерть устанет играть с ней в свою странную игру. Знала это и Анита. Знал и Джонсон. Знал и не мог смотреть, как жена медленно угасает. Три года. Три долгих года, за которые она успела создать еще десяток картин, которые тут же купили налетевшие стервятники-коллекционеры. За последней картиной тоже выстроилась очередь, но Анита не успела ее закончить. Жизнь оставила ее. Джонсон получил около сотни предложений, чтобы продать картину, но отказался. Он решил, что лучше будет оставить картину, повесить ее на стену, как вечное напоминание своей вины.

2

Когда Анита еще была жива, она выступала на суде, защищая мужа. Она взяла всю вину за случившееся на себя, но Джонсон все равно получил три года условно. Ее смерть и окончание полученного срока почти совпали, ударив Джона словно пощечина. Сделали это и газеты, назвав его везучим убийцей. Он получил свободу. Он получил деньги своей супруги. Даже ее последняя картина, осталась у него, и цена на нее обещала только расти с годами. Картина, на которую Джонсон смотрел каждый вечер и каждое утро. Смотрел, напоминая себе о том, что он сделал. Смотрел до тех пор, пока не увидел, что картина изменилась, словно кто-то решил продолжить рисунок. Продолжить рукой Аниты. Именно Аниты, потому что Джонсон знал ее почерк. Знал так хорошо, что просто не мог ошибиться. Но ведь Анита была мертва. Тогда кто? Призрак? Никогда прежде Джонсон не верил ни во что подобное, но видя, как картина становится с каждым новым днем все более и более сочной, начинал верить. Верить, как никогда.

3

Сначала он думал, что это кара, месть усопшей за его халатность, за то, что не смог уберечь ее. Затем на картине стали появляться странные детали, которые не планировались Анитой прежде. Лица, пейзажи. Джонсон видел, как первоначальный замысел супруги изменяется. Теперь это было уже нечто совершенно другое. Нечто странное. Нечто из прошлого. Из прошлого Аниты. Темного прошлого. Молодого и безрассудного прошлого. Они познакомились, когда Аните было тридцать, и она никогда не оглядывалась, никогда не вспоминала о том, что было с ней прежде. Не вспоминал и Джонсон, считая, что у него, как у мужчины, в прошлом должно остаться ни как не меньше шальных и безрассудных поступков, чем у жены, но… Но глядя на те рисунки, которые показывала ему картину, он все сильнее и сильнее убеждался в обратном. Анита Бейтс, которую он знал, и Анита Бейтс, которая прожила до него свои тридцать лет были так сильно различны друг от друга, словно ад и рай. Ад и рай, которые в годы жизни с ним попытались стать вдруг одним целым.

4

Вначале Джонсон испугался. Испугался за Аниту. Испугался и начал винить себя еще сильнее, за то, что едва она начала нормальную жизнь, по его вине эта жизнь закончилась. Но затем пришли сомнения. Что если Анита не изменилась? Что если это просто был способ для нее отвести от себя подозрения? Выйти за него замуж и очистить свое имя? Разве может человек измениться так сильно? Хитрый человек, расчетливый, коварный и не совсем здоровый психически, если верить рисункам. А Джонсон им верил. И они, словно благодаря его за это, открывали ему все больше и больше темную сторону его усопшей супруги, ее грязное прошлое. Пропахшее гнилой богемной жизнью прошлое. Он видел знакомые лица людей, участвовавших в омерзительных оргиях. Узнавал детали, о тех, кого считал почти идеалом. Узнавал, и чувствовал, как в нем поднимается гнев, ненависть, а затем, когда чувства перегорели, непонимание. Зачем? Зачем эта картина открывает ему подобные тайны? Или же не картина? Что если это открывается перед ним сама Анита, не желая, чтобы он винил себя в ее смерти? Что если она показывает ему, что он должен отпустить ее, что она уже взяла свое. Взяла от жизни, от мира, от мужчин и от женщин. От искусства. Даже от него. И теперь, он может быть свободен. Свободен, как был до встречи с ней.

5

Джонсон снял со стены картину и вынес ее на задний двор. Было лето и в мусорных баках роились жирные мухи, ползая по недоеденным остаткам пищи. Именно туда Джонсон и выбросил картину. Мухи зажужжали, поднялись в воздух, снова вернулись в мусорный бак, облепили новый предмет, проверяя его на съедобность.

Джереми Малкахи – молодой фотокорреспондент, которого меньше месяца назад уволили за безделье, спустился со своего убежища, на старом дубе, где сидел последние три дня, и начал медленно пробираться к мусорным бакам. Он надеялся, что ему удастся сделать несколько стоящих фотографий и вернуть себе прежнее место работы. Надеялся, что как только шум вокруг похорон известной художницы уляжется, ее муж расслабится и совершит ошибку. И в этот момент он – Малкахи, будет рядом. Будет держать этого хладнокровного убийцу в кадре, чтобы запечатлеть все. Все, что выведет его на чистую воду. Такой была надежда. И когда он крался к мусорным бакам, то уже чувствовал, как обнаружит что-то очень важное. Поэтому Малкахи сделал предварительно несколько снимков и только потом открыл крышку, снова нажал на спуск. Камера щелкнула. Малкахи замер, увидев картину. Ту самую картину, о которой так много говорили последнее время. Незаконченную картину знаменитой художницы. Картину, которую ее муж выбросил сразу после ее смерти. Картину безбрежного моря и крохотного парусника на его волнах. Картину, которую он не понимал, но знал, что она стоит безумных денег.

Малкахи сделал еще десяток снимков. Руки у него дрожали. Он не знал, имеет ли право достать картину, или должен оставить ее здесь. Лишь в одном он был уверен – работу ему вернут. Обязательно вернут. Он подошел к окну и заглянул в дом усопшей художницы. Ее муж сидел на диване со стаканом в руках и улыбался своей свободе. Улыбался первые за последние месяцы, а возможно и годы.

История девяносто первая (Рулетка)

1

У Криса Донахью был кризис: творческий, семейный, финансовый. Отсюда и проблемы: алкоголь, женщины, долги, ненависть детей, измены жены. Одна измена, если быть точным, хотя Донахью было плевать. Даже если бы Сара собрала свои вещи и ушла к своему любовнику Лари Барковски, он не заметил бы этого, по крайней мере, попытался бы притвориться, что не заметил. Но Сара не уходила. Наоборот, она хотела жить в их доме. Она и пара ребятишек, бегущие к своему совершеннолетию семимильными шагами. Они даже начали делать ремонт… Поэтому Донахью решил, что должен уйти он. Уйти, убежать, улететь.

Он не знал, почему выбрал Гавайи. Просто в голову на тот момент не пришло ничего другого. Да и билет на ближайший рейс, когда он приехал в аэропорт, был только до Гавайев. Так что выбора особенно и не было. Так, по крайней мере, казалось на тот момент Донахью.

2

Он остановился в небольшом отеле под названием «Маленький Рай» недалеко от пляжа. Остановился, потому что ему совершенно не понравилось это дурацкое название. Обещанный кондиционер не работал, и Донахью приходилось довольствоваться установленным под потолком вентилятором. Идей не было. По крайней мере, тех идей, за которые ему платили. Когда-то платили. Последний аванс под несуществующую книгу, Донахью взял у издателя перед тем, как покинуть Калифорнию. Взял, клятвенно обещая, что не вернется без книги. Что ж, выходит он не собирался возвращаться вовсе. Оставалось лишь подсчитать, насколько хватит полученных денег, а потом… Донахью не знал, что будет потом.

3

Несколько раз он звонил домой и говорил Саре, что пишет книгу. Она говорила, что ждет его. Донахью кивал, не возражая этой взаимной лжи. Кивал, сжимая в кармане рукоять купленного револьвера. Вот только бы знать, зачем он его купил. Донахью даже не помнил, как купил. Просто проснулся однажды утром с сильным похмельем, чернокожей девушкой в кровати и револьвером под подушкой. Девушка проснулась, увидела оружие в руках Донахью и испуганно открыла рот, собираясь закричать.

– Это твое? – спросил ее Донахью.

Она покачала головой.

– Значит, мое.

Он сунул револьвер под подушку и начал одеваться. Девушка соскочила с кровати и выбежала из номера раньше, чем Донахью успел натянуть штаны. Он закурил, сделал себе выпить и, подойдя к открытому окну, стал смотреть, как женщины на пляже играют в волейбол.

4

Жустин. Она появилась как-то внезапно. Молодая и необычайно гибкая. С копной ярко-рыжих волос и французским акцентом. Она была младше Донахью почти вдвое, но он не особенно думал об этом. Особенно в первую ночь. Да он вообще не помнил, как познакомился с ней. Не помнил так же, как не помнил, как и где купил свой револьвер.

– Так и чем ты занимаешься? – спросила она, когда наступило утро.

– Здесь или вообще? – спросил Донахью, делая два стакана с коктейлем. – Если здесь, то пью, если вообще, то… – он посмотрел на Жустин и честно признался, что когда-то был писателем.

– Как это был?! – оживилась она.

Они спорили какое-то время, затем занялись любовью, снова поспорили, заказали обед в номер, выпили и опять занялись любовью.

5

Идея. Она пришла внезапно. Донахью закурил, обернулся, посмотрел на Жустин и начал рассказывать, импровизируя на ходу. Он был сыт, пьян и полностью сексуально удовлетворен.

– Интересная мысль, – сказала Жустин. – Сырая, но интересная.

– Да, – согласился Донахью. – Только жаль, что всего лишь мысль.

– Что это значит?

– Это значит, что я не станут об этом писать.

– Почему?

– Потому что не стану и все, – он сделал себе выпить.

Какое-то время они молчали.

– Хочешь, я буду писать вместо тебя? – неожиданно предложила Жустин.

Донахью рассмеялся.

– Я серьезно, – сказала Жустин.

– Да что ты понимаешь в этом?

– Я читала твои книги.

– Вот как? И что? Теперь ты думаешь, что можешь писать, как я?

– Немного. У тебя простой стиль. Я смогу его скопировать, а остальное подскажешь мне ты. Ты ведь знаешь, с чего начать? Знаешь. Расскажи, как ты это видишь, а я запишу…

6

Донахью все еще смотрел на это, как на шутку. Первую неделю, вторую, третью… Как на затянувшуюся шутку, в которую он начинал неосознанно верить. Даже снял другой номер, чтобы Жустин могла работать в отдельной комнате, пока он пьет и развлекается с женщинами, имен которых утром не сможет вспомнить. Лишь слышно, как стучит в соседней комнате печатная машинка, которую он купил в местном ломбарде. Некоторым женщинам становилось интересно, и они спрашивали у Донахью о Жустин. Он говорил им, что она его сестра. Говорил то, что хотела от него сама Жустин. Она не ревновала его. Ей было плевать. «Наверное, просто чокнутая!» – думал Донахью, но если это действительно было так, то ему нравилось это безумие. Нравилось настолько, что на второй месяц их знакомства он уже начал бояться, что однажды придет, а Жустин не будет в его номере. Она уйдет куда-нибудь, забыв о нем. Уйдет к другому. К более молодому, более желанному.

7

Этот страх заставлял Донахью все больше и больше пить. Шутка стала реальностью, а реальность вдруг превратилась в самое желанное безумие.

– Кто ты такая, черт возьми?! – хотел спросил Донахью Жустин, но не спрашивал, не решался, не осмеливался, лишь робко заглядывал в ее комнату и извинялся, что снова пьян.

– Это не важно, – говорила она, затем осторожно спрашивала, есть ли у него новые идеи.

– Есть! – радостно заявлял Донахью и, осторожно садясь на стул, выкладывал все, что накопилось в его голове за день.

Жустин слушала, кивала, смотрела куда-то вдаль, в пустоту. «А у нее чертовски хорошая память!» – думал Донахью, не без тени светлой зависти, хотя в молодости у него, возможно, была такая же хорошая память. Да может даже и сейчас все еще была, вот только он сам уже перестал в это верить.

– Это все? – спрашивала его Жустин, когда он смолкал дольше, чем на пять минут.

Донахью мялся, стеснялся, словно ученик, который не выучил урок. Злился на себя, злился на женщину, с которой провел слишком много времени, на выпивку, которая затуманила разум, лишила его остроты, на весь мир, за то, что он такой шумный…

– Тогда уходи, – говорила ему Жустин. – Или проспись… или выпей еще и найди женщину получше той, что приводил вчера.

8

Так прошли почти два месяца. Два долгих месяца сладкого безумия. Время, за которое Донахью выпил, наверное, весь местный бар и познакомился со всеми женщинами в округе. Он даже побывал в местной тюрьме, после того, как чуть не избил одну из своих женщин, которая, устав от стука печатной машинке в соседней комнате, сказала ему пойти к Жустин и велеть ей заткнуться. В тюрьме он провел три дня, затем вышел, заплатив штраф. За это время в голове созрел еще десяток идей, правда Жустин отвергла больше половины из них, снова отправив его в бар за женщиной и выпивкой.

– Кажется, так ты соображаешь свежее, – сказала она.

Донахью не стал спорить. Немного обиделся, но уже после первой рюмки рома, забыл обо всем, кроме шума веселья и радости сладкого безумия.

9

Все закончилось как-то внезапно. Донахью проснулся на рассвете. Приведенная им женщина все еще спала. Ей было около тридцати, и бурная ночь оставила на лице свой отпечаток. Донахью закурил, заглянул в комнату Жустин. Печатная машинка все еще стучала и он, налив себе выпить, долго сидел в стороне, наблюдая за Жустин, за ее пальцами, за клавишами печатной машинки, за выражением ее глаз, за тем, как поджимает она свои губы.

– Знаешь, я тут подумал… – начал было Донахью, когда стук печатной машинки стих.

– Я закончила, – оборвала его на полуслове Жустин.

Она потянулась, вынула из печатной машинки последний лист.

– Ты что? – Донахью недоверчиво подался вперед, решив, что ослышался.

– Книга готова, – Жустин подвинула рукопись на середину стола. – Теперь осталось лишь выяснить, чья она.

– Что?

– Кому из нас она принадлежит, – Жустин положила поверх рукописи купленный Донахью револьвер. – Знаешь, как играют в русскую рулетку?

Он кивнул.

– Тогда возьми его и нажми курок.

– Там одна пуля?

– Да.

– Я могу провернуть барабан?

– Конечно.

– Ладно, – Донахью улыбнулся – безумие продолжалось и это ему нравилось.

– Можешь выпить еще немного для смелости, – сказала ему Жустин, когда он приставил дуло к своему виску.

– Да я и так уже пьян, – сказал Донахью и нажал на курок, услышал щелчок и улыбнулся, возвращая револьвер на рукопись.

– Везучий, – Жустин улыбнулась ему в ответ.

Донахью закурил. Жустин нажала на курок. Снова щелчок.

– Все интересней и интересней, – Донахью взял револьвер. Рукоятка нагрелась и теперь он больше не чувствовал холода стали, исходившей от оружия.

– Жми на курок! – поторопила его Жустин.

Донахью подчинился, услышал еще один щелчок, но улыбнуться уже не смог.

– Ты боишься, – подметила Жустин. – Вижу это в твоих глазах.

Донахью пожал плечами, затянулся сигаретой. Руки у него дрожали.

– Я тоже боюсь, – призналась Жустин, прижала дуло к виску и спустила курок.

10

От громыхнувшего выстрела заложило уши. Звякнуло стекло, в соседней комнате вскрикнула женщина. Донахью зажмурился, попытался открыть глаза, но не смог.

– Что случилось? – спросила его женщина, которую он привел в эту ночь в свой номер.

Она поднялась с кровати и теперь стояла в дверях, прикрываясь одеялом. Ее голос приводил в чувства, трезвил.

– Случилось? – Донахью растерянно огляделся.

В комнате никого не было кроме него. Лишь на столе стояла старая печатная машинка, да лежала рукопись.

– Ты что выстрелил в окно? – спросила его женщина, увидев оружие в его руке и разбитые стекла на полу.

– Наверно, – Донахью осторожно убрал в ящик стола револьвер.

– Ты не нормальный? – спросила его женщина. – Мне лучше уйти?

Голос ее звучал неестественно монотонно. Донахью молчал.

– Крис?

– Крис… Это хорошо, что ты помнишь мое имя, – сказал он, не глядя на нее.

– Так мне уйти или нет?

– Как хочешь.

– Тогда я останусь, сейчас сложно поймать такси, а мне еще… – она еще что-то говорила, но Донахью уже не слышал ее.

– В следующий раз она точно победит, – тихо сказал он, глядя на стул, где сидела Жустин. – Обязательно победит.

Морской бриз ворвался в разбитое окно, колыхнув шторы.

– А я проиграю, – сказал Донахью, осторожно убирая рукопись в ящик стола поверх револьвера. – Вот только у меня не будет второго шанса…

Он повернулся и посмотрел на стоявшую в дверях женщину.

– Думаю, нам нужно выпить, – сказал он ей. – Выпить, а потом заняться любовью. Пока ты еще здесь… Пока мы все еще здесь…

История девяносто вторая (Батарейка)

1

Дройд модели QX-154 шел по коридору межзвездного корабля Сириус-5. Он был похож на человека. По крайней мере, думал, что похож. Думал в своей электронной голове, своим искусственным интеллектом. В его задачи входило накопление энергии в своих батареях и подзарядка остальных дройдов. Долгие часы дройд QX-154 проводил на поверхности корабля, питаясь энергией звезд, мимо которых они пролетали. По возвращению его зеркала тщательно вытирал дройд уборщик АА-18. Из всей работы, которую ей приходилось делать на корабле, следить за чистотой QX-154 была самой любимой и желанной. АА-18 не знала, откуда появились эти чувства, но они были, и ничего с этим поделать было нельзя.

2

Когда они достигли созвездия Пегас, QX-154 познакомился с дройдом модели ЕК-6. Никогда прежде QX-154 не видел этого дройда на корабле. Не видел, потому что люди, запустившие корабль, планировали его появление, лишь когда корабль достигнет созвездия Пегаса. Новый дройд был ученым и часто спускался на поверхность исследуемых планет для сбора данных. Казалось, что весь мир сейчас вращается вокруг этого ЕК-6 и QX-154 не хотел становиться исключением, не хотел быть тем, кого используют только лишь для необходимой подзарядки. Все больше и больше времени он проводил рядом с полюбившимся ему новым дройдом. Своего свободного времени, когда не нужно было чистить зеркала и заряжаться энергией звезд.

3

Никто не замечал этой механической влюбленности. Никто за исключением дройда уборщика АА-18. Все реже и реже QX-154 обращался к ней за помощью, а если и обращался, то никогда не задерживался, стараясь сразу вернуться к ЕК-6, отдать ей часть своей энергии, часть своего времени. Несколько раз АА-18 пыталась идти за ним, пыталась показать ему, что она заботится о нем как-то особенно, не как обо всем остальном, но все это было напрасно.

4

И вот однажды, когда они находились в самом центре созвездия Пегас, АА-18 отказалась чистить зеркала дройда модели QX-154. Он пришел к ней, как обычно, но она притворилась, что не видит его. Несколько часов QX-154 ходил за ней следом, но его зеркала так и остались покрыты пылью. Тогда он ушел. Ушел к ЕК-6. Ушел, решив, что АА-18 сейчас просто занята, чтобы заботиться о нем, и что все можно будет исправить после. Но АА-18 не собиралась изменять своего решения.

5

Все было каким-то странным, не понятным для QX-154. Он продолжал выбираться на поверхность корабля, продолжал заряжать свои мощные батареи, но энергии в нем сохранялось все меньше и меньше, и он уже не мог обеспечить питанием всех дройдов. Емкость его батарей сокращалась с каждым днем, но не было никого, кто бы мог очистить от пыли его зеркала.

6

Когда дройд модели QX-154 смог обеспечивать энергией лишь себя и дройда КЕ-6, его заменили. Так на корабле появился новый дройд модели QX-155, а старый отправился в утиль, где его разобрали на запчасти для QX-155. В последние моменты электронного существования, когда энергии в нем оставалось так мало, что он не мог даже двигаться, QX-154 увидел знакомого дройда-уборщика модели АА-18, которого послали, чтобы отвезти его в утиль. QX-154 хотел спросить ее, куда его везут, но его средства связи уже отключились. Оставалось лишь наблюдать, как удаляется, отправляющийся на очередную новую планету для исследований его любимый дройд ЕК-6, которого теперь заряжал новый QX-155, с чистыми, блестящими зеркалами.

История девяносто третья (По дороге в рай)

1

Они верили, что их пастырь ведет их в лучшую жизнь. Верили, что он помогает им освободиться от земных оков, от рабства, на которое они были обречены с рождения. Они – его дети, его паства. Они называли себя общиной света, проповедовали незнакомцам, приглашали к себе, говорили, что двери открыты для всех, потому что истина неизбежна. Их истина. Их бог. Их свобода.

2

Иногда к ним действительно приходили люди извне, влиятельные люди, люди закона и власти. Но приходили не для того, чтобы присоединиться к ним. Приходили для того, чтобы проверить их, заглянуть за опущенный занавес, убедившись, что людям ничего не угрожает. Простым людям. Людям, у которых когда-то была жизнь вне секты. И детям. Детям, которые родились уже на старой ферме – новые люди, как называл их пастырь, новое семя… Но свобода была не полной. Здесь. В оковах. На земле. Среди сильных и бесчестных. Поэтому у пастыря был план. Их план. План секты.

3

Они совершили ритуальное самоубийство в воскресный полдень. Летнее солнце стояло высоко в небе. Яд медленно забирал жизни. Наступала тьма.

О случившемся узнали лишь три недели спустя. Приехали коронеры, погрузили в мешки начавшие разлагаться тела. Ферма опустела. На ней остались лишь духи. Духи умерших сектантов. Пастырь не обманул их. Они действительно получили новую жизнь, но жизнь, которая не позволяла им выбираться за пределы фермы, на которой они жили. Долгие дни после своего воскресения, они находились в комнате возле своих тел и наблюдали, как мухи кружатся над гниющей плотью, черви копошатся в открытых ртах…

4

Затем началась новая жизнь. Жизнь за пределами жизни. Жизнь за занавесом, открыть который уже не сможет никто. Жизнь после того, как ферма стала свободна. Никто не собирался ее покупать, никто не хотел возрождать на ней новое хозяйство. Живые боялись мертвых. Здоровые боялись безумия. Легенды пугали, отталкивали, оставляя сектантов наедине с собой. Месяц за месяцем, год за годом. Но теперь у них не было цели. Теперь они не шли вперед к своему светлому будущему, как раньше, потому что обещанное будущее уже наступило. Здесь и сейчас.

5

Ссоры начинаются как-то незаметно. Приходят издалека и разрастаются в грозы. Тихие грозы, потому что пастырь все еще наблюдает за своим стадом. Но вера рушится. Вера в светлое будущее, которое стало настоящим и не к чему больше тянуться, не о чем мечтать. Даже пастырь не может больше заставить людей двигаться, идти вперед, потому что идти больше некуда. Они добрались до своей вершины и теперь стоят в растерянности и смотрят по сторонам, продолжая жить по инерции.

6

Чужаки. Лишь спустя не один десяток лет, когда мифы о старой ферме развеялись и забылись, там стали появляться люди. Сначала это была группа подростков, затем какой-то фермер, решивший расширить свои владения, затем пара мужчин в костюмах из налоговой службы. Все они приходили, разговаривали, шутили. Все они были живы, и мертвые сектанты завидовали им, боялись, что никогда уже не смогут снова стать такими же, ненавидели их, кричали, надеясь, что непрошеные гости уйдут, плакали и снова пытались собраться вместе, чтобы забыться, но ничто уже не могло стать, как прежде.

7

Перемены. Перемены после чувства отчуждения, неполноценности, паники, саморазрушения, смирения и самообмана. Перемены, которые приносят надежду, веру. Новую веру нового пастыря, которого избрали вместо прежнего. Веру в светлое будущее, их будущее. Веру в путь, в дорогу, которая поведет их далеко вперед. Веру в то, что скоро старая ферма рухнет и на ее месте будет построено нечто новое и прекрасное. Настолько прекрасное, что они все снова почувствуют себя живыми. И это помогает. Помогает на какое-то время. До тех пор, пока цель не становится достигнутой, теряя свое значение и смысл.

8

Тогда снова появляется страх, одиночество, злость… и, под итог, новая секта, которая верит и ищет свои пути, свои варианты бытия, свои лестницы в небо, свои песочные замки, которые неизбежно слизнет прибой…

Такова их судьба…

История девяносто четвертая (Сильнее нас)

1

«Иногда мы от чего-то бежим, но некоторые вещи сильнее нас. Например, воспоминания. Особенно воспоминания», – думал Бернд Клоузер, стоял возле цветущей яблони. Яблони, которая была всегда мертва. Мертва до тех пор, пока он не похоронил под ней свою возлюбленную Мередит Стоук – самую красивую женщину из всех, которых он когда-либо встречал. Они познакомились на одном из его концентров. Она была не то светотехником, не то декоратором. Сновала за сценой в своем коротком платье с открытым вырезом и мешала Клоузеру играть. Ему показалось, что он даже сфальшивил несколько раз из-за этого. Но зал не заметил. Никто ничего не заметил кроме него и самой Мередит. Она словно знала, что все так получится. Дождалась, когда опустится занавес, и, встретив Клоузера, поблагодарила его за хорошее выступление.

– Правда я, кажется, сфальшивил несколько раз, – признался ей Клоузер.

– Пусть это останется между нами, – подмигнула она.

Клоузер кивнул, хотел уйти, но не смог. Стоял и смотрел в глаза Мередит. Она улыбалась и тоже не собиралась уходить. Вокруг засуетились люди.

– Может быть, поужинаем? – предложил Клоузер.

– Я не против, – сказала Мередит, и ее улыбка стала еще шире.

2

Он уже не помнил, в каком именно ресторане они встретились, не помнил, что ели. Помнил только улыбку Мередит, ее голос, взгляд.

– Где ты остановился? – спросила она.

– Недалеко, – сказал он.

Она улыбнулась. Они поймали такси и расстались лишь утром, когда Мередит сказала, что ей пора на работу.

– У простых людей, в отличие от гениев плотный график, – сказала она, и Клоузер так и не понял, шутка это была или нет.

Они встречались два с половиной года. Встречались в загородном доме Клоузера. Мередит знала о его семье, знала о том, что у него есть дети. Знала и всегда молчала об этом. Молчал и Клоузер. Молчал так долго, как только мог.

3

И опять же он не помнил, кто первым начал этот разговор. Кажется, Мередит сказала, что устала и хочет уйти, но одновременно с этим убеждала Клоузера поговорить с женой, рассказать о них.

– Она поймет! – кричала она. – Она должна понять!

Клоузер молчал.

– Тогда я сама поговорю с ней, – сказала Мередит.

Она вышла из дома и пошла к своей машине.

– Сегодня же! – сказала она.

Все остальное затянулось туманом. Клоузер очнулся лишь позже, когда в руках у него была лопата, а возле старой яблони в саду за домом возвышался небольшой холмик.

– Что же я наделал? – пробормотал он и начал сравнивать могильный холмик с землей.

4

Весь последующий год прошел в ожидании. Он словно жил в долг. Словно вот-вот должен был раздаться стук в дверь и последовать арест. Но никто не пришел, никто не бросил в его сторону даже косой взгляд. Жизнь продолжилась, потекла дальше, перескакивая через подводный камень. Даже отношения с женой и детьми стали ближе, теплее. Так, по крайней мере, казалось им. Оставался лишь загородный дом и старая мертвая яблоня в саду, куда наотрез отказывался ехать Клоузер. Несколько раз он даже подумывал о том, чтобы продать этот дом, но страх, что найдут тело Мередит, заставлял его отказаться от этой идеи. Но вечно избегать этого места без подозрений было невозможно.

5

Они приехали туда все вместе – Клоузер и его семья. Старшая дочь была недовольна, младшие же просто пищали от счастья. Клоузер поставил машину и сразу сделал себе выпить. До позднего вечера он избегал даже думать о яблоневом саде на заднем дворе, но ближе к вечеру, понял, что если не сходит туда, то не сможет заснуть.

– Вот только выпью еще и обязательно схожу, – пообещал он себе, слушая, как в саду играют дети.

Но страх так и не оставил его. Страх, который действительно смог забрать сон, сколько бы ни выпил Клоузер. Он лежал в кровати и видел Мередит. Рядом лежала жена. Дыхание ее было ровным глубоким. Клоузер слушал его всю ночь и смог заснуть лишь ближе к утру, когда начало светать.

6

Возможно, он так и не осмелился бы выйти в сад, если дети не рассказали о том, что старая яблоня снова цветет.

– Не может быть, – недоверчиво проворчал он, но послал жену проверить.

– Действительно, цветет, – сказала она, вернувшись.

Клоузер вздрогнул, не зная, как расценить этот знак. Знак, в которые он никогда не верил, но за последний год научился замечать все. За последний безумный год. «Нужно посмотреть самому», – решил он, наконец, поднялся из-за стола и вышел в сад.

7

И снова он не знал, что чувствует. Все было смазанным, стертым: старая яблоня в цвету, могила Мередит, покрытая редкой травой, мысли в голове…

Клоузер вернулся в дом и сказал семье, что ему нездоровится, и они должны уехать. В городе он попытался отвлечься, но понял, что не может думать ни о чем другом, кроме цветущей яблони. Не мог он и играть. Все ноты казались фальшивыми, и он боялся даже прикасаться к клавишам. Помогал лишь алкоголь и то ненадолго и в больших дозах. Помогал бороться с туманом в голове еще более густым туманом.

8

День, когда жена подала на развод, так же стерся из сознания Клоузера. Кажется, это было на второй или третий год его беспрерывного запоя. Но одиночество, последовавшее за разводом, помогло. Он оставил жене квартиру в городе, выбрав себе загородный дом. Концертные залы давно поставили на нем крест и лишь пара старых, но удачных капиталовложений помогали держаться на плаву. На плаву в стакане скотча или водки, или бренди – неважно…

9

Клоузер вернулся в свой загородный дом, когда жить в городе стало для него, наконец-то, дорого. Он не стал заходить в главный дом, и сразу отнес свои вещи в крохотный домик для гостей. Старая яблоня в саду звала его, манила к себе. «А что если она снова мертва?» – не без надежды подумал он, вышел из дома. Страхи и тревоги заполнили грудь. И еще надежда. Странная, непонятная надежда.

Он прошел мимо других яблонь, не замечая их – ему нужна была лишь одна. Клоузер замер. Старая яблоня не только цвела, но и плодоносила. Красные спелые яблоки висели на ее ветвях, пригибая их к земле. Могильный холмик окончательно зарос травой. Клоузер уже не мог даже с точностью сказать, где именно похоронена Мередит.

Он простоял так больше часа, затем открыл сарай садовника, взял топор и срубил старую яблоню, отправив в костер все без остатка. Огонь успокаивал и помогал отвлечься. Огонь, в котором горели воспоминания… Клоузер надеялся, что горели.

10

Он провел в загородном доме почти год, посвятив его сначала борьбе с алкогольной зависимостью, затем работе. Возвращение в мир прошло осторожно и вкрадчиво, словно прогулка по тонкому льду. Клоузер не торопил событий, не искал прежней славы. Он просто хотел вернуть свою жизнь, и свою семью, если это станет возможным.

Вскоре он снова начал выступать, но планировал свой график не так плотно, как прежде. Встречи с женой были осторожными с обеих сторон, но в итоге закончились примирением.

Жизнь вернулась, ожила, снова начала вращаться. Почти десять лет Клоузер плыл в этой реке, забывая все больше и больше о далеком прошлом. Плыл до тех пор, пока снова не оказался с семьей в загородном доме. Нет, он не искал уже знаков, не пил, стараясь избавиться от страха. Он просто прошел с женой в сад, увидел, что старая яблоня, которую он срубил, снова выросла и начала плодоносить, долго стоял, не двигаясь с места, затем взял жену под руку и, отведя подальше от выросших детей, сказал, что должен ей кое в чем признаться.

– И ты будешь должна решить, что мне делать дальше, – предупредил он. – Потому что я не могу. Не могу больше бежать…

История девяносто пятая (Первые)

1

Демон был молод. Так же молод, как и новый дом, который построила семья Реншоу. Патрик и Алисия. Последняя была беременна и тратила больше всего времени на обустройство будущей детской. Демон наблюдал за ней и пытался понять нравится ему эта семья или нет. Несколько раз он пытался выбраться из дома, но какая-то сила держала его внутри. Даже из окна было практически ничего не видно, словно в тумане. Поэтому оставалась лишь семья Реншоу и рабочие. Впрочем, рабочие не нравились демону. Они не любили этот дом, его дом, его тюрьму, а, значит, не любили и его. Не любили в отличие от Реншоу. Молодая пара была счастлива, и вместе с ними демон чувствовал, как становится счастлив сам. Особенно после рождения ребенка, который, казалось демону, видит его, знает о нем. Мальчика звали Джей, и демон много времени проводил возле его колыбели, забавляясь и передразнивая ребенка. Джей улыбался ему и высовывал язык. Маленький Джей… Демон подумал, что было бы неплохо и ему получить имя. Ведь он тоже недавно родился. Вместе с домом. Так что…

2

Он выбрал себе имя Элдер. Вернее не он, а Алисия Реншоу. Демон специально выбрал ее, потому что знал, что именно она дала имя его другу Джею. Выбрал и стал ждать, когда она назовет какое-нибудь незнакомое имя. Случилось это на третий день, после того, как демон поставил себе целью получить имя. Алисия разговаривала по телефону с матерью. О чем-то вспоминала, улыбалась, и… Демон подпрыгнул и закричал, забегал по дому, заставляя свет моргать, а водопроводные трубы грохотать. Телефон отключился. Алисия испугалась, долго стояла, растерянно оглядываясь по сторонам. Но демон уже успокоился. Демон уже привел все в порядок, вернулся к своему другу Джею и рассказал, что теперь у него тоже есть имя.

3

Долгих семь лет семья Реншоу жила бок обок с Элдером. За это время у них появилось еще двое детей, с которыми демон пытался подружиться так же, как с Джеем, но первая любовь так и осталась единственной. Правда Джей подрос и перестал видеть Элдера, перестал верить в него, но для демона это ничего не значило. Он знал, что он есть и знал, что дружба была, поэтому никакой обиды к мальчику он не испытывал. К тому же все дети любили дом. Да и родители любили. Любили до тех пор, пока Патрик не нашел хорошую работу и не стал задумываться о том, чтобы переехать в большой город. Он приносил домой буклеты агентств по продажи недвижимости, и они долго с Алисией рассматривали фотографии квартир. Элдер сидел рядом с ними и не понимал, почему они должны уезжать. Тем более что новые квартиры совершено не нравились ему. Но Реншоу думали иначе.

4

Какое-то время демон пытался бороться с их желанием уехать, старался починить весь дом, не позволял затеряться ключам, даже гонял беспокойную кошку, которая мешала детям спать. Но ничто не помогало. Тогда демон загрустил. Загрустил, видя, как уносят из дома ценные вещи. Он даже попытался прятать их, надеясь, что без этих ценностей Реншоу не уедут, но они лишь ругались между собой и кляли злосчастный дом. Его дом… Потом все стихло. Элдер стоял у окна, за которым все было затянуто туманом, и не мог сдержать слезы…

5

Новые хозяева появились лишь год спустя. Несколько раз приходила пара семей, смотрела дом, но что-то им не понравилось, да и демону они не понравились тоже. Он не хотел, чтобы они жили здесь. Никого не хотел. Но и один жить не мог. Поэтому нужно было кого-то выбрать. Демон выбирал, выбирал, а затем сдался и решил, что примет первых, кто решит поселиться здесь. На его счастье это оказалась молодая семья. Они были совершенно не похожи на Реншоу, но Элдер надеялся, что сможет рано или поздно перестроить их под себя. Они жили вместе почти десять лет, затем семья получила наследство и тоже уехала. Демон снова загрустил. Загрустил на два месяца, пока в дом ни пришли новые хозяева. Мужчина собирался жить один и Элдер долго убеждал его жениться, подбрасывая на видное место журналы и газеты, в которых говорилось о свадьбах и детях. Но мужчина, словно и не замечал их. Демон разозлился на него, начал пакостничать, но под конец даже полюбил его. Не так, конечно, как Реншоу, но ему даже начал нравиться покой и тишина, которые царили в доме одинокого мужчины. Несколько раз в дом приходили женщины. В демоне вспыхивала надежда, но вскоре он понял, что эти женщины для его нового хозяина это вовсе не та женщина, которой была Алисия для Патрика Реншоу. И в эти моменты Элдер снова начинал грустить. Грустить потому что, его забыли. Грустить потому что он сам начинал забывать. Забывать своих первых, становясь таким же одиноким, как и его новый хозяин.

6

В большом городе Реншоу прожили почти тридцать лет. У них была своя небольшая, но уютная квартира, в которой жил такой же, как Элдер демон. Но у него было другое имя и другие хозяева – первые владельцы квартиры. Но демон этот был другим, не таким, как Элдер. Реншоу чувствовали это и часто вспоминали оставленный загородом дом. Особенно сильными воспоминания стали, когда начала приближаться старость. Патрик даже начал присматривать себе дом в некогда родном городе, планируя оставить квартиру в мегаполисе своим детям. Эти поиски длились почти два года, пока однажды Патрик не увидел выставленный на продажу свой старый дом. Их старый дом. Их первый дом. Дом Реншоу.

7

Переезд был волнительным. Реншоу бродили по дому и чувствовали, как оживают забытые воспоминания. Воспоминания, в которых они были молоды и счастливы. Волновался и демон Элдер. Волновался так сильно, что вместо того, чтобы помочь, только мешал. Грузчики теряли вещи, собака, которую решили завести Реншоу, то и дело сбегала из дома, и Патрику приходилось подолгу искать ее. Но все думали, что это лишь суета, которая свойственна переезду. Суета, которая пройдет, но… Но все становилось только хуже. С каждым новым месяцем. Чтобы ни делал демон, все было ненужным. Чтобы бы ни делали Реншоу, все не нравилось демону. Они изменились. Они, кто раньше были почти одним целым. Они стали другими, совершенно не похожими, почти противоположностями. Особенно когда приезжали дети и привозили внуков. Дом наполнялся криками и гамом, и демон прятался на чердаке, потому что уже успел отвыкнуть от всего этого. Даже его старый друг Джей вырос и изменился так сильно, что Элдер совершенно не узнавал его и, сидя на чердаке, только и ждал момента, чтобы кто-то забрался к нему, и он смог напугать его. Подобный случай представился ему, когда на чердак поднялся младший сын Джея. Мальчику было шесть, и он уже не мог видеть Элдера, но все еще чувствовал его. Демон затаился, выждал удобный момент и устроил такой шабаш, что мальчик с криками побежал прочь. На лестнице он споткнулся и сломал себе руку. Элдер слышал, как Реншоу клянут старый дом и обещаются продать его. Слышал, но не собирался ничего предпринимать. Он даже хотел, чтобы они ушли. Все они. Ушли и оставили его одного. В этом старом доме. А потом, возможно, когда появится новый хозяин, без детей и без воспоминаний, он – Элдер, спустится с чердака и попробует завести себе нового друга. Но только не сейчас. Сейчас он будет прятаться на чердаке и ждать, тая обиду. Обиду на тех, кого когда-то любил. Обиду за то, что они не могут больше любить друг друга. Горькую обиду…

История девяносто шестая (Крылья)

1

Частный дом. На заднем дворе старая водонапорная башня. Брат и сестра, стоят возле лестницы, ведущей наверх башни. Им не больше шести лет. В руках мальчик держит самодельные крылья. Он сделал их втайне от отца. Сделал, чтобы стать птицей – забраться на башню и полететь.

– Мне страшно, – говорит ему сестра.

– У нас все получится, – говорит брат.

– А если папа узнает? Он ведь запретил играть нам здесь!

– Не узнает, – обещает мальчик и заговорщически подмигивает сестре, как это делает мать с отцом, когда они секретничают.

2

Дети заходят в башню и начинают подниматься по старой витой лестнице. Крылья цепляются за ржавые перила. Мальчик злится, выглядывает в окна, чтобы проверить, как высоко они поднялись. Подъем кажется неосуществимо долгим. Но что-то начинает меняться. Мальчик видит это, в новых окнах.

– Мне страшно. Уже так высоко! – говорит сестра.

– А ты не смотри вниз, – говорит ей брат.

Он выглядывает в очередное окно, видит далекий дом, который из желтого стал зеленым, видит своих постаревших родителей.

– Что там? – спрашивает сестра.

Мальчик чувствует, что вырос. Смотрит на сестру и видит, что выросла и она. Кто-то зовет ее по имени. Она выглядывает в окно, машет мальчику внизу рукой.

– Куда ты? – кричит ей брат.

– Надо! – кричит она, заливаясь краской.

Ее каблуки стучат по железной лестнице. Брат видит, как она бежит вниз. Белое платье развивается на ветру.

– Я все равно поднимусь, – говорит он настырно, злясь, что сделанные им крылья поцарапались и не выглядят такими красивыми и прочными, как прежде. – Все равно поднимусь!

3

Солнце слепит глаза. Мальчик выбирается на крышу башни. Даже не мальчик, а уже мужчина. Крылья, которые он держит в руках, сломаны. Но эти крылья больше не нужны ему. Мир изменился, сжался. И башня больше не кажется такой огромной. Она разрушена и он стоит на вершине, понимая, что может просто спрыгнуть с нее. Рядом с башней бегают дети. Его дети. Жена выходит из ставшего снова желтым дома и зовет его обедать. Он улыбается ей, выбрасывает крылья и прыгает вниз.

4

Дети провожают отца нетерпеливым взглядом. Башня, с которой он спрыгнул, кажется им самой высокой в мире. Они подбирают с земли сломанные крылья, которые выбросил отец.

– Можно починить их, забраться на башню и полететь, как птица, – говорит один мальчик другому.

– Ты думаешь, у нас получится? – спрашивает его брат.

– Конечно, получится!

И дети бегут в сарай за инструментом.

История девяносто седьмая (Соперник)

1

Грэг Белами был богат. Сказочно богат. Он держал в своих руках все: деньги, любовь, дружбу, власть. Особенно власть. Контроль. Подчинение. Мир вращался по его воле. Окружающий его мир. Так, казалось, Белами. Казалось до тех пор, пока не пришли первые неудачи. Жизнь обиделась и дала ему пощечину. Белами долго растерянно смотрел по сторонам, но так и не понял, что случилось. Но движение мира вокруг него замедлилось. Центр сместился куда-то в сторону, к другому сильному человеку. Какое-то время Белами пытался бороться с этим, но чем дольше продолжалась эта борьба, тем сильнее становилось чувство утраты. Власть утекала у него из рук. Власть, которая никогда не может принадлежать кому-то одному. Эти мысли стали сводить Белами с ума. Власть стала ассоциироваться у него с неверной женщиной. Больше. С женщиной, которая обманула сотни любовников, пообещав им всю себя, но в итоге лишь забрала у них их веру, деньги, молодость. Такой вот была власть. И Белами чувствовал себя обманутым, брошенным, отверженным.

2

Спасение пришло случайно. Странное спасение. Спасение, заточенное в стеклянном куполе. Спасение, выведенное рукой талантливого дизайнера. Эксклюзивный сад расцветал, и Белами было плевать, сколько это будет стоить ему. Главное, чтобы иллюзорное чувство власти вернулось. Власти над миром, пусть и над крохотным миром. Миром, в стеклянном куполе. Но миром, где каждый фрагмент подчинен желанию своего владельца. Желанию Белами. Каждая ветвь, каждый ручей, каждый цветок, каждая ракушка на берегу искусственного озера, которое было точно таким, как заказал Белами.

3

Он приходил в этот сад раз в неделю. Момент свидания волновал и вызывал нетерпение. Его мир ждал его. Его мир, не мог изменить ему, не мог бросить его. Мир, в который Белами не решался даже войти, боясь нарушить идеальную стройность. Он наблюдал за ним из-за стекла. Наблюдал, запоминая каждый лепесток, каждый лист на ветвях. И это было лучше, чем встреча с самой желанной женщиной на всей земле. Слаще, чем исполнение самого сокровенного желания. Это была власть. Его власть. Власть Грэга Белами. Того самого Белами, который был брошен однажды, этой непостоянной властью, но смог вернуть ее младшую сестру. Не такую мудрую и зрелую, как первая, но не менее желанную.

4

Предательство. Белами заметил первые признаки случайно. Пришел в назначенный собою же день и понял – что-то изменилось, что-то не так. Не то ветка, смотрит в другую сторону, не то сломан стебель одного из тысячи цветов. Белами потратил целый день, но так и не смог найти перемену. Не смог, но не усомнился в том, что перемена эта есть. Перемена, которую он обязан узнать, чтобы предотвратить то, что уже однажды случилось – предательство.

5

Белами почти не спал всю неделю, дожидаясь очередного визита. Он хотел прийти раньше, но ему казалось, что так будет только хуже. Он должен притворяться, что ничего не произошло, что ничего не заметил. Притворяться, чтобы выиграть время и разоблачить заговор. Заговор против него. Заговор неверной власти. Но заговор был сложен, запутан. Белами казалось, что он сойдет с ума, прежде чем отыщет перемены. Казалось до тех пор, пока однажды не заметил на волнообразной россыпи мелких ракушек возле озера след ребенка. Крохотный след, но ошибки не было. Кто-то жил в его эксклюзивном саду. Кто-то забирал у него право власти. Снова.

6

Белами знал, что должен войти в сад и найти своего соперника, но не решался, боясь нарушить идеальную стройность. Стройность, которая трещала по швам от хаоса, который приносил поселившийся в саду ребенок. Стройность, которая рано или поздно должна была сдаться, рухнуть. И тогда все закончится. Вся жизнь. Весь смысл существования. В последнем Белами не сомневался – он не переживет еще одного предательства, еще одной измены своей возлюбленной.

7

Дверь открылась, нарушив герметичность сада. Белами осторожно вошел, замер, прислушался. Где-то в глубине сада послышался детский смех. Белами вздрогнул, заставил себя сделать шаг, смяв зеленую траву. Его идеальную, заказанную по желанию траву. Смех повторился. Ребенок, словно смеялся над ним, подначивал его. Белами сделал еще один шаг и еще один… В идеальных кустах мелькнула кучерявая русоволосая голова мальчика. Белами велел ему остановиться, выйти из убежища, но мальчик скрылся. Белами слышал, как затрещали ветви, которые ломал, убегая, ребенок. Услышал и почувствовал, как сжалось сердце. Теперь смеялся не только мальчик, но и весь сад. Смеялся над ним. И Белами побежал. Побежал, чтобы поймать своего соперника. Поймать, во что бы то ни стало.

8

Белами не знал, сколько прошло времени – погоня подчинила его, сделала одержимым. Погоня, которая должна была закончиться. Еще один шаг и все. Бежать ребенку больше некуда. Белами загнал его в угол сада. Белами уже видел его, слышал его дыхание. Кровь в голове пульсировала. Все кончилось. Он справился. Он победил! Белами продрался, сквозь заросли и остановился напротив русоволосого кучерявого мальчика. Мальчик смотрел на него и продолжал улыбаться. Мальчик, который был знаком ему.

– Чему ты радуешься? – спросил его Белами, пытаясь вспомнить, где видел этого ребенка. – Все кончено. Я поймал тебя.

– Ты поймал себя, – мальчик улыбнулся еще шире.

Белами вздрогнул.

– Да, – сказал ему мальчик. – Когда-то ты был другим, как я. Когда-то ты ни за что не построил бы этот сад. Ты помнишь?

Белами покачал головой. Мальчик смотрел на него из далекого прошлого его собственными глазами.

– Оглянись, – велел ему мальчик. Велел ему он сам.

Белами подчинился. За спиной был хаос. Ничего не осталось от стройности прежнего сада. От прежнего порядка. От прежней жажды власти. Безумной жажды.

– Мы все сломали! – потрясенно произнес Белами.

– Не мы, а ты, – поправил его мальчик.

– Нет! Я не мог! – затряс головой Белами, обернулся. Мальчика не было. Лишь только его собственное отражение на стеклянной глади стен. – Или же мог? – Белами закрыл глаза и тихо заплакал.

История девяносто восьмая (Надежда)

1

Ее звали Микела – девушку копа, девушку Чарли. Он хотел бы запомнить только хорошее, но вопреки желанию помнил только, как она погибла, пропала. Все остальное смазывалось, покрывалось туманом. Все то, что было между ними. Оставался лишь последний вызов.

Чарли журналист и пишет статью для газеты о полиции. Они с Микелой патрулируют улицы. Начальник участка Джейк Эриксон знает, что они встречаются, но надеется, что от этого статья станет только лучше. Чарли тоже надеется. Едет по улице, сидя на пассажирском сиденье, смотрит на Микелу и надеется. Надеется, что у них все получится. По-настоящему получится. Потому что он не хочет терять ее. Ему нравятся ее темные глаза, волосы, загорелая кожа… Он все еще продолжает строить планы, когда приходит вызов по рации о раненых офицерах. Микела не должна ехать, не должна везти туда Чарли, но она ближе всех, намного ближе… Гудят сирены, скрипит резина… Они останавливаются возле старой многоэтажки.

– Останься в машине, – говорит Микела для порядка, хотя знает, что Чарли этого не сделает.

В холе прохладно и тихо. Офицер лежит на спине у входа. Горло его разодрано так сильно, что виден позвоночник. Второй полицейский сидит, прижавшись к стене. Большие стеклянные глаза смотрят куда-то в пустоту. Руки сжимают разодранное брюхо, пытаясь удержать вылезающие сквозь пальцы внутренности. В центре холла лежит бледнокожая, словно неразвившийся зародыш тварь с простреленной грудью. Еще одна тварь стоит у окна. Пасть с острыми зубами испачкана кровью. Белые глаза сосредоточены на оружие в руках Микелы.

– Стреляй в него! – шепчет Чарли. – Пожалуйста, стреляй…

От громыхнувшего выстрела закладывает уши. Пуля попадает твари в лоб. Тварь не двигается. Голова ее запрокинута назад. Ноги делают шаг вперед. Один, другой… Микела снова нажимает на курок. Тварь наваливается на нее, сбивает с ног. Все еще раздаются выстрелы. Чарли кричит, пытаясь оттащить тварь от Микелы. Пол залит кровью. Тварь не двигается.

– Тяжелая, скотина! – шепчет Чарли, помогая Микеле избавиться от навалившейся на нее твари, ждет, когда она поднимется, отходит на шаг назад, спрашивает, не ранена ли она.

– Нет, а ты? – она вытирает лицо.

– Я не знаю… – Чарли не знает почему, но понимает, что должен сказать ей о своих чувствах. – Кажется, я люблю тебя.

– Что?

– Нет, я уверен, что люблю тебя.

Он смотрит ей в глаза. Такое странное место! Такая странная жизнь! В тишине слышно, как тварь за спиной Микелы начинает подниматься. Тварь убитая прежде. Микела пытается перезарядить оружие. Тварь сжимает своими худыми руками ее горло.

– Оставь ее! – орет Чарли.

Он бьет тварь в лицо. Тварь поворачивается. Острые зубы сжимают его кулак. Боль обжигает сознание…

2

– Обычно я на этом моменте просыпаюсь, – говорит Чарли своему редактору Симонсу.

Они сидят на скамейке, недалеко от дома Чарли. Со дня трагедии прошел почти год, но Чарли так и не смог вспомнить, что было дальше. Не осталось даже шрамов на правой руке, хотя он может поклясться, что зубы у твари были острее, чем у акулы. Но кроме шрамов не осталось и тел. Кто-то забрал полицейских. Кто-то забрал Микелу. Осталась лишь кровь. И Чарли. Друг Микелы – высокий чернокожий коп по имени Камеда, присматривает за Чарли, пока тот находится в больнице, и после, уже дома, навещает каждую неделю.

– Ты так и не смог ничего вспомнить? – спрашивает Симонс Чарли.

Чарли качает головой.

– А твоя голова? – редактор поджимает губы, не желая говорить про нервный срыв. – Терапия помогла или нет?

– Хочешь, чтобы я вернулся? – спрашивает Чарли.

– Пора бы уже… – мнется редактор.

– Я подумаю, – обещает Чарли.

Они прощаются. Чарли идет через мост. За мостом он может видеть свой дом. Возле моста стоят полицейские машины. Он спускается к ним, ищет знакомые лица, спрашивает, что случилось, видит водолазов, достающих из-под воды разложившиеся тела. Чарли отворачивается, пытается сдержать приступ рвоты, но не может.

3

Вечером приходит Камеда. Они идут вдоль берега реки, в которой утром было найдено захоронение.

– Они нашли ее, – говорит Камеда.

– Кого?

– Микелу. Микелу и тех двух копов, которые пропали вместе с ней.

– И где? – Чарли невольно смотрит на реку.

– Верно, – говорит Камеда.

Молчание начинает действовать на нервы.

– Только их? – спрашивает Чарли, чтобы просто не молчать.

– Нет.

– Это странно.

– Странно.

– А ошибки точно нет?

– Опознали троих из пяти, так что…

Чарли кивает, говорит, что должен побыть один, идет домой, звонит в участок. Он не сомневается в словах Камеды, но чувствует, что должен проверить, убедиться.

– Хорошо, что ты позвонил сам, – говорит Эриксон.

Он спрашивает Чарли о братьях и родственниках. Спрашивает о копе по имени Камеда.

– Причем тут Камеда и мои родственники? – спрашивает Чарли.

В голове что-то проясняется. Эриксон все еще что-то говорит, но Чарли уже не слушает. В голове звучит крик. Свой собственный крик. Крик, когда тварь укусила его за руку. Чарли закрывает глаза, но голос не стихает. Наоборот, теперь к нему добавляются видения. Видения из прошлого. Тварь сжимает горло Микелы, грызет его руку. Острые зубы разрывают плоть, ломают кости. Чарли видит свои пальцы, оставшиеся в пасти твари. Микела смотрит на него, хватая открытым ртом воздух. Ее глаза налиты кровью. Чарли понимает, что должен что-то сделать, но сил нет. Кровь хлещет из его изуродованной руки.

– Я сожру твое сердце и печенку, сожру все, что вы испортили во мне! – шепчет тварь свистящим голосом.

Жизнь уходит из Микелы. Чарли видит это в ее глазах, понимает, что она мертва. Уже мертва. Видит, как поднимается вторая тварь, которую пристрелила Микела, но бороться за жизнь нет ни сил, ни желания. Тварь хрипит, оглядывается по сторонам. Кровь и почти черная слизь вытекают из ее простреленной головы.

– Мне нужен твой мозг! – хрипит тварь, приближаясь к Чарли.

Он закрывает глаза. Он не хочет сопротивляться.

3

Чарли слышит звонок в дверь. Лежит на кровати и смотрит в потолок. Кто-то снова звонит. Настойчиво. Чарли не реагирует. Слышит, как кто-то открывает дверь своим ключом. Входит Камеда. Стоит, возвышаясь над Чарли, и смотрит на него сверху вниз.

– Я все знаю, – говорит ему Чарли. – Я все вспомнил.

Он вспоминает слова Симонса.

– Ты тоже один из них? – спрашивает Чарли Камеду.

– Не из них, а из нас, – говорит Камеда.

– Я не хочу так, – говорит ему Чарли.

– Ты привыкнешь.

– Нет.

– А как же Микела?

– Она тоже стала одной из нас.

– И она тоже ничего не помнит?

– Не знаю. Я наблюдаю только за тобой. Такого еще никогда не было.

Камеда идет к окну, выглядывает на улицу.

– Скоро они придут и начнут задавать вопросы.

– Мне все равно.

Чарли вспоминает Микелу. Если он стал особенным, то почему и она не может стать особенной? И если они смогут найти друг друга, смогут встретиться… Он вспоминает уродливых тварей. Хочется сорвать с себя кожу и убедиться, что он теперь один из них.

– Нужно уходить, – говорит Камеда.

– Ты поможешь мне найти Микелу?

Чарли знает, что ответит Камеда. Знает, что он может соврать, но теперь у него есть надежда. И снова хочется двигаться. И можно бежать хоть на край света, лишь бы не прежняя пустота и грусть.

История девяносто девятая (Забытье)

1

Кейт Макбрайд не знала, как это случилось. Вот она едет на машине по Касл авеню, на заднем сиденье смеется дочь, забавляясь над какой-то песней по радио, а вот ее уже везут в больницу. Рядом стоит врач. Голова кружится.

– Где моя дочь? – спрашивает Кейт, но никто не отвечает ей. – Где моя…

Она замолкает, потому что начинает действовать сильное успокоительное. Шум сирены стихает. Она медленно засыпает. Ей снится дочь, снится их дом.

– Где Кортни? – спрашивает Кейт уже в больнице.

Медсестра молчит, отводит глаза.

– Нет, – Кейт недоверчиво качает головой. – Я не верю, – она пытается подняться.

Медсестра выскальзывает из палаты, зовет доктора.

– Да не нужно мне это успокоительное! – кричит Кейт, вырываясь из крепких рук доктора. – Не нужно…

2

Она вышла из больницы спустя две недели. Сломанные ребра все еще болели, но Кейт не замечала этого. Мир стал чужим, враждебным. Мир, в котором все напоминало о Кортни. О маленькой Кортни, которая, казалось, все еще смеется на заднем сиденье ее Хонды. Но смех приходит из прошлого. Смех, который невозможно не слушать. Вот здесь они сидели с ней на скамейке. Вот здесь девочка упала и разбила колени. Вот здесь они покупали сладкую вату. А здесь…

3

Кейт с трудом добралась до дома, открыла трясущимися руками дверь, надеясь укрыться в знакомых стенах от нахлынувших воспоминаний, но в доме стало все только еще хуже. Кортни была повсюду. Ее голос, ее вещи, ее запах. Целая жизнь, которая оборвалась. Оборвалась так внезапно. Кейт упала на колени и заплакала.

Она не знала, сколько прошло времени. Все как-то замерло. Вся жизнь замерла. Кейт даже не чувствовала, что онемели ноги. Слезы кончились. Мысли кончились. Темнота залила комнату. На небе появились звезды. Кейт видела их через окно, понимала, что началась ночь. Вместе с этим стих и смех Кортни. Стих потому, что в это время девочка обычно уже спала. Ее маленькая девочка.

4

Кейт сидела, не двигаясь, пока не наступило утро. Утро, когда просыпалась Кортни. Кейт услышала ее голос – еще сонный, дотянулась до телефона и позвонила сестре, спросив разрешения приехать к ней. Голос сестры звучал где-то далеко, еще дальше, чем голос Кортни. Но Кейт понимала, что этот голос реален – голос сестры, в отличие от голоса ее дочери, который звучал у нее в голове, в ее воспоминаниях.

Она заставила себя подняться и начала собирать вещи, открыла шкаф, услышала, как зовет ее Кортни, которая уже окончательно проснулась, и, бросив чемодан, выбежала из дома, где безумие уже нависло на ее плечах.

5

Дом сестры был новым, и воспоминания почти не имели здесь власти над Кейт. Ее поселили в комнате для гостей. Окна выходили в сад, но Кейт почти никогда не открывала их. Внешний мир стал чужим, враждебным. Мир, который отнял у нее дочь. Да и без тех воспоминаний, от которых она сбежала, ей было грустно и тоскливо. День начинался. День заканчивался. Где-то текла жизнь, где-то дули ветра, шли дожди, падали звезды. Где-то. Кейт знала это, все помнила об этом, но мир сжался, запер ее сначала в доме сестры, а затем в комнате. Она боялась выходить. Боялась слышать голоса. Чужие, незнакомые голоса.

6

Но мир нашел ее и здесь. Стены нависли над кроватью, навалились на грудь. Кейт почувствовала, что сжимается уже не только мир, дом, стены, но и ее собственная кожа. Сжимается, причиняя боль, сдавливает. Кейт закричала, не в силах более терпеть. Плоть лопнула, забрызгав стены алой кровью. Ничего не осталось. Кейт не знала как, но она видела это. Видела оставшийся от себя кровавый след. Вся комната была заполнена кровью. Свежей, теплой. Кровью, из которой начинала появляться новая жизнь.

7

Кейт видела, как расцветают дивные сады. Бескрайние, беззаботные. Сады, которые рождались, чтобы защитить свою хозяйку, свою владычицу. Кейт чувствовала, что жизнь снова возвращается к ней и чувствовала, что впервые после аварии, хочет жить, хочет исследовать это новое место, хочет сделать шаг вперед.

Она почувствовала под ногами мягкую траву. Щебетание птиц успокаивало, прогоняло тревоги. Где-то журчал ручей, где-то росла земляника – Кейт чувствовала запах спелых ягод. И где-то звала ее сестра, которая пришла в комнату на крик. Кейт видела ее сквозь блестящие жемчужные ворота, которые отделяли ее от внешнего мира. Сестра стояла возле ворот и что-то говорила ей. Затем появился ее муж, доктор. Люди приходили, останавливались возле ворот, но не могли пройти. Иногда они просили Кейт впустить их, но она боялась. Боялась, что если позволит им это, то сад умрет, заразится их громоздкостью и материальностью, рассыплется на части, как рассыпаются надежды в оставшемся за жемчужными воротами мире. Все надежды…

И Кейт закрывает глаза, наслаждаясь дивным пением птиц в своем новом мире, где нет ни тревог, ни печалей.

И люди продолжают стоять возле ворот, стоять извне, но их уже никто не слышит, никто не хочет замечать. Здесь, среди умиротворения и вечности…

История сотая (Змея)

1

Мэтью Блисс никогда не боялся змей, по крайней мере, никогда не замечал за собой этого страха… Никогда прежде. До этого дня… Сегодня змея пугала его. Черная, скользкая. Змея в загородном доме Софии Спидмэн – девушке, в которую он был влюблен последние полгода. Они встречались обычно вечерами в субботу. Ему почти сорок, ей – чуть за тридцать. Встречались сначала, как друзья, затем, как любовники, на одну ночь в отеле и, наконец, как зрелая пара, готовая к серьезным отношениям. Именно ради этих серьезных отношений и сделали перерыв. Дали возможность друг другу все обдумать, а затем встретились в кафе, где познакомились впервые.

– А я думала, ты не придешь, – призналась София.

– Я тоже так думал, но о тебе, – улыбнулся Блисс.

Они выпили по бокалу вина. Молча, в напряжении.

– К тебе или ко мне? – спросила София.

– Что? – растерялся Блисс.

– Я думала, мы решили, что с отелями пора кончать?

– Ну, да…

– Значит, ко мне.

София встала из-за стола и взяла его за руку.

2

Они добрались в загородный дом на ее машине. София вела уверено и дерзко. Блисс молчал, курил и смотрел за окно. Все как-то изменилось. Не то чтобы он засомневался, но… Они словно снова были впервые наедине, впервые вместе.

– Боишься? – спросила его София.

– Чего?

– Ну, не знаю, – она остановилась возле парадного входа.

Дом был большим, богатым. Они прошли в гостиную и, не задерживаясь, в спальню.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предложила София.

Блисс пожал плечами. Она сделала ему виски с содовой. Он выпил, закурил. София молчала. Большая кровать притягивала взгляд.

– Мы все еще можем поехать в отель, – попытался пошутить Блисс.

– Конечно, – согласилась София.

Платье соскользнуло с ее плеч, упало на пол.

3

Террариум. Блисс заметил его уже с кровати. Террариум, в котором извивалась, наблюдая за ними, черная змея. Два ее крохотных глаза притягивали, гипнотизировали. Блисс отвернулся, стараясь не обращать на них внимания, попытался отдаться любви… Но нет… Змея была, и он уже не мог избавиться от ее липкого взгляда. Он повернул голову и снова посмотрел в сторону террариума. Змея выросла, увеличилась в размерах. Блисс не поверил своим глазам.

– Что-то случилось? – спросила его София.

– Змея.

– Не смотри на нее.

– Я пытаюсь.

Блисс снова заставил себя отвернуться, но через мгновение, снова посмотрел. Теперь змея занимала уже почти весь террариум.

– Кажется, я слишком много выпил сегодня, – признался он.

София отпустила пошлую шутку об этом. Шутку, которая развеселила и отвлекла Блисса. Страсть вспыхнула с новой силой. Их общая страсть – его и Софии. Он даже забыл о том, что видел террариум, но когда наступил оргазм, когда они тяжело отвалились друг от друга, Блисс снова увидел змею. На этот раз она выбралась из террариума и теперь нависала над кроватью, смотрела ему в глаза, гипнотизировала…

4

Блисс закричал, вскочил на ноги и побежала прочь. Змея бросилась вперед, за ним. Блисс слышал, как шуршит ее чешуя за его спиной, чувствовал ее взгляд, видел ее наполненные ядом зубы.

– Не оборачиваться. Главное не оборачиваться, – говорил он себе, но едва достиг лестницы, не смог удержаться, и посмотрел назад.

Змея стала просто огромной. Теперь она могла проглотить его целиком. Из горла Блисса вырвался новый крик. Он споткнулся, покатился вниз по лестнице, ударился о пол, тут же вскочил на ноги, сделал шаг к входной двери, увидел змею и побежал к черному ходу.

5

Дверь распахнулась. Ночной воздух обжог кожу своей прохладой. Блисс захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Змея ударила в дверь. Один раз, другой. Блисс вскрикнул. Увидел груду костей, оставшихся от прежних жертв змеи, и снова вскрикнул. Удары стихли. Одна секунда, другая… Окно разбилось, посыпались стекла. Змея упала на зеленый газон, смяла хвостом цветочную клумбу, огляделась, увидела Блисса. Он встретился с ней взглядом и побежал. Побежал к машине Софии.

6

Ключи были в замке зажигания, и Блисс успел поблагодарить Бога, когда мощный двигатель заработал, обещая спасение. Он развернулся и помчался к выходу, к воротам. К закрытым воротам, возле которых раскачивалась огромная змея. Ее глаза горели огнем, с ее зубов капал яд. Она подчиняла себе волю Блисса, заставляла его остановиться. И он уже был готов сдаться, уступить, позволить этой твари сожрать себя…

7

Машина врезалась в змею, разрезав ее на несколько частей, словно чучело из желе, заскрипела тормозами и ударилась в ворота. Сработали подушки безопасности, спасая Блиссу жизнь. Он отключился на несколько минут, затем выбрался из машины. Змея умирала. Медленно, тяжело. Он стоял возле нее, пока жизнь не покинула черные глаза, затем вернулся в дом. Голова кружилась, и Блисс с трудом понимал, что происходит. Страх притупился. Он не хотел бежать, не хотел спасаться. Ему хотелось лишь заглянуть в глаза Софии и спросить, почему она привезла его сюда.

8

Блисс поднялся по лестнице и вошел в спальню. Софи стояла возле кровати. Блисс заглянул в террариум, увидел крохотную молодую змейку и выругался.

– Змея, которую ты убил, была старая и знала только меня, – сказала ему София, осторожно подходя ближе. – Эту мы можем приручить вместе. Ты хочешь стать ее хозяином?

Она дождалась, когда Блисс посмотрит на нее, распахнула халат, позволяя ему снова разглядеть свое тело. Разглядеть по-новому.

– Ты хочешь стать моим хозяином?

Халат упал на пол, как и платье до него. Блисс вздрогнул, вспомнив прежнюю змею, затем вспомнил, как она умерла на его глазах, и осторожно шагнул вперед, к Софии.

История сто первая (Выход)

1

Звуки за стеной. Квартира крохотная – железобетонная клетка в небоскребе. Джессика Митчелл замирает, слушает. Вода течет из крана. Из разбитых губ в раковину капает кровь. Алан Митчелл спит на диване. В квартире пахнет разлитым супом и джином, который принес с собой муж. Бутылка упала на пол, разбилась. Осколки все еще лежат возле стола. Джессика выключила воду, прислушалась. Ничего, лишь только храп Алана. Голова его запрокинута, рот открыт. Джессика на цыпочках крадется мимо него к стене, прижимается к ней правым ухом, слушает несколько минут. Ничего.

2

Алан просыпается задолго до утра, бродит по квартире, ворча что-то себе под нос. Джессика притворяется, что спит, ждет, когда встанет солнце и муж уйдет на работу. Оставленные им деньги лежат на кухонном столе. Джессика идет по магазинам. Разбитые губы распухли и начали гноиться изнутри. Старый синяк под глазом все еще заставляет носить большие солнцезащитные очки. Друзей нет. Подруг нет. Город большой и неприветливый. «Вот если бы родить ребенка», – думает Джессика, когда они вечером занимаются с Аланом любовью. А потом, когда он снова пьян и приходится замывать под краном разбитое лицо, ждет с нетерпением начала месячного цикла и боится, что все станет еще хуже, если ребенок замаячит на горизонте.

3

Приготовить ужин, проверить новый тональный крем. Синяк под глазом действительно исчезает, прячется под слоем косметики. Джессика примеряет платье, купленное Аланом. Прихорашивается для Алана. Ждет его, сидя за столом. Он возвращается около десяти. Джессика слышит, как хлопает входная дверь, слушает. Одежда падает на пол. Брань. Алан, шатаясь, идет в комнату, садится за стол, берет вилку, пробует остывший бифштекс, смотрит на Джессику, обвиняет ее в чем-то. Обвиняет терпеливо, долго, словно специально подготавливает себя к чему-то большему. Затем поднимается, выбрасывает ужин в мусорное ведро. Джессика извиняется. Не знает почему, но считает, что обязана это сделать.

4

Ночь. Джессика пытается заснуть. Алан лежит рядом. Его хватило на то, чтобы спустить штаны и заняться сексом, затем он заснул. Даже не разделся. «Хорошо, что хоть снял ботинки», – думает Джессика, укрывает его одеялом, слушает его размеренное дыхание, вздрагивает, поднимает голову. Стена напротив. Женский голос. Тихий, подавленный. Слезы, всхлипы. Тишина. Лишь Алан начал негромко храпеть. Джессика дожидается утра. Выходит из квартиры. Соседа зовут Патрик Мор. Он совсем не похож на Алана. Джессика спрашивает его о женщине. Он приглашает ее войти. Джессика мнется, продолжает стоять на пороге. «Нет. Мы не можем быть соседями этого Мора», – убеждает себя она, извиняется, уходит. Стоит у плиты и слушает тихие всхлипы.

– Кто ты? – спрашивает она, надеясь, что женщина за стеной услышит ее.

Плачь стихает.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает Джессика, прислушивается.

Тишина. Женщина боится ее. Женщина прячется от нее, как она сама прячется от Алана, когда он приходит пьяный или злой.

5

Но голос за стеной возвращается. Часто, настойчиво, неизбежно. Месяц за месяцем. Голос, который пугает Джессику. Голос, который просит о помощи, но как только Джессика пытается заговорить, смолкает. Голос из квартиры, которую Джессика не может найти. Что там? Кто там?

– Я помогу тебе, – обещает Джессика.

Она идет в магазин и покупает тяжелый молоток. Выбирает его тщательно, так чтобы можно было его поднять и пробить стену. Тонкую стену. Джессика, по крайней мере, надеется, что тонкую. Она возвращается домой и прячет молоток в ванной. Ждет утра. Лежит в кровати и слушает тихий женский плачь. «Ничего, – говорит она про себя, обращаясь к незнакомой женщине. – Завтра я тебе помогу».

6

Утро. 8.30. По радио играет популярная музыка. Джессика достает спрятанный молоток.

– Пожалуйста, отойди от стены, – просит она женщину, слушает.

Рыдания стихают. Джессика ударяет в стену молотком. Один раз, другой… Усталости нет. Джессика смотрит на часы – полдень. В проделанное в стене отверстие видна комната. Комната без дверей и окон. Джессика зовет женщину, но та прячется от нее, лишь слышны ее напуганные, тихие всхлипы.

– Ладно, – Джессика снова поднимает молоток, увеличивает пролом в стене, пробирается в соседнюю квартиру.

Женщина сидит, зажавшись в угол. Женщина ее лет, с ее лицом…

Джессика слышит, как в оставшейся за спиной квартире хлопает входная дверь. Алан пришел на обед. Она слышит его голос. Он зовет ее. Она не отзывается. Он проходит на кухню. Обеда нет. Алан закуривает, достает из холодильника холодную курицу, ставит ее в микроволновую печь, идет в гостиную. Окно разбито. На подоконнике лежит тяжелый молоток. Небо чистое, безоблачное. Внизу суетятся люди. Алан все еще курит, пытаясь понять, что случилось…

История сто вторая (Немые просьбы)

1

Языки были его страстью, смыслом всей его жизни. Еще в детстве Бент Конрад увлекся иностранными словарями, выпросил у родителей пару разговорников. Родной язык отошел на второй план – он изучил в нем все, что можно и потерял к нему интерес. Слова и правила откладывались в голове, запоминались с первого взгляда, в отличие от математических формул. Простую таблицу умножения он учил несколько месяцев, но забыл сразу, как только начались каникулы. Голова, казалось, просто отказывалась запоминать все, что не касается языков.

К десяти годам он уже свободно говорил на трех языках, к восемнадцати на двенадцати. В институте, куда он поступил с большим трудом из-за проблем с математикой и физикой, он едва смог закончить свое обучение, но, когда выпускался, консультировал преподавателей арабского и греческого. У него никогда не было определенной цели, плана на жизнь. У него была лишь страсть – языки. Чужие языки, непонятные, недоступные, мертвые.

2

Он не заметил тот момент, когда в голове что-то переключилось. Все как-то началось незаметно – языки начали сливаться воедино, объединяться. Он много путешествовал, изучал особенности редких языковых систем. Ему всегда казалось, что скоро на земле не останется ни одного места, где он сможет услышать незнакомую речь, но… Но незнакомую речь, чужой язык он услышал в своем родном городе. Сестра и родители о чем-то долго ему говорили, затем пришли соседи, друзья. Конрад пил крепкий кофе без сахара и думал о нюансах арамейского языка, когда услышал незнакомые слова. Как одержимый он вышел на веранду, долго смотрел на двух девушек. Они разговаривали друг с другом, но Конрад понимал лишь некоторые слова. «Нет, это определенно не арамейский», – решил он и попытался вспомнить, на каком языке говорят в его родном доме, попытался переключиться, сосредоточиться. Девушки увидели его, обернулись. Спросили, как у него дела. Конрад ответил, что все в порядке и широко улыбнулся, поняв, что в языке, на котором говорили девушки, не было ничего сложного. В его родном языке.

3

Но переключатель в голове сработал снова. Спустя почти год. Сработал странно. Конрад читал лекцию. Аудитория была полной. Люди слушали его, делали записи. Слушали до тех пор, пока Конрад не перешел на чужой, незнакомый им язык.

– Вы бы не могли говорить на английском, – попросила его девушка из первого ряда.

– На английском? – Конрад растерянно улыбнулся. – Извините, наверное, просто замечтался.

Аудитория хохотнула. Все обернулось шуткой, но уже спустя месяц Конрад повторил этот трюк, только на этот раз, когда его попросили вернуться к английскому, не смог избавиться от примеси иностранных слов, которые, как ему казалось, лучше подходят к ситуации.

4

Иностранные языки стали сливаться, объединяться. Шутка медленно превратилась в проблему. Конрад пытался заставить себя разделить языки в своей голове по странам, но не мог. Все спуталось, смешалось. Он взял отпуск, прислушавшись к совету, что ему нужно отдохнуть, но так и не смог избавиться от напасти. Наоборот. Все стало только хуже. Люди не понимали его, пугались. Даже родные мать и отец, не могли скрыть тревоги в своих глазах. Психотерапевт, на прием к которому записался Конрад, посоветовал ему прочитать пару книг на родном языке. Идея пришлась Конраду по душе, и он прочитал почти два десятка романов. Ему даже начало казаться, что все уже позади, что он вылечился, отдохнул и может вернуться к работе, но как только начались новые лекции, безумие вернулось. Или же не безумие? Конрад прислушивался к людям, стараясь постоянно держать в голове, на каком языке они с ним говорят, но это не помогало.

– Значит, безумие? – спросил он своего психотерапевта, но тот не понял его, потому что язык, на котором говорил с ним Конрад, был уже давно похоронен под пылью веков.

5

– Так безумие или нет? – спрашивал Конрад, возвращаясь к чтению романов на родном языке.

Он не чувствовал ничего необычного, не совершал странных поступков, был ответственен и пунктуален, но…

– Так безумие или нет?

Ответы пришли не из романов, смысл которых Конрад перестал улавливать. Ответы пришли из мертвых языков, которые остались даже для него загадкой. Переводы, которые невозможно было сделать прежде, открылись ему, зашептали ему о том, что с ним что-то не так. Следом за мертвыми языками был белый шум. Конрад понял, что это тоже язык, который можно подчинить правилам, выявить системы, понять. Языки были повсюду. Таблица химических элементов стала словарем, и Конрад верил, что если изучить ее, разобраться в ней, то можно будет понять язык предметов, разобрать их послания. Математические формулы, законы физики, реликтовое излучение – везде были скрытые послания. Послания о том, что он сходит с ума. И Конрад пытался говорить об этом окружающим его людям, искал язык, на котором они смогут понять его, понять его крик о помощи… Но люди не понимали… И он остался один. Навсегда один, в этом огромном, заполненном людьми мире…

История сто третья (Старые часы)

1

Она всегда жила в прошлом, в воспоминаниях. Конечно, когда-то давно была надежда на будущее, но надежда умерла. Умерла в тот день, когда Мисти поняла, что стареет. Ей исполнилось тридцать. Время заставило перешагнуть еще одну грань. Заставило оставить за спиной еще один отрезок жизни, оставить в воспоминаниях. Оставить и остановиться, заглянув вперед. Заглянуть с той ступени, на которой стояла Мисти.

– Нет. Лучше уже не будет, – решила она, продолжая убирать территорию вокзала.

Все как-то не получилось, не заладилось. Ни детей, ни семьи, ни работы – если не считать должность уборщицы на вокзале.

Мисти вышла на улицу, выкурила пару сигарет, вернулась, получила выговор. Выговор в свой тридцатый день рождения, отчаялась еще больше, хотела уволиться, но испугалась, что дальше будет только хуже, хотела заставить себя смириться и принять то, что есть, но тоже не смогла.

2

– Вот, подержи это, – сказала ей грязная старуха, протягивая карманные часы.

– Что это? – спросила Мисти.

– Ты разве не видишь? – старуха окинула ее внимательным взглядом, помрачнела.

– А вы куда?

– В туалет.

– Можете убрать часы в карман.

– Лучше пусть они останутся у тебя, – старуха подалась вперед и заговорщически прошептала, что это не совсем обычные часы.

– Что это значит?

– А ты посмотри, – старуха улыбнулась беззубым ртом и пошла прочь.

Мисти нахмурилась, открыла крышку часов. Циферблат был странным. На нем не было привычных цифр. Не было часовой и минутных стрелок. Лишь только даты, да бегущая по кругу стрелка, отмерявшая секунды. И стрелка эта замедляла свой ход, останавливалась. Мисти отыскала завод, завела часы. Дата стояла неправильная, и Мисти решила исправить это. Мир завращался, закрутился в безумном хороводе. Мисти вскрикнула, потеряла равновесие, упала, открыла глаза, увидела собравшихся вокруг нее людей, извинилась, отошла в сторону, огляделась, убедилась, что за ней никто не наблюдает, долго изучала странные часы, затем осторожно перевела дату на один день назад.

3

Мир снова завращался. Мисти попыталась ухватить за скамейку, но скамейка пропала. Несколько мгновений не было ничего, затем Мисти увидела тот же вокзал, только она стояла на перроне и курила, наблюдая за бегущими к прибывшему поезду людьми. Большие часы на стене показывали начало двенадцатого. Мисти посмотрела на дату – вчерашний день. «Значит, мне еще не тридцать», – пришла ей в голову мысль, затем желудок сжался и ее вырвало.

Мисти выкурила пару сигарет, пытаясь обдумать все, что с ней только что случилось. «А что если это шанс все исправить? – с надеждой подумала она. – Шанс вернуться в прошлое?» Мисти выкурила еще одну сигарету, смакуя предвкушение, затем перевела дату на двадцать лет назад.

Мир снова закрутился, замер. Мисти услышала детские голоса, увидела своих подруг. Подруг, судьбу которых она знала. Они увидели ее, замолчали. «Вот теперь я не допущу прежних ошибок», – решила Мисти, улыбнулась подругам. Они почтительно поздоровались с ней, осторожно спросили, куда делась их подруга.

– Какая подруга? – Мисти почувствовала подвох, нахмурилась, посмотрела на часы, увидела свои взрослые руки и тихо выругалась.

4

«Наверное, что-то просто не сработало», – убедила она себя, переводя часы на выпускной класс. Мальчик вздрогнул, прервал поцелуй, отпрянул назад, испуганно оглядываясь по сторонам. Мисти снова выругалась, пошла прочь, не особенно понимая, куда идет. Она снова была в прошлом, была там, где думала, можно что-то изменить. Все получалось кроме одного – она оставалась взрослой. Оставалось, той, которая убирала здание вокзала и получила от старухи часы.

– Ладно, пусть будет так, – Мисти перевела дату на число своего двадцать второго дня рождения. На число, когда рассталась с последним достойным мужчиной, который встречался ей в жизни.

«Я не так сильно изменилась, – сказала себе Мисти. – Он ничего не заметит». Но он заметил. Долго спрашивал ее о том, что случилось, затем нахмурился, рассмеялся.

– Ты ведь ее старшая сестра, верно?

– Сестра?

– Ну, да. Ты похожа на нее, но совсем другая.

– Я не другая!

– Другая! – он рассмеялся, оставил Мисти одну.

Она долго сидела за столом глядя в пустоту перед собой – в свое прошлое и свое будущее, которые вдруг потеряли стройность.

5

– Нет. Лучше уже не будет, – сказала Мисти и выставила на часах максимально допустимую дату. Мир завращался. Тяжесть лет навалилась на плечи. Мисти закричала, увидев, как стареет кожа ее рук, но процесс было уже не остановить. Она стала старухой. Дряхлой, умирающей. Страх заполнил сознание, сменился паникой. Мисти с трудом смогла взять часы разбитыми артритом руками, выставила на них дату своего тридцатого дня рождения, закрыла глаза, молясь лишь о том, чтобы вернуться в свою жизнь, услышала гудок поезда, шум голосов, вдохнула знакомые запахи, улыбнулась и открыла глаза.

6

Мир был прежним. Знакомым, желанным. Мисти посмотрела на часы. Секундная стрелка останавливалась. «Нужно завести их», – подумала Мисти, увидела свои старые, сморщенные руки и безмолвно вскрикнула.

– Нет. Нет, нет! – зашептала она, меняя на часах даты. – Так не честно! Не честно!

Но часы больше не работали. Мисти заплакала, чувствуя, как жизнь заканчивается в ней, как заканчивается завод часов, увидела девушку. Увидела Мисти. Молодую, задумчивую. Увидела себя в свой тридцатый день рождения. Ноги сами понесли умирающее тело вперед. Мисти молодая увидела Мисти старуху, нахмурилась. Мисти старуха попыталась улыбнуться, но не смогла. В голове не было ничего, даже надежды. Призрачной надежды, что еще можно все исправить, вернуть все назад.

– Вам что-то нужно? – спросила ее молодая Мисти. – Вы заблудились?

Она заглянула старухе в глаза, нахмурилась, подсознательно чувствуя что-то недоброе.

– Вот, подержи это, – сказала ей старуха и протянула дьявольские часы.

История сто четвертая (Вирус Парности)

1

Вирус Парности появился внезапно, пришел на смену ВИЧ, не успели люди отпраздновать победу над последним. Вирус Парности обострял чувства – люди начинали искать единственного нужного им человека, игнорируя всех остальных. В желтой прессе появились статьи о том, что ВИЧ появился, как ответ на возросший процент наркоманов и половую распущенность, в особенности среди гомосексуалистов, и теперь, когда этого вируса больше нет, природа (ученые?) создали ВП, чтобы вывести человека на новый уровень самосознания. Вирус передается воздушно-капельным путем – поцелуй, половой акт, общественный транспорт… Люди, зараженные этим вирусом, бросают семьи, ломают свои жизни, лишь бы найти свою оптимальную пару, свой идеал…

2

Посвященный ВП канал продолжал работать, но Майкл Джеферсон, выключил звук, оставив лишь картинку. Знакомую картинку. Картинку, которую снимали на его рабочем месте. В его лаборатории. В лаборатории, которая находилась в одном шаге от создания вакцины, обещавшей спасение от ВП.

– Как думаешь, после того, как мы победим этот вирус, что уготовит еще нам природа? – спросил он свою помощницу – Патрицию Кроунвел.

– Так ты думаешь, что виной всему природа?

– Почему бы и нет? – он улыбнулся, пожал плечами.

Его улыбка показалась Патриции самой теплой на всей земле. Чувство было странным, но она все еще не могла понять откуда оно. Конечно, они были с Майклом хорошими друзьями, конечно, он нравился ей. Нравился, как человек. Но откуда взялось это волнение? Эта дрожь?

3

Патриция с трудом смогла дождаться, окончания рабочего дня. «Домой, выпить, отвлечься, выспаться», – говорила она себе, но вдали от Майкла все стало только еще хуже. Мысли потянулись к нему. Чувства потянулись к нему. Все другое стало неинтересным. Помогли лишь воспоминания, и то ненадолго. Воспоминания о Майкле. Но даже в воспоминаниях все было таким… Радужным? Патриция так и не смогла подобрать нужного слова. Лишь чувствовала, как становится неровным дыхание и что-то теплое заполняет грудь, спускается вниз живота желанным волнением.

4

Сон. Во снах была пустота и холод. Воображение словно отказалось воспроизводить чувства прожитого дня. Патриция проживала свою жизнь, ходила по каким-то странным, незнакомым домам, поднималась по неправильным лестницам, но во всем этом не было смысла. Как не было и отдыха. Она проснулась, чувствуя усталость и слабость. Душ не помог. Кофе не помогло. Патриция одевалась, заставляя себя не думать о том, понравится ее наряд Майклу или нет. Но чем сильнее она противилась себе, тем сильнее становилось желание одеться красивее, по особенному, чтобы Майкл увидел в ней не только коллегу по работе, но и женщину. Красивую женщину, желанную.

5

Но Майкл не заметил. Ничего не заметил. Лишь отчитал Патрицию за опоздание. Она попыталась обидеться на него за это, держалась почти час, затем забылась, завела разговор, невольно приближаясь все ближе и ближе, подолгу заглядывая ему в глаза, забывая о работе. А потом снова обижалась, за то, что он отчитал ее, как девчонку. Злилась, планировала ответ, но терялась, краснела и опять злилась…

6

В обеденный перерыв Патриция отказалась от обеда и осталась в лаборатории с Майклом. Он поделился с ней кофе и парой пончиков. Она предложила ему поужинать вечером.

– Поужинать вместе? – растерялся Майкл.

– Почему бы и нет? – пожала плечами Патриция.

Он долго думал, затем осторожно кивнул, но когда наступил вечер, спешно изменил свои планы, отправил ее домой, а сам остался в лаборатории.

7

Все было странным, волнительным. Было у Майкла. Он не понимал этих внезапных чувств, не понимал тревоги, которая бурлила где-то в животе. «Патриция, тоже вела себя сегодня странно», – решил он, не в силах думать ни о чем другом, кроме нее. Она была повсюду. Ее голос, ее запах. Она заполнила все воспоминания. Майкл посмотрел на часы и тут же поймал себя на мысли, что считает оставшиеся до следующего утра часы. Утра, когда придет Патриция. Легкая, воздушная, желанная… Майкл замер, прикрыл глаза, долго стоял не двигаясь, затем пошел делать анализ на ВП. До конечного результата надо было ждать почти два часа, но он уже не сомневался, что болен. Понимание этого принесло еще больше волнений. Волнений и воспоминаний. Воспоминаний, в которых была Патриция. Сладких воспоминаний…

8

Они боролись с вирусом парности почти месяц. Боролись до тех пор, пока вакцина не была создана. Тогда на смену борьбы пришел страх. А что если они ошибаются? Что если вакцина никому не нужна, что если от этого будет только хуже? Ведь они никому не мешают. Ни он, ни она. Значит, не мешают и другие. Что плохого в этих чувствах? Почему их надо убивать? Зачем?!

Они хотели поговорить об этом, хотели обсудить, но не могли и лишь только, молча, смотрели друг другу в глаза. Смотрели и думали о том, что они все еще могут уничтожить вакцину, скрыть факт ее создания.

– Ты понимаешь, что ее все равно рано или поздно сделают? – спросил Майкл. – Не мы, так кто-то другой.

– Понимаю, – Патриция опустила глаза. – Но ведь не сейчас, верно?

– Может быть, и верно, – протянул Майкл, позвонил в отдел контроля и сказал, что вакцина готова, затем снова встретился взглядом с Патрицей. – Думаю, у нас есть время до утра.

Она кивнула.

– А завтра все снова станет, как прежде.

Она снова кивнула, стянула перчатки и начала мыть руки…

История сто пятая (Ангел и демон)

1

Открой глаза! Видишь? Над головой звездное небо, под ногами далекий город. Дует несильный ветер. Ты стоишь на бордюре небоскреба. Окна закрыты. Раскинь руки, прижмись к стеклу, чтобы не упасть. Попытайся вспомнить, как оказался здесь – тупик. Попытайся решить, что делать дальше – паника. Нет, нет! Осторожней! Один неверный шаг и полетишь вниз, в бездну.

Теперь закрой глаза и отдышись. По лицу катятся крупные капли пота. Кажется, что все это сон, просто сон…

Слышишь? Кто-то хлопает крыльями за твоей спиной. Попробуй обернуться. Белый и хрупкий, словно роза ангел. Он наблюдает за тобой. Теперь подними голову. Видишь? Там, чуть выше на пару этажей – по стеклам, подобно пауку, ползает мохнатый демон…

Теперь спроси их, что им нужно. Прислушайся. Как? Идти дальше? Скажи, что тебе страшно. Они смеются. Верно. Ты не можешь стоять здесь целую вечность. Давай, сделай первый шаг.

2

Открытое окно. Ты добираешься до него, считая каждый шаг. Каждый осторожный шаг. Переберись через подоконник. Отдышись. Все. Теперь ты никуда отсюда не уйдешь. Демон и ангел заглядывают в окно, ждут, когда ты успокоишься. Ладно. Притворись, что спокоен.

Теперь поднимайся с колен, оглядывайся. Мебель старая, пыльная. Кажется, здесь никого не было уже лет сто. Еды нет. Воды нет. Дверь закрыта. Можешь попытаться навалиться на нее плечом. Верно – безрезультатно. Теперь обернись к окну и позволь своим попутчикам уговорить тебя идти дальше.

3

Еще одно окно. Запах художественных красок. Демон и ангел замирают, ждут твоего решения. Верно – что тут решать?! Перебираешься через подоконник, в мастерскую художника. Здесь есть вода и немного еды. Можно пообедать. Теперь мольберт и картина. Слышишь, как демон уговаривает тебя взять кисть? Попробуй. Почему бы и нет? Картина ведь все равно не закончена. Что если получится?

Да. Вот так. Разведи краски, теперь осторожно сделай мазок. Не стесняйся. Ни у кого не получается с первого раза. Пробуй еще. Пробуй и не слушай смех ангела. Демон тоже смеется, но тихо, беззвучно, сверкая своими красными глазами. Когда надоест все это, пошли их к черту и выбирайся снова на бордюр. Никто ведь не говорил тебе, что других комнат не будет.

4

Еще одно окно. Осторожно, не урони цветок на подоконнике. Теперь найди выключатель. Дорогая мебель, мини-бар, телефон. Демон советует налить себе выпить. Не сопротивляйся. Ангел диктует номер. Интересно? Ладно. Доверься ему и позвони. Никто ведь не говорит, что будет хуже?

Теперь жди. Девушка приходит четверть часа спустя. Ты пьян, она безотказна. Вы лежите в кровати. Чувствуешь удовлетворенность. Чувствуешь разочарование. Девушка просит у тебя деньги. Признайся, что не знал, что за ее любовь нужно платить. Попытайся потушить скандал. Не получается? Тогда собирай вещи и беги.

5

Ветер усиливается. Ты ползешь, прижимаешь к холодным стеклам. Ты все еще пьян, поэтому тебе не страшно. Инстинкты притупляются. Ты ускоряешь шаг. Нога соскальзывает. Ветер свистит в ушах. Ты падаешь вниз. Ангел бросается следом, подхватывает тебя, возвращает на бордюр. Тебе страшно. Ты мог умереть, но не умер. И в этом нет твоей заслуги. В этом заслуга ангела. Запрокинь голову, спроси демона, а что он сделал для тебя? Нога снова соскальзывает. Ты падаешь вниз, но ангел не двигается. Вот теперь тебе по-настоящему страшно. Снова свистит ветер. Мелькают зеркальные стекла небоскреба. Десятки этажей вниз. Это конец! Конец всего. И ангел не собирается тебя спасать. Ты закрываешь глаза и заставляешь себя не кричать. Одна секунда, вторая, третья… Чьи-то сильные руки подхватывают тебя, помогают вернуться на бордюр за окнами небоскреба. Ты чувствуешь под ногами опору, но все еще не веришь, что жив. Все еще думаешь, что продолжаешь падать и ждешь удара…

6

Пора успокоиться и добраться до следующей комнаты. За открытым окном шум и огромный цех. Ты видишь людей. Рабочие снуют туда и сюда. Кипит работа. Свободный станок ждет тебя. Надень синий фартук, засучи рукава. Перчатки не забудь! И не бойся, люди вокруг знают, что ты ничего не умеешь. Если будут вопросы, они все объяснят. Так что вперед, принимайся за работу.

7

От усталости ломит спину. Руки устали. Посмотри на часы. Рабочий день закончится через три часа. А что потом? Может быть, откроются двери, и ты пойдешь домой? Но куда? Ангел что-то кричит тебе из окна, но ты не слышишь его за гулом станков. Что? Думаешь, послать все к черту? Но тогда куда идти? В предыдущую комнату? Туда где есть вино и доступная женщина? Хорошо, но разве ты знаешь, где она? Разве сможешь ее найти? Ты ведь падал так долго. Согласен. Можно попросить ангела поднять тебя наверх. Он говорит, что если только в мастерскую к картине. Напомни ему, что не умеешь рисовать, пошли к черту, когда услышишь смех, попроси демона поднять тебя наверх. Снова смех. Рабочие за спиной кричат на тебя, заставляя вернуться к станку. Пошли их к черту! Пошли к черту их всех: рабочих, ангела, демона! Сорви с себя фартук и выбирайся из окна на бордюр. Будут еще и другие комнаты. Обязательно будут. Как будут демон и ангел. Всегда где-то рядом. Готовые, посмеяться и дать ненужный свет. Готовые, броситься вниз и поймать тебя или наоборот сбросить с бордюра. Последнего не угадать…

История сто шестая (Маскарад)

1

Слезы застлали глаза. Машина вильнула по дороге, но Бэт справилась с управлением. На этот раз справилась. Промчавшаяся мимо машина, с которой она едва не столкнулась, надрывно загудела клаксоном.

– Пошел к черту! – сказала водителю Бэт, вытерла со щек слезы, но они снова наполнили глаза.

Она сильнее нажала на педаль акселератора. Прочь из города, прочь от опостылевших лиц и слов! Машина снова вильнула на дороге. Бэт крутанула руль. Заскрипела резина. Колеса захватили край обочины. Машину развернуло, подбросило, перевернуло несколько раз и выбросило с дороги.

2

Бэт снился муж. Роберт был высок и красив. Она вышла за него замуж еще девчонкой и родители часто упрекали ее в том, что она стала копией своего более зрелого супруга.

– Это не правда! – говорила Бэт, считая, что она всегда была такой же, как Роберт, но это было не так.

Все знали об этом. Она тоже знала, но никогда не признавалась. Не признавалась до тех пор, пока не повстречала Себастьяна. С ним ей казалось, она может взять от жизни все то, что потеряла, живя с Робертом. С ним ей было хорошо и беззаботно. С ним, ей казалось, можно сойти с ума, измениться, избавиться от влияния мужа. Но родителям не понравился и Себастьян. Он разрушал жизнь Бэт, мешал ее счастью.

– Я запуталась, – призналась Бэт. – Совсем запуталась.

А потом еще появилась задержка и положительный тест на беременность.

3

Мать слушала долго, цокала языком, качала головой, тяжело вздыхала. Бэт смотрела на нее и не могла понять, о чем она думает. Не могла понять, до тех пор, пока ни приехал Роберт и ни сказал, что все прощает, что сам не святой.

– Как это не святой? – спросила Бэт.

Мать цыкнула на нее, велела замолчать. Бэт поджала губы, долго слушала, как Роберт разговаривает с ее матерью, строит планы, в которых есть она, но нет ее мнения, нет ее планов. Все решено. Без нее. За нее…

4

Бэт выскочила из дома и поехала к Себастьяну. По дороге она купила бутылку вина. Они сидели на веранде и смотрели куда-то вдаль.

– Я беременна, – тихо сказала Бэт, нарушая тишину.

– От меня? – спросил Себастьян, немного помолчав.

– Я не знаю.

– Понятно, – он улыбнулся.

Бэт тоже улыбнулась, потянулась за бокалом вина, но Себастьян остановил ее.

– Не думаю, что в твоем положении стоит пить.

– Что? – Бэт нахмурилась, затрясла головой. – Да не собираюсь я рожать!

– Почему?

– Потому что не хочу! Пока не хочу! Тем более так!

Они снова замолчали. Бэт провела в его доме ночь, а утром уехала в больницу.

5

– Почему? – спросил ее Роберт, когда она попыталась помириться с ним.

– Почему? – спросил Себастьян, когда она пришла к нему.

– Почему? – спросила мать, когда ей хотелось просто где-нибудь отсидеться.

Дальше были ссоры. Три ссоры. Сначала с Робертом, затем с Себастьяном и, наконец, с матерью. Все говорили разные слова и приводили разные доводы. Неизменным было лишь одно – нежелание Бэт понимать их, принимать их, подчиняться им. Особенно матери.

Она попрощалась села в свою машину и поехала прочь из города. Прочь от Роберта, Себастьяна, матери… Прочь от обид и сомнений…

6

Сознание медленно вернулось. Бэт застонала. Был поздний вечер. Никто не замечал ее разбитой машины. Никто не спешил ей на помощь. Она была одна. Как и хотела. Бэт попыталась улыбнуться, но не смогла. Лицо онемело, стало чужим. Она осторожно прикоснулась к нему рукой, вздрогнула, обнаружив кровавую массу, подумала, что если получила такие ранения, то, должно быть, скоро умрет, закрыла глаза, пролежала так почти час, поняла, что смерть не спешит идти за ней, выбралась из машины.

На небе зажглись первые звезды. Машин на дороге почти не было, а те, что проезжали мимо, неслись на такой скорости, что Бэт не верила, что они остановятся. Оставался лишь загородный дом. Бэт видела его и свет, горевший во всех окнах, придавал ей сил идти веред.

7

Дверь открыла женщина в маске, окинула Бэт взглядом с головы до ног, похвалила хороший наряд.

– Это не наряд! – сказала ей Бэт, с трудом разлепляя слипшиеся губы (или что там осталось от ее лица?).

Женщина рассмеялась, провела ее в дом, подхватила с подноса официанта бокал шампанского, вложил в руку Бэт.

– Вот. Выпей. Это поможет тебе расслабиться, – посоветовала она.

– Вы не понимаете… – начала было Бэт, но ее снова не стали слушать.

Какой-то мужчина в маске обнял ее за талию и закружил в танце.

– Очень интересный наряд! – похвалил мужчина.

Бэт снова хотела сказать, что попала в аварию, но мужчина прервал ее, сделав какой-то незначительный комплимент, затем еще один и еще… Бэт нахмурилась, пытаясь вспомнить, где уже слышала этот голос.

– Роберт? – растерянно спросила она.

Мужчина рассмеялся, уступил ее другому в маске тигра.

– Себастьян? – растерялась Бэт.

– На твоем месте, я бы просто наслаждалась танцем, – дала ей совет прошедшая мимо женщина.

– Мама?

Бэт попыталась обернуться, но женщина уже ушла. Оставался лишь мужчина в маске тигра, который кружил ее в танце.

8

Часы пробили полночь. Неожиданно, предательски внезапно. Бэт вздрогнула, замерла.

– Маски прочь! – крикнула задорно молодая девушка.

Она сорвала свою маску, и Бэт увидела свою младшую сестру. Следом за ней сорвал маску отец, мать, Себастьян… Она видела их всех – всех своих знакомых, родственников. Они радовались и смеялись. Затем замерли, уставились на Бэт.

– Ну, же, – сказала ей мать. – Дорогая. Не бойся. Мы давно узнали тебя. Можешь снять свою маску.

– Маску? – Бэт растерянно прикоснулась к своему изуродованному лицу. – Я не могу.

– Не капризничай! – сказал ей Роберт.

Бэт попятилась к выходу, не желая стоять в центре бального зала. Собравшиеся люди все еще смотрели на нее и ждали, что она снимет маску.

– Я, правда, не могу, – шептала она. – Уже не могу.

И продолжала пятиться к выходу…

История сто седьмая (Багажи)

1

Синтия и Тадеуш. За плечами по разводу. За плечами семьи, друзья, любовники.

Синтия и Тадеуш. Обоим за сорок. Стабильная работа. Тихая жизнь. Холодные ночи.

Синтия и Тадеуш. Еще не так много прожито, чтобы отчаяться, но достаточно, чтобы не разбазаривать шансы.

Синтия – шанс для Тадеуша. Тадеуш – шанс для Синтии. Съехаться, объединиться. Попробовать снова. Еще раз. Еще одни…

2

Ярмарка. Клоуны. Дети со сладкой ватой. Крики. Смех. Где-то плачет ребенок, бесстыдно нарушая атмосферу веселья. Родители спешат успокоить его, спешат успокоить себя. Молодые родители.

– Когда-то и мы были такими, – говорит Синтия.

Тадеуш кивает. Они останавливаются, чтобы купить пару билетов на представление фокусников. В шатре душно и мужчина в черном костюме вытаскивает из рукава одного за другим голубей. Рядом с ним в клетках рычит пара тигров. Дрессировщик щелкает кнутом. Тигры стихают. Мальчик лет пяти с измазанным мороженым лицом, дергает Синтию за рукав кофты.

– Где моя мама? – спрашивает потерявшийся мальчик.

– А как она выглядит? – спрашивает его Синтия.

– Ах, простите! – говорит мать мальчика. – Он у меня такой непоседа!

Она берет сына за руку и тянет ближе к сцене, чтобы он смог увидеть шоу. На вид ей не больше двадцати пяти. Синтия долго смотрит ей в след, вспоминает свою дочь, которая давно уже выросла. Выросла настолько, чтобы оставить мать, но не думать о том, чтобы обзавестись детьми.

3

Небо чистое, светлое. День только начинается. Народ прибывает. Дети, родители, даже клоунов и цирковых служащих, кажется, становится больше. Они бродят между пришедшими людьми и раздают рекламы тех или иных аттракционов.

– С парковки сейчас, наверно, не выбраться, – говорит Тадеуш.

– А ты хочешь уехать? – спрашивает Синтия.

Он пожимает плечами, встречается с ней взглядом, качает головой, видит палатку тира, выбивает с третьего раза нужную мишень из пневматического ружья, выбирает розового плюшевого медведя, дарит его Синтии.

– Боюсь, мне уже не шестнадцать лет, – улыбается она.

– Нужно было выбрать синего медведя? – улыбается Тадеуш.

4

Комната кривых зеркал. Билетерша на входе улыбается. Тадеуш отмечает ее белые зубы. Дверь открывается, пропуская их в длинный дорожный вагончик. Свет притушен. Зеркала вытягивают тела вошедших, искажают их, уродуют. Синтия улыбается, смотрит на свои неожиданно вытянувшиеся ноги. Хмурится, переводит взгляд на мужчину, который стоит рядом с ней. Стоит в зеркале. Мужчина совсем не похож на Тадеуша. Он высокий и стройный. Он напоминает ей кого-то из прошлого. Кого-то не совсем забытого. Синтия улыбается. Прошлое скребется где-то в груди. Перед глазами мелькают забытые мелочи. Она не знает, нравится ей вспоминать об этом или нет, но продолжает улыбаться. Кривое зеркало искажает ее лицо. Тадеуш вспоминает девушку из колледжа. Девушку, которую он давно уже забыл. Они встречались с ней меньше месяца, но что-то осталось, что-то липкое и не совсем приятное. В прошлом неприятное. Сейчас, все это вызывает лишь улыбку: юношеские обиды и разочарования, горести и печали. Тадеуш чувствует, как Синтия тянет его за руку, заставляя идти дальше. Они смотрят на свои отражения, смотрят на отражения друг друга и на зеркальной глади видят тени прошлого. Своего прошлого. Приходят воспоминания: хорошие и плохие. Ассоциации. Синтия напоминает кого-то из прошлого. Тадеуш напоминает кого-то из прошлого. Чувства. Мысли. Сомнения.

До выхода еще далеко. До выхода еще десяток зеркал, мимо которых нужно пройти. Но назад уже идти поздно. Чтобы не было впереди, придется пройти до конца вместе. Им. Синтии и Тадеушу. Пройти, чувствуя, как воспоминания прошлого меняют представление о партнере из настоящего. Меняют в соответствии с тем багажом, который несет каждый из них. И будут они вместе или нет, зависит от того, похожи их багажи или нет.

И остается пройти еще десять зеркал. Еще десять шагов. Вместе. А потом…

История сто восьмая (Своп)

1

Нет. Алекс не верил. Никогда не верил. Не верил своим глазам, не верил чувствам. Не верил и маленькому демону по имени Своп. Не верил, потому что встретил его там, по ту сторону реальности, между мирами, среди тишины и холода. Встретил, еще когда был ребенком. Демон тоже бы ребенком. Так, по крайней мере, думал Алекс. Думал, потому что демон не умел даже говорить. Лишь твердил, не унимаясь: «Своп. Своп. Своп». Но с годами Алекс научил его говорить. И как только демон смог освоить язык, то сразу начал рассказывать Алексу о других мирах.

– Это те миры, которые вижу я? – спросил его маленький Алекс.

– Ты видишь то, что между мирами. Другие миры, намного страшнее. Из других миров могут прийти страшные твари.

– Такие же страшные, как ты? – шутил Алекс.

– Я не страшный! – обижался Своп.

Алекс смеялся. Смеялся, зная, что этот крохотный мохнатый демон его самый лучший друг. Друг детства. Но детство кончилось, и Алекс начал притворяться, что ничего не видит, ничего не замечает. Притворяться, что холод и тишина не приходят, что реальность не отдаляется от него. Он даже пытался не замечать маленького демона.

– Ты смотритель, черт тебя, возьми! – ворчал старый друг, вырывая Алекса из реальности в пространство между мирами в самые неподходящие моменты. – Когда-нибудь, ты должен будешь принять это. Такова твоя жизнь.

– Почему я? – кричал на него Алекс, когда притворяться, что он ничего не видит, не было уже сил. – Что во мне такого особенного? Выбери другого!

– Я не могу.

– Тогда пошел к черту! – Алекс зажмуривался и зажимал руками уши, пока не чувствовал, что холод и тишина отступили.

Он даже несколько раз обращался к психотерапевту, особенно после того, как женился, и родилась Китти, но доктор лишь слушал его и делал какие-то записи в своей книге, считая весь рассказ Алекса не более чем игрой ассоциаций. В итоге Алекс прекратил эти визиты, решил, что лучшим будет смириться и принять это, как раннее облысение, которое можно не замечать, если лишний раз не смотреться в зеркало.

2

Был солнечный летний день. Китти исполнилось три года. На окраине города открылся новый павильон, и Джинджер заразилась от подруги идеей купить недорогую, но обязательно настоящую картину в дом. Алекс не возражал. Они выехали из дома в десять. Стоянка была переполнена, и Алекс долго не мог найти свободное место. Китти крутила головой, хмурилась, наблюдая за многолюдной толпой. Дженнифер взяла ее на руки. Они прошли в павильон. Все еще пахло краской.

– Где-то здесь должны продаваться картины местных художников, – сказала Джинджер.

Они заглянули в пару магазинов с детскими игрушками, но Китти ничто не заинтересовало там. Джинджер купила дочери большие очки в форме сердечек с темными стеклами и долго смеялась, считая это забавным. Алекс молчал. С утра он чувствовал приближение чего-то недоброго. С утра все как-то затихало, начинало холодать.

3

– Идите за картиной, я догоню вас, – сказал Алекс, отставая от жены и дочери.

Все чувства обострились. В переходе было немноголюдно, и лишь стояла молодая девушка за витриной табачной лавки. Алекс отвернулся от нее, зная, что она сейчас исчезнет, станет не более чем дымкой, в которой с трудом можно отгадать человека. Стало холодно. Дыхание паром вырвалось изо рта. Все звуки стихли. Звуки мира, который остался где-то далеко. Алекс притворился, что ничего не видит, что ничего не случилось, выждал пару минут, потерял терпение.

– Своп? – недовольно позвал он, своего друга. – Сейчас не самое хорошее время начинать свои странные игры, Своп!

Алекс прислушался, но демон не ответил ему.

– Своп, черт возьми!

Он замер, услышав детский голос. Никогда прежде в этом мире не появлялось никого кроме него и демона. Так что же сейчас? Безумие? Алекс увидел странное существо похожее на младенца. Оно лежало на полу и тихо плакало. Ему было холодно. Его тело было худым и вытянутым, словно у осы, но сходство с человеческим ребенком было поразительным. Особенно лицо, если не смотреть на большие желтые глаза с овальными зрачками.

– Что это значит, Своп? – спросил Алекс, но демона нигде не было.

Из глаз ребенка-осы покатились слезы. Около минуты Алекс наблюдал за ним, затем выругался, снял рубашку и, завернув в нее существо, поднял на руки.

4

Своп так и не объявился, зато вернулся прежний мир. Стало снова тепло, послышались голоса покупателей. Осталось лишь завернутое в рубашку существо, которое Алекс продолжал держать в руках. Он приоткрыл край рубашки, увидел наполненные слезами желтые глаза и в очередной раз выругался.

– Где же ты, Своп? – спросил он, оглядываясь, хотя демон никогда не появлялся в этом мире.

Из рубашки донеслись тихие всхлипы.

– Капризный ребенок? – спросила Алекса девушка за прилавком табачной лавки.

Он кивнул, спешно пошел прочь, на улицу, в машину, домой.

5

Поднявшись на чердак, Алекс уложил ребенка-осу в оставшуюся от Китти колыбель. Ребенок пригрелся, привык к тишине, закрыл глаза, заснул. Алекс вышел на улицу, закурил сигарету.

– Если ты где-то рядом, то сейчас самое время появиться и дать совет, что мне делать дальше, – сказал он демону, выждал пару минут, но ответа так и не получил. – Ладно, – разозлился Алекс. – Только не думай, что я буду бегать возле этого ребенка, когда мой собственный черт знает где!

Он забрался в машину, вернулся в павильон, потратил полчаса на поиски жены и дочери, затем встретил ее подругу.

– Джинджер? – оживилась подруга и начала трещать о купленной картине.

– Где она? – перебил ее Алекс.

– Уехала домой. Решила, что тебе стало плохо, и сказала, что доберется на автобусе.

6

Бормоча проклятия, Алекс шел к выходу.

– Отвезли ребенка домой? – спросила его девушка за прилавком табачной лавки.

Алекс кивнул, хотел пройти дальше, но мир снова застыл, стих, замерз.

– Своп! – обрадовался Алекс, увидев демона, нахмурился, вздрогнул, заметив, что демон лежит на спине, а под ним расползается лужа густой крови. – Что случилось, Своп?

Алекс подошел к другу, не зная, что делать.

– Я же говорил, что это рано или поздно случится, – прошептал демон.

– Кто… Кто это сделал с тобой? – Алекс чувствовал, как мысли путаются в голове. – Ты теперь умрешь? – мысль показалась ему невозможной, но от этой мысли в груди что-то екнуло, встало комком в горле.

– Со мной все будет в порядке, я же демон, но вот ты… – Своп зашелся кашлем, на губах появилась черная пена. – Куда ты отвез тварь, что пробралась в этот мир?

– Тварь?

– Крохотная. Похожая на ребенка. С желтыми глазами.

– Так это она напала на тебя? – Алекс похолодел, вспомнил колыбель на чердаке, представил, как Джинджер и Китти едут сейчас домой, к твари, которую он принес в их дом. – Господи!

7

Он выехал со стоянки, помяв дверь стоявшей рядом машины. Сердце бешено билось в груди. Кровь приливала к голове, гудела в ушах. Еще никогда в жизни он не верил так сильно в свои видения и одновременно с этим, хотел с таким отчаянием, чтобы это оказалось всего лишь безумием, фантазией.

– Ненавижу тебя! – зашипел он, обращаясь к демону.

Холод заполнил салон машины, звуки стихли. На пассажирском сиденье появился демон. Черная кровь все еще сочилась из его разорванной когтями груди, но раны уже начинали затягиваться.

– Ненавижу себя за то, что вижу все это! – прошептал Алекс, продолжая вести ставшую непослушной машину.

– Ты все равно станешь тем, кем должен стать, – тихо сказал ему Своп. – И чем раньше ты с этим смиришься, тем меньше совершишь ошибок.

– Исчезни и не мешай мне вести машину! – зарычал на него Алекс.

Демон подчинился.

– Только бы успеть! – зашептал Алекс, увеличивая скорость. – Только бы успеть…

История сто девятая (Эпилог)

Это был конец. Конец всего: жизни, мира, вселенной. Край, на котором можно было лишь балансировать, заглядывая в бездну… Темную, неизвестную бездну. Бездну, которая манила и пугала. Люди заглядывали в нее, изучали, но ответ был один – чтобы понять, что за гранью, нужно сначала шагнуть за грань. Как океан много лет назад, за горизонт которого не позволяла заглянуть ни одна подзорная труба. Можно было лишь попытаться доплыть, дотянуть до чего-то нового. И люди плыли. Смелые люди. Затем они осваивали космос. Открывали все новые и новые планеты в казавшейся бесконечной вселенной, но… Но вселенная закончилась. Закончилась пустотой и мраком. Пустотой, за которую не мог заглянуть ни один прибор. Ученые потянулись к последней планете, чтобы исследовать край вселенной, но все их попытки потерпели крах. Это снова был океан. Как и много лет назад. Океан, за который нужно плыть. Океан, который рождает новые страхи и суеверия. Забытые страхи и суеверия. И жизнь на последней планете замирает. Кто-то возвращается назад, на более далекие от грани планеты, кто-то остается. Но небо уже дает трещины. Небо устало ждать. И нужно что-то делать. Что-то решать.

Люди собираются в тронном зале. Тысячи людей, от которых зависит жизнь на последней планете. Голосование длится несколько дней.

Бездна перед ними или Бог?

Край вселенной или начало новой жизни?

И что делать дальше: оставаться на заскучавшей планете или идти вперед?

Вопросы просты и неразрешимы одновременно. Вопросы, на которые так сложно дать ответ. Ответ, в основе которого будут лежать знания, разум. Нет. За гранью для знаний и разума ничего нет. За гранью перестают действовать законы физики. За гранью либо действительная пустота, либо новый этап. Этап жизни. Этап мира…

Собравшиеся в тронном зале люди оглядываются, смотрят друг на друга. Все как-то застыло, замерло. И новый корабль ждет на орбите последней планеты. Новая Мария Селеста ждет. Ждет свою команду и своего капитана. Ждет тех, кто поднимет в предстоящем голосовании свои руки. Ждет тех, кто верит…

Content

Виталий Вавикин
Желание верить

Вместо пролога

Часть первая

История первая (Не божья тварь)

1

2

3

4

5

6

7

8

История вторая (Богиня)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

История третья (Вакуум)

1

2

3

4

5

6

7

8

История четвертая (Три шага в пустоту)

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

История пятая (Чужая кожа)

1

2

3

4

5

6

7

8

История шестая (Дети будут жить вечно)

История седьмая (Хорошее мясо)

История восьмая (Право выбора)

История девятая (Забавы богов)

История десятая (И таяли реки)

История одиннадцатая (Обманутый грифон)

История двенадцатая (Утроба)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

История тринадцатая (Неизъяснимость)

1

2

3

История четырнадцатая (Живые конечности)

1

2

3

4

5

6

История пятнадцатая (От начала к началу)

История шестнадцатая (Подвешенные за волосы)

1

2

3

4

История семнадцатая (120 миллиардов)

1

2

3

4

5

6

История восемнадцатая (Убийца)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

История девятнадцатая (Дикие сердцем)

1

2

3

4

5

История двадцатая (Глупая книга о надежде)

История двадцать первая (Горящие изнутри)

1

2

3

4

5

6

7

История двадцать вторая (Отражение)

История двадцать третья (Часы ночи (Так восходит солнце))

Час первый

Час второй

Час третий

Час четвертый

Час пятый

Час шестой

Час седьмой

Час восьмой

Час девятый

Час десятый

Час одиннадцатый

Час двенадцатый

История двадцать четвертая (Слуги чужого бога)

1

2

3

История двадцать пятая (Ворота в рай)

1

2

3

4

5

История двадцать шестая (Оплаченная скорбь)

История двадцать седьмая (Черви)

История двадцать восьмая (Взгляд)

1

2

3

4

5

6

История двадцать девятая (Рахова)

1

2

3

4

5

6

История тридцатая (Трутень)

История тридцать первая (Любовь в Каире)

1

2

3

4

5

6

История тридцать вторая (Иглы воспоминаний)

1

2

3

4

История тридцать третья (Милли)

История тридцать четвертая (Вспышки на солнце)

История тридцать пятая (Обратная сторона)

История тридцать шестая (Принадлежащие земле)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая

История тридцать седьмая (Идея на жизнь)

1

2

3

4

История тридцать восьмая (Далекий остров)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История тридцать девятая (Маленькие перемены)

1

2

3

4

5

6

7

История сороковая (Джорджина)

1

2

3

4

5

6

7

8

История сорок первая (Зеркала)

1

2

3

4

5

6

7

8

История сорок вторая (Два пути)

1

2

3

4

История сорок третья (Другие)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История сорок четвертая (Пытка)

История сорок пятая (Изабелла)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История сорок шестая (Ступени власти)

1

2

3

4

5

6

7

История сорок седьмая (Портрет)

1

2

3

4

5

6

История сорок восьмая (Дитя)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

История сорок девятая (Мертвый город)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История пятидесятая (Двери)

1

2

3

4

5

История пятьдесят первая (Черные дыры)

1

2

3

4

5

6

История пятьдесят вторая (Холод)

1

2

3

4

5

История пятьдесят третья (Мудрые стены)

1

2

3

4

История пятьдесят четвертая (Народ и цезарь)

1

2

3

4

5

6

7

8

История пятьдесят пятая (Маленькие ценности)

1

2

3

4

История пятьдесят шестая (Мастер оригами)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История пятьдесят седьмая (Отрок)

1

2

3

4

5

6

7

История пятьдесят восьмая (Дом у черного озера)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

История пятьдесят девятая (Хроники)

История шестидесятая (Море)

1

2

3

4

5

История шестьдесят первая (Плата за время)

1

2

3

4

5

6

История шестьдесят вторая (Чужие мысли)

1

2

3

История шестьдесят третья (Цветок)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

История шестьдесят четвертая (По ту сторону реки)

1

2

3

4

5

6

7

8

История шестьдесят пятая (Художник)

1

2

3

4

5

6

7

История шестьдесят шестая (Свеча)

1

2

3

4

5

6

7

История шестьдесят седьмая (Страхи)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

История шестьдесят восьмая (Клоун)

1

2

3

4

5

6

7

История шестьдесят девятая (Комната под зимним садом)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

История семидесятая (Деревня калек)

1

2

3

4

5

6

7

История семьдесят первая (По ту сторону огня)

1

2

3

4

5

6

7

История семьдесят вторая (Тишина вдвоем)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья

История семьдесят третья (Нано-бум)

1

2

3

4

5

6

7

8

История семьдесят четвертая (Шаман)

1

2

3

4

5

6

История семьдесят пятая (Чужое небо)

1

2

3

4

5

История семьдесят шестая (Шрамы)

1

2

3

4

5

6

7

История семьдесят седьмая (Гоэн)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

История семьдесят восьмая (Мосты над пропастью)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

История семьдесят девятая (Пифагор)

1

2

3

4

5

6

История восьмидесятая (Перекрестки)

1

2

3

5

6

История восемьдесят первая (Из забытья)

1

2

3

4

5

История восемьдесят вторая (Маленькая ложь)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История восемьдесят третья (В свете прожекторов)

1

2

3

4

История восемьдесят четвертая (Бездна)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

История восемьдесят пятая (Среди пыльных дорог и далеких звезд)

1

2

3

4

5

6

7

История восемьдесят шестая (Пойманная смерть)

1

2

3

4

5

6

7

8

История восемьдесят седьмая (Неизбежность)

1

2

3

4

История восемьдесят восьмая (Дочери Евы)

1

2

3

4

История восемьдесят девятая (Длиною в жизнь)

1

2

3

4

5

6

7

История девяностая (Вина)

1

2

3

4

5

История девяносто первая (Рулетка)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

История девяносто вторая (Батарейка)

1

2

3

4

5

6

История девяносто третья (По дороге в рай)

1

2

3

4

5

6

7

8

История девяносто четвертая (Сильнее нас)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

История девяносто пятая (Первые)

1

2

3

4

5

6

7

История девяносто шестая (Крылья)

1

2

3

4

История девяносто седьмая (Соперник)

1

2

3

4

5

6

7

8

История девяносто восьмая (Надежда)

1

2

3

3

История девяносто девятая (Забытье)

1

2

3

4

5

6

7

История сотая (Змея)

1

2

3

4

5

6

7

8

История сто первая (Выход)

1

2

3

4

5

6

История сто вторая (Немые просьбы)

1

2

3

4

5

История сто третья (Старые часы)

1

2

3

4

5

6

История сто четвертая (Вирус Парности)

1

2

3

4

5

6

7

8

История сто пятая (Ангел и демон)

1

2

3

4

5

6

7

История сто шестая (Маскарад)

1

2

3

4

5

6

7

8

История сто седьмая (Багажи)

1

2

3

4

История сто восьмая (Своп)

1

2

3

4

5

6

7

История сто девятая (Эпилог)