Тереза Энн Фаулер

Z — значит Зельда

Пролог

Монтгомери, Алабама

20 декабря 1940

Дорогой Скотт!

«Любовь последнего магната» — замечательное название для романа. А что говорит Макс?

Я подумала, вдруг я наберусь смелости для перелета и приеду проведать тебя на Новый год. Если сможешь, вышли мне деньги на билет. Презабавная парочка из нас получится — ты с больным сердцем и я с больной головой. Но вместе, возможно, мы сложим что-то стоящее. Я привезу тебе сырных крекеров, которые ты всегда так любил, а ты будешь читать мне то, что успел написать. Я знаю, это будет чудесный роман, Скотт, твое лучшее произведение на сегодняшний день.

Письмо вышло короткое, так что я успею отправить его сегодня до закрытия почты. Не затягивай с ответом.

Твоя преданная

Z.

Если бы я могла втиснуться в щель почтового ящика, то отправилась бы вслед за письмом в Голливуд, прямо к Скотту, на порог нашего нового будущего. Оно у нас всегда было новое, так почему бы не приступить к очередному прямо сейчас? Если бы только люди могли путешествовать так же легко, как слова! Вот было бы здорово! И если бы нас можно было так же легко исправить!

Звеня ключами, подходит почтмейстер — пора закрывать контору.

— Как дела, мисс Сейр? — интересуется он, хотя прекрасно знает, что с 1920 года я — миссис Фицджеральд.

Он настоящий алабамец, этот Сэм, «Сейр» произносит как «Сей-йе». А вот я научилась выговаривать эти рокочущие согласные, долго прожив вдали от дома.

Я прячу руки в карманах и направляюсь к дверям.

— Все в полном порядке, Сэм, спасибо. Надеюсь, у вас тоже.

Он придерживает мне дверь.

— Бывало и похуже. Доброго вечера.

И у меня бывало и похуже. Намного хуже, и Сэму об этом известно. Как и остальным жителям Монтгомери. Я ловлю на себе их пристальные взгляды — на рынке, на почте, в церкви. Слышу шепотки о том, что я спятила, мой брат спятил… мол, печально наблюдать, как дети судьи Сейра разрушают его наследие.

— Это все от их маменьки, — шепчут они, хотя матушка, чей главный порок — происхождение (она приехала из Кентукки), была ничуть не безумнее любого из них. Но это, как я теперь понимаю, не так уж много значит.

На улице солнце уже опустилось за горизонт, устав от этого дня, от этого года, готовое, как и я, начать все сначала. Как скоро Скотт получит мое письмо? Как скоро я получу от него ответ? Если бы могла, то завтра же купила бы билет на самолет. Пришло время мне заботиться о нем.

Время…

Когда-то у нас его было в избытке — настолько, что мы растрачивали его, проводя дни в похмельном тумане и встречаясь с людьми, которых я давным-давно позабыла. Теперь же оно превратилось в драгоценность, какую мы и представить себе не могли. Слишком много дорогих нам людей потерпели крах или погибли.

От катастрофы человека защищает лишь везение. Нелюбовь. Не деньги. Не вера. Не чистое сердце и добрые дела. Впрочем, и дурные тоже не спасут. Любого из нас могут подкосить, растоптать, унизить, уничтожить.

Взять, к примеру, меня. До апреля этого года, когда переехала сюда, к маме, я провела шесть лет, сменяя одну лечебницу за другой, в тщетных попытках вылечить изломанный разум и подавленный дух. Скотт тем временем скитался по отелям и гостиницам в разных городах, всегда неподалеку от меня. Но однажды Голливуд снова поманил его, и я заставила Скотта отправиться туда. Везения ему это не прибавило: вот уже три года, как он борется с алкоголем и с руководителями студий. В начале месяца пережил легкий сердечный приступ.

Подозреваю, он нашел себе кого-то в Голливуде, хотя продолжает мне писать, и заканчивает каждое письмо неизменным «С нежной любовью…» Я всегда пишу «Твоя преданная…» Даже сейчас, когда вот уже шесть лет мы живем порознь, когда он, должно быть, озаряет своим сиянием какую-то обожательницу, несомненно верящую, что спасла его, мы оба пишем эти слова совершенно искренне. Это то, что есть у нас сейчас, это мы, какие есть. Многое прошло — хорошее и плохое.

Милдред Джеймсон, которая учила меня шить, когда я только поступила в старшие классы, окликает, когда прохожу мимо ее крыльца:

— Эй, Зельда, когда же твой дружок вернется за тобой?

В этом городке мы, Скотт и я, знамениты. Местные следили за каждым поворотом нашей истории, вырезая заметки о нас из газет, разглагольствуя о событиях и дружеских связях, столь же воображаемых, как в наших книгах. Слухи нельзя прекратить, с ними нельзя даже бороться, так что волей-неволей учишься подыгрывать.

— Он пишет новый киносценарий, — отвечаю я.

Это звучит сексуальней, чем правда: что он покончил с киностудиями — утверждает, что раз и навсегда, — и работает только над книгой.

Милдред подходит к перилам.

— Но нельзя же еще одно Рождество провести порознь! — Ее седые волосы заколоты шпильками и окутаны газовым шарфом. — Скажи ему, пусть поторопится. Бога ради. И пусть впишет в фильм этого красавчика Кларка Гейбла. Господи, до чего я люблю Ретта Батлера!

— Передам, — киваю я.

— Обязательно передай. И пускай поторопится! Никто из нас тут не молодеет.

— Уверена, он работает настолько быстро, насколько может.

В 1928-м году в Париже, на званом ужине в честь Джеймса Джойса, Скотт сетовал, что «Гэтсби» продается вяло, а за новую книгу никак не получается взяться. Джойс тогда сказал, что его новый роман тоже продвигается медленно и он надеется завершить его через три-четыре года.

— Годы! — не уставал восклицать после этого Скотт, еще не догадываясь, что между «Гэтсби» и его следующим романом пролягут девять странных и беспокойных лет.

Сейчас снова прошли годы — шесть лет, но я убеждена, что этот роман он скоро закончит. После всего, что ему пришлось пережить: после всех разочарований и оскорблений — этот роман возродит его. И для читателей, и для самого себя.

На днях он написал мне:

Я нашел название: «Любовь последнего магната». Как тебе? Между тем я дочитал Эрнестово «По ком звонит колокол». Не так хорошо, как прошлое его творение, потому в Голливуде за него дали больше ста тысяч. Прибавь к этому еще пятьдесят кусков, которые он получит за «Книгу месяца»… Да он будет просто купаться в деньгах. Нам такое и не снилось (хотя прикидывались мы знатно). А ведь раньше он не мог позволить себе ничего роскошней ветхой квартирки над лесопилкой в Париже, помнишь?

Эрнест… Скотт считает, что сейчас мы все в равном положении — он, Хемингуэй и я. Сказал, что ему прислали подписанную книгу: «Скотту, с любовью и уважением». Он был очень доволен. Я могла бы ответить, но не стала, что Хемингуэй может позволить себе быть великодушным. Почему бы и нет, если мы все сейчас, по его меркам, заняли положенные места?

Скотт продолжал:

Только что наткнулся на членскую карточку Загородного клуба Монтгомери 1918 года на имя лейтенанта Ф. С. Фицджеральда… Помнишь такого? Смелый, рисковый, романтичный бедолага. Он был без памяти влюблен в писательство, в жизнь и в одну дебютантку из Монтгомери, которую все ребята помельче считали недостижимой. Его сердце так до конца и не оправилось.

Интересно, мы с тобой уже совсем пропали? Общество считает именно так, но у тебя были хорошие восемь месяцев после больницы, да и мое положение потихоньку улучшается. Я с прошлой зимы ни капли не выпил, представляешь?

Но Зельда, чего бы мы ни отдали, чтобы вернуться к началу, снова стать теми людьми, для которых будущее было таким свежим, таило столько обещаний, что казалось, просто невозможно все испортить, да?

Помоги мне Господь, я соскучилась.

Хотела бы я сказать всем, кто считает, что мы пропали, кто верит, что Скотт окончательно выжат, а у меня в голове жмутся друг к другу промокшие мыши: «Присмотритесь!»

Присмотритесь и вы увидите нечто необыкновенное, загадочное, подлинное. Мы никогда не были теми, кем казались.

Часть I

Только перестав касаться дна, узнаешь, насколько ты высок.

Т. С. Элиот

Глава 1

Представьте раннее пасмурное субботнее утро. Конец июня 1918 года. Монтгомери облачается в свое лучшее весеннее платье и благоухает изысканными цветочными духами — наряд, который и я собиралась надеть вечером того дня. Наш дом, просторное здание в викторианском стиле на Плезант-авеню, был окутан облаком крошечных белых цветов жасмина и роскошных пурпурных вьюнков. Птахи, собравшиеся на ветвях большой магнолии, заливались во весь дух, будто пробовались на сольные партии в воскресном хоре.

Из окна на нашей черной лестнице я видела, как мимо ковыляет кляча, тянущая за собой дребезжащий фургончик. За ним шли две цветные женщины, криками оповещая окружающих о своем товаре.

— Свекла! Горошек! Репа! — голосили они, перекрикивая птиц.

— Эй, Кэти, — позвала я, заходя в кухню. — Там Бесс и Клара, слышишь?

На широком деревянном столе красовалось блюдо, накрытое кухонным полотенцем.

— Без добавок? — с надеждой спросила я, выуживая из-под салфетки крекер.

— Нет, с сыром. Ну-ка, не морщитесь. — Кэти открыла дверь, чтобы помахать подругам. — Сегодня ничего не нужно! — крикнула она. — Нельзя же есть персиковое варенье каждый день, — добавила Кэти, обернувшись ко мне.

— Старая тетушка Джулия говорила, только его сладость и спасает меня от обращения к дьяволу. — Я откусила кусок печенья и спросила с набитым ртом: — Лорд и Леди еще спят?

— Оба в гостиной, что, полагаю, тебе известно, поскольку ты воспользовалась черной лестницей.

Я отложила печенье, чтобы подвернуть пояс юбки еще раз, оголяя лодыжки еще на дюйм.

— Вот.

— Может, все-таки стоило достать вам варенья, — покачала головой Кэти. — Надобно, по крайней мере, надеть туфли.

— Слишком жарко, и дождь собирается. Туфли промокнут, у меня сморщатся пальцы на ногах, облезет кожа. Тогда точно придется ходить босой, а это никак нельзя — сегодня вечером я танцую соло.

— Появись я на публике в таком виде, матушка меня бы выпорола, — усмехнулась Кэти.

— Не выпорола бы, тебе тридцать лет.

— Думаешь, ее бы это остановило?

Я подумала о том, как мои родители все еще опекали и поучали моих трех сестер и брата. А ведь все они были по меньшей мере на семь лет старше меня, состоявшиеся взрослые люди с собственными детьми. Все, кроме Розалинды. Мы называли ее Тутси. Тутси и ее муж Ньюман, который воевал во Франции, как и Джон, муж нашей сестры Тильды, не торопились обзаводиться детьми. Или дети не торопились у них появляться. Еще я вспомнила, как бабушка Музидора, когда жила с нами, без удержу давала наставления моему отцу обо всем: от стрижек до судебных вердиктов.

Значит, нужно просто убраться от родителей подальше и не возвращаться.

— Ну, неважно. — Я отступила к задней двери, сулящей спасение. — Пока меня никто здесь не заметил…

— Детка! — Я подпрыгнула от звука маминого голоса, донесшегося от двери за нами. — Где твои чулки и туфли?

— Я как раз собиралась…

— …вернуться в свою комнату и одеться. Не вздумай отправляться в город в таком виде!

— Простите, — воскликнула Кэти, — я только что вспомнила: у нас заканчивается репа.

Она быстренько скрылась.

— Я и не собиралась в город, — соврала я. — Иду в сад. Хочу порепетировать перед сегодняшним выступлением. — Я вытянула руки и сделала изящное плие.

— Да, прелестно, — кивнула мама. — Но уверена, на репетиции нет времени. Разве ты не говорила, что собрание Красного Креста начинается в девять?

— А который час? — Я обернулась и посмотрела на часы, которые показывали без двадцати девять. Бегом бросилась мимо мамы к лестнице. — Мне надо обуться и выходить!

— Умоляю, скажи, что ты надела корсет! — крикнула она мне вслед.

Тутси сонно моргала на верхней лестничной площадке, все еще в ночной рубашке и с растрепанными волосами.

— Что происходит?

Когда Ньюман осенью отбыл во Францию, чтобы сражаться под началом генерала Першинга, Тутси вернулась домой и поселилась здесь до его возвращения.

— Если он вообще вернется, — мрачно заявила она, заработав строгий взгляд от папы, которого мы все называли судьей, потому что он был верховным судьей штата Алабама.

— Прояви гордость, — пожурил он Тутси. — Каким бы ни был исход, служба Ньюмана делает честь всему Югу.

— Во имя всего святого, на дворе двадцатый век, папочка! — выдала она.

Сейчас я ответила ей:

— Ее высочество считает, моему наряду не хватает еще одного слоя.

— Правда, детка, если ты пойдешь без корсета, мужчины будут считать тебя…

— Аморальной?

— Да.

— А может, мне все равно, — откликнулась я. — Нынче все изменилось. Военный совет велел не носить корсеты…

— Они призывали не покупать их. Но хорошая попытка. — Она проследовала за мной в мою спальню. — Если уж тебя не волнует общество и его нормы, подумай о себе. Если судья узнает, что ты ушла из дома полуголая, он с тебя шкуру спустит.

— Я пыталась подумать о себе, — возразила я, снимая блузку. — Но тут вмешались все вы.

Мама все еще была в кухне, когда я с шумом спустилась обратно.

— Так-то лучше, Теперь поправь юбку, — она указала на мою талию.

— Мама, нет. Она мешается на бегу.

— Просто поправь ее, пожалуйста. Я не могу позволить, чтобы ты принесла доброе имя судьи в жертву своей торопливости.

— В такую рань нет никого, кроме прислуги. И вообще, когда это ты стала такой щепетильной?

— Это вопрос приличий. Тебе семнадцать…

— Через двадцать шесть дней будет восемнадцать.

— Тем более. Пора вырасти из образа мальчишки-сорванца.

— Тогда считай это данью моде. В журнале «Макколс» пишут, что линия подола постепенно поднимается.

— Но не настолько же, — она кивнула на мою юбку.

Я поцеловала ее чуть оплывшую щеку. Никакие кремы и пудры не могли скрыть следов времени. Маме было уже почти пятьдесят семь, и все эти годы проявлялись в ее испещренном морщинами лице, в забранных наверх волосах, в упорном нежелании расставаться с завышенной талией и длинными, до пола, юбками в духе эпохи короля Эдуарда. Она категорически отказывалась позволить себе хоть что-то новое.

— Идет война, — говорила она, будто это все объясняло.

Мы с Тутси так гордились, когда на Новый год она отказалась от своих турнюров.

— Пока, мама! — крикнула я. — Не жди меня к обеду, я поем в закусочной с девочками.

Едва скрывшись с ее глаз, я села на траву и стянула туфли и чулки, чтобы освободить пальцы.

«Жаль, — подумала я, — что самой освободиться будет не так легко».

Я направилась к Декстер-авеню, главной артерии нашего города, поднимающейся к украшенному куполом и колоннами Капитолию, самому внушительному зданию, какое мне доводилось видеть. Вдали пророкотал гром. Напевая мелодию, под которую мне предстояло выступать, я вприпрыжку бежала, вдыхая запах свежескошенной травы, мокрого мха и сладких, подгнивающих цветов катальпы.

Тогда балет был моей единственной настоящей любовью. Я отдала ему сердце в тот самый миг, когда в девять лет мама записала меня в школу танцев профессора Вейснера в безуспешной попытке отучить от лазания по деревьям и крышам. Музыка и балетные па таили в себе радость и драму, страсть и романтику — все, чего я жаждала в жизни. Костюмы, истории, роли таили шанс для меня стать чем-то большим, чем младшей из девочек Сейр — последней в очереди, вечно ждущей, когда же она дорастет до того, чтобы дорасти.

Я как раз миновала пересечение улицы Милдред и улицы Сейр — да, названной в честь нашей семьи, когда мне на щеку упала первая капля, потом вторая — на лоб, а затем Бог открутил вентиль на полную мощность.

Я побежала к ближайшему дереву и нашла зыбкое укрытие под его ветвями. Ветер трепал листья и хлестал меня дождевыми струями. В считаные минуты я оказалась насквозь мокрой. Промокнуть сильнее было уже невозможно, и я продолжила свой путь, представляя, что деревья — это кордебалет, а я играю сиротку, наконец-то сбежавшую от колдуна-тирана. Может, я и заблудилась в лесу, но, как в лучших балетных постановках, в конце непременно появится принц.

У широкого круглого фонтана, бьющего на пересечении Судебной улицы и Декстер-авеню, я облокотилась на перила и встряхнула непослушными волосами. Пока раздумывала, не выкинуть ли чулки и туфли в фонтан, вместо того, чтобы натягивать их мокрыми, по бульвару мимо меня проехало несколько автомобилей и дребезжащих трамваев. Вспомнив, что через двадцать шесть дней мне исполнится восемнадцать, я все же обулась.

Так, одевшись более или менее прилично, я пошла по улице к новой конторе общества Красного Креста, обустроенной среди магазинов на южной стороне Декстер-авеню. Хотя дождь постепенно утихал, тротуары все еще были практически пусты. А значит, к маминой радости, не так уж много людей заметят меня такой расхристанной.

«О каких же глупостях мама беспокоится, — подумала я. — Как и все женщины».

Скольким же правилам нужно следовать, сколько приличий соблюдать, если ты девушка! Прямая осанка. Перчатки на руках. Ненакрашенные (и нецелованные) губы. Наглаженные юбки, скромные слова, опущенный взгляд, целомудренные мысли. Я считала все эти правила ерундой. Юноши любили меня как раз за то, что я была готова стрелять шариками из жеваной бумаги и отпускать непристойные шутки и позволяла целовать себя, если от них хорошо пахло, а я была в настроении. Я основывала свои стандарты на доводах рассудка, а не под давлением общества. Прости, мама. Ты еще получше остальных.

* * *

В центре «Красный Крест» собралось человек двадцать добровольцев, большинство из них — мои подруги, которые и бровью не повели, заметив, в каком виде я пришла. Только моя самая старшая сестра Марджори, которая сновала туда-сюда, раздавая брошюры и выпечку, подняла шум:

— Детка, ты кошмарно выглядишь! Ты не надела шляпу? — Она попыталась пригладить мои волосы, но быстро сдалась. — Безнадежно. Вот, держи, — она протянула мне кухонное полотенце. — Вытрись. Если бы мы так отчаянно не нуждались в добровольцах, я бы отправила тебя домой.

— Не переживай, — пробормотала я, вытирая голову полотенцем.

Я знала, она все равно будет переживать. Когда я родилась, Марджори исполнилось четырнадцать, и она была мне практически второй матерью, пока не вышла замуж и не переехала в дом за несколько улиц от нашего. К тому времени, конечно, привычка пустила корни. Я повесила полотенце ей на плечи, и мы пошли подыскать себе места.

Элеанор Броудер, моя тогдашняя лучшая подруга, заняла мне местечко напротив нее за одним из столов, выстроенных длинными рядами. Справа от меня сидела Сара Мэйфилд. Мы называли ее «Вторая Сара», первой была наша задушевная подруга Сара Хаардт, которая тогда училась в колледже в Балтиморе. Вторая Сара была в паре с Ливи Харт, чья шевелюра могла поспорить в смоляном эбонитовом блеске с волосами еще одной нашей подруги Таллулы Бэнкхед. Таллу со своими волосами выиграла конкурс красоты «Кинодива», когда нам было по пятнадцать, а теперь пожинала плоды победы, строя карьеру актрисы в Нью-Йорке. Жизнь Таллу и ее волос была наполнена путешествиями и блеском, и я завидовала ей, хотя и любила Монтгомери. Уж Таллу-то никто не указывал, какой длины должны быть ее юбки.

Мы ждали начала собрания, обмахиваясь веерами, чтобы хоть как-то развеять духоту. Высокие, выкрашенные в абрикосовый цвет стены были обклеены плакатами Красного Креста. На одном была изображена полная пряжи корзина с двумя вязальными спицами. Она призывала читателей: «Мальчикам нужны носки! Берись за спицы!» На другом возле огромного ярко-красного креста стояла медсестра в чудовищно непрактичных пышном платье и развевающемся плаще. На руках медсестры покоились покосившиеся носилки, на которых лежал раненый солдат, вместе с носилками завернутый в темное одеяло. С моего места медсестра казалась великаншей, а солдат был готов вот-вот соскользнуть с носилок ногами вперед, если медсестра не обратит на него свой великанский взгляд. Надпись под изображением гласила: «Величайшая мать в мире».

Я толкнула Сару локтем и кивнула на плакат:

— Как думаешь, имеется в виду Богоматерь?

Ответить Сара не успела. Раздался стук трости по деревянному полу, и мы все повернулись к дородной миссис Бейкер, одетой в перехваченный ремнем костюм стального цвета. Эта поистине пугающая дородная женщина приехала из Бостона, чтобы помочь тренировать добровольцев. Казалось, посади ее на корабль, идущий во Францию, и она в одиночку выиграет войну.

— Всем доброго утра, — отчеканила она. — Вижу, вам удалось отыскать нас без лишних усилий. Война продолжается, а значит, и мы должны продолжать с удвоенной силой работать и искать добровольцев.

Некоторые девушки захлопали в ладоши. Это были самые младшие члены организации, которым только-только позволили к нам присоединиться.

Миссис Бейкер кивнула, отчего ее подбородок на мгновение растворился в шее.

— Итак, некоторым из вас доводилось накладывать повязки на пальцы и руки. Принцип перевязывания ноги или туловища — такой же. Однако есть важные различия, на которые нам следует обратить внимание. Для тех из вас, кто не проходил инструктаж, я начну с самого начала. Итак, первым делом берем отрез небеленого ситца…

Пока я выжимала дождевую воду из подола, миссис Бейкер рассказала о длине, ширине, натяжении и приступила к демонстрации. Она передала конец куска ткани девушке, сидящей ближе всех.

— Встань, дорогая. Одна из вас держит скатку и отматывает ткань по мере необходимости — это раскатчица. Большие пальцы раскатчицы должны быть на скатке, указательный — под отрезом, вот так. Указательные пальцы крепко прижаты к скатке, большие пальцы вытянуты, чтобы достичь максимального натяжения. Все, поднимайтесь, и приступаем.

Я вытащила небрежно скатанную ткань из одной из корзин, выстроившихся в ряд на полу позади нас. Этот ситец, сейчас ослепительно-белый, скоро пропитается кровью, обмотанный вокруг человеческого туловища, покрытого коркой пыли и притягивающего мух. Я видела страдания солдат на фотографиях в книгах, которые рассказывали о том, что папа называл «зверствами, учиненными над нами войсками Союза».

Эти книги и рассказы о гражданской войне предназначались моему брату Тони, который был на семь лет старше меня и служил сейчас во Франции, но папа никогда не выгонял меня из салона во время этих бесед. Напротив, он жестом призывал меня оторваться от пианино, на котором я наигрывала простые мелодии, и присесть к нему на колено.

— Мы, Сейры, оставили достойный след в Монтгомери, — говорил он, переворачивая страницы книги. — Смотри. Это когда-то была резиденция моего дяди Уильяма, где он воспитывал своего младшего брата Дэниэла, твоего деда. Потом она стала первым Белым домом Конфедерации.

— Так улицу Сейр назвали в нашу честь, папочка? — изумлялась я, впечатлительная, как все семи-восьмилетние дети.

— В честь Уильяма и моего отца. Они вдвоем придали городу его нынешний облик, дети.

Тони, казалось, воспринимал семейную историю Сейров как должное. А вот меня завораживали все эти ныне покойные родственники, и я не уставала задавать вопросы об их свершениях. Я жаждала историй.

Папа рассказывал о том, как его отец, Дэниел Сейр, основал газету «Таскиги», а потом вернулся в Монтгомери, стал редактором «Монтгомери пост» и обрел влияние в местной политике. И папа рассказывал о мамином брате, «великом генерале Джоне Тайлере Моргане», который громил союзные войска при каждой возможности, а позже стал выдающимся сенатором Соединенных Штатов. От мамы я узнала об ее отце, Уиллсе Махене, сенаторе США от штата Кентукки, благодаря чьей дружбе с сенатором Морганом мои родители и познакомились на Новогоднем балу Моргана в 1883 году. Дедушка Махен однажды баллотировался в президенты.

В тот день в Красном Кресте я задумалась: не стала ли наша семейная история обузой для Тони? Быть может, она слишком довлела над ним. Возможно, именно поэтому он женился на Эдит из семьи фермеров-арендаторов, а потом нашел работу в Мобиле и уехал из Монтгомери. Быть единственным выжившим сыном в семье — не первенцем, не сыном, которого назвали в честь деда, в свое время несшего на своих плечах львиную долю ответственности за судьбу Монтгомери, не сыном, который умер от менингита всего восемнадцати месяцев от роду, — такую ношу легкой не назовешь.

Распутав ситцевую скатку, я заставила свои мысли изменить направление и протянула Элеанор свободный конец.

— Вчера пришло письмо от Артура Бреннана, — сказала я. — Помнишь такого? Мы познакомились в мою прошлую поездку в Атланту.

Элеанор сосредоточенно нахмурилась, пытаясь разобраться со скаткой:

— Вниз большие или указательные?

— Указательные. Семья Артура выращивала хлопок еще до Революции. У них все еще остались рабы, которые не захотели уходить. Папа говорит, это живое доказательство, что президент Линкольн напрасно разорил Юг.

Элеанор довольно ловко намотала несколько слоев.

— Артур — это парень на зеленом «Дорте»? Блестящий автомобиль, на котором мы катались?

— Он самый. Восхитительная машина, да? Артур говорит, «Дорт» стоит в два раза дороже «Форда» — может, тысячу долларов. Судья скорее станцует голым перед зданием суда, чем потратит столько на машину.

Эта мысль повеселила меня. Продолжая отматывать ситец для Элеанор, я представила, как папочка выходит из трамвая в своем полосатом костюме, с зонтом и кожаным портфелем в руках. У широкой мраморной лестницы здания суда припаркован зеленый «Дорт», отполированный капот и хромированные подножки сияют в лучах солнца. Человек во фраке и шляпе-цилиндре, некий посланник дьявола, манит моего отца к машине, они беседуют, папочка качает головой и хмурится, указывая на свой зонтик. Подняв палец, он читает краткую проповедь об относительной ценности и этичности растрат, человек в цилиндре решительно качает головой, и папочке остается только раздеться прямо на месте и пуститься в пляс.

В своем воображении я из уважения представила отца вдалеке от себя и спиной к себе. На самом деле я еще никогда не видела обнаженного мужчину, хотя видела маленьких мальчиков и картины эпохи Возрождения, которые, как мне казалось, вполне отражали реальность.

— Кстати о голых людях. — Элеанор облокотилась на стол, чтобы забрать у меня из рук конец ситцевой ленты. — Вчера вечером в кинотеатре один летчик, капитан Уэнделл Хаскинс, сказал… спросил меня, правда ли, что ты разгуливала вокруг бассейна в купальном костюме телесного цвета. Он был в кино с Мэй Стейнер, а спрашивал о тебе — каков, а! Мэй тогда отошла к киоску и ничего не слышала — хоть в этом он повел себя как джентльмен.

— Как бы я хотела в тот день быть у бассейна — хотя бы для того, чтобы увидеть лица старых матрон! — подала голос Сара.

— Ты была на балу прошлой зимой, когда Зельда прицепила веточку омелы к своей юбке сзади? — спросила Ливи.

— А были бы вы здесь с нами в среду! — подхватила Элеанор. — Зельда уселась за руль трамвая, пока водитель докуривал на углу. Он так и остался стоять с выпученными глазами, а мы укатили на Перри-стрит!

— Честное слово, Зельда, тебе достается все веселье, — вздохнула Сара. — И ты никогда не влипаешь в неприятности!

— Все боятся ее папочки, так что просто грозят ей пальцем и отпускают восвояси, — усмехнулась Элеанор.

— Даже мои сестры его боятся, — кивнула я.

— А ты — нет, — сказала Ливи.

— Он лает гораздо больше, чем кусает. Так, Эл, что же ты ответила капитану Хаскинсу?

— Я сказала: «Капитан, никому не рассказывайте, но не было никакого купального костюма».

Ливи фыркнула.

— Вот за это, Эл, я тебя и люблю, — улыбнулась я. — Продолжай в том же духе, и матроны и тебя будут называть дрянной девчонкой.

Элеанор выудила булавку из миски на столе и закрепила конец скатки.

— Он спрашивал, есть ли у тебя кавалер, кто твои родители, чем занимается твой папочка, имеются ли братья и сестры…

— Может, он искал предлог поговорить с тобой, Элеанор, — вмешалась Сара.

— В таком случае он бы догадался задать хотя бы пару вопросов обо мне, — тепло улыбнулась Саре Элеанор. — Нет, он точно зациклился на мисс Зельде Сейр из дома номер шесть по Плезант-стрит, той, что носит туфли с открытыми носами и ангельские крылья за спиной.

— И дьявольскую улыбку на лице, — добавила Ливи.

— И чистое сердце в груди, — добавила Сара.

Я изобразила, что меня тошнит.

— Он сказал, что с Мэй у них несерьезно, — продолжала Элеанор. — И еще он собирается тебе позвонить.

— Уже позвонил.

— Но ты еще не сказала «да».

— У меня до осени все распланировано, — честно ответила я.

В окружении студентов университетов, которые пока еще увиливали от армии, и сменяющих друг друга офицеров, приехавших обучаться в новых военных заведениях в Монтгомери, мужского внимания мне хватало с головой.

Сара взяла меня за руку.

— Если он тебе нравится, не стоит тянуть. Их ведь могут перевести в любой день.

— Да, — подержала Элеанор. — Сейчас или никогда.

Я высвободила руку из ладони Сары и вытащила из корзины позади нас еще один ворох ткани.

— Если вы не слышали, идет война. В итоге может получиться сейчас или никогда. Так зачем мне это?

— Раньше тебе это не мешало гулять с военными, — заметила Элеанор. — Он ужасно красивый…

— Это правда. Если еще позвонит, может, я…

— Разговорчики, леди, — пожурила миссис Бейкер, проплывая мимо нас, сцепив руки за спиной и выпятив грудь, словно нос боевого корабля. — Как бы ни были важны ваши дела, наши храбрые юноши будут благодарны, если вы уделите их благополучию больше сил и внимания.

Когда миссис Бейкер удалилась, я запрокинула голову, закрыла глаза рукой и на манер Мэри Пикфорд прошептала:

— О, какой стыд!

Глава 2

Тем вечером под высокими сводами бального зала клуба Монтгомери яблоку негде было упасть. Помимо молодых людей и девушек из самых влиятельных семей города здесь собрались несколько компаньонок и десятки офицеров в форме, которые получили членство в клубе на время своего пребывания в лагере Шеридан или Тэйлор-Филд. Этим молодчикам предстояло вскоре присоединиться к своим собратьям-пехотинцам и летчикам на поле боя или в воздухе, но в то мгновение они были так же юны, счастливы и готовы к романтике, как и остальные гости.

Наша балетная труппа готовилась за кулисами. Пуанты сидели идеально, ленты были затянуты крепко, пачки застегнуты и взбиты для пущей пышности. Губы накрашены, щеки нарумянены, хотя никому из нас, полыхающих жаром и румянцем, это не было нужно. Последняя проверка костюмов. Еще раз растянуть сухожилия, разработать щиколотку, хрустнуть суставами. Всем выплюнуть жевательную резинку.

— Дамы, двухминутная готовность, — объявила мадам Катрин. — Построились.

Одна из девушек помладше, Мари, чуть отодвинула занавес, чтобы выглянуть в зал.

— Вы только посмотрите на всех этих офицеров! — воскликнула она. — Уж я не отказалась бы от соло.

— Если бы танцевала так же хорошо, как Зельда, может, тебе бы и досталось, — ответила другая. — И не налегай на пирожные.

— Чшш! — шикнула я. — Это детская полнота. Время и практика — вот все, что тебе нужно, Мари.

— Ты прямо как принцесса, — она вздохнула.

Мама убрала мои волнистые волосы в насколько возможно аккуратный пучок с окантовкой из крошечных чайных роз из своего сада. Темно-розовый цвет роз был в точности того оттенка, как мое отделанное сатином трико и на тон темнее моей воздушной пачки. Я действительно была принцессой, по крайней мере, здесь и сейчас — а здесь и сейчас всегда было единственным, что меня заботило.

Заиграл оркестр, и я застыла в ожидании своего выхода. Бросила еще один взгляд вниз, чтобы убедиться, что ленты пуантов завязаны, а край пачки не оказался заправлен в чулок. Не забуду ли я сделать еще одно фуэте, которое профессор добавила в последний момент? Не забудут ли две новенькие расступиться, когда я выйду позади них на сцену?

Однако стоило мне ступить на сцену, как волнение улетучилось и я почувствовала такую легкость, что готова была поверить, будто одна из прачек-креолок наложила на меня особые чары. А может, причина легкости — осознание, что я наконец-то разделалась со школой? Или дело в духе военного времени, в ощущении, что время теперь летит быстрее, оставляя нас позади? Как бы то ни было, мое тело было податливым и не знало усталости. Казалось, не успела я начать танец, как грянули завершающие аккорды и представление завершилось под аплодисменты и одобрительные возгласы.

Выйдя на поклон, я заметила в первых рядах офицеров. Как и другие офицеры, которых я встречала, эти ребята были немного старше моих обычных кавалеров. Их форма с внушительными медными пуговицами и высокими кожаными сапогами придавала им элегантность, которой не хватало местным парням — даже тем, которые учились в колледже. Солдат окутывала аура неизбежных приключений, предвкушения путешествий и сражений, крови и пуль и, возможно, смерти. И оттого жизнь в них била ключом.

Мне в глаза бросилась пара сапог более светлого оттенка, чем остальные. Распрямившись, я проследила взглядом от сапог до оливкового цвета бриджей, идеально сидящей форменной рубашки… А еще выше увидела ангельское лицо с глазами, зелеными и выразительными, как Ирландское море. Эти глаза захватили меня и удерживали крепче, чем букашку в паутине, глаза, в смеющейся глубине которых затаился целый мир, глаза, похожие на…

Что-то толкнулось мне под локоть.

— Зельда, иди! — прошептала одна из молоденьких балерин, заставляя меня занять свое место в цепочке, направляющейся за кулисы.

Когда я вернулась в зал, переодевшись в свое платье, на этот раз не отказавшись от корсета и туфель и капнув на себя мамиными розовыми духами, офицера нигде не было видно. Так что я станцевала танго с мальчиком, которого знала всю жизнь, а затем еще с полдюжины танцев, с каждой новой мелодией меняя партнера.

Пот собирался у меня на бровях, холодил руки, стекал по спине, и я переходила от одного юноши к другому, ни одному не выказывая больше внимания, чем остальным. Они были удачными аксессуарами, эти ребята. Хорошо танцевали и составляли неплохую компанию, не более того. Хотя им бы я этого не сказала. Гораздо веселее, если они воображают, будто у них есть шанс.

Наконец я сделала передышку, чтобы глотнуть чего-нибудь прохладительного. Пока стояла у дверей, потихоньку остывая, в ожидании, пока вернется с напитками мой последний партнер, ко мне приблизился тот самый офицер в бежевых сапогах. Теперь я обратила внимание и на его накрахмаленный белоснежный воротничок, на мягкую, но уверенную линию подбородка, на безупречную миндалевидную форму глаз в обрамлении длинных пушистых ресниц. Господи Боже!

Он поклонился.

— Лейтенант Скотт Фицджеральд. Я надеялся познакомиться с вами.

Его голос оказался глубже, чем я ожидала, и без малейшего следа алабамского говора или иного южного акцента.

Я сделала вид, будто потрясена его прямолинейностью.

— Но нас даже не представили друг другу, как положено…

— Жизнь нынче может оказаться невероятно короткой, а ваш последний партнер может вернуться в любой момент. — Он склонился ближе. — Уверяю вас, моим поступком движут не столько наглость и невоспитанность, сколько благоразумие.

— Что ж, генералу Першингу следует попросить у вас стратегических советов. Я Зельда Сейр, — я протянула руку.

— Зельда? Какое необычное имя. Это семейная традиция?

— Оно цыганское. Из романа под названием «Судьба Зельды».

— Из романа, в самом деле? — Он рассмеялся.

— А что, вы полагаете, будто моя мать безграмотна? Вообще-то женщины на Юге умеют читать.

— Нет, что вы. Я впечатлен, вот и все. Персонаж — цыганка — это… да это же замечательно! Видите ли, я писатель. Вообще-то, один мой роман как раз сейчас рассматривают в «Скрибнерс» — это издательство в Нью-Йорке.

Я отродясь не слышала ни о каких издательствах. Зато я видела, что он держится совсем иначе, чем другие юноши — другие мужчины, поправилась я. Ему, должно быть, уже за двадцать. И в его речи слышался драматизм, к которому склонны люди, играющие, как и я, в театре. Когда проводишь столько времени на сцене, эта привычка просачивается в жизнь. Или, быть может, наоборот.

— Я думала, вы офицер, — пробормотала я.

— Это мое дополнительное занятие.

— В вашей речи совсем не слышно Юга, лейтенант. Откуда вы родом?

— До того, как начал служить, я жил в Принстоне. Военную подготовку проходил в Нью-Джерси. А детство провел в Миннесоте, в городе Сент-Пол.

— Янки вдоль и поперек. — Я украдкой взглянула за его плечо.

Как бы мне ни хотелось пить, я надеялась, что мой партнер забудет вернуться.

— Да, хотя с тех пор, как меня направили в лагерь Шеридан, Юг мне весьма полюбился. И моя симпатия все возрастает.

В его чарующих глазах читалось то, что мама назвала бы «намерением». Какой-то огонек, искра, блеск или сияние. Сказки, что я читала в детстве, были полны таких слов и таких взглядов.

— Что ж, это придаст вам популярности в здешних местах, — отозвалась я.

— Я полон надежд, — улыбнулся он.

От его улыбки по мне словно прошла волна вибрации. Наверное, так себя чувствовали те, кто прошел сквозь привидение или сквозь кого прошло привидение.

— Полон надежд, — повторил он, когда оркестр заиграл вальс, — и твердо намерен пригласить вас на танец.

— А я жду симпатичного парня из Бирмингема, он должен вернуться с напитками. Жара убийственная. Не представляю, каково вам в этом, — я кивнула на форму. — Разве не хочется раздеться и броситься в ближайший водоем?

— Полагаю, все дело в том, что в водоемах не хватает музыки и прекрасных юных дам. Я обнаружил, что танцы здорово отвлекают от неудобств, причиняемых шерстяной одеждой. Неужели вы меня не выручите?

Он протянул мне руку. Как я могла отказаться? Да и зачем было отказываться?

— Пожалуй, таким образом я и впрямь послужу на благо Родины, — произнесла я.

Тут подошел мальчик из Бирмингема с пуншем. Я забрала у него бокал, осушила его одним движением и вернула со словами:

— Огромнейшее спасибо!

Я позволила Скотту увести меня в зал.

Он танцевал не хуже, чем другие мои партнеры, а может, и лучше. Казалось, часть энергии, которая переполняла меня в тот вечер, передалась и ему. Мы кружились в вальсе, будто делали это вместе уже много лет. Мне нравился его запах: от него пахло накрахмаленным сукном и одеколоном. Его рост, дюймов на пять выше меня, казался идеальным, ширина плеч — тоже. Он держал мою руку в своей церемонно и в то же время как-то привычно, его ладонь лежала на моей талии властно и осторожно одновременно. В его ясных зеленовато-голубых глазах таилась загадка, а уголки губ были едва заметно приподняты.

Из-за всего этого, хотя мы танцевали ловко и ладно, я никак не находила равновесие. Это было непривычное чувство, но Боже, как же оно мне нравилось!

Два часа спустя мы стояли друг напротив друга в розоватом свете уличного фонаря, а позади нас расходились последние гости. В любую секунду могла появиться Элеанор, и тогда водитель ее папочки отвезет нас домой в старом фаэтоне, которым я однажды попыталась управлять самостоятельно. Мне тогда было двенадцать, и лошади едва не умчались вместе со мной в неизвестном направлении, но повозка опрокинулась и меня вышвырнуло на живую изгородь.

— Расскажите же еще о книжном деле, — попросила я. — Из моих знакомых никто не писал ничего длиннее статьи в газету. Матушка однажды написала короткую пьесу, но это едва ли считается, ведь это был музыкальный спектакль продолжительностью всего четырнадцать минут для благотворительного бала, мы здесь постоянно их устраиваем. А вы у себя на Севере?

— Так вы хотите узнать о моем романе или об общественных нравах в Сент-Поле? — Он рассмеялся.

— О романе. И о нравах тоже. Расскажите мне обо всем, о чем только можно, пока Эль меня не утащила.

— Давайте поступим так: я пришлю вам одну главу, и вы сами ее оцените. И в будущем сможете рассказывать, что стали одной из первых, кто прочитал ошеломительную первую книгу Ф. Скотта Фицджеральда.

— Ф. Скотта?

— Фрэнсиса — меня назвали в честь кузена Фрэнсиса Скотта Ки — знаете «Усеянное звездами знамя»?

— Не так чтобы очень…

— О том и речь. К тому же «Ф. Скотт» звучит внушительней. Более авторитетно, не находите?

— Совершенно верно, — кивнула я. — Вот я уже зауважала вас сильнее, а ведь еще не прочитала ни строчки. Представляю, как буду вами восхищаться, когда закончу главу. А уж когда появится самая настоящая книга… — Я не закончила предложение, позволяя воображению Скотта завершить мысль за меня.

Я хотела, чтобы он рассказал еще о том, как ему это удалось — написать целый роман, о том, что он любит читать. И хотела рассказать ему о том, что люблю читать я. А потом мы бы поговорили о том, о чем пишут в этих книгах. Например, об Индии — я всю жизнь зачитывалась Киплингом. Или о вымышленной Костагуане из «Чужого» Джозефа Конрада — слышал ли он о ней вообще? Где, по его мнению, она располагалась? Читал ли он «Тарзана — приемыша обезьян»? Африка, вот о чем стоило поговорить!

— Но «самой настоящей книги», быть может, придется еще подождать, — сказал он. — Увы. Пока я могу дать вам прочесть что-нибудь другое, если пожелаете. Вы любите читать?

— Я готова читать все что угодно. Моя подруга Сара Хаардт совсем недавно прислала мне престраннейшую историю, «Герлэнд», ее опубликовали в журнале. Это про общество, которое состоит сплошь из женщин. Мне такое не очень пришлось бы по душе.

Он усмехнулся.

— И я этому рад.

Никто из моих знакомых юношей не интересовался книгами. Для них значение имели только футбол, лошади и гончие. Я смотрела на Скотта, залитого розовым светом, на его сияющие волосы и кожу, в его глаза, горящие радостью, честолюбием и энтузиазмом, и у меня кружилась голова.

— Вот ты где! — воскликнула Элеанор, приобнимая меня за талию. Она появилась в сопровождении какого-то здоровяка. — Я думала, ты улизнула, как в прошлый раз.

— Улизнула? — переспросил Скотт. — Знал бы я…

— Чтобы покурить, — спохватилась через мгновение Элеанор — пришлось ее ущипнуть. — Она улизнула, чтобы покурить с парой девочек постарше.

— Старше чем?..

— Семнадцать, — ответила я. — Восемнадцать мне исполнится двадцать четвертого июля, это через двадцать шесть… то есть уже почти через двадцать пять дней, учитывая, что вот-вот пробьет полночь. Через двадцать пять дней мне будет восемнадцать.

— И тогда, надеюсь, она сразу станет более покладистой. Мы не очень много курим, — заверила его Эль. — Но это помогает предотвратить боль в горле.

— Это просто приятно, — возразила я. — И потому закон и мой папочка всегда возражали против того, чтобы это делали женщины.

— А вы-то, кстати, кто такой? — обратилась Эль к Скотту. Она указала на своего спутника. — Это мой новый друг, который вот-вот нас покинет, Уилсон Креншоу Уитни Третий.

— Скотт Фицджеральд, единственный и неповторимый, — отозвался Скотт. И, посмотрев на меня, добавил: — Который очень огорчен, что вынужден будет последовать примеру Уитни.

— Меня просто выводит из себя, что нужно ехать домой, — вздохнула я. — Не будь я девушкой…

— …я бы не настаивал сейчас, чтобы вы позволили позвонить вам завтра. Вы позволите?

— Это послужит мне утешением, — ответила я.

Фаэтон затормозил прямо перед нами. Я последовала за Эль к дверям.

— Резиденция судьи Энтони Сейра, — обернувшись, произнесла я. — Оператор вас сразу соединит.

Облака, утром беспорядочно разбросанные по небу, к полудню собрались в огромные высокие колонны с похожими на наковальни плоскими вершинами. Я лежала на кровати, раскрыв дневник, с карандашом в руке. Одним ухом пыталась уловить первые признаки грома, грозящего расстроить мои вечерние планы, вторым ждала знакомых трех коротких звонков, возвещающих о телефонном вызове. Скотт все еще не позвонил, и я уже почти уверилась, что больше ждать не стоит.

«Сплошные слова, никакого смысла, — подумала я. — Наверное, писатели все такие».

На пороге моей спальни появилась Тутси:

— Время чая. У Кэти будет лимонный пирог или сэндвичи с помидорами, а я буду джин.

— Значит, мама ушла.

— Детка, мне двадцать девять. Видит Бог, я уже не школьница.

— И все же, чтобы пропустить стаканчик, ты по-прежнему дожидаешься, пока мама уйдет.

— Стараюсь проявлять такт. В любом случае, больше беспокоиться надо из-за папочки. Если он когда-нибудь увидит меня с сигаретой, помоги мне Бог. Я приготовлю хикин с мятой и малиной. Будешь?

— Хорошо, конечно. — Я бросила взгляд на дневник, где писала о своей утренней работе в Лиге служения стране.

Мы, добровольцы, подавали булочки и кофе солдатам в буфете на железнодорожной станции, и один женатый офицер явно положил на меня глаз. Понимая, что поощрять его не положено, я все же заигрывала с ним. Он был симпатичным и забавным, чего же здесь дурного? Он всего лишь помогал мне не заскучать до конца смены, когда я могла вернуться домой и ждать звонка от моего очаровательного лейтенанта.

— Тутси, — обратилась я к сестре, — а как ты поняла, что влюбилась в Ньюмана?

— О-хо! — Она уселась рядом со мной. — И кто он? Рассказывай!

— Миз Розалинд, что вы выбрали? — послышался голос Кэти.

— Что мы решили? Пирог?

Я наморщила нос.

— Сэндвичи! — прокричала Тутси. — И сполосни для меня ягоды, хорошо?

— Да-м.

— А теперь рассказывай. — Тутси снова повернулась ко мне.

— Да не о чем рассказывать. Просто думаю, мне надо знать, к чему готовиться. Я хочу сказать, как распознать настоящую любовь? Все, как у Шекспира? — Я распрямилась и взяла Тутси за руки. — Знаешь, с вздымающейся грудью, трепещущим сердцем и безумием?

Телефонная трель на первом этаже заставила мое сердце бешено заколотиться. Тутси крепко сжала мою руку, когда я подпрыгнула от этого звука.

— Да, да, все именно так. Мужайся, сестренка.

Глава 3

Июль перевалил за середину, когда, выходя с Сарой Хаардт из шляпного магазина на улице Коммерс, я услышала;

— Мисс Сейр! Здравствуйте!

Скотт помахал и направился к нам, пробираясь через сонм молодых женщин, которые провожали его взглядами. Проходя мимо, он приподнимал шляпу и улыбался им. Даже в штатском — белой рубашке, синей жилетке и коричневых бриджах — он казался чем-то экзотическим, редким и желанным.

После нашей первой встречи я видела его еще дважды; когда он принес мне отпечатанную на машинке главу своего романа и еще раз, после того, как ее прочитала. Обе встречи были слишком короткими — мы только обменялись улыбками и комплиментами над сырными крекерами (Скотт) и дыней (я) за обедом, пока Элеанор и Ливи подглядывали из-за соседнего столика. Несмотря на большой соблазн отменить все договоренности и полностью посвятить себя красавцу-янки, ворвавшемуся в мою жизнь (как о нем отзывалась Тутси), я не считала, что его внимание стоит воспринимать всерьез.

— Как я рада, что мы с вами столкнулись, — улыбнулась я, когда он подошел.

— С моей стороны будет слишком прямолинейно сказать, что это не совпадение? Ваша сестра сообщила, что я, возможно, найду вас здесь.

— Что ж, мы польщены, да, Сара? Ах да, Сара, это лейтенант Скотт Фицджеральд из Принстонского университета. Это мисс Сара Хаардт из колледжа Гаучер. И теперь я чувствую себя необразованной, хотя и не испытываю потребности учиться в колледже. Я и школу-то едва высидела.

— Рад познакомиться, мисс Хаардт.

— Она у нас умница, не обманывайтесь, — отозвалась Сара.

Я кивнула на витрину магазина:

— Мисс Хаардт как светская львица пытается разъяснить мне, что нынче носят на голове современные леди. Как я поняла, это не торты с перьями, которые вы здесь видите.

— Вынужден согласиться, — кивнул Скотт. — Когда я в последний раз был в Нью-Йорке, во всех магазинах были выставлены шляпки поменьше и не такие разукрашенные.

— Парень знает толк в моде!

— Я наблюдателен, только и всего. Это прямая обязанность писателя.

Сара, высокая и худая, с внешностью куда менее выдающейся, чем ее интеллект, внимательно посмотрела на Скотта.

— Так вы пишете? — Это прозвучало невинно, будто я не успела выложить ей все, что знала о нем.

— С тех самых пор, как впервые взял в руки карандаш.

— Как увлекательно! — воскликнула Сара. — Я и сама немного пишу. Мы с Зельдой собирались пообедать. Почему бы вам не составить нам компанию и не рассказать о своей работе?

— Я был бы счастлив, но мне нужно возвращаться в Шеридан. — Скотт повернулся ко мне. — Прежде чем уйду, мисс Сейр — Зельда, могу я называть вас так? — Я помню, как вы пару раз упоминали, что на следующей неделе у вас день рождения. С вашего позволения, я бы хотел организовать небольшой вечер в Клубе в вашу честь.

— Серьезно? Не знаю, что сказать…

— Говорите, что пожелаете, только не отказывайтесь.

— Это ограничивает выбор. — Я рассмеялась.

— На то и был расчет. А теперь мне надо бежать. — Уходя, он широко улыбнулся. — Я позвоню вам, чтобы сообщить подробности.

Глядя, как он стремительно удаляется, Сара вздохнула.

— Как чудесно он придумал! Жаль, придется его разочаровать.

— Хочешь сказать, жаль, придется разочаровать маму и сообщить, что ее праздник отменяется. Но я обязательно попрошу Скотта пригласить ее и судью. И что-то мне подсказывает, у нее все равно будет возможность испечь торт.

Когда вечером после десерта я поделилась новостями в нашей гостиной, папа заявил;

— Этому мальчишке явно не хватает благоразумия. Он с тобой едва знаком. Откуда он, говоришь?

Я не говорила и не собиралась.

— Он отучился три года в Принстоне, потом ушел оттуда в армию и теперь служит в лагере Шеридан.

— Надо признать, энтузиазма ему не занимать, — подала голос мама.

— Это правда, — согласилась Тутси, отрываясь от вышивания. Она вышивала американский флаг, и я уже дразнила ее, что она превращается в Бетти Росс. — Когда молодой человек позвонил сегодня утром и я сказала, что Зельды нет дома, он заявил, что ему совершенно необходимо знать, где ее можно найти. «Дело чрезвычайной важности!» — сказал он так, будто от этого зависела его жизнь.

— Пустозвон, вот кто он такой. Наверное, денег слишком много, а здравого смысла не хватает. Типичный саквояжник[1]. Не удивляйтесь, когда окажется, что родители его родом с Севера.

— А я считаю, это ужасно романтично, — пропела я. — И, в конце концов, день рождения-то у меня.

Папа потянулся за коньяком — единственный алкогольный напиток, который он позволял себе, и то лишь в пятницу вечером.

— Будь что будет, но твоя мать…

— …понимает всю притягательность симпатичного поклонника, — перебила она и ласково улыбнулась папе.

Этого оказалось достаточно, чтобы заставить его сдаться.

Вечеринка в честь моего дня рождения состоялась вечером в одном из салонов клуба — зале с высокими сводами, освещенном огромной хрустальной люстрой под потолком и хрустальными светильниками поменьше на стенах. Ради этого случая я уговорила маму укоротить мое травянисто-зеленое шелковое платье с глубоким вырезом так, чтобы линия подола проходила по середине щиколотки. К нему я подобрала соломенную шляпку с узкими полями и лакированные туфли на высоком каблуке, похожие на те, что видела в журнале о кино.

— Расскажи мне побольше об этом пареньке, — попросила мама, подкалывая мое платье булавками.

— Тебе просто надо его увидеть. Тогда ты сама поймешь, — ответила я.

Я очень любила клуб, ведь там происходило столько всего увлекательного. Но газовые лампы казались безнадежно устаревшими теперь, когда в большинстве современных зданий использовалось электрическое освещение. Восточные ковры с элегантными проплешинами, скрипящие половицы и тихие темнокожие слуги тоже воплощали собой полную противоположность всего современного и гордились этим. Это был Юг моего папы и клуб моего папы. Нет, отец им не владел, но вполне мог бы.

А сейчас Скотт стоял в центре зала, подняв руки вверх, и объявлял:

— Дамы и господа, добро пожаловать на fête[2] в честь восемнадцатилетия мисс Зельды Сейр! Я Скотт Фицджеральд, хозяин праздника и самый преданный поклонник мисс Сейр.

Он выглядел очень изысканно в ладно скроенном жемчужно-сером костюме с бледно-голубым галстуком в тонкую серую полоску. Его глаза, зеленовато-серые в этом освещении, напоминали мне о нечастых в Монтгомери наледях или о быстром ручье, бегущем ранней весной по устланному галькой руслу. В них светился ум, и при виде этого сияния хотелось нырнуть в голову Скотту и плескаться в глубинах его разума.

Мои друзья зааплодировали, и Скотт продолжил;

— Джаспер, наш бармен, создал новый напиток в честь Зельды. Я описал ему эту девушку, и вот оно — сочетание джина, содовой и абрикосов. Все вы обязаны его попробовать — это возмутительно вкусно!

— Ну и что ты об этом думаешь? — прошептала Сара Мэйфилд, наблюдая, как Скотт что-то уточняет у Ливи, сидящей за пианино. — Он от тебя без ума, да?

— Похоже на то. — В груди что-то странно сжалось.

— Все это должно было обойтись ему в месячный заработок. Он из богатой семьи?

— Понятия не имею. Учился в Принстоне, так что, наверное, какие-то деньги есть.

— Сколько ему лет?

— Двадцать один, — шепотом ответила я. — Он писатель, уже написал один роман. Я читала отрывок, книга отличная. Он собирается стать знаменитым.

— Не худший план.

— Судья говорит, человек, устраивающий такой вечер для девушки, с которой едва знаком, непременно окажется пустозвоном.

Сара посмотрела на моего папу, чьи скованная поза и выражение лица ясно говорили, что он тут не по своей воле.

— Не самое худшее качество, — пробормотала она.

Заиграла музыка, и Скотт подошел к нам с Сарой.

— Я убедил вашу подругу-пианистку мисс Харт сыграть нам фокстрот. Потанцуем?

— Учитывая, сколько усилий вы потратили, полагаю, мне стоит согласиться.

— Она всегда так остра на язык? — спросил Скотт у Сары.

— Советую вам быть поосторожней, мистер, — откликнулась она.

Чуть позже он рассказал мне о том, как проехал на поезде через всю страну — из Принстона через Чикаго в Сент-Пол. В его рассказе земля была устлана сверкающими бриллиантами, попутчики, которых он изображал в лицах и красках, были мудрыми, забавными или печальными, а из городов, как из рога изобилия, лились честолюбие и промышленность.

«Какой он опытный», — подумала я.

Я-то, напротив, не бывала от дома дальше, чем в горах Северной Каролины.

«Опытный, но при этом дружелюбный и резвый, как золотистый ретривер», — размышляла я.

Я уже собиралась спросить, не было ли у него в роду золотистых ретриверов, но тут папа отвел меня в сторону:

— Малышка, пора откланиваться.

— Еще рано.

— Неважно. Мистер Фицджеральд уже трижды предложил нам один из этих коктейлей. Ему следует быть сдержанней.

Я подумала, что коктейль вполне заслуживал внимания, которое ему уделял Скотт, но с папой этой мыслью делиться не стала.

— Уверена, он не станет этого делать, — рассмеялась я.

Отец прищурился.

— Не сомневаюсь, ты тоже отказалась.

— Да, сэр, — соврала я. — Ну, выпила глоточек шампанского, чтобы не оскорбить хозяина вечера. Не хотелось, чтобы кто-то решил, будто ты меня плохо воспитал.

Но папу так просто не обмануть.

— Ясно, что он тебе не пара. Я не желаю, чтобы ты продолжала тратить время на этого мальчишку.

— Ну, судья, это же ее день рождения. — Мама положила ладонь ему на предплечье.

— Я бы очень хотела остаться, папочка, — умоляюще проговорила я. — Здесь все мои друзья. Как это будет выглядеть, если я уйду так рано?

Он задумался, затем тяжело вздохнул, будто его шестьдесят лет невидимым грузом давили ему на плечи.

— Тогда пусть Тутси проводит тебя домой, — постановил он, глядя на Скотта, который строил на столе башню из пустых бокалов. — Ясно?

— Да, папочка. Но он хороший человек, тебе просто надо узнать его получше. Когда ты был в нашем возрасте, все было иначе.

Увидев, что мои родители уже в дверях, Скотт бросил свою башню и подбежал пожать руку папе и поцеловать маму в щеку.

— Спасибо вам обоим, что пришли. Зельде повезло, что у нее такие родители. И как вы славно над ней потрудились! — добавил он, обнимая меня за талию. — Замечательная девушка.

— Хм, — ответил папа.

— С днем рождения еще раз, детка, — сказала мама, обнимая меня. — Мы очень тобой гордимся. Трудно представить, что ты уже совсем взрослая. — Ее глаза затуманились. — Все мои дети уже выросли. — Она посмотрела на отца. — Судья, вы должны помочь мне понять, как такое произошло.

— Самым обыкновенным образом, — отозвался отец, подхватывая ее под локоть. — Спокойной ночи, малышка.

Как только они вышли, Скотт обернулся, взял меня за руку и крикнул Ливи:

— Милая девушка, сыграйте нам танго!

* * *

В нашем переполненном женщинами доме папа уединялся в библиотеке — маленькой комнате, заставленной ломящимися от книг стеллажами из темного клена. Он унаследовал множество книг от своего отца, а потом щедро пополнил коллекцию. Читал серьезные романы, биографии, книги о философии и истории — все это, по его словам, помогало ему лучше понять участь людей, а это понимание в свою очередь помогало ему лучше судить.

«Такой умный человек, как мой отец, который впридачу так любит книги, должен обязательно оценить планы Скотта», — решила я и за ужином через несколько дней после праздника заговорила о романе Скотта.

— Он назвал его «Романтический эгоист». У него пока нет издателя, но одно хорошее издательство — «Скрибнерс» — рассматривает рукопись в эту самую минуту.

— Писательство — хорошее занятие для досуга. Признак живости ума. Но на жизнь этим не заработаешь. На какую службу он планирует поступить?

— Писать книгу — это работа, — неуверенно возразила я. Все профессиональные писатели, о которых я слышала, были очень известными и уже умерли. — Чарлз Диккенс зарабатывал этим на жизнь. Генри Джеймс тоже.

Папа в ответ поморщился.

Тутси сочувственно улыбнулась.

— Лейтенант Фицджеральд — очень активный молодой человек.

— Активностью, — фыркнул отец, — семью не накормишь, особенно если большая часть его так называемого дохода уходит на выпивку. Фицджеральд — это, знаете ли, ирландская фамилия. Надо думать, он католик. Я человек справедливый, но этот народ заработал дурную славу не на пустом месте. Малышка, тебе не стоит в это ввязываться.

Я закипела:

— Ни во что я не ввязываюсь. Он хороший человек, талантливый. И так уж случилось, что он мне нравится. И я считаю, это большое дело — что его роман собираются напечатать.

— Это не более чем домыслы, — возразил папа, глядя на меня поверх очков. — Предположим, они и впрямь решат опубликовать такого непроверенного писателя. Маловероятно, но, признаю, возможно. Тогда он будет достаточно богат, чтобы купить себе новое пальто или что-нибудь в этом духе. Чудесно.

В столовую вошла Кэти и начала убирать салатные тарелки.

— А ты не думаешь, что его стремление проявить себя заслуживает уважения? — спросила я.

Папа посмотрел на меня как на глупышку.

— Мужчина заслуживает уважения за то, что доводит до конца какое-нибудь значительное дело. Дело, которое послужит его жизни, семье, а когда-нибудь и всему человечеству.

— Книгам это под силу! Знаю, ты так думаешь, иначе зачем столько книг? — Я показала на библиотеку.

— Скотт Фицджеральд — не Диккенс, малышка. И не Джеймс, который, кстати, унаследовал семейное состояние, как и Эдит Уортон, и вся их братия. Он не ученый, не философ, не делец и даже не политик. Кто он? Всего-навсего ирландский щенок, который слишком любит спиртное, не окончил колледж и вот-вот отправится на войну, по окончании которой у него не будет никаких перспектив. Если, конечно, он вообще вернется целым и невредимым. — Папа махнул в мою сторону вилкой. — Прекрати витать в облаках и найди твердую почву под ногами, иначе рано или поздно окажешься в хижине с каким-нибудь черномазым, будешь стирать свою одежду в реке и каждый день есть бобы на ужин.

— Господи, судья, что за жуткая картина! — воскликнула мама. Она похлопала меня по руке. — Кэти, можно подавать ростбиф.

— Да-м.

Меня так и тянуло возразить, но не осталось аргументов. Насколько я видела и знала, мнение отца было непоколебимо.

— Ты же не хочешь, — продолжил он, — чтобы тебе хоть раз пришлось самой зарабатывать на жизнь.

Он прав, мне совсем этого не хотелось. Ни одна уважаемая замужняя женщина не стала бы работать, будь у нее выбор, — только не в Алабаме. Так уж нас воспитали: наши умы должна занимать только одна цель — выйти замуж за лучшего парня, какого мы только сможем найти. И сколько бы правил мне ни хотелось нарушать, об этом я даже не задумывалась. А потому все, что мне оставалось, это сделать так, чтобы прав оказался Скотт, а не папа.

Глава 4

— Я не могу остаться на ужин, но я должен был тебя увидеть, — сказал Скотт.

Стоял октябрьский вечер, и я ждала Скотта на переднем крыльце. Скотту и самому в последнее время приходилось много ждать — пока решится судьба его романа, который уже был единожды отвергнут и вновь подан на рассмотрение; когда отбудет его полк — мы знали, что это должно случиться со дня на день; когда я объявлю его первым и лучшим среди своих кавалеров и возможным женихом — к чему я пока не была готова. Он не собирался возвращаться на Юг после войны, а я, как бы Скотт ни был мне дорог, не могла просто так оставить дом. Кем я буду, если уеду из Монтгомери?

И все же он продолжал приезжать в наш городок на дребезжащем автобусе всякий раз, когда удавалось вырваться из лагеря Шеридан. Мы отправлялись на долгие прогулки, на танцы. Он водил меня ужинать, а порой мы сидели на ступеньках крыльца у кого-нибудь из наших друзей, прихлебывали джин из фляги, рассказывали истории и смеялись так, как смеются лишь те, кто еще не познал настоящих потерь и лишений. Немало времени мы проводили, упражняясь в поцелуях. Я сразу предупредила, что это ни к чему не обязывает.

— Иначе я уже давно была бы замужем, — пояснила я.

Я старалась скрывать наши встречи от папы, потому что, как говаривала тетушка Джулия, «беда особого приглашения не ждет». Она была урожденной рабыней дедушки Мэхена и нянькой моей матери, а воспитывала всех детей Сейров. По ее словам, освобождение рабов означало лишь, что теперь нужно учиться еще пуще следить за собой.

Сейчас Скотт был мрачен и, судя по покрасневшим глазам, либо неважно себя чувствовал, либо мучался похмельем. Он уже говорил, что ожидание выдвижения почти доконало его. Он и еще несколько офицеров целыми ночами пили кукурузный сироп и обсуждали, как расправятся с врагом, если представится шанс. Может, дело действительно только в этом. Я надеялась, что это не тот ужасный испанский грипп, о котором толковали все вокруг.

— Что такое? Ты заболел?

— В каком-то смысле. — Скотт достал из кармана сложенный лист бумаги и передал мне.

В «шапке» значилось: «Сыновья Чарлза Скрибнера», и я сразу поняла, что новости нерадостные. Письмо было коротким, тон — извиняющимся, но не допускающим возражений.

— Ох, мне так жаль. Ты столько трудился.

Он тяжело опустился на верхнюю ступеньку, будто отказ превратил его кости в вату.

— Знаешь, в детстве я был отвратительным учеником. Никак не мог сосредоточиться. А поскольку у моего отца было громкое имя, но не было денег…

— Как у нас, — кивнула я, сходя на пару ступеней ниже и облокачиваясь на перила. — Ни мама, ни папа не получили большого наследства. Папа говорит, что это и хорошо — мужчина должен сам проторить себе путь.

— Твой папа прав. И мои родители надеялись, что со мной так оно и будет, если я всерьез займусь учебой. Тетя предложила мне поступить в Ньюманскую старшую школу и все оплатила. И Принстон тоже. Очень щедро с ее стороны, — сухо проговорил он, сковыривая заусенец. — А меня страшно злило, что я для нее всего лишь благотворительный проект. У всех моих однокашников были папаши-миллионеры, собственные дома, заграничные поездки, роскошные балы… Отчего я не родился таким? — Он перевел взгляд на меня, и я пожала плечами. — Я хотел, чтобы мне нашлось место за их столами. Я и писать стал для этого — чтобы получить если не миллионы, то престиж. В Америке можно проторить собственный путь к вершине в любой сфере. А когда ты это сделаешь, что ж, тогда тебя примут. — Он кивнул на письмо, которое я все еще сжимала в руке. — Здесь, девочка моя, закончилась мечта.

По моему настоянию мы вышли во двор, чтобы нас нельзя было подслушать из-за окон возле крыльца, и я опустилась на траву. Он рухнул рядом со мной.

— Разве нет других издательств? — спросила я.

— Главную ставку я делал на «Скрибнерс», — вздохнул Скотт, откидываясь на спину и всматриваясь в розовато-лиловое небо. — С тем же успехом можно отправляться служить мишенью для фрицев.

— Не говори глупостей. Ты лучший писатель! Людям в «Скрибнерс» просто не хватает ума это разглядеть. Наверное, там сидит толпа надутых старых консерваторов, которым воротнички натерли шею.

Он тускло улыбнулся.

— Это действительно консервативное издательство… — Но так же быстро улыбка сползла с его лица. — Мои идеи слишком радикальны. А мой стиль недостаточно традиционен.

Я положила письмо ему на грудь.

— Но ведь мистер Перкинс так не думает.

Скотт снова вздохнул.

— Какая разница, что думает Перкинс, если в итоге ответ все равно «нет». Господи, я жалкий неудачник. Нужно было принять сан — я тебе рассказывал? Монсиньор Фей, мой наставник и хороший друг, всегда говорил, что я рожден для высоких целей. Я изобразил его в романе, который, конечно, никто никогда не прочитает.

Его голос просто сочился отчаянием. Я дала себе минуту поразмышлять, как вытащить его из этой тоски и вернуть к привычному воодушевлению. Может, обратиться к его гордости — с моим братом срабатывало. Тони частенько проваливался в хандру, и пара жестких слов обычно давала хорошую встряску, которой сочувствием не добиться.

— Серьезно, что ты хочешь, чтобы я думала? Что ты жалкий неудачник? Да еще и трус, который бежит от трудностей? Фрэнсис Скотт Фицджеральд, выпускник Принстонского университета, всего лишь никому не нужный тюфяк, вышедший в тираж, так ничего и не добившись? Таково твое решение?

Скотт приподнялся на локтях и всмотрелся в меня, нахмурив брови и поджав губы. Я задрала подбородок и одарила его своим самым серьезным взглядом — тем, который я использовала, когда учила младшеклассников литературе. Нужно было заставить детей поверить в твою совершенную искренность, особенно когда речь заходила, скажем, о Уильяме Блейке и его тигре, затаившемся в чаще.

Этот жар приводил детей в полное замешательство. Тигр что, правда горел? Он умер? Почему он загорелся? В него ударила молния? Его наказал Бог? Я должна была заставить их поверить, что поэзия дело серьезное — до лимериков[3] они и так скоро доберутся.

Сейчас мне нужно было заставить Скотта поверить, что он рискует упасть в моих глазах. Я бросила на него неодобрительный взгляд и отвернулась.

— Ты ведь знаешь, что я пробовался на сцене раз или два? — спросил он.

— Да, ты рассказывал.

Он был активным участником Принстонского клуба «Треугольник», писал для них тексты пьес и сам участвовал в нескольких представлениях.

— Ну так вот, сейчас я играю роль Отвергнутого Юноши. Оттачиваю актерское мастерство. Нельзя позволять таланту ржаветь.

Снова поворачиваясь к нему, я заставила себя не улыбаться:

— То есть ты все же не жалкий неудачник?

— Нет, — прочувствованно ответил он, выпрямляясь. — Конечно же нет. Университетские газеты пачками публиковали мои произведения. Стихи, пьесы, рассказы, очерки. Полный список составил бы пару футов. Однажды я написал мюзикл! Это пустяк. Небольшая заминка. Я могу попробовать снова.

— Вот и я так думаю. Ты останешься на ужин?

— Нельзя же разочаровывать твоего отца.

В день, когда выступал полк Скотта, моя сестра Тильда, которая теперь тоже жила у нас, пока ее мужа нет рядом, обнаружила меня на деревянных ступенях крыльца в прескверном расположении духа.

Тильда в свои двадцать семь была мне ближе всех по возрасту. Способная и надежная, она растила очаровательного мальчика, названного в честь его отца. Она была одной из настоящих «девушек Гибсона», величественных и эфемерных. Ничто не могло поколебать ее спокойствия. Своими темно-русыми волосами, очками и решительным настроем она во многом походила на папу.

Тильда присела рядом со мной.

— Значит, Скотт уехал? Мне сказала Тутси.

Я отрывала белоснежные лепестки у пахучего, шелковистого цветка жасмина и бросала их себе под босые ноги.

— Зачем они это делают?

— Что, вызываются добровольцами?

— Да. Зачем они вообще воюют? Почему все еще верят, что любое дело можно решить, собрав толпу молодых людей в поле, в лесу или в городе и заставив их стрелять друг в друга? Как будто правота сторон будет зависеть от того, кто захватит это поле, реку, или горсть домов. Какое Джону дело до того, получат немцы кусок Франции или нет? Почему это заботит его больше, чем ты?

Тильда обхватила колени руками и сплела пальцы в замок.

— Мужчины думают иначе. Они верят, что таким образом демонстрируют характер. Они сражаются ради нас.

— Мне-то какая пользы от войны? Или тебе? Ни в Монтгомери, ни в любую другую часть Америки никто не вторгается.

— Война подарила тебе Скотта.

— А теперь забирает его.

— Потерпи, детка. Ты еще совсем юная, не нужно связывать надежды на будущее с одним-единственным человеком.

— Разве он тебе не нравится?

— Нравится, хотя я видела его совсем немного. Хотя по рассказам матушки он похож на маленького мальчика, который бегает повсюду и кричит: «Посмотрите на меня! Посмотрите!»

— Что в этом плохого?

— Я беспокоюсь, да и матушка тоже, что вы с ним измотаете друг друга, — вздохнула Тильда. — Так или иначе, поживем — увидим. Я знаю, общение с ним доставляет тебе большое удовольствие, но все равно может оказаться, что он не твой единственный.

Насколько легче мне было бы, если бы Тильда оказалась права. Насколько проще стала бы моя жизнь…

Глава 5

1 ноября 1920

Дражайшая Зельда!

Пишу тебе с Лонг-Айленда — мы застряли в порту и не можем двигаться дальше, пока мои ребята не оправятся от гриппа. Я и другие офицеры коротаем время за плохими стихами и недурным бурбоном и не снимаем фуражек в надежде усилием воли победить болезнь и отправиться в бой. Милая, милая моя девочка, я скучаю по твоей улыбке, по звуку твоего голоса и по тонкому аромату розовой воды на твоей нежной шее. Забавно, как сильно меня тянуло во Францию до того, как я узнал о существовании этого местечка чуть ниже твоего уха… Теперь я хочу разделаться уже с этой проклятой войной, чтобы вернуться к своему истинному призванию.

Твой томящийся Скотт.

Не желая думать о том, что ждет его во Франции, я отвечала весело. Рассказала, что начала писать маслом по настоянию миссис Дэвис, которая учила меня рисованию в старшей школе Сидни Ланье и верила, что у меня большой потенциал.

Весь первый день мы учились произносить термины — нашему южному языку непросто даются слова «гризайль» и «кьяроскуро».

Я поделилась историей о том, как накануне вечером выпила два напитка покрепче на званом вечере в отеле «Эксчендж» и в результате влезла на стол, чтобы продемонстрировать публике движения разнузданного негритянского танца под названием «Черная корма» — одной из наставниц пришлось стаскивать меня силой.

Эта милая пожилая дама со всей обстоятельностью растолковала мне, что это скандальный танец, а я не менее серьезно объяснила ей, что она не дает мне выполнить обещание. Родной мой, думаешь, мне удалось бы добиться успехов в чем-то, кроме развлечений? Неуверена, что это мое желание. Хотя, конечно, больше всего мне хочется развлекать тебя. Поэтому я, как обычно, записываю свои пустяковые истории в дневник, чтобы тебе было что почитать, когда вернешься.

Прошло три недели со дня его отъезда. Однажды, это было в понедельник, я обнаружила папу в окружении мамы, всех троих моих сестер и Майнора, мужа Марджори. Перед собой на вытянутых руках, словно трофей, папа держал газету. Я протолкнулась поближе к Тильде, чтобы взглянуть.

— Что происходит?

— Все закончилось! — Тильда бросилась мне на шею. — Гансы сдались!

Папа постучал по газете костяшками пальцев и повернул ее, чтобы мне было видно. В газете «Экстра» заголовок гласил: «МИР! Сражения окончены! Подписано соглашение о прекращении огня».

— Сегодня утром, по парижскому времени, — сказал он. — Мы победили!

— Тони, и Джон, и Ньюман возвращаются домой! — подхватила Тильда.

«И Скотт», — подумала я.

На меня накатила волна облегчения. Ему не придется плыть через Атлантику, чтобы встретиться лицом к лицу с жестоким врагом, его никогда не будут перевязывать бинтами, которые скатывала я и многие другие, он не будет вязнуть в грязи окопов, под угрозой ранений, инфекций, паразитов, смерти, пока я в полузабвении жду окончания войны.

«Его домом, — подумала я, — будет Нью-Йорк, город мечты».

Он рассказывал, как до войны его друг по Принстону Банни Уилсон жил на Манхэттене, работал репортером, делил квартиру с еще двумя мужчинами и массой книг, а вокруг суетился и дышал очарованием большой город. Скотт представлял, что будет жить как Банни, а не так, как живут в дремотном южном Монтгомери, где больше всего движений в жаркий полдень создают лопасти вентилятора на потолке.

— Ты не умираешь от радости? — спросила Тутси, обнимая меня.

— Конечно, умираю. Как же иначе?

Скотт ненадолго вернулся в Монтгомери, чтобы помочь свернуть лагерь Шеридан. Мы делали вид, будто нас не волнует, где он станет жить дальше. Большую часть времени обменивались страстными поцелуями в затаенных уголках Клуба или на заднем ряду Театра Империи под звуки какой-нибудь кинокартины. Мы шутили, что весь наш роман развивается под музыкальный аккомпанемент.

— Держу пари, Лиллиан Гиш чувствует то же самое, — говорила я.

В начале февраля в сырой серый день, когда облака неслись по небу, а ветер пронизывал до костей, мы вышли на прогулку, просто чтобы побыть наедине. На углу улиц Сейр и Милдред он взял меня за обе руки.

— Ты бы хотела приехать ко мне? В Нью-Йорке ненамного холоднее, чем здесь сегодня.

Я потрясенно уставилась на Скотта. Его лицо заливал румянец, в глазах сияла надежда.

— Это настоящее предложение?

— Я могу повторить это при свечах за ужином, если так будет официальней, но да, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. — Он опустился на колено. — Выходи за меня, Зельда. Мы будем строить свою жизнь прямо на ходу. Что скажешь?

Я оглянулась, обводя взглядом квартал, знакомые дома, табличку с именем Сейров, тротуары и фонари, деревья. Здесь я играла в салочки, каталась на велосипеде, на роликовых коньках, выдувала мыльные пузыри, а позднее прогуливалась с ребятами, которые, как и тот, что стоял передо мной, хотели сделать меня своей невестой. Я любила Скотта со всем пылом восемнадцатилетней девушки, но любила ли я его достаточно, чтобы навсегда покинуть родной дом?

Он заметил нерешительность на моем лице и поднялся с колен.

— Тебе не нужно отвечать прямо сейчас. Обдумай все хорошенько. Я буду твоим, Зельда, если ты этого хочешь.

Ночью, закрыв глаза, я увидела, что стою на перепутье… Я за городом, в деревне. Воздух неподвижен, все вокруг замерло, и я жду, когда судьба проявит себя, подтолкнув меня в том или ином направлении.

Я смотрю на длинную грунтовую дорогу, я понимаю, что если отпущу Скотта, несомненно окажусь замужем за милым порядочным пареньком из хорошей семьи, прочно укоренившейся на Юге. Я буду все той же девочкой, только вечера, в которых принимаю участие, переместятся из Клуба и отеля «Эксчендж» в гостиные и салоны.

Скажем, у моего мужа будет своя хлопковая плантация, он будет играть в гольф, охотиться и пить отличный бурбон с друзьями, у моих детей будут цветные няни, которые будут присматривать за малышами, пока я хожу по званым ужинам с подругами и планирую такие же общественно-культурные мероприятия, в которых сама участвовала все эти годы. Я знаю эту жизнь, ясно вижу ее, люблю ее так, как люблю свою семью, понимаю ее и на самом деле совсем не хочу менять.

Глядя на дорогу в противоположном направлении, я вижу жизнь, которую мне предлагает Скотт, — он обрисовал ее в конце нашей прогулки. Она даже более непредсказуема, чем погода в Алабаме по весне.

Для начала он отправится в Нью-Йорк, где найдет какую-нибудь работу в литературном бизнесе, которая сможет прокормить нас обоих, и тогда пошлет за мной. Подыщет нам свой уголок — квартиру, маленькую и старую, но уютную. Как-нибудь — он говорит, что с моей помощью, — издаст свой роман и займет положенное место в ряду лучших писателей современности. Мы будем вращаться в кругах литераторов и его друзей по Принстону, которых, в этом он не сомневается, я сочту восхитительными. Рано или поздно мы заведем детей. А до тех пор сможем упиваться развлечениями, которые оба обожаем: музыкой и танцами, пьесами и водевилями. Это будет приключением — слово, которое всегда манило нас обоих.

Я могла с легкостью выбрать любой из путей. Но только по одному из них я пойду вместе с уникальным парнем, чье присутствие озаряло всю комнату и меня, а это о чем-то да говорит. Вопрос только в том, сможет ли он воплотить свои планы в жизнь. В какую сторону подует ветер?

В восемнадцать я была нетерпелива и решила: не стоит ждать ветра. Около трех часов ночи я, крадучись, спустилась по лестнице и позвонила в казарму Скотта.

— Ты ведь сделаешь все для того, чтобы оно того стоило, да? — спросила я, когда он снял трубку.

— И даже больше.

* * *

— Ты только посмотри, — произнесла Сара Хаардт, когда я зашла в дом ее родителей на чай в чудесный, благоухающий майский полдень. — Краше некуда. Ты похожа на Венеру Боттичелли.

Сара, с ее врожденным пороком сердца и извечной худобой, сейчас выглядела даже стройнее, чем когда я видела ее в последний раз, и была все такой же бледной.

— А ты Мона Лиза, — отозвалась я. — Представляешь, какой фурор мы произведем, если выйдем в люди вместе?

— Не могу представить, чтобы тебе и в одиночку не хватало внимания.

Это правда. Хотя Скотт прислал мне бриллиантовое кольцо своей матери, которое я носила с гордостью и удовольствием, моя общественная жизнь практически не изменилась. Местные ребята, вернувшиеся из Франции, все, за исключением нескольких десятков, которые не вернутся уже никогда, похоже, не тревожились, что вскоре я уже не смогу уделить им внимание. Главное, что сейчас я все еще могла станцевать хороший тустеп, рассказать хороший анекдот и залезть иногда на стул или на стол, чтобы показать, как прекрасно пляшет бахрома на воротнике моего платья в такт моим движениям.

Кроме того, мы со Второй Сарой вызвались помогать миссис Маккинни в планировании свадеб. А еще у меня были мои занятия по живописи, где я уже в третий раз пыталась запечатлеть на холсте идеальный цветок кизила. Еще был теннис. А еще теперь, когда поле для гольфа покрылось зеленью, я упорно отрабатывала удар, чтобы попытаться выиграть любительский трофей в турнире в следующем месяце.

Я прошла вслед за Сарой в гостиную Хаардтов. Горничная расставляла фарфоровый чайный сервиз на столике, у которого стояли два стула, обитых ситцем в цветочек. За французским окном на ветке магнолии жались друг к другу три пушистых вихрастых птенца кардинала. Сквозь окно доносился их щебет.

— Что слышно от Скотта? — спросила Сара. — Никто не может поверить, что ты и впрямь позволила мужчине заарканить себя — и увезти в Нью-Йорк! Что говорят родители?

— О, у них чуть припадок не случился, когда я объявила о наших планах. Но я сказала им; «Я обожаю Скотта. Он такой один. Я нашла моего принца». Папочка только глаза закатил, как ты понимаешь. Но Скотт чудесный, вот и весь разговор, — вздохнула я. — Конечно, прежде чем забрать меня, ему придется пройти испытания. Преодолеть трудности. Убить драконов. Тогда он сможет вернуться за мной, увенчанный лавром.

— Ты читаешь Теннисона, да?

— Разве Ланцелот не прекрасен? — откликнулась я и, откинувшись на спинку стула, положила ноги на стол. — Раньше я думала, что никогда не захочу уехать отсюда, даже ради такого потрясающего парня, как Скотт, но теперь Элеанор живет у сестры в Канаде, а ты в Балтиморе большую часть времени, а мои братья и сестры все разъехались — ну, кроме Марджори, — и, даже не знаю… столько всего происходит, но при этом ничего не происходит!

Сара кивнула.

— В последнее время я прослушала столько потрясающе интересных лекций! Ты слышала о новой дисциплине — сексологии?

— Не произноси это слово при своей маме.

— Она сама была на одной из лекций! Я так ею гордилась. — Сара налила нам чаю. — Сексология изучает власть женщины в интимных отношениях и учит осознавать наши уникальные психологические особенности, чтобы не стыдиться собственных желаний. Знаешь, мы живем в историческую эпоху. Женщины получат право голосовать, когда Конгресс возобновит заседания и закончит ратификацию.

— Звучит как ведьминское заклинание. Ратификация — такое может и в крысу превратить.

— Оно превратит нас в полноправных людей. — Сара шлепнула меня по руке. — Женщины смогут выбрать нашего следующего президента.

— Пока что я выбрала себе мужа — если только он закончит с обещаниями и подкрепит слово делом. Скотт уже продал этой весной один рассказ в какой-то глянцевый журнал под названием «Сливки общества», а потом потратил все заработанные тридцать долларов на веер из перьев для меня и фланелевые брюки для себя. Но он не может найти работу по душе — пишет рекламные тексты по девяносто долларов в месяц и живет в какой-то удручающей квартире возле… как он сказал? Гарлема? Какое-то место вроде бы в городе, но не совсем. Ненавидит свою работу, но без конца твердит: «Скоро». Скажу по секрету… чем больше он это говорит, тем меньше я ему верю. Скоро — это когда? Не через несколько дней, или недель, или даже месяцев. Это просто звук, а не единица измерения. — Я наклонилась к Саре. — Как думаешь, с моей стороны глупо — выйти за него замуж? Скажи честно. Я доверяю твоему мнению.

— Он любит тебя? Искренне любит, видит в тебе особого человека, а не идеализированный женский образ?

— Да, но…

— Но что?

— Если он не добьется успеха, это его сломает. У меня будет сломанный муж в бедной квартире. Я, конечно, романтик, но уверена: любовь побеждает не все. К тому же он уже целых две недели мне не писал. У него своя, другая жизнь. Другие друзья.

— Как и у тебя, если посмотреть на это его глазами, — покачала головой Сара. — Дай ему еще немного времени. Если он видит тебя так, как ты говоришь, он редкий человек, Зельда. Даже сейчас, на пороге новой эпохи, большинство мужчин знакомятся с женщинами исключительно ради их вагины.

— Ох, Сара Хаардт, — с восхищением протянула я. — Граучер серьезно обогатил твой словарный запас.

— Ты хотя бы когда-нибудь бываешь серьезной?

— Ты же меня всю жизнь знаешь.

— Верно.

Она рассмеялась.

— Большинство женщин слышат то, что я говорю, и я не только об этом слове, и хотят заткнуть уши. «А как же романтика? — спрашивают они. — А как же любовь?» У нас может быть романтика, любовь, секс, уважение, самоуважение и полноценная работа в интересной нам области, если мы захотим. Материнство необязательно должно занимать всю нашу жизнь — оно может быть всего лишь частью жизни женщины, как отцовство у мужчин.

— Ты правда так думаешь?

— Да, если у нас будет простой и законный способ избежать беременности — помимо очевидного, конечно. И он появится благодаря таким женщинам, как Маргарет Сэнгер.

«И таким женщинам, как Сара, которая развернула в Монтгомери кампанию за права женщин», — подумала я.

— Ты потрясающая, Сара Хаардт. Мне обязательно нужно хотя бы попытаться быть такой, как ты.

— Чего же в этом интересного?

— В этом-то и загвоздка.

В конце мая я заболела бронхитом, и жестокий кашель не давал мне даже выйти из дома. В ожидании, пока отступят кашель и жар и пока Скотт напишет об обещанной ему работе в газете, я читала. Начала с «Размышлений» Марка Аврелия, которые мне дал папочка. «Хорошая пища для мыслей, — сказал он, — пока ты пережидаешь болезнь. Быть может, она откроет тебе глаза на будущее».

Для такой цели эта книга не подходила — она сплошь состояла из стоических банальностей. Их все слышали, но на них ни один живой человек не стал бы ориентироваться. «Не поступай так, будто тебе жить еще десять тысяч лет. Смерть довлеет над тобой. Пока ты жив, пока это в твоих силах, поступай правильно». Этот парень мог убить любое веселье. Папочка явно именно этого и добивался.

Настоящим открытием для меня стал «Мед Плешера» Комптона Маккензи. Главный герой, Гай Хэзелвуд, напоминал поэта-романтика, кем считал себя Скотт, невеста Гая Паулина Грей была страстной женщиной, она напоминала Скотту меня. Эти персонажи были старше нас, и их обстоятельства отличались от наших, и все же, читая эту историю, я чувствовала, что живу точно такой же жизнью. Это было удивительно.

В этой книге, в главе под названием «Другое лето», мне бросилась в глаза одна строчка. Она захватила мои мысли и не оставляла меня. Друг Гая сказал о нем Паулине: «Он такой необычайный, блистательный человек! Ужасно, если в итоге он позволит себе превратиться в ничто».

Этот друг обращался прямо ко мне.

Работа в газете, куда пробовал устроиться Скотт, — можно ли считать, что это «ничто»? Скотт не хотел в это верить. Он считал такую работу способом обеспечить нам достойную жизнь в Нью-Йорке. Но это лишь капля в море. Он слишком полагался на то, что если он найдет новую работу, то сможет воплотить в жизнь остальные части своего плана. Новая работа, новая жена, время для творчества, деньги на театр и вечеринки, отличная книга, литературное призвание — видит Бог, он умрет, но добьется этого всего.

Невыполнимый план.

Глава 6

Несколько дней спустя, зайдя в холл, я обнаружила маму, говорящую по телефону с Тони.

— Я отправлю тебе деньги! — Как обычно, она почти кричала, держа трубку слишком близко ко рту.

Мама не доверяла телефонам и общалась с ними так же, как с бабушкой Музидорой, когда та уже почти потеряла слух.

— Но с этим пора заканчивать, — заявила мама. — Ты знаешь, как судья относится к мужчинам, живущим не по средствам… — Она заметила меня. — Здесь твоя сестра, хочешь поговорить с ней? — Она передала мне трубку и отошла.

— Привет, Тони, — просипела я. — Когда ты уже меня навестишь?

— О, скоро, — ответил он. (Скоро, скоро…) — Я не могу бросить проклятую работу. Если не буду всячески демонстрировать, как я бесконечно благодарен за возможность возиться в этом болоте и измерять траву, чтобы соединить трассой Монтгомери и Мобиле, полсотни безработных солдат в отставке с радостью продемонстрируют это за меня.

— Что ж, мы все здесь по тебе скучаем. Может, я приеду к тебе, как только буду уверена, что уже не заразна. Времени у меня полно.

— То есть дату свадьбы вы все еще не назначили.

— Скотт пока не определился с некоторыми деталями.

Тони невесело рассмеялся.

— Я знаю таких парней — они как местные старшие инженеры. Копошатся, улучшают что-то, пока мы все не поседеем. Выходи лучше за фермера, он-то знает, что совершенства нет.

— Но ведь твои старшие инженеры просто хотят быть уверены, что дорога получится хорошей. Верно?

— Но дороги вообще не будет, если кто-нибудь не пнет их хорошенько.

— Этого-то я и боюсь.

Ночью, когда тишину в доме нарушал только стрекот сверчков на подоконнике и пение лягушек в ветвях деревьев, я села за стол и написала письмо. Я трудилась над ним несколько часов — гораздо дольше, чем ожидала. Дважды с отвращением разрывала плоды своих усилий, пытаясь заставить себя поверить, что писать это письмо вовсе не обязательно. Затем, еще раз все обдумав, снова бралась за работу. В итоге послание получилось коротким;

Дорогой Перри!

Как чудесно мы провели прошлые выходные в Атланте! Но боюсь, с моей стороны было чересчур нескромно принимать от тебя значок твоего студенческого братства. Во всем виноват джин. Мне больно ранить такое нежное сердце, но я возвращаю твой значок в этом конверте. Я не могу принять его, пока связана обещанием, данным другому. Однако все еще может измениться. И если так, я обязательно дам тебе знать.

Быть может, еще увидимся!

Зельда.

Я сложила письмо и значок, который выудила из ящика стола, в конверт и решительно написала на конверте адрес Скотта.

Я сидела с Сарой Мэйфилд, когда спустя неделю прибыл ответ от Скотта. Мама отправила ее в мою комнату, зная, что я уже несколько дней в дурном расположении духа, но не догадываясь о причинах.

Я слышала, как мама обратилась к Саре:

— Попробуй хоть ты ее взбодрить. Господи, ну и угрюмые же у меня дети…

Я не могла признаться маме, в чем дело — она бы начала посмеиваться, а мне стало бы совсем тошно.

Теперь Сара сидела рядом с моей кроватью, на которой я лежала, сглатывая слезы и сжимая в руке письмо.

Она похлопала меня по руке и спросила:

— Что он пишет?

Ком в горле мешал говорить, так что я передала ей письмо, которое было таким же коротким, как и мое:

«Больше не пытайся со мной связаться».

Сара прочитала его.

— Ух, похоже, ты всерьез его задела. Но ведь этого ты и добивалась?

— Угу.

— Думаю, в конечном счете он будет только счастлив. Если его книгу опубликуют и все такое.

Я вытерла глаза и кивнула.

— И если он действительно тебя любит, будет любить и после этого. Ты должна была это сделать, Зельда.

— Для его же блага.

— И для твоего тоже.

Она взяла меня за руки и заставила встать с кровати.

— А теперь пойдем, мне жарко и я хочу пить. Сходим в аптеку и купим ледяного лимонаду. Жизнь не сводится к одним только мужчинам, верно?

— В каком-то смысле, — согласилась я.

Собственная улыбка казалась мне слишком слабой, но нужно было с чего-то начинать.

Десять дней спустя Скотт стоял в нашем холле.

— Мне нужно было с тобой увидеться! — выдохнул он. Папочка хмуро смотрел на нас из дверей библиотеки.

— Все пошло не так, — проговорил Скотт.

В каждой черте его лица читались те же тоска и отчаяние, которые пронзили меня, когда я получила его письмо. На нем был светло-коричневый костюм, в котором он явно спал этой ночью и, похоже, бежал сюда от самого вокзала. Пот градом катился по его лицу, прокладывая блестящие дорожки от лба до подбородка.

Я взяла его за руку — ладонь тоже была влажной.

— Давай выйдем, — предложила я, бросив быстрый взгляд на отца.

Пока мы шли в мамин розарий, он говорил:

— Это все я виноват — слишком затянул. Давай вернемся в Нью-Йорк вместе. Сядем на первый же поезд и поженимся, как только приедем.

Сердце бешено колотилось в груди.

«Да! Купи мне билет! Я побегу собирать веши!»

Слова щекотали мне горло, грозясь вырваться наружу, но…

«Он такой необычайный, блистательный человек! Ужасно, если в итоге он позволит себе превратиться в ничто».

«Да, знаю», — подумала я. Но мне тоже упрямства не занимать, а он был здесь, рядом со мной, и смотрел с такой надеждой и страстью, что мне не хотелось подвести его и одновременно не хотелось позволить ему сдаться.

— Ты никогда не думал, что можно писать просто для себя? — с надеждой спросила я — эгоистично и неразумно, потому что ответ уже знала. — Найди себе стабильную работу. Ты мог бы стать банкиром, как мой зять Ньюман.

— Я не могу. — Скотт покачал головой.

— Почему? Зачем обязательно быть писателем?

— Это единственное, что я умею. У меня нет других талантов или навыков.

— Их можно развить.

— Нет, нельзя. Ты не понимаешь! Я из рук вон плохо справлялся в армии. Из меня вышел худший адъютант в истории человечества. Я не могу управлять конторой. Не умею руководить людьми. Ни черта не смыслю в цифрах. Слишком нетерпелив для административной работы — знаешь, какие идиоты возглавляют эти компании? Но неважно. Все это неважно. Если ты будешь встречать меня дома каждый вечер… Ты будешь вдохновлять меня. Уже вдохновляешь. Я стану работать намного лучше, если мне не нужно будет беспокоиться о тебе.

Какие романтичные слова! Если бы эта сцена разыгралась в грошовом романе или в фильме, героиня с трепещущим сердцем рухнула бы в объятия героя. «Пусть решает судьба!» — воскликнула бы она, теряя сознание. Видимо, я не из тех, кто теряет сознание, потому что понимала: Скотт сам себе выписал лекарство.

«Я стану работать намного лучше, если мне не нужно будет беспокоиться о тебе».

Я уже поняла: он совершенно прав — только не в том смысле, как ему казалось. Он никогда не откажется от своих целей — разве появление здесь не служило подтверждением его почти карикатурному упрямству? Но если не откажется от одной из них, то не достигнет ничего.

— Знаешь, — я тяжело сглотнула, — мне кажется, наша любовь себя исчерпала. Нам обоим пора двигаться дальше.

Его рот сам собой раскрылся.

— Да о чем ты говоришь? Просто… Просто потому, что я не стану кем-то другим, кем-то, кого одобрил бы твой отец, кем-то бездушным и бессмысленным, и все — ради хорошего заработка?

— Если тебе угодно так это понимать, — пожала плечами я.

Ох, что сделалось с его лицом! Жуткое зрелище. Мне казалось, еще немного, и из его глаз вырвется пламя, волосы вспыхнут и он взорвется на месте.

Когда Скотт снова обрел дар речи, он обрушился на меня с обвинениями: я водила его за нос, я эгоистична и не желаю поступиться комфортом ради скромной, но честной жизни, которую он мне предлагал. Скотт ткнул в меня пальцем.

— Не нужно было доверять девчонке вроде тебя. Ясно, что все это время ты мне лгала.

Я снова пожала плечами и сказала, что ему пора идти.

— Зельда… — снова попытался начать он, такой сердитый, такой растерянный.

Я не могла больше оставаться и терпеть это. Еще немного, и я бы сломалась, и что бы тогда с нами стало? Я ушла, высоко подняв голову, выставив подбородок вперед. Только оказавшись в безопасности собственной  спальни, позволила себе разжать кулаки и расцепить зубы. Я не выходила еще много часов — мерила шагами пол, рыдала и все больше убеждалась, что поступила неправильно. Я хотела, чтобы он начал ломиться ко мне в дверь, требовать, чтобы я сбежала вместе с ним. И в то же время такие мысли приводили меня в ужас.

Но он не вернулся. Когда от рыданий осталась только икота, а потом и просто вздохи, я приняла ванну, умылась и приступила к своему делу — быть одинокой, разбитой, почти девятнадцатилетней девушкой из Монтгомери.

Так продолжалось до октября, когда в один прекрасный день я пришла домой и обнаружила, что меня дожидается телеграмма:

МИСС ЗЕЛЬДЕ СЕЙР

ПЛЕЗАНТ-АВЕНЮ 6, МОНТГОМЕРИ, АЛАБАМА

ДОРОГАЯ СКРИБНЕРС ОПУБЛИКУЮТ МОЙ РОМАН

ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ ТЕБЯ ПРИЕДУ ЧЕТВЕРГ. СКОТТ

Когда мы увиделись, он рассказал, что тем летом ушел с работы, вернулся домой в Сент-Пол и бросил все силы на переработку романа. В сентябре отправил рукопись в «Скрибнерс». Следующей весной они опубликуют «По ту сторону рая» — ту самую книгу, с которой все началось.

Глава 7

Когда в январе Скотт снова навестил наш городок, он снял комнату в гостинице в самом отдаленном от нашего дома квартале. Объяснения были ни к чему — я прекрасно понимала, что у него на уме. Понимала и, так же как и он, сгорала от нетерпения.

Сумеречным зимним вечером я переоделась из шерстяного платья в зеленое, в котором щеголяла в день своего восемнадцатилетия. Под платьем у меня было только белье — купленная накануне шелковая рубашка цвета слоновой кости.

«Наша помолвка нерушима, — сказала я сама себе. — Почему бы не сделать следующий шаг?»

Мы решили подождать со свадьбой до весны, чтобы у Скотта было время сделать последние штрихи в своем романе и закончить сборник рассказов, которые он надеялся продать. Аванса, полученного за книгу, даже близко не хватало нам на жизнь. Но Скотт нанял литературного агента. Завоевал доверие. Он написал моему отцу, уверяя, что все двери для него теперь открыты и мы не будем жить на рыбных консервах и бобах, что он сможет обеспечить нам надежную крышу над головой.

«Все будет хорошо. Он любит меня. Я ничем не рискую».

Укутанная темнотой и тяжелым бесформенным плащом, с шарфом бабушки Музидоры на голове, я отправилась к нему в гостиницу. Он встретил меня у парадных дверей.

— Тетушка Мирна! — воскликнул он специально для портье. — Как замечательно, что вы пришли! Я принес ужин, мы можем поесть у меня в номере. Пойдемте же, наверняка вы умираете от голода!

Я заковыляла рядом с ним, опустив голову, чтобы не было видно лица.

— Какой вы молодец, предугадываете все желания бедной старой тетушки Мирны, — проскрипела я.

Скотт закашлялся.

— Вот увидишь, — сказал он, когда мы подошли к лестнице, — я подготовил для тебя столько всего хорошего!

Когда Скотт провел меня внутрь, я подумала, что эта комната очень подошла бы моей бабушке. Окна закрывали оборчатые занавески. Стул и кушетка были украшены вязаными салфетками. На узкой кровати лежало красивое, но старомодное одеяло. Вся мебель была изношенной, будто ее скупили в старых поместьях, чтобы дать ей вторую жизнь здесь, в гостинице.

Скотт притянул меня к себе. Мне показалось или на его губах я ощутила вкус бурбона?

— Не нальешь выпить своей девочке? — спросила я.

— Волнуешься?

— Нет. Да. Нет, — все же решила я. — Не волнуюсь… Просто… Это такой переломный момент. Такое ощущение, будто мы с тобой… будто мы — какое-то новое существо, только что появившееся на свет… В мире нет никого, похожего на нас, и нам нужно самим узнавать заново каждую мелочь. Но это же глупости, да? Люди уже миллионы лет влюбляются и проделывают все, что следует за этим.

Скотт прижался своим лбом к моему.

— Это вовсе не глупо. Это действительно переломный момент. — Он снова поцеловал меня. — Давай я налью тебе выпить.

Бурбон прекрасно справился со своей задачей, и вскоре Скотт уже восхищался моей новой рубашкой — сперва глазами, затем руками, затем отодвинул ее, чтобы добраться до местечек, которым он хотел выразить восхищение губами. Я тоже восхищалась им.

Мы не спешили. Поначалу все было немного неловко — я хихикала, он шикал на меня и тут же сам заливался смехом. Обнаженная кожа прижалась к обнаженной коже, мы переплелись и наконец слились воедино так, как было задумано самой природой. Когда Скотт зарылся лицом мне в шею, двигаясь внутри меня, из моей головы исчезли всякие мысли. Осталось только ощущение, глубокое и первобытное, которого я не ожидала, не знала даже, что оно существует.

И хотя наш первый раз продлился лишь несколько безумных минут, он однозначно доказал, что нас со Скоттом связывает что-то исключительное, что-то, чему мы оба не могли сопротивляться. К счастью или к несчастью, но в этот момент эти чувства определили весь дальнейший ход моей жизни.

Скотт снова приехал в феврале. И снова я отправилась в его гостиницу — тайно, но охотно. Не помню, чтобы мы успели вымолвить что-то, кроме приветствий, прежде чем раздеть друг друга и рухнуть в постель.

После я сказала ему, что, возможно, беременна.

— Ты никак не можешь узнать об этом в тот же миг, — рассмеялся он.

— Я имела в виду — с прошлого раза.

Он уставился на меня.

— Что ж, думаю, нам обоим следовало этого ожидать. Хотя отцовство… — Он покачал головой. — Я и не думал, что это может произойти так легко. Но это не значит, что я не хочу детей.

— Я тоже.

— Просто кажется, все происходит ужасно быстро. — Он подвинулся, чтобы присесть, и зажег сигарету.

Я тоже села и подтянула простыню, чтобы прикрыть нас обоих.

— Да, так оно и есть.

— Слишком быстро. Есть способы… разобраться с такой ситуацией. Ты знаешь про… э-э… лекарства? Специальные таблетки и все такое.

— Конечно.

Сестра Таллу, Юджиния — Джин — рассказала об этом мне и другим девушкам, как и о многих других непристойных вещах, которые мы без конца просили повторить. Я узнала много важного. Чтобы предотвратить беременность, существовали специальные травяные отвары и растворы для наружного применения. Ни один из них не давал стопроцентной гарантии, и ни один из них я даже не собиралась пробовать. Как и Скотт, я считала, чтобы забеременеть, понадобится больше одной попытки. В конце концов, у Марджори на это ушли годы, и Тутси, похоже, шла по тому же пути.

А чтобы избавиться от беременности, рассказывала Джин, существует другой вид травяных настоев и специальных растворов, а также множество разнообразных таблеток, которые, если верить объявлениям, обещали «спасение для женщин». Никто из моих знакомых девушек не пользовался этими средствами, но все говорили о них. Мы сходились во мнении, что определенному типу женщин в определенных ситуациях они принесут большую пользу. Например, по-настоящему бедным женщинам, у которых уже есть дети. И, конечно, проституткам.

— Значит, так и поступим, — сказал Скотт.

— Постой! Во-первых, я еще даже не была у доктора…

— Лучше, если год-другой мы будем предоставлены самим себе. Мне правда нужно время, чтобы встать на ноги. Ребенок в доме… Не могу представить, как я смогу сосредоточиться.

— Конечно, но ведь рано или поздно мы все равно их заведем…

— Рано или поздно, надеюсь, я смогу позволить себе нанять няню и любую прислугу, какую ты захочешь. Но это произойдет, когда напишу больше произведений и продам их. Ты же понимаешь.

— До появления ребенка в любом случае еще семь или восемь месяцев, — пробормотала я. — И потом, новорожденные спят почти все время. Так что у нас еще по меньшей мере год.

Скотт покачал головой.

— Если не смогу писать, не смогу зарабатывать деньги, а если не буду зарабатывать деньги, мы не сможем претворить в жизнь наши планы. Все деньги, которые я уже заработал, уйдут на ребенка. Я потом и кровью заработал мое нынешнее место, Зельда. Ты должна все разрешить. Сейчас нам это не нужно.

— Я знаю, ты тяжело трудился. Но целого года должно быть…

— Зельда. — Он повернулся ко мне. В его глазах решимость смешалась со страхом. — Я подошел так близко. До всего, чего хотел в этой жизни, рукой подать. — Он протянул руку, будто все его мечты и правда покачивались перед ним, словно яблоко на ветке. — Мой отец был неудачником, — продолжал он, выбираясь из постели и натягивая белье. — Когда он потерял работу в Баффало, нам пришлось переехать в Сент-Пол, и на плаву нас поддерживало только милосердие маминых родственников. Мы жили в роскошном особняке, делали вид, что обеспечены не хуже богатых соседей, но все это было фарсом. — Скотт налил нам обоим выпить и протянул мне мой стакан. — Я не могу остановиться в шаге от успеха. Не могу подобраться так близко к жизни, за которой наблюдал в окно, как девочка со спичками, и позволить ей растаять, как мираж. Когда вернусь в Нью-Йорк, посмотрю, какие есть способы, и мы решим этот вопрос. Ты ведь понимаешь, да?

— Наверное.

Лекарство пришло неделю спустя, завернутое в бумажный пакетик и вложенное в конверт. Маленькие, бледно-желтые таблетки казались безобидными, словно аспирин. Как просто было бы проглотить их и больше не думать об этом — к тому времени, когда действие проявится, уже поздно будет о чем-то спохватываться, останется только жалеть. Секунду я подержала их на ладони, а затем ссыпала обратно в пакетик, спрятала под матрас и спустилась на первый этаж.

Во внутреннем дворике я пролистала несколько нотных тетрадей, отказалась от джазовой мелодии, над которой работала, от любимых песенок моего отца, таких, как «Дикси» и «В бой», которые часто играла, когда хотела привлечь его внимание и заставить улыбнуться. Затем мой взгляд упал на «Танец часов». Я поставила ноты на пюпитр и начала играть.

Как все было просто в тот вечер, когда я танцевала под эту музыку… Как легко… Не было ничего, кроме смеха и чар обаятельного офицера в новенькой парадной форме. Теперь все спуталось в клубок надежд, обстоятельств и переплетений двух судеб.

«Счастье Скотта — мое счастье, — подумала я. — Отныне и вовеки веков, аминь».

Но… Если я приму таблетки, если прерву беременность просто потому, что так удобнее, разве мы не признаем, что наши отношения — это грязно и неправильно? И что я ничем не лучше шлюхи?

С другой стороны, если рожу ребенка и после этого мы продолжим влачить жалкое существование, Скотт не перестанет негодовать до конца жизни. И что это за жизнь?

Но мы не будем влачить жалкое существование, в этом я была уверена. Он излишне драматизировал…

— Зельда, ради всего святого! — крикнула мама из библиотеки. — Незачем так колотить по клавишам!

— Извини, мама!

Я никогда не шла на компромисс в важных вопросах, черт возьми. Я вбежала в дом, поднялась в свою комнату, а затем вернулась в гостиную и бросила пакетик в камин.

Если нам повезет, через несколько дней вопрос решится сам собой. Я написала Скотту:

«У нас все складывается благополучно, и это — очередной знак».

И я сама в это верила. Да и кто бы не поверил, если примерно с того момента все, что Скотт написал в прошлом году, стало обращаться в золото?

— Значит, его роман скоро опубликуют, — сказал папа. Мы сидели в гостиной, обсуждая с мамой мое приданое. — Молодец парень, но это не настоящая работа. Когда еще у него получится продать следующую рукопись, и на что вы будете жить до этого?

Я объяснила, что Скотт начал продавать свои рассказы.

— «Сатедей ивнинг пост» купили рассказ «Голова и плечи» за четыреста долларов. Он им так понравился, что они заплатили девять сотен аванса еще за два.

Папу, казалось, и это не впечатлило, так что я продолжила:

— А если добавить к этому то, что Скотт получил за роман, получается сумма, которую он бы заработал за два года на прежней работе. И у него есть целая стопка готовых рассказов.

— Мне все это не нравится, — пожал плечами папа. — Это не план, а слепой случай. И когда удача окажется не на него стороне…

Его прервал стук в дверь, и через мгновение в гостиную вошла Кэти с телеграммой для меня.

Я быстро развернула листок, прочитала короткое сообщение и издала победный клич.

— А что ты на это скажешь: студия «Метро» заплатит две с половиной тысячи долларов за права на экранизацию «Головы и плеч»!

Для девушки, которая нуждалась в неопровержимом доказательстве, что отец кругом неправ, лучше и придумать было нельзя. Я танцевала по гостиной, размахивая телеграммой, и меня ничуть не заботило, что папа вышел, кипя от негодования.

В конце той же недели я сидела у себя в комнате и работала над собственным рассказом, когда в комнату вошла мама с небольшой посылкой в руках. Я была рада поводу отвлечься — рассказ, который Скотт убедил меня написать, зашел в тупик. Я могла дать подробнейшие описания вымышленных персонажей, но не могла заставить их делать хоть что-то интересное.

— Только что пришло на твое имя, — сказала мама.

Развернув простую коричневую бумагу, я обнаружила плоскую квадратную коробку, а внутри нее — еще одну коробочку, обитую бархатом, с крышкой на петлях. Я подняла крышку и ахнула.

— Господи! — воскликнула мама.

Это были часы. Таких я раньше не видела. Узкий прямоугольный циферблат обрамляла дорожка из квадратных бриллиантов. Алмазный браслет, на котором держались часы, извивался причудливым, почти растительным узором.

Я вытащила часы. Под ними обнаружилась карточка, на которой Скотт написал: «Для нашей свадьбы — новенькая мелочь, чтобы не нарушать традицию».

— Какие тяжелые!

— Думаю, они платиновые, — заметила мама.

На обратной стороне было выгравировано: «Зельде от Скотта». Я снова и снова вертела их в руках, восхищаясь формой, мерцанием, самим их существованием.

— Детка, ты хоть представляешь, что это за расточительство? Они, должно быть, стоят несколько сотен долларов. Ему не следовало так тратить деньги, это безответственно. Сейчас нужно откладывать сбережения.

Я надела часы на руку.

— Я знаю, как это выглядит со стороны. Но Скотт уже много зарабатывает, а книга еще даже не вышла в свет. Он ищет свое место под солнцем. Дальше будет только лучше.

Все, что он обещал, сбывалось.

Мама вздохнула. Она внезапно показалась мне очень дряхлой, будто за год постарела на десять лет. Ее волосы приобрели стальной серый оттенок, кожа выглядела дряблой и очень бледной — гораздо бледнее, чем просто от зимней нехватки солнца. Мама не казалась больной, просто уставшей и измотанной. Я почувствовала, что могу не обращать внимания на то, что она говорит — что может такая старая женщина знать о современной любви и жизни?

— У нас все иначе, мама. Мы не собираемся соблюдать старые правила.

Она снова вздохнула.

— Честное слово, не знаю, завидовать твоему оптимизму или пожалеть тебя.

Я сняла часы и перевернула их, чтобы взглянуть на гравировку, снова перевернула, чтобы полюбоваться на бриллианты, и краем глаза заметила папу, стоящего в дверях.

— Когда новизна выветрится, — сказал он, и у меня сложилось впечатление, что он говорит не просто о часах, — можешь продать их, чтобы заплатить первый взнос за дом.

Глава 8

— Подумать только! — воскликнула Элеанор накануне моего отъезда. — Нью-Йорк! Ты могла хотя бы вообразить такое?

На дворе стояло 1 апреля 1920 года, моя свадьба была назначена на 3 апреля, накануне Пасхи и через неделю после выхода романа «По ту сторону рая». Мы с Элеанор сидели по-турецки на ковре в моей спальне, и я училась курить более изысканно. Вдоль стены стояли три новых сундука, наполненные тем немногим, что я забирала с собой в замужнюю жизнь: одежда, белье, туфли и книги, несколько фотографий и коробка памятных безделушек, мои дневники и моя старая кукла Элис.

— Приподними подбородок чуть выше, — велела Элеанор.

Я послушалась.

— В Нью-Йорке будет грандиозно. Скотт зарезервировал нам номер в отеле «Билтмор» на наш медовый месяц, — я протянула Элеанор рекламное объявление, которое Скотт вырвал из журнала и прислал мне.

Она прочитала:

— «Билтмор — это центр международной светской жизни Нью-Йорка». Стало быть, самое то для тебя.

— Он сказал, что в Монтгомери нет ничего даже отдаленно похожего. Там останавливаются миллионеры.

— Вы можете заказывать все в номер.

— И плавать в крытом бассейне! — добавила я. — И он говорит, что на двадцать втором этаже есть бальный зал. Двадцать два этажа! И это еще далеко не самое высокое здание! Крышу открывают, когда на улице тепло, и можно есть прямо под звездами.

Элеанор потеряла дар речи.

— И я увижу «Безумства». — Я изящно затянулась.

— И статую Свободы!

— И небоскребы!

— И ты будешь женой знаменитости!

— Не такой уж знаменитости — по крайней мере, не сразу. Его книга вышла всего несколько дней назад.

— Ну что ж, тогда просто красавчика, а потом и знаменитости — как только пройдет достаточно времени, чтобы люди узнали его имя. Не успеешь оглянуться, и можно будет добавить к описанию слово «богач», и все будут говорить: «Наконец-то нашелся мужчина, достойный нашей Зельды». А теперь еще раз покажи мне часы.

Я распрощались с родителями в холле дома. Никто не говорил о том, что они не едут со мной и почему. Мама и папа вообще почти не разговаривали, только «Береги себя» и «Напиши нам, как сможешь».

Дело в том, что отец уже сказал перед этим:

— Мы считаем, что ты приняла неверное решение, и не будем его поощрять. Выходи за него, если думаешь, что хочешь этого, — мы не можем тебе помешать. Но мы не будем стоять рядом и смотреть, как это происходит.

Мама просто сидела рядом, пытаясь быть стойкой, и слезы катились по ее щекам.

Всеми приготовлениями занимался Скотт, с помощью Тутси и Ньюмана, которые теперь жили неподалеку. Нашим родителям не было отведено роли, да и братьям с сестрами тоже. Скотт и своим родителям и сестре сказал, чтобы те оставались дома. Мои сестры участвовали в основном потому, что Марджори было удобно отправиться вместе со мной на поезде, а Тутси и Тильде, которые тоже переехали в Нью-Йорк, добраться до Манхэттена. Все трое нечасто выбирались туда и могли сполна насладиться поездкой, у Марджори появилась возможность познакомиться с городом. А большего и не требовалось. Большего никто и не хотел.

Мне уж точно не нужен был дополнительный присмотр. Как я ни предвкушала отъезд, о разлуке с домом не думала ни минуты. Я вполне могла бы вылететь из дома через распахнутую дверь, не сказав даже формального «до свидания».

Все мои друзья устроили мне на вокзале неожиданные проводы. Тут мы дали волю эмоциями, и они посадили меня в поезд в вихре поцелуев, слез и цветов. Я обнимала всех по очереди, шутила направо и налево, раздавала советы, непрестанно вытирая глаза, и обещала, что уезжаю не навсегда — если только Элеанор и обе Сары вообще меня отпустят.

Как только мы устроились в нашем спальном вагоне, я начала потихоньку расслабляться. Паровоз, пыхтя, отошел от станции, за нами развернулась вся панорама Монтгомери. Я глубоко вдохнула, выдохнула и откинулась головой на спинку сиденья. Блестящий, новенький вагон казался очень современным по сравнению с обитыми плюшем старичками, в которых мы ездили до того, как правительство отписало все поезда на военные нужды. Теперь появились шторки на окнах и система вентиляции. Ковер был простым, без узоров, на смену старым стеганым сиденьям пришли новые, гладкие.

«Долой старое, — подумала я, — и вперед к новому».

— Наверное, для тебя поездка станет настоящим приключением, — сказала я Марджори, которая, похоже, все еще не могла отойти от суеты на станции. Она часто казалась потрясенной, всем своим видом показывая, что ей было бы спокойнее оставаться затворницей в своем простом домике — шить, читать, готовить и заботиться о своей дочке Нуни.

— Да, жду не дождусь, когда увижу Нью-Йорк. Тутси говорит, он грандиозный.

— Конечно, вы простите нас, если мы со Скоттом не будем участвовать в ваших экскурсиях.

Марджори улыбнулась.

— Медовый месяц — достойное оправдание. Итак, детка, я знаю, что у тебя с мальчиками гораздо больше опыта, чем было у меня в твоем возрасте…

— Как и в любом другом, — поддразнила я. — Папочка сказал: «Выходи за этого отличного малого Бринсона», а ты ответила: «Да, сэр».

— Это немного упрощенный взгляд. Но так или иначе, есть вещи, которых ты, возможно, не знаешь, но должна узнать перед первой брачной ночью.

— Тебе мама поручила этот разговор?

— Я сама вызвалась, но она согласилась, что это разумно.

— Уж конечно. Она сама, наверное, уже позабыла, что вообще происходит с девушкой в первую брачную ночь.

— У тебя и впрямь по жилам течет кровь с перцем. В кого бы это?

— Наверняка в Мэхенов. Сейры — угрюмая шайка. А вот мама была очень бойкой, пока папаша не посадил ее на поводок.

— Отцы должны присматривать за дочерьми, это их долг.

Я поразмыслила над ее словами. Наш отец неукоснительно следовал долгу, как и отцы моих друзей. Кто-то помягче, кто-то — построже, но каждый из них был безоговорочным главой семьи. На ум приходило только одно исключение: семья Элеанор Браудер, в которой, судя по всему, что я видела, оба родителя были в равной степени у руля. Миссис Браудер никогда не игралась с полуправдами, как все другие матери, в том числе моя. В этом не было необходимости.

Вообще-то, порой поведение миссис Браудер приближалось к возмутительному. Однажды, когда я была в гостях у Элеанор, она сказала, что хотела бы оказаться на нашем с Элеанор месте и если бы не возраст и ее нынешний долг, выступала бы за право голоса для женщин и распространяла брошюры Маргарет Сэнгер в домах среднего и высшего класса. Она считала, что в этих домах должны знать реальность жизни.

— Эти женщины почему-то верят, что только бедняки страдают венерическими заболеваниями. А я могу назвать с полдюжины наших соседок, которые лечились от «женского недомогания», а на самом деле от гонореи, которую получили от своих неверных мужей, заразившихся в публичном доме!

— Мама, Господи помилуй!

Мы, девочки, необязательно возражали против подобного прогресса. Скорее, он нас просто не волновал. Далекие от политики, мы были молоды, красивы и популярны. Ни у кого не возникало желания стать феминисткой, которой мечтала быть миссис Браудер, что огорчало и разочаровывало бедную женщину.

— Но тебя-то судья никогда не третировал. Тильда говорит, ты была идеальным ребенком, — обернулась я к сестре.

— У меня в жилах течет холодная вода. Иногда слишком холодная. — Сестра нахмурилась. Мама говорила, у Марджори случались приступы хандры, она по нескольку дней не вставала с постели. Я же страдала только приступами гнева, которые обычно длились не больше нескольких минут, хотя иногда растягивались на пару часов. Тутси была «себе на уме, но в конце концов одумывалась». Тони был «чувствительным». Только Тильда удостоилась лестной характеристики — она была «исполнительным ребенком».

— Так что ты говорила? Про брачную ночь…

— Ты должна знать: есть так называемый «супружеский долг», который ты будешь выполнять вначале в первую ночь, а затем, в зависимости от мужчины, чаще или реже на протяжении всего брака. Его цель — производство потомства, но многие пары верят, что этот процесс… приносит наслаждение. — Она залилась краской. — Особенно приятным этот процесс находят мужчины, поскольку их тела устроены… ну, более подходящим для этого образом.

Я широко распахнула глаза и притворилась, что с трепетом внимаю наставлениям Марджори, которая описала мужские гениталии и их реакцию на возбуждение, затем рассказала, что мужчина делает с этими возбужденными гениталиями и как на это должна реагировать женщина. Наконец она замолчала и посмотрела на меня.

— Просто завораживающе! — воскликнула я и поджала губы, пытаясь скрыть улыбку.

На лице Марджори отразилось понимание.

— Ах ты чертовка! Ты все это уже знала, да?

— Но мне никогда не рассказывали об этом так подробно.

— Острый перец, — покачала головой Марджори.

Часть 2

Юность всегда сон, особая форма безумия.

Ф. С. Фицджеральд

Глава 9

Ничто не может подготовить непосвященных к подлинному Нью-Йорку. Сколько бы Скотт ни рассказывал мечтательно о Манхэттене, о Бродвее и Ипподроме, о готическом величии здания Вулворт — самого высокого здания в мире! — сколько бы ни уверял, что у этого города есть душа, что он сам себе закон, все это не смягчило моего состояния, близкого к шоку, когда я впервые вышла из поезда на вокзал Пенсильвания.

Последнюю часть пути мы с Марджори преодолели ночью. У нас было просторное купе с удобными полками для сна, но мне все равно снились странные сны. В самом ярком из них я умела летать. Парила над огромными полями сиреневого индейского табака, повторяя раз за разом «лобелия инфлата», и боялась, что не успею на экзамен по ботанике. Я взмывала над невероятно высокими соснами, которые чуть царапали мои обнаженные груди и живот нежным эхом прикосновения. Чтобы взлететь, достаточно было встать на цыпочки, раскинуть руки и, согнув колени, подпрыгнуть вверх. Один маленький прыжок, и я свободна. Теплый воздух плескался вокруг меня, словно успокаивающая вода в ванной.

Утром я проснулась в растерянности и так и не избавилась от этого чувства.

Из-за трехчасовой задержки где-то в Нью-Джерси, к тому времени, когда поезд прогрохотал через тоннель под рекой Гудзон и остановился на вокзале Пенн, до свадьбы оставался всего час, и мы уже опоздали на встречу со Скоттом и священником.

Мы вышли на огромную платформу, залитую солнечным светом, сочащимся сквозь стеклянную крышу, и замерли в немом восхищении. Мимо нас струился поток пассажиров. Меня завораживали стальные подпорки, поднимающиеся вверх, вверх и вверх — к стеклянным панелям и ослепительно-голубому небу за ними. Стеклянный потолок, от которого нас отделяло, должно быть, больше сотни футов, был аккуратно разделен красивыми стальными арками на прямоугольные панели. В Монтгомери есть несколько внушительных зданий, но они даже близко не могли сравниться с этим.

Все еще глядя вверх, я потянула Марджори за рукав.

— Тебе за завтраком не попадался пузырек с надписью «Выпей меня»?

— Я не заметила никаких пузырьков… А, ты хочешь сказать, как в «Алисе в Стране чудес»?

— Мм, — невнятно ответила я, оглядываясь. — Спорим, где-то здесь есть белый кролик?

— Похоже на гигантскую теплицу.

— Похоже на небесный автопарк. Такое место могли построить только ангелы, тебе не кажется?

Вслед за последними из наших попутчиков мы поднялись по лестнице в зал, где пространство разворачивалось — распахивалось, будто взрываясь, — в самый большой атриум, какой я когда-либо видела или могла вообразить. Повсюду металл, стекло, арки… Потолок, казавшийся бесконечным, мог бы укрыть под собой целый городок. От великолепия кружилась голова.

— Все механизмы в моей голове вращаются с дикой скоростью и разлетаются на пружинки, — призналась я.

Марджори только кивнула. Мгновение спустя она взяла себя в руки и сказала:

— Нужно было позволить Тутси и Ньюману, чтобы встретили нас.

Мне тоже было не по себе, но я знала: худший способ усугубить ситуацию — это поддаться на беспокойство Тутси.

— Скотт говорит, взять такси довольно просто. Сюда приезжает столько туристов, что таксисты дни напролет стоят здесь в очереди.

— Это просто только когда не чувствуешь себя Алисой в Стране чудес. Одно это здание могло бы быть целым городом.

Марджори подошла к шикарно одетой женщине и спросила, как быстрее пройти на стоянку такси.

— Через главный зал ожидания, — ответила та, бросая взгляд на огромные часы за спиной у Марджори. — Вы увидите выходы — там есть таблички — и снаружи будет очередь на такси. Вы, наверное, здесь впервые?

— Да. Моя сестра венчается в соборе Святого Патрика в полдень.

Брови женщины взлетели едва ли не до линии волос, и я подумала, может ли она как-то понять, что я не католичка.

— Мой жених уладил все со священником, — подала я голос.

Она озадаченно посмотрела на меня и затем обратилась к Марджори:

— Что ж, поверните налево или направо. Как только окажетесь в главном зале — не тратьте полдня, чтобы пробиться на Седьмую. И я бы на вашем месте поступила так: назовите таксисту адрес с самым скучающим видом, будто вы уже с полсотни раз это делали. Если он решит, что вы приезжие, — не отпустит, пока не объедет весь город.

Мы последовали ее совету: вышли из атриума и прошли по коридору в главный зал ожидания. Даже размер коридора не укладывался в голове — тридцать футов в ширину и пятьдесят в высоту, сплошные каменные своды и ответвления других коридоров. Мы словно оказались во сне, еще более странном, чем те, что снились мне этой ночью. Я была Алисой или Джеком, который, устав карабкаться по бобовым стеблям, на этот раз решил путешествовать поездом. Это чувство только усилилось, когда мы оказались на лестнице, спускающейся к залу ожидания.

Просторный, залитый солнцем зал был покрыт куполом — я и предположить не могла, насколько высоки потолки — и сложен из огромных блоков розового камня, такого же, что и в нижних стенах атриума. Он был никак не меньше футбольного поля. Прямо сквозь него проходил ряд фонарей, которые казались до смешного маленькими в этом гигантском пространстве. В дальнем конце зала виднелись огромные полукруглые окна из квадратных стеклянных панелей. Во все четыре стороны поднимались лестницы.

— Даже в самых безумных фантазиях… — начала я.

— Уже двенадцатый час, — перебила меня Марджори. — Нам нельзя задерживаться. Налево или направо?

— Как ты можешь быть такой практичной?

— У тебя важное событие!

— Скотт поймет, если мы опоздаем по такой причине. В конце концов, все это — часть предложения, которым он выманил меня из Монтгомери.

Мы вошли в зал и уже направлялись к лестнице, ведущей к выходу, когда я снова остановилась.

Я запрокинула голову, чтобы увидеть потолок с этой точки. Кто вырезал все эти шестиугольники, концентрически сходящиеся к центру, которые покрывали весь потолок? Кому хватило таланта вытесать эти гигантские колонны? Как он это сделал? Где мастера нашли достаточно рабочего места, чтобы выбить коринфские завитки и листья, украшающие капители колонн?

Если бы Марджори не взяла меня за руку и не сказала: «У тебя свадьба всего через час, не забыла?» — я бы, возможно, легла прямо на пол, чтобы сполна насладиться зрелищем.

О, а что ждало нас снаружи! Здания, люди, шум моторов, свист и голоса, суета автомобилей, проносящихся мимо нас! Я бросила взгляд на сестру, она казалась напуганной.

— Возможно, я никогда отсюда не уеду, — рассмеялась я.

На пути к кварталу, где находился собор Святого Патрика, я пожирала глазами каждое высокое здание и каждую соблазнительную витрину. А когда показался сам собор, у меня захватило дух от его замысловатых витражей — изысканных произведений искусства.

Но когда перед нами оказались двери и шпили, мои глаза наполнились слезами. Я никогда не видела здания настолько изысканного и безмятежного одновременно. Этот образ — сложная архитектура, изящные, резные башни с замысловатыми узорами, возвышающиеся над улицей, состоящие из шпилей поменьше, на каждом из которых был крест… Я просто не могла нормально вдохнуть.

Сама мысль о том, чтобы выйти замуж в этом соборе, казалась ошеломляющей, но в то же время логичной, ведь и наш союз был необыкновенным. Скотт не обычный жених. Но как же ему удалось организовать такое?

Тротуар заполонили туристы, прогуливающиеся вокруг собора.

— Интересно, — произнесла Марджори, — здесь всегда так или это потому что завтра Пасха?

Я заметила Скотта на вершине широких ступеней — он ждал в компании Тутси, Ньюмана и двух незнакомых мужчин — и выскочила из машины еще до того, как Марджори открыла сумочку, чтобы достать деньги. Скотт сбежал вниз на тротуар и сгреб меня в объятия.

— Моя дорогая девочка, невеста моя! У нас получилось, мы прорвались! Ты можешь в это поверить? Что ты думаешь?

— Это чудесно! — Я отстранилась и улыбнулась ему. Его глаза стали совсем зелеными и искрились радостью и гордостью. — Ты только посмотри на себя. Мой муж — писатель.

Он расцвел.

— Мне сказали, продано уже почти десять тысяч. И рецензии пока что чертовски хорошие. Некоторые критики даже называют мою работу гениальной. Они ставят меня в один ряд с Байроном и Киплингом! — Его голос чуть сорвался: — Здесь, сейчас, с тобой я на вершине мира.

— Я так счастлива за тебя, милый.

— Это все благодаря тебе. — Он расцеловал мои руки. — Потому что я должен был получить тебя.

Марджори присоединилась к нам, и все остальные тоже спустились на тротуар.

— Святой отец, — обратился Скотт к священнику, — хочу представить вам мисс Зельду Сейр и ее сестру Марджори Бринсон. Дамы, это отец Мартин. Сегодня он окажет нам эту честь.

— Я в восхищении, дамы.

— Рада познакомиться.

Я прищурилась, чтобы лучше рассмотреть портик со сводчатой крышей, увенчанный двумя каменными шпилями, расположенными друг за другом. Всюду, куда дотягивался взор, шпили устремлялись прямо в небеса. Наверное, такой и была задумка.

— Это самая удивительная церковь, какую я когда-либо видела, — призналась я, все еще не опуская глаз. — Сколько же на ней крестов, как вы думаете? — Я снова посмотрела на священника и улыбнулась. — Она потрясающая. Я ощутила внезапное желание перейти в католичество.

— Полагаю, это можно организовать.

— Нам сказали, — подал голос Ньюман, — что высота самого высокого шпиля — триста тридцать футов.

— Практически дверь в небеса, — пошутила Тутси, обнимая меня. — Ты просто светишься, сестричка.

На мне был костюм цвета вечернего неба, к которому я приколола белую орхидею, заказанную Скоттом у флориста в Монтгомери. Мне сказали, что она продержится ночь. И она продержалась. Моя шляпа была сшита из той же ткани, что и костюм, и украшена серой кожаной лентой с серебряной пряжкой. Я надела туфли в тон и чувствовала себя, как я сказала Элеанор, когда примеряла костюм, «настоящей леди — и это самый лучший образ, который мне доводилось примерять в своей жизни».

Скотт обернулся к мужчине, стоящему рядом с ним.

— А этот парень — Ладлоу Фаулер.

Ладлоу кивнул Марджори и взял меня за руку.

— Знаете, Фитц только о вас и толкует. Слава Богу, вы наконец-то здесь. Может, теперь он прекратит докучать нам и вместо этого прожужжит вам все уши про ребят из Принстона.

— Можно подумать, на вашу шайку стоит тратить дыхание, — усмехнулся Скотт.

— Теперь нужно дождаться только Тильду с Джоном, — объявила Тутси. — Со всеми этими приготовлениями в последнюю минуту остается только надеяться, что она не перепутает дни и придет сегодня, а не в понедельник.

Скотт посмотрел на часы.

— Нужно было отправить за ними машину. — Он повернулся ко мне. Сейчас он чем-то напоминал жеребца на скачках, ждущего, когда прозвучит сигнал к старту. — Магазин «Скрибнерс» всего в двух кварталах отсюда. Жду не дождусь, когда я покажу тебе книгу. Если хочешь, можем отправиться туда сразу после церемонии.

— Да, конечно, мне не терпится ее увидеть.

— Вы двое! — воскликнула Тутси. — У вас сегодня свадьба!

— Сегодня у нас все, — отозвалась я.

До полудня оставалось десять минут.

— Нужно заходить внутрь и занимать места, — сказал Скотт.

— Я останусь на посту и буду высматривать их, — предложил Ньюман.

— Тогда если они опоздают, — возразила Тутси, — ты тоже все пропустишь. Глупости. Пойдем.

Отец Мартин провел нас сквозь высокие деревянные двери. Внутри собор оказался необъятным и таким прекрасным в своей архитектуре и отделке, что я не знала, куда и смотреть.

Длинная ровная полоса мрамора цвета ванили плавно вела нас вперед к величественному алтарю. От вершин стофутовых колонн изящными каменными лепестками расходились светлые полукружья арок. Между колоннами тянулись бесконечные ровные ряды скамей из полированного дерева. Почти все они были переполнены.

— Все эти люди… Они ведь собрались не на наше венчание? — прошептала я.

— Нет, — ответил Скотт. — Мы будем венчаться в ризнице, ведь ты не католичка. А здесь скоро начнется полуденная месса.

Сходящиеся под прямыми углами потолочные своды напомнили мне череду цветов пуансеттии. Под потолком узкие стены были прорезаны витражами с изображениями библейских сюжетов. Под ними по обе стороны зала, если этот простор можно было назвать залом, тянулись еще большие витражи, ярко сияющие в лучах полуденного солнца. С колонн и из углов на прихожан взирали статуи, должно быть, великих римлян. Их классические скучающие позы будто говорили, что они выше всего того, что впечатляет смертных, и что-то стоящее можно увидеть лишь на небесах.

Каждая поверхность, будь то каменные стены или потолок, деревянный балкон или скамьи, воплощала художественный образ. В религии ли дело — выражении, скажем, триумфа Господа? Или просто такое католичество в Нью-Йорке? А может, во всех величайших городах мира есть такие соборы…

Впервые в жизни края моего сознания коснулась безграничность нашего мира, во всех уголках которого в любое мгновение можно было найти и унылые заурядные жизни, и яркие, как моя собственная. Кто знает, сколько в мире вокзалов Пенсильвания и соборов Святого Патрика. Если Нью-Йорк подарил мне эти сокровища в первый же час после моего приезда, что ждет меня дальше? Какую музыку я открою для себя? Какие танцы? Какие книги? Какие пьесы? Этот город и, должно быть, весь мир были переполнены красотой и искусством, о каких я и помыслить не могла. И вот я стою в их восхитительном воплощении, собираясь выйти замуж за мужчину, который только что добавил к этому собранию свое собственное произведение.

В центре зала я остановилась и медленно повернулась на месте, чтобы впитать в себя окружающую красоту.

— Жаль, мама этого не видит, — вздохнула Марджори.

— Наши родители говорят, что они слишком стары для таких дальних путешествий, — объяснила Тутси отцу Мартину. — Уверена, родители Скотта тоже хотели бы сейчас быть с нами.

— Несомненно, — согласился священник.

— Здесь можно уместить целый аэроплан! — воскликнула я.

— Действительно, — ответил отец Мартин. — Мы рассматривали такую возможность — сдать помещение правительству, если понадобятся средства на ремонт.

— Но сегодня здесь аншлаг, — заметил Скотт.

Тутси кивнула.

— Полагаю, они прознали, что сегодня здесь женится мистер Ф. Скотт Фицджеральд, — подмигнула она.

Я ущипнула ее за руку.

Ризница оказалась небольшим, но роскошным помещением, отделанным резным деревом и хрусталем. Здесь дышалось легче, здесь я могла снова полностью отдаться мыслям о том, зачем мы все собрались в этот день. Мыслям о Скотте. В своем темно-сером костюме (я никогда не видела на Скотте так ладно скроенного костюма!) он казался невероятно красивым и утонченным. Он был тем, кем когда-то собирался стать, и я сказала себе, что никогда больше не усомнюсь в нем.

— Уже почти пора, — священник жестом пригласил нас встать.

Я взглянула на Тутси и спросила:

— Тильда не появилась?

Тутси покачала головой.

— У отца Мартина весь день расписан. Давайте начинать, — предложил Скотт.

— Но она так расстроится, что все пропустила, — возразила Марджори.

— Мы рискуем прождать весь день. — Скотт посмотрел на меня, и я кивнула. — Начинайте, святой отец. Мы готовы.

С Тутси возле меня и Ладлоу Фаулером возле Скотта мы выслушали все слова священника, которые нужно произнести, чтобы церковь и государство признали наш брак законным. Речь священника лилась, не оставляя на мне следов. Я не отводила взгляда от глаз Скотта. В них я видела счастье, гордость, надежду и любовь, которых мы оба так жаждали с той самой июльской ночи два года назад.

— Давай. — Тутси толкнула меня локтем.

— А-а… да. Да, я согласна.

Под аплодисменты нашей маленькой публики мы обменялись простыми кольцами и сладкими поцелуями. Дверь распахнулась, и молодой человек пропустил в комнатку Тильду и Джона.

— Ты все пропустила, — сказала я, подходя к сестре, чье свободное платье и просторное пальто хорошо скрывали беременность. Хотя, конечно, сам факт, что она выбрала эту одежду, был весьма красноречив.

Я положила руку ей на живот и спросила малыша:

— Это ты их задержал?

— Это все поезд. — Тильда накрыла своей ладонью мою. — По счастью, качка только убаюкивает малыша. Он вырастет настоящим акробатом.

Джон сжал мое плечо:

— Так он сделал тебя честной женщиной?

— Да, представляешь? — воскликнула я.

К нам подошел Скотт.

— Все говорили, что этому не бывать, но посмотри, я счастливая замужняя женщина, — смеялась я.

— У которой назначена встреча у «Скрибнерс», — прошептал Скотт мне на ухо. — А затем и в «Билтморе».

— Ай-ай-ай, — прошептала я.

Тильда огляделась по сторонам:

— Церемония получилась чудесной?

— Все прошло очень быстро. Слушай. — Я заговорила басом, изображая священника: — Мы собрались здесь в этот прекрасный день перед лицом Божьим, чтобы удостовериться, что эти чокнутые ребята не отправятся к дьяволу… — Тут я поцеловала Скотта так же, как только что сделала в завершение церемонии. — Что Бог соединяет, в то шайке сестер не вмешаться. И, — добавила я обычным голосом, — теперь нам пора бежать.

— Как, детка, ты просто уходишь, и все? — воскликнула Марджори.

— Я бы хотел посмотреть на книгу, — сказал Ньюман.

— Тогда купи себе экземпляр, — откликнулась Тутси. — Только потом. Пусть это будет их собственным приключением. К тому же нам нужно покормить бедняжку Тильду — наверняка она умирает от голода.

— Спасибо. — Я обняла Тутси.

Тильда заметно приуныла:

— Было бы здорово, если бы вы пообедали вместе с нами. Тутси, почему ты не помогла им что-нибудь организовать?

— Они не хотели устраивать шумиху.

— Мы навестим вас после медового месяца, — сказал Скотт.

Я кивнула.

— Ну, нам пора. Наобщайтесь хорошенько. Марджори, забери один экземпляр книги домой, для судьи, хорошо? Я всем вам напишу. До встречи!

Мы со Скоттом дошли до магазина «Скрибнерс» рука об руку. Я так загляделась на город вокруг, что даже не заметила, что мы на месте, пока Скотт не притянул меня за руку к витрине магазина.

— Вот она.

Все книги в витрине стояли по одному экземпляру. Однако книги Скотта были сложены в целую пирамиду, которая занимала почти все место. Табличка перед пирамидой гласила:

«В свои двадцать три года мистер Ф. Скотт Фицджеральд стал самым молодым писателем, чей роман опубликован издательством «Скрибнерс»».

— Это правда? — спросила я.

Скотт кивнул.

— Это книга моего мужа! — проорала я, указывая на витрину. Случайный прохожий улыбнулся.

Я повернулась к Скотту и сказала, теперь уже только ему:

— А это мой муж.

Глава 10

В отеле «Билтмор», на пути к нашему номеру, я не удержалась и провела рукой по всей длине отполированных медных перил, по каждому позолоченному столику, каждой вышитой спинке стула. Я была в восторге от медных пуговиц на форме лифтера. Я была в восторге от лифта. После легкого обеда в роскошной столовой меня привели в восторг три бутылки контрабандного шампанского, ожидающие нас в нашем люксе — их прислали друзья Скотта по Принстону, с которыми мне предстояло познакомиться во вторник вечером.

Сполна навосторгавшись шампанским (и его пузырьками, и его ароматом), я отдала должное широкой кровати, на которой можно было заниматься любовью, ложась как угодно и двигаясь в любом направлении. Все это было намного грандиозней, чем жизнь, которую рисовал мне Скотт. Я предвидела много хорошего, но это выходило за всякие пределы.

— Мы богаты? — спросила я.

— Мы неудержимы.

В воскресенье мы спали допоздна, потом нежились в постели. Заказали на завтрак кексы, фрукты и сливки в номер, днем вместе поплескались в мраморной ванне, а вечер провели на Бродвее. Первым делом поужинали в крошечной закусочной на Сорок третьей улице, затем, как Скотт и обещал, отправились на «Безумства» Зигфельда в театре Нового Амстердама. К тому времени, когда мы заняли места и занавес уже поднялся, открывая удивительные декорации, еще более удивительных артистов и самые удивительные шикарные, расшитые бисером, пайетками и перьями, сияющие, сверкающие костюмы девушек Зигфельда, я могла только потрясенно смотреть, улыбаться и дивиться собственной безумной удаче, которая столкнула нас со Скоттом и привела в конце концов сюда.

В понедельник мы запаслись холодной курицей и устроили пикник в Центральном парке. Статуи, изысканные мостики, выложенные цветной плиткой тоннели — все это оказалось для меня неожиданностью.

— У них даже парки такие? — без устали спрашивала я, пока мы прогуливались по дорожкам, по мосткам и вдоль прудов.

Эта фраза превратилась в нашу собственную шутливую присказку. Мы поели на залитых солнцем ступенях террасы Бетесда рядом с «Водяным ангелом», дружелюбной статуей-фонтаном в центре широкого мелководного пруда. У ног ангела расположились четыре херувима, которые, по словам Скотта, олицетворяли Здоровье, Мир, Умеренность и Чистоту. Я рассмеялась.

— Первые два едва ли имеют значение, если нужно соблюдать последние.

— Умница девочка! — ухмыльнулся Скотт.

Во вторник я впервые по-настоящему осознала, что значит быть женой Ф. Скотта Фицджеральда.

Мы едва успели одеться, как в дверь номера постучали. Когда в субботу Скотт упомянул, что в понедельник на час назначено его первое интервью с журналом, выбранное время показалось мне вполне разумным. Тогда мы еще не понимали, что каждую ночь засыпать будем только к рассвету. Соблазн нью-йоркских развлечений оказался непреодолим. Если бы можно было выжить без сна вообще, мы бы с радостью отказались от него.

— Я могу предстать на людях? — спросил Скотт.

Стук в дверь повторился.

— Иду! — крикнул он.

Я поправила ему галстук и поцеловала Скотта.

— Не переживай.

— И не думал. Он выпускник Принстона.

Скотт открыл дверь, за которой оказался Джим Эллис, лысеющий мужчина лет тридцати, с мягким круглым лицом и собачьими глазами. Коричневый пиджак был тесен ему в плечах и на талии, рукава задирались, открывая потертые манжеты. Складывалось впечатление, что костюм сел после стирки, или его владелец располнел, или, быть может, он просто одолжил его в последний момент у соседа или коллеги. Эллис писал заметки для журнала, о котором я никогда не слышала. Какой-то новый таблоид, как объяснил мне Скотт.

Эллис пожал Скопу руку:

— Спасибо, что согласился поговорить со мной. Нашим читателям не терпится узнать реального человека, сотворившего чудо, отражаемое на страницах книги.

— Буду рад.

Скоп провел его в гостиную и кивнул на стул слева от меня, на который послушно опустился наш гость. Я улыбнулась ему, карьера Скопа зависела от него не меньше, чем от самого Чарлза Скрибнера.

— Джим Эллис, хочу представить тебе мою очаровательную вот уже три дня как жену, Зельду Фицджеральд.

«Зельда Фицджеральд! Как странно это звучало для моих ушей!»

Я положила ногу на ногу, обнажив колено, и наклонившись, протянула ему руку.

— Рад знакомству. — Эллис вспыхнул и быстро, смущенно сжал мою ладонь, прежде чем снова обернуться к Скотту. — Поздравляю с женитьбой.

Я знала таких людей, как Эллис. По моему опыту все мужчины делились на два типа. Первые хоть невзрачны или бедны, всегда были готовы хотя бы попытать удачи с симпатичной девушкой. Вторые всегда смотрели на первых с завистью. Эллис принадлежал ко второму типу. Он, вероятно, не был женат, а если был, то, по моему недоброму предположению, на девушке еще более неуверенной в себе, чем он сам. Подобные пары населяют мир целой расой невыразительных, скучных людей, которых на вечеринку приглашают только из жалости, желая на время вырвать их из повседневного уныния.

Пока Скоп устраивался в кресле, Эллис вытащил блокнот и раскрыл его на странице, уже испещренной заметками. Он показал на книгу «По ту сторону рая», лежащую на столе между ним и Скопом.

— Должен сказать, я читал твой роман и полностью согласен с «Таймс»: «Эта книга описывает повседневную жизнь так называемых «универсиантов» настолько блестяще, насколько это вообще возможно в этом жанре». Я готов подписаться под каждым словом.

Скотт благодарно кивнул.

— Меня всегда особенно интересовала университетская жизнь моих однокашников.

— Хотел бы я, чтобы моя университетская жизнь больше походила на ту, которую слухи приписывают тебе.

— Не могу в это поверить! Уверена, вы просто были разумным парнем, — встряла я.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Теперь покраснели и его уши.

Он снова обратился к Скотту:

— Как, наверное, пьянит это ощущение — получить печать одобрения от «Таймс», когда тебе всего двадцать три, и это твоя первая книга… — Эллис с нескрываемой завистью покачал головой.

— Впечатляет, правда? — прокомментировала я.

— О, спасибо, дорогая.

Затем Эллис спросил его, насколько судьба главного героя, Эмори Блейна, отражает жизнь самого Скотта.

— В какой-то степени, — ответил Скотт. — Я создал для этого персонажа альтернативный вариант моей собственной жизни.

— То есть Блейн — это альтер-эго?

— Довольно наивное альтер-эго, да.

— Ну конечно, это логично. Ты бы не смог так мудро подметить некоторые моменты, если бы сам был им.

Скотт просиял.

— Теперь, — продолжил Эллис, — давайте перейдем к женщинам в романе…

— Это роман о девушках-эмансипе. Тебе знаком этот термин? Так называют независимых девушек современных нравов. Это история о феминистках для философов.

Эллис кивнул и сделал пометку в блокноте.

— А та эгоистичная девушка, которая разбила ему сердце, — Розалинда. Она… — Он снова бросил на меня взгляд.

— Какое-то сходство есть, это правда, — вмешалась я. — Но как видите, я все-таки вышла замуж за моего Эмори.

— Но только после того, — добавил Скотт, — как ее Эмори доказал, что его перспективы куда блистательней, чем у нашего бедного героя. — Он ткнул пальцем в книгу. — Зельда привыкла к другому уровню жизни, уровню, который я смог обеспечить ей только сейчас. Она не хотела выходить за меня, пока я не доказал, что могу построить свою жизнь, и не обзавелся долларом-другим на счету.

— Вообще-то, все было не совсем… — забормотала я.

— Дорогая, — перебил Скотт, раскрывая портсигар и снова захлопывая его, — не могу поверить, но у меня закончилось курево. Можешь заказать мне еще, пока я закончу с мистером Эллисом?

— Прости?.. — переспросила я, сбитая с толку его вмешательством.

— Сигареты. Тебе что-нибудь заказать, Эллис?

— Если у них есть сэндвичи с ветчиной… Я не успел пообедать.

— Конечно, — ответила я. — Но я только хотела пояснить, что не…

— Никто не будет думать о тебе хуже из-за того, что ты заставила меня подождать, дорогая. Женщины должны быть практичными.

Я встала и тоном, подходящим моему предполагаемому персонажу, прохладно осведомилась:

— Может быть, мне просто сходить и самой найти коридорного?

Оба мужчины промолчали, но, пересекая комнату, я чувствовала на себе их взгляды. Открывая дверь, я услышала, как Скотт говорит:

— Девушки-эмансипе… Они как скаковые лошади.

Я с грохотом захлопнула за собой дверь.

«Пошли они к черту! — подумала я. — Пусть ищут себе другую собачку, чтобы приносить добычу».

Когда я вернулась через полтора часа, Эллиса уже не было, а Скотт сидел на полу, окруженный десятком газетных вырезок. На столе неподалеку лежал раскрытый почти полный портсигар.

— Ты сказал, у тебя закончились сигареты!

Он встал и подошел ко мне.

— Это была уловка, чтобы ты перестала пытаться исправить мою историю. Я не хотел, чтобы ты потушила интерес Эллиса. Ты видела, как он на тебя смотрел? Для него ты и есть Розалинда. Если в будущем кто-то заговорит о твоем сходстве с ней, не придирайся к мелочам, играй свою роль. Будь Розалиндой! Они на это надеются.

Я взяла сигарету, прикурила у него, затянулась и медленно выдохнула.

— Но я же не она! Для начала, она не южанка ни на йоту. Она — часть нью-йоркского общества, а я уж точно нет.

— Художественное допущение. — Он отмахнулся.

— И она жеманная гордячка, скажешь, нет?

— Почему? Потому что не пошла наперекор желаниям семьи и предпочла Эмори богатого человека? Она практичная. Можно сказать, расчетливая. Это не обязательно недостатки. Все зависит от ситуации и оттого, как воплощаются эти качества.

— Ты хочешь, чтобы люди считали меня такой? Эгоистичной? Расчетливой?

— Любой, кто знаком с настоящей тобой, знает, что ты добра, щедра и умна. Самая популярная девчонка в высшей школе Сидни Ланьера — это несомненно. А какая разница, кем тебя считают газеты и журналы? Или меня, если уж на то пошло? Это же реклама. Дай публике то, что она хочет, и люди раскошелятся.

— И при этом будут верить, что заполучили от нас сентиментальное признание. Я-то думала, ты хотел, чтобы твою книгу судили не по обложке.

— И именно так ее судили большинство тех, чье мнение имеет значение. Сама посмотри, — он кивнул на газетные вырезки. — Это самые свежие рецензии — за эти выходные. Мне прислал их агент. И они отличные. — Его голос сорвался. Скотт прочистил горло и продолжил; — Макс Перкинс всегда смотрел в будущее, и он с честью выдержал испытание.

— Это ты с честью его выдержал, — возразила я, смягчившись. — Ты всегда знал, о чем говоришь. Это умная, смешная и мудрая книга, Скотт, и ты заслужил все, что получил.

— Мы заслужили. Многие диалоги я взял прямо из твоего дневника.

— Ты вложил мои слова в уста персонажа, на которого я никогда не буду походить. Это добавляет пикантности. Какой-то волшебный фокус, правда? Но это сработало, спору нет.

— Сработало и привело нас сюда.

Я подошла к окну.

— Никогда бы не подумала. Даже представить такого не могла. — Я снова повернулась к нему. — А ты потрясающий.

Он пожал плечами, отмахиваясь от комплимента, но по улыбке было ясно, что ему приятно.

— Теперь весь вопрос в продажах. Популярность означает, что мы можем продолжать пить шампанское, — он с хлопком открыл бутылку, — и носить бриллиантовые часы, и, — он постучал пальцем по конверту на столе, — ходить по вечеринкам вроде сборища у Джорджа Джин Натана в следующую пятницу.

— Очередной юный наследник из Принстона?

— Боже упаси. Он — одна из самых видных фигур в городе, редактор «Сливок общества», к тому же писатель и театральный критик высшей пробы. Он знаком со всеми. Со всеми. И он хочет, чтобы мы были у него на вечеринке.

Я вспомнила «Сливки общества», первый из крупных журналов, в котором опубликовали рассказы Скотта. Тогда я не понимала, какое огромное значение имела эта сделка: ведь публикация рассказа не дала Скотту нужного толчка, когда он все силы бросал на публикацию романа и поиски новой работы. Но это первое легкое дуновение превратилось в ураган, который теперь принес ему все. Рецензии в газетах по всей стране. Книги, разлетающиеся с прилавков в мгновение ока. Новые рассказы, опубликованные в новых изданиях. Стабильный доход. Свадьбу в соборе Святого Патрика. Роскошный номер в «Билтморе». Репортеры, жаждущие получить интервью…

— Натан хочет, чтобы ты был у него, — возразила я.

— В приглашении сказано — мистер и миссис Скотт Фицджеральд. И, сдается мне, по такому случаю тебе необходимо новое платье.

— Хочешь сказать, твоей Розалинде нужно новое платье. — Я ступила на диван, перешагнула на него, снова забралась. Раскинув руки, чтобы не потерять равновесие, аккуратно прошлась по спинке. — В Монтгомери было проще. Мне нужно было просто оставаться собой.

— Но ведь ты оставалась собой, играя разных персонажей на сцене, правда?

Я спрыгнула на подушку.

— Наверное, ты прав. Так что…

— Так что если мы воплотим в жизнь мой план, то будем просто играть свои роли. Так же, как на «Безумном балу» в этом году. — Скотт протянул мне бокал шампанского. — Только на этот раз роли мы напишем сами.

Глава 11

Вечером мы ужинали в «Каскаде» на последнем этаже «Билтмора». Хотя крышу не открывали, потому что на улице было слишком холодно, мы сошлись во мнении, что от одной этой возможности захватывало дух. Здание было настоящим чудом. Все в Нью-Йорке было чудом, включая Скотта, ведь он ухаживал за мной, как за принцессой, в которую я когда-то играла. Утром фрукты со взбитыми сливками в номер. Днем — поход по магазинам и парикмахерский салон. Ужин на верхнем этаже роскошного отеля. После — танцы под музыку в исполнении первоклассного оркестра. И шампанское. Реки шампанского. Накануне вечером я сказала Скотту:

— Спорим, мы скоро и писать будем с пузырьками.

Мы занимались любовью при каждой возможности.

Быстро и яростно между мероприятиями, лениво, когда времени было полно. Вечером чистили зубы, склонившись над одной раковиной. Мы говорили друг с другом из туалета. Брак нам очень подходил, несомненно.

Пока официант убирал наши тарелки, Скотт рассказал, что интервью с Эллисом подало ему новую идею и он хочет обсудить ее с издателем.

— Я хочу написать вымышленное интервью, которое можно будет поместить в «Таймс» или «Трибюн». Тогда нам не придется ждать, пока газеты решат, чтобы это сделал кто-нибудь другой.

— Вымышленное интервью? Значит, новая порция альтер-эгоизма.

— Что-то вроде того. Я еще не продумал его… но есть несколько мыслей.

Я почти видела, как эти мысли роятся у него в голове, и со смехом наблюдала, как он вытащил записную книжку и сделал несколько быстрых заметок.

— У меня тоже есть некоторые мысли, — заговорщицки произнесла я, и тут пришлось прерваться, потому что принесли крем-брюле.

Скотт посмотрел на меня и, поняв намек, ухмыльнулся.

— Мы отменная парочка, верно? — спросил он официанта.

— Истинно так, сэр. Вообще-то, пара за одним из столов только что спрашивала, не знаменитости ли вы с афиши на Бродвее.

— Которая пара?

— Вон те, в очках, — официант кивнул на мужчину и женщину средних лет за несколько столиков от нас.

Скотт встал и под нашими с официантом взглядами направился прямо к ним. Он склонился и начал оживленно что-то говорить. Они засмеялись, он засмеялся и вытащил ручку из нагрудного кармана. Снимая колпачок, Скотт, должно быть, сказал что-то, что заставило их посмотреть на меня с одобрительными улыбками. Я любезно помахала им, будто такое со мной случалось постоянно.

Скотт взял салфетку прямо с колен женщины, разложил на столе и что-то написал. Закончив, отвесил поклон мужчине, поцеловал женщине руку и вернулся за наш стол.

— Они надеялись, что мы актеры, — сообщил он, — но согласились и на автограф блестящего молодого автора возмутительного нового романа, о котором столько и разговоров кругом.

Официант быстро оглянулся.

— Вы не возражаете? — Он положил салфетку Скотта на стол. — И напомните, как называется ваша книга?

На следующее утро у Скотта была назначена встреча в «Скрибнерс» с издателем Максвеллом Перкинсом и пареньком, который отвечал у них за рекламу. Предоставленная сама себе, я решила наконец-то заняться письмами. Я так и не написала двум Сарам, Ливи и моим родителям. Нужно было узнать, вернулась ли Таллу в Нью-Йорк или все еще работает в Лондоне, где путь к славе, как ей казалось, менее тернист.

В Нью-Йорке каждый — знаменитость, — писала она мне несколько недель назад. — Все красавцы. Но Англия изголодалась по привлекательным девушкам. Надеюсь, скоро увидимся, а пока поищи Джин. Ее нетрудно найти — просто иди по следу из мужских тел.

Скотт вернулся с пакетом сэндвичей. Походка у него была уверенная и пружинящая.

— Все прошло хорошо?

— Они считают, что у меня не все дома, но готовы подыгрывать. Что думаешь? — Он вытащил из кармана сложенную страницу и развернул ее. — Моего интервьюера зовут Карлтон Р. Дэвис. Я приглашу его сюда, потому что маюсь бездельем. Кругом беспорядок — тут я не совру. — Он оглядел бардак в номере. Жизнь на чемоданах не способствовала аккуратности. — И я не могу найти свою шляпу, и этот галстук, — он похлопал по галстуку на груди, синему в белую точку, — и сигареты, и все такое, но предлагаю ему задавать свои вопросы. Мы разделываемся с обычными «Сколько времени у вас ушло на эту книгу?», и я растолковываю некоторые моменты…

— Ты растолковываешь?

Он усмехнулся.

— Думаешь, ты так хорошо меня знаешь, а? — Он поцеловал меня и продолжил читать свои заметки. — Он спрашивает, что я планирую дальше.

— А правда, что ты планируешь?

Он взглянул на меня поверх листка.

— Полагаю, ты говоришь о моих литературных планах.

— Нет, это Карлтон Р. Дэвис хочет узнать про твои литературные планы.

— Да, да, верно. — Он снова посмотрел на листок. — И я пожимаю плечами. «Чтоб я знал. Размах, глубина и размер моих произведений в руках богов».

— Которые, несомненно, прямо сейчас читают «По ту сторону рая», чтобы проложить тебе правильный путь в будущем.

— Несомненно. И я продолжаю рассуждать, пока не произведу на нашего мистера Дэвиса достаточно сильное впечатление, чтобы он спросил, собираюсь ли я стать частью новой великой литературной традиции.

— И ты собираешься.

— Нет! Нет, как раз этого люди и ожидают от парня на моем месте. Но я не собираюсь. «Ничего подобного не существует, — говорю я. — Единственная настоящая традиция — это смерть прошлых традиций».

Эта мысль захватила его и он, замолчав, начал искать по карманам карандаш.

— Подожди. — Скотт положил лист на стол и набросал что-то. Затем зачитал: — «Мудрый литературный сын убивает своего отца». Что думаешь?

— Очень по-гречески, не находишь?

— Греция — колыбель литературы, моя дорогая девочка. Все писатели черпают из этого колодца — снова я смешиваю метафоры. — Он сел рядом со мной. — Дайте мне героя, и я расскажу вам трагедию.

Я начала отвечать, но Скотт перебил меня:

— Постой. Дайте мне героя… Дайте мне героя, и я расскажу вам… нет… я покажу вам…

Он потянулся за карандашом и нацарапал что-то на полях. Было так забавно наблюдать, как мой муж превращает мысли в слова на бумаге, будто пишет под диктовку тех самых богов, о которых говорил.

— Вот, кажется, нашел. «Покажите мне героя, и я напишу вам трагедию». Звучит неплохо. Пока не знаю, где я это использую, но фраза хорошая.

— А это не Шекспир сказал?

Скотт задумался на мгновение, потом пожал плечами:

— Как знать?

Глава 12

Мы устроили знакомство друзей Скотта с его женой в «Билтмор Палм Корт». Одеваться на эту встречу нужно было так же, как на любой вечер или бал у нас в Алабаме, но я беспокоилась. Без привычной влажности Монтгомери мои волосы не понимали, как им себя вести. Без привычных порядков Монтгомери я и сама не знала, как мне себя вести.

Все эти люди, кроме Ладлоу Фаулера, знали меня только со слов Скотта. Я привыкла, чтобы меня оценивали по моим реальным поступкам: я могла контролировать, что делаю и с кем, и когда решала действовать, была готова к любым последствиям. Но одному Богу известно, что Скотт наговорил обо мне после нашего расставания. Он мог рассказать кому угодно из друзей или всем сразу, что я капризная девчонка, которая дала ложную надежду, потом растоптала все его чаяния, затем снова окрутила и наконец заполучила его. У любого есть хотя бы одна знакомая пара, в которой бедняга-мужчина откровенно увяз и несчастен. Если принстонская компания видела меня такой, я должна была это исправить. И я не потерплю, чтобы они считали меня Розалиндой. Пусть незнакомцы думают что хотят, но эти парни были Скотту как братья.

Я буду с ними само обаяние, и буду мила со Скоттом, и позволю ему купаться в лучах заслуженной славы. Они сами увидят, несмотря на все прежние рассказы Скотта, что между нами царят искренняя любовь и взаимное уважение. Сара Хаардт будет мной гордиться.

Я выбрала темно-синее шифоновое платье, которое Скотт однажды заметил в витрине магазина. Он сказал, что все, что я привезла из дома, выглядит слишком провинциально по сравнению с нарядами нью-йоркских женщин. Да я и сама это замечала. Так что как ни странно было принимать от мужчины модные советы, если я собиралась стать женой известного автора — и пользоваться при этом дурной славой, мне нужно было выглядеть соответственно. Я распрощалась с повседневными хлопковыми рубашками и простыми юбками. Теперь я носила более тонкий хлопок — и шелк! Я оголяла ляжки. У меня были причудливые шляпки, кожаные перчатки и туфли четырех разных цветов.

Откровенно говоря, было ужасно приятно заходить в магазин и покупать веши, которые мне приглянулись. Не нужно было спорить с мамой о цвете, фасоне и длине, не нужно было выпрашивать и обсуждать, вписывается ли это в папин бюджет. Скотт отсчитывал десятидолларовые купюры и передавал их продавщице, убеждая меня купить что-нибудь еще, если захочется.

Теперь Скотт стоял за моим плечом перед зеркалом, пока я красила губы и надевала шляпку.

— Ты просто чудо! — сказал он.

Я улыбнулась его отражению. Новый полосатый галстук оттенял его глаза, заставляя их отливать серебром. Щеки все еще сияли розовым румянцем после нашей прогулки по Центральному парку. Он разделил волосы на пробор и гладко зачесал их назад — эта прическа делала его еще элегантней и уверенней.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась я.

— Сегодня вечером эти ребята будут обсуждать массу ерунды — скорее всего, это будет странная смесь футбола, поэзии, литературных журналов, издательского дела, бурбона, войны и девушек. Я хочу, чтобы ты знала: ты — моя дражайшая, любимая жена, центр моей вселенной.

— В таком случае, — я развернулась к нему лицом, — я не буду тебя бросать.

Поначалу их было слишком много, чтобы разобраться, кто есть кто. Тем первым вечером я не очень-то и пыталась. Достаточно было поприветствовать каждого из них в моей новой роли, а затем сидеть чувствовать себя антропологом, внедрившимся в неизученное племя.

Проще всего было запомнить Ладлоу Фаулера, потому что он был на нашей свадьбе.

— Миссис Фицджеральд. — Ладлоу взял меня за обе руки и поцеловал в щеку.

На нем был сшитый на заказ костюм, его тонкие светлые волосы были недавно подстрижены, и от него пахло старым богатым семейством и почему-то гардениями, как будто его мать все еще посылала ему пилированное французское мыло, а он все еще готов был им пользоваться. Прямолинейный и уверенный, какими часто бывают мужчины из богатых семей, Ладлоу напоминал мне некоторых обеспеченных парней из наших краев.

С пятеркой остальных, которых позже я узнаю как Банни, Биггза, Таунсенда, Алека и Бишопа, мне предстояло познакомиться получше. Разве что об Эдмунде Уилсоне по кличке Банни я уже была наслышана. Он чем-то смахивал на репортера Эллиса, но одежда на Банни сидела красивее, и сразу было видно, что Банни устроился куда лучше. Он, наверное, принадлежал к тому типу, которые верят, что им по праву положена любая девушка, какая только придется по душе. Хотя я уверена, что вкусы у него вполне определенные.

Мне вежливо задали несколько вопросов, хотя воспринимали меня явно как странное дополнение, которое Скотт неведомым образом приобрел вместе с новым статусом знаменитости. После этого мужчины быстро перешли к горячему обсуждению романа. Большинство из них уже прочитали книгу и успели раскритиковать или похвалить ее. Теперь они хотели знать, каково это — находиться под прицелом стольких глаз, быть новой сенсацией в мире литературы.

— Ты не похож на знаменитость, — сказал один из них.

— Если не считать того, что кажется, будто ты одолжил у Фаулера костюм, — добавил другой, высокий голубоглазый блондин с дружелюбной улыбкой.

— Вот что с человеком делает продажа прав на экранизацию, — отозвался Скотт. — Книга тут ни при чем.

— Но ведь из-за книги они обратили внимание на эту историю.

— Они обратили внимание на эту историю из-за Джорджа Натана, — подключилась я со смехом.

— Нет, — возразил Скотт, — эта история, «Голова и плечи», появилась в «Сатедей ивнинг пост», а не в «Сливках общества». Киношникам ее показал мой агент, Гарольд Обер.

— Мой агент! Боже. Он говорит как прирожденный аристократ.

— Я все равно считаю, что дело в Натане. Он в тебя влюблен, Фитц, — произнес брюнет, который казался еще совсем юношей.

Ладлоу Фаулер кивнул на меня:

— Но теперь можно не беспокоиться о мужественности нашего мальчика.

— А мы знаем еще каких-нибудь педерастов?

Темноволосый снова заговорил:

— Не так давно я повстречал парочку в Гринвиче. То есть они не были парой, но их было двое. Эдна Миллэй и Джуна Барнс.

— Лесбиянки — это не педерасты, — покачал головой Уилсон. — Господи, и ты еще называешь себя мастером пера?

— Натан не педераст, — возразил Скотт.

— Эдна Миллэй лесбиянка?

— Я видел ее с мужчиной.

— А я видел ее с женщиной, — сказал Ладлоу. — Проехали. Сколько рассказов у тебя купили Натан и Менкен, Фитц?

— Шесть. «Сатедей ивнинг пост» взяли еще четыре.

— И заплатили? — начал темноволосый.

— «Пост»? Четыреста за один, по четыреста пятьдесят еще за два, а за новые мой агент выбил из них по пять сотен.

На мгновение беседа прервалась, и все, кроме Банни и Ладлоу, ошарашенно уставились на Скотта.

— А «Сливки» платят…

— Тридцать, — ответил Банни сухо и уверенно. — Чего едва хватит на то, чтобы заплатить за ночь в этом номере. Но литературная репутация бесценна, да, Фитц?

Скотт провел ладонью по волосам и улыбнулся.

Разговор продолжался еще какое-то время. У некоторых с собой были фляги, которые начали показываться все чаще, это повлекло за собой обсуждение сухого закона, принятого в прошлом октябре, и место алкоголя в интеллигентном обществе. Нужен ли он мыслящему человеку? Мешает он или способствует литературному творчеству?

— Зельда, а вы что думаете? — Банни повернулся ко мне.

— Я верю, что алкоголь делает большинство мужчин лучшими танцорами, — сказала я, протянув руку за фляжкой.

Он со смехом дал мне ее.

— Боюсь, мне в этом даже алкоголь не поможет.

Скотт встретился со мной взглядом и благодарно улыбнулся. Что-то — вероятно, все — я сделала правильно.

Вскоре я поняла, что эта группа и книжный мир, в котором они жили и который создавали, — университетский литературный кружок, раздутый до непомерных пропорций журналами и газетами Нью-Йорка.

До того дня, как они пришли к власти, до того, как молодую талантливую писательницу Дороти Паркер уволили за то, что говорила слишком много и слишком талантливо, до того, как к Скотту пришел успех, люди во всех уголках страны были измучены войной и гриппом, а в литературном мире глянец не доминировал. Тогда быть писателем означало жить неприметным кротом, который придумывает длинные мысли и методично переносит их на бумагу, надеется на публикацию, но не добивается ее и на какое-то время снова прячется в свою нору, чтобы подумать.

Но с появлением этой группы людей и их йельских приятелей, с послевоенной тягой к жизни, развлечениям и всему тому, к чему стремились и что воплощали мы со Скоттом, литература словно ступила под лучи прожектора. Она вошла в мир развлечений достаточно плотно, чтобы публика заметила стильный ботинок и задумалась, кому бы он мог принадлежать.

А принадлежал он принстонским мальчикам, которые превратили «Нассаулит», некогда серьезный принстонский журнал, в веселый цирк. Он принадлежал Скотту.

Отчасти своим влиянием они обязаны счастливому случаю. Например, Банни работал в «Вэнити фэйр» исключительно потому, что Дороти Паркер не хватило дипломатичности (за что ее и уволили). Их друг Джон Пил Бишоп появился там благодаря Банни. Центр литературной деятельности, каковым был «Вэнити фэйр», вскоре начал раскручиваться, становясь заметной достопримечательностью, как колесо обозрения в сердце Манхэттена — раздобудь билет, и тебя ждут незабываемые ощущения.

У ребят из Принстона билеты имелись. Колесо могло высадить вас у прекрасной рецензии на книгу или заказа на важный очерк, могло выбросить на вечеринку у Флоренца Зигфельда или Джорджа Коэна, могло закинуть к новым голливудским воротилам: оглянуться не успеешь — а ты уже пишешь сценарии и зарабатываешь не меньше нескольких сотен долларов в неделю.

Отчасти они намеренно завоевывали это влияние — подобное тому, как Скотт объяснил мне, какую игру мы будем вести с публикой — игру, которую он создал практически сам для нас. Отчасти влияние рождалось само, когда мы смеялись, как обезумевшие, в лобби отеля в два или три часа ночи, когда музыка гремела на вечеринках в нашем номере, когда мы танцевали в коридорах — и, наконец, когда получили от руководства отеля вежливую, но настойчивую просьбу закончить наш медовый месяц в соседнем отеле «Коммодор». Нас ожидало будущее, более великое, удивительное и опасное, чем мы могли себе представить.

Но тогда эта влиятельная группка была просто компанией молодых, амбициозных, умных мужчин и меня, очень молодой женщины, которая до той минуты не подозревала, что существует такая ярмарка, и сомневалась, хочет ли она прокатиться на этом чертовом колесе. Но была готова рискнуть.

Глава 13

Я как раз закончила принимать ванну, когда услышала, как Скотт открывает кому-то дверь.

— Видал, что написали про вашу парочку? — раздался голос его друга Алека.

— Конечно. Зельда вырезала статью для своего альбома.

В этой статье в колонке сплетен упоминалось, что произошло накануне вечером на представлении «Скандалов Джорджа Уайта». Этот мюзикл походил на «Безумства», только в «Скандалах» играла Энн Пеннингтон, а она умела потрясти бедрами. Я тоже умела потрясти бедрами и порой проделывала это на вечеринках Монтгомери — достаточно было хорошенько попросить меня и слегка подпоить. Однако миниатюрная мисс Пеннингтон, большеглазая, темноволосая, танцевала в стратегически низко сидящей юбке из серебристой бахромы на сцене и под светом прожекторов. Публику это впечатлило — зрители отзывались криком, гиканьем, свистом и аплодисментами.

В этом вертепе мы со Скоттом начали свой вечер с коктейлей из цветков апельсина и поначалу вели себя вполне культурно. Мы сидели в шестом ряду недалеко от сцены и полушепотом обсуждали каждый акт, насколько талантливы выступающие и сможет ли кто-то из нас превзойти их. Когда дело дошло до Энн Пеннингтон и ее танца, я покачала головой:

— Господи, я очень хороша, но ее мне не переплюнуть.

— А вот у меня получится, — заявил Скотт.

— Не-а. У тебя? Не спорю, ты умеешь двигаться, но не так.

— Не веришь?

Когда закончился номер, он встал и медленно стянул с себя пиджак. С соседних мест послышались одобрительные возгласы. Следом он расстегнул жилет и выскользнул из него, словно стриптизер. Последовали крики и свист, представление на сцене прекратилось. Скотт ослабил галстук и начал расстегивать рубашку. Вопли одобрения стали громче, и внезапно луч прожектора направили на нас. Скотт встал на сиденье, чтобы его увидели больше зрителей, и, сняв через голову галстук, бросил его мне на колени. Затем снял рубашку, и толпа обезумела. Скотт отвешивал поклоны, пока к нам пробирались трое билетеров, а потом нас двоих вместе с одеждой Скотта проводили в вестибюль, а оттуда — в уже ожидающее нас такси.

Статья, о которой говорил Алек, называлась «Новоиспеченная знаменитость писатель Фицджеральд в центре скандала на «Скандалах»». В ней цитировали зрителей. Одни надеялись, что Скотт получит роль в мюзикле или хотя бы материальную компенсацию, и удивлялись, что писатель без рубашки являет собой такое прекрасное зрелище. Другие говорили, что стандарты Нью-Йорка пали невиданно низко: одно дело, когда такое происходит на сцене в мюзикле, но если публика принимается за представление, значит, сухого закона явно недостаточно для того, чтобы обуздать дикую современную молодежь. Мы прочитали статью за кофе и тостами, а потом Скотт отбросил газету и перекатился на меня с предложением устроить еще один небольшой скандал перед обедом.

— Но сэр, — забормотала я, — может, вы изумительны без рубашки, но леди нужно считаться со своими стандартами.

— Я задам тебе новые стандарты. — Скотт вжался в меня.

После, еще не восстановив дыхание, я выдала;

— У тебя получается все лучше и лучше.

— Я надеялся, что это так, и к Господу ты взываешь, не моля о спасении.

— Ты был весьма божествен, скажу я тебе. Все называют тебя Фитцем, но я считаю, что тебе лучше подходит латинский корень «Део». Отныне я буду называть тебя только так.

— И я тебе позволю. — Скотт рассмеялся.

Сейчас же Алек спрашивал;

— И ты не расстроен?

— Это игра, — ответил Скотт. — Прессе нужны истории. Чем громче сенсация, тем лучше.

Алек все еще казался взволнованным;

— Но ведь речь о твоей репутации.

— Мы просто развлекаемся, — ответил Скотт, когда я вышла, чтобы присоединиться к ним. — Они хотят выставить нас в определенном свете, потому что читатели на это откликнутся, так почему бы не дать им материал для работы?

— А ты что скажешь, Зельда?

— Помогите мне застегнуться, — попросила я, поворачиваясь спиной к Алеку.

Скотт кивнул Алеку и подмигнул мне.

— Книгу сметают с прилавков, издательство не успевает допечатывать. Все хотят узнать, каково это — быть одним из нас. — Скотт жестом включил в «нас» и Алека. — Тот, кто не хочет и не может идти в ногу со временем, имеет возможность испытать это блаженство хотя бы так — читая роман и новостные колонки.

Алеку никак не давались мои пуговицы. Я чувствовала, как у него дрожат руки. Это было трогательно и немного грустно. Алек работал в рекламе, как Скотт год назад, и жил с матерью, по слухам, очень консервативной. Я не сомневалась, что он не считает себя частью «нас». Вероятно, с радостью поменялся бы со Скоттом местами.

— У меня складывается впечатление, что вы верите в собственные истории, — забормотал Алек.

— Я писатель, — ответил Скотт, надевая пальто. — Я по определению живу в вымышленном мире.

— А вы, Зельда?

Я наклонилась, чтобы застегнуть пряжку на туфле.

— Милый, можете называть меня Розалиндой.

Мы направлялись в бар в Гринвич-Виллидж на вечеринку, с хозяином которой ни один из нас не был знаком.

Когда наше такси влилось в оживленный поток на Сорок второй, над Третьей авеню по мосту прогрохотал поезд. Мне казалось странным, что поезда могли ехать прямо через город — не только возле чудесного Центрального вокзала, но и вдоль Второй, Шестой и Девятой авеню. Еще удивительней была система подземки, с линиями, обозначенными Ай-ар-ти и Би-эм-ти, и со станциями, словно осиные гнезда раскинувшимися под улицами по всему городу. Но для двух миллионов жителей Манхэттена это был замечательный способ быстро перемещаться по острову.

Один раз, просто чтобы развлечься, мы со Скоттом сели на Южный паром и проплыли до самого Бронкса, где он привел меня к зданию на улице Клэрмон.

— Здесь ты разбила мне сердце, — заявил Скотт.

Один вид этого дома, угрюмый и заурядный, мог разбить сердце — неудивительно, что здесь Скотта одолевала хандра. Как же поразительно изменилась наша жизнь за десять месяцев…

Нижний Манхэттен все еще был для меня в новинку с его старыми, узкими и низкими, по сравнению с центром, домами. Здешний Нью-Йорк еще не знал, во что ему предстоит вырасти. Улицы здесь заливал романтичный свет фонарей, до них едва доносился шум из оживленных кварталов вокруг отелей, где останавливались мы.

В маленьком подвальном баре голубоватая взвесь сигаретного дыма прекрасно сочеталась с тихой, спокойной музыкой квартета на крошечной сцене в задней части узкого зала. Это был джаз, но совсем иной, чем я слышала раньше. В отличие от задорного бита «Безумств» и «Скандалов», который заставлял притопывать ногами и трясти бедрами, эта плавная музыка, под которую, покачиваясь, пела темнокожая женщина, вызывала желание прислониться друг к другу и просто слушать, вдыхая сигаретный дым и отпивая маленькими глотками из низких бокалов, наполненных чем-то зеленым. Под эту музыку прикрывались глаза и раскрывались губы, а расстояние между танцующими исчезало.

Я присвистнула и толкнула Алека локтем.

— Спорим, мамочка не выпустила бы тебя из дома, если бы знала, куда ты отправляешься.

— А если она узнает, то посадит под домашний арест, — добавил Скотт.

— Поэтому, — продолжила я, — мы поможем тебе сохранить инкогнито и подтолкнем к знакомству с… — я обвела взглядом комнату, — вон той девушкой в темно-синем платье.

Алек посмотрел в направлении, которое я указала.

— Они все в темно-синих платьях.

— Некоторые в черных, — возразил Скотт. — Надо попробовать найти хозяина вечера. Точнее, хозяйку.

Я понюхала содержимое бокала — зеленое, с землистым, чуть прелым запахом.

— Что за запах, как думаешь?

— Духи, — ответил Скотт, мимо которого как раз протискивалась женщина с улыбкой шире чеширского кота.

— Нет, не на ней. Такой землистый, с дымком.

Скотт принюхался.

— Марихуана, наверное.

— Марихуана?

— Это растение, которое курят как табак — только лучше.

— Пожалуй, мне оно по вкусу.

— Чья это вечеринка? — спросил у Скотта Алек.

— Поэтессы, подруги Дороти Паркер.

— А ты знаком с Паркер?

— Пока еще нет.

— Но тогда…

— Нам позвонил один парень, — объяснил Скотт. — Сказал, что слышал о нас от Фаулера, кажется. Или от Бишопа. Так или иначе, он сказал: «Подруга Дороти»… Ну, то есть он назвал ее по имени, но я запамятовал… «Подруга Дороти выпустила новый сборник стихов, будет здорово, если ты придешь послушать, как она читает».

— Дерьмо! — ругнулся Алек. — Так это вечер поэтических чтений?!

— Бездушный ты человек. — Скотт печально покачал головой.

— Мне надо выпить.

— И мне надо выпить. — Я взяла Скотта за руку. — Но не из-за стихов. Мы еще не знаем, так ли все плохо, так что совсем уж беспробудное пьянство лучше приберечь до конца вечера, когда составим свое мнение, как думаешь?

— Может, все будет потрясающе. — Скотт хлопнул Алека по плечу.

— И тогда, — добавила я, — алкоголь это только подчеркнет.

Мы проложили себе путь через толпу и подошли к бару, который казался сколоченным на скорую руку. Широкая деревянная столешница лежала, судя по всему, на составленных друг на друга ящиках, хотя разглядеть было трудно. Вся конструкция, выкрашенная черной краской, похоже, задумывалась как произведение искусства.

Я всматривалась в зеленый напиток, когда раздался возглас:

— Зельда Сейр! Боже мой! — Мне на плечи опустились две руки.

Я подняла глаза и увидела радостное лицо Джин Бэнкхед.

— Джин!

Я была рада не только видеть старую подругу, но и вообще встретить кого-то знакомого, кого-то из дома. Вот только вспомнив о доме, о маме и всех моих друзьях, я внезапно пожалела, что вообще столкнулась с Джин.

— Таллу, конечно, говорила, что ты приехала вкусить радостей гедонизма, хотя зачем позволила себя окольцевать, мне непонятно. Этот восхитительный мужчина — твоя жертва? — спросила Джин, глядя через мое плечо на Скотта.

— Скотт Фицджеральд к вашим услугам, — склонил голову мой муж.

— Как, и к моим услугам тоже? — Джин изогнула изящно нарисованную бровь.

Ее голос был таким же соблазнительным, как лицо и тело.

— Позволь представить тебе Джин Бэнкхед, — сказала я Скотту, качая головой. От одного взгляда на Джин у мужчин сносило голову. — Все мои недостатки на ее совести.

— Да, да, — Джин взмахнула сигаретой, — я портила бедняжек, как только могла. — Она склонилась ближе к Скотту. — Что скажете? Хорошо я потрудилась?

— Что здесь дают выпить? — Скотт продвинулся ближе к бару.

Джин протянула руку, чтобы потрепать Алека по щеке.

— Детка, сейчас я все организую. — Она повернулась к стоящей за ней женщине: — Эди, знаешь книжку, о которой сейчас только и разговоров? Та, где все обжимаются на вечеринках так, что у стариков пена идет изо рта? Этот красавчик-блондин позади меня ее написал.

Эди подошла к Скотту, за ней последовали еще несколько эдиподобных женщин… Вскоре целая толпа таких Эди и Джин, потряхивая кудряшками, умоляли его рассказать им все-все-все: как будто что-то из того, что он написал, могло хоть как-то сравниться с тем, что они в самом деле испытали на себе. Нам с Алеком оставалось только стоять поодаль и наблюдать, как Скотт быстро превращается в одну из странных планет, несущихся по своей орбите вокруг солнца этого бара.

А затем — о Боже, Юнион-сквер. Кто-то сказал: «Эй, вам обязательно нужно взглянуть на Юнион-сквер», и каким-то образом я очутилась там. Мы очутились там — я, Скотт и еще пять-шесть человек, чьи лица были мне не знакомы, а об именах я даже не догадывалась, за исключением высокой женщины, которую я, кажется, видела в одном журнале, а значит, возможно, и на сцене.

В баре Джин предложила нам зеленый напиток — это я помнила. На вкус он был отвратительным, пока я не добавила в него сахару, но, несмотря на это, не устояла против его ядрено-зеленого цвета. В Нью-Йорке в апреле зелени не хватало. Несколько зеленых машин. Платье-другое. Так мало зеленого на бежево-сером фоне… Зеленый напиток помогал разбавить эту серость.

— Зеленый напиток! — воскликнула я.

— Что ты говоришь, дорогуша? — переспросила Джин.

Затем внезапно перед нами появился фонтан.

— Фонтан! — Я скинула туфли, отстегнула подвязки, стянула чулки и побежала к нему. Все последовали моему примеру. Задрав юбку, я ступила на округлый бортик. Камень холодил мои босые ноги. Мои пальцы в тусклом свете казались белой галькой.

— Зельда фантастически плавает, — сообщил публике Скотт. — Она выиграла все медали, какие только дают в Монтгомери, в Алабаме.

— Это в Европе? — спросил кто-то, а затем раздались визги.

Ночь была прохладная, но не морозная. Уж точно было теплее, чем в некоторые весенние дни, когда я плавала в бухте. А может, холоднее. Трудно было понять и еще труднее принимать это во внимание. Вода казалась черной и глубокой и только в центре сияла, извергаясь ввысь и дождем проливаясь обратно в фонтан. Шелестели капли. Когда в последний раз шел дождь? Я взглянула на небо. Яркая луна подсвечивала полупрозрачные облака. Значит, над Нью-Йорком все же есть небо. Это оказалось удивительным открытием.

Все разговаривали и смеялись. Джин тоже забралась на бортик фонтана и теперь шла по кругу, держась за руку Скотта.

«Лошадка на привязи», — подумала я, глядя на свою бывшую подругу, чьи темные длинные волосы гривой струились по спине.

Скотт улыбался Джин той улыбкой, какую должен был приберегать только для меня.

Я понаблюдала за ними еще мгновение — слишком долго, достаточно, чтобы увидеть, как Джин наклонилась и поцеловала Скотта. Поцеловала его! Всерьез! С языком. Рука Скотта сползла на бедро Джин…

Я, присев на корточки, оперлась руками на каменный бортик. В следующую секунду я скользнула в холодную воду, и мои колени уперлись в дно бассейна.

«Не так уж здесь глубоко», — подумала я, благодаря разумную часть мозга, которая посоветовала мне нырнуть плавно.

Я встала и вытряхнула воду из волос. Компания взорвалась одобрительными возгласами, а Скотт со смехом снял пиджак и жестом поманил меня к себе.

«Да, — подумала я, выискивая взглядом Джин. — Да, я».

Я проснулась оттого, что солнечный свет пытался выдавить мне глаза, и посмотрела на часы. Почти час пополудни. Скотт, еще не до конца проснувшись, потянулся ко мне.

Моя голова пульсировала, выталкивая воспоминания о прошлой ночи обратно в сознание. Я выскользнула из его хватки и поднялась.

— Подожди, позвоню Джин, и вы поговорите.

— О чем ты? — С растрепанными волосами и заспанными глазами он походил на маленького мальчика.

— А ты не помнишь?

Он сел, облокотившись на подушки, и потянулся за сигаретами. Задумчиво закурил.

— Я помню плохие стихи, но почти уверен, что их читала не Джин.

— Нет, с Джин вы были у фонтана.

Теперь уже я ничего не понимала. А был ли вообще фонтан?

Я ушла в ванную. В ванне мокрой грудой лежало мое платье.

— Шел дождь? — С надеждой спросила я, вытряхивая из пузырька таблетку аспирина. — Это ты помнишь?

— Возвращайся в постель, Зельда.

— Ты считаешь Джин красоткой? — Я встала в дверном проеме.

— Конечно.

— Ты хочешь ее больше, чем меня?

Скотт откинул одеяло к изножью кровати, открывая свою наготу и свое желание.

— Сама скажи; я похож на человека, которого тянет к другой женщине?

— У тебя хорошее воображение. Возможно, сейчас оно вовсю работает.

— Похоже, твое точно работает вовсю. Давай, — он похлопал по кровати рядом с собой.

— Голова сейчас лопнет. — Я зашла обратно в ванную, налила себе стакан воды и проглотила таблетку аспирина. — Что было в том зеленом напитке?

— Абсент. Слишком налегла?

Выходя из ванной, я вздохнула.

— Тебя хотят все. Как будто… как будто каждый наш выход превращается для тебя в посещение кондитерской. Они узнают, что ты — это ты, и я с тем же успехом могу ехать обратно в Алабаму.

— Ты хочешь ехать в Алабаму или хочешь быть здесь: с желающим тебя и любящим мужем, который, да, сейчас получает немного больше внимания, чем обычно?

Я подошла к нему и присела на край кровати.

— Нет, я не хочу возвращаться. Главное, не забывай о своей роли.

— Какой роли?

— Что ты сделал это все, чтобы завоевать меня.

Глава 14

Как и на Юге, в Нью-Йорке у зданий есть свои имена. И как и на Юге, одни имена имеют больше веса, чем другие. Мы направлялись на коктейльную вечеринку Джорджа Джин Натана в «Роялтон» — здание высшего класса, служащее одновременно отелем и многоквартирным домом.

Мраморные колонны «Роялтона» подавляли, но массивные двери цвета красной охры, украшенные заклепками, сглаживали тяжелое впечатление, будто рубиновая брошь на вдовьем воротничке. Мы остановились на тротуаре, чтобы рассмотреть монолитные двери. Из-за них отель походил не то на причудливую крепость, не то на банк, или же…

— Похоже на античную тюрьму, — поежилась я. — И он здесь живет? Никогда бы не подумала, что можно по доброй воле поселиться в таком месте.

— Жители Нью-Йорка — люди особой породы, — пояснил Скотт. — Они не похожи на южан. А Натан, говорят, и вовсе оригинал.

Скотт не ошибся — я обнаружила это сразу, как только швейцар пропустил нас внутрь и показал, как пройти наверх. У Джорджа Джин Натана были темные выразительные брови, и всем своим видом он будто говорил: ему известно что-то, недоступное простым смертным. Высокий и стройный мужчина под сорок лет походил на пантеру в своем прекрасно скроенном черном костюме и лакированных черных ботинках. Его волосы были почти такими же темными и блестящими, как обувь. Увидев Натана через распахнутые двери, я сразу поняла, почему он выбрал такое жилье.

— Добро пожаловать! — поприветствовал он, приглашая нас внутрь.

Скотт пожал ему руку.

— Скотт Фицджеральд. Мне чрезвычайно приятно наконец-то познакомиться с человеком, который, можно сказать, раскрыл мой талант. Позвольте представить мою жену Зельду.

— С вашей стороны было очень любезно пригласить меня на сегодняшний вечер, — сказала я.

— Боже мой, Фицджеральд, — он взял меня за руку, но смотрел при этом на Скотта, — ты хорош, но я и не представлял, насколько. — Он поцеловал мою руку. — И сколько вы с чудо-мальчиком женаты?

— Завтра будет три недели.

— Три недели! Как же ему вздумалось тащить вас в этот притон в разгар медового месяца? — Он взял меня под руку. — Прошу простить меня, дорогуша. Позвольте предложить вам коктейль, чтобы сгладить чудовищное разочарование.

Уходя с Джорджем, я мельком взглянула на Скотта. Он казался удивленным, но и довольным. Я подернула плечом. «Кто бы мог подумать?» И помахала ему кончиками пальцев: «Увидимся!»

— Ах, Зельда, Зельда, — говорил между тем Джордж, смешивая мне рики с джином. — Какое необычное имя для девушки, подобной сладким сливкам на рассвете. Вы не из этих краев.

— Нет, — откликнулась я, окидывая гостей оценивающим взглядом.

Мы со Скоттом, похоже, были самыми юными на этой вечеринке и едва ли не единственными, кто не оделся во все черное. Мое креп-жоржетовое платье цвета слоновой кости заметно контрастировало со здешними нарядами, и меня это радовало.

— Я родилась в Алабаме, так что меня, можно сказать, пересадили в незнакомую почву. Но полагаю, мне доставит удовольствие пустить здесь корни.

— Значит вам нравится на Манхэттене?

— Это игровая площадка для взрослых, верно?

— В наши дни. До войны, а на самом деле до принятия Восемнадцатой поправки, большая часть игр велась на Бродвее. В верхних кварталах обитали представители голубых кровей — эти мужчины и женщины выгуливали крошечных собачек, кутались в меха и манерно морщили нос от одной только мысли, что взрослые могут… скажем так, пускаться в загул.

— Я немного бывала в элитных кварталах. Но я видела Гринвич и Бродвей уже несколько раз…

— Читал об этом. Пишут, ваш муж не может удержать на себе рубашку, а вы наслаждаетесь водными процедурами на Юнион-сквер…

— Ох уж эти газетчики, ничего от них не скроется, да? — рассмеялась я. — Они написали и о том, как Скотт плескался в фонтане «Плазы» пару ночей назад.

— Ваша пара очень приметна. Уверен, они поручили своему сотруднику неотступно следовать за вами. Не сомневаюсь, кто-то из сегодняшних приглашенных завтра раззвонит об этом вечере во все газеты.

— Тогда, думаю, нельзя лишать их достойного материала.

Приступим? — Джордж протянул мне руку и жестом пригласил в центр зала.

Вечер превратился в калейдоскоп лиц, смеха, флирта, танцев и выпивки. Я отставляла бокал только ради того, чтобы в объятиях какого-нибудь мужчины отдаться ритмам нового джаза Бена Селвина или оркестра Хикмэна, звуки которого лились из самого большого патефона, какой мне только доводилось видеть. Он был без раструба и упрятан в изящный, расписанный вручную шкафчик. Джордж Джин Натан серьезно подходил ко всем своим увлечениям — это было ясно.

Я едва видела Скотта. Только в конце вечера он подошел, прерывая мою беседу с двумя театральными актрисами, которых беспокоили преимущественно холодные сливки и вши. Он взял меня за руку и повел знакомиться с «величайшим литературным умом страны».

— Даже более великим, чем мои собеседницы? — спросила я, следуя за ним в другой конец зала. — Не уверена, что это возможно.

— Та, что была слева от тебя, получает три сотни в неделю.

— Долларов?!

— Да. И любовных записок, думаю, не меньше.

— Постой. — Я сделала вид, будто собираюсь повернуть обратно. — Мне нужно спросить марку ее холодных сливок.

Величайший литературный ум оказался мужчиной с угрюмым круглым лицом, обрамленным аккуратно расчесанными темными волосами, будто по линейке разделенными на пробор.

«У него просто белоснежная кожа головы!» — подумала я, радостно разглядывая знаменитость сквозь дымку алкогольного дурмана.

Вероятно, он ровесник Джорджа, но не мог похвастаться его joie de vivre[4]. Спокойно сидел в кресле в самом удаленном от патефона углу, и к тому времени, когда у большинства мужчин уже были растрепаны волосы, расстегнуты пиджаки и ослаблены галстуки, он, вероятно, по-прежнему выглядел точно так же, как перед выходом из дома, когда бросал последний взгляд в зеркало. У него был серьезный взгляд и ни тени улыбки на лице. Я задумалась, знавал ли он женщину, хотя бы раз в жизни.

— Зельда, это мистер Генри Менкен. Он, как и мистер Натан, выпускающий редактор «Сливок общества».

Я присела на подлокотник его кресла.

— Спасибо, что так лестно отзываетесь о рассказах Скотта. Он страшно талантлив, правда? Замечательно, что его наконец-то заметили и воздают по заслугам за труды. За творчество нужно получать и признание, и деньги, не находите? Иначе как Скотт сможет позволить себе покупать платья вроде того, что сейчас на мне?

— Не стану спорить, — усмехнулся Менкен. — Проблема в том, что для творческих людей вкусы и деньги толпы зачастую становятся мерилом качества.

— Но чьи же вкусы тогда имеют значение? — спросила я.

Скотт приобнял меня за плечи.

— Интеллектуалов. Тех, кто понимает искусство — его историю, его значимость для человечества.

— А под человечеством вы тоже подразумеваете интеллектуалов, — кивнула я.

Скотт сильнее сжал мои плечи.

Менкен кивнул.

— Я понимаю, что кажусь снобом. Дурная привычка. У меня-то даже нет образования, в отличие от этого парня, — он кивнул на Скотта.

— Принстон дал мне не так уж много…

— Разве что материал для романа и путь к славе, — парировал Менкен.

— Произведение может быть популярным и при этом хорошим. Книга Скотта — тому подтверждение, — горячо заметила я.

— Сколько вам лет? — спросил Менкен.

— Почти двадцать.

— Давайте продолжим этот спор, когда вам исполнится тридцать.

Скотт стиснул мое плечо и практически силой поставил на ноги.

— Мистер Натан сегодня балует нас отличным джином, а? Пойдем, дорогуша, потанцуешь с мужем.

— Что ты думаешь о Менкене? — спросил Скотт утром. Или, возможно, днем — так сразу и не скажешь.

Я встала и побрела в ванную. Во рту и в глазах было сухо. В голову пробиралась тупая ноющая боль.

— По мне, так он немного пугает, — откликнулась я из туалета. — Джордж мне понравился гораздо больше.

— А ты понравилась Джорджу. Ты всем нравишься, — вздохнул Скотт. — Принеси мне аспирин, ладно?

— Пока я нравлюсь тебе, остальные меня не волнуют.

Когда я вернулась, Скотт сидел на кровати с сигаретой в одной руке и карандашом в другой. На коленях у него лежал раскрытый блокнот.

— Менкен — самый тонкий ценитель в мире, я серьезно. У него дар подмечать все стоящее в литературе. И он самоучка.

Я протянула Скотту пузырек с аспирином.

— Это все замечательно, но он такой суровый и серьезный! Казалось, он рад был бы оказаться где угодно, лишь бы подальше от вечеринки.

— Натан говорит, Менкен — ярый противник всего нью-йоркского. Приходит, только если Натан его уломает А Натан говорит Менкену, что из его дома в Балтиморе пульс жизни не уловить. Но послушай, я сказал Менкену, что пришлю ему книгу, а он ответил, что уже получил экземпляр, представляешь?

— И?

— И он ее еще не прочитал. Но собирается. И хочет, чтобы я прислал ему «Полет ракеты», когда он выйдет следующей зимой.

— Тебя это не пугает?

— Пугает? Рецензия от Менкена — это то, ради чего писателю стоит жить. Даже если он разнесет тебя в пух и прах, такая честь…

— Он не поступит так с тобой. Менкен восхищается твоим творчеством, если и не твоей женой.

— О, думаю, он и тобой восхищается — по крайней мере, твоим бесстрашием. Но он прав насчет искусства. Простой публике не хватит эрудиции, чтобы по достоинству оценить самые великие произведения.

— Мне, видимо, тоже. Я даже не знаю, что такое эрудиция.

— И это совсем нестрашно. — Скотт поймал меня за руку и потянул в постель. — У тебя есть другие достоинства.

Глава 15

27 апреля 1920

Дражайшая Вторая Сара!

Как же я рада, что ты вот-вот закончишь учебу. Еще немного — и ты будешь свободна как ветер. И меня ничуть не удивляет, что Джон Селлерс положил на тебя глаз. Он разглядел то, что мы всегда видели: ты очаровательна, умна, и в тебе больше невинной сексуальности, чем в трех Лиллиан Гиш вместе взятых. Только не нужно спешить. Бери пример с меня: подожди, пока не найдешь настоящую любовь.

Нью-Йорк — потрясающее место, а популярность Скотта растет день ото дня. Смотришь, и дух захватывает. Я потрясена и страшно горда! Каждую неделю приходит по дюжине писем от поклонников со всех уголков страны. А ко мне начинают проявлять интерес репортеры, представляешь? Что скажут в Монтгомери, когда мы с Таллу обе станем знаменитостями? Обязательно расскажи об этом — мама наверняка умолчит обо всем, что может вскружить мне голову.

Буду очень ждать тебя в гости этим летом. Думаю, мы присмотрим себе местечко за городом, чтобы Скотт мог поработать над следующей книгой.

Скучаю!

С любовью,

Z.

Скотт заметил ее первым.

— Вот она, дорогая.

Для жизни за городом понадобилась машина. Красотка, привлекшая к себе наше внимание в центральном автомагазине, была «Мармоном» 1917 года — элегантным спортивным кабриолетом алого цвета. Скотт жестом подозвал продавца. Пока он, сидя на переднем сиденье, разговаривал с продавцом, я рассматривала спицы на колесах, широкие подножки и изящный растительный узор на капоте. Потом забралась внутрь и села на красное кожаное кресло рядом со Скоттом. Одной рукой он держался за деревянный руль, другой поглаживал деревянную приборную панель, утыканную никелированными приборами, рычажками и кнопками.

— Ее первый хозяин был плейбоем из Манхэттена, — рассказывал продавец. — Я уступлю ее вам по цене нового спокойного «Седана» 1920 года, что скажете?

— Мне нужно обговорить с женой.

Продавец кивнул и оставил нас наедине.

— Все дело в материалах. Всем богачам это известно. Конечно, мы можем купить машину поновее по той же цене, но внешний вид и ездовые качества будут не те.

— Мы можем себе ее позволить, да?

— За нее заплатит наша дорогая подруга Майра Харпер, — ответил он, намекая на гонорар, только что полученный за права на экранизацию очередного рассказа, «Майра Харпер знакомится с его семьей».

Я провела рукой по нагретому солнцем сиденью.

— Поверить не могу — наша первая машина. Мы теперь совсем взрослые.

Неделю спустя мы колесили по пригородам в поисках коттеджа в аренду. Объехав с полудюжины городков между Руем и Бриджпортом, мы влюбились в облицованный серой плиткой дом в Вестпорте, штат Коннектикут, милях в сорока от Нью-Йорка. Широкое крыльцо напоминало мне о родном доме, а проходящая мимо дорога через несколько сотен футов приводила к океану, от которого у меня захватывало дух.

Раньше я не видела водоема крупнее озера. Неподалеку находились пляж и яхт-клуб, в который можно было вступить на лето. Мы решили, что дом подойдет идеально; у Скотта будет пространство для работы, а у меня пляж, клуб, океан и бесконечные мили загородных дорог, чтобы исследовать их на велосипеде и пешком.

Мы сообщили агенту по недвижимости, что снимем дом до конца сентября, а потом вернулись на Манхэттен собрать вещи.

В первый вечер на новом месте мы поставили на крыльце два потрепанных кресла-качалки и, закутавшись в пледы, пили шампанское при свечах. В воздухе пахло солью и холодной влажной землей. Было слышно, как на берег ритмично накатывают и снова отступают волны.

— Я всегда думал, что так и звучит война, — задумчиво произнес Скотт. — Этот тяжелый рокот выстрелов в отдалении… Тогда я был уверен, что пойду на войну, но все равно не представлял себя в бою… Так ни в одном и не поучаствовал.

— И это хорошо.

— Может быть. Но Банни вернулся. И Бишоп, и Биггс.

— Ну, твое имя начинается не на «Б», так что тебя точно ждали бы неприятности.

— Как же я любою тебя за эту живость мысли, — улыбнулся Скотт.

— Мне этот звук напоминает об истории, которую рассказывала мама — как их дом в Кентукки бомбили войска Союза. Ей было пять лет, и война близилась к завершению, но еще не совсем закончилась. Им пришлось бежать в какую-то деревню, а оттуда в Канаду, куда перебрался ее отец, чтобы его не арестовали за пособничество Конфедерации.

— Он оставил свою семью жить в Кентукки?

— Они владели огромной табачной плантацией и несколькими печами. Нужно было, чтобы бабушка присмотрела за всем этим.

— У него были рабы?

— Разумеется. Мама говорит, на плантации стояло шесть домов для рабов, но ее и других детей никогда туда не пускали. Это забавно, потому что я-то все время проводила в доме старой тетушки Джулии, а единственное различие было в том, что она получала за это деньги.

— Кстати, Фаулер обещал позвонить тебе и сказать название агентства, в котором можно найти экономку.

— Слава Богу!

— Он точно подскажет, где найти лучшую, — больше, чем у Фаулера, денег только у Бога.

— Чем занимается его семья?

— Инвестициями. — Скотт пустился в объяснения, что такое акции, облигации, торги и процентные ставки. Я слушала, затаив дыхание, и тут же забыла все, что узнала. Осталось только осознание, что ничего интригующего в инвестициях нет.

— Так или иначе, — он вернулся к изначальной теме, — при всем уважении к твоему деду не могу представить, чтобы я вот так покинул семью.

— Все разрешилось наилучшим образом. После того, как президент Грант его помиловал…

— Его помиловал президент?

— Ну да. Кто бы еще мог это сделать? А когда они вернулись, его почти выдвинули в президенты, а потом он получил место в сенате. Там познакомился с моим двоюродным дедушкой, они свели маму и папу. Видишь, не останься бабушка вести дела, пока его не было, я бы сейчас здесь не сидела.

— Вот как ты это видишь? — рассмеялся Скотт. — Не уверен, что между этими событиями есть связь.

— Есть, конечно. Все взаимосвязано.

— Все это произошло бы и в том случае, если бы он взял семью с собой.

— Если бы Союз заполучил его земли, то нет. Тогда он стал бы бедняком, а для политики нужны деньги. Вот почему мой папа просто судья.

— Просто! — воскликнул Скотт. — Да он в шаге от того, чтобы числиться самой значимой фигурой в штате.

— И отлично, если хочешь знать мое мнение. Если бы он забрался выше и получил больше власти, то отрастил бы бороду и попытался занять место самого Зевса.

— Интересно, какую историю будут рассказывать о нас наши дети?

— Уж поромантичней, чем о двух сенаторах-сводниках.

— Они скажут, что нам суждено было быть вместе, несмотря ни на что. Звезды выстраивались перед нами в ряд, нам улыбались боги… А где-то, наверное, случилось цунами, просто мы о нем еще не слышали.

— Похоже на гомеровский эпос. Выпей еще бокал и расскажи, что дальше.

Ладлоу сдержал обещание и на следующей неделе сообщил нам название агентства. Я очень обрадовалась — нам и впрямь нужна была прислуга. Но я не торопилась никого нанимать, пока не закончились чистая одежда, чистая посуда и не опустела кладовая. Медовый месяц продолжался и, поскольку мы были счастливы в доме на Компо-роуд, нам не хотелось разрушать тот идеальный мирок, в котором мы находились вот уже почти два месяца.

Когда срок все же подошел, я наняла японского мальчика по имени Тана. Традиционная прислуга — женщины — уже работали в домах, где хозяйки с зимы планировали свой летний отдых. Я никогда не смогла бы так все продумывать. Тана был тихим и расторопным пареньком. Он очень мне нравился, но Скотт и Джордж не давали ему покоя, говоря, что Тана — это уменьшительное от Танненбаума, и объявив его немецким шпионом под прикрытием.

Мое время протекало так, как я и предполагала: я плавала в бассейне клуба и в море, исследовала местность, писала письма друзьям, родителям, братьям и сестрам, а также друзьям Скотта, которые теперь стали и моими друзьями. Я читала все, что мне советовали, и всерьез увлеклась созданием новых коктейлей для Скотта и все возрастающего числа гостей. Ладлоу и Алек к концу лета практически поселились у нас, нередким гостем был и Джордж.

Скотт редактировал свой новый сборник рассказов «Эмансипированные и глубокомысленные» и набрасывал главу за главой роман «Полет ракеты», которому предстояло стать «Прекрасными и обреченными». Время от времени он ездил в Нью-Йорк на деловые обеды с представителями «Скрибнерс» и киноиндустрии. Продал права на экранизацию трех рассказов — вот где настоящая золотая жила — и искал еще более выгодных сотрудничеств.

Вот это была жизнь! У нас всегда имелся повод посетить вечеринку или устроить свою. Каждый месяц нам сообщали, что «Скрибнерс» допечатывает еще пять тысяч экземпляров «Рая». Скотт написал и продал три новых рассказа. Он подружился с каждым актером, художником, писателем, танцором и бутлегером, которые встретились на нашем пути, и по выходным наш дом наводняли веселые незнакомцы. Да, они были изрядно пьяны, но мы всегда прекрасно проводили время. Порой мы с ним выпивали на пару бокалов больше, чем следовало, и спор, например о язычестве и христианстве, выбившись за рамки дискуссии, превращался в безобразную свару. Но никто не принимал это всерьез, и на следующий день от этих споров, как и от еды и выпивки, не оставалось и следа. Мы начинали все с чистого листа.

Единственным темным пятном, омрачившим наше лето, стал визит моих родителей в августе. Мы поумерили свой пыл в привычных гуляньях, зная, как могут отреагировать папа с мамой, но однажды вечером двое глуповатых принстонцев, однокашников Скотта, заявились к ужину без приглашения и навеселе. Они вломились, распевая непристойную песню их студенческого братства, и не успели мы встать со стульев, как одного из них стошнило в кухонную раковину.

Отец был потрясен, Скотт ушел в глухую оборону, а я попыталась избавиться от непрошеных гостей. Это только разозлило Скотта. После обеда он перебрал с алкоголем, и когда родители легли спать, мы с ним затеяли омерзительную драку, которая закончилась для меня синяком под глазом. Я считала, что получила по заслугам — драка была честной и ничем не отличалась от потасовок, в которые я в детстве ввязывалась с братом или с другими детьми. Однако когда родители увидели меня утром, они пришли в ужас. Дело не только в синяке — вся моя жизнь казалась им абсурдной.

Я защищала перед ними наши привычки, объясняя, что это наше дело. Тогда я была так уверена в нашей любви и так стремилась доказать родителям, что мы не делали ничего дурного, просто жили иначе, чем они. Тогда я и не подозревала, что однажды уверенность тоже станет для меня роскошью.

Глава 16

Чтобы представить нашу осень 1920 года, возьмите летний сценарий (только без той кошмарной драки) и перенесите действие в нашу квартирку на Пятьдесят второй улице на Манхэттене, прямо у Центрального парка. Представьте нас в двух шагах от «Плазы», где, нарядившись в лучшие костюмы, мы часто пьем коктейли в очаровательном «Японском саду». У нас больше нет Таны или наемной прислуги, теперь мы в основном заказываем еду в «Плазе» и отправляем белье в прачечную.

Скотт все еще работает над «Прекрасными и обреченными». «Эмансипированные и глубокомысленные» уже увидели свет и продаются неплохо для сборника рассказов, хотя за «Раем» им, конечно, не угнаться. Скотт в целом доволен реакцией, хотя Менкен в своей рецензии, похвалив пару рассказов, назвал остальные «возмутительно скверными» и риторически вопрошал, что же выберет Скотт — серьезность или популярность. Менкен не знал, что для Скотта этот вопрос далеко не риторический.

В это время у Скотта появились мешки под глазами, и он, к моему недоумению, подолгу не находил себе места. То соглашался с Менкеном, Банни и другими критиками и говорил, что рассказы, опубликованные в «Пост», те, что нас кормили, — в лучшем случае пустяки, а в худшем — мусор, то жаловался, что закоснелые и узколобые критики никогда не отдадут должное работам, которые не вписываются в их раз и навсегда выработанные стандарты.

— Неужели я не могу быть иногда популярным, а иногда серьезным? — вопрошал он. — Разве не лучше, разве не замечательно уметь делать и то, и другое на высочайшем уровне?

В такие минуты он свято верил, что прав, а остальные ошибаются.

Одним пятничным вечером в конце октября Скотт протянул мне пачку наличных:

— Сегодня мы едем в «Пале-рояль» отмечать успех «Головы и плечей». Платье, туфли, прическа — пусть все будет по высшему разряду.

«Пале-рояль» упоминался в этом рассказе, но мне еще не доводилось там бывать. В этом прелесть Нью-Йорка: можно приезжать туда месяц за месяцем, можно прожить тем не один год и все равно каждый раз найдешь новое место, чтобы провести вечер.

Как мне ни нравилась эта затея, на деньги я взглянула с сомнением:

— Тебе не кажется, что мы уже несколько раз его отмечали?

Когда дело касалось доходов Скотта, он рассказывал мне о самых значимых событиях, не посвящая в подробности. Но мне все равно было ясно, что его заработки непредсказуемы, и так же ясно, что мы живем не по средствам. Тратить еще больше на подобные капризы — это уже означало не просто баловать себя, а замахнуться на роскошь, чего мы точно не могли себе позволить. Но он же протягивал мне деньги, здесь и сейчас. Возможно, я ошибалась. Может, он сделал хорошее вложение… Вдруг Ладлоу поделился с ним секретами, которые в свое время обогатили Фаулеров? Что я знала о финансах? Я верила: Скотт знает, что делает.

— Не бывает слишком много праздников — слышала о таком афоризме? — настаивал Скотт. — Кажется, это сказал Бен Франклин… или Мэри Пикфорд? — Он подмигнул. — Купи что-нибудь головокружительно шикарное. Пусть все оборачиваются, когда ты проходишь мимо.

— У меня есть хорошие наряды, которые я еще ни разу не надевала.

— Ты же не откажешься от возможности отправиться за покупками? Давай. — Он хлопнул меня по заду. — Мне нужно переписать пару глав — обещал выслать их Максу. А потом у меня обед с ребятами. Я буду занят весь день.

Ему нравилось хвастаться мной, а мне нравилось быть объектом внимания.

— Будь по-твоему, — вздохнула я.

Моей первой остановкой был маленький бутик на Пятой авеню, который упоминала подруга Скотта Мари Херси, когда гостила у нас неделей раньше. «Парижские туалеты для богатых американцев» — вот как Мари описала товар в магазине и подмигнула Скотту, с которым была знакома еще в детстве в Сент-Поле. — Твоя невеста заслуживает только лучшего, ты сам говорил, — добавила она.

В бутике на вешалках красовались всевозможные роскошные и вычурные туалеты. Тончайшее белье, отделанное кружевом или мехом, шикарные бархатные накидки, тяжелые шелковые костюмы с вышивкой, пряжками и бантами, меха — от узких пелерин до длинных шуб — горностаевые, норковые, кроличьи, беличьи, лисьи. Я и не подозревала, что хочу носить меха, пока не переступила порог этого магазина.

Разглядывая товары, я поглаживала горностаевую накидку. В Монтгомери не было ничего похожего.

Я подумала: «Мои подруги, наверное, дорого заплатили бы, чтобы оказаться сейчас здесь со мной».

Я скучала по потерянному раю Монтгомери, но лакомые кусочки, которые получала за эти полгода, с лихвой компенсировали утраченное. И здесь, на вешалке у стены, я заметила, наверное, самый лакомый кусочек из всех: платье, подобного которому раньше не видела. Черное, без рукавов, очень простого кроя — прямое, чуть зауженное на талии. Самым замечательным в нем была отделка. По воротнику бежала узкая полоса серебристых пайеток, а с правого плеча до самого подола спускалась россыпь серебристого бисера, образующего изысканные растительные узоры.

Ко мне подошла высокая, стройная продавщица с безупречным макияжем.

— Восхитительное платье, не правда ли? И из самого лучшего шелка. Но постойте, — добавила она, — сейчас вы просто упадете в обморок.

Она сняла платье с вешалки и развернула. Спину прикрывала только дымчатого цвета органза, тонкая, почти невидимая — сквозь нее просвечивал глубокий V-образный вырез, отороченный блестками и тянущийся почти до самого копчика. Там она сливалась с черным шелком юбки, сзади также украшенной цветочным узором.

— Отец бы меня выпорол, — ужаснулась я.

— Оно идеально подойдет к вашей фигуре. Обязательно примерьте! Писк моды прямо из Парижа. Дизайн Пату — невероятно сексуально, как и сами парижанки. Ему в самом деле нет равных.

Я взяла платье у нее из рук:

— Упрашивать меня не придется.

Десять минут спустя платье запаковали и выслали в нашу квартиру, а я отправилась в парикмахерскую.

— Чем можем служить вам сегодня, миссис Фицджеральд? — спросила девушка за стойкой, когда я вошла.

Я вытащила из сумочки лист бумаги и положила на стойку.

— Жизнь должна подражать искусству, не находите?

Девушка посмотрела на заголовок — название майского рассказа для «Пост» — «Волосы Вероники».

— Полностью с вами согласна. Кармен будет счастлива вам помочь.

— Тогда за дело, пока я не утратила решимость. Сколько нужно здесь прожить, чтобы перестать чувствовать, что с каждым шагом совершаешь преступление?

Я вернулась раньше Скотта. Уже лежа в ванной, я услышала, как хлопнула входная дверь. Скотт мурлыкал себе под нос что-то не слишком веселое, но уже то, что он вообще напевал, было хорошим знаком.

— Что тебя задержало? — спросила я.

— Ох, сама понимаешь. Дела.

— Не заходи сюда. У меня для тебя сюрприз. О, и я заказала легкий ужин в «Плазе». Что-то с картошкой и свеклой. Я проголодалась. Потом можем перекусить, если захочешь.

— Плещешься? — спросил он из-за двери.

— Не заходи! Я не шучу!

— Ну хорошо. Тогда я тоже не расскажу тебе, что у меня за сюрприз.

— Сюрприз? — встрепенулась я.

Он рассмеялся.

Я вылезла из ванны, вытерлась и не спеша нанесла крем для тела с запахом сирени, купленный в салоне, где, помимо прически-боб, мне сделали мой первый настоящий маникюр. Темно-красный лак, на который меня уговорили, все еще потрясал, хотя и не так сильно, как новая прическа, но он должен был смотреться сногсшибательно в сочетании с губной помадой того же оттенка.

Я накрасилась, уделив, по совету девушки в салоне, особое внимание подводке для глаз. Легкий штрих румянами, немного пудры, тушь, помада.

«Богиня», — подумала я, созерцая конечный результат.

— Какой сюрприз? — снова попытала счастья я.

— Боюсь, я тебя не слышу, дорогая. Этот лед, — Скотт потряс стаканом, — гремит ужасно.

— Ты злодей, Скотт Фицджеральд, так и знай, — заявила я и покорно приготовилась ждать.

Следующий этап — иссиня-черные чулки с кружевным верхом и новые подвязки. Никакого другого белья это платье не предполагало. Я искренне порадовалась, что у меня маленькая грудь, не требующая поддержки. Но перспектива показаться на публике даже без рубашки под платьем приводила меня в страшное замешательство. Это одновременно пугало и возбуждало.

«Эти парижанки такие смелые», — подумала я.

Что ж, я тоже смелая. По-нью-йоркски, даже по-парижски смелая, и я собиралась это доказать.

Я надела платье, еще раз посмотрела в зеркало, скользнула в новые черные туфли на каблуке и распахнула дверь.

Скотт сидел за письменным столом. Когда он посмотрел на меня, я медленно покрутилась на месте. Он уставился на новую, коротко остриженную и сияющую бисером парижскую версию своей жены, и тихо присвистнул.

— Безупречно, — таков был его вердикт.

Джордж ждал нас в такси с опущенным окном. Увидев меня, он присвистнул в точности как Скотт.

— Ох, куколка, что же с тобой сотворил Нью-Йорк!

— Не забывай, она все еще замужем, — буркнул Скотт, помогая мне сесть в такси и забираясь следом.

— Если тебе есть что сказать, начинай сейчас, — отозвался Джордж.

— И вы еще не видели спину, — сообщила я ему, наклоняясь вперед и позволяя бархатной накидке соскользнуть с плеч.

— Фитц, — обратился к Скопу Джордж, — где тебя можно высадить?

— Что скажете о новой прическе? — спросила я Джорджа. — Надеюсь, мне она подошла лучше, чем Веронике.

— Дорогая, — начал Скотт, — Джордж, возможно, еще не видел…

— «Ивнинг пост»? — закончил за него Джордж. — Выпуск с «Волосами Вероники» внутри и твоим именем на обложке?

— И с красивой парой со спиритической доской, — добавила я. — Мне понравилась иллюстрация.

— Да, я о нем, — почти извиняющимся тоном отозвался Скотт. — Я бы предложил рассказ тебе, но не думаю, что такая история подходит для «Сливок общества».

— Разве не стильная вышла иллюстрация? — продолжала я. — Вам нужно переманить этого художника к себе в журнал. Однажды я говорила с медиумом обо мне и Скотте, но спиритическая доска ни до чего умного не додумалась.

— Уверен, побывав на обложке журнала, она заставит многих читателей раскошелиться. — Джордж рассмеялся.

— Будем надеяться, — пробормотал Скотт. — Понадобится немало денег, чтобы отбить мой гонорар в пять сотен.

— «Вероника» такая занятная, — опять вмешалась я в разговор, — простые люди готовы заплатить по пять центов просто за одну эту историю. Рассказы Ф. Скотта Фицджеральда — это всегда выгодное вложение.

— Серьезная экономическая теория для наших времен, — кивнул Джордж. — И к тому же очаровательная, пусть и удручающе наивная, преданность мужу. Он платит тебе за то, чтобы ты пела ему дифирамбы при мне? Я могу поднять гонорар до пятидесяти долларов за рассказ, Фитц, больше у нас в бюджете не заложено.

— Давайте забудем об этом! — воскликнула я, шутливо хлопая Джорджа по руке. — Папочка был бы страшно недоволен, что я говорю о деньгах. А эта стрижка! Он бы сказал, что мои моральные устои припустили вдаль, как свора гончих на охоте.

— Фитц, надеюсь, ты это запишешь, — встрепенулся Джордж.

Я не обратила внимания.

— Скотту, похоже, стрижка нравится, но я не так уверена. Мне кажется, я смахиваю на мальчишку.

— Мальчишку! — фыркнул Джордж. — Я похожих мальчиков не встречал, хвала Господу. Куколка, думаю, с этой стрижкой вы затмите всех.

«Пале-рояль» сверкал так ослепительно, будто на углу Бродвея и Сорок второй развернулось свое собственное представление. Подсвеченный козырек с сияющей вывеской — каждая буква в отдельном круге — находился как раз на уровне второго этажа, где располагался клуб, и в ширину занимал половину дома. Над козырьком, зоркими ястребами цепляясь за край крыши, светились огромные рекламные щиты, пытаясь затмить сияние клуба. Они предлагали «Пепсодент» и «Кэмел», «Листерин» и «Лаки страйк», «Жилетг», «Байер», «Кремо», «Кока-колу», «Ригли» и «Уайтуэй» — «сухой сидр из жимолости» от ревматизма и подагры.

— Лоникера семпервиренс, — объявила я.

Мужчины уставились на меня с недоумением.

— Жимолость на латыни, — пояснила я, указывая на рекламу.

Они запрокинули головы, чтобы разглядеть щит.

— Поразительно, сколько людей начали страдать подагрой, как только запретили алкоголь, — пробормотал Джордж.

— И правда. — Скотт демонстративно потер локоть. — Наверное, мне понадобится лекарство еще до конца вечера.

Я думала, мы сразу пройдем внутрь, но Джордж хотел дождаться каких-то своих друзей, так что мы остановились на углу у входа и стали смотреть на текущие мимо реки туристов. Каждый раз, когда открывалась дверь, в вечерний воздух врывалась музыка. Я притопывала в ритме джазовой композиции и лишь вполуха слушала своих спутников, которые обсуждали Гаити и кого-то по имени Юджин О’Нил — наверное, драматурга, решила я, и перестала обращать внимания на разговор.

В Нью-Йорке есть на что отвлечься — особенно на Таймс-сквер. Автомобили, трамваи, люди, как и наше трио, одетые с иголочки для своего пятничного выхода. Мужчины в котелках, как у Натана, и плоских шляпах, как у Скотта, в цилиндрах — настоящие денди, и несколько парней, которые пытались ухватить уходящее лето, надев соломенные шляпы и льняные кепи. На их спутницах можно было увидеть самые разнообразные вечерние наряды — от старомодных юбок колокольчиком, при виде которых мне сразу вспоминалась мама, до шелковых костюмов, вроде тех, что я видела в бутиках, стильных блуз с длинным рукавом и юбок, отороченных тюлем, атласом или кружевом. Но платья, подобного моему, не было ни у кого. Продавщица оказалась права — я задавала новую моду.

Я как раз собиралась спросить Скотта, что за сюрприз он мне подготовил, когда раздался возглас:

— Джордж!

Мы все обернулись и увидели высокую, фигуристую девушку, совсем молоденькую, с самыми платиновыми волосами, какие я когда-либо видела.

«Крашеная», — без всякого неодобрения подумала я.

Рядом с ней стояла еще одна девушка, лишь немного менее светловолосая и привлекательная. На обеих были бархатные платья с глубоким вырезом — одно гранатово-красное, другое изумрудно-зеленое — и шляпки в тон, украшенные перьями. Несомненно, сестры, возможно, даже близняшки. Их фигуры созданы для кордебалета. Наверняка и характеры подходящие.

— Добрый вечер, дамы, — обратился Джордж. — Вы сегодня невероятно хороши собой.

— Ну, я сказала Мэри — послушай, сейчас не время расслабляться, — затрещала девушка в красном. — Послушай, говорю я, это сам Джордж Натан. Может, говорю, он приведет с собой друга.

— Так она и сказала, — подтвердила Мэри.

— И вы действительно привели друга, — добавила первая, глядя на Скотта. Затем перевела взгляд на меня. — Но он, похоже, привел подругу… И еще какую! — В ее взгляде читалось неприкрытое восхищение и, кажется, даже зависть.

— Действительно. Скотт и Зельда Фицджеральд, позвольте представить вам Сюзанну и Мэри Уэлш.

— Ах, так это ваша сестра! — просияла Сюзанна.

— Нет, дорогуша. — Джордж приобнял ее за плечи и направил к дверям. — Я должен был сказать «мистер и миссис Скотт Фицджеральд».

— Но они так похожи! — возразила Сюзанна.

— Почему бы нам не начать наш вечер с аптеки внизу?

— Здесь есть аптека? — удивилась Мэри. — Я думала, это ночной клуб.

— Объясню, когда зайдем внутрь. — Джордж пропустил девушек вперед и послал нам через плечо хищную, но очаровательную улыбку.

«Аптекой» оказалось подвальное кабаре под названием «Мулен Руж». В конце темного, шумного, пропитанного дымом зала располагалась маленькая сцена с красным бархатным занавесом. На фоне нарисованного Парижа — я узнала Эйфелеву башню и знаменитые мосты — шесть девушек в летящих юбках танцевали вокруг краснощекого усача в цилиндре. Я никогда раньше не слышала такой музыки, так яростно надрывающегося аккордеона.

— Вот она какая, французская музыка!.. — обернулась я к Скотту, пытаясь перекричать шум.

Он кивнул.

— Уже устаревшая — это конец прошлого века. Но с такими танцами, — он кивнул на сцену, — какая разница?

Мы отыскали крошечный столик и расселись вокруг него. Джордж сел между сестрами, мы со Скоттом — справа от них.

Я наклонилась к Скотту.

— Теперь-то ты расскажешь про свой сюрприз?

— Потерпи еще немного.

— Знаю я ваши «немного», мистер.

— Но тогда оказалось, что ожидание того стоило, верно?

К концу представления все мы уже выпили по паре коктейлей. В голове у меня образовалась приятная легкость, и в целом я была довольна нашим вечером — настолько, что и забыла про дальнейшие планы на сегодня.

Скотт взглянул на часы.

— Уже почти девять, пойдемте наверх.

— Нас встретят? — спросил Джордж.

Скотт кивнул:

— Я забронировал столик.

— Кто нас встретит? — спросила я.

— Пара друзей Натана.

Я улыбнулась Джорджу:

— Четыре девушки?

— Твоя высокая оценка мне льстит, куколка.

— Но сперва я должен тебя подготовить, — обратился ко мне Скотт.

— Правда, — согласился Джордж. — Лучше растянуть удовольствие, чем выпить все одним залпом.

Сестры захихикали.

— Итак, — обратился ко мне Скотт, — я имел дело с людьми, которые заняты в кино…

— С кем? — встрепенулась Мэри. — Вы можете меня с ними познакомить?

— И меня! — воскликнула Сюзанна.

Скотт закатил глаза.

— Поднимайся, — прошептал он мне на ухо, заставляя меня встать.

Джордж с улыбкой приобнял Сюзанну и Мэри.

— Мы найдем вас позже, — сказал он.

Я не слишком ему поверила.

Наверху на сцене «Пале-рояль» молодая женщина в платье цвета аквамарин мурлыкала сентиментальную песню. Оркестр укутывал зал мягкими трелями. Этот клуб был в точности такой, как я видела на иллюстрациях. Я сразу поняла, почему Скотт решил поместить сюда действие рассказа.

Просторный, длинный зал с темно-коричневыми стенами, широкая сцена с прожекторами по краю, оркестровая яма и танцевальная площадка, на которой свободно поместилось бы с полсотни человек. Остальную часть зала прорезали восемь или десять рядов столиков, отгороженных друг от друга обитыми плюшем стенками и залитыми мягким интимным светом.

Наверное, в отблесках этой роскоши любой, сидящий за этими столиками, сразу казался симпатичнее. Мне понравился брызжущий энергией «Мулен Руж», но здесь я сразу почувствовала себя более утонченной, желанной, достойной всех тех взглядов, которые на меня бросали и мужчины, и женщины.

Распорядитель зала отвел нас за круглый стол у самого края танцплощадки. Сидящие за столом мужчина и женщина поднялись, чтобы поприветствовать нас. Скотт представил их как Джона Эмерсона и его жену Аниту Лус. Имена мне ни о чем не говорили, и я взглянула на Скотта, ожидая пояснений. Но он больше ничего не сказал, просто стоял, засунув руки в карманы брюк и перекатываясь с пятки на носок.

Джон Эмерсон, лысеющий мужчина средних лет, крепко сбитый, с квадратным лицом, уставился на меня и покачал головой:

— Невероятно!

— Простите? — не поняла я.

— Он говорил мне, что вы созданы для экрана, и фотография была неплохая. Но теперь я вижу: в вас есть настоящая фактурность и… какая-то сладость и тайна во взгляде. — Он обернулся к жене. — Что скажешь?

Анита была немного моложе Джона — на вид около тридцати. Симпатичная, но какая-то мрачная, задумчивая.

— Не могу не согласиться, — неохотно признала она.

— Эмм… Спасибо?

— Давайте присядем, — предложил Скотт.

Когда мы все удобно устроились, Джон Эмерсон беспомощно произнес:

— И только посмотри на них вместе. Ты был прав, Скотт. Думаю, мы можем воплотить задуманное.

— Великолепно! — обрадовался Скотт.

— Простите мою невоспитанность, — подала голос я, — но что, черт побери, происходит?

Джон Эмерсон рассмеялся.

— Миссис Фицджеральд…

— Зельда.

— Зельда, скажите, вы хотели бы стать кинозвездой?

— Кто, я? Боже… Никогда об этом не думала. Там, откуда я родом, актрисы — это очень простые девушки из небогатых семей и без хорошего воспитания, за исключением Таллулы Бэнкхед. Но, конечно, Таллу в детстве почти не виделась с отцом, а мать умерла при родах, так что ее воспитывали тетка и Джин, поэтому и она казалась простушкой…

Тут у нашего стола появился еще один человек, разом приковав к себе все взгляды. Еще бы: его лицо имело приятную овальную форму, но черты в сочетании друг с другом смотрелись просто уродливо. Похоже, в детстве он был одним из тех бедных, невзрачных ребятишек, которых избегают даже другие дети, а в семье мать обрушивает на него слишком много внимания, а отец — почти никакого. В результате ребенок вырастает с отчаянным желанием однажды заполучить всеобщее уважение.

Он был хорошо одет, в манерах сквозила елейность.

— Как чудесно встретить вас, Джон, Анита. Надеюсь, вы простите, что я вас прерываю? Мистер Фицджеральд оставил моему секретарю сообщение, что сегодня я застану вас всех здесь.

— Вы мистер Гриффит! — Скотт вскочил и протянул ему руку.

— Воистину, у меня было преимущество — я узнал вас по фотографиям в журналах. Но они не воздают вам должного, даже снимок в «Вэнити фэйр». Вам стоило бы сниматься в кино, а не писать сценарии!

— Почему бы не делать и то, и другое? — предложила я, тут же загораясь идеей, которая у меня на глазах обрастала новыми подробностями. — Мистер Гриффит, я Зельда, жена Скотта.

— Ну конечно!

Вскоре мне предстояло узнать, что мистер Гриффит — это тот самый Д. У. Гриффит, который вместе с Чарли Чаплином, Дугласом Фэрбенксом и Мэри Пикфорд недавно основал компанию под названием «Юнайтед Артистс». Он уселся рядом со Скоттом, и вскоре мы все впятером с головой ушли в обсуждение, которое в кои-то веки не имело никакого отношения к литературе.

Мы выпили еще коктейлей, послушали музыку, а потом начались танцы. Анита, сославшись на усталость, убедила Джона потанцевать со мной. Когда мы вернулись к столу, Скотта и мистера Гриффита там не было.

Час спустя Скотт вернулся один. Глаза его горели.

— Нам нужно идти, — сообщил он, взяв меня за руку. — Доброй ночи, Анита, Джон. Спасибо, что не дали Зельде угодить в какую-нибудь передрягу.

— Поговорим на следующей неделе, — отозвался Джон.

Скотт кивнул и потащил меня к выходу.

— Что случилось? — спросила я, едва поспевая за ним.

— Такси, — бросил он привратнику. — Что случилось? Случилась Дороти Гиш. Ей нужен новый фильм.

— А мистер Гриффит…

— Заплатит мне десять тысяч долларов, если я смогу написать подходящий сценарий!

Той ночью Скотт так и не лег, увлеченный новыми идеями. А я заснула с радостной мыслью, что здесь возможно все, может произойти что угодно, а обстоятельства меняются так стремительно и драматически, как никто в Монтгомери и представить не может. Девочка-южанка внутри меня все еще пыталась притормозить и подивиться на каждое событие. Но взрослая жительница Нью-Йорка, в которую я постепенно превращалась, не могла уделить этой девчонке свое время. Девчонка была провинциальной, незрелой и легкомысленной. И я была рада оставить ее позади.

Скотт взялся за дело с привычным рвением, и через две недели сценарий был готов.

— Давай пообедаем в ресторане, — предложил он, отодвигая штору и выглядывая в окно.

Центральный парк превратился в полуобнаженный лес, где тусклое золото постепенно уступало оттенкам темно-коричневого. Сверху простиралось стальное небо.

— Я узнаю, кто сейчас свободен и сможет составить нам компанию. Хватай пальто — отправимся в то ирландское местечко на Бродвее, где подают пастушью запеканку.

Он захотел пойти пешком, уверяя, что после добровольного затворничества ему нужны свежий воздух и движение.

— Ты же знаешь, у меня слабые легкие, — пояснил Скотт.

Я не знала. Я знала только, что на улице пронизывающий ветер вцепился в мою юбку, принялся колотить по моему шерстяному пальто, так что у меня перехватило дыхание и закапало из глаз и из носа. Пока мы шли, я то и дело промокала перчатками глаза, надеясь, что тушь не расчертит полосами мои щеки.

Когда мы зашли в вестибюль ресторана, я выдохнула:

— Слава Богу! Еще немного, и у меня глаза покрылись бы коркой льда.

Внутри, в дальнем конце бара, нас ждал Ладлоу. Его щеки раскраснелись, вокруг шеи был повязан шарф.

— Привет, Ладлоу! — поприветствовала я его. — Ты похож на Ганса Бринкера.

— А ты, видимо, в растрепанных чувствах, хотя все равно прекрасна. Признавайся, Фитц тебя поколачивает?

— Он меня пытает. Потребовал, чтобы мы шли сюда пешком.

— Ах ты дикарь! — воскликнул Ладлоу.

Скотт жестом предложил мне последовать за метрдотелем.

— Эти южане — такие неженки, — сказал он. — На севере в людях воспитывают стойкость.

— Мне не нужна стойкость, мне нужна вилла на Карибах. Да, Луд? У меня должна быть вилла.

— И новый муж.

— Что тебе нужно, — усмехнулся Скотт, когда мы сели за стол, — так это шуба. По щиколотку, думаю, из горностая. Или выдры?

— О-о-о, точно, именно это мне нужно!

— Что он продал на этот раз? — поинтересовался Ладлоу.

— Пока еще ничего, — вздохнула я.

— Эта женщина в меня не верит. — Скотт нахмурился.

— Эта женщина слишком в тебя верит, — объявил Ладлоу.

— Этой женщине нужна шуба, — вставила я свое слово.

Мы сделали заказ, и я продолжила нужную мне тему:

— Как здорово быть укутанной в меха. В этом животным повезло, не находите? Такой день, как сегодня, им нипочем — природа прекрасно оградила их от суровых условий. Отчего, интересно, люди упрямо продолжают жить в тех краях, где от холода приходится спасаться мехом других животных? Это как-то странно, не правда ли?

— И к тому же дорого, — кивнул Ладлоу.

Скотт купил бутылку брэнди, и мы распили ее на троих. Я справилась с первым бокалом и приступила ко второму, а тема мехов все еще не отпускала меня. Я не могла перестать говорить о шубах: какие виды существовали, кто их носил, какие нравились мне, стоит ли носить их мужчинам. Скотт и Ладлоу иногда вставляли свои замечания.

Когда принесли еду, Ладлоу спросил Скотта:

— Скажи, у тебя уже получилось прочитать новый роман «Главная улица»? Он сейчас пользуется бешеной популярностью. Говорят, Синклер Льюис начинал, как ты, Фитц, — писал популярные рассказы для журналов — и собрал так целую армию поклонников.

— Нет, я до него еще не добрался. — Скотт поджал губы.

— Он был слишком занят, — весело поделилась я. — Трудился, чтобы заработать мне на шубу.

К концу обеда я согрелась всеми возможными способами и чувствовала себя готовой к сопротивлению стихии. Ладлоу удалился на встречу с каким-то консультантом по инвестициям, а мы отправились обратно на Пятьдесят девятую. Я не смотрела по сторонам. Пробиваясь сквозь стену ветра, я болтала о том, какие фильмы мне нравятся, а какие нет, и как я хотела бы попробовать себя на актерском поприще, и чем занимается Таллу, и о чем она мне писала, и что все дома втайне считают, будто она необычная и чудесная, хотя вслух говорят, что она — увы! — сбилась с пути.

— Как считаешь, что в Монтгомери будут говорить обо мне? Готова спорить, пойдут слухи, что я вышла за тебя только для того, чтобы перебраться в Нью-Йорк и дать о себе знать.

— Мне нравится этот сценарий, я в нем получаюсь очень сопереживающим.

— Ох, весь народ там считает, ты — парень что надо. Особенно сейчас. Они просто не любят перемены. И актрис.

— Пришли.

Скотт схватил меня за руку и заставил остановиться футах в пятидесяти от угла. На секунду я растерялась, а затем он потянул меня к двери, и я увидела, что мы стоим у магазина с мехами.

— Что мы…

— Тебе нужна шуба.

— Део, это необычайно мило с твоей стороны, и я знаю, что без умолку о ней трещала, но на самом деле мне просто нужно было глотнуть брэнди.

— А теперь тебе нужна шуба, — возразил Скотт и повел меня внутрь.

О, как же это было восхитительно — закутаться по очереди во все виды мехов самых разных расцветок. Одни просто оборачивались вокруг плечей, другие доходили до талии. Были и варианты пороскошней, прикрывающие бедра. Но домой с нами отправилась совсем серьезная покупка. Сшитая из серых беличьих шкурок, с меховым воротником и широкими манжетами, с большими круглыми пуговицами на талии, эта шуба доходила мне до колен. Стоило ей скользнуть на мои плечи, и стало ясно, что мы созданы друг для друга. Скотт выписал чек на семьсот долларов, словно покупал шубы по семь раз в неделю. А потом мы удалились и прошли еще шесть лишних кварталов, чтобы я могла «опробовать» обновку и, что уж греха таить, похвастаться.

Вернувшись в квартиру, мы расстелили шубу на полу перед камином и занялись любовью прямо на ней, прямо посреди дня. Я пребывала в блаженной уверенности, что у меня есть все, что только можно пожелать.

Глава 17

6 ноября 1920

Моя дорогая Сара!

Твой рассказ о собрании Женского движения почти заставляет меня устыдиться: сама-то я в последнее время только и хвасталась, что книга моего мужа стала самым популярным романом в Штатах в октябре. Умри я сегодня, намоем надгробии написали бы «Гордая жена», а виновницами моей смерти были бы разъяренные феминистки.

Я понимаю, нужно найти себе более серьезное занятие, но ничего не могу с собой поделать. Я и впрямь горжусь им и готова до конца своих дней наряжаться, встречаться с друзьями и рассказывать им о новых чудесных достижениях Скотта.

Кроме того, развлечения — это так весело! Те немногие феминистки, с которыми мне доводилось встретиться, всегда ходят с унылым лицом и в скучной одежде, а их волосам отчаянно не хватает хорошего окрашивания. Может быть, я куплю ящик пергидроля и буду распространять его среди этих несчастных. Хочу внести свой вклад в их дело.

Ты — самая лучшая из них, исключение по всем статьям, и я горжусь тобой. Пожалуй, сегодня на званом ужине я произнесу тост в твою честь. Хозяйка вечера — наследница какой-то косметической компании, которая наверняка не заметит эту иронию.

Пожалуйста, постарайся хоть раз не попадать в передряги.

С любовью,

Z.

Тильда и Джон пригласили нас погостить денек в их доме в Территауне. В последний раз мы видели их летом, вскоре после рождения ребенка. Тильда была усталой и раздражительной и все еще скептически настроенной по поводу нашего со Скоттом союза. Мы заметили это по ее внимательным изучающим взглядам — она будто анализировала каждое слово и каждый жест. Тогда мы провели у них мало времени, но достаточно, чтобы к новому визиту Скотт морально подготовился.

Подготовка началась с вина за обедом и продолжилась планомерным поглощением джина на протяжении всей поездки, в ходе которой он пел рождественские гимны, только изобретал на их мотив новые тексты.

— Надо было тебе их записать, — сказал Скотт, когда мы парковались на подъездной дорожке у дома Тильды. — Как там получилось на мотив «О, городок Вифлеем»? — Он замолчал, припоминая, а потом запел;

— Дары Рождества принесут благодать,

И души наполнят теплом.

И только язычникам их не видать.

Вы нехристи, вам поделом!

— Что думаешь? — Я улыбнулась. — Может, устроить вечер рождественской музыки? Очень в стиле Джорджа Коэна. — Скотт схватил блокнот и начал записывать текст.

Тильда уже заметила нас и махала нам в окно.

— Мы можем заняться этим позже? — спросила я.

Скотт продолжал писать, не обращая на меня внимания, так что я выбралась из машины и одна направилась к маленькому кирпичному домику.

Мне открылось самое прелестное зрелище в мире — Тильда и ее полугодовалый малыш.

— Дай его мне, — попросила я, едва переступив порог.

В этот студеный безоблачный день запах яблок с корицей, томящихся на плите, наполнял домик уютом и атмосферой гостеприимства. Малыш тоже пах уютно — теплым молоком и розовым мылом. На мне была беличья шуба, и я распахнула ее, чтобы прижать младенца к себе. Его кожа была нежной, как бархат. Я прижалась носом к его мягкой шейке и глубоко вдохнула.

Старший мальчик Тильды, Джон-младший, жался к матери, стискивая в кулачке полу ее юбки — привычно длинной и непривычно степенной. Тильде еще не было тридцати, а она уже казалась женщиной средних лет.

— Ты же помнишь тетушку Зельду, — обратилась к сыну Тильда.

Мальчик покачал головой и попытался прикрыться юбкой как занавесом.

— У нашей няни сегодня выходной, — извиняющимся тоном пояснила Тильда.

— Это совсем не страшно, правда? — сказала я малышу, который весело загулил в ответ.

Тут вошел Скотт, все еще напевая рождественский мотив.

— Приветствую, Палмеры, — провозгласил он, горячо пожимая руку Джону.

— А вы двое не планируете? — спросил мой зять. — Когда нам ожидать кузена-Фицджеральда для наших парней?

Я подняла малыша над головой и поцеловала в животик, заставив его заливисто засмеяться.

— Не в ближайшее время, — ответила я. — Моя фигура мне понадобится еще на некоторое время. Джон Эмерсон, это режиссер и продюсер, подумывает снять меня в одной из своих картин.

— Что? — воскликнула Тильда. — Ты будешь сниматься в кино?

— А почему нет? Дома всегда говорили, что с моими талантами и внешностью я могу быть звездой. А Скотт только что закончил сценарий для Дороти Гиш — это сестра Лиллиан — и мы нынче вращаемся среди настоящих киношников.

Джон предложил нам раздеться и, принимая шубу и пальто, спросил:

— А как же книги? Я думал, они — твое призвание, Скотт.

— Будь у меня свой независимый капитал — возможно. Но мне надо оплачивать счета, а книги в этом — плохое подспорье.

— Если только это не книги Синклера Льюиса, — ляпнула я и тут же поняла, какую чудовищную ошибку совершила.

Скотт опалил меня гневным взглядом. К тому моменту все друзья Скотта успели рассказать нам, что новая книга «Главная улица» разлетается с прилавков так быстро, что магазины не успевают пополнять запасы, и с лихвой опережает наш «Рай». Хуже того, Льюис, как и Скотт, был из Миннесоты. Роман, который Скотт, наконец-то прочитав пару дней назад, объявил скучным и унылым, заявлял права на родину книги Скотта — на родину самого Скотта. А он всегда хотел быть любимым сыном своего края.

— Я жду ответа от очень влиятельного продюсера — главы «Юнайтед Артистс», — сказал он Джону, будто это могло впечатлить его и Тильду. — Тогда у нас будет десять тысяч, чтобы расплатиться с долгами и начать откладывать по чуть-чуть.

— Начать? — удивилась Тильда, которая вела Джона-младшего к разложенным кубикам. — А что случилось с деньгами, которые ты получил за рассказы? Мама писала, что, если верить Зельде, ты гребешь деньги лопатой. Много, конечно, должно было уйти на шубу…

— Ну же. Тильда, дорогая, — упрекнул Джон, — это не наше дело.

— Все нормально, — отмахнулся Скотт. — Мы же семья! Это правда, я заработал сказочные деньги, на которые мы сказочно погуляли.

— Просто деньги поступают нерегулярно, — пояснила я.

Тильда кинула на меня многозначительный взгляд.

— Вам нужно купить облигации. — Она забрала у меня малыша, хотя ни я, ни он еще не были готовы расстаться, будто вспомнила, какая я безответственная. — Детям нужен надежный, безопасный дом, а они нынче не дешевые. А хорошая няня запросит баснословное жалованье.

— Говорю же, мы пока не планируем детей.

— Но рано или поздно это случится…

— Твоя сестра права по всем статьям. — Скотт хлопнул меня по плечу. — Пора вести себя как взрослым людям. Больше никакого мотовства. Никаких откровенных сцен от Джона Эмерсона. Это же чудовищно непристойно — уж мы-то знаем. — Скотт очень правдоподобно нахмурился.

— Откровенных сцен? — забеспокоилась Тильда.

— Ну, не совсем, — откликнулась я, испепеляя Скотта взглядом.

Он устроил этот концерт не для Тильды и Джона, а для меня — наказывал за то, что я посмела упомянуть Синклера.

— Не могу представить, как бы я рассказывал друзьям в Сент-Поле, что моя жена — актриса! — продолжал Скотт. — Хотя, уверен, твой хороший друг Натан был бы отнюдь не против. — Я открыла было рот, но он жестом заставил меня умолкнуть. — Ну уж нет! На этот раз я буду тверд. Позвоню Эмерсону, как только вернемся. Подумать только, — заговорщицки обратился он к Джону, — ведь меня, к моему стыду, эта идея едва не увлекла так же, как Зельду.

— Едва? Да ты же сам все организовал!

— Дорогуша. — Скотт вытащил фляжку из кармана, встряхнул, проверяя, достаточно ли осталось, и допил джин под изумленными взглядами моей сестры и ее мужа.

— Скажи-ка, Джон, — перебил сам себя Скотт, — что у тебя есть в запасе? Я бы хотел наполнить фляжку на обратную дорогу.

— Мы не нарушаем закон, — фыркнула Тильда, но Джон выглядел не так уверенно.

И все же он промолчал, а Скотт никак не мог угомониться:

— Дражайшая женушка, посмотри на это чудесное маленькое существо в руках твоей сестры. Разве ты не хочешь себе такого же? Жду не дождусь, когда стану отцом.

Мы ругались всю дорогу до дома, а там Скотт первым делом позвонил Джону Эмерсону и сообщил, что я захотела радостей материнства, так что с кинокарьерой не сложилось. Само по себе это не было проблемой, потому что он не погрешил против истины. Я действительно не так уж мечтала становиться актрисой и действительно хотела ребенка. Меня просто приводило в ярость, что Скотт управлял моей жизнью вместо меня.

За безмолвную ночь и безмолвное утро наша и так небольшая квартирка съежилась до размера кабины лифта. Я обустроилась в углу дивана и забылась на страницах «Черной маски» — детективного журнала, который недавно выпустили в свет Джордж и Менкен. Скотт некоторое время делал вид, будто работает, а потом демонстративно надел пальто, шляпу и перчатки, явно ожидая, что я спрошу, куда он собрался. Я не спросила, и он возмущенно удалился.

Позднее позвонил телефон, и оператор соединил меня с секретарем Гриффита.

— Не могли бы вы передать мистеру Фицджеральду, что мистер Гриффит и мисс Гиш сочли сценарий не совсем подходящим? Пожалуйста, выразите ему благодарность за усилия. Мистер Гриффит будет на связи.

— Я ему передам, не сомневайтесь. Большое спасибо.

Скотт зашел, как раз когда я повесила трубку.

— Гриффит передал через своего секретаря, что ты не подходишь для того, чтобы писать им сценарий. Похоже, удача от тебя отвернулась.

Он невозмутимо стянул перчатки, снял пальто и оставил бесформенной кучей на полу. Шляпа все еще была на нем.

— Тебе стоит быть повнимательней с местоимениями, — протянул он. — Удача отвернулась от нас. Вообще-то, мы пропали.

— Что ты говоришь? Ты пьян.

— Я пьян, а мы разорены. Одно веселье с этими местоимениями. — Он театрально вывернул карманы. — Я даже обед не могу нам купить.

— Так сходи в банк.

— Ты не поняла. У нас нет ни гроша. Ни в моих карманах, ни в кошельке, ни в банке. И на твою шубу мне пришлось занять.

— У кого?

— Для такого случая — в банке «Скрибнерс». А обычно я использую банк Обера.

Я смешалась:

— Макс и Гарольд одалживают тебе деньги?

— В счет гонораров и будущих заработков. Рано или поздно я получу все эти деньги, вот только рано или поздно случилось позже, чем мне нужно.

Я прошла к гардеробной, сняла шубу с вешалки и швырнула ему.

— Отошли ее обратно!

— Не говори глупости! — Он рухнул на диван. — Ты выглядишь в ней потрясающе. Вообще-то, я считаю, тебе нужно снять все, что на тебе сейчас, и надеть шубу.

Его веки все тяжелели и наконец опустились полностью. Я понаблюдала за ним несколько секунд, думая, что он уснул. И тут, не открывая глаз, Скотт произнес:

— Не надо меня ненавидеть. Прости. Это все ради тебя.

Скотт завязал с выпивкой и закончил «Прекрасных и обреченных» — историю о молодой беспечной светской паре, которые так упивались собой, что сами себя уничтожили. Его самодисциплина так впечатлила меня, что к февралю я была уже беременна.

Глава 18

Представляя, пусть и довольно смутно, как изменится наша жизнь, когда мы станем родителями, Скотт заключил семитысячную сделку с журналом «Метрополитэн» на поэтапную публикацию «Прекрасных и обреченных», и мы решили, что лучше отправиться за границу и увидеть места, про которые нам столько рассказывали друзья. В тот момент тур по Европе, пожалуй, воспринимался как должное — после того, сколько Америка вложила в ее спасение. Мы купили билеты первого класса на «Аквитанию» и отплыли 3 мая.

До того дня мой мореходный опыт ограничивался лодкой-плоскодонкой, и корабль, как и многое в Манхэттене, потряс меня до глубины души. Целых девять палуб, на одной из которых расположился гигантский бальный зал, отделанный полированным деревом, витражами, узорами из кованного железа, мрамором и позолотой — вся роскошь, о которой только может мечтать парочка растратчиков.

— Спорим, так выглядел «Титаник», — сказала я по пути в нашу каюту.

Какая-то женщина схватила меня за руку:

— Тихо! Вы нас всех сглазите!

— Титаник, Титаник, Титаник, — пропела я, вырываясь из ее хватки. — Зарезервируйте себе местечко у шлюпок.

Немало времени мы провели в зале «Палладиум», где обитые бархатом кресла и широкий, вычурно украшенный камин давали достойный отпор промозглым атлантическим ветрам.

Всю неделю мы танцевали под звуки оркестра, ели рыбу, креветок и фазанов во всех мыслимых видах, пили изысканные игристые вина и знакомились с беспутными людьми, на которых нам еще только предстояло стать похожими. Однажды к Скотту прицепился парень с журналом «Страна теней» в руках. Он бросил журнал на наш стол и ткнул пальцем в статью.

— Здесь говорится, что вы — «признанный глашатай молодого поколения — танцующей, флиртующей, фривольной, чуть философствующей Америки», — и он принялся трясти руку Скотта с таким видом, будто ждал, что Скотт вот-вот откроет рот и начнет изрыгать золотые монеты.

Когда началась серьезная качка, мы все рассказывали друг другу истории о кораблекрушениях, как на кладбищах рассказывают о привидениях, наверное, пытаясь подготовиться к возможному исходу.

В Лондоне мы встретили друга Скотта Шейна Лесли — его тетушкой была леди Рэндольф Черчилль, чей сын Винстон пообедал со своей матушкой и с нами, а затем вернулся к своим делам, которыми его в полной мере снабжала какая-то важная должность. Тогда меня, еще совсем молодую, недостаточно впечатлил Лондон и его знаменитости, которые в той же мере казались мне напыщенными занудами, в какой я, должно быть, казалась им глупой простушкой.

Мы посетили Париж, Венецию, Флоренцию и Рим. Было странно видеть, как алкоголь подают открыто, хотя, конечно, ничего удивительного здесь не было — сухой закон в Европе не действовал. После полутысячи впечатляющих статуй, соборов, фонтанов, аллей и вилл наши глаза и мозги окончательно замылились. Мы были совершенно невежественными туристами и потому мало вынесли для себя из этого опыта.

Наше невежество никуда не делось, когда в июле мы вернулись в Штаты. Отправились в Монтгомери, уверенные, что поселимся там, чтобы быть поближе к моим родным, которые смогут обеспечить нам столь необходимую помощь и поддержку, когда родится малыш. Интересно, потому ли, что нас со Скоттом так закружила привычная нам повседневность, никто из нас не осознал, что жизнь в Монтгомери будет для Скотта так же невыносима, как и в прошлый раз?

Погостив несколько дней у моих родителей и повстречавшись с несколькими друзьями, даже я почувствовала себя совершенно чужой. Хотя я уже пресытилась впечатлениями после отъезда из Нью-Йорка, Юг казался слишком отсталым, слишком медлительным и к тому же невыносимо душным для моего положения. Постоянное неодобрение моего отца упростило решение, и к концу июля мы уже подыскивали дом в Сент-Поле.

Есть специальный термин, обозначающий людей, которые перемещаются с места на место и нигде не могут осесть надолго: «кочевники». И есть специальный термин для людей, которые просто не могут не вляпаться в неприятности; откровенно говоря, таких терминов немало. «Нестабильные», «безответственные», «заблудшие» — это только некоторые из них.

Неприятности бывают разные. Сложности с деньгами и семейные дрязги, размолвки с друзьями и разногласия с домовладельцем, проблемы с алкоголем и проблемы с законом. Из тех неприятностей, которые с ходу приходят мне в голову, мы познали все. А в некоторых стали настоящими экспертами. Порой я задумываюсь: не ищут ли творческие люди проблем, как цветок ищет солнечного света…

Единственная часть моей жизни, которая никогда не доставляла мне серьезных проблем, это моя безупречная малышка, моя прелестная Скотти. Она родилась 26 октября 1921 года, после ничем не выдающейся беременности.

Роды были долгими и ужасными — то есть тоже ничем не выдающимися. Когда я, кашляя и моргая, пробилась через туман обезболивающих, то увидела у своей кровати Скотта и медсестру, которая принесла младенца. Скотт держал в руках блокнот и улыбался так, будто хотел сказать: «Смотрите, что я сотворил!» Словно он первый отец в истории человечества или самолично родил этого ребенка.

Белое одеяльце малыша мне ни о чем не говорило.

— Это мальчик или девочка?

— А ты не помнишь? Ты то приходила в себя, то снова отключалась, — сказал он. — У нас дочка! Ты сказала, что надеешься, она вырастет «хорошенькой дурочкой», но мы не будем тебя этим попрекать.

Сестра положила спеленатого ребенка мне в руки, и мои глаза наполнились слезами.

— Ну здравствуй, крошка Патрисия, — сказала я, щекоча ее под подбородком костяшками пальцев.

Скотт склонился над нами и погладил ее по покрытой пушком голове.

— Вообще-то я подумал… Она не слишком похожа на Патрисию. Что скажешь, если мы назовем ее Франческой? Франческа Скотт Фицджеральд.

— Но… ее зовут Патрисия. Все это время я называла ее именно так.

— Франческа Скотт — ей очень подойдет, не находишь? Ведь она родилась в моем родном городе. Нужно думать о будущем девочки. Нет ничего уникального в том, чтобы быть Патрисией Фицджеральд — право слово, дорогая, это слишком обыкновенно. Ирландцы только и делают, что называют своих дочерей и сыновей всякими «Патами».

Тут вернулась сестра, и Скотт спросил ее:

— Что, если назвать ее Франческой Скотт Фицджеральд? Мы будем называть ее Скотти.

— Очень остроумно! Имя знаменитого отца — ей это понравится, это такая честь!

— Вот только ее зовут Патрисия, — напомнила я, все еще плывя в каком-то мареве. Разговор развивался слишком быстро. — Мы договорились, что это Патрисия.

— Что ж, тоже милое имя. Ничего особенного, но мило. Однако нужно иметь в виду, что она не обычный ребенок, верно?

— Это ее наследие, — сказал Скотт.

— Именно. — Сестра забрала малышку у меня из рук. — А теперь мамочке нужно отдохнуть, так что мы с вами, — она кивнула Скотту, — и с тобой, малышка Франческа, пойдем отсюда.

— Скотти, — он тронул ее крошечный носик.

— Патрисия, — выдохнула я.

Но я знала, что Скотт повторит тот же номер с каждым, кто попадется на пути, и все с ним согласятся. Никто не будет возражать своему харизматичному герою, выходцу этого городка. И все же я еще несколько недель упрямо защищала свою позицию, позволяя надежде возобладать над здравым смыслом.

В итоге я устала от борьбы, и Скотт победил.

Глава 19

Мы провели исключительно нелепо бесконечно морозную зиму 1922 года в компании многочисленных старых друзей Скотта. Мой тягучий южный выговор, который никогда не создавал неудобств в Нью-Йорке, здесь оказался проблемой. «Повтори, пожалуйста, дорогуша» превратилось в бесконечную присказку. Когда я говорила «Клянусь, если я никогда больше не увижу ни одной снежинки, это и то будет слишком скоро!», кто-нибудь обязательно спрашивал: «Санежин — это какое-то южное выражение? Мне кажется, у нас тут так не говорят».

Местные женщины пригласили меня в свои бридж-клубы и разнообразные комитеты. Господи, сколько же комитетов умудрилась создать такая маленькая группка! Они искали моего общества независимо от того, хотелось им этого или нет. Я была их единственной связью с самим Ф. Скоттом Фицджеральдом, так что им пришлось закрыть глаза на то, что жена у него, к сожалению, чужачка.

А вот мать Скотта всегда обращалась со мной так, будто я орхидея, неожиданно распустившаяся у нее в салоне.

Увы, Скотт относился к ней с куда меньшей нежностью, чем она ко мне. Он считал ее чересчур старомодной, эксцентричной и рассеянной — все те качества, которые так милы мне. Его отец тоже был старомодным, но к нему Скотт относился с добродушным снисхождением, как к старым карманным часам — достаточно точным и стильным, но недорогим.

Когда мы со Скоттом не были заняты, например, катанием на санях, запряженных лошадьми, и не отогревались горячими коктейлями из пальмового сока, мы вместе работали над мюзиклом «Эмансипированные полуночницы» для апрельского благотворительного концерта Малой лиги. Скотт написал весь сценарий и собирался заниматься постановкой, я взяла на себя хореографию и, конечно, роль одной из полуночниц — оставалось только избавиться от оставшейся после беременности полноты, которая, хотя я кормила Скотти грудью, упрямо не сходила — как будто жир пытался не дать мне замерзнуть. Мы со Скоттом работали так споро и с таким удовольствием, что мое раздражение на него по поводу имени малышки стало меркнуть и постепенно сошло на нет. Она была Скотти — это вскоре стало очевидно, и я радовалась, что мы не назвали ее Патрисией.

Она росла счастливым, балованным, всеми обожаемым ребенком. Кормление было работой непростой, но в большинстве случаев благодарной. Скотт имел дурную привычку приглашать к нам гостей, не удостоверившись перед этим, что я буду рада компании. Шумное сборище — а сборище, в котором участвовал Скотт, его бывший заклятый враг Синклер Льюис и их третий мушкетер Шервуд Андерсон, неизбежно становилось шумным, — будило малышку. Она хотела, чтобы к ней подошла я, а не няня, которую нанял Скотт, и мне приходилось уходить баюкать дочку. Я слышала, как гости разговаривают и смеются, забыв обо мне, о том, как детский плач превратил меня из души компании в производителя молока. Я любила крошку всей душой, но в такие минуты во мне закипало раздражение.

Скотти не было еще и четырех месяцев, когда мои месячные, которые в каком-то виде вернулись в январе, снова прекратились. Я не могла быть беременна — сестры говорили, что пока я кормлю, можно ничего не опасаться! Но доктор, подтвердив то, во что я не хотела верить, пожал плечами.

— Единственный стопроцентный способ предохранения, — сказал он, — это воздержание. И конечно, нельзя ожидать, что муж будет долго его терпеть. Поздравляю, миссис Фицджеральд, и передавайте Скотту мое почтение.

Следующие пару недель, пока мы планировали поездку в Нью-Йорк, чтобы повидаться с друзьями и отметить премьеру «Прекрасных и обреченных» 4 марта, я держала новости при себе, но мысленно возвращалась к ним снова и снова. Я не могла радоваться, и меня это огорчало. Я просто не могла представить, что на первый день рождения Скотти, до которого оставалось еще восемь месяцев, я подарю ей братика или сестричку. Мне была невыносима мысль о том, что меня снова разнесет. Я терялась в безрадостных раздумьях о бессонных ночах и измученной молоком груди, не могла даже подумать о том, как — даже с помощью нянечки — справлюсь с двумя чудесными, но беспомощными и требовательными существами. Я мечтала о теле, которое было у меня до беременности, и начала потихоньку отучать Скотти от груди, готовясь к двухнедельной поездке в Нью-Йорк.

Можете судить меня со всей строгостью — видит Бог, я провела за этим все последующие годы, — но я решила воспользоваться своим правом контролировать свою детородность, как любила говорить Маргарет Сэнгер, и сообщила Скотту о своем решении.

— Я не могу, Део. Сейчас совсем не время. Я буду ужасно со всеми обращаться, если пойду до конца, я точно знаю. Это испортит нам жизнь. Мы только-только встали на ноги. Я не хочу стать фабрикой по производству детей, я так не могу.

Он тоже не хотел подобной жизни.

— Да, хорошо, я понимаю. — И на смену полному ужасу, отразившемуся в его взгляде, когда я сказала, что беременна, пришло облегчение.

Пока мы были в Нью-Йорке, Скотт дал интервью репортеру из «Нью-Йорк Уорлд», который, прочитав рассказы Скотта о феминистках, а теперь еще и роман, хотел узнать мнение Скотта о женщинах в современном обществе.

— Я считаю, что просто любить и делать это хорошо — достойная работа для любой женщины, — заявил Скотт. — Если она содержит дом в порядке и хорошо выглядит, встречая мужа с работы, любит этого парня, помогает ему и вдохновляет его, думаю, такая работа будет для нее настоящим спасением.

На этом месте я выскользнула на улицу и отправилась на прием к врачу, который, как я слышала, надежен и неговорлив и помогает с любыми «женскими проблемами». Он дал мне те самые маленькие желтые таблетки, от которых я когда-то отказалась.

Неделю спустя Скотт растолкал меня с криком:

— Придумал! Зельда, ты не поверишь! Я все понял во сне! — Он включил лампу и схватил с прикроватной тумбочки блокнот и карандаш. — Это гениально. Клерк, который хотел раньше быть почтальоном, тешит себя напрасными иллюзиями, будто станет президентом…

Мне казалось, это Скотт тешит себя напрасными иллюзиями.

— Три акта, — объявил он, царапая что-то в блокноте. — Бродвей будет в восторге!

Я все еще терла глаза, пытаясь развеять сонливость.

— Мы сколотим на этом состояние! Мне больше не придется писать беллетристику, чтобы заработать на жизнь. — Он швырнул блокнот на тумбочку. — Прощай, «Сатедей ивнинг пост»! Прощай, «Херст»! С успешного шоу на Бродвее нам еще много лет будут идти отчисления. Я стану миллионером еще до тридцати, Зельда. — Он выпрыгнул из кровати и снова схватил блокнот. — Конечно, нам нужно будет снова переехать в Нью-Йорк… Засыпай, дорогая, увидимся утром.

Однажды в конце марта, когда я вернулась с собрания Женского комитета по модернизации Сент-Пола, няня, которая настаивала, чтобы мы звали ее Няней, встретила меня у двери со Скотти на руках. Я потянулась за малышкой, но няня, фыркнув, не отдала мне дочь и сказала с жестким норвежским акцентом:

— Вам сообщение от мистера Гарольда Обера.

— Мне? Вы, наверное, имели в виду — для мистера Фицджеральда?

— Нет, — обиделась она. — Я не делаю такой ошибки. Номер написан в блокноте, — она указала мне на салон с таким видом, будто отсылала меня в свою комнату, хотя и была всего на год старше.

Скотт настоял, чтобы мы наняли именно такую девушку.

— Ладлоу как-то рассказывал, что его нянюшка могла разрезать кусок мяса, просто посмотрев на него нахмуренно. Все дети Фаулеров боялись ее до дрожи, и это по-настоящему держало их в узде.

— Из-за нее у малышки будут кошмары.

— Из-за нее у малышки будут правила и дисциплина — то, чего мы ей дать точно не сможем.

— Хорошо, спасибо, — сказала я Няне. — Только возьму малышку и…

— У нее грязные пеленки, — откликнулась Няня, уже уходя по коридору. — Мы никак не можем позволить, чтобы вы взяли ее на руки в таком состоянии.

«Нет, — подумала я, глядя, как Скотти удаляется, глядя на меня через плечо Няни широко распахнутыми глазами, — не можем. Мы никак не можем терпеть эту Боевую Няню».

В кабинете я набрала номер Гарольда, гадая, что ему от меня понадобилось. Должно быть, это как-то касалось Скотта — но как? Скотт часто общался с Гарольдом и совсем недавно обсуждал с ним пьесу, которую называл «Размазня».

Гарольд подошел к телефону.

— Спасибо, что перезваниваете так быстро. Сегодня утром мне позвонил Бертон Раско, редактор «Нью-Йорк трибюн», и поинтересовался, не будет ли вам интересно написать для них рецензию на «Прекрасных и обреченных».

— Простите, я вас правильно расслышала, мистер Обер? Они хотят, чтобы рецензию на книгу Скотта написала его жена?!

Я никогда не слышала ни о чем подобном.

— Именно так, да. Он считает, что читатели будут в восторге узнать что-то лично от вас. Ведь они так много о вас слышали.

— Полагаю, вы предупредили, что я не писатель.

— Не думаю, что его это сильно беспокоит. Если получится неважно, подредактируют. Они заплатят вам за работу пятнадцать долларов. А я даже не возьму свои обычные десять процентов. Сможете купить себе новую пару туфель или, например, сумочку. Моя жена рада каждому поводу купить новую шляпку. Что скажете?

— Я согласна!

— О… хорошо. Отлично.

— Вы думали, откажусь?

— Полагал, что сперва спросите мужа.

— Не волнуйтесь, он будет в восторге. Скажите, что именно хочет этот Раско и к какому сроку, и я сейчас же возьмусь за работу.

Как это часто бывало, когда мы находились в Сент-Поле, Скотт в тот день пошел к Тому Бойду в «Килмарнок», знаменитый книжный магазин Тома. Том и его жена Пегги стали нашими хорошими приятелями — Том был помешанным на книгах, а Пегги ждала своего первенца как раз когда я была беременна Скотти. Так что все здорово совпало. Бойды, и муж, и жена, были начинающими писателями, когда мы только познакомились. Скотт дал Пегги много отличных советов, которые она использовала в романе «Легенда о любви». Потом Скотт порекомендовал этот роман Максу Перкинсу, и тот согласился его опубликовать.

Том обеспечил книге Скотта отличную рекламу: объявления в газетах, плакаты и даже короткий ролик, который крутили в кинотеатрах. Скотт, всегда пытающийся держать под контролем все «что», «как» и «когда», написал Максу, что «Скрибнерс» должны уделять рекламе больше внимания. Его беспокоило, что, несмотря на хорошие отзывы — даже от Менкена, продажи «Прекрасных и обреченных» могли не дотянуть до установленной Скоттом планки в шестьдесят тысяч экземпляров.

И вот я получила предложение использовать свое неформальное литературное образование так, что это поможет и мне, и Скотту. Я была счастлива.

С бумагой в руке я отыскала Няню и предупредила:

— Я буду в кабинете. Меня нельзя беспокоить.

— Разумеется, — отозвалась она. — Мы бы и не подумали.

Я поцеловала голову Скотти, покрытую светлым и нежным, как у утенка, пушком, и принялась за работу. Хотя раньше мне доводилось писать только письма и дневники, я была уверена, что это задание дано мне свыше и я прекрасно справлюсь. Пролистав роман, чтобы вспомнить некоторые детали, я наметила общую идею и начала писать.

Слова, казалось, текли из головы через шею, руку, пальцы и карандаш прямо на бумагу. Это было так увлекательно! Так легко! Кто не захотел бы стать писателем? К тому времени, когда вернулся Скотт, у меня был полностью готов черновик.

— Део, смотри, — позвала я, услышав, что он вошел в дом. — Я пишу рецензию на твою книгу для «Трибюн» — «Нью-Йорк трибюн»! Звонил Гарольд Обер. Мне даже заплатят. Прочитай и скажи, как тебе.

— Думаю, сперва я должен снять пальто и ботинки.

— Ну и ладно, — обиделась я и вышла в фойе. Когда он отложил верхнюю одежду, я сунула листы ему в руки. — Отзыв получился забавный, и я сделала так, как делают все, когда пишут рецензии на книги друг друга, — не боялась немножко покритиковать, потому что никто не воспримет рецензию всерьез, если там будут сплошные дифирамбы. Правильно? Ты всегда говоришь, что нужно соблюдать равновесие между похвалой и вдумчивой критикой, и тогда читатель сможет сам принять решение.

Он взял черновики, но смотрел все еще на меня, насмешливо улыбаясь.

— Ты только послушай. Не успеешь оглянуться, и ты возомнишь себя новой Дороти Паркер.

— Ну уж нет. Она совсем не развлекается. Почитай! Уверена, получилось ужасно, но при этом в каком-то смысле гениально.

Скотт сел за свой стол и принялся читать, а я мерила шагами комнату. По его лицу ничего нельзя было понять. Наконец он закончил и отложил блокнот.

— Ну хорошо. Ты иногда сбиваешься с ритма, и нужно будет поработать над пунктуацией, но в целом вещь весьма стоящая — твой слог на письме, даже в очерке, почти не отличается от твоей манеры говорить. Сколько ты работала над этой рецензией?

— Только сегодня начала. Днем, около трех часов.

Скотт откинулся на спинку кресла и на его лице отразились смешанные эмоции.

— Вот как. Что ж, похоже, ты нашла себе новое хобби. Завтра позвоню Гарольду. Посмотрим, что еще он сможет тебе подыскать.

Рецензию опубликовали две недели спустя, и вскоре я получила заказ на очерк об эмансипации от «Метрополитэн», и еще один — от «Макколз». Должна признать, меня колотило от восторга, когда я увидела заголовок «Новинка от мужа и друга», автор — Зельда Фицджеральд, жена Ф. Скотта Фицджеральда, а под ним — две тысячи слов, которые написала я, с моими наблюдениями, моими остротами, моими замечаниями, которые Скотт помог довести до ума. Скотт тоже мной гордился. Мы купили две дюжины экземпляров газеты и разослали вырезки всем нашим друзьям.

Сара Хаардт, которая теперь жила в Балтиморе, написала в ответ:

Моя дорогая Зельда!

Не могу передать, как я рада! Любимая моя подруга, ты наконец-то нашла применение еще одному из своих многочисленных талантов и получила заслуженное признание. К тому же я очень рада, что между тобой и Скоттом царит гармония. Ты даешь мне надежду, что подобное ждет и меня. А я тем временем написала рассказ для журнала «Ревьюер» в Ричмонде и буду рада выслать тебе экземпляр, как только он выйдет в свет.

Я всегда говорила, что мы сможем проложить себе путь в этом мужском мире…

Целую тебя, Скотта и малышку,

Сара.

Когда прибыл мой чек на пятнадцать долларов, я лично отнесла его в банк и попросила выдать мне деньги долларовыми купюрами — не для того, чтобы стопка казалась внушительней, но чтобы отсчитывать их можно было чуть-чуть дольше. Как будто съедаешь за пятнадцать укусов кусок шоколадного пирога, который вполне можно было прикончить за пять.

— Что же мы купим? — спросил Скотт, когда мы вышли из банка на покрытый слякотью тротуар. — Моя первая зарплата составила тридцать долларов, помнишь? И я прислал тебе свитер.

— Нет, веер из перьев. А себе купил белые фланелевые брюки.

— Уверена?

Мы дошли до перекрестка.

— Ага, — кивнула я, разглядывая витрины магазинов.

— Что же мы купим для тебя? Тоже белые фланелевые брюки?

Я обернулась к нему и улыбнулась.

— Только если ты хочешь, чтобы нас вышвырнули из загородного клуба.

— Так и сделаем.

Он взял меня за руку, и я почувствовала, будто мы перенеслись в прошлое… Мы снова в Монтгомери в первые дни после войны. Лицо Скотта покраснело от холода, а глаза сияли так ярко впервые за последнее время.

— Спорим, тебе пойдут брюки. К тому же все равно мы скоро возвращаемся в Нью-Йорк. Давай покажем Сент-Полу, из какого мы теста.

Глава 20

Осенью 1922 года население городка Грейт-Нек в штате Нью-Йорк активно пополнялось людьми, которым не хватало здравого смысла отъехать от соблазнов Манхэттена подальше. На северном побережье Лонг-Айленда, в пятидесяти милях в востоку от Манхэттена, обладатели несметных богатств уже успели понастроить усадеб, которые по роскошности могли тягаться с «Аквитанией» или Букингемским дворцом.

У нас был хороший дом — просторный, уютный, но сравнительно заурядный. И он нам не принадлежал — мы платили за аренду три сотни в месяц. Настоящие богачи имели целые поместья, им не нужно было платить аренду, и они тратили по три сотни в месяц на сигары.

У них были теннисные корты, крытые и открытые бассейны, сады на террасах с импортными растениями, за которыми ухаживали целые бригады японских садовников. С террас открывался вид на яхты, стоящие на причале в проливе Лонг-Айленд. У этих богачей были дворецкие, кухарки, горничные и старшие горничные, а также конюшни с элитными лошадьми — их обслуживали конюхи, которые могли научить вас кататься на лошади и тонко намекнуть, что готовы предоставить и другие услуги, если ваш муж из тех, кто строит подобный дворец только для того, чтобы потом провести всю жизнь в отелях Лондона, Каира и Сан-Франциско.

Тысяча девятьсот двадцать второй год сложился для нас хорошим. Скотт написал причудливый рассказ «Забавный случай с Бенджамином Баттоном», за который получил тысячу долларов, я написала три новых очерка, выручив за них больше восьми сотен: достаточно, чтобы заплатить за радио, которое страшно полюбилось нам со Скотти: мне — потому что теперь у меня была самая разнообразная музыка для танцев, а Скотти — потому что я кружилась по гостиной с ней на руках и музыка из радио сливалась с нашим веселым смехом.

К тому времени уже четыре произведения Скотта — три рассказа и «Прекрасные и обреченные» — вышли на экраны кинотеатров. Второй сборник рассказов Скотта, «Сказки века джаза», взял хороший старт в сентябре, и общая сумма гонораров должна была составить порядка пятнадцати тысяч долларов в год. Пьеса «Размазня» готовилась к постановке. Но кое-что не воплотилось в жизнь. Из самых крупных таких упущений можно назвать еще один киносценарий, который Скотт написал для Дэвида Селжника. Но в свете успехов неудачи нас не задевали.

Хотя у меня было лишь смутное представление о наших расходах и долгах, Скотт фонтанировал идеями, целыми днями звонил по телефону и организовывал встречи — а это говорило о многом. Об остальном говорило то, что по ночам он был нежным, страстным и уверенным любовником.

Хотя по сравнению с некоторыми из наших соседей нам со Скоттом явно не хватало денег и материальных ценностей, мы чувствовали себя везунчиками, ведь в ожидании большого успеха Скотта на Бродвее мы обрели замечательную дружбу с нашими соседями Рингом и Эллис Ларднерами.

Скотт и Ринг подружились с самой первой встречи — они сочетались идеально, как вишня и шоколад. Как-то в октябре в выходной день меня разбудили крики из глубины дома.

— Скотт, Скотт, просыпайся, — встрепенулась я. — Кажется, няня с кем-то ругается.

Конечно, у нас была новая няня, менее свирепая, чем та, что осталась в Сент-Поле, но более одержимая — она отказывалась хоть на минуту выпускать Скотти из поля зрения. Нам приходилось буквально заставлять ее взять выходной, чтобы мы могли провести время наедине с нашей крошкой. Я уже начинала задумываться, удачная ли это замена нашему церберу из Сент-Пола.

— Наверное, с Альбертом, — отозвался Скотт. — У тебя на тумбочке есть аспирин?

— Не с Альбертом, сегодня воскресенье. — У Альберта и Анжелы, супружеской пары, которые жили с нами и выполняли обязанности дворецкого, кухарки, экономки и горничной за доллар шестьдесят в месяц, по воскресеньям был выходной.

— Воскресенье? Как так? Быть не может. Вчера был четверг. Тебе приснился кошмар. Засыпай обратно.

Для Скотта четверг и правда затянулся, ведь он начал пить на теннисном матче и продолжал вместе с Рингом и писателями Джоном Дос Пассосом и Карлом ван Вехтеном, пока у них не закончился алкоголь. К вечеру пятницы мы с Эллис махнули на мужей рукой и провели субботу на пляже с детьми — у нее было четверо мальчуганов. Скотти, которой был уже почти год, нетвердо, будто тоже навеселе, ковыляла по пляжу и указывала на каждую новую диковинку, будто видела ее впервые, каждый раз крича «Ма!». Няня, конечно, докучливым слепнем маячила неподалеку.

Но вернемся к тому воскресному утру. Вскоре послышался глубокий тенор из-за двери спальни:

— Фицджеральд, ау! Я вызываю тебя! Солнце уже заползло на вершину! Ты обещал мне симфонию клюшек, деревьев и водителей!

— Что я говорила? — Я отбросила одеяло и потянулась за халатом.

С Рингом всегда так: он может вломиться прямо в спальню, сесть в изножье кровати и рассказывать, как поймал шесть рыбин на рыбалке с тем или иным соседом, или планирует поймать шесть рыбин, или не сможет поймать шесть рыбин, потому что Скотт обещал ему партию в гольф. «Но ничего страшного, — великодушно сообщал он, — тут уж ничего не попишешь».

— Господи, как ему это удается? — простонал Скотт.

Я знала только, что Скотту все удавалось совсем иначе.

В канун нового, 1924 года, когда мы уже провели в Грейт-Неке чуть больше двенадцати месяцев, я уселась за кухонный стол и уставилась на новый, обитый зеленой кожей журнал для записей — рождественский подарок Скотта.

— Если не начнешь фиксировать разные события, потом все позабудешь, — сказал он. — Я бы без своего просто пропал.

У Скотти был послеобеденный тихий час. Скотт все еще отсыпался после вчерашней ночи — мы посетили шикарный маскарад в четырехэтажном особняке Зигфельда; я нарядилась как роскошная мадам Дюбарри. Большинство наших слуг взяли отгул на тот день, и в доме царили тишина и покой — идеальное время, чтобы я могла сосредоточиться на событиях, вихрем пронесшихся по дому номер шесть на Гейтвэй-драйв за это время.

Я написала дату и наш адрес и начала составлять список моих впечатлений и воспоминаний.

Здесь в Грейт-Нек:

• В воздухе всегда соль.

• Абсурдно высокие цены на все. Скотт уже несколько раз говорил, что у нас кончились деньги.

• Поезд до Манхэттена, выпивка и вечеринки в «Плазе» и «Ритц-Карлтоне».

• Гонки по Лонг-Айленду на быстрых роскошных машинах, безумный смех и полные волосы жучков.

• Мое купание в фонтане на Юнион-сквер увековечено в виде силуэта, вышитого на занавесе мюзикла «Безумства Гринвич Виллидж» — а вот Джин Бэнкхед нигде не видно.

• Первые слова Скотти: «мама», «мое», «нет».

• Продажа прав на съемки фильма по сюжету «По ту сторону рая».

— Мы все же получим свои десять тысяч долларов! — воскликнул Скотт после заключения сделки.

Он тут же увлек меня в тур вальса по гостиной под взглядами Альберта и Анжелы, которые, вероятно, ожидали прибавки. Или что получат новые способы пополнять запасы еды и товаров, которые таскали у нас. Мы со Скоттом знали об этом, но не обращали внимания, потому что боялись потерять хорошую прислугу. Я испытала не только ликование, но и облегчение. Ведь хотя я и не вмешивалась в наши финансовые дела, всегда могла угадать по настроению Скотта, есть у нас деньги или нет, и всегда предчувствовала, когда дела совсем плохи.

• Потрясающие вечеринки в потрясающих усадьбах: мы познакомились со всеми актерами, со всеми продюсерами — Коэн, Зигфельд, со всеми миллионерами-возможно-бутлегерами и сблизились с Джином и Элен Бак. Джин — главный партнер Зигфельда, невероятно талантливый поэт-песенник и, соответственно, тоже миллионер.

• Скотт слишком сблизился с Элен Бак — оба все отрицают.

• Первая новогодняя вечеринка в этом году, где я забрала у всех шляпы и устроила величайший за мою жизнь турнир по забрасыванию их на лампу. Весело было не всем, но мне тогда это казалось страшно смешным.

• Скотт пишет титры и сценарии к фильмам — сценарий к «Гравию» принес 2000 долларов.

• Пьеса Скотта «Размазня» и ее сокрушительный провал.

Дело было в ноябре 1922 года. Премьера состоялась в «Атлантик-сити» и была столь ужасна, что зрители вставали и уходили уже на втором акте. Я, как и Скотт, всем сердцем верила в «Размазню» и так и не понимала, как то, что прекрасно смотрелось на репетиции, превратилось в кошмар на премьере. Я помогала Скотту писать эту пьесу. Банни прочитал ее и пришел в восторг. Макс был в восторге и даже опубликовал переработанный вариант пьесы на следующий год. Конечно, режиссер не сразу уловил замысел, но, уловив, решился ее поставить. Так где же мы ошиблись?

• Скотт исчез на два дня вскоре после того, как пьеса сошла со сцены. Он вернулся с похмельем и без воспоминаний о том, где и с кем был. От его рубашки пахло духами.

• Скотт в завязке весь январь, февраль и март — хочет написать достаточно рассказов для журналов (всего десять), чтобы на гонорар мы протянули весь год (1923) — за это время он должен был написать роман, который откладывал, ожидая успеха пьесы. Роман все еще не закончен.

• У меня появляются первые ростки неуверенности, сомнения.

• Турниры по крокету стоимостью 2000 долларов за игру на безупречно подстриженной лужайке Герберта Свопа — играют после заката при свете автомобильных фар.

• Танцы со Скоттом — я в платье, он в смокинге, на широком помосте танцплощадки при свете факелов. Шампанское, оркестр, канапе, поцелуи.

• У нас дома всегда гости: Тутси, Элеанор, тетя Скотта Анабель, Макс Перкинс, Джон Дос Пассос и Арчи Маклиш (писатели), Дон Стюарт (юморист), Гилберт Селдес (критик) — он обожает Скотта. Алек и его возлюбленная Эстер Мерфи.

• Пустые бутылки из-под спиртного без этикеток выстроились на кухонном прилавке, как рота усталых солдат.

• Сделка с журналом «Херст»: они получают право первыми видеть рассказы Скотта и гарантированно платят 1500 долларов за те, что им понравились. Наша со Скоттом фотография на обложке «Херст Интернешнл» — мы звезды!

• «Наша собственная кинодива» — мой первый рассказ. Скотт и Гарольд сказали, что лучше опубликовать его под именем Скотта, потому что так мне заплатят больше денег. Гарольд продал его за 1000 долларов «Чикаго сандей трибюн».

• Скотти стоит своими толстенькими ножками на плечах у Скотта. Он держит ее за руки, и они с диким гиканьем скачут по газону.

• Интервью — их дает Скотт, я, мы вместе. «Фицджеральды популярны, как кинозвезды» — говорят нам, и все хотят знать, каковы наши взгляды на мир. Они жаждут посмотреть на нас: так что нас со Скотти фотографируют для многочисленных статей, и теперь мы и впрямь чувствуем себя звездами.

• Мы с Элен Бак играем в гольф навеселе. Говорят, я ушла бродить по фервеям — не помню.

• Визит Элеанор. Тогда мы с ней встретили Скотта в «Плазе». С ним была Анита Лус, в руке — бокал шампанского. Он пил, потому что ненавидит дантиста, а потом праздновал, что пережил этот прием. Тем вечером какая-то женщина объявилась у нас на пороге в поисках Скотта. Из-за моих обвинений Скотт стащил скатерть со стола, посуда разлетелась во все стороны. Мы с Эль и Анитой были такие пьяные, что могли только смеяться над ним.

• Рассказ Скотта «Как прожить на 36 000 долларов в год», написанный для «Пост», превращает в забавную историю нашу неспособность справиться с такой прорвой денег.

Очерк был чистейшей воды вымыслом: «мы» в этом рассказе — пара, которая управляет (пусть и не слишком успешно) своими финансами вместе, в отличие от «нас» в реальной жизни. Рассказ попался на глаза папе, и я получила письмо: «Это то, чего опасались мы с мамой. Все наши друзья в ужасе. А вы, молодежь, считаете себя богами, и если вас это не беспокоит, боюсь, вы совсем пропали».

• Постоянное ощущение, будто стоишь на обрыве, а в спину дует сильный ветер. Не за что ухватиться.

Журнал и впрямь помог мне задержать в памяти подробности того времени. Ведя его, я поняла, что, быть может, нам кажется, будто мы знаем куда больше, чем на самом деле.

И это меня пугало.

Глава 21

Начало мая 1924 года. От горстки снега, выпавшей за зиму, остались лишь смутные воспоминания, и на всем Лонг-Айленде буйствовала весна. Крошечные листочки цеплялись за ветки деревьев, робко, но решительно настроенные ни при каких условиях не покидать своего места; вишни утопали в цветах, тюльпаны толпились у крыльца и покрывали коврами целые лужайки, размеренно покачивая желтыми, алыми, розовыми и белыми головками на теплом южном ветре.

Мы собирали вещи — пора перебираться во Францию в надежде, что наших денег хватит на поездку и Скотт наконец-то допишет свою новую книгу. Все говорили, что американцы живут там как особы королевских кровей, и конечно, мы хотели испытать это на себе.

В наше последнее утро в Грейт-Нек Ринг и Эллис зашли попрощаться. Мы стояли на газоне, наблюдая, как маленькая бригада рабочих загружает наши вещи в фургон. Мебель, которую мы купили, отправится в хранилище, остальные наши пожитки были уложены в семнадцать разного размера чемоданов, причем половину их занимали книги.

К этой горе кожи и полотна мы добавили сотню футов скрученной в рулон медной сетки. Когда рабочий поднял рулон, Ринг спросил:

— А это еще что, во имя всего святого?

— Французские комары охочи до американской крови, — пояснил Скотт. — Неблагодарные ублюдки.

— И вы что, собрались завернуться в эту штуковину с ног до головы?

— Нет, мы завесим ею окна.

— Но у них же, наверное, уже есть на окнах сетки!

— Нельзя рисковать, — отрезал Скотт.

— Вообще-то, вы будете жить во Франции, — напомнил Ринг.

— Да, где за два доллара мы все трое сможем есть три раза в день. Мне нужно дописать эту чертову книгу, а я не смогу это сделать, пока вынужден строчить рассказики для журналов.

На подъездной дорожке за грузовиком припарковался ослепительно желтый автомобиль, и оттуда выбралась Эстер Мерфи — художница, наследница и совершенно безумная женщина, с которой нас познакомил Алек. К моему потрясению, на ней были обтягивающие брюки, заправленные в ботинки.

— Это еще что такое? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Мы вас все-таки отпугнули?

— Нет, здесь было шикарно, но некоторым из нас пока нужно зарабатывать себе на пропитание, — отозвался Скотт. — По крайней мере, так полагается. Мы переберемся во Францию на некоторое время.

— Там меньше поводов отвлечься, — кивнула я. — И он наконец-то допишет свою книгу.

— Вы должны обязательно встретиться там с моим братом. Вы его сразу полюбите, — решительно заявила Эстер. — Он как я, только в сто раз приятней, умнее, богаче и талантливей. Ручаюсь, его жена Сара — просто мечта.

— Еще одна Сара? — воскликнула я. — Это просто какое-то космическое притяжение — у меня уже есть две.

— Вот увидишь, она стоит возможной путаницы.

Когда все чемоданы были готовы к отъезду, мы отправились в «Плазу» на прощальный ужин. Я надеялась на тихий вечер — только я, малышка и Скотт, но в «Плазу» заглянули пропустить по стаканчику Биггс и Алек, потом Банни с его новой женой Мэри Блэр — представьте себе, актрисой, — и заказали себе ужин. Потом приехал Таунсенд, потом Ладлоу, который заказал блинчики с фруктами и кофе. Скотти провела свою последнюю ночь в Америке, объедаясь густыми сладкими сливками, от которых ей, конечно, стало плохо, так что свою последнюю ночь в Америке я провела почти без сна, вытирая рвоту с ее и своей одежды и со своих волос.

Но стоило нам подняться на борт, а кораблю — отчалить, и привычный мир перестал существовать. До встречи, Нью-Йорк, до встречи, Америка!

Закутавшись в свое беличье пальто, я стояла у перил со Скотти на руках, а Манхэттен удалялся, будто я своей ладонью и Скотти своей крошечной ладошкой отгоняли его прочь. Наконец-то чертово колесо прекратило вращение. Когда-то я сама решила на нем прокатиться, не буду отрицать, но это не значит, что через некоторое время у меня не возникло желание и даже потребность сойти.

Всю неделю, что мы пересекали Атлантику, я настаивала, чтобы Скотт занимался тем, что ему нравится.

— Иди пообщайся с людьми, — говорила я ему за обедом.

Подали жареный лосось с вареным картофелем. Стаканы были хрустальными, скатерти — льняными и белоснежными, как свежий снег в Миннесоте. Я заставляла его писать и читать. Он взял с собой Британскую энциклопедию и бахвалился, что за время путешествия прочитает ее. Я же наслаждалась ничем не прерываемой близостью с моей малышкой, которой исполнилось на тот момент два с половиной года.

— Иди, папочка, — говорила Скотти, складывая на своей тарелке пирамиду из картофелин.

— Ну, на борту и правда есть парень, с которым я надеялся познакомиться, — издатель какого-то французского журнала, Фаулер советовал его найти.

Мы со Скотти виделись со Скоттом за столом, но в остальном наши дни занимало исследование самых разных диковинок. Замысловатые узоры на коврах, разноцветные витражи, филигранной работы кованые решетки на перилах, лабиринты отделанных панелями коридоров, заросли столов и стульев в обеденных залах, на террасах и на палубах — для Скотти корабль был целой планетой.

Я рисовала для нее зебр, слонов, жирафов и львов и придумывала про них маленькие рассказы. По ночам она спала рядом со мной, уткнувшись в меня лбом и коленками и прижав к крошечным губам крошечный пальчик.

Глава 22

Из отеля в Париже я позвонила в дом Мерфи и поговорила с Сарой Номер Три.

— Приходите завтра на ужин с коктейлями, — сказала она.

У нее был очень культурный выговор, и я подумала, что Эстер не ошиблась в своих прогнозах.

— У нас соберутся совершенно очаровательные люди, которые, уверена, будут счастливы познакомиться с вами и вашим мужем, — вежливо сообщила Сара.

— С нами двухлетняя дочка, — предупредила я. — Мы еще не нашли здесь няню.

— О, приводите и ее! У нас самих трое малюток и замечательно профессиональная няня. Я подскажу вам агентство, если хотите. Вам понадобится няня прежде всего с хорошим английским и хорошими рекомендациями.

— Спасибо! Я уже страшно рада, что Эстер дала мне ваш номер.

И все же, когда мы оказались перед воротами, вид дома номер три по улице Гуно в квартале Сен-Клод, на границе исторического центра Парижа, меня обеспокоил. Мы знали, что Эстер и Джеральд Мерфи обязаны своим богатством «Марк Кросс», компании их отца, специализирующейся на элитной кожгалантерее. А из сплетен на корабле мы также знали, что семья Сары, жены Джеральда, владеет компанией-производителем чернил в Огайо, благодаря чему у Сары есть свое небольшое состояние. И хотя этот дом, в отличие от тех, что мы видели на Лонг-Айленде, не был усадьбой в полном смысле этого слова, три этажа из камня и кованного железа, окруженные небольшим парком, вызывали неподдельное восхищение. «Наша новая жизнь во Франции ничем не будет отличаться от Грейт-Нек, — подумала я. — Будет слишком много всего, и при этом всего будет не хватать. Что же с нами станется?»

Продолжать беспокоиться было некогда — дворецкий проводил нас в парадный холл, где нам навстречу вышла красивая женщина:

— Я Сара, а вы, должно быть, те самые негодяи, прогремевшие на весь Манхэттен и Лонг-Айленд. Но конечно, не ты, — обратилась она к Скотти и сжала ее крошечную ладошку.

Я переглянулась со Скоттом, одними губами повторив «те самые негодяи». Он подмигнул.

Скотти, давно привыкшая знакомиться с друзьями мамочки и папочки, обняла Сару за шею.

— Мама велела сказать «бонсуяр».

— И ты замечательно справилась, — похвалила Сара.

Дом оказался просторным и роскошным, полным отличной мебели, драпировок и самых разнообразных картин в тяжелых рамах — от классической обнаженной натуры и натюрмортов до непостижимых модернистских композиций из цветных линий, пятен и фигур. По гостиной уже бродили несколько модно одетых людей с бокалами в руках, хотя я заметила, что ни на ком не было ничего похожего на мое парижское платье из Нью-Йорка. Я быстро поняла, что для него случай неподходящий, и порадовалась, что выбрала черное платье с зеленовато-металлическим узором, с шифоновыми рукавами и поясом с пряжкой на левом бедре. Оно надевалось с запасом и оставляло открытыми только лодыжки. Худой человек в приталенном смокинге наигрывал на пианино веселые мелодии для двух темноволосых женщин лет тридцати. В комнате пахло деньгами и утонченностью.

Мое первое впечатление от Сары: умелая, элегантная, красивая неброской красотой. Копна каштановых волос обрамляла изящное круглое лицо, бледное, как фарфор, и аккуратно напудренное. На ней было серое платье из шелка и шифона с белой оторочкой, серые туфли на высоком каблуке и две длинные нитки жемчуга на шее. Наверное, ей было чуть меньше сорока, как моей сестре Марджори. Она убрала непослушный локон со щеки Скотти, а потом распрямилась и, повернувшись к дверям в гостиную, объявила;

— Позвольте представить всем Скотта и Зельду.

Среди «всех» тем вечером были Джеральд Мерфи (естественно), певец и композитор Коул Портер и его бывшая жена светская львица Линда, художник Пабло Пикассо и его жена, балерина Ольга Хохлова, художник, поэт и писатель Жан Кокто, подающий надежды музыкант Дик Майерс и его жена Элис Ли, а также несколько женщин, которых, видимо, добавили для красоты. До того вечера эти имена нам ни о чем не говорили — либо потому, что мы не сталкивались раньше с их работами, либо потому, что их величайшие шедевры были еще впереди.

Джеральд — высокий, широкоплечий, с квадратным лицом и добрыми глазами — подошел к нам, чтобы пожать Скотту руку.

— Эстер выслала нам телеграмму, назвала вас «золотым мальчиком» и сказала, что в Принстоне вы писали тексты для песен. Наш Коул начинал так же, только в Йеле.

— Это правда, — откликнулся Коул. Он развернулся на стуле, оказавшись спиной к клавишам. — «Бульдог, бульдог» — знаете эту боевую песенку? — Голос у него был такой же тонкий, как и он сам. — Десять минут работы, и дурная слава на всю жизнь.

Скотт кивнул.

— «Фай-фай, фи-фи» — я знаю только слова. Осмелюсь предположить, что вы пишете и музыку.

Последовал изумительный вечер, наполненный легкими разговорами, музыкой и смехом и не омраченный привычными нам неумеренными возлияниями. Создавалось впечатление, что чета Мерфи не только сама не уподобляется пьяным грубиянам, но и не подозревает, что такое поведение вообще возможно.

Русская, Ольга, которая танцевала в несравненных «Русских балетах» Дягилева, меня заинтриговала. Она познакомилась с Пабло, когда он создавал костюмы и декорации для балета «Парад», в написании сюжета которого участвовал Жан.

— Наш Джеральд тоже творил для Сергея, — сообщил Жан с мелодичным французским акцентом.

— Это у них, так сказать, клуб, — произнесла Ольга печально.

— Вы все еще танцуете для Дягилева?

— Нет, я танцую пять лет, но перестала, когда встретила Пабло. Я не так хороша, чтобы им меня не хватало.

— Наверное, это было что-то невероятное — танцевать в такой труппе. — Я тщательно выговаривала слова, чтобы всем было понятно. — В Нью-Йорке я то и дело слышала о «Русских балетах». Там балета нет, так что приходится ехать в Европу, чтобы посмотреть на настоящие танцы или стать настоящим танцором. Нелепость, правда? Я обожаю балет.

Нас со Скоттом заворожила культурность этой компании, их цельность. Скотт в несвойственной для себя манере больше слушал, чем говорил. Они обсуждали живопись, музыку и танцы — собственные работы и творения других — искренне, страстно и с пониманием. Соперничество выливалось не в зависть, а в стремление стать лучше. Это была не вечеринка студенческого братства, не ночь в кабаре и не безвкусное кичение богатством, и мое беспокойство поутихло. Трое детей Мерфи и дочь Майерсов приняли Скотти в свою компанию, будто она их любимая кузина, а мне самой Джеральд и Сара казались старшими братом и сестрой, о которых я каким-то образом позабыла до сегодняшнего дня.

На следующий день мы обедали с Мерфи в залитом солнцем дворике-патио, окруженном увитыми плющом стенами.

— Коул убедил нас попробовать выбраться на Ривьеру этим летом, — сказал Джеральд. — Мы подумываем об Антибе, обязательно навестите нас там.

Мы со Скоттом переглянулись, и я увидела в его глазах отражение своих мыслей: мы прошли первое серьезное испытание. Может, для нас еще не все потеряно?

После нескольких собеседований с нянями в агентстве, которое посоветовала Сара, мы снова наняли ту из них, что лучше всего вписывалась в представления Скотта об идеальной няне. Уладив все формальности с наймом Лиллиан, мы отправились в Йер в поисках кого-нибудь, кто поможет нам найти домик.

Лиллиан, невзрачная молодая британка, воспитанная в монастыре, тут же вступила в свои права и сполна проявила авторитарность и страсть к дисциплине, за которые мы ей и платили. Это слегка нас огорчило, но жизнь снова пришла в движение. Если я хотела, чтобы хоть что-то вышло по-моему, нужно было принимать деятельное участие в поисках дома и всевозможных приготовлениях, а с этим мне было бы не справиться, уделяй я Скотти все внимание, которого она заслуживала.

Как и четыре года назад, мы со Скоттом объехали все возможные города и осмотрели все дома, прежде чем принять решение. Мы побывали в Ницце, в Монте-Карло, в Антибе, Каннах и Сен-Рафаэле. Сен-Рафаэль показался нам «нашим» городом — по крайней мере, на время. Я больше не тешила себя иллюзиями, что мы осядем где-то насовсем. Вопрос был только в том, как долго продержимся на новом месте.

Живописный и уютно-старомодный Сен-Рафаэль раскинулся на средиземноморском побережье Франции, недалеко от Канн. Там у нас не было знакомых. Именно поэтому мы его и выбрали, чтобы дать Скотту возможность угомониться и засесть за работу. Этот городок не считался модным местом, по крайней мере в 1924 году. Зато он был тихим, скалистым, утопающим в зелени, и его медленно разрушающаяся красота снова разбудила во мне желание взяться за кисть. После званого ужина, где я поговорила с Пабло о его творчестве (мы в шутку попросили Джеральда переводить нам) и где посмотрела на живопись самого Джеральда, я неожиданно осознала, сколько еще не знаю, и как сильно мне хочется научиться, и как здорово было бы самой попробовать и посмотреть, что получится.

Агент по недвижимости показал нам виллу «Мари» в старом, но очаровательном поселке на холме высоко над морем, и мы сняли этот большой каменный дом, окруженный садом, полным розовых цветущих бугенвиллей, всего за семьдесят девять долларов в месяц!

После того как Скотт написал для «Пост» очерк о деньгах, мне удалось выведать у него, как обстоят дела с нашим бюджетом: у нас имелось семь тысяч долларов и не было долгов. Вилла, няня, кухарка и экономка обойдутся нам в сто пятьдесят долларов в месяц. Мы купим машину. Скотт не будет пить, и немало денег мы сэкономим на алкоголе. На семь тысяч без проблем протянем до того дня, как роман Скотта превратится из подробного плана в готовую, напечатанную и переплетенную книгу. Таков был наш план.

Мы наняли прислугу, и я создала на вилле подобие домашнего уюта. Первым в списке дел у нас значилось исследовать социальную жизнь в городке, разузнать про кафе и рестораны. Как всегда, Скотт расспрашивал об этом каждого встречного, делал множество заметок, пробовал все блюда и коктейли и делился мнением со всеми барменами. Мы облюбовали небольшое казино на пляже, где в радостной толпе посетителей можно было встретить нескольких французских авиаторов, которые служили на авиабазе в близлежащем Фрежюсе. Тогда мои познания во французском ограничивались пониманием фразы «Je souhaite à danser avec vous, si votre man ne sera pas l’esprit» («Я хотел бы потанцевать с вами, если ваш муж не против») и ответом «Mais oui, dansons!»

Скотт отрастил усы и читал Байрона, Шелли, Китса, утверждая, что так он готовится к предстоящей работе. Я понятия не имела, чем могут помочь усы, и подозреваю, Скотт и сам не знал. И хотя стремительного старта не получилось — было уже начало июня, а он еще не начал писать и не закончил пить, возможно, так и было нужно. Нам надо было приспособиться к новому месту.

Как-то вечером Скотт вышел ко мне на террасу, где я любила сидеть после того, как уложу Скотти, и наблюдать, как постепенно темнеет небо и появляются звезды и луна, если в тот день ее было видно. Безвременье сумерек успокаивало меня. Мне было почти двадцать четыре, и, несмотря на все, что я успела повидать и попробовать, когда наступало затишье, я превращалась в ту самую девушку из Алабамы, которая любила плавать в залитой лунном светом бухте и танцевать всю ночь напролет.

— Привет, — сказала я, когда Скотт сел рядом со мной. — Я сегодня получила письмо от Сары Мэйфилд. Она выходит за Джона Селлерса. Помнишь Джона? Один из ребят, с которыми я гуляла, пока не познакомилась с тобой. Конечно, ничего серьезного, он был грубоват, я к такому не привыкла. Но, наверное, он изменился, раз Сара согласилась.

— Я готов, — отозвался Скотт. — Завтра снова берусь за книгу. Я просмотрел черновик, знаю, что нужно изменить. Все ясно предстало у меня перед глазами. — Он поставил два бокала и кувшин с вином на железный столик между нашими креслами. — Не могу описать, какая она будет потрясающая.

— Собираешься писать завтра, после того, как сегодня пил? Думаешь, хорошая идея?

— Вино — не выпивка, дорогая. В ресторанах его подают к завтраку, обеду и ужину.

— Все равно это выпивка. В нем есть алкоголь, это факт, нельзя просто отмахнуться от него.

— Здесь даже дети пьют вино, — возразил он.

— Может быть. Но это не оправдание.

— Хочешь занять место папочки в суде? — спросил он, наполняя бокалы и передавая один мне.

— Ты всегда так говоришь, когда знаешь, что я права.

— Это ты всегда так говоришь, когда хочешь помешать мне работать.

— Именно. — Этот выпад меня удивил. — Мне ужасно хочется, чтобы ты провалился. Поэтому я следую за тобой в Нью-Йорк, Вестпорт, Сент-Пол, Грейт-Нек и теперь во Францию — вот уже сколько, четыре года? Да, я оставила свою семью в Монтгомери, свой дом, своих друзей и все прелести Грейт-Нек, чтобы последовать за тобой через пол-мира и помешать тебе.

Он прищурился, почесал голову, прикусил ноготь на большом пальце.

— Я неудачно выразился. Извини. Я дегустировал вино и, наверное, слегка переборщил?

— Похоже на то.

— Это будет чертов шедевр, вот увидишь.

— Вино?

— Книга.

— Смелое заявление.

— Все, что я уже набросал, нужно переписать, но Зельда, в этом романе я наконец-то раскрою свой потенциал. И даже выйду за его пределы! Эта книга докажет, что я величайший писатель своего времени.

— Вот как? — Я все еще чувствовала раздражение.

— Именно. Величайший писатель своего времени и второй по значимости за всю историю человечества.

Второй по значимости. Я не могла не рассмеяться, и раздражение испарилось.

— Хорошо, что ты видишь все в правильном свете, — произнесла я.

Я пригубила вино. У него был глубокий, бархатистый вкус, отдающий черникой, ванилью и мхом древних холмов. Над оливами кружились летучие мыши, не давая разгуляться кровожадным комарам. Вдалеке звонил колокол. Ближе к нам слышался собачий лай. Вверх по холму поднимался запах лаванды, цветущей среди камней на побережье.

— Здесь все произойдет. Я чувствую, — убедительно проговорил Скотт.

— Приятно слышать, что ты снова так уверен в себе.

— Приятно чувствовать, что я снова уверен в себе. Последние пара лет выдались нелегкие.

— Но мы неплохо справились, — улыбнулась я. — Были и хорошие моменты.

— Их было слишком много. Я совершенно разбит И размяк. — Он ущипнул себя за живот, на котором и впрямь наметились складки. — Разленился, и моя производительность кошмарно упала. Ты понимаешь, что за два года, даже больше, я почти ничего не породил? Одна провальная пьеса, полдюжины рассказов, несколько рецензий и статей. Вот и все, пока я не заперся зимой и не написал те десять рассказов. Этот роман я обещал написать еще год назад. Мне уже двадцать семь лет Времени остается все меньше.

— Почему? — спросила я, глядя на небо: там появились звезды, из-за далеких гор кокетливо выглядывала луна.

— Я же говорил, все должно произойти до того, как мне исполнится тридцать.

— Что должно произойти? — Я знала, что он говорит не о книге. Она должна быть написана до того, как у нас кончатся деньги.

— Бессмертие. К тридцати автор теряет жизненную энергию, а с ней и свое видение. Все, что он хочет сказать о мире, должно быть пропущено через его молодость, пока он смотрит на все свежим, незамутненным взглядом. Помнишь мою статью «Что я думаю и чувствую в свои двадцать пять?» По сравнению с парнем, который написал «Рай», я и сейчас уже старик.

— Ты забываешь о таких, как Джордж. Он трезво мыслит и остроумно рассуждает, а ведь ему сорок два.

— Он не пишет художественных произведений.

— Если ты так беспокоишься, не понимаю, почему ты здесь теряешь время со мной. Иди и возьмись за работу.

Скотт встал, и я подумала, что сейчас он последует моему совету. Но вместо этого мой муж взял меня за руки и заставил подняться.

— Здесь, — он обнял меня за талию и прижал к себе, — я вспоминаю, почему попросил эту прекрасную, поразительную женщину всюду следовать за мной, и хочу от всей души поблагодарить ее за то, что она согласилась.

Глава 23

Первый раз, когда я потеряла себя, по-настоящему утратила все свои черты, ту девушку, какой я была, женщину, которой становилась, случился здесь, в Сен-Рафаэле, в ласковых объятиях средиземноморского лета.

Романтическое завершение нашего вечера на террасе оказалось романтическим завершением всего. Теперь, когда Скотт с утра до вечера работал в бывшем домике для прислуги виллы «Мари», Лиллиан занималась Скотти, а мне не нужно было готовить и убираться — впрочем, и то, и другое у меня все равно выходило скверно, в каждом моем дне образовывалась зияющая пропасть. На самом деле в пропасть превращалась вся мой жизнь: наш распорядок должен был остаться таким еще надолго, а друзей поблизости у меня не было. Дни тянулись медленнее, чем целые месяцы. Да, я читала и немного рисовала, но какое-то беспокойство все равно не оставляло меня, зудело докучливым комаром в голове.

Лиллиан имела четкое представление о распорядке дня для маленького ребенка. Я писала маме:

Она заставляет Скотти съедать все фрукты и овощи на тарелке и начала учить ее алфавиту в нормальном порядке и задом наперед. По утрам и перед обедом они делают зарядку, есть время и для купания, и для чая, и для того, что Лиллиан называет «учебным периодом». Если я прерываю их, Лиллиан хмурится. Я хотела бы дать ей расчет, но Скотт говорит, не без оснований, полагаю, что с моими гастрономическими привычками и наплевательским подходом к распорядку дня из меня не выйдет хорошего наставника для ребенка. Он говорит, что Скотти нужны структура и дисциплина, иначе из нее вырастет вторая я, а нам это не нужно, верно?

А мама писала в ответ:

В том, что касается няни, я согласна со Скоттом. Мы так и не смогли привить тебе дисциплину в раннем детстве и в результате много натерпелись, когда ты стала подростком. Думаю, судья все еще не оправился от попыток тебя воспитать. Говорят, англичанки — лучшие няни, хотя наша старая тетушка Джулия была по-своему очаровательна, так что я бы посоветовала тебе придумать, как с пользой проводить свободное время. Напиши сестрам — они беспокоятся за тебя, как и мы с папой. Хотя от этой привычки родителям не избавиться, как бы ни сложилась жизнь ребенка.

Чтобы занять время, я вернулась к своим вестпортским привычкам — гуляла по окрестностям прохладным утром и плавала в море после обеда. Какое блаженство — ступить с нашего маленького пляжа в теплую, пронзительно-голубую воду и плавать до изнеможения. Оставшийся после беременности жир наконец-то растворился в море, моя кожа впитывала солнечные лучи и просила добавки. Порой мне удавалось уговорить Лиллиан включить в спортивную программу Скотти поход на пляж, случалось, Скотт отрывался от работы, чтобы составить нам компанию, а иногда днем или вечером к нам приходили гости. Но в основном я была предоставлена самой себе.

Я стала брать на пляж альбом для рисования и книги. Растянувшись на тростниковой циновке, блестя на солнце, как выдра после купания, я рисовала анемоны, читала Джеймса, Киплинга, Форда Мэдокса Форда или провокационный роман Колетта «Шери». Его я выбрала, чтобы потренировать свой французский, но он, возможно, оказал на меня не самое благоприятное влияние. Иногда я записывала идеи для рассказов или писала сестрам и друзьям. Так могли пройти — и впрямь проходили — целые дни.

Авиаторы, с которыми мы познакомились в казино, тоже стали приходить на пляж. Особенно частыми гостями были Эдуард, Рене и Боббе. Тренировки у них проходили по ночам. Они приезжали в белоснежных пляжных костюмах, разворачивали коврики неподалеку от моего, и мы общались на их ломаном английском и моем постепенно улучшающемся французском. Они считали нас со Скоттом изысканной парой и настоящими космополитами, хотели знать все о Нью-Йорке и литературной славе.

Все трое мужчин были стройными красавцами, добродушными и любознательными. Но самый острый ум и обходительные манеры я отметила у Эдуарда Жозана. Когда мы сталкивались с ним в казино, они со Скоттом обсуждали такие вопросы, как национализм, героизм и противоборство искусства и активной деятельности.

— Написать книгу — эм-м-м… роман… это очень хорошо, да. Mais молодой мужчина должен делами продемонстрировать свою мысль, а не выразить ее словами. Если он этого не делает, не будет ни перемен, ни сопротивления. Воцарится анархия.

— Но откуда человеку знать, что и как ему делать? — вопрошал Скотт. — Из книг! А романам лучше всего удается дать такие наставления. Они представляют читателю ситуацию и формируют героя таким образом, что вы и ваши друзья сможете последовать его примеру. Или не последовать, в зависимости от сюжета.

— Такого результата можно достичь и в обсуждении.

— Устное слово мимолетно. Вот почему так важны писатели: мы фиксируем все, что видим, разбираем и анализируем, и воспроизводим самую суть вещей для грядущих поколений.

— Слишком много времени! — качал головой Эдуард. — Писание и чтение — это впустую потраченное время, упущенные дела. Зельда, не бойтесь вашего мужа, он заблуждается. Скажите мне честно, что думаете вы?

— Конечно, бывают времена, когда мыслей слишком много, а действий недостаточно, и бывает, когда слишком много действий и недостаточно мыслей. Но на самом деле я считаю, что кое-кому здесь лучше предпринять действия и пригласить меня на танец, пока я не сбежала с другим желающим!

Я мало виделась со Скоттом в эти бесконечные недели, и еще реже мы оставались наедине. Когда он не писал книгу, то думал о ней, говорил о ней, или мы были со Скотти, или с каким-нибудь другом, или выезжали в свет. Ночью в постели он отворачивался от моих ласк.

— Я уже выжат досуха, Зельда. Занятия любовью меня добьют. Я лучше сберегу силы и направлю энергию на книгу.

Эдуард был на год старше меня, и что-то в его манере внимательно слушать заставляло подумать, что он видит во мне нечто большее, чем просто забавную американку. Июнь плавно перетек в июль, и он начал появляться на пляже без Рене и Боббе. Расстилал коврик рядом с моим и просил рассказать о Юге, о моем детстве.

— Расскажите мне все, s'il vous plait[5]. Ваш голос, он… приносит мне радость.

Я уже ощущала возникшее между нами притяжение — это стало очевидно с нашей первой встречи, но подобное притяжение — обычное дело и не заслуживает пристального внимания или тем более беспокойства. Когда притяжение превратилось во что-то ощутимое, когда в воздухе повис его запах и вкус, все усложнилось.

Замужняя женщина всегда поначалу не признается даже себе в том, что действительно что-то происходит. Она ищет оправданий своему стремлению встретиться с тем самым мужчиной. Например, ей нравится его проницательность, или свежие взгляды, или истории, которые он рассказывает о своей жизни, столь отличной от ее собственной. Ей кажется простой шуткой, что теперь она постоянно задается вопросом, где он, что делает и думает ли о ней. Быть может, даже старается избегать его день-другой, чтобы проверить себя: если они не видятся и ее это не тревожит, значит, поводов для беспокойства нет. Но этот эксперимент тоже ложный, потому что она врет себе, говоря, что прошла проверку, чтобы оправдать свое решение снова с ним увидеться, и не раз.

Представьте долгие ленивые дни без дела. Одиночество и отчаяние стали вашими лучшими друзьями, но их голоса заглушают шорох шелковистого песка, ласка солнечных лучей, плеск голубых волн — чуть пьянящие ощущения и виды. Представьте, что ваше тело — молодое, поджарое, в таком приятно жить — и вам уже хватает мудрости понимать, что тело и его состояние не вечны. Они не останутся с вами навсегда. Ничто не вечно. И поэтому вы позволяете красивому человеку, которого тянет к вам, занять важное место в вашем дне, стать такой же неотъемлемой частью этого места, как маки, растущие в расщелинах скал по пути на пляж. Вы позволяете симпатии расти и распускаться, как эти маки. Вы позволяете этому произойти, потому что все равно это иллюзия — или кажется иллюзией, а вы готовы поверить.

Этот чудесный мираж, романтическая фантазия обретет плоть, стоит дать ей шанс, и станет столь же реальной, как заблуждения человека, страдающего от помутнения рассудка.

На вторую неделю июля я поняла, что влюбилась.

Скотт сидел напротив меня за столиком открытого пляжного кафе. Справа от меня был Джеральд, слева — Сара. Дети бегали по пляжу под присмотром Лиллиан и няни ребятишек Мерфи. Лиллиан одела Скотти в свитер цвета сельдерея и маленькую соломенную шляпку. Сейчас шляпка свисала у малышки за спиной на ленточках, и легкий бриз трепал концы лент. Они с маленьким Патриком, который был старше всего на несколько дней, держались за руки даже на бегу.

«У нее тоже случилась маленькая пляжная любовь», — подумала я.

— Что ты думаешь о Венеции, Зельда?

— Простите, что?

— Она в последнее время постоянно витает в облаках, — заметил Скотт. Кто бы говорил…

— Мы подумываем наведаться в Венецию, — повторил Джеральд. — Коул устраивает гигантский прием на роскошной вилле, которую подыскали они с Линдой. Наверное, правильнее назвать ее дворцом. Простите за бестактность, но они платят аренду пять тысяч долларов в месяц. Не могу одобрить такие растраты.

— Знаете, Линда очень хорошо обеспечена, — подхватила Сара. — Ее первому мужу пришлось выложить кругленькую сумму после развода. Но Коул и сам в прошлом году получил внушительное наследство и теперь твердо намерен сорить деньгами.

— Его отец, Джей-Оу Коул из Индианы, — продолжил Джеральд, — сколотил состояние на полезных ископаемых и древесине. Скорее, на спекуляциях — так говорит Коул. Называет его в своей манере «главным богачом Индианы».

— А насколько он богат? — спросил Скотт.

— Коул не назвал точную цифру, а я, разумеется, не спрашивал, но как вам такое: он нанял Сергея Дягилева и всю труппу «Русских балетов» для представления на этом приеме.

Слово «балет» заставило меня вернуться в обсуждение.

— Что за птица этот Дягилев?

— Мы все уже много лет близко общаемся с ним, — сообщила Сара. — Он не знает усталости и так талантлив! В прошлом году ставил спектакль, написанный Джеральдом и Коулом, «По квоте». Джеральд сам создал все костюмы и декорации. Это был замечательный опыт.

— Как хотелось увидеть балет, — вздохнула я. — Я и сама раньше танцевала.

— Человек нанял целую балетную труппу для выступления на вечеринке? — изумился Скотт. — Всю труппу?

Я думала, мы видели достаточно проявлений богатства на Лонг-Айленде и Скотт спокойно воспримет новый пример. Похоже, ошиблась. Для меня это показалось еще одним знаком, подтверждающим, что Эдуард подойдет мне гораздо больше, чем Скотт, изменившийся за последнее время. Эдуард не стал бы, раскрыв рот, слушать о причудах Коула. Эдуарду было бы все равно — разве что он порадовался бы, что кто-то придумал так интересно приобщить людей к высокому искусству. «Ибо в выражении самых подлинных агонии и красоты жизни, — сказал он мне, — ничто не сравнится с танцем».

Все, что говорил Скотт, утрачивало ценность. Все, что говорил Эдуард, ее обретало. Я была одержима.

— Да, всю труппу. — Джеральд нахмурился.

— У него настолько огромный дом?

— Он говорит, довольно большой.

— Как вы сказали, четыре тысячи?

— Скотт, — вмешалась я, — хватит докучать Джеральду расспросами.

— Мне просто любопытно. Видишь ли, в романе я пытаюсь прописать одного богатого персонажа…

— Давай не будем уводить Джеральда от темы, ладно?

Скотт протянул одну руку Саре, вторую — Джеральду.

— Простите меня. Мои энтузиазм и любопытство иногда затмевают голос рассудка.

— Вовсе нет, — успокоил его Джеральд. — Так или иначе, мы не были уверены, стоит ли ехать. У нас столько дел… Мы начинаем ремонтировать виллу, не знаю, можем ли позволить себе вырваться.

— Ради такого представления? — воскликнула я. — Конечно можете!

— Говорите, вы раньше танцевали? — спросил Джеральд.

— Она была первоклассной танцовщицей, — ответил за меня Скотт. — Вообще-то, когда я увидел ее впервые, она танцевала соло в балете.

Напоминание о давно минувшем вечере, о его романтике и о том, каким сокровищем когда-то был для меня тот вечер, ударило острым тонким лезвием прямо в живот. Но боль прошла так быстро, что я почти смогла убедить себя, будто ничего не почувствовала. Скотт моего состояния не заметил, а Сара и Джеральд не поняли бы.

— Можешь поехать вместе с Зельдой, — предложил Джеральд жене.

— Отличная мысль! — радостно ответила Сара. — Так и запланируем?

— Почему бы и нет? — ответила я.

На следующее утро Скотт дулся, что его не пригласили.

— Я хочу снова увидеть Венецию. Я не смог сполна оценить ее в первый раз. Там столько исторических ценностей, а тебе нет до них дела, ты просто едешь на вечеринку.

— Мне есть дело. Я еду посмотреть на представление, а тебе нужно закончить книгу.

— Думаю, найду Дос Пассоса — может, он захочет съездить со мной в Монте-Карло.

— Книга, — отрезала я.

— Или Дика Майерса.

— Книга.

— Несколько дней ничего не решат.

— Несколько дней пить и играть в казино — не лучшая идея.

— Я заслужил небольшие каникулы. Не ты одна имеешь право веселиться. Вообще, ты-то этого не заслужила: что полезного сделала за лето? Только загорала и флиртовала с мальчишками-летчиками.

Я промолчала.

— Попробовала бы ты жить, как я. Взаперти целый день, до седьмого пота работаешь над сюжетом, чтобы создать что-то достойное. Посмотрим, как у тебя получилось бы содержать жену, ребенка и все хозяйство… Кстати, кухарка вовсю нас облапошивает. Ты видела счета за продукты?

Я встала из-за стола.

— Куда ты?

— Поплавать. Надо же соответствовать твоим ожиданиям.

Утро было пасмурным, вода — прохладной. Я хотела, чтобы она была еще холоднее, чтобы пробудить мои ощущения, помочь понять, что происходит, что делать.

Я не призналась Эдуарду в своих чувствах, но, уверена, он знал о них. Знал и отвечал взаимностью, иначе зачем ему встречаться со мной наедине, придвигать коврик все ближе к моему и, лежа рядом, разговаривать о страсти, жизни и любви? В чем я не была уверена, так это в том, что будет дальше. Насколько далеко я готова зайти?..

Тем утром, лежа рядом с Эдуардом на пляже, я чувствовала терпкий запах его горячей кожи — такой экзотичный после пяти лет, на протяжении которых единственным обнаженным мужчиной рядом со мной был Скотт. Думали ли мы об одном и том же, щурясь в лучах солнца? Я надеялась, что так. Представлял ли он, как целует меня в губы, гладит мой живот, накрывает меня своим телом, сгорая от желания? Я не могла прогнать эти мысли.

Несколько долгих, мучительных минут я лежала, окаменевшая от сомнений. Мое дыхание стало поверхностным, сердце бешено колотилось. Когда я взглянула на Эдуарда, он показался мне бронзовым богом, и этот образ заполонил все мои ощущения.

— Я иду в la voiture de bain, — сказала я. — Хочешь со мной?

Маленькая деревянная кабинка на колесах — «ванная машина» — стояла на вечном приколе и порой использовалась туристами для переодевания. Но тогда мало туристов приезжали на пляжи Антиба летом, и в тот день никого не было. Нас никто не заметит и не прервет.

Эдуард открыл глаза, медленно сел и склонил голову набок. Его глаза так потемнели, что казались почти черными.

— Да.

* * *

— Я бы не просил, — начал Эдуард, когда мы оказались внутри тускло освещенной прохладной кабинки. В ней пахло солью, кедром и тальком.

— Да, я знаю. Ты человек чести.

— Не особенно. Я думаю о тебе… думаю об этом. — Он нежно, будто пробуя, поцеловал меня.

— И о большем? — прошептала я.

Он прижал меня к стене, вжавшись в меня всем телом.

— О да…

Мы пробыли там недолго, по той простой причине, что соблазн остаться подольше был слишком велик. Но я успела распробовать все прикосновения его рук, губ и бедер. Он хотел меня. Я хотела его или, по крайней мере, этих ощущений, а тогда это было для меня одним и тем же.

— Знаешь, я могла бы уйти от него.

— И стать женой авиатора? Эта жизнь сильно отличается от твоей.

— Да, именно.

За следующую неделю мы еще несколько раз повторяли этот опыт — не только в voiture, но один раз даже у стены казино в темноте, пока Скотт, ни о чем не подозревая, играл внутри. Эти мгновения с Эдуардом казались восхитительно бесконечным, ослепительным цветным сном — миром, где я больше не была миссис Ф. Скотт Фицджеральд и не была миссис Эдуард Жозан, я снова становилась Зельдой Сейр. Но не популярной красоткой из Монтгомери, покоренной потрясающим молодым человеком, который описывал круги на самолете над моим домом, нет. Я была новой, незнакомой Зельдой, свободной от всех границ, опьяненной вечным ритмом моря, солнца и страсти, более смелой и рисковой, чем когда-либо раньше.

Как я и говорила, это была иллюзия.

Внутри иллюзии укрывалась маленькая холостяцкая квартирка, защищенная от полуденного жара закрытыми ставнями. Внутри квартиры на прохладных простынях на низкой кровати лежал обнаженный мужчина и протягивал руку, приглашая зайти.

Глава 24

Я больше не могла ждать развязки.

Скотти спала. Лиллиан находилась в своей комнате — вероятно, делала очередную серию приседаний, читая завораживающий роман «Трильби» авторства Жоржа Дюморье. Кухарки и горничной в этот день не было.

— Пойдем со мной на террасу, — попросила я растрепанного Скотта, сидящего за столом в комнате, которую мы называли библиотекой, перед грудой книг и газет.

Стол освещал один-единственный газовый рожок, остальная комната была погружена во тьму. У левого локтя Скотта холодные капли ползли по стенкам стакана со льдом и каким-то прозрачным напитком.

Он что-то дописал и поднял на меня взгляд.

— Я работаю. В коттедже сегодня слишком жарко.

— Долго еще?

— Только что решил отправить Тома и Миртл в «Плазу» — и, пожалуй, им стоит завести собаку. Я пытаюсь выстроить свои идеи, так что понадобится еще какое-то время. Не буду тебя будить. — Он снова принялся писать.

— Было бы лучше сейчас.

— Что лучше сейчас? — отозвался он, не поднимая головы.

— Скотт. Мне нужно с тобой поговорить.

Он отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Если ты про Венецию, не переживай. Езжай, развлекись, попробуй слегка очаровать Дягилева. У меня есть мысли по поводу новой пьесы, где можно задействовать балет. Представь себе, — продолжал он, откидываясь на спинку кресла, — наша героиня — участница варьете, развратная танцовщица из самых низов, которая всегда мечтала стать балериной и…

— Я больше не хочу этим заниматься, — покачала головой я. — Никаких пьес, книг и замыслов. Я хочу развестись.

Скотт уставился на меня, и я видела, как мои слова вытесняют из его мыслей нарисованную им картину.

— Что ты сказала? Я, наверное, не расслышал.

— Ты все расслышал.

— Что ты пила? — В его глазах промелькнула паника.

— Имбирный эль.

— Зельда…

Я вышла на террасу, и он был вынужден последовать за мной.

— Что происходит? — спросил Скотт, когда за нами закрылись двери.

Обычно мы не стеснялись ругаться при слугах, но в этот раз я не хотела, чтобы Лиллиан услышала хоть слово.

Я встала у перил, глядя на море под нами. И только заговорив, поняла, что именно собиралась сказать.

— Все это ошибка. Нам вообще не стоило жениться. Мне нужно было подождать, посмотреть, что получится. Просто… просто мне казалось, мы отправляемся в удивительное путешествие, а оно превратилось в вечеринку, перед которой мы не смогли устоять. Вечеринка длиной в пять лет, где все в сверкающих платьях и пиджаках с атласными лацканами, и шампанское льется рекой… Но это не брак, так нельзя жить. Где-то должна быть и реальная жизнь.

— С каких это пор тебе захотелось так называемой «реальной жизни»? Ты жила как принцесса и наслаждалась каждым мгновением. Туфли, платья, меха, все это, — он обвел рукой дом, холмы, вид вдали. — Да кому живется лучше, чем тебе?!

— Я хочу, чтобы у меня был муж, для которого я важнее всего на свете — кроме, может быть, детей. А у тебя всегда на уме новый рассказ, пьеса, роман, фильм, бесконечная гонка за одобрением какого-нибудь дурацкого критика, одержимость магическим числом проданных экземпляров, кошмарная потребность доказать самому себе, что ты величайший из ныне живущих авторов и что любой мыслящий человек будет вечно молиться на твои книги!

Скотт уставился на меня, раскрыв рот.

— Поиск смысла! — заорал он. — Поиск совершенства! Вот что у меня на уме. То, что ты наговорила, не имеет ко мне отношения. Ты вообще себя слышишь? Слышишь, какая ты эгоистка? Это тебе нужно, чтобы на тебя молились.

Я покачала головой.

— Не молились, просто любили. Я все время одна. С тобой в моей жизни нет ничего. — С языка было готово сорваться «С тобой я ничто». Я проглотила этот упрек и тут же почувствовала тошноту.

— О, и какой-нибудь другой муж, какой-нибудь достойный мужчина проведет всю жизнь только с тобой, будет уделять тебе все возможное внимание, да? Думаю, ему для этого надо быть богачом — возможно, начальником целой отрасли — нет, лучше его сыном-гулякой. Принц! Вот кто тебе отлично подойдет, принцесса, вот какой мужчина тебе нужен.

— Вовсе нет, — спокойно и тихо ответила я, пытаясь справиться с тошнотой. — Эдуард — всего лишь офицер, но важно то, что я для него дороже всего на свете. И он не живет одними устремлениями. Он проживает нормальную, хорошую жизнь.

— Жозан? — Скотт, казалось, не мог поверить. — Ты влюблена в Эдуарда Жозана? Вот в чем дело?

— Да.

— Да? И ты даже не отрицаешь?

— Конечно, нет. Зачем? Я влюбилась.

Это заставило его ненадолго замолчать. Пусть Скотт и утверждал, что я эгоистка, но он, как и я, верил, что мы бессильны сопротивляться велениям сердца.

— Ты не можешь так со мной поступить, Зельда. Ты не можешь уйти. Господи, ты что, настолько безжалостна? Я пытаюсь написать книгу, самую важную книгу в моей жизни! — Он принялся мерить шагами террасу. — Как ты можешь? Как ты можешь меня предать? Это невероятно! Я люблю тебя, во имя всего святого, конечно, люблю. Я так люблю тебя, что иногда у меня перед глазами плывет и я не могу дышать! Я так боюсь, что с тобой или со Скотти что-то случится… Почему, ты думаешь, я вкалываю как проклятый?

— Я слышу твои слова, но еще я вижу, что ты делаешь и чего не делаешь.

— Не делаю?! Да что еще я могу сделать? Я начал с нуля, Зельда, и посмотри, что смог тебе дать.

— Подумать только, ты столько рассказывал истории про эмансипацию, что начал путать меня с девушками-эгоистками, которых сам и придумал! Я согласилась выйти за тебя замуж до того, как ты смог дать мне хоть что-то материальное.

Он раскрыл рот, снова закрыл и быстро заморгал.

— Я… это правда. Так почему ты вышла за меня? Захотелось новизны? Или назло отцу? Ты меня вообще любила или все это время лгала мне?

— Нет! Господи, конечно, любила. И сейчас люблю. Но все изменилось. Мы никогда… Мы должны были провести на Манхэттене только медовый месяц. И да, потом случилось то, чего мы не ожидали, и перед нами распахнулись все двери… Даже когда у нас родился ребенок, мы не могли устоять. Вечеринки и работа — вот, похоже, что для тебя важнее всего. — Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Мы только вредим друг другу, Скотт. Мама и Тильда были правы, когда говорили, что мы вымотаем друг друга.

Он вцепился в перила, его побелевшие костяшки пальцев казались бугристыми в сероватом лунном свете. Я подумала о мозолях на его правой руке, натертых за годы писательства, и возненавидела их.

— Я столько стараюсь, — сдавленно просипел Скотт. — Я хочу дать тебе и Скотти самое лучшее. Хочу преуспеть в том, что делаю, чтобы ты могла мной гордиться. Чтобы люди, увидев нас, говорили: «Эти Фицджеральды все отлично устроили. Кто бы не хотел оказаться на их месте?» Я будто жонглирую, знаю, но до сегодняшнего дня я был неплохим жонглером. Мне так казалось.

Он и правда был хорошим жонглером. Даже сейчас, веря, что ничего уже не спасти, я видела, что он говорит искренне. Наше цирковое представление, начатое в отеле «Билтмор» четыре года назад, по большей части оказалось успешным.

Но сейчас нельзя соглашаться — мне пришлось бы ослабить оборону. Скотт нашел бы способ вывернуть мое согласие наизнанку так, что в итоге он окажется жертвой, а я злодейкой. А я не могла озвучить то, что знала и сама: я тоже была злодейкой.

Он помолчал с минуту, а затем продолжил:

— Но порой… Не знаю, понимаешь ли ты, что иногда я с трудом могу посмотреть на себя в зеркало, не говоря уж о том, чтобы сесть за стол и начать превращать слова в золото. Бывают дни, когда я уверен: все презирают меня, и я в жизни больше не напишу ни одного слова, стоящего хоть чего-то, хотя бы одного доллара. Порой я вижу тебя, твою уверенность, твое бесстрашие, твои дисциплину и красоту и прихожу в ужас от мысли, что все может кончиться… ну, вот так.

У меня не осталось слов.

— Пожалуйста, Зельда, дай мне еще один шанс.

Я подумала об Эдуарде, о моем собственном шансе.

— Ты всегда говорила, что любовь для тебя все, что ты не представляешь себе жизни без меня, что тебе она и не нужна, ты скорее умрешь. Если любишь меня хоть немного…

— Я подумаю, — перебила я, зная, что если позволю ему продолжать, пропаду окончательно.

Интерлюдия

Когда я познакомилась со Скоттом, первое, что поняла, помимо того, что он чертовски красив, это то, что он армейский офицер. Затем я узнала, что он янки и писатель. Поначалу мне казалось, угрозу для наших отношений представляют первые два факта. На третий — на то, что он писатель, — я готова была поставить все, как и он сам. И все же этот третий факт, вокруг которого мы выстроили наш мир, оказался не сердцем этого мира, а пушечным ядром, и мир разваливался на куски.

Скотт был первым серьезным писателем, с которым я познакомилась. Но к 1924 году я знала уже нескольких. Банни и ребята из Принстона — серьезные, но неуспешные, Эдна Миллэй, Джордж Натан, Шейн Лесли, Дороти Паркер, Синклер Льюис, Дон Стюарт, Шервуд Андерсон, Том Бойд, Пегги Бойд, Анита Лус, Карл ван Вехтен, Ринг Ларднер, Джон Дос Пассос, Арчи Маклиш, Жан Кокто и, конечно, моя любимица Сара Хаардт. Я и сама в какой-то мере стала писателем.

Писатели бывают разные, но в целом мне казалось, что я их понимаю, насколько вообще можно понять подобных людей. Нам всем было что сказать. Чтобы выразить это, мы не нуждались в музыкальных инструментах, красках и мольбертах, глине и мраморе. Для нас главное — письменное слово. Не все писатели стремятся к глубине (хотя очень и очень многие), некоторые желают просто развлечь публику, кто-то хочет просвещать, кто-то, подобно Эмили Дикинсон, пытается самым малым набором слов взывать к самым общим, первобытным чувствам, чтобы показать, каково это — быть человеком в современном безумном мире.

И все же из всех писателей, которых я повстречала на сегодняшний день (а с двадцать четвертого года этот список существенно пополнился), я не знаю никого, похожего на Скотта.

В том возрасте, когда я вовсю училась делать «колесо», кататься на роликовых коньках спиной вперед и таскала у брата сигареты, чтобы узнать, откуда берется вся шумиха по поводу курения, Скотт писал одноактные пьесы. Он писал стихотворения и тексты к песням. Вскоре после этого его пьесы разрослись до трех актов, в них появились режиссерские ремарки. Он писал детективы, приключенческие рассказы и драматические истории. Его пьесы начали ставить в театрах. Он все писал и писал… А потом он написал роман, и снова написал роман, и снова, и еще пьесу для Бродвея, и мюзикл, и самые разные киносценарии, и столько рассказов, что я не могла их пересчитать. Когда не был занят художественной литературой, он писал очерки, статьи, письма и рецензии на книги. Скотт делал заметки и вел книги учета, в которых отмечал все свои произведения и заодно мои.

О, и я только сейчас вспомнила один случай.

Мы тогда только-только поженились — думаю, еще жили в «Коммодоре», — и загулялись настолько допоздна, что решили дойти до Ист-Ривер и посмотреть на рассвет. В лучших нарядах мы шли с вечеринки в квартире одного из друзей Джорджа. Мы были незнакомы, но нам и в голову не пришло бы отказаться от приглашения. К тому же нас там, похоже, знали все.

Мы вышли из ист-сайдской квартиры где-то в районе Семидесятой улицы в выцветше-серую предрассветную пору, прошли до реки, все еще радостные и возбужденные.

Я то и дело теряла равновесие — каблуки были чуть выше, чем я привыкла. На мне был пиджак Скотта, на нем — моя расшитая бисером шляпка.

Ист-Ривер на рассвете источала сырой, масляный запах, хотя и не такой ужасный, как венецианские каналы в августе. Можно было ощутить, что повсюду, на периферии зрения, разлагается рыба. И все же мы уселись на пустом крыльце и сидели, держась за руки, не замечая ничего дурного. Блаженно вздохнули, наслаждаясь своей молодостью, влюбленностью и популярностью, которой были обязаны просто потому, что у Скотта появилось несколько мыслей и он записал их на бумагу.

— Так подумаешь, кто угодно бы с этим справился, — сказал он. — Писательское ремесло на первый взгляд простое. Даже мне кажется, что звучит все очень просто, а ведь у меня есть сто двадцать два отказа, подтверждающих обратное.

— Но как понять, писатель ты или нет? Я хочу сказать, у меня появлялись мысли, и я их записывала…

— Ты имеешь в виду свой дневник?

— Да, мой дневник. И я каждый месяц пишу, целую тонну писем, наверное, отправила. И попробовала записывать несколько идей для рассказов, но у меня скверно получается…

— Будет получаться лучше.

— Может быть. Но я говорю о том, что никогда не думала: «Я писатель». А ты думал. Почему? Как ты понял?

— Очень просто: когда я не писал, меня не существовало.

Так что тем вечером на вилле «Мари», сказав Скотту, что мне нужно подумать, я зашла в дом, забрала подушку и одеяла и устроила себе постель в шезлонге в саду. И тогда, июльской ночью под сенью лимонных деревьев, я беседовала сама с собой о правильном и подлинном, о желаниях и реальности.

Эдуард милый, хороший человек. Да, нас тянуло друг к другу, нас связывали эти дни в средиземноморском безвременье, возбуждение от поступков необычных и нечестных, которые сами по себе привлекали таких, как мы, любителей риска. Но было ли между нами что-то еще? Я все еще с трудом объяснялась по-французски, его английский звучал немногим лучше. Воскресив в памяти все наши встречи, я осознала, что наше общение было очень примитивным. И хотя есть много женатых пар, которых объединяет даже меньшее, чем нас, я уже ясно понимала, что подобный брак не для меня.

Вот к каким выводам я пришла: Эдуард для меня не столько мужчина, сколько образ, символ моего стремления к чему-то, чему я не могла пока дать определения. Если бы тогда я слышала про Амелию Эрхарт, я вполне могла бы устремиться за ее примером, а не за Эдуардом.

Я не была по-настоящему влюблена в него. Эдуард был символом. Эдуард был симптомом. Скотт, со всеми своими недостатками, был хозяином моего сердца.

К тому времени, когда я зашла в дом, высыпала первая роса. Я прошла в спальню, оставляя за собой мокрые следы. Скотт сидел на кровати. В темноте светился кончик его сигареты. Я сняла с себя мокрую одежду, забрала у него сигарету и отложила ее.

— Ты остаешься?

— Да.

— И больше никаких пляжей, никаких обедов, ты шагу без меня не ступишь, пока он здесь.

— Хорошо.

Остаток ночи никто из нас не произнес ни слова, что удивительно. Той ночью мы хранили молчание, чтобы слышать нашу истину, чтобы ее можно было увидеть, почувствовать в прикосновениях нашей кожи, в наших вздохах, в осторожных взглядах украдкой, в том, как мы прижимались лбами друг к другу.

Когда через неделю я так и не появилась на пляже, не отправив Эдуарду записки и не позвонив ему, он перестал меня там искать. В казино, когда спросил о Фицджеральдах, в ответ лишь пожали плечами. Все это Скотт узнал от Рене, который сказал, что хотя ему тяжело открывать Скотту правду, но из уважения к дружбе, возникшей между ними за эти месяцы, он обязан сообщить Скотту о том, что чуть не случилось.

— Рене говорит, Жозан совершенно разбит и растерян, — сообщил мне Скотт. — Возможно, ты оставила на его сердце незаживающий шрам.

— Заживет.

— Наверное. Хотя не удивлюсь, если нет. Я сказал Рене; «Передай своему другу, что он вступил в очень престижный клуб».

Глава 25

Октябрь. Скотт нашел меня в саду виллы «Мари». Я наслаждаюсь средиземноморским видом, наверное, в один из последних дней в этом году.

— Держи, — он протянул мне лист бумаги, на котором было написано:

Трималхион

Любовник высшего класса

Среди гор пепла и миллионеров

Трималхион из Уэст-Эгга

Гэтсби в золотой шляпе

На пути в Уэст-Эгг

Под красно-бело-синим знаменем

Великий Гэтсби

Срок нашей аренды истекал в конце месяца, и потом нам предстояло снова мигрировать вслед за птицами и нашими друзьями — большинство переезжало в Париж, некоторые в Венецию, Лондон или Берлин. Я убедила Скотта съездить в Рим и на Капри, чтобы я могла посмотреть на многочисленные произведения искусства и на художников, о которых слышала от Мерфи во время наших к ним визитов. После этой поездки снимем квартиру в Париже и, как мы уверяли друг друга, будем еще разумнее, чем здесь, подходить к вечеринкам, выпивке и нашему браку.

В Париже мы дождемся публикации его третьего романа и отпразднуем ее — Скотт был сильнее, чем когда-либо раньше, уверен, что смог воплотить в книге все свои задумки, и в то же время приходил в ужас от мысли, вдруг что-то не удалось.

— Что думаешь? — спросил он сейчас. — Не могу решить. Я склонялся к названию «Трималхион», но Макс считает, что параллель недостаточно очевидная. Наверное, я мог бы сделать больше отсылок на него в самой книге, но ненавижу все разжевывать для читателей. Видит Бог, я достаточно занимаюсь этим в своих рассказиках для журналов. И все равно, я считаю, что «Трималхион из Уэст-Эгга» — отличное название. Может, оно и стоит того, чтобы Ник сделал небольшое лирическое отступление и дал читателям фоновую информацию.

Я уже в третий раз делила со Скоттом и его романами предпубликационную горячку и знала, что из этого состояния тревожности нет выхода — его нужно просто пережить, как мы переживали головную боль, тошноту и разбитость при похмелье.

По сложившейся у нас традиции я прочитала черновик — Скотт только что закончил очередную его версию — и сейчас пыталась привести в порядок свои мысли.

— Прежде чем мы приступим к названиям, — сказала я, — должна отметить, что образ Гэтсби все еще размыт. Я вижу Тома и Дейзи, и бедного мужа Миртл. И даже Ник получился достаточно четким… Может, дело в том, что прошлое Гэтсби такое неясное? Разве люди не должны хоть что-то знать о нем? Или хотя бы верить, что знают?

Скотт скрестил руки на груди.

— Этим людям наплевать, как он заработал свои деньги, их заботит только то, что он богат и устраивает неприлично шикарные вечеринки.

— Ты хотел узнать мое мнение.

— Да, конечно. — Он опустил руки. — Спасибо.

— Что до названий, мне нравится «Великий Гэтсби».

— Вот как? — Он казался разочарованным. — Серьезно?

— Серьезно.

— Макс тоже за него.

— Помнишь, как ты пересматривал окончание «Прекрасных и обреченных»?

Скотт вздохнул.

— Хочешь сказать, я не могу посмотреть на произведение со стороны?

— Именно. Так что послушай. Мерфи вот-вот соберут вещи и отправятся обратно в Сен-Клу. Пока ты варишься в собственном соку со своими правками и заголовками, давай сводим Скотти в гости к Патрику, она уже сто лет об этом просит, и устроим маленькую вечеринку в честь дня ее рождения, заранее. Я собираюсь сделать для нее маленький цирк — как набор бумажных кукол, только с животными. Верблюды, лошади, тигры, слоны, львы и девочка-конферансье, похожая на нее. Может, еще и единорога добавлю.

— Звучит восхитительно, ты наверняка создашь шедевр. А вот я подумал… было бы здорово подарить ей братика.

— Вот как? И ты планируешь сделать это в одиночку?

— Конечно, мне немного поможет аист.

— Аисту понадобится немного больше, чем семь недель, ты же знаешь.

— Хм. Наверное, ты права.

— Но, полагаю, мы можем обсудить этот вопрос с аистом. Так сказать, оставить заказ.

— Ты готова? — спросил он.

— Думаю, да.

Я положила голову ему на плечо, и мы смотрели на рассвет, как бывает в фильмах. Мы столько потрудились, чтобы создать это чудесное, новое семейное счастье, и вплоть до публикации «Гэтсби», до самого момента, когда книга оказалась в руках читателей и рецензентов, казалось, что нас и впрямь ждет успех.

Постойте: если здесь закончить, будет казаться, что наша жизнь пошла под откос, потому что книга провалилась. А это не так. Всему виной Эрнест Хемингуэй.

Глава 26

Сара Мерфи казалась грустной, когда встречала нас на последнем «цветочном рауте» этого сезона — так она называла самые торжественные из наших вечеринок. Все мужчины были в смокингах, женщины — в узких летних платьях по щиколотку, переливающихся всеми оттенками средиземноморского лета.

— Наша последняя встреча… — вздохнула она, вставая у своего места за столом.

— Перед следующей. — Джеральд поцеловал ее в лоб и занял свое место на противоположном конце стола.

Сегодня в их съемном доме в Антибе собрались мы со Скоттом, Дик и Элис Ли, Пабло, но без Ольги — они были в ссоре, Полин Пфайфер — подруга Сары, которая писала для журнала «Вог», Дотти Паркер и Линда, без Коула, который, по ее словам, «путешествовал». Она произнесла это именно так — в кавычках — но никто не стал спрашивать, что она имеет в виду.

Всю неделю погода была идеальной: ясное небо, жара после полудня, море, еще достаточно теплое, чтобы дети могли играть и плескаться в нем дни напролет. Мы гуляли по окрестностям огромного поместья, которое Мерфи стали называть вилла «Америка». По вечерам взрослые собирались и играли в шарады, в бридж или в игру, которую придумал Скотт: я садилась за пианино, он называл тему, на которую каждый из нас должен был придумать историю и пропеть ее под одну из полудюжины мелодий, которые я могла сыграть наизусть. Каждый раз, поднимая крышку, я заранее извинялась: «Вам всем придется простить меня за то, что я не Коул».

— И простить меня, — добавлял Скотт, но я знала, что в глубине души он доволен. Без Коула он был единственной звездой вечера.

Коктейли по рецептам Джеральда здорово помогали нам в этой игре, которую Линда назвала «Интеллектуальные куплеты». Джеральд разливал напитки, а Скотт заставлял участников выдумывать все более необычные рифмы. Затем, когда наше воображение наконец-то пасовало, Скотт выбирал кого-то из участников для игры в «Двадцать вопросов» — хотя бывало, мы выпивали достаточно, чтобы вопросов становилось куда больше двадцати, и игра продолжалась до глубокой ночи. Жертвы Скотта всегда подыгрывали ему: кто отказался бы стать предметом нескончаемого интереса?

Сейчас Сара села напротив Джеральда и сказала:

— Мы не увидим наших друзей еще долгие месяцы.

Справа от нее Дик Майерс потянулся к сидящему рядом Скотту и хлопнул его по спине.

— Остается только надеяться.

— Я исчерпал ваши таланты? — спросил Скотт.

— Скорее, их терпение, — ласково поправила я.

— Когда он исчерпает ваше, — произнес мне Пабло с чудовищным акцентом, — вы должны приехать в mi estudio еп Paris, si? И там я буду утомлять вас искусством.

Сара накрыла мою ладонь своей:

— Обязательно съездите к нему. И в студию к Джеральду тоже. Но первым делом познакомьтесь с искусством Рима, а потом сможете задать Джеральду и Пабло все вопросы, которые у вас появятся. Лучших наставников в области искусства не найти.

Я стояла перед храмом Весты, когда впервые ощутила эту боль — странное покалывание где-то внизу таза, около правого бедра. У женщин часто случаются подобные боли, так что я не обратила особого внимания, и боль ушла — на некоторое время. Тем же вечером она вернулась и усилилась. Затем исчезла и не давала о себе знать несколько дней, прежде чем появиться снова.

Недомогание продолжалось пять недель. Иногда я чувствовала себя плохо, но не настолько, чтобы слечь, и мы выходили в свет. В то время мы общались с членами труппы и постановочной группы «Бен-Гура» — кто знает, как Скотт свел с ними знакомство? Нас постоянно представляли кому-нибудь, у чьего знакомого был знакомый, чей муж или брат или закадычный друг связан с кем-то или чем-то, с чем нам просто необходимо было познакомиться. Это происходило так часто, что я перестала обращать внимание на связи и думала только о конечном результате.

Слишком часто я стала проводить по полдня, скрючившись в постели, будто любовника сжимая бедрами грелку. Если вы думаете, что виной всему беременность, то мы с вами заблуждались вместе. Однажды декабрьским вечером, когда Скотт привел Скотти, чтобы почитать со мной в постели, он обнаружил меня сложившейся пополам от боли такой сильной, что я бы с радостью променяла ее на роды, на ампутацию, на что угодно, лишь бы избавиться от этого чудовищного горящего шара у меня в животе. Все предметы в поле зрения будто были очерчены белым.

— Забери ее и вызови врача, — выдохнула я.

Когда Скотт схватил Скотти поперек живота и потащил прочь, она не сопротивлялась, решив, что это очередная игра.

— Пока, мамочка! — крикнула она. Я слышала, как дочка смеется в соседней комнате. — Давай полетаем, папочка! Я хочу летать!

Итальянский доктор, который приехал час спустя, не говорил по-английски, а французским владел не лучше меня. Он осмотрел мой рот, нос и глаза, прижал стетоскоп к моему животу, щупал и надавливал, спрашивая: «Ici? Ici?»Я в ответ либо вздрагивала, либо нет. Когда закончил, его лицо было мрачным, а тон серьезным, когда он по-французски вынес заключение.

Скотт на другой стороне кровати, казалось, был в панике:

— Что он говорит?

Я сказала доктору:

— Да. Oui. Мне все равно, что вы должны сделать, только пусть это прекратится.

— L’hopital Murphy, — сказал он Скотту, доставая из портфеля шприц и иглу. — Maintenant. Comprenez-vous?

— Зельда, что, во имя всего святого, он говорит? При чем тут Мерфи?

Я поморщилась, когда игла вошла мне в бедро — боль была едва ощутимой и желанной, потому что через несколько мгновений она принесла в мою кровь что-то волшебное, позволившее мне разжать зубы и перевести дыхание.

— Он думает, у меня в трубке шарик, который придется вырезать ножом. В больнице Мерфи хорошие ножи, так что мы поедем туда.

— Что? — Глаза у Скотта распахнулись, и он дернулся, как испуганная лошадь.

— Киста, — объяснила я, обретя способность переводить дальше, пока лекарство заглушало боль. Белая муть потихоньку уходила из поля зрения. — Думаю, в яичнике.

Боль все утихала, и я снова могла вдохнуть.

Я оптимистично спросила доктора:

— Mais c’est bon un peu; est que l’hopital necessaire vrai? — имея в виду: «Мне уже лучше, обязательно ехать в больницу?»

Доктор нахмурился и выдал целую руладу итальянских ругательств — по крайней мере, так это звучало. Потом произнес по-французски:

— Allez ou mourir.

Езжайте, или умрете.

Операция все же пугала меня чуть меньше, чем смерть, и я поехала.

После боль не столько ушла, сколько приглушилась и изменила свойство. Восстанавливаясь, вначале в больничной палате, а потом в нашем отеле, я и себя чувствовала выцветшей и совсем другой. Я почти никогда не болела, и такое поведение организма казалось предательством.

Доктор не смог поручиться ни по-итальянски, ни по-французски, ни по-английски, что теперь, когда у меня остался всего один яичник, я смогу еще забеременеть. Когда я перевела это Скотту, он обвиняюще воззрился на меня и спросил, могли ли «лекарства для женщин» быть причиной проблемы?

— Eh? Medicaments?

Я знала, о чем говорит Скотт, даже если доктор не понимал.

— Да… чтобы установить регулярный цикл, и все такое.

Доктор посмотрел на меня, ожидая перевода.

— C’est rien, — сказала я. — Il ne c’est pas ce qu’il dit, il est inquiet.

Ничего. Oh не знает, что говорит, просто волнуется.

— Ce medicament permettra de remedier a la douleur, — кивнул доктор, выписывая рецепт на обезболивающее.

— Он говорит, нет, дело не в таблетках, а это лекарство даст нам шанс, — перевела я Скотту.

* * *

Следующие несколько недель я чувствовала себя уставшей, неловкой, не находила себе места, а потому не желала никого видеть. Мне хотелось домой. В ответ я получила уверения, что скоро мы уедем из Рима и отправимся на солнечный Капри, где климат мягче. А пока Скотт написал три новых рассказа, посмотрел правки к «Гэтсби», внес свои собственные и отправил рукопись обратно в Нью-Йорк. Закончив, он заскучал. Он часто уходил, возвращался под ночь, с мутными глазами и полыхающими щеками, часто веселый, но иногда в воинственном настроении.

— А если ты не сможешь забеременеть? — сказал он в один из таких вечеров. — А если твой аборт, — он выплюнул это слово, — лишил меня сына? Когда «Гэтсби» сделает меня американской легендой, кто пойдет по моим стопам, кто унаследует мое имя?

— Теперь ты решил, что дочь — это недостаточно хорошо? И наверное, если у тебя все-таки родится сын, ты дашь ему имя Фрэнсис Скотт Фицджеральд Второй? И как ты будешь его называть — младший? Или заберешь у Скотти ее имя и станешь звать ее Фрэн?

— Ты не хочешь второго ребенка, — набросился он.

— Ты не хотел и того, который должен был быть нашим первым.

Он рухнул в кресло в углу спальни.

— Женщинам этого не понять. — Скотт словно не слышал меня. — Для вас каждый ребенок — просто еще один малыш, пол неважен. А мужчинам нужны сыновья, это заложено в нас природой!

Я знала, что он переживает из-за «Гэтсби», и к тому же пьян и расстроен из-за всего, через что нам пришлось пройти. Но я устала.

— Что мужчинам нужно, — сказала я, — так это повзрослеть.

Глава 27

Остров Капри — это огромный, восхитительный кусок земли и известняка, который откололся от юго-восточного побережья Италии и уютно разместился в Тирренском море. Древний, иссушенный солнцем, этот остров превратился в анклав молодежи, странной, прекрасной и богатой — наследников и наследниц состояний, которые сколотили их амбициозные родоначальники, а теперь поддерживают команды счетоводов и советников. Получатели этого богатства, одетые в лен и шелк, сидели под полосатыми навесами и обсуждали поло, путешествия и как тяжело нынче найти толковую прислугу. Но той весной 1924–1925 годов остров стал еще и прибежищем для художников, а я всерьез намеревалась заняться искусством.

Мне уже сняли швы, и дискомфорт, докучавший на протяжении нескольких недель после операции, стал достаточно приглушенным, чтобы мы могли вернуться к привычному образу жизни. Пока Скотт наносил визиты писателям, таким, как его, да и мой давний кумир Комптон Маккензи, я, последовав совету Эстер Мерфи, отыскала женщину по имени Натали Барни и через нее познакомилась с местными художниками. Эстер не многое написала о Натали: «Просто познакомься с ней. Она знает всех».

Мы встретились в уличном кафе возле пристани. Под крики парящих чаек темноволосая девушка усадила нас за столик. Она то и дело смущенно поглядывала на Натали, но ничего не говорила.

— Итак, Зельда Фицджеральд, — начала Натали, когда мы устроились, — прекрасная половина золотой пары литературного мира. Я счастлива наконец-то с вами познакомиться.

Она была красоткой, высокая и стройная, одетая в ладно скроенную белую блузку и длинную юбку из голубого льна с разрезом сбоку. Меня удивило, что она почти ненакрашена, хотя, надо признать, косметика ей и не нужна. Тонкие морщинки у глаз и сияющая кожа придавали ее лицу индивидуальность и позволяли с гордостью выглядеть на свои сорок с небольшим.

— Честное слово, это совершенно взаимно, — отозвалась я, — но откровенно говоря, я почти ничего не знаю ни о вас, ни о том, чем вы занимаетесь. Эстер настояла, чтобы я обязательно встретилась с вами, но ничего не объяснила.

— Что ж, когда я не провожу время здесь в развлечениях и общении с друзьями, я пишу стихи и пьесы и держу салон в Латинском квартале в Париже.

— Салон?

— Вы не знаете о салонах? Это традиционное место встреч, дом, двери которого открыты для всех художников, писателей и мыслителей. Вы знаете Т. С. Элиота? Мину Лой, Эзру Паунда?

— Некоторые имена кажутся знакомыми, — соврала я.

На самом деле я слышала только об Элиоте, и то только потому, что по настоянию Скотта прочитала его странного «Пруфрока» по дороге в Рим.

— Все эти люди постоянно приходят к вам в гости? — поинтересовалась я.

Она рассмеялась.

— Иногда мне кажется, это именно так, но нет, официально — только по субботним вечерам. Вы обязательно должны заглянуть ко мне, если будете в Париже.

— Мы как раз собираемся туда весной.

— Чудесно! Итак, по телефону вы говорили, что немного рисуете. Расскажите о своих работах.

— Ну, я пишу в основном маслом, хотя однажды попробовала акварель — на мой взгляд, слишком рискованно. Одна ошибка, и все придется начинать заново.

— Чье творчество повлияло на ваш стиль?

— Я боялась, что вы спросите об этом. Я отвечу то же, что говорила Джеральду. Там, где я выросла, практически любое искусство изображает исключительно Золотую Конфедерацию. Я люблю природу, так что, наверное, можно сказать, что она была моим единственным наставником.

— Вы не брали уроков?

— Что-то вроде того. Много лет назад в Штатах меня учил закостенелый старик, который считал, что Микеланджело — это современно.

— Что ж, тогда вам нужно поучиться у кого-нибудь здесь. А пока мы покажем, что может предложить нам мир искусства. Расскажите, где вы успели побывать, а я расскажу, что вы видели.

На следующей неделе Натали привела меня к своей подруге художнице Ромейн Брукс. Студия Ромейн была ослепительно-белым квадратным домиком, цепляющимся за самый край скалы, за окнами которого простиралось только море. Естественное освещение внутри было невероятным. Еще более невероятной оказалась выставленная в углу студии работа Ромейн: похожая на гончую женщина с короткими темными волосами и жесткой линией бровей. Портрет женщины такой чистой красоты, что хотелось поставить напротив нее стул и пуститься с ней в разговор, узнать, что скрывает этот задумчивый взгляд.

Я так и сказала, на что Ромейн ответила:

— Ах, да. Наверное, если бы я знала ответ на этот вопрос, она бы меня не бросила.

Натали кивнула на портрет:

— Это одна из ее любовниц. Они совсем недавно расстались.

Женщина на картине была любовницей Ромейн? Мне не послышалось? Пытаясь скрыть, в какое изумление вверг меня откровенный разговор о том, о чем в Монтгомери не решились бы даже прошептать, я сказала:

— Господи, мне так жаль.

Притвориться не удалось. Женщины переглянулись, и Ромейн сменила тему:

— Почему бы вам не рассказать мне о картинах, которые вы уже написали? Какой у вас любимый предмет?

Я рассказала об этом Скотту вечером в постели.

— Надо сказать, — отозвался он, — у Маккензи тоже престраннейшие друзья. Парни, которые носят белые льняные брюки и пастельные джемпера и говорят о… о подушках, о тканях, о шелковой оплетке и безделушках для дома. И все умытые, аж светятся. Никаких усов… бакенбарды как по линейке, выбритая шея сзади, — он провел рукой по собственной щетине. — Чем-то они напомнили мне Коула — его манеру поведения. Только эти двое прямым текстом сказали, что они педерасты.

— Но Маккензи женат, да?

— Да. Кстати, его жена, Фейт, рассказала, что она дальняя родственница Фаулеров — через какого-то кузена. Готов биться об заклад, на этом острове половина людей знакомы с Фаулерами. Представь, каково это — быть наследником их миллионного состояния, а большинство из них совершенно этого не ценят. Для этих юных богатеев целое состояние — пустяк…

Он потянулся за блокнотом и карандашом и записал последнюю фразу, повторив ее вслух. Затем отложил блокнот.

— Богатые живут совсем иначе, чем мы все, — задумчиво произнес Скотт. — Они смотрят на все через призму вседозволенности. Если бы я не любил Ладлоу, возненавидел бы ублюдка.

Следующие несколько недель Скотт провел за написанием рассказа «Молодой богач», потом отложил его и вернулся к своим коктейльным вечеринкам с теми же молодыми богачами.

Этой зимой Капри принес нам более чем мягкую погоду и общение с людьми, чье богатство и сексуальные предпочтения нас озадачивали и, откровенно говоря, интриговали. Я познакомилась с Николой Мэттьюз, миниатюрной седеющей, невероятно образованной художницей, которой хватало времени, интереса и терпения научить меня основам формы, композиции, техники, а также жизни, как она ее понимала.

В ее крошечной студии на холме над бухтой я отрабатывала штрихи и мазки, училась смешивать краски, а Никола рассказывала о направлении феминизма, который предлагал развивать естественную склонность женщин жить в группах с другими женщинами и детьми, а не в традиционном браке. Мужчины использовались бы только с целью продолжения рода, а в остальном в них не было бы необходимости. Она рассказывала про Сафо и Лесбос, про то, что у одних людей сексуальные предпочтения незыблемы, а у других могут быть более гибкими.

— Женщины созданы для любви, да, но еще и для определенной цели. Кульминация в жизни женщины — и любого человека — наступает, когда она достигает своей высшей цели.

— Интересная мысль, — ответила я, воспринимая разговор как хорошую разминку для ума.

Мне было двадцать четыре, я еще только нащупывала свой путь. Высшие цели интересовали меня в самую последнюю очередь.

Глава 28

Мы узнали Хемингуэя как писателя до того, как познакомились с ним как с человеком. Мечущийся между писательским ремеслом и издательским делом Боб Макалмон, с которым мы впервые познакомились в Лондоне, а потом снова повстречались на Капри, напечатал небольшой тираж работ Хемингуэя за год до этого и упоминал о нем в разговорах со Скоттом. Он говорил, что у Хемингуэя настоящий талант, «хотя ему чертовски нелегко пришлось, когда он пытался заслужить внимание «Пост».

— Вот как? — отозвался Скотт. — Нужно почитать его, возможно, замолвить за него словечко. У меня есть связи в этой газете.

Когда мы снова остановились в Риме, на пути из Парижа на Капри, Скотт раздобыл два сборника работ Хемингуэя, намереваясь пригреть под своим крылом очередное начинающее дарование. Как-то днем, когда Лиллиан уехала повидать родственников, а я развлекала Скотти сперва уроками рисования, а потом маникюром, Скотт устроился на кушетке в нашем номере и прочитал первую книжку, «Три рассказа и десять стихотворений». Тонкий томик в мягком переплете, если честно, напоминал сборники, которые печатают школьные поэтические кружки.

Вскоре, закончив, он встал, потянулся и бросил книжку на столик рядом со мной.

— Скажи потом, увидишь ли ты в нем восходящую звезду.

Скотти, теперь счастливая обладательница ярко-розовых ногтей, спросила:

— Что такое «восходящая звезда»?

— Это когда папа считает, что у человека есть талант, хотя такого таланта, как у папы, ему не видать. — Я подмигнула Скотту, и он ухмыльнулся.

Я прочитала «В наше время», а также изданные Макалмоном «Три рассказа и десять стихотворений» несколько дней спустя, сидя у кроватки Скотти — моя малышка плохо спала из-за частых переездов и хотела, чтобы я не покидала ее комнату.

— Митральеза, — зачитала я заголовок первого стихотворения. — Что это за слово? Я смогу продраться через эту книгу без словаря?

Скотти сонно моргнула, потом кивнула и задремала, а я продолжила читать.

В последней строке короткого стихотворения снова попалось это зубодробильное слово, видимо, французского происхождения. Я не знала его значения и поэтому не могла уловить посыл стихотворения, как, наверное, не поняли бы его многие другие.

— И зачем тебе это вздумалось? — раздраженно пробормотала я. — Показушник!

Я встала и нашла Скотта, который сидел на полу в спальне, обложившись вырезками из журналов — он собрал все рассказы, которые опубликовал после «Прекрасных и обреченных», и пытался выбрать десятку лучших для нового сборника.

— Если мне удастся закончить «Молодого богача» и быстро его пристроить, думаю, это даст книге отличную фору, — заявил он, увидев меня.

— А я закончила читать твоего Эрнеста Хемингуэя, — сообщила я, складывая книги на кровать.

— И как?

— Похож на твоего приятеля Шервуда, только тепла не хватает. Эта проза — да, она ясная и четкая, но отвлекает твое внимание, как кобра, когда танцует перед броском. Это пустышка. Ни содержания, ни души.

Скотт покачал головой.

— У него скупой стиль, это правда. Но думаю, ты просто не видишь самой сущности, характера. Может, нужно быть поэтом, чтобы их разглядеть.

— Да что ты говоришь. Вы двое не больше поэты, чем я. Ты — рискну предположить, как и треть писателей в Европе в наше время, — считаешь себя поэтом, а на самом деле вы просто нагромождаете башню из слов, пытаясь покрасивее разместить их на странице. Его стихотворения не ужасны, но ничего глубокого и впечатляющего в них нет. Ему далеко до Роберта Фроста, и до Кольриджа, и даже до Блейка.

— Дорогуша, не пойми меня неправильно, но не тебе судить о качестве и глубине стихотворений. Да, ты много читаешь и немного пишешь, ты здорово помогаешь мне с моими рассказами, но ты относишься к литературе несерьезно.

— Почему? Потому что я не твержу ежесекундно то об одной, то о другой книге или авторе, о контекстах, отсылках, аллюзиях и о том, как изысканно отражает действительность какой-нибудь образ в том или ином стихотворении или рассказе?

Скотт рассмеялся.

— Ну хорошо, ты победила, хотя и только потому, что так прекрасна в гневе. — Скотт сложил книги в свою сумку. — Но в прозе этого Хемингуэя есть сила. С этим не поспоришь.

— Сила есть и в молотках, но применять их можно только по прямому назначению, — отозвалась я.

Десятого апреля «Великий Гэтсби» вышел в свет, и мы отпраздновали это за обедом с друзьями в кафе в историческом центре Рима. Скотти игралась с камешками под столом. Объявила, что она собачка, и мы все протягивали ей лакомые кусочки. Я старалась не думать о маме и о том, что она сказала бы об этом.

Из-за того, что мы были постоянно в разъездах по Европе, для нас оставалось загадкой, как книгу приняли у нас на родине. Пройдет добрых две недели, прежде чем мы до нас дойдут газеты за тот день, и кто знает, какие из них опубликуют рецензии и когда именно. Несколько дней спустя Скотт сказал:

— Не могу больше терпеть. Отправлю телеграмму Максу.

Мы сидели со Скотти у фонтана Треви, позволяя ей бросать в воду кусочки яблока, чтобы «покормить лошадок».

— Еще слишком рано о чем-то говорить, Део.

— Ничего не рано, такие веши развиваются по определенному сценарию.

В животе у меня начинало потихоньку покручивать. Я пересадила Скотти на другое колено, надеясь, что боль немного отступит.

— Но не когда прошло всего два дня. С тем же успехом можешь попросить какого-нибудь шарлатана в Ватикане погадать тебе на кофейной гуще.

— Ты не понимаешь, Зельда, и никогда не поймешь, потому что твоя жизнь — это череда безопасных развлечений. Походы по магазинам и визиты к парикмахеру, уроки рисования и вечеринки. Я пытаюсь узнать что-нибудь о самом моем существовании, о моей судьбе, и не из праздного любопытства, а потому что наше будущее зависит от того, как примут эту книгу. Думаешь, операцию тебе сделали бесплатно?

Скотти вплела пальцы в мои волосы и положила голову мне на плечо, посасывая палец.

Если бы Скотт не был в таком состоянии, я бы попыталась доказать, что он неправильно видит мою жизнь. Я бы постояла за себя и не позволила ему думать, что я сама виновата в болезни, которая чуть не убила меня. Но мой муж пребывал в расстроенных чувствах, а это означало, что он останется глух ко всему.

— Извини, — я вздохнула. — Знаю, что ты переживаешь. Хорошо, отправь ему телеграмму, встретимся в отеле.

Скотт дожидался ответа Макса десять дней. Телеграмма настигла нас в Марселе. До того момента он почти не ел, а спал и того меньше. От часа к часу в нем боролись уверенность, надежда и страх. Угадал ли он? Смог ли проанализировать предшествующую критику, сделать выводы и сотворить роман бесспорного качества, который покорит всех?

«Гэтсби» был коротким романом, порядка пятидесяти тысяч слов, но в этих словах уместилось множество нюансов. Скотт рассчитывал, что критикам хватит смекалки разглядеть все тонкости, которых, по их словам, так не хватало в его предыдущих книгах. А разглядев, они напишут хвалебные отзывы, благодаря чему публика, которой нельзя доверять, говорил Скотт, но которой и не нужно заботиться о высоких материях, гурьбой бросится скупать рассказы с тем же энтузиазмом, с каким они зачитывались романом «По ту сторону рая».

Руки у Скотта дрожали, как у старого паралитика, когда он вскрывал конверт с телеграммой. Через его плечо я прочитала:

ПРОГНОЗЫ ПО ПРОДАЖАМ СОМНИТЕЛЬНЫЕ, РЕЦЕНЗИИ ПРЕВОСХОДНЫЕ.

Скотт скомкал телеграмму и швырнул ее на пол.

Макс не соврал о продажах, а вот во второй части оказался слишком оптимистичен: когда в Лионе нас нашел первый пакет с рецензиями, там обнаружились похвалы, но достаточно спокойные, и чаше всего в духе «Фицджеральд подтвердил, что он не так уж ужасен, как мы боялись, и, похоже, даже немного вырос над собой».

Даже кумир Скотта Генри Менкен, который в личном письме осыпал Скотта похвалами, на публике выставил книгу как «величественный анекдот». Скотт прочитал рецензию в полном безмолвии, и еще до того, как узнала содержание, я все поняла по раскрытому рту Скотта, нахмуренным бровям и смеси растерянности и испуганного недоверия в полном боли взгляде. Дело даже не в том, что Менкен сказал, а в том, чего он не говорил: ни одну фразу нельзя было интерпретировать как «обязательно прочитайте эту книгу!»

Я молчала. Через мгновение Скотт взял себя в руки. Он протянул мне рецензию.

— «Скрибнерс» повезет, если им удастся продать хотя бы те двадцать тысяч, которые они уже напечатали.

Его настроение немного улучшилось на следующей неделе, когда в письмах от Макса и Гарольда обнаружились два очень положительных отзыва. Пока мы ехали из Лиона в Париж, Скотт писал списки и письма, пытаясь проанализировать, набросать стратегию, подытожить свои мысли и понять, где ошибся и что можно сделать, чтобы спасти положение.

В этом был весь Скотт. В этом и есть весь Скотт — всегда оглядывается назад, чтобы понять, как двигаться вперед, где его обязательно будут ждать счастье и благополучие.

Часть 3

Всегда нужно быть пьяным.

В этом все: это единственная задача.

Чтобы не ощущать ужасный груз Времени,

который давит нам на плечи и пригибает нас к земле, нужно опьяняться беспрестанно.

Чем?

Вином, поэзией или истиной — чем угодно.

Но опьяняйтесь!

И если порою, на ступеньках дворца,

на траве у обочины,

в мрачном одиночестве своей комнаты,

вы почувствуете, пробудившись, что опьянение уже ослабло или исчезло,

то спросите у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов,

у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поет, у всего, что говорит, —

спросите, который час;

и ветер, и волна, и звезда, и птица, и часы ответят вам:

«Время опьяняться!»

Для того чтобы не быть страждущим рабом Времени,

опьяняйтесь; опьяняйтесь непрестанно!

Вином, поэзией или истиной — чем угодно!

Шарль Бодлер

Глава 29

В 1925 году Париж притягивал американских писателей, художников, танцоров, певцов и музыкантов всех мастей. И подобно старшеклассникам, формирующим клики, клубы и группы, иностранцы искали компании единомышленников, собираясь в своих излюбленных заведениях. Одни выбирали пропитанные американским духом рестораны и кафе в правобережной части города, другие предпочитали неприукрашенную парижскую реальность левобережных кабаре, кафе и баров.

Хотя Скотт оказался всем сердцем предан Правому берегу, немало времени мы проводили и на Левом, куда нас часто заносил бесконечный цирковой караван, участниками которого мы оказались. Блуждающая коктейльная вечеринка переходила от заведения к заведению в поисках лучших людей, лучшей выпивки и лучшей музыки, едва различая улицы и мосты в неровном розовом свете фонарей.

Мы сняли квартиру на Правом берегу в чинном и элегантном известняковом особняке по адресу улица Тильзитта, 14 — в двух шагах от Елисейских Полей. Квартира располагалась на пятом этаже, и я сразу сообщила Скотту, что обои и мебель воскрешают в уме образ почтенной старой дамы.

Старомодная обстановка заставляла захлебываться ощущениями, как полная тарелка фуа-гра, зато квартира была просторной — мы смогли выделить собственные комнаты Скотти и Лиллиан, и кухарке, и небольшую спальню для нас со Скоттом. А главное, у нас был водопровод и канализация — удобство, за которое я и в обычной ситуации готова хорошенько заплатить и которое теперь, когда меня несколько месяцев не отпускали проблемы со здоровьем, оказалось настоящим благословением. А моих сестер повергало в немой восторг, что из углового окна у нас открывается вид на Триумфальную арку.

Париж — необычайное место даже для девушки, давно вкусившей все изысканные лакомства, какие может предложить Нью-Йорк. Бродя по мощенным булыжником улочкам, вдыхая запах жареных каштанов и тлеющих углей, любуясь резными фасадами и скульптурами, видевшими Наполеона в расцвете славы, блокаду 1870 года и чудо на Марне, каждый чувствовал себя частью чего-то огромного, несравнимо более великого, чем он сам. В Риме я тоже ощущала нечто подобное, но здесь это величие носило более личную окраску. Здесь я не просто видела старину и следы истории, здесь история развивалась прямо у меня на глазах. Я была ее частью, а она была частью меня.

Вскоре после возвращения мы провели вечер в доме Джеральда и Сары в Сен-Клу. Мы с Сарой подрядили детей помочь нам приготовить для Скотта торт в честь прошедшего «дня рождения книги». Синяя глазурь почти в точности соответствовала тону обложки «Великого Гэтсби». Скотти объявила, что именно она должна разложить маленькие кексики вокруг основания торта («Ведь это у моего папы день рождения книги!»), а отпрыски Мерфи — Гонория, Патрик и Баот — наблюдали за ней, затаив дыхание: этим ребятам не предоставилось шанса вырасти эгоистами.

Мы вынесли торт и чай в салон. Теперь, рассматривая картины, развешанные по стенам, я понимала, что Сару восхищает в работах Ренуара бескомпромиссная и одновременно изящная человечность. Выбор Джеральда — Фернан Леже, Жорж Брак и Хуан Грис — отражали его современные вкусы и взгляды на искусство. Теперь я понимала, как осознанно каждый художник подходил к своим работам.

Где фокус? Где источник света? Сколько черной краски добавили в смесь, чтобы добиться нужного цвета волос у девушки на портрете? Сколько охры было в этом небе?

В этой обстановке и, возможно, из-за депрессии, Скотт держался скромно и почти не говорил о книге. Тогда наша дружба с Мерфи только зарождалась, и Скотт боготворил их обоих, постоянно стремился впечатлить, заслужить высокую оценку. Такое желание возникало у всех, кто был знаком с этой парой. Мы все пытались проявить себя с лучшей стороны перед этими исключительными и искренними людьми.

Вскоре львиную долю нашей повседневной жизни стали занимать встречи с давними знакомыми: с Мерфи, Портерами и Майерсами, с Дос Пассосом, Шервудом и Эзрой Паундом. И как и в Нью-Йорке, а потом в Сент-Поле и в Грейт-Нек, наш круг знакомств разрастался с каждой вечеринкой — мы постоянно находили кого-то нового.

Мы ныряли в пучину развлечений с головой… Да и случалось ли нам погружаться во что-то постепенно? И хотя мне порой хотелось притормозить, Скотту нужно было быть всюду одновременно, видеться со всеми и каждым, радостно прокладывая себе путь на вершину американской общины. Казалось, дни здесь вмещают вдвое больше часов, чем в любом другом уголке мира, и в то же время лишь половина этих часов оставались у меня в памяти — как будто парижский воздух обострял все мои ощущения, но заглушал чувство времени.

Поначалу мои дни занимали обеды со знакомыми, походы по магазинам и занятия рукоделием со Скотти — ее полностью захватило бисероплетение. Вечера превращались в бесконечную череду баров и кабаре, выпивки, музыки и танцев.

Мое сердце покорила Ада «Рыжик» Смит — темнокожая женщина с ярко-рыжими крашеными волосами. Мы познакомились на вечеринке у Коула, когда Ада учила нас танцевать «Черную корму» — сейчас этот танец называют «чарльстон».

Она выставила нас в ряд и объявила название танца.

— Я выучилась этому танцу, когда была еще девчонкой, — заявила я, размахивая рукой, как школьница-отличница.

Ада окинула меня оценивающим взглядом.

— То есть пять минут назад?

— Порой кажется, что пять столетий.

— Ну что ж, подружка, отпусти себя! — Она прищелкнула языком.

И я отпустила.

Как-то вечером в конце апреля мы отправились в бар «Ле Селект». Перед этим поели дома со Скотти — легкий ужин из блюд, которые она обожала, как и любой ребенок трех с половиной лет: куриные ножки, кружочки моркови и наколотые на шпажки кубики французских сыров.

По указанию Скотта Лиллиан начала учить Скотти французскому. Для меня это было знаком, что он видит Францию как наше будущее пристанище, верит, что здесь, в отличие от Нью-Йорка, ему удастся занять подлинное место на вершине. За столом я практиковала со Скотти свой французский, перечисляя названия блюд, а потом составляя с ними нелепые предложения.

— Les carottes ne veulent pas être mangées ce soir, — сказала я. «Морковь не хочет, чтобы ее сегодня ели».

— Les carottes mangent le soir, — ответила Скотти.

Я засмеялась.

— «Морковь съест сегодняшний вечер» — это предложение даже лучше, чем мое.

— Давай еще!

— Les petits fromages sont prêts pour leur bain.

Кусочки сыра готовы принять ванну.

— Les petits fromages mangent leur bain, — захихикала Скотти.

— О, теперь у нас сыр ест ванну? Ты у меня умница, ягненочек!

— Ты ведь понимаешь, это бесполезно, — укорил меня Скотт. — У тебя слишком алабамский выговор, так у нее никогда не будет правильного произношения.

— Наверное, ты прав, но нам все равно, правда, ma petite quinte-feuille?

Скотти не обратила на нас внимания, увлеченно накалывая морковь на шпажку.

— Ты мог бы тоже попробовать, — заметила я. — У меня средненький французский, но твой просто ужасен. Практика тебе нужнее, чем ей.

Он отмахнулся.

— Пока могу прочитать меню и попросить счет — достаточно.

В «Селекте» уже собралась компания, в том числе наш любимый Алек, который был в Париже проездом. Всего нас было человек восемь — еще четверо мужчин и женщина, все — новые друзья Скотта. Женщина не говорила по-английски, все мужчины были писателями. Одни еще только искали способы хоть как-то попасть в печать, другие разместили свои рассказы в малотиражных журналах, которые издавали в Париже американцы. Рыбы-прилипалы, вот кто они. Течение вынесло их в Париж после войны, и теперь они присосались к столпам литературного сообщества. Кто знал, чего стоили их произведения?

Спустя два часа Скотт был уже на четвертом коктейле и, склонившись вперед и стиснув ладонями столешницу, с горящим от возбуждения лицом доказывал свою точку зрения.

— Назовите мне одно имя, — говорил он, — одного человека, который понимает и может изобразить бьющееся сердце американской жизни лучше, чем я сделал это в «Гэтсби»! И не называйте мне Льюиса или Бойда. Прерии, маленькие городки, фабрики… может, они и в самом сердце Америки, но они — не ее сердце! Они — вялые ноги, которые страна едва переставляет. Их тусклая, бескровная проза наводит тоску.

Неужели я одна замечала, что он хватил лишнего? Все наблюдали за ним с неподдельным восхищением. Когда он успел их очаровать? Или все дело в абсенте?

Скотт продолжал…

— И не нужно депрессивных драм военного времени, американских солдат с их мрачными кровавыми историями — это в прошлом. Зельда, дорогая, ты читала «Великого Гэтсби» — она вообще у нас страшно начитанная. Скажи им: правда, я написал самый выдающийся американский роман, построил сияющий Рим на литературных холмах?

К тому времени я уже умела подмечать сигналы, когда Скотт на грани пропасти и вот-вот рухнет, если его не остановить. Я поддержала бы его в любом случае, но сейчас сказала, не боясь приукрасить:

— Вне всякого сомнения. Послушайте все: роман сногсшибательный. Это пока его лучшее произведение, и никто здесь не смог бы с ним сравниться. А теперь можно все же организовать музыку? — Я огляделась в поисках хотя бы джазового квартета. — Потому что мне очень хотелось бы станцевать с выдающимся американским романистом, если таковой найдется.

Глава 30

День или два спустя мы как раз заняли столик в баре Динго на Левом берегу, когда нас заметил Эзра Паунд и тут же расслабленной походкой направился к нам. Паунд, с его безумными густыми волосами, усами как у матадора и сумасшедшинкой в глазах, был одним из моих любимцев в парижской компании. Он был женат на одной женщине, не скрывал своей интрижки с другой, с равной страстью говорил о любви, политике и искусстве. Законы для него были не писаны. Вся его жизнь и его поэзия отличались искренностью и глубиной, из-за которых я да и все остальные принимали Эзру со всеми его особенностями.

— Как мне повезло! — воскликнул он. — Я как раз хочу познакомить вас кое с кем.

— С кем? — спросил Скотт.

Паунд повел нас к барной стойке. Там обнаружился темноволосый усатый мужчина, одетый, казалось, сразу в два толстых серых свитера. Когда мы подошли, он прощался с двумя женщинами — Дафф и Китти, как я узнала впоследствии. На вид ему было, как и нам, около двадцати пяти, и он был потрясающе привлекателен: с позолоченным солнцем лицом — позже мы узнали, что загорел он на лыжах, ниспадающими на лоб кудрями и проницательными, задумчивыми темными глазами.

— Уэм, позволь представить тебе Скотта Фицджеральда. Скотт, этого малого зовут Эрнест Хемингуэй. Можешь вообразить имя нелепей? Можете называть его Уэм, или Хем, или Уэмджи, или Эрни — или любым другим подходящим прозвищем.

При словах Паунда лицо нашего нового знакомого озарилось такой улыбкой, что любая девушка, став ее объектом, лишилась бы чувств. Он схватил Скотта за плечи.

— Чертовски рад знакомству! Я видел ваш рассказ в «Американ Меркьюри». Отличная работа, искренняя и трогательная, и стиль просто великолепен!

Скотт слегка поклонился и, выбравшись из его хватки, обернулся ко мне.

— Позвольте представить мою жену, Зельду.

— Премного благодарен. — Хемингуэй бросил на меня совершенно очаровательный нахальный взгляд, прежде чем снова посмотреть на Скотта.

— Победитель получает все трофеи, а?

— Так говорят.

— Эй, прошу прощения! — притворно возмутилась я, подбоченясь. — Я не какой-то там приз.

— И в мыслях не было. — Хемингуэй пододвинул стул. — Пожалуйста, присаживайтесь. Мы с Паундом вконец утомили друг друга.

— Это ты меня утомил. Как поживаешь, Фитц?

— У него настроения меняются чаще, чем погода, — ответила я за Скотта. — Постоянно готов к броску, как дикий кот…

— Я читал самые свежие отзывы на мою последнюю книгу, — пояснил Скотт. — Они соответствуют продажам.

— Все не так плохо, как он рассказывает, — заявила я. — Это замечательная книга, каждый должен купить по десятку экземпляров.

Скотт улыбнулся моему проявлению веры.

— Я бы хотел начать с того, что куплю нам выпить.

— Критики — просто толпа кастратов, — заметил Хемингуэй. — Что за книга?

— «Великий Гэтсби». Это мой третий роман.

— Я слышал о нем только хорошее, — подал голос Паунд. — Все отлично. Высший класс.

— Никудышный из тебя врун, дружище. Нет, послушайте, — обратился Скотт к Хемингуэю. — Отзывы были самые разные… но постойте! — перебил он сам себя. — Хемингуэй! Банни Уилсон и Боб Макалмон столько о вас говорили, что я раздобыл ваши книги. Вы талант!

Хемингуэй кривовато улыбнулся и почесал затылок.

— Да? Спасибо. Я ушел от Макалмона к Бони и Ливерайту. Они пообещали опубликовать мой роман, если только я его напишу. Я приехал в Париж, чтобы попытаться.

— Ах, тогда, несмотря на ваш талант, я готов вам посочувствовать. Работенка — дрянь.

— Как вы можете так говорить? Вы же знаменитость во всех отношениях. Сам я еще не читал ваши романы, но слышал о них предостаточно.

— Внимания мне не занимать, это правда. Но если вы задержитесь в этом проклятом деле, то увидите: из всего, что слышишь о себе, веришь только в дурное.

— Потому что они играют на ваших же страхах. — Хемингуэй ткнул Скотта пальцем в грудь. — И все же вы продолжаете писать, сталкиваетесь лицом к лицу со своими демонами, преодолеваете страх. На мой взгляд, это то, что делает вас правдивым и сильным, настоящим героем.

— Официант! — воскликнул Скотт, указывая на Хемингуэя. — Запишите выпивку этого парня на мой счет.

Скотт спросил Хемингуэя, откуда он родом, и когда тот рассказал про Чикаго и Мичиган, они пустились на все лады нахваливать детство и юность, проведенные на Среднем Западе. Скотт восторгался скромными музеями, библиотеками и концертами Сент-Пола, а Хемингуэй рисовал образы, уже знакомые нам по его рассказам: реки и леса, куда он уходил при первой же возможности улизнуть от своего многочисленного и не в меру активного семейства.

— Природа испытывает вас и, если сочла достойным, позволяет прожить еще один день.

Они пустились в обсуждение дичи, снаряжения и методов выживания. Хемингуэй, несомненно, был хорошо подкован в этой области и горел энтузиазмом. Индивидуальности ему не занимать. Он бил наповал, и легко можно было упустить момент, который я заметила еще в его произведениях: он слишком много усилий прикладывал, чтобы казаться настоящим мужчиной. И все же он был достаточно обаятелен, интересен и необычен, чтобы Скотт со своим безграничным любопытством попался на крючок.

Я оставила их за разговором и отправилась на поиски Паунда.

— Потанцуйте со мной?

— Тут нет оркестра. — Он засмеялся.

— Я буду напевать вам на ухо. Вам нравится вальс? Или, может быть, решитесь на танго?

— Напевайте, я последую за вами, — радостно согласился он.

— Я буду напевать, но если вы не хотите утратить свою мужественную репутацию в этом городе, то вести лучше вам.

* * *

Позднее тем же днем мы со Скоттом шли по Монпарнасу в «Бобино», где пел Жорж Гибур. В этом районе парижская жизнь била ключом — сумбурная, веселая, трагичная, пугающая, несущая надежды и разочарования. Мы брели вдоль кафе, переполненных мужчинами и женщинами, которые спорили, смеялись и пели песни своих родных краев. Проходили мимо закрывающихся лотков, благоухающих цветами и табаком, и куда менее благоухающих, одетых в лохмотья нищих, при виде которых брезгливость побеждала сочувствие.

Подбежали, протягивая руки, двое измазанных сажей мальчуганов в коротких штанишках. При их виде у меня сжалось сердце — почему они не дома в кроватках? Есть ли у них вообще дом? Есть ли детство? Они были достойны большего — такого же детства, как у Скотта или у меня, или даже у Хемингуэя с его нарочито мужским воспитанием. Чего угодно, только не жизни на улице.

Я вложила им в ладошки несколько монет.

— Этот Хемингуэй источает мужественность, да? — обратилась я к Скотту. — Все эти разговоры о рыбалке, охоте, свежевании пойманной дичи…

— Он охотник, такова уж его натура.

— Merci, madame! Merci, merci beaucoup, belle dame!

— De rien. Rentrer a la maison, aller au lit! — ответила я мальчуганам. Мы со Скоттом продолжали свой путь. — Знаю… Но я выросла среди парней, которые не понаслышке знали такую жизнь, и они не обсуждали целыми днями природу, не придавали ей романтический флер, на котором играет Уэм, или Хем, или как там его называют. Серьезно, он писатель, живущий в Париже, — вот кто он такой и ничем не отличается от других, от тебя.

— А знаешь, я никогда не рыбачил. Я не хотел говорить ему…

— Тебе бы совсем не понравилась рыбалка. Часами сидеть, скрючившись, в утлой лодочке или на каком-нибудь бревне или камне. И рыба дурно пахнет, и еще наживка…

— Похоже, это тебе рыбалка совсем не нравится. Думаю, он прав: есть что-то честное и благородное в том, чтобы вызвать природу на поединок.

— Он не упоминал о своей жене, пока я танцевала с Паундом?

— Осторожнее с ним, — предупредил Скотт.

— С кем, с Хемингуэем?

— С Паундом.

Я выпустила руку Скотта, чтобы сделать несколько пируэтов.

— Ему хватает чем заняться. К тому же я не люблю делиться.

— Жену Эрнеста зовут Хэдли, она из Сент-Луиса. И у них мальчик, кажется, ему сейчас восемнадцать месяцев. Помнишь, какой была Скотти в этом возрасте? Настоящий кругляшок! Не могу вспомнить, как ее называли Ринг и Эллис. Не тыковкой…

— Маленькая мисс Щечки. — Я перестала кружиться и снова пошла вровень с ним.

— Как? Нет. Не помню такого.

— Я удивлена, что ты хоть что-то помнишь из Грейт-Нека. Да и я сама тоже. А мне интересно вот что: какой женщине взбрело в голову связать свою судьбу с Уэмом?

— Ты же знаешь, некоторые, кто со мной знаком или хотя бы слышал обо мне, задаются тем же вопросом относительно тебя?

— Может быть, — согласилась я, переплетая наши пальцы. — Разница в том, что в тебе нет ни капли фальши.

— А в нем, думаешь, есть?

— Человек, который так часто говорит о подлинности, просто обязан быть насквозь фальшивым.

Скотт покачал головой.

— Ты не права. Он слишком юный и искренний, чтобы разыграть такое представление. Он настоящий. Дай ему шанс, Зельда, и сама увидишь.

Той ночью Скотт особенно истово трудился в постели.

— Если не забеременеешь к лету, — заявил он, когда все закончилось, — нужно будет найти специалиста, чтобы осмотрел тебя. Вдруг есть какое-то лекарство или процедуры…

— Нужно просто подождать, Део. Еще и полугода не прошло после операции.

— Доктора-«макаронники» сами не знают, что лепечут. Тебе нужно сходить к врачу здесь — французы продвинулись в медицине намного дальше итальянцев. — Он взбил подушку и повернулся на бок, положив руку мне на бедро. — Я назначу тебе прием у самого лучшего специалиста. Мне бы очень хотелось сына.

Глава 31

Как нам предстояло вскоре узнать, американка Гертруда Стайн, чей салон мог посоперничать с салоном Натали, жила по своим правилам. Казалось, она никогда не была молодой — будто ее высадили в дом номер 27 по улице де Флер уже женщиной средних лет, с полностью сформировавшимися внешностью и репутацией. Любой, кто знал мисс Стайн, восхищался ею, а самым ярым ее поклонником, по крайней мере в то время, был Эрнест Хемингуэй.

— Она так и притягивает к себе, — признался нам Хемингуэй как-то в конце мая, когда мы ужинали у него.

В тот день мы познакомились с его женой Хэдли. Когда она встретила нас в дверях, ее внешность шокировала меня не меньше, чем кошмарная смрадная лестница, по которой мы только что поднялись. Я представляла себе кого-то нахально-очаровательного, как Сара Мэйфилд, или знойную соблазнительницу вроде Таллу. Хэдли не походила ни на ту, ни на другую и ни на кого из тех женщин, которых ожидаешь увидеть рядом с красивым, полным сил мужчиной.

Говоря откровенно, она была обычной простушкой. Темные волосы, невнятная стрижка — подозреваю, когда-то они были коротко обрезаны, как у меня. Поверх серой блузки и длинной шерстяной юбки более темного оттенка она повязала передник. Ее туфли были похожи на те, что я видела на крестьянках, бредущих по булыжным аллеям с тюками одежды на спине. Круглое и словно мальчишеское лицо украшала искренняя улыбка и теплый взгляд. Она мне сразу понравилась.

Хэдли говорила о Гертруде Стайн:

— Мы сделали ее крестной нашего Бамби. И к Тати она тоже была очень добра. Ее отзывы очень воодушевили его.

— Ты дал ей почитать свои работы? — удивился Скотт.

Меня скорее удивило, что Хэдли называла Хемингуэя «Тати». Конечно, у меня тоже имелось для Скотта ласковое прозвище, которое могло показаться странным, но поэтому я никогда и не использовала его на публике.

«Тати, — подумала я. — Как странно».

Мы передавали по кругу незатейливые фарфоровые миски с картошкой, горошком и кусочками говяжьего рагу.

— Конечно, я дал их ей почитать, — ответил Хемингуэй. — Ни у кого нет такого острого взгляда, как у Гертруды. И такого острого ума.

Скотт был настроен скептически.

— Ей пятьдесят, она никогда не была замужем и еврейка до мозга костей, да? Не похоже, чтобы она разбиралась в современной прозе. Но полагаю, мне придется поверить тебе на слово.

— Это правда, — кивнула Хэдли. — Она испокон веков устраивает салон для художников и интеллектуалов по субботам. Все происходит у нее в доме, а это настоящая художественная галерея. Вам обязательно надо посмотреть.

— Удивлен, что вы там еще не были, — добавил Хемингуэй. — Так, решено: сегодня же вечером пойдете с нами. Уверен, она будет рада. Лучше не откладывать на завтра, а, Фицджеральд?

— Я готов ко всему.

— Это я слышал. Не хочешь побоксировать? — спросил он, и я усилием воли не закатила глаза. — Ты когда-нибудь был на ринге?

Гертруда Стайн, женщина, что называется, внушительных форм, обладала гладкой кожей и невыразительным лицом, на котором выделялся только взгляд, ясный, смешливый и мудрый. Мне сразу вспомнилась древняя мама тети Джулии, Мамаша Клио, которую я знала еще в раннем детстве. Мамаша Клио, наполовину гаитянка, наполовину африканка, имела самую сморщенную кожу, какую я когда-либо видела. Прожила она долго, лет сто, по-моему. Она знала и могла рассказать о жизни и о мире абсолютно все. У Гертруды Стайн были такие же глаза.

— Я о вас наслышана, — обратилась она к Скотту, когда Хемингуэй представил их друг другу в прихожей. — Наш друг Шервуд Андерсон нашел вашу книгу весьма стоящей и прислал ее мне. Многое в ней мне очень понравилось.

Скотт улыбнулся — не той вежливой, втайне снисходительной улыбкой, которой одарял других писателей, считавших себя лучше него, а искренне и радостно.

— Приятно это слышать. — Он словно расцвел.

Мы проследовали за ней в главный зал с высоким потолком и выбеленными стенами, увешанными картинами без рам. Я узнала спокойную и славную «Голову спящей женщины» Пабло, которую нахваливала Сара Мерфи, и его же потрясающий портрет хозяйки вечера, висящий над длинным столом в правом углу зала. Повсюду взгляд натыкался на мраморные, гипсовые и деревянные статуэтки, стоящие на столиках и на полках.

— Присаживайтесь сюда. — Она указала Скотту на кресло возле камина. — Хемингуэй, возьмите стул для себя и дам, Элис принесет нам чаю.

Элис, которую, видимо, мы должны были либо уже знать, либо не замечать, маячила неподалеку.

— Пойдемте за мной, — пригласила она.

Я думала, что мы, «дамы», тоже соберемся у камина, но Элис провела нас мимо в дальний угол зала. Это был уютный уголок с мягким шерстяным ковром, набивной кушеткой и стульями, а также с расписанными вручную китайскими вазами, стоящими на прелестных столиках с витыми ножками, но он был далеко от центра, а я привыкла находиться в гуще событий.

— Пожалуйста, располагайтесь. Я вернусь через минуту, — пропела Элис и ушла.

Должно быть, мое раздражение отразилось у меня на лице, потому что Хэдли прошептала:

— Надо было тебя предупредить. Жены сидят здесь.

— И ты не возражаешь?

Она пожала плечами:

— Я не художница и не писательница. Я не смогу толком поучаствовать в беседе.

Я была и тем, и другим, но ни я, ни Скотт, похоже, не могли обратить на это внимание в гостях у благословенной мисс Стайн.

— Элис — ее сестра? — спросила я.

— Ее… компаньонка, — вполголоса ответила Хэдли.

— О-о… — Я посмотрела на мисс Стайн, пытаясь увидеть в ней объект желания хоть для кого-то, и тем более для другой женщины.

Как раз в эту минуту мой живот снова скрутило, и я позабыла о личной жизни мисс Стайн и о том, считала ли она меня достойным собеседником. Не желая говорить Хэдли о моей проблеме, чтобы она не подумала, будто виновата ее стряпня, я встала.

— Что ж, тогда, надеюсь, ты меня простишь. Было здорово составить тебе компанию, но у меня срочные дела. — Остановившись возле камина, я сказала; — Мисс Стайн, я была счастлива познакомиться с вами, но у меня назначена встреча.

Скотт посмотрел на меня удивленно и обеспокоенно, а Хемингуэй пошутил:

— У нее свидание с Паундом.

— Танцы в субботу вечером — почему бы и нет?

Наклонившись, я прошептала Скотту на ухо:

— У меня опять проблемы с животом. Оставайся сколько захочешь. — Я убежала, бросив через плечо: — Всем хорошего вечера! — и едва успела добраться до дома вовремя, чтобы избежать чудовищного позора.

Глава 32

Тем летом в Париже наш обычный день протекал так: утром я рисовала, пока Скотти училась, а Скотт еще спал. Тогда я писала акварелью и гуашью по бумаге, потому что большего наша крошечная квартира не позволяла. Потом я обедала со Скотти или встречалась в «Двух Маго» с кем-нибудь из женщин, с которыми познакомилась в салоне Натали Барни — я предпочитала его вечерам у мисс Стайн. Я впервые пришла к Натали, когда Скотт и Хемингуэй уехали в Лион за нашей машиной, которую повредили при перевозке из Марселя.

— С ним не заскучаешь, — пояснил Скотт, упаковывая в сумку больше одежды и книг, чем могло ему понадобиться для такой короткой поездки. — И думаю, ему пригодились бы мои советы.

Обед в ресторане иногда перетекал в поход в студию или галерею. Я называла такие визиты «губочными», потому что, подобно губке, впитывала все, что видела и слышала, об импрессионизме, реализме, районизме, постимпрессионизме, кубизме, модернизме, пуантилизме, синтетизме, ар-нуво и многом другом. В квартале Сен-Жермен-де-Пре нельзя было шагу ступить, не столкнувшись с искусством. Оно не только таилось в галереях, но и растягивалось вдоль набережных Малаке и де Конти, где выстраивались художники с мольбертами и огромным количеством довольно скверных картин.

Скотт обычно просыпался около одиннадцати и, поднявшись, со мной или без меня, отправлялся в кафе на поиски других писателей, готовых, как и он, всласть пообсуждать работы других авторов, но очень мало писали сами. Он окончательно определился с выбором рассказов для нового сборника, который должны были опубликовать в феврале под названием «Все эти печальные молодые люди», и не умолкая говорил о своем новом ненаписанном романе, будто эти разговоры могли магическим образом породить уже готовую рукопись. За обедом, а он тянулся до раннего вечера, пили вино, потом послеобеденные коктейли, а потом наступала пора возвращаться в квартиру, чтобы переодеться к вечернему выходу. Все это время Скотт словно гудел энергией, которую распространял вокруг себя.

По мнению Скотта, вечер, не потраченный впустую, начинался с прогулки под сенью каштанов на Елисейских Полях и продолжался коктейлями в «Ритце», после чего мы часто отправлялись в Латинский квартал, чтобы встретиться с Хемингуэями в одном из bal-musettes, где можно было поужинать, выпить и потанцевать.

Эти времена могли стать хорошими, и, честно говоря, при звуках первых же аккордов я с наслаждением отбрасывала всякие мысли, позволяя музыке пронизывать меня от макушки до пят. Зал, переполненный танцующими, взмокшими, смеющимися людьми, — это восхитительно. Иногда Скотт танцевал со мной, но чаще они с Хемингуэем исчезали, а позже я обнаруживала их за столиком на улице за горячим обсуждением достоинств и недостатков боксеров, на поединок которых они собирались, или личной жизни их приятелей-литераторов.

Мы мигрировали между барами, наша компания пьянела и разрасталась, и вечеринка продолжалась до самого рассвета, когда Скотт осознавал, что мы потеряли Хемингуэев уже несколько часов назад, потому что Эрнесту хватало самодисциплины уйти пораньше, чтобы наутро проснуться с ясной головой и начать писать. Вернувшись домой, Скотт хотел секса — вот только его тело порой не поспевало за разумом, и никакие уловки из моего арсенала не помогали. Тогда он отталкивал меня, бормоча «плевать», и мы просто засыпали.

Я узнала, что если регулярно соглашаться на его ночные гулянки, то некоторые вечера я смогу проводить по-своему. В «мои» вечера я вместе с Мерфи, или только с Сарой, а порой и в одиночестве, ходила на представления «Русских балетов» или постановки в театре «Ля-Сигаль». Здесь под звуки оркестра, окруженная красотой и грацией танцоров, я видела воплощение моей детской мечты.

Я любила драматические и танцевальные представления, но не меньше мне нравилось рассматривать декорации после спектакля и знакомиться с художниками, о которых Джеральд говорил с восхищением и почтением. Так, Джеральд представил меня Михаилу Ларионову, который в том сезоне создал поразительное оформление для «Русских балетов». Будто собранные из цветных осколков, похожие на калейдоскоп сцены Ларионова были одновременно изысканными и причудливыми. Его безумные костюмы и декорации нельзя было просто увидеть, они брали за живое, заставляли отозваться. По крайней мере, я ощущала это именно так.

Когда в один из первых, но далеко не в последний раз мы с Мерфи и Ларионовым пили после представления кофе в «Двух Маго», нас заметила подруга Сары Полин Пфайфер и две ее приятельницы из «Вог».

— Как чудесно снова вас видеть, Зельда, — сказала Полин.

Как обычно, на ней было платье, которое вошло в моду, вероятно, минуту назад, на этот раз с изумительным набивным узором из пионов и птиц и с рукавами из золотистого кружева.

— Мы прекрасно повеселились прошлым летом в Антибе, правда? — продолжала она. — Сара, умоляю, скажи, что в этом году мы все снова сможем приехать на виллу «Америка». Мне этого до смерти хочется, а Зельда так здорово умеет играть в ту игру!

— Мы планируем общую встречу, — заверила ее Сара. — Вы знакомы с выдающимся художником Михаилом Ларионовым? Он пообещал, что поделится с нами секретами своего дара. Хотите составить нам компанию?

— Это так мило с твоей стороны. — Полин протянула руку Ларионову. — Полин Пфайфер, не художница, — представилась она. — И спасибо, Сара, но вынуждена отказаться. У нас назначена встреча с кое-какими ребятами в «Динго». — Она по-французски театрально расцеловала Джеральда, потом Сару, потом меня, помахала нам кончиками пальцев и вышла вслед за подругами.

Я взяла Ларионова под руку.

— Забудьте об этих показушницах. Давайте займем столик, и вы расскажете мне все-все-все.

О своей работе Михаил говорил с безграничным воодушевлением. После двухчасовой беседы он сказал:

— Есть еще многое, что я бы хотел добавить, но мне пора. Пожалуйста, не стесняйтесь найти меня в любое время, когда придете на представление.

Так я и поступала.

— Расскажите мне, как художник делает себе имя, — допытывалась я на следующей нашей встрече, теперь тет-а-тет. — Я хочу знать, как не превратиться в стрекозу из басни.

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Не хочу, чтобы зима застала меня врасплох, — пояснила я.

— О какой зиме вы говорите?

— Не знаю. Не могу описать. Меня просто не покидает ощущение, что произойти может все что угодно и я должна быть готова.

Он благодушно улыбнулся.

— Такая красивая женщина, как вы, никогда не останется одна. Думаю, вам будет тепло в любую зиму.

— Спасибо, — отозвалась я. — И все же, как вы подходите к работе с «Русскими балетами»? Как приступаете к созданию концепции, когда Дягилев решает поставить новый спектакль? Вам нужно понаблюдать за танцорами на репетиции, или послушать музыку, или просто…

Мы встречались каждую неделю. Не то что я лгала Скотту, но не упоминала об этих платонических свиданиях после представлений. Когда приходила домой, Скотт еще где-то гулял, а к тому времени, когда на следующий день он просыпался и трезвел, его ум уже был занят планами на будущее. Так зачем давать ему лишний повод для размышлений и несоразмерно бурной реакции?

«Мое молчание позволяет сберечь его нервы и помогает ему сосредоточиться», — вот как я объясняла это себе.

Все шло хорошо до одного июньского вечера, когда мы пришли на небольшую вечеринку в честь тридцать четвертого дня рождения Коула. Праздновали в одном из роскошных закрытых салонов «Ритца». Перед тем как отправиться туда, Скотт решил заглянуть в бар «Ритц», где его едва ли не с первого дня считали за своего.

Как всегда, нас тепло поприветствовали метрдотель, шеренга одетых в ливреи официантов и бармен, чья застывшая улыбка была в шаге от абсолютного подобострастия. Здесь, в «Ритце», Скотт воплощал le suprême Américain — образ, для которого он был создан.

— Шампанского, дружище, — велел он официанту.

Мы были одеты по высшему разряду: Скотт в смокинге и бабочке, я в бирюзовом шелковом платье без рукавов с бахромой по подолу.

— У месье какое-то событие?

— Мне вот тоже интересно, — подала голос я. — Это день рождения Коула, не твой, дорогой. Мы хотим потренироваться произносить тосты?

— Аи contraire[6], у нас есть повод для празднования, — возразил Скотт. Он жестом велел официанту уйти и положил на середину стола квадратную бархатную коробочку. — Смотри, что я принес, чтобы отпраздновать вот это, — и он вытащил из кармана сложенную газетную вырезку и выложил ее на стол рядом с коробочкой.

Заголовок гласил: «Наша королева кино, автор — Ф. Скотт Фицджеральд», а вслед за этим был напечатан рассказ… мой рассказ, который я написала еще в Грейт-Нек.

— Что такое? — спросил Скотт, увидев, что я не реагирую. — Я знаю, у них ушла целая вечность, но я думал, ты будешь без ума от счастья.

— Я… это здорово, — произнесла я, пробегая глазами строчки, над которыми столько трудилась.

Моя Грейси Аксельрод обрела плоть, она была настолько живой, насколько это вообще возможно, здесь, на страницах «Чикаго сандей трибюн». И прямо над ней значилось имя Скотта.

— Впечатляет, — добавила я с вымученной радостью.

— Именно! — Он подтолкнул ко мне коробочку. — Открывай.

Я послушалась. Внутри оказалась полудюймовая золотая брошь в форме киноленты, украшенная черной эмалью и бриллиантами.

— Ее изготовили на заказ, — просиял Скотт.

Если бы я приняла подарок с благодарностью и достоинством, возможно, этот вечер закончился бы иначе.

Но сейчас мне не хватало ни того, ни другого. Мой разум боролся с сердцем, пытаясь заглушить чувство разочарования, которое я снова и снова испытывала, глядя на имя Скотта как автора моего рассказа.

Я сама виновата. Это с моего благословения Гарольд продал мой рассказ под именем Скотта, но я не подозревала, что результат так меня расстроит. Мы выручили за него тысячу долларов, но на что они ушли? Все, что я получила, все, что подтверждало мой талант, мои способности, силу моего воображения, — это брошка. Красота и продуманность подарка — слабое утешение.

— Я не хочу ее, — заявила я. — Она прелестная, но ты с зимы ничего не продал. Мы не можем сейчас позволить себе такие вещицы.

Скотт едва заметно прищурился, буквально на секунду, и оглянулся посмотреть, не услышал ли кто мои слова.

— Это уже моя забота, дорогуша, — горячо произнес он.

Хотя теперь Скотт говорил преувеличенно радостно, взгляд оставался настороженным, будто он общался с самозванцем. Его-то жена обожала подарки и всегда приходила в восторг, увидев свои работы в печати.

Заметив тревожные признаки, я успокоила;

— Да, конечно, твоя. Спасибо. — Я закрыла коробочку и убрала ее в ридикюль, а потом залпом осушила свой бокал. — Гарсон! — позвала я, взмахнув бокалом. — Принесите бутылку.

Когда мы пришли на вечеринку, Коул сидел за пианино. Комната пылала хрусталем и позолотой, купалась в отблесках серебряных приборов и белоснежных скатертей, гудела музыкой, блестками, бисером, перьями. Коул наигрывал джазовую мелодию, которую я никогда прежде не слышала:

«Кто знает, что за рай открыл негодник той тихоне…»

Линда, выглядящая очень элегантно в расшитом блестками костюме цвета кобальта, поприветствовала нас, когда мы подошли к пианино, и пояснила:

— Он пробует новую песню.

— Если вам не понравится, так и скажите, — произнес Коул, не отрываясь от игры. — В моих преклонных летах я уже могу пережить разочарование.

Он запел:

— Я снова влюблен…

— Не напоминает Жозана, дорогуша? — поинтересовался неожиданно Скотт.

Я встревожилась.

— Линда, Зельда когда-нибудь рассказывала о мужчине, который влюбился в нее в прошлом году на Ривьере? Бедолага покончил с собой, когда она его отвергла.

Я облегченно вздохнула.

— Боже мой! — воскликнула Линда. — Как печально!

Жозан и не думал делать ничего подобного, но я решила подыграть.

— Да, но что уж тут поделаешь? — произнесла я со скучающим видом. — Мужчины теряют разум, когда дело касается любви…

Казалось, Скотт забыл о моей странной реакции на подарок, поэтому я попыталась расслабиться и получить удовольствие от вечеринки. Пить, общаться, танцевать — все это было так знакомо, что обычно я могла бы выполнять все действия автоматически. Однако сейчас я обнаружила, что меня хватает только на то, чтобы вежливо слушать других, для виду держа в руке бокал. От шампанского и недавних событий у меня было кисло во рту и на душе.

Я немного воспрянула духом, когда Михаил Ларионов заметил меня и подошел поздороваться. Он обнял меня тепло, как старого друга.

— Как ваши творческие успехи? — спросил он.

— Ползу, как улитка по скале, — ответила я, чувствуя, что за спиной появился Скотт.

В руке у Скотта был стакан, наполовину наполненный чем-то, похожим на бурбон, и я чувствовала, что он пытается определить, представляет ли Ларионов опасность.

— В Париже постоянно на что-то отвлекаешься, так что трудно довести дело до конца. Михаил Ларионов, позвольте представить моего мужа Скотта Фицджеральда.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Скотт, не вытаскивая руку из кармана — еще один тревожный звоночек. — Вы пишете? Рисуете? Пилотируете?

На сцене появилось струнное трио, а Коул с Линдой зажигали танцплощадку в экстатическом вальсе. Они были идеальной парой — всегда ласковые друг к другу и готовые поддержать, милые и забавные.

«Ну почему, — подумала я, — у нас не может быть так же?»

— Я художник и скульптор, — отозвался на вопросы Скотта Ларионов, — создаю декорации и костюмы для «Русских балетов», — он кивнул на Дягилева, который вальсировал с Сарой.

— Как мило с вашей стороны так серьезно отнестись к развлечениям Зельды.

Ларионов приподнял бровь.

— Она мыслит как художник. И хотя я еще не видел ее работ, наши беседы принесли мне немало радости.

— Вот как? — теперь уже Скотт приподнял бровь и повысил голос. — И где же проходили ваши очаровательные встречи? — Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Скотт не дал мне слово сказать. — Париж — удивительный город, и такой романтичный, не находите? — воскликнул он. — Просто создан для интимных разговоров, прогулок по Сене, встреч в лобби маленьких тихих отелей — или в квартирах, где швейцар будет держать рот на замке.

— Как точно подмечено! — с преувеличенной бодростью сказала я, обнимая Скотта. Его тело было так же напряжено, как голос, но я не сдавалась. — И как ты здорово сформулировал. Конечно, Михаил — твой большой поклонник, я рассказала ему все о…

Скотт высвободился из моих рук и отодвинул меня.

— Как, по-твоему, это выглядит, когда ты разгуливаешь одна с мужчиной, который тебе не муж?

Краска бросилась мне в лицо.

— Я не разгуливаю! Мы просто выпиваем по чашечке кофе после представления и расходимся каждый по своим делам.

Песня закончилась, и к нам подошла Сара.

— Что происходит? Вы двое не ссоритесь?

— Ну конечно, кофе, — гнул свое Скотт. — Полагаю, он скажет то же самое? — Казалось, он готов расплакаться. — А ты, Сара… у вас все уже отрепетировано, да?

— О чем он говорит? — спросила Сара, пока Ларионов пытался втолковать Скотту, что все совершенно невинно.

Теперь к нам присоединился и Джеральд, я слышала, как он вполголоса извиняется перед Ларионовым.

— Нечего тебе расхаживать по Парижу в любое время суток, я этого не потерплю, Зельда, — продолжал упрямствовать Скотт.

Музыка прекратилась, и теперь его голос, ничем не заглушенный, разносился на весь зал.

— Тебе не пристало жаловаться, — сердито возразил Джеральд. — Ты-то вообще дома не бываешь.

Скотт был потрясен. Джеральд никогда раньше не позволял себе таких резкостей.

— Я муж! — заорал Скотт, тыча себя пальцем в грудь с такой силой, что сам же попятился.

Весь зал смотрел на него, на нас. Мои лицо, шея и уши пылали так, что мне казалось, они вот-вот задымятся.

Внезапно Скотт опустился на черно-золотой ковер — просто рухнул, как ребенок, вымотанный истерикой. Почти проскулив: «Я муж», — он заплакал.

* * *

На следующий день из его памяти, похоже, изгладилось все, кроме подозрений.

— Забудь о том, чтобы ходить куда-нибудь без меня, — произнес он, присоединяясь к нам со Скотти за завтраком.

— Кто бы говорил, — возразила я, невзирая на то, что няня и кухарка находились неподалеку.

Запас моего терпения исчерпался вчера вечером, когда я шла, из последних сил высоко держа голову, пока Джеральд и двое других мужчин практически на руках выносили Скотта в такси.

— Я не буду отказываться от своих увлечений просто потому, что ты слишком много пьешь и подвержен бессмысленным приступам ревности. Если не хочешь, чтобы я ходила одна, ходи со мной.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу балет.

— А я его обожаю. Так что я пойду.

— Тогда возвращайся домой сразу после представления, — пробубнил Скотт.

Скотти наблюдала за нашим словесным спаррингом, одну за другой отправляя в рот клубничины.

— Когда это ты решил превратиться в моего отца?

— Будь твой отец с тобой построже, мне бы не пришлось беспокоиться о твоем поведении.

— Кто сказал, что тебе нужно о нем беспокоиться?

— Похоже, ты забываешь про нашего дружка Эдуарда Жозана. — Крыть было нечем. Но Скотт продолжал: — Они все хотят тебя, Зельда. Любой мужчина. Что будет, если ты выпьешь стаканчик-другой, а потом какой-то мужчина попытается…

— Думаешь, подобное не происходило прямо при тебе? Это постоянно происходит. И я могу с этим разобраться, и всегда могла. Тебе не нужно превращаться в безумное чудовище.

Я подняла скрюченные руки, изображая чудовище, и Скотти захихикала.

— Я и не хочу, — забормотал Скотт. — Но что я могу поделать? Я люблю тебя до безумия и не могу остановиться.

Скотти потянула его за рукав.

— Папочка, а теперь ты сделай чудовище. Рычащее, — добавила она, слезая со стула. — А я буду принцессой в лесу, и ты будешь за мной гнаться!

— Серьезно, Зельда, разве ты можешь меня винить? — Скотт погнался за Скотти.

Я не стала настаивать на продолжении разговора. Неразумно было позволять ему оправдывать свое поведение благими намерениями и отчаянной любовью. Я понимала, что каждый раз, когда он выходит сухим из воды, ситуация будет повторяться. Знала и все же ничего не делала — как и он, я не могла сопротивляться дурным решениям.

Глава 33

В следующий раз, когда я отправилась на балет, мы со Скоттом не стали возвращаться к старому спору — просто договорились, что после представления я встречусь с ним, а не с кем-то другим. Поэтому, как только отгремели аплодисменты, я попрощалась с Сарой и поехала на такси в «Динго», где играл в карты Скотт.

Ночь была теплой, в воздухе плыл аромат жареных каштанов, а голова моя все еще шла кругом от звуков и образов «Флоры и Зефира». Таксист высадил меня на углу улицы Деламбр. Я наклонилась к окну, чтобы заплатить, а выпрямившись, увидела Хемингуэя, идущего ко мне по бульвару Монпарнас.

— Несравненная Зельда Фицжеральд! — воскликнул он, обнимая меня и целуя в обе щеки. От него пахло мылом, потом и виски. — Чудесный вечер, не правда ли?

— Для вас, судя по всему. Вы, похоже, в отличном настроении.

— Да, особенно теперь, когда ваш муж любезно одолжил мне сотню, чтобы я съездил в Помону посмотреть на быков. Мы устроили пару раундов в баре. — Он сжал кулаки и кивнул на «Динго». — Я почти позволил ему выиграть.

— Значит, он там. Отлично, — откликнулась я, гадая, насколько побитым окажется Скотт.

«Что не так с этими мужчинами? — подумала я. — Почему даже те, кто сами не затевают глупых соревнований, все равно не могут не ответить на вызов?»

— Он отличный малый, ваш муж. Талантливый. Удачливый. Пьян в стельку, надо сказать. Сейчас развлекает публику на барной стойке — заметьте, не у барной стойки, а именно на ней.

— Мои учителя по английскому всегда подчеркивали важность предлогов.

Я представила Скотта, который устроился на стойке, болтая ногами, в окружении сидящих на табуретах собутыльников.

— А где сегодня Хэдли? Обязательно передайте ей от меня привет.

— Но он не уверен в себе, да? — продолжал Хемингуэй, будто я и не говорила. Он оперся рукой на стену, не давая мне пройти. — И совершенно одержим. Только и беспокоится, что о продажах «Гэтсби» и о новой книге. Жизнь писателя — не сахар. Ему нужно просто принять это и смириться. Нельзя достичь величия, не пройдя через жертвы и провалы.

— Мы многим пожертвовали ради этой его писательской жизни — преимущественно сном, — пошутила я.

Хемингуэй положил свободную руку мне на плечо, потом соскользнул ладонью к запястью и крепко его схватил.

— Все мужчины хотят вас, вы же знаете.

— И кстати о сне, — я постаралась скрыть раздражение, — похоже, вам он сейчас пришелся бы к месту.

— Но вы избирательны. Думаете, большинство мужчин — дураки, я видел это в вашем взгляде. Я знаю, вы преданы Скотту, и восхищаюсь — это возносит вас над многими женщинами. Но никто бы не назвал его мужественным, а я видел вашу страстную натуру и все гадаю; ему хоть иногда удается удовлетворить вас полностью?

Он был в подпитии, что в какой-то мере оправдывало его поведение, и конечно, мне не в новинку было искать оправдания глупым поступкам пьяных мужчин. Но сейчас он переступил черту, которую никто до него не переступал. У него не было благих намерений.

Как он мог наплевать на собственную жену, не говоря о человеке, которого называл «дружище» и который был моим мужем? Почему он решил, что может делать мне такие намеки? Я точно не давала повода — впрочем, повод ему и не был нужен. Мгновение я просто стояла, глядя ему в глаза. Смешинка в его глазах заставляла подумать, что он не впервые вел себя так с чужой женой, и это разозлило меня еще сильнее.

— Так вот какая у вас стратегия? Не можете боксировать с женщинами, поэтому пытаетесь их соблазнить?

— Я же мужчина. — Он подвинулся, зажимая меня у двери.

То, что он хотел меня — или просто хотел секса, — было очевидно. Он уперся ладонями в стену по обе стороны от меня, отрезая пути к отступлению.

— Это в природе мужчины — проявлять себя, брать то, чего он желает, — усмехнулась я.

Хватало того, что он испортил мне замечательный вечер, полный музыки, танцев и искусства, — я не собиралась становиться одним из его трофеев. Подумав, что мое возмущение его только развеселит, я решила бить противника его же оружием. Я просунула руку между нами и положила ладонь на его возбужденный член. Медленно и задумчиво потерла, позволяя поверить, что сегодня ему удастся обыграть сразу двух Фицджеральдов.

— Неплохо, — произнесла я ему на ухо, и он засмеялся. — Но, — добавила я, подныривая под его руку и высвобождаясь из ловушки, — и здесь Скотт тебя превзошел.

Я со смехом направилась к дверям «Динго», не сомневаясь, что одержала победу.

— Сука, — сказал он спокойно и уверенно. У меня волосы на затылке зашевелились. Я поняла, что совершила ошибку.

— Иди. Иди, расскажи своему полуимпотенту, как его жена любит подразниться. Не терпится узнать, как он это воспримет.

Я недооценила проницательность Хемингуэя и его осведомленность о наших личных делах. Он видел, что у Скотта мягкое сердце, понимал, что тот падет безвольной жертвой при первой же атаке. И он знал, что я не расскажу Скотту о том, что сейчас произошло между нами, потому что не захочу провоцировать новую вспышку бессмысленной ревности. От Скотта или нет, но Хемингуэй знал о произошедшем на вечеринке Коула.

Я зашла в «Динго», не ответив и не оглянувшись. Мои шаги были твердыми, но в животе образовалась пугающая пустота, будто он лучше меня понимал, какую глупость я совершила и чего она будет мне стоить.

Глава 34

— Не терпится увидеть виллу «Америка» после реставрации, — сказал Скотт, когда мы ехали по побережью в сторону Антиба. — Досадно, что мой отец не добился в жизни чего-нибудь значительного, как папаша Джеральда или Сары. Представляешь, если бы у нас был дом, как у них здесь, и две потрясающие квартиры в Париже. И все потому, что старик Мерфи знал, что ремни и туфли приносят не меньше дохода, чем седла, а отец Сары — как его звали? Виборг? — любил смешивать всякие вещества. Ты знаешь, что он стал миллионером еще до сорока?

Во время этой августовской поездки нам со Скоттом впервые за долгое время удалось оказаться наедине. Путь длиною в день до Южной Франции позволил мне по-настоящему посмотреть на мужа, изучить его, оценить. То, что я увидела, меня обеспокоило. Линии его лица, шеи и талии стали более плавными, будто размытыми. На руках появились желтовато-коричневые пятна от никотина, волосы теряли свой блеск. Он казался на десяток лет старше своих двадцати восьми с лишним.

Я встретила свой двадцать пятый день рождения за неделю до поездки. Двадцать пять лет не круглая дата, и я ничего не ожидала, хотя не могла не вспомнить, как я делала это на каждый день рождения, какую вечеринку Скотт закатил в честь моего восемнадцатилетия. Тогда он был одержим мной, теперь же все его мысли занимал Эрнест Хемингуэй.

— У меня обед с Эрнестом.

— Мы с Эрнестом собираемся посмотреть бои.

— Ложись без меня, я пообещал Эрнесту, что прочитаю несколько его рассказов перед нашей завтрашней встречей.

— Гертруда хочет, чтобы мы с Эрнестом зашли к ней сегодня.

— Эрнест считает…

— Эрнест говорит…

Каждый раз, когда мы встречались с Хемингуэем, он улыбался мне так, будто мы с ним делили страшную тайну — что-то еще более зловещее, чем просто неслучившуюся интрижку.

Мой разум твердил: «Расскажи Скотту!» А сердце отвечало: «Одумайся — что будет, если он примет сторону Хемингуэя?»

Лучше было оставить все как есть.

Впервые в жизни я решила уйти от прямого столкновения. Я пряталась большую часть июня и июля и уверяла себя, что делаю это из-за проблем с животом, а не потому, что меня пугал Хемингуэй.

Скотт вел машину и говорил о галантерее Марка Кросса, об огайской чернильной империи Виборга и о том, как мудро мы поступили, отослав Скотти с няней в Антиб на поезде.

— Эрнест говорит, что хотел бы так проехаться до Испании: только мужчина, автомобиль и дорога.

— Как думаешь, на какой скорости можно безопасно выпрыгнуть из машины?

— Что? Ох, прости, дорогая, я совсем затерялся в собственных мыслях. А ты с нетерпением ждешь пляжного сезона? Сто лет прошло с того лета с Жозаном, да? Господи, есть что-то магическое в том, как течет время в Париже. Кстати о Жозане. Я рассказал Эрнесту нашу историю о том, как Жозан был трагически в тебя влюблен. На этот раз я сказал, что он не вынес боли, когда ты его отвергла, и убил себя, направив свой самолет прямо в море.

— А что ответил Хемингуэй?

— Что понимает, почему мужчина может свести счеты с жизнью из-за тебя. Отличная могла бы получиться история, не находишь? Я вижу ее как пьесу. Или еще лучше кинофильм о том, что было в Париже, что случилось с нами, что теперь кризис прошлого лета можно выдумать заново — уже для развлечения, а вновь обретенная тогда связь если не позабылась, то отошла на задний план.

Скотт позднее записал в своем дневнике, что этот год вместил в себя «1000 вечеринок и никакой работы». Это было хорошее резюме, но оно ничего не объясняло.

На Ривьере мои приступы боли в животе не участились — это случалось по-прежнему каждую неделю-другую, но стали острее. Бывало, все мы — Мерфи, Дотти Паркер, Эстер, Арчи Маклиш и его жена (как же много народу было в тот месяц!) — прогуливались по занимающим семь акров роскошным садам и террасам виллы «Америка» или по пляжу де ла Гаруп, который теперь все называли «пляжем Джеральда», и внезапно без предупреждения меня скручивало. За какую-то минуту всем моим разумом овладевала боль или непереносимая потребность облегчиться, и я покидала компанию. На то, чтобы дойти до гостевого домика, уходила целая вечность.

Добравшись до цели, я глотала таблетку из оставшихся у меня после операции и, запершись в спальне, сворачивалась клубочком на кровати, ждала, пока боль отступит. Каждый раз, когда это происходило, я говорила себе: «Это пройдет, это пройдет…» — пока меня не отпускало, а после спала час или два и просыпалась посвежевшая, будто и не было никакого приступа. Но пару раз лекарство не помогало, и тогда Скотт вызывал врача, ангела-спасителя, несущего мне шприц с морфином.

Я начала следить за тем, что ем, и старалась не пить, чтобы максимально сократить симптомы. Я не желала участвовать во всех развлечениях нашей компании, но и не хотела становиться «больной женой Фитца», так что делала все возможное, чтобы посещать хотя бы обеды на террасе, послеобеденные прогулки по пляжу и вечерние коктейли в очередном выбранном Джеральдом живописном уголке.

После обеда были игры, карты и шарады, а когда к нам присоединились Коул и Линда, долгие вечера стали проходить за нашей любимой игрой из прошлого лета — только теперь за пианино был Коул, а не я. Скотт сказал, что иногда замечает, как я щурюсь и поджимаю губы, а Сара понимала, что со мной что-то не так, если я замирала и затихала. Мне было приятно понимать, что они обращают на это внимание, что им не все равно.

Но конечно, забота может воплощаться — или не воплощаться — по-разному. Мы со Скоттом не занимались любовью с тех пор, как приехали в Антиб. Мы и до этого долго не занимались любовью, даже не вспомнить было, когда это случилось в последний раз. Учитывая, как часто мне становилось скверно, стоило радоваться, что Скотт не посягает на меня — если он не просил, мне не приходилось отказывать. Но вместо этого я чувствовала, что это он отказался от меня, что он меня не хочет. Я не ощущала притяжения, не чувствовала его интереса, не видела сигналов, привычных любой супружеской паре, — флирта, многозначительных взглядов, которые дали бы мне понять, что, когда я хорошо себя чувствую, он все еще желает меня.

Боль и неуверенность — пожалуй, вот что я испытывала, когда однажды вечером мы собрались поужинать в Сен-Поль-де-Ванс, в ресторанчике на скалистом холме с видом на море. Августовское солнце еще готово было дарить нам свое присутствие до самого вечера. Мы сидели в патио, глядя, как лучи окрашивают камни в оранжевый, затем в розовый, затем в лавандовый цвета, ели рыбу с оливками и пили местное вино, которое так нахваливал Джеральд.

— Необычайное вино, — сказал он, пока официант наполнял наши бокалы. — Не то столовое, какое продается на каждом шагу, и не крестьянское пойло, которое подают на Левом берегу, такое густое, что его жевать можно. Это вино откроет вам новый мир.

Поскольку это был Джеральд, который никогда не тратил свой энтузиазм на недостойные объекты, к тому времени, когда солнце закончило погружаться в море, я выпила не один, не два, а целых три бокала вина, хотя и знала, что расплата не заставит себя ждать.

Когда я была на своем третьем бокале, кто-то — не вспомнишь уже, кто именно, — заметил вслух, что великолепная и всеми любимая танцовщица Айседора Дункан, одна из моих кумиров, обедает за столиком на другой стороне патио.

— Как? Серьезно? — воскликнул Скотт, выпрыгнув из кресла, и через несколько мгновений не то повалился, не то бросился к ее ногам — на тот момент я уже плохо различала такие детали.

Мисс Дункан протянула ему руку, провела по лицу и погладила по волосам. Он просиял.

— Как вы прекрасны и ослепительны, мой преданный рыцарь.

— Суть моей жизни — служение вам, — заявил Скотт.

«Какого черта?» — подумала я.

Она была моей. Он был моим. Я залезла на стул, прошла по столу, ступила на каменный парапет и спрыгнула на ступени лестницы.

Если бы только эти ступени были фонтаном вроде того, на площади «Юнион Сквер», но нет. Они были сделаны из старого прочного камня, а мои каблуки не были созданы для прыжков. В следующую секунду я опиралась на саднящие ладони и колени, а Сара, приобняв меня, помогала подняться на ноги. Кровь стекала у меня по голеням. Помню, я порадовалась, что на мне нет чулок.

— Ненавижу, когда выходит такое дерьмо, — пробормотала я.

Еще помню, что Скотта произошедшее взволновало куда меньше, чем Марфи и Маклишей. Думаю, ему даже понравилось это представление — возможно, потому я его и затеяла.

Как-то ночью ближе к концу нашего визита мой сон, в котором я спорила с Безумным Шляпником о том, вышли ли из моды шляпки-клош («Перья! — кричал он. — Поля!»), прервала резкая боль. Мгновение я не понимала, кто я и где нахожусь, а потом взяла себя в руки и попыталась утихомирить боль, перекатившись на бок. Когда это не помогло, я встала и направилась в ванную.

Гостевой домик огибал двор на манер растянутой буквы «и». Чтобы добраться до уборной, нужно было пройти по крытому переходу до двери возле кухни. Я едва добралась туда, когда боль усилилась и повалила меня на колени. Казалось, кто-то вонзил мне в живот широкий мясницкий нож и теперь шарит там лезвием, проворачивая его и рассекая плоть… Я ждала смерти, я почти ее хотела… Не могла пошевелиться, не могла говорить, даже слишком глубокие вздохи заставляли нож проворачиваться сильнее.

Одна таблетка не помогла, и я приняла еще одну. И ждала, согнувшись пополам, дыша, дыша, ожидая, дыша…

«Господи, пожалуйста», — рефреном крутилось у меня в голове.

Кажется, прошла целая вечность, но облегчение все не приходило. Я проглотила еще несколько таблеток, отчаянно желая, чтобы проклятое лекарство наконец-то выполнило свое спасительное предназначение. Пусть отпустит хоть немного. Тогда я разбужу Скотта, и он вызовет врача.

Позже Скотт рассказал мне, что проснулся и понял, что меня нет. Когда через некоторое время я так и не вернулась, он отправился на поиски и обнаружил меня на полу в ванной: я сидела, привалившись к стене. Он побежал за помощью. Джеральд и Сара послали смотрителя за доктором, а потом втроем подняли меня, и мы несколько часов просто бродили по саду. Тем временем поднялось солнце, и птицы носились наперегонки с дерева на дерево.

Доктор появился только к полудню — он принимал роды в Ле-Понте, так что мы все бродили и бродили. Только когда я смогла внятно отвечать на вопросы, они позволили мне лечь и отоспаться после действия таблеток. Я не помню ничего — только всепоглощающую темноту и бесконечную радость, что, хвала Всевышнему, боль отступила, рассеялась и больше ничто никогда не причинит мне вреда.

Глава 35

5 февраля 1926

Дражайшая Вторая Сара!

Я бесконечно рада, что ты в Париже и учишься в Сорбонне, хотя мне жаль, что из Джона вышел непутевый муж. Не сомневаюсь, развод — это ужасно тяжело.

Твое письмо застало меня в Пиренеях, в городе Салье-де-Берн, где я прохожу курс лечения — доктор диагностировал колит. Ежедневное купание в горячих соленых источниках должно исправить все, кроме того, что я не смогу повидаться с тобой, пока не вернусь в Париж в марте.

Мы поселились в отеле «Белвью», кроме нас здесь всего пятеро постояльцев. Колит, наверное, давным-давно вышел из моды — и почему меня никто не предупредил? Здешняя деревушка — это очаровательное, тихое и мирное местечко, так что неудивительно, что Скотт его терпеть не может. На самом деле его бесит, что он не может быть в самой гуще событий с этим парнем Хемингуэем — я рассказывала тебе о нем.

Скотт вообразил, что его священный долг — свести Хемингуэя с Максом Перкинсом из «Скрибнерс». Я уже умыла руки — Хемингуэй написал отвратительную «сатиру» на книгу нашего хорошего друга Шервуда Андерсона (а тот, надо добавить, был его первым наставником!) и настаивает, что издатель, который заполучит его «крайне серьезный роман» про коров — точнее, про корриду, — должен также напечатать его другую книгу, «Вешние воды».

Даже его жена считает, что он неправ. Он настоящий притеснитель, но Скотт этого не видит. Даже считает, что я ревную его к лучшему другу. Кстати, Скотт изначально был против этой книги, но Хемингуэй настоял, и Скотт сдался. Глядя на них, и не подумаешь, что Скотт старший из двоих.

Как думаешь, под силу солям вылечить не только кишечное расстройство, но и мои расстроенные чувства?

И хорошие новости: «Великого Гэтсби» теперь можно увидеть на Бродвее. Критики довольны, и намечается сделка с киношниками, так что Скотт снова на вершине мира.

Мы оставили Скотти с няней. Обязательно загляни к ним. Малышке уже четыре, и после года здесь она чудесно говорит по-французски, мы могли бы у нее поучиться.

Какое счастье, что ты теперь неподалеку.

Видишь, соли уже сработали!

Сердечно твоя,

Z.

Пока я в «Белвью» отдыхала, принимала ванны, рисовала, читала и писала письма, Скотт вел активную переписку. Он следил за поездкой Хемингуэя в Нью-Йорк, где тот встречался с издателями, и радовался письму Макса, а потом и самого Хемингуэя, где сообщалось, что Хемингуэй присоединился к Скотту в «Клубе писателей Скрибнерс». Никто из них не использовал такую формулировку, но так я видела эту ситуацию. Скотт помог автору и издательству найти друг друга и потому считал себя героем, даже зная, что они с Хемингуэем оба утратили расположение Шервуда и были в натянутых отношениях с Гертрудой Стайн, которая сочла «Вешние воды» настоящим позором.

Когда мы вернулись в Париж, Скотт твердил всем, кто готов был слушать:

— Его роман — это не шутки. Я просмотрел первые страницы — вещь стоящая. Мои издатели «Скрибнерс» заплатили ему полторы тысячи авансом.

И, как будто этого было мало, добавлял:

— Я предвижу, что «И восходит солнце» разойдется тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров. Именно таким тиражом в итоге разошлись два первых романа самого Скотта.

Глядя, как Скотт восхваляет Хемингуэя, я поняла одно: Скотт превратил Хемингуэя в свое альтер-эго. Эта версия все объясняла и приводила меня в ужас.

В один мартовский полдень мы с Сарой Мэйфилд встретились в «Ротонде».

— Теперь я понимаю, что ты имела в виду, говоря о Хемингуэе, — сказала она. Взгляд ее огромных голубых глаз был напряженным и сосредоточенным.

— Расскажи.

— Неделю назад я обедала здесь со своим однокашником, а позади нас сидела компания женщин в платьях с поясами — как у тебя, только еще наряднее, все из шелка. У них были самые модные шляпки, самые модные туфли, а макияж — произведение искусства. Я не обращала на них особого внимания, но тут услышала, как одна из них произносит «Зельда». Я прислушалась — в конце концов, много ли здесь Зельд?

— Я ни одной не знаю.

— Именно. И вот одна из них говорит: «Драм считает, что он ничего так, хотя один из критиков, Гилберт Селдерс, слишком уж расщедрился в рецензии на его последний роман. Но она странная — я и сама это видела, а Драм говорит, что она помешанная, может, даже опасна для общества — уж он-то таких повидал». А потом она говорит, я цитирую: «Драм считает, что она страшная обуза. Он так Скотту и сказал». Конечно, ее подружки захотели узнать, что ответил Скотт, и она говорит: «О, он согласен, но пытается ее обуздать».

Драм. Это мог быть только Хемингуэй.

— И как выглядел комитет по моему душевному здоровью и семейной жизни? — поинтересовалась я.

Из ее описания я догадывалась, о ком речь, но надеялась, что ошиблась.

— Похоже, ты не слишком удивлена.

— Тебе удалось ее разглядеть?

— Нет… То есть я видела их всех, когда они зашли, но не знаю, кто возводил на тебя поклеп.

— Зато, думаю, я знаю.

Позже я пересказала этот случай Скотту.

— Не верю ни единому слову, — ответил он. — Может, Полин и сказала что-то подобное, но она услышала это не от Эрнеста.

— То есть он никогда не говорил тебе, что я обуза?

Скотт отвел взгляд.

— Он знает, как сильно я люблю тебя и что иногда это меня отвлекает.

— Потому что я вечно бросаюсь то на одного, то на другого, да?

— Нет, конечно нет. Но порой ты ужасно общительна. Ты не можешь винить меня за то, что я волнуюсь, особенно после…

— Если ты снова упомянешь Жозана, клянусь, я тебе врежу.

Скотт со смехом обнял меня, прижимая мои руки к бокам.

— Отпусти меня.

— Прости, не могу. Я пытаюсь тебя обуздать.

Два дня спустя, несмотря на уверения, что у меня нет аппетита и я хочу провести день в обществе «Американской трагедии» Теодора Драйзера, Скотт вытащил меня в «Два маго» на обед. Я недавно прочитала первый роман Драйзера «Сестра Керри» — прошлым летом мы познакомились с автором на одном из вечеров в «Отель дю Кап», и теперь мне было любопытно, что за скандальная история развернулась в его новой книге. Чужие проблемы — лучшее средство, чтобы забыть о своих собственных.

Скотт забрал у меня книгу.

— Ты читала «Гэтсби», так что общую суть знаешь. Пойдем, мне нужно выбраться хоть на какое-то время.

Не успели мы сесть за столик, как я увидела Хемингуэя, встающего из-за стола в дальнем конце зала. Напротив него сидела Полин Пфайфер в красном платье из шелка и шифона, которое, на мой взгляд, делало чересчур показным ее образ умной, шикарной и независимой женщины.

— Смотри, — сказал Скотт, — Полин и Эрнест. Должно быть, он вернулся из Нью-Йорка.

Его удивление прозвучало фальшиво, и я внезапно поняла, что наш поход в ресторан — не случайность.

Хемингуэй начал отворачиваться от стола, и Полин схватила его за руку. Несмотря на наряд, жесты ее были зажатыми. Хемингуэй чмокнул ее под подбородком и оставил позади. Мне хотелось влепить ей пощечину, выбить из нее эгоизм и глупость. Возможно, я бы поддалась соблазну, если бы не подслушанный Сарой Мэйфилд разговор.

— Скотт, мой друг и соратник! — прогремел Хемингуэй, пересекая комнату. Он широко ухмылялся. — Вижу, ты и женушку прихватил. Как дела, Зельда? Нервы больше не пошаливают?

— У меня было расстройство желудка.

— Нервное беспокойство приводит к такому. У моего отца случались нервные припадки и. Боже всемилостивый, не советовал бы я приближаться к уборной да и к дому вообще во время его приступов. Ну что, давайте найдем столик?

Пока я разбирала на составные части и снова собирала свой сэндвич с жилистой солониной, Скотт расспрашивал Хемингуэя о поездке в Нью-Йорк. Он хотел узнать все подробности: с какими редакторами Хемингуэй встретился, как с ним обращались сотрудники, что сказал Макс, и может, упоминали ребята из «Скрибнерс» о нем, Скотте, и что по поводу этого всего думает Хэдли. Ему нужно было выведать все.

— Хэдли, должно быть, в восторге, — говорил он. — Это огромный шаг в твоей карьере.

— Она довольна, — спокойно откликнулся Хемингуэй. Потом, улыбнувшись, добавил: — А вот Пфайфи, — он кивнул на Полин, которая оставалась за столом еще несколько минут, но сейчас уже пробиралась к дверям, — она поняла «Вешние воды». Видела, что из этого выйдет, поддерживала затею. Она просто потрясающе мне помогла. — Его взгляд задержался на ней, и он ненадолго замолчал, а потом обернулся к нам. — И с Хэдли они замечательно ладят.

— И полагаю, ты вспомнил о Форде? — спросил Скотт. — Хочешь попробовать?

Он говорил о писателе Форде Мэдоксе Форде, который, по слухам, жил в полигамных отношениях со своей второй женой Стеллой и умной, рассудительной писательницей Джин Рис. Это называли «вариацией на тему».

Моногамность устарела и перестала быть чем-то обязательным, и не лучше ли разрешить не скрывать новые, альтернативные отношения? Честность и терпимость — вот и все, что нужно. Потребность в секретах отпадет сама собой, и все будут счастливы. Такова была теория, и многим, включая Эзру Паунда, действительно удавалось претворить ее в жизнь. Ходили слухи, будто любовница Паунда, Ольга, хотела уделять ему все возможное внимание и потому, последовав за ним и его женой в Италию, передала свою новорожденную дочь на попечение деревенской женщине, которой Паунд платил за воспитание ребенка. Я не видела здесь ничего «современного», для меня такая ситуация была просто омерзительна. Раньше мне нравились и Паунд, и Ольга, теперь же я не могла решить, кого ненавидеть сильнее.

Быть может, я одна считала это позором. Быть может, Хэдли оказалась бы такой же уступчивой, как Стелла и Дороти Паунд. Быть может, она была готова делить с другими своего сверхмужественного мужчину. Я не могла с уверенностью предсказать, чем кончится дело: женщина, готовая вступить в отношения с Хемингуэем, изначально была для меня загадкой.

— Могу только сказать, в Антибе в этом году будет интересно. — Хемингуэй пожал плечами.

Скотт подался вперед:

— Я тебе рассказывал? Мы тоже отправляемся туда на следующей неделе. Я снял отличную небольшую виллу в Жуан-ле-Пен, в полумиле от виллы «Америка».

Я уставилась на Скотта. Я-то считала, что мы останемся в Париже, как и в прошлом году, и просто погостим у Мерфи пару недель летом. Разве Скотт не заверил и Гарольда, и Макса, что теперь, когда мы вернулись из Салье-де-Берн, он возьмет себя в руки и закончит роман? Он даже снял на лето мансарду, «как у Эрнеста», и планировал не прикасаться к спиртному, пока не закончит книгу. Уж конечно он не стал бы менять планы — наши планы! — даже не поставив меня в известность. Не такой он муж.

И все же…

— Шикарно, — объявил Хемингуэй, улыбаясь мне.

Я не могла заставить себя заговорить.

Скотт радостно продолжал:

— Так что если тебе понадобится сторонний взгляд на рукопись, я готов. И конечно, можешь рассчитывать на нашу поддержку в ситуации с Полин.

— Я на это надеялся. — Хемингуэй обращался к Скотту, но смотрел все еще на меня.

— Как предусмотрительно с твоей стороны — посоветоваться с женой, прежде чем строить планы, — съязвила я, когда Хемингуэй ушел.

— Надеялся устроить тебе сюрприз. У тебя выдался такой тяжелый год. Я думал, ты будешь счастлива погреться несколько месяцев на солнце у моря.

— Что ж, сюрприз удался. Только странно, как ты это преподнес — будто больше хотел удивить своего дружище. И когда это ты успел стать сторонником двоеженства? Или у тебя есть еще новости для меня?

Мой сарказм явно начал ему надоедать.

— Может, тебе стоить завести собственных друзей, чтобы перестать ревновать меня к моим?

Я шлепнула кусок хлеба обратно на сэндвич.

— Отмени аренду виллы. Я хочу остаться здесь. Я работаю над картиной, я записала Скотти в балетную студию. Если придется ждать до осени, это ее просто убьет.

— Она может танцевать на вилле «Америка» с Гонорией — какая пятилетнему ребенку разница?

— Зато для меня есть разница.

— А мир всегда вращается вокруг тебя, да? Тебе не нравится Эрнест, не нравится Гертруда, не нравится Паунд, ты плохо себя чувствуешь… И я понимаю, принимаю во внимание твои чувства, пытаюсь помочь. Но теперь у меня появились потребности — мне нужно отдохнуть от Парижа. Я уже заплатил за виллу. Мы едем.

Глава 36

Вскоре после нашего прибытия на Ривьеру нас со Скоттом пригласили на прощальную вечеринку Александра Вулкотта. Для Скотта это означало отличное начало сезона. Меня же приглашение совсем не радовало — я не могла перестать думать о том, что Скотт может обмануть меня легко, непринужденно и без тени раскаяния. Но он выглядел так, будто наконец расслабился. Его кожа стала чуть золотистой от послеполуденных походов на пляж. Приходилось признать, что поездка уже пошла ему на пользу.

Вечеринку устраивали в одном из казино в Антибе. С мистером Вулкоттом мы были шапочно знакомы со времен Манхэттена и Грейт-Нека. Как и Джордж Натан, он был театральными критиком. В отличие от Джорджа, он казался мягкотелым и бесполым, но имел приятный характер, доброе сердце и прекрасное чувство юмора.

На вечеринках такого рода было принято сидеть за большими столами, пить, есть и по очереди произносить сентиментальные или скабрезные тосты в честь героя дня. Поскольку мистер Вулкотт не был Джорджем, на этой вечеринке преобладали сентиментальные речи. Остроумный рассказ нашелся только у драматурга Ноэла Кауарда, но он был слишком коротким и прозвучал слишком рано, так что особого эффекта не произвел.

Скотт налегал на вино. Я не пила вовсе и через какое-то время начала ерзать от скуки. Речи все продолжались: Александр такой очаровательный, Александр такой чудесный, Александр такой мудрый и остроумный, мы будем скучать по Александру… Славные речи, но не захватывающие. А мне хотелось, чтобы что-то захватило меня, потому что иначе я вновь и вновь, закипая, возвращалась к мыслям о том, что меня притащили сюда, заставив бросить мою парижскую жизнь.

От полного погружения в пучины гнева меня удерживало воспоминание о мамином письме.

Детка, я не понимаю, откуда у тебя появилась мысль, что твой муж — или любой другой муж — обязан учитывать желания жены, когда принимает подобные решения. Мне тяжело понять жизнь, которую ты ведешь там, вдали от дома… Ты не превратилась в одну из этих ужасных феминисток? По моим меркам, твоя жизнь стала совершенно чуждой нам, раз ты возомнила, что женщина должна иметь право голоса. Наше призвание — содержать дом в должном порядке и заботиться о муже и детях, а взамен наши мужья обеспечивают нам полное содержание. Во Франции у женщин все иначе? Конечно, женщины имеют право на свободное время и увлечения и могут найти радость в собственных интересах, но они не должны ставить их выше приоритетов и желаний мужа. Вероятно, если ты сможешь это принять, твое здоровье улучшится, а вместе с ним и твое настроение.

Какую-то часть меня раздражал мамин старомодный подход. Мы живем в современную эпоху, и женщины — не скот. И все же другая часть беспокоилась, что мама могла оказаться права: вдруг я действительно была бы счастливее, если бы мыслила традиционней и отказалась от современного подхода к роли женщины в браке. Было бы настолько проще стать ведомой, чтобы обо мне заботились, окружали вниманием и гладили по голове за то, что я послушная женушка.

«Так было бы проще, — подумала я, — вот только куда скучнее. И не только скучно, но и попросту неправильно. Разве можно быть уверенной, что мужчины всегда примут правильное решение?»

Я поболтала лед в стакане и посмотрела на других женщин. Им тоже было скучно, но они изо всех сил это скрывали. Все эти мужчины в костюмах с иголочки, с набриолиненными волосами и напомаженными усами и тугими воротничками… Мы, женщины, пытались удовлетворить их, а зачем? Чтобы они вытащили нас на очередной скучный праздник самовлюбленности завтра, и послезавтра, и на следующий день?

Мы были с ними, потому что они нас содержали. Одинокие женщины могли работать сколько заблагорассудится, замужних же запирали в золотую клетку. Раньше это казалось естественным. Теперь меня это злило. Теперь я видела, почему женщина порой может захотеть сама прокладывать себе курс, а не бежать за мужем, как преданная собачонка.

Когда хвалебные речи закончились, все доброжелатели Вулкотта снова повернулись к своим спутницам, еде и напиткам.

— Подождите! — воскликнула я, охваченная внезапной потребностью сделать хоть что-то, пусть даже неправильное. Я встала на свой стул. — Можно мне минутку внимания? Все вы расхваливаете мистера Вулкотта, и я уверена, он признателен вам. Но, похоже, мы не отдаем ему должного, не находите? Там, откуда я родом — а это очень традиционалистское место в Америке под названием штат Алабама, мы никогда не отправляем друзей в дальний путь без подарков. Позвольте мне начать… — Забравшись рукой под платье, я стянула черные шелково-кружевные трусики и бросила их на стол так, чтобы они приземлились недалеко от Скотта. — Bon voyage, мистер Вулкотт — это лучшее, что я могла раздобыть в такие сжатые сроки.

Конечно, мой поступок шокировал — ну а что не шокировало той весной? Взять хотя бы бедную Хэдли, которая приехала на виллу «Америка» в обществе одного только Бамби, и все знали, что Хемингуэй тем временем развлекается в Мадриде с Полин — хотя мы не были уверены, что Хэдли об этом известно. Хуже того, Бамби привез с собой страшный кашель, и когда обнаружилось, что это коклюш, Сара пришла в ужас — вдруг кто-то из детей подхватит заразу. Мы пили кофе в оливовом саду Мерфи, когда доктор вышел из гостевого домика и сообщил, что, хотя кризис болезни позади, он прописывает Бамби двухнедельный карантин, чтобы никто из нас не заразился.

— Мы не можем оставить их здесь, — сказала Сара и, когда из-за спины доктора появилась Хэдли, воскликнула: — Хэдли, мне так жаль! Я найду тебе отель и перешлю все, что понадобится. Мне очень, очень жаль, — повторила она, уже направляясь к дому, чтобы все организовать. — Мы не можем рисковать.

— Сара, подожди! — крикнула я ей вслед. — Мы можем просто поменяться с Хэдли местами. Наша аренда истекает только через шесть недель.

— Только мы снимем себе другой дом, — поправил Скотт. — Вилла «Пакита» для меня сыровата, а вот для Бамби в самый раз. При таком кашле излишняя сухость будет только раздражать легкие, верно?

Зачем он врал? На вилле не было сыро, она была замечательная, просто идеальная, он сам так говорил.

— Я не могу… — Хэдли выглядела потерянной, словно ей не под силу было осознать все и сразу.

— Конечно, не можешь, — сказал Скотт. — Но так надо. Ты окажешь нам огромную любезность. Я присмотрел нам другое местечко — виллу «Сен-Луи». Она прямо на побережье, и я уже давно ищу повод, чтобы перебраться туда.

Я уставилась на него. Ни о какой вилле «Сен-Луи» я раньше не слышала. Зачем брать на себя новые расходы, когда мы просто могли пожить в гостевом домике две короткие недели? И тут меня озарило: он оставил гостевой домик для Хемингуэя и Полин.

— Только представьте — в этой вилле сорок комнат, — вещал Скотт. — Мы окажем им настоящую услугу, заняв с полдюжины, пока семья не вернется в конце лета. Так что Бамби заболел очень к месту.

— Ну хорошо, — кивнула Хэдли. — Так и поступим. Бамби это пойдет на пользу.

— И мне тоже, — улыбнулся Скотт. — Если бы я не думал в первую очередь о себе, вы бы, наверное, посчитали, что это я заболел.

— Просто идеальное решение, — сказала позже Сара, благодаря Скотта. — Я не могла ее выгнать, но и оставлять было нельзя. А если бы вы заняли гостевой домик, то где бы мы поселили Эрнеста?

«С его женой и сыном», — подумала я.

И почему это решение не было очевидно для всех, включая Хэдли? Особенно Хэдли.

Хемингуэй приехал через несколько дней — пока один.

— Мне рассказали о том, что ты сделал, — обратился он к Скотту тем же вечером за ужином. — Во всем мире не сыщется друга лучше и преданней, чем ты. И все вы, — он обвел стол рукой, — вы просто несравненны. Богатство человека измеряется верными и щедрыми друзьями. Пусть у меня в кармане не больше пары франков, я знаю, что я — настоящий богач.

Чтобы отпраздновать выход его новых книг («Вешние воды» только что увидели свет, и за ними вот-вот должно было последовать «И восходит солнце»), Сара и Джеральд устроили вечеринку в казино. Конечно, поздравить Хемингуэя пришли все наши ривьерские знакомые. Кто же пропустит вечер, устроенный четой Мерфи — неважно, в честь чего. Можно было не сомневаться, что еда будет отличной, музыка — высшей пробы, а компания и того лучше. Пришли Пабло и Ольга, и Коко Шанель, с которой мне не терпелось познакомиться, Маклиши, Майерсы, Мэн Рэй, Дягилев, Дотти Паркер, Дос Пассос и новоиспеченный писатель и друг Хемингуэя по имени Морли Каллаган. Мы будто снова вернулись в наши первые месяцы на Манхэттене, только место мальчиков из Принстона заняла эта влиятельная компания.

Такое шикарное чествование пришлось не по нраву Скотту, который ворчал про то, что Хемингуэй, Дос Пассос и Маклиш организовали «клуб вояк» — все эти писатели воевали на передовой, а вот Скотту перемирие помешало пожертвовать собой во имя Родины.

Мы наряжались к вечеринке. Скотт поправлял перед зеркалом галстук, сжав губы в жесткую черту. На нем был один из лучших костюмов — из тонкой коричневой шерсти, прекрасно скроенный — и галстук в полоску, оттеняющий его глаза. Не считая выражения лица, Скотт выглядел, по меркам того периода, просто великолепно.

— Не хочу умалять заслуг Эрнеста, но у меня этой весной тоже вышла книга. Только кого это волнует? — вздохнул он.

— Сборник рассказов — это иное. — Я собиралась оказать ему всю возможную поддержку, но меня отвлекла Скотти, которая только что утащила одну из моих помад и теперь пыталась накрасить ею глаза. — Милая, верни помаду мамочке. Я покажу тебе, как ею пользоваться. — Я снова посмотрела на Скотта. — Это просто собрание того, что уже опубликовано.

— Но усилий рассказы отняли куда больше, чем «Вешние воды»! — Он отвернулся от зеркала. — Господи, Зельда, обязательно было красить ей губы? Няня! — заорал он. — Никто не понимает, как тяжело протолкнуть рассказ в «Сатедей ивнинг пост». Боже, они все дивятся на полторы тысячи аванса Эрнеста, а я за один рассказ получаю в два раза больше.

Лиллиан появилась на пороге, быстро оценила ситуацию и выманила Скотти из комнаты с обещанием свежего лимонного парфэ.

— Может, они бы понимали, если бы ты сам больше ценил эти публикации. Ты же постоянно принижаешь беллетристику и рассказываешь, как ненавидишь ее писать — словно тебе будут прижигать пятки, пока ты не состряпаешь очередной рассказ про феминисток.

— Мне и прижигают пятки! И если не стану жаловаться, все решат, что я завязал с серьезной литературой, прекратил попытки оставить след в истории. Мне нужны деньги, и мне необходимо, чтобы мои романы принимали всерьез.

— Честное слово, Скотт, не понимаю, как можно получить и то, и другое и почему ты упорно пытаешься. Что дурного просто быть популярным, если от этого не страдает качество? Посмотри на Зигфельда: думаешь, его волнует мнение критиков?

— Ему и не нужно волноваться, он миллионер.

— Да — благодаря его танцовщицам, вульгарным песенкам и сентиментальным слезливым постановкам на потеху публике. И все же в своем деле он считается асом.

Скотт придирчиво осмотрел свой воротничок и снова поправил галстук:

— В литературе другие стандарты.

— Но им необязательно следовать. Они устанавливаются произвольно, и вы все только усугубляете проблему, делая вид, что это не так. Пара критиков решает, что важно, что имеет значение, а вы все ведетесь, будто это постановил сам Господь!

— Ты слишком упрощаешь. Литература — это искусство, она воздействует на людей, она имеет значение!

— Я и не спорю. Но хорошее произведение останется хорошим, независимо от рецензий. — Я прошла за ним по коридору в переднюю, стуча каблуками по мраморной плитке. — Есть разные виды ценности, и все они имеют право на существование. Мастера изобразительных искусств это осознают, так почему писатели не могут понять? И отчего все эти притязания на серьезную литературу так важны для тебя? Ты популярен, тебя любят… Део, ты по-прежнему получаешь письма от поклонников — читателей «Пост» каждую неделю!

— Давай уже пойдем, — вздохнул Скотт.

В казино мы увидели Хемингуэя, совсем не похожего на человека, которого мы видели в прошлый раз. Он одновременно излучал самодовольство и казался настороженным. Во многом благодаря Скотту Хемингуэй сделал огромный шаг вперед в карьере, и вероятно, чувствовал, что дальше будет только лучше. В то же время он начал избавляться от некоторых из людей, чьей дружбе, советам и влиянию был обязан своим прогрессом. Теперь в его взгляде читалось: «И кто из вас готов взять меня под крыло? Кто следующий будет мне полезен? Кто точно сможет послужить моим целям?» Повсюду он видел манящие перспективы и преданных помощников, пока его взгляд не упирался в меня.

Держа в одной руке ломтик поджаренного хлеба с горкой икры, второй Хемингуэй поднял бокал с шампанским:

— Все вы — друзья самой высшей пробы. Как же мне повезло оказаться здесь, среди вас! Я хочу принести мою нижайшую благодарность и восхищение чете Мерфи, ибо нет на планете людей столь же блестящих.

Джеральд поклонился.

— Мы бесконечно гордимся тобой. Как многие из вас уже знают, Эрнест только что вернулся из Мадрида, где смотрел корриду. Расскажи нам о ней.

И он приступил к бесконечному рассказу, а Хэдли, преданная и добропорядочная жена, стояла возле него, все сильнее хмелея.

Я постаралась обращать на него как можно меньше внимания и погрузилась в разговор с Коко Шанель. Сара говорила, что у Коко роман с герцогом Вестминстерским, а Дотти Паркер уверяла, что Коко знакома и с Эдвардом, принцем Уэльским. Мне было интересно, кто из этих мужчин преподнес ей ошеломительное ожерелье из бриллиантов, жемчуга и сапфиров, которое она надела с простым белым, облегающим платьем. И ее брови — они такие изящные и выразительные… Мне хотелось выяснить, сама ли она их выщипывает.

В то время как я искала убежища от речи Хемингуэя, Скотт, похоже, не мог не уделить своему приятелю того внимания, какого тот требовал. Каждый раз, оглядев зал, я замечала Скотта у локтя Хемингуэя.

И если этим вечером Хемингуэй был королем, то Скотт выглядел придворным шутом — или, по крайней мере, пытался им быть. В самый разгар вечера, как раз когда Коко, прижав ладонь к шее, говорила: «Это потрясающее украшение мне подарил…», меня отыскала Сара и отвела в сторонку.

— Скотт задает гостям очень странные вопросы. Может, ты могла бы сослаться, скажем, на боли в животе и попросить его отвести тебя домой?

— Он все равно потом вернется, как фальшивый грош, — вздохнула я. — Ты же знаешь, какой он в последнее время. Мой муж должен сам захотеть уйти, иначе идея не приживется.

— Что ж, сейчас, похоже, он настроен выведать, какого цвета белье на женщинах вокруг него, считают ли мужчины, что внебрачные связи — это грех, и не может ли Дотти оказаться — цитирую — «хоть и треплом, но малышкой хоть куда».

— О Боже, прости. Скотт сейчас под большим давлением: нужно сдавать роман, а он еще не приблизился к завершению. И все это внимание, в котором купается Хемингуэй… — Я пожала плечами. — Попроси Джеральда поговорить с ним, у него больше шансов его вразумить.

Я направилась в дамскую комнату, просто чтобы скрыться от всего этого бреда. Скрыться не удалось — в углу на стуле сидела плачущая Хэдли.

— Ох, Зельда, — всхлипнула она при виде меня. — Я такая дура. У Эрнеста уже неизвестно сколько интрижка с Полин, и он этого даже не отрицает. Что делать?

Мне нечего было ответить. Может, нужно было познакомить ее с Коко, которая могла бы растолковать нам обеим, как непрактично и нежелательно всецело отдаваться мужчине… Хотя чего хорошего теперь в таких советах?

Когда я снова увидела Скотта, он пытался жонглировать тремя стеклянными пепельницами, и ему неплохо удавалось, пока какой-то незнакомый мне мужчина не крикнул;

— Эй, Фицджеральд, ты-то когда сподобишься написать еще одну книгу?

Скотт метнул в обидчика одну из пепельниц, задев голову по касательной.

— Довольно! — прошипел Джеральд. Он взял Скотта за руку и повел к двери. — Ты же мог убить его! Боже всемогущий, Скотт, отправляйся домой и проспись!

Глаза Скотта наполнились слезами.

— Прости. — Джеральд отвернулся, но Скотт не выпускал его руку. — Прости, пожалуйста. Только не выгоняй меня.

Мне пришлось вмешаться.

— Скотт, дорогой, — успокаивающим тоном произнесла я, — у тебя слегка сбился прицел. Давай вернемся к себе и потренируемся бросать камни в воду. А потом можем вернуться.

— Да! Превосходно. Так и поступим! — Его мутные глаза засияли.

Я вывела его из казино, гадая, как пережить это лето.

В том году на Ривьере гостила толпа народу, и Скотт твердо вознамерился подружиться абсолютно со всеми. Помимо нашей компании, вращающейся вокруг четы Мерфи, там обитала театральная публика и киношники, такие как Рекс Инграм, чья киностудия в Ницце была своего рода вторым Голливудом, и драматург Чарли Макартур, и актрисы вроде Грейс Мур — впервые мы увидели ее в мюзикле еще во время нашего медового месяца в Нью-Йорке, и еще плейбои, которые сбивались в стаи вокруг актрис.

Скотт только и делал, что встречался с разными людьми в казино и кафе, приводил их к нам домой, где они засиживались до утра и отключались где придется, когда хмель окончательно их одолевал. Порой по утрам мы со Скотти проходили мимо храпящего в кресле мужчины или растянувшейся на шезлонге в саду актрисы с размазанной тушью вокруг глаз и помадой вокруг губ, из-за чего она походила одновременно на енота и на клоуна. Гогот рябков, вереницей направляющихся к утренней трапезе, ее не тревожил.

Чтобы не сойти с ума, я старалась все возможное внимание уделять рисованию. Мои мысли были полны Ларионовым и его абстракциями, его готовностью отринуть традиции и реализм ради того, чтобы выразить себя. Сейчас я писала маслом картину, на которой должны были получиться девушка в развевающемся оранжевом платье и маленькая собачка — если выйдет. Узнав столько всего нового, я подняла свои идеалы на высоту, до которой мой талант не дотягивался.

Другая проблема заключалась в том, что мне хотелось оказаться как можно дальше от безмятежной и живописной виллы «Сен-Луи». Хемингуэй бывал там почти ежедневно, и хотя я не могла знать наверняка, подозревала, что он из раза в раз скармливает Скотту советы, как справляться с «безумной» женой вроде меня.

Однажды вечером за коктейлями Хемингуэй заявил при всех:

— Женщина, которая умеет не отвлекать мужа от работы и не мешать его карьере, — это изумительная и благородная женщина.

У него, судя по всему, таких было две, и если Скотт последует рекомендациям друга, он тоже сможет раздобыть себе хотя бы одну.

Хотя состояние моего кишечника здорово улучшилось после курса лечения в Салье-де-Берн, новые вспышки боли заставляли опасаться, что рецидив неизбежен. Страх подавлял меня, лишал аппетита. Я просыпалась почти каждое утро в тумане ужаса, который рассеивался лишь через пару часов.

«Все плохо, — думала я, — и будет только хуже».

Когда я узнала, что Сара Мэйфилд проведет в Антибе летние каникулы, расплакалась от облегчения.

Мы встретились в старом городе в крошечном кафе с видом на «Марше Провансаль» — уличный рынок, где на прилавках под навесами продавали свежую фасоль, петрушку, морковь, ягоды, специи, сотни видов сыров и связки сушеного перца и чеснока. Были тут букетики лаванды, ведра с розами, корзины с репой, картошкой и тыквой. Рядом лежали шелковые шарфы, выкрашенные в цвета, неведомые даже радуге, — они были привязаны к бельевым веревкам и развевались на морском ветерке, словно флаги на корабле.

Едва мы заказали салат-коктейль с креветками, как я выложила Саре все про вчерашний выпад Хемингуэя.

— Они постоянно ходят вместе пить, и он знает, что от Скотта после этого во всех смыслах никакого толку. Он потакает вредным привычкам Скотта, а потом перекладывает на меня вину за последствия.

— Что-то с ним не так. — Сара помолчала несколько секунд. — Наверное, ты не знаешь, что говорит Боб Макалмон. Я не собиралась тебе рассказывать, но…

— Рассказывать о чем?

— Не о чем, а о ком. О Скотте и Хемингуэе. Макалмон говорит, у него самого было с Хемом что-то скандальное некоторое время назад и что теперь Хемингуэй положил глаз на Скотта, если ты понимаешь, о чем я.

— Ничего такого не слышала. — Я с сомнением покачала головой.

— А кто бы тебе рассказал кроме меня?

— Он считает, что Хемингуэй педераст?!

— Если верить, что рыбак рыбака видит издалека. Боб знает, о чем говорит.

— Он из этих?

— Поговаривают, ему нравится и так, и эдак. Может, нашему великому Хему тоже.

— Ну не знаю… — произнесла я, думая о том вечере возле бара «Динго». — Он как-то пытался затащить меня в постель, а теперь у него сразу две женщины. Я писала тебе о Хэдли и Полин, да?

Она кивнула.

— Он и тебя пытался втянуть в этот порочный круг? И что ты ответила?

— Что до Скотта ему далеко. Конечно, он не пришел в восторг. — Я поежилась. — Скотт ничего не знает. Никто не знает, так что не рассказывай никому.

Сара взяла меня за руку.

— Он дерьмо, Зельда. Тебе стоит предъявить Скотту ультиматум: его приятель Эрнест или ты. Пусть выбирает.

— А что, если он выберет не меня? Что я тогда буду делать — побегу зализывать раны в Монтгомери?

Я не могла себе такого представить. Монтгомери после Парижа?

— Естественно, он выберет тебя. Он от тебя без ума. У вас дочка. Ты его муза.

— Муза, если он собирается все свое время тратить на чужую книгу.

Принесли закуски. Я взяла свой салат.

— Не представляю, что он в нем нашел, — вздохнула я. — Между ними сходства — как между пастернаком и гиппопотамом.

— Может, в этом и дело, — отозвалась Сара. — Скотт считает себя героем, а Хемингуэй считает, что Скотт поклоняется герою.

Я со вздохом кивнула.

— Похоже, так и есть. Ты веришь, что Макалмон прав?

— А иначе зачем ему это говорить? — Сара наколола креветку на шпажку.

— А зачем они совершают непонятные поступки?

— На самом деле вопрос в том, что собираешься делать ты.

— Видимо, пережидать.

Глава 37

Когда впервые пришла на прием к врачу по поводу своих проблем с животом, я неохотно описывала симптомы. Было куда постыдней говорить о таких расстройствах с мужчиной, чем, скажем, с подружкой. Даже разговоры о том, что нам не удается завести ребенка, все эти «как часто», и «в какой позе» и «что вы делаете» смущали меня меньше. Но я все же сделала это, и доктор, приятный сочувствующий старичок, постарался максимально облегчить мне задачу.

Перспектива снова пройти через расспросы, да еще и с незнакомым врачом, пугала настолько, что я не хотела советоваться со специалистом, даже когда боли вернулись и больше не уходили. Я много дней откладывала визит к врачу и просто лежала в кровати, пока Скотт и Скотти с Лиллиан отправлялись на поиски приключений — каждый своих. Небо и море манили меня своей ослепительной голубизной: «Вот они мы, прямо за окном», а я просто закрывала глаза и спала… пока не проснулась в один прекрасный день и не обнаружила у изножья кровати незнакомого мужчину в сопровождении Скотта.

У него были глаза-бусинки и тонкие, жесткие губы, и мой осмотр он произвел просто и деловито, за что я была благодарна. И все же на протяжении всего времени я сгорала от стыда.

— Где у вас болит?.. Вы замечаете кровь постоянно или только время от времени?.. Опишите консистенцию стула…

По крайней мере, он хорошо говорил по-английски.

После осмотра доктор вколол мне морфин.

— Пока мы не заберемся внутрь и не посмотрим, нельзя с уверенностью определить, в чем проблема — в яичнике, в мочеточнике, в кишечнике или в аппендиксе. Мы назначим операцию и посмотрим, можно ли извлечь то, что вызывает беспокойство. Успешный результат не гарантируем.

Я понимала, даже слишком хорошо.

Скотт беспокоился, что больница в Антибе слишком отстала от жизни, и настоял, чтобы операцию провели в Американском госпитале в Париже. Я позволила ему беспокоиться сколько заблагорассудится, позволила ему все планировать, снова взять на себя роль моего защитника и втайне радовалась, что отвоевала его внимание у Хемингуэя. Судьба вмешалась, чтобы вернуть мне мужа хотя бы ненадолго.

Перед отъездом в Париж я сказала Саре;

— Если ситуация снова выйдет из-под контроля, всегда можно удалить еще и гланды.

Врачи в Париже удалили часть моей рубцовой ткани и мой аппендикс и объявили, что я здорова, во что я была готова безоговорочно поверить. Меня мало беспокоило, что теперь нижняя часть моего живота будет покрыта паутиной шрамов; каждый день я наслаждалась безраздельным вниманием Скотта, который проводил у моей постели все часы для посещений. Он читал мне вслух, мы играли в карты, писали письма, разговаривали…

Но, видимо, это анаболики погрузили меня в приятные иллюзии, потому что когда наступил последний день перед выпиской и я упомянула, что мы могли бы остаться в Париже и послать за Скотти, Скотт ответил:

— Остаться? Боже, нет. Я только что закончил подробный анализ рукописи Эрнеста. Нам нужно обязательно уладить несколько моментов, прежде чем покажем ее Максу.

Эрнест. Снова Эрнест.

— Он не может просто оставить тебя в покое? — не удержалась я. — Ты слышал, что про вашу парочку говорит Боб Макалмон?

— Макалмон все еще злится, что Эрнест ушел от него к Бони и Лайврайту, которые теперь кусают локти, что отпустили его в «Скрибнерс».

Тут вошел доктор, и Скотт сообщил ему:

— Я бы хотел забрать ее обратно в Антиб. Вы согласны, что ей лучше пока быть вдали от крупного города? Микробы, грязь… Не лучшее место для ее состояния.

— Совершенно верно, — согласился доктор. — Я бы и сам с удовольствием провел лето на побережье.

И мы отправились на Ривьеру, где Скотт мог снова погрузиться в пучину драмы и где он чувствовал себя как дома. Конечно, именно это, а не Хемингуэй, тянуло его туда.

Как-то в июле Скотт разбудил меня посреди ночи — включил прикроватную лампу и потряс меня за плечо.

— Что? Что случилось? — Я тут же проснулась и была уверена, что кто-то умер, пока не увидела лицо Скотта.

Он едва не лопался от радости.

— Что получится, если смешать трех разных алкоголиков?

За неделю до этого Хемингуэй и другие уехали в Памплону. Я отказалась, сославшись на то, что еще не восстановилась после операции, что позволило Скотту притвориться, будто он обязательно поехал бы, если бы не я. На самом деле он не мог вынести вида корриды — или любой другой жестокости, если она разворачивалась не на страницах книги или фотографиях, а живьем у него перед глазами. Так что он сошелся с Чарли Макартуром и плейбоем Беном Финни.

Скотт и его новые друзья неустанно разыгрывали беззащитных официантов и музыкантов. Один раз они убедили пару официантов поехать с ними покататься, выехали на утес и притворились, будто собираются убить бедолаг. По их словам, они играли свои роли так убедительно, что один из парней обмочился. Потом они признались, что это шутка, и угостили своих жертв обедом со стейком и прекрасным бурбоном, чтобы загладить вину.

Сейчас мне хотелось ударить Скотта.

— Я спала! Как и все нормальные люди по ночам. Выключи свет.

— Не будь занудой. Давай скажи, что получится, если смешать трех алкоголиков?

От него несло бурбоном и сигарным дымом.

— Хочешь сказать, три вида алкоголя?

— Нет — алкоголиков. Я мастер слова, ты же знаешь. Я всегда, абсолютно всегда выбираю le mot juste[7].

— Если отвечу, обещаешь принять ванну перед сном?

— Простите, мадам, ваше время истекло. Получится «Любовное предательство, или Простая история инцеста». — Он спрыгнул с кровати и начал расстегивать ремень. — Я только что закончил сценарий, и мы будем снимать на вилле Грейс Мур. Начинаем завтра.

— Скажи мне, что я все правильно расслышала. Вы будете снимать фильм про инцест?

— Не надо так хмуриться, у тебя на лбу появляются непривлекательные морщины. — Он рухнул обратно на кровать, как был полуодетый, и облокотился на подушку. — Боже, это будет так забавно! Грейс сыграет принцессу Аллюру, самую скверную женщину Европы…

— Не хочу больше ничего слышать. Выключи свет, чтобы я могла поспать.

— И мы напишем текст прямо на стенах, чтобы его не пришлось вклеивать потом на пленку. — Он поднял руки на манер режиссера, прикидывающего кадр. — «Ее сиськи были словно две половинки персика, плотные, спелые, позолоченные солнцем…»

— Я сказала, не желаю это слышать. Держи свой сценарий при себе.

— «Их она показывала по первой просьбе. Но сок свой сберегала только для тех, кого одаривала особой благосклонностью».

Я выбралась из постели, схватила подушку и вышла.

* * *

Как-то в середине августа Скотт вернулся с раннего обеда на вилле «Америка».

— Хэдли сдалась, — сказал он, будто виновата Хэдли, будто с этой девочкой что-то определенно не так. — Говорят, она хочет развода. Эрнест просто разбит.

— Вот как? — Я стояла на террасе перед мольбертом, пытаясь довести до совершенства тени на оранжевом платье моей танцующей девушки.

— Не слышу ни капли сочувствия.

— У меня море сочувствия — к Хэдли. Если встретишь ее раньше меня, передай, что я сказала: «Туда ему и дорога».

Но еще не все было кончено. Хем, в типичной для себя манере, решил продлить агонию, и когда они вернулись в Париж, строил из себя паиньку и позволил их браку истекать кровью еще несколько месяцев, пока не довел бедняжку Хэдли настолько, что она сама вонзила саблю между лопаток этому подыхающему быку.

«Скрибнерс» опубликовали «И восходит солнце» в октябре того же 1926 года. Продажи выглядели достойно, но не ошеломительно, отзывы были в целом положительные, но не превратились в лавину восторгов. Все это было Скотту по душе — успех следующей книги Хемингуэя порадовал его куда меньше. Но сейчас он все еще чувствовал себя более выдающимся, более опытным, более успешным из них двоих.

Хотя сезон на Ривьере закончился, мы остались еще на несколько осенних недель. Новые друзья и поклонники Скотта так вцепились в него, что он посещал каждую вечеринку, стал гостем во всех казино и барах. Слишком часто перебирал с выпивкой, принимался спорить, грубил, смущал меня и выставлял себя на посмешище. Случались драки. Один раз его арестовали. Иногда, встав утром, я обнаруживала мужа спящим на кухонном столе, пока слуги делали свои дела, обходя его и стараясь не встречаться со мной взглядом, я причитала, он извинялся, и мы оба делали вид, что все исправили — до следующего раза.

Если я отказывалась сопровождать его выходы — а я отказывалась довольно часто, ссылаясь на плохое самочувствие и в половине случаев симулируя, — он не возвращался до самого утра, а, наконец-то появившись дома, отказывался говорить, где провел ночь. Он хотел наказать меня за то, что я оставила его одного. Бывало, наоборот, говорил:

— Ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем такую вошь, как меня… Я хочу, чтобы мы были, как раньше, уникальными. Золотой парой. Нас ведь тогда все любили?

И я прощала его, потому что тоже скучала по счастливым денькам.

Но всему свой предел. Однажды в ноябре я была в кухне и нарезала манго для Скотти, которая играла в классики во дворе, когда Скотт появился на пороге. Вид у него был — краше в гроб кладут. Бледный, небритый… Когда он потянулся к дверце буфета, я увидела, что руки у него трясутся.

— Мы должны уехать из этой страны, иначе она уничтожит меня.

На этот раз я попыталась вызвать в себе сочувствие к нему, но безуспешно, и так же безуспешно попыталась быть покладистой:

— Как ты смотришь на то, чтобы просто уехать из этого города и вернуться в Париж?

— Макс спрашивает, когда мы возвращаемся в Штаты, и родители хотят, чтобы мы вернулись домой… Мне нужно быть где-то вдали от соблазнов.

— Мы постоянно переезжаем с места на место, потому что тебе везде слишком много соблазнов. Ты сам-то не видишь?

— И больше ничего крепкого. — Он потер лоб. — Отныне — только вода. У меня получится, если мы вернемся в Штаты.

— Откуда ты знаешь? Раньше тебя сухой закон не останавливал.

— Зельда, мне и так паршиво. Ты не можешь хоть немного поверить в меня и поддержать? Я пытаюсь начать все с чистого листа.

— В Париже полно чистых листов. Ну же, Део, туда переехать гораздо проще, чем на другой континент. Ты можешь работать в той комнате, которую снял, — сказала я. Такой план пошел бы на пользу нам обоим. — А пока работаешь, просто делай вид, что не знаешь никого в городе.

— Снять эту комнату было ошибкой. Я не могу работать в мансарде.

То есть он понял, что не может подражать привычкам своего дружка Эрнеста и при этом быть ведущим в их тандеме.

— И я не хочу, чтобы ты общалась с лесбиянками — с коблами вроде Эстер и Натали. Нам нужно новое, свежее место, нужно начать все сначала. Париж опасен для здоровья.

— Кто бы говорил. И откуда ты взял это слово — «коблы»? Мне оно не нравится, оно злобное.

— Не знаю, где я его подцепил. Так говорят. Эти женщины, которые похожи на мужчин, и носят брючные костюмы, во имя всего святого…

— Готова спорить, Хемингуэй тебя научил.

— Конечно, вали все на Эрнеста, это всегда его вина. Что ты имеешь против него? — с искренней озадаченностью спросил он.

— У него гнилое нутро. Не могу поверить, что ты все еще не видишь…

— Он отличный человек, просто ему нужно помочь. Знаешь, я правда надеюсь, что ты разберешься с колитом, или что там еще делает тебя такой стервозной весь этот год. Я никогда не был примерным мужем, но раньше тебя это не беспокоило. У тебя было чувство юмора высшей пробы.

Я направила на него нож.

— Если я еще раз услышу фразу «высшей пробы» — я вырежу тебе язык.

В декабре мы рассчитали Лиллиан и других слуг и отплыли на «Конте Бьянкамано». Покидая Европу, я испытывала облегчение и разочарование одновременно. Облегчение, потому что Скотт наконец-то будет вдалеке от своих товарищей по развлечениям. Но меня снова вырывали из круга людей и мест, которые позволяли нащупать почву под ногами. Вечер в салоне Натали Барни, день в галереях Сен-Жермен, другой день — в Лувре, импровизированное балетное соло под аккомпанемент дружественного оркестра — все это наполняло мою жизнь смыслом и приносило удовольствие. Мы еще не знали, где осядем, но точно где-то в глубинке. И что я буду там делать?

В первый вечер на борту корабля я стояла у перил, наблюдая, как солнце растворяется в море, и гадала, почему у нас не мог быть один из тех браков, где муж живет своей жизнью — если не самой благочестивой, то хотя бы отдельной, а жена своей. Раньше я была средоточием его жизни, а теперь — словно каким-то дополнением. И я готова была с этим смириться — мне больше не хотелось, чтобы жизнь Скотта вращалась вокруг меня. Но если наша семья для него больше не смысл жизни, мне нужно, чтобы и меня оставили в покое. А еще лучше — оставили в Париже. Для этого необходимы собственные деньги, больше денег, чем могли дать мои родственники, даже если бы я попросила. А просить я не собиралась.

— Зельда!

Я обернулась и увидела, что ко мне приближается Ладлоу Фаулер.

— Какой чудесный сюрприз! — воскликнул он. Видимо, я все еще хмурилась, потому что он добавил: — Или я один считаю его чудесным?

Я обняла его.

— Я так плохо выгляжу?

— Ты изумительна, как всегда, но явно не светишься от счастья — даже при виде меня.

— Нет, я правда безумно рада тебя видеть. Где твоя новая невеста?

— Элси в каюте. Еще не привыкла к морю, бедняжка. Но я надеюсь, потом она сможет выйти в салон. — Его взгляд и голос были пронизаны любовью и беспокойством.

— Я завидую вам двоим, у вас все только начинается. Ты можешь поверить, что прошло всего шесть лет с того дня, как мы встретились в соборе Святого Патрика? Кажется, будто в два раза больше, и все это время я долбила киркой скалу.

— Уверен, вы просто попали в неспокойные воды… — Ладлоу сочувственно улыбнулся.

— Во время бесполезного плавания. Послушай, если хочешь, чтобы твой брак сложился успешно, не позволяй себе пить столько, сколько Скотт.

— Кстати о Скотте. Мне нужно найти его и… что — врезать ему за тебя?

— Если бы только я верила, что это поможет.

— Он любит тебя, Зельда. Надеюсь, в этом ты не сомневаешься.

— Какой от этого прок, если все, чего он хочет, это каким-то образом родиться тобой? Он унаследовал не ту жизнь, а мы со Скотти расплачиваемся за эту ошибку.

— Кстати, как она поживает? Я был в восторге от фотографии, которую ты прислала — где вы втроем в каноэ.

— У нее все хорошо. — Скотти в свои пять лет не помнила жизнь до Франции и верила, когда папа рассказывал ей, что мы отправляемся навстречу нашему самому большому и невероятному приключению.

— Она еще достаточно маленькая, чтобы ее почти не касалась глупость родителей, — добавила я с благодарным вздохом. — Вопрос только в том, успеем ли мы исправиться вовремя, чтобы ее спасти.

Часть 4

Никакое зло не обрекает нас навеки, кроме того зла, которое мы любим, в коем упорствуем, не ища спасения.

Джордж Элиот

Глава 38

— Ты только послушай, — говорил Скотт. — Три с половиной тысячи аванса… и целых двенадцать с половиной тысяч, если сценарий одобрят. Мы отправляемся в Калифорнию!

Накануне мы сошли с корабля в Нью-Йорке и сейчас находились в «Плазе». Скотт только что забрал стопку писем, которые перенаправляли в местное отделение его банка — обычная практика для перекати-поле вроде нас. Среди них было и предложение, которое он только что зачитал, полученное от Дугласа Фэрбенкса из «Юнайтед Артистс». Он был продюсером нового фильма и хотел, чтобы Скотт написал сценарий.

— А как же твоя книга? Ты сказал Максу…

— Мне нередко приходило в голову, что мой подлинный талант — сценарии для театра и кино. — Скотт снова надел пальто. — Вопрос только в том, как скоро это поймет киноиндустрия.

— Куда ты?

— Дать телеграмму Фэрбенксу. И нам понадобятся билеты на поезд. Кстати, можешь позвонить моей матери и сообщить, что у нас поменялись планы? Она лучше воспримет новости, если услышит их прямо от тебя.

Родители Скотта переехали в округ Вашингтон и уверяли, что мы будем от него в восторге.

«Приезжайте к нам, — писала мама Скотта. — Мы сможем здорово помочь вам с Зельдой, а Скотти заслуживает получше узнать своих бабушку с дедушкой, не находите?»

Так было лучше для Скотта, поэтому, конечно, мы согласились, что да, мы снимем тихое местечко в тех краях и на какое-то время осядем, поживем, как нормальные люди.

— То есть мы не переезжаем в Мэриленд?

Скотт надел шляпу.

— Попроси маму, пусть Скотти поживет у них, пока мы в отъезде. Не могу сказать точно, сколько это займет — месяц-другой, не меньше.

Я покачала головой.

— Давай просто возьмем ее с собой.

— Мы не успеем найти няню.

— Тогда я останусь.

— Ты нужна мне там, Зельда, и ничем не обремененная. Это может оказаться моим величайшим прорывом, а ты знаешь, как важно знакомиться и общаться с нужными людьми. Не беспокойся, Скотти будет счастлива пожить у бабушки, которая ее обожает.

Когда мы наконец-то приехали в Голливуд, я просто влюбилась в этот город.

Поначалу все было прекрасно. За окном нашего бунгало от отеля «Амбассадор» благоухали ползущие по шпалерам плетистые розы, аквамариновый попугай звал присоединиться к нему у сверкающего аквамаринового бассейна. Жара, эвкалипты, пальмы и молочай… На удивление сдержанные вечеринки, на которые я ходила в новом стильном черном костюме, или в зеленом платье, или в кремовой шелковой блузке и юбке с калейдоскопическим узором. Я была счастлива, что мы снова знаменитости, и с нетерпением ждала приема, который Дуглас Фэрбенкс устраивал в нашу честь. Я была счастлива, что с того момента, как мы сошли с поезда, Скотт ни разу не упомянул о своем дружище.

Скотт обожал работать в своем кабинете на студии «Юнайтед Артистс». Он упивался новым амплуа киносценариста, перспективами «золотых гор», вниманием актрисы Констанс Талмадж, которая должна была стать звездой нового фильма, и видом на виллы знаменитостей на холме над городом. На приеме Фэрбенкса я услышала, как он говорит юной леди (решила, что это дочь кого-то из гостей), как ему нравится сама сущность Голливуда — раз за разом изобретать что-то новое, и как его радует, что практически любой может стать обладателем такого дома на холмах, нужно только немного таланта и упорный труд.

Девочка-подросток оказалась старлеткой, юным дарованием по имени Лоис Моран. И не такой уж симпатичной: лицо слишком круглое, носик — слишком острый, волосы, как и у меня, слишком вьются, если их не утихомиривают мастера из салонов уровня Элизабет Арден. Но была в ней изюминка — так говорили в Голливуде, если ты не походила ни на Мэри Пикфорд, ни на Грету Гарбо. Она была милой и остроумной и получила главную роль в «Стелле Даллас» — фильме, который вышел в самом конце эры немого кино. Тут ей не повезло: из-за очень слабого голоса в фильмах с озвучкой ей было нечего делать.

Поначалу казалось, что с Лоис Скотта связывает то же, что и с остальными новыми друзьями, полными таланта и обожания: он проявил интерес, стал делиться опытом, помогал завести связи, давал рекомендации. Со мной, а порой и без меня, он обедал с Лоис и ее матерью, или пил с ними чай, или случайно сталкивался в ресторане и проводил с ними остаток вечера. Эти встречи были просто отдельными эпизодами в длинной череде подобных обедов, чаепитий и ужинов с другими актерами и сценаристами. Мать Лоис всегда играла роль дуэньи на встречах, поэтому меня не беспокоило, что Скотт проводит время с этой девочкой. К тому же ей не было еще и восемнадцати.

Как-то днем я сидела у бассейна и писала Скотти о своем походе в зоопарк, когда появился Скотт. Рабочий день закончился, и я ожидала его с минуты на минуту — думала, мы вместе отправимся ужинать с Ван Вехтенами, нашими знакомыми еще со времен Грейт-Нека.

Скотт сел на шезлонг рядом со мной.

— Изменение планов. Сегодня не выйдет встретиться с Карлом и Фаней. Мне нужно бежать переодеваться. Поужинай здесь, здесь очень красиво. — И он умчался в бунгало, бросив через плечо: — Я вернусь часам к одиннадцати. Я посмотрела ему вслед и продолжила писать:

Папочка страшно занят. В нем больше энергии, чем в прыгучем кенгуру. Нужно обязательно съездить в Австралию — как тебе такая мысль? Все коалы и кенгуру полюбят моего ягненочка, уверена. Ужасно по тебе скучаю и очень жду твоего письма.

Скотт вернулся около одиннадцати, как и обещал, но с ослабленным галстуком, расстегнутым воротником, растрепанными волосами и покрасневшими губами. Он не сказал ни слова, но я поняла, что Лоис каким-то образом удалось ускользнуть от мамы.

— Насколько далеко все зашло? — напряженно спросила я.

— Что такое, дорогая?

— Вы с этой девочкой… надеюсь, ты не воспользовался ее неопытностью.

— Да ты с ума сошла, — пробормотал он, направляясь в спальню. — Я был с парой ребят со студии.

Я пошла за ним и встала в дверном проеме. Наблюдала, прислонившись к косяку, как он вешает пиджак в шкаф. Мое сердце бешено колотилось.

— Похоже, вы с ними вместе рядились в женщин.

— О чем ты говоришь? Мы поужинали у Муссо и Фрэнка.

— Правда? И если я завтра зайду туда и спрошу, как мистеру Ф. Скотту Фицджеральду и его приятелям со студии понравился ужин, они и бровью не поведут?

Скотт закрыл дверцу шкафа и обернулся ко мне, сложив руки на груди, как часто делают провинившиеся мужчины.

— Уж кто бы говорил про доверие.

— Я никогда ничего не отрицала.

— Нет, ты просто отмалчивалась, пока не собралась бросить меня.

— А ты, значит, выбрал другую тактику — заморочить голову сейчас и сознаться позже?

— Ну хорошо. Если хочешь знать, Лоис действительно пригласила меня поужинать. Она хочет, чтобы я написал для нее сценарий. Аванса не будет, конечно, ее заработки пока не позволяют. Но если нам удастся продать сценарий Фэрбенксу, это будет прекрасный трамплин и для нее, и для меня.

Я могла бы спросить, зачем он соврал сначала или была ли на ужине ее мать — вот только я уже знала ответы. Ответ на свой следующий вопрос я тоже знала, но — можете считать меня мазохисткой — все же хотела услышать, что он выдумает.

— А почему у тебя губы покраснели?

Он прикоснулся к ним двумя пальцами и подошел к зеркалу.

— Вот как. Наверное, от вина.

— Чего в ней такого особенного? Зачем ты тратишь на нее время?

— Она умна и талантлива и не растрачивает это понапрасну. Я таких уважаю. Я хочу помочь ей раскрыть свой потенциал.

— Ты хочешь быть героем для всех.

«Кроме меня».

— Мне нравится помогать людям, что в этом дурного? Она такая собранная и сосредоточенная. Тебе стоило у нее поучиться.

Мы оставались в Голливуде два месяца, и постепенно становилось все тяжелее. Скотту не давался сценарий, который ему заказали, он ругался со мной из-за Лоис, ругался с актрисой, которая сыграет главную роль, потратил весь аванс и еще немало сверх того, все чаще встречался с Лоис, и в итоге…

Что ж, итог был таким…

Скотт пропадал в тот день неизвестно где и вернулся в бунгало поздно, пьяный, растрепанный и безутешный. Покачиваясь, переступил порог.

— Эта сука меня ненавидит.

Я отложила книгу.

— Кто тебя ненавидит? Уж конечно, не малышка Лоис?

— Нет, нет, эта их драгоценная звезда! — Он оскалил зубы. — Она заставила Фэрбенкса завернуть мой сценарий.

— Нечего было ее злить.

У него не осталось сил ругаться еще и со мной. Он только нахмурился.

— Собирай вещи, завтра мы уезжаем.

— Хорошо. — Я ушла в спальню и заперла за собой дверь.

Проснувшись утром, я обнаружила, что он сложил всю мебель в пирамиду в центре гостиной. На вершине, прикрепленный к ножке перевернутого стула, красовался счет «Амбассадора» за все удобства, которыми мы пользовались эти два месяца. На нем Скотт написал большими красными буквами «К оплате студией Юнайтед Артистс».

На нем все еще был вчерашний костюм. Увидев меня, он спокойно сказал:

— Ну ладно. Одевайся и поехали.

Глава 39

Представьте нас в громадном доме с колоннами — это Эллерсли, практически наша собственная плантация в деревушке Эджмур, штат Делавэр. Три этажа огромных квадратных комнат с высоким потолком, которые мне никак не удается полностью обставить мебелью. За аренду этого двадцатисемикомнатного поместья в классическом античном стиле, стоящего на холме с видом на реку Дэлавер, мы платим всего сто пятьдесят долларов в месяц. Правда, зимой еще почти столько же уйдет на отопление.

За поистине королевским газоном течет широкой коричневой лентой безмолвная река. Ей нет дела до маленькой компании, собравшейся на берегу сегодня, 21 мая. На дворе 1927 год, но все могло происходить на сотню лет раньше, или на тысячу, или на три — река не знает и не хочет знать об этом. Не тревожат ее и драмы, разыгрывающиеся между участниками пикника, или та, что разворачивается в небе к северо-востоку оттуда, где Чарлз Линдберг пытается пересечь Атлантику и добраться до Парижа за один полет на одном двигателе.

Если у реки есть душа, то она полна безмятежности. Если река и может чему научить, то терпению. Будет засуха, скажет она, и будет полноводье, встанет лед и растает лед, вода будет струиться и стремиться в солончаковую дельту реки, чтобы влиться в океан между скалой Льюис и мысом Мэй, отныне и присно, и вовеки веков, аминь.

Но кто прислушивается к реке? Вот мы сидим на берегу, разложив покрывала на клеверной лужайке. Вот родители Скотта, Молли и Эдвард, дивятся последнему приобретению сына, вот Карл и Фаня ван Вехтен, а вот мой земляк-южанин, критик и романист Джеймс Бойд, вот Лоис Моран с матерью — это почетные гости, потому что мы уже целых два месяца не были в Голливуде, и Скотту нужна доза — доза девчушки, чьи «совершенно платонические чувства» к нему сделались важнее всего на свете. Знает ли об этом кто-то, кроме них двоих и меня? Река ответила бы: «Какая разница?» — но я слишком занята, чтобы обращать внимания на ее советы.

Плед, как и подобает для пикника, в красно-белую клетку. Ведерко со льдом пополняют время от времени две темнокожие женщины, за которыми Эдвард наблюдает со смешанным любопытством и подозрительностью. Его мир всегда был белым. Мы уже закончили с сэндвичами и еще не приступили к ужину, так что все наше внимание занимают джин с мартини и крокет.

На Лоис простое льняное платье в полоску. Всем своим видом она воплощает совершенную невинность, будто дощатый пол в ее спальне не начинает скрипеть через минуту после того, как я просыпаюсь в пустой постели.

На Скотте поплиновый костюм от «Братьев Брукс», смотрящийся куда лучше, чем мужчина внутри, который всего несколько дней назад написал своему агенту, что роман, все еще длиной лишь в пару глав, будет закончен в июле. Это тот же мужчина, что с наступлением июля оторвет жену от занятий у балетного станка, который она установила против его воли, и скажет, дрожа от ужаса, что он на грани чего-то кошмарного — нервного срыва или гибели. До конца августа Скотт сделает это еще трижды и, чтобы избежать новых размолвок, перейдет на легкие сигареты и откажется от девушки в полосатом льняном платье.

Он попытается бросить пить и продержится два дня, а потом заявит, что мир слишком ярок и откровенен для того, чтобы нормально работать, и ему нужно что-то, что смягчит краски и позволит найти опору. Дурная привычка вернется, он произведет на свет серию рассказов для журналов и множество писем дружку Эрнесту, но не роман. Зимой попытается произнести речь в Принстоне, но выйдет на трибуну пьяным и онемевшим, в слезах унижения вернется домой, где гостит его свояченица Тутси, и поссорится с женой, потому что взломает замок на шкафчике с алкоголем и разобьет ей нос в процессе.

Мое платье на том пикнике такое же коричневое, как наша река. И как бы успешно я ни подражала ей внешне, мне не удалось вобрать в себя ее мудрость. И не удастся еще несколько лет. Сейчас я женщина, которая, пытаясь найти укрытие от жизни своего мужа, начала заниматься балетом три раза в неделю. Дома в ней нет нужды — муж распоряжается горничными, кухаркой и гувернанткой, которую ненавидит и она, и ее дочь. И вот женщина изучает книги по искусству и пишет картины между уроками танцев, потом, когда глаза устают от живописи, работает над очерками и рассказами, а если между этими занятиями и сном остаются свободные часы, проводит их в алкогольном дурмане, погружаясь в него все глубже и глубже, на грани потери сознания.

Гости приходят и уходят, снова и снова. Муж тоже. Она танцует, рисует и пишет, и ее усилия рождают множество замечательных произведений: изящно расписанная мебель и абажуры, которые приводят в восторг ее дочь, публикации, интервью, возможности, признание. Все то, за что она будет держаться потом, когда ее утянет в дурную зыбь.

Одна из горничных машет с крыльца кухонным полотенцем, привлекая наше внимание.

— По радио передали, — кричит она, — что мистер Линдберг только что приземлился в Париже!

Мы глупо скользим взглядами вдоль верхушек деревьев, к небу, как будто сможем разглядеть самолет, увидеть, как он опускается все ниже и ниже и наконец исчезнет из виду.

«Вот и наступил конец потрясающего путешествия, — думаю я. — Все кончено, смотреть больше не на что».

Глава 40

Кармел Майерс была очаровательной, соблазнительной брюнеткой, настоящей красоткой с томными глазами и губами, от природы всегда чуть приоткрытыми. Мы столкнулись с ней в лобби нашего отеля в Генуе в конце марта 1928.

— Обязательно поужинайте завтра со мной и Фредом, — предложила она.

Кто бы смог ей отказать?

Фред Нибло, режиссер «Бен-Гура», в котором играла Кармел, был в два раза старше ее, женат, и ничто из этого не имело значения. То, что они были вдвоем в Генуе, не меньшее совпадение, чем то, что мы встретили их там по пути в Париж.

— Как прекрасно снова вас видеть! — воскликнул Фред, когда мы уселись за их столик в ресторане отеля. Он ткнул пальцем в меню. — Пробовали когда-нибудь этот бренди? Поверьте, незабываемое переживание. Четыре стакана, — произнес он по-английски официанту и поднял четыре пальца, показывая на нас всех. — Четыре стакана, две бутылки. — Он постучал по названию бренди в меню, потом поднял два пальца в победном жесте. — Йу-ху! Для начала.

— Поднимем бокалы за ваше возвращение в Европу, как это волнующе — провести лето в Париже, — улыбнулась Кармел. — Как прошло плавание? Вы любите путешествовать по морю? Это так интимно, так романтично, не находите?

Мы со Скоттом переглянулись, разделив невысказанное «Ни черта подобного». Погода была кошмарная — качка и холодный дождь, и первые два дня мы провели в спорах по поводу моего намерения продолжать уроки танцев, когда приедем в Париж. Устав от ругани, следующие семь дней мы полностью игнорировали друг друга и достигли зыбкого перемирия только в последний день благодаря общему облегчению оттого, что наконец-то видим землю.

Немногочисленный оркестр играл танцевальные мелодии моего детства. Подали какую-то рыбу с какими-то овощами — ничего особенного, и я ела немного. А вот брэнди был выдающимся. Я смаковала его маленькими глотками, наслаждаясь недолгим уходом от реальности, который мог подарить отменный напиток. Фред и Скотт прикончили целую бутылку еще до того, как подали десерт.

Скотт взял на сладкое пирожное, которое выглядело более сытным, чем мог выдержать мой живот, поэтому когда он сказал: «Оно потрясающее, попробуй», я отказалась.

— Ешь сам, я сыта.

— Но тогда ты не узнаешь, какое оно восхитительное! — Он казался разочарованным.

— Я попробую, — вмешалась Кармел и раскрыла свои чувственные губы чуть шире, чем обычно.

Скотт парализованно уставился на ее рот, будто попал под гипноз. Казалось, эта алая буква «О» таит в себе ответы на все проблемы мира или хотя бы на его, Скотта, молитвы. Я пнула его в лодыжку, чтобы разрушить чары, и это сработало: он моргнул и сам съел кусочек с вилки, будто и не предлагал его никому. Я прямо посмотрела на Кармел, она улыбнулась с напускной невинностью.

Есть женщины, которые всецело отдают себя публике, Кармел — одна из них. Каждый ее жест, каждый слог, слетающий с ее губ, звон смеха, то, как платье облегает грудь, — все это осознанно и намеренно направлено на то, чтобы вызывать восхищение у женщин и желание у мужчин. Я не винила ее за это. Ни капли. Я видела в ней своего рода живое произведение искусства, которое к тому же могло похвастаться умом и чувством юмора. Разве она виновата в том, что, как и я, иногда пробуждает в мужчинах самые примитивные чувства?

Скотт и Фред быстро расправились со второй бутылкой брэнди, а в стаканах у нас с Кармел все еще плескалась первая порция. Я знала, что излишек любого вида алкоголя скверно влияет на мой желудок. Кармел, возможно, понимала, что он дурно влияет на ее самоконтроль. Я уверена, что, если бы я выглядела, как она, то была бы всегда начеку.

Фред развлекал нас бесконечной чередой самоуничижительных шуток о том, почему в индустрии развлечений так часто можно встретить евреев (в том числе они с Кармел). Кармел часто закатывала глаза, в притворном неодобрении округляя свой рот идеальной буквой «О». Чем больше бренди выпивал Скотт, тем меньше он мог — и хотел — оторвать взгляд от этой манящей буквы.

— Так, хватит! — Я не выдержала и хлопнула ладонью по столу.

Все подпрыгнули.

— Почему всем мужчинам не дают покоя женские рты? — громко поинтересовалась я. — Дело просто в… ну, в том, что они бы хотели, чтобы с ними сделали эти рты?

— Зельда! — воскликнул Скотт.

— Зельда!

— Что? Это касается в первую очередь тебя.

— Нет-нет, все гораздо серьезней, — подал голос Фред. — Подумайте сами: рот — это единственная часть эротической карты тела, которая видна, когда женщина одета. Это символ каждой влажной впадины в ее теле, к которым стремятся все мужчины. У нас нет выбора.

— Видишь? Ты и впрямь художник! — Скотт приобнял Фреда за плечи.

— А кто-то сомневался?

С этой минуты они втроем пустились в обсуждение того, можно ли считать кинопроизводство полноценным искусством, кто в это верит, а кто нет и сможет ли звуковое кино, вроде вышедшего прошлой осенью «Певца джаза», навсегда изменить Голливуд.

Я настроилась просто переждать остаток вечера, и мои мысли уже перекинулись на более интересные мне предметы: салон Натали, балет с серьезным европейским наставником, бриоши в моей любимой boulangerie, когда я почувствовала на себе пристальный взгляд Скотта.

— Что? Почему ты на меня так смотришь?

— Потанцуй со мной. Это вальс. — Он встал и протянул мне руку.

Я прислушалась. Оркестр играл песню «Целуй меня снова», которую я однажды услышала по радио и полюбила.

— Давай, — подтолкнула меня Кармел. — Потанцуй со своим мужем, иначе это сделаю я.

Когда я подала ему руку, Скотт покачал головой:

— Мне не нужен никто, кроме Зельды.

Глава 41

27 июня 1928

Дражайшая Вторая Сара!

Мы провели вот уже три очень насыщенных месяца в Париже. Мы живем в доме 58 по улице Вожирар — на этот раз выбрали Левый берег. Я хотела написать тебе раньше, но, как обычно, верчусь, как белка в колесе.

Скотт хотел, чтобы мы были поближе к сама-знаешь-кому, и расстроился, когда узнал, что новая жена этого великого человека беременна и решила рожать на американской земле — говорят, роды могут начаться с минуты на минуту. Так что они перебрались в Ки-Уэст во Флориде. На мой взгляд, это место хорошо уже тем, что оно далеко от нас. В последнем письме Скотту он писал о противостоянии с рыбой размером с человека.

Я же веду противостояние с моим возрастом и земным притяжением совместно с моей новой наставницей — Любовью Егоровой, которую мне посоветовали Мерфи. Гонория берет уроки балета в ее студии, и теперь Скотти тоже туда ходит. Егорова — жена князя Никиты Трубецкого, представляешь, как здорово? И что еще лучше, она потрясающий учитель и необычайно красивая и лиричная балерина. Когда вырасту, хочу быть, как она.

В остальном все более или менее по-прежнему, хотя Париж изменился — здесь почти не осталось французов. Все бульвары набиты американцами, которые говорят с таким чудовищным акцентом, что я на их фоне звучу как коренная француженка. В прошлые выходные мы со Скоттом поскандалили и с тех пор не разговариваем, но так как сегодня идем на ужин у Сильвии Бич в честь Джеймса Джойса, мне снова придется примерить маску миссис Ф. Скотт и пытаться не ссориться с ним и другими гостями. Чья это вообще жизнь? Я чувствую себя полноценным и реальным человеком, только когда до седьмого пота отрабатываю плие в студии. Так ты себя чувствовала, когда ваш с Джоном брак близился к краху?

Но довольно об этом. Умоляю, скажи, когда ты возвращаешься в Париж? Мы пробудем здесь до сентября, а потом вернемся на зиму в Эллерсли. И тогда Скотт, может быть, закончит свой роман.

Всегда твоя

Z.

Plus! Etire!

Plus haute! Plus grande! Тренировки балерины совсем не похожи на представление — их результат. На тренировке ее раз за разом осыпают жестокими словами, которые бьют больнее, чем тяжелая палка. Она отдается в заключение, в добровольное рабство. Умоляет о пытках, пытает сама себя. Еще! Тянись! Выше! И в конце каждой череды приказов звучит страшное «Encore!».

Повтори!

В студии мадам Егоровой я проводила часы у станка вместе с еще четырнадцатью женщинами, каждой из которых было чуть за двадцать. Свой двадцать восьмой день рождения я встретила тихо, не считая вздохов и рыков, которые сопровождали мои движения. Другие девушки знали, что я старше, чем они, что у меня есть муж и ребенок. Но если мои арабески не отличались от их, если мои жете были столь же точными, если я тоже могла вращаться, вращаться, вращаться, вращаться, вращаться, вращаться и вращаться, то меня мучили не больше, чем остальных, и я могла остаться.

Диета была жесточайшей — в наши тела не допускался яд (то есть алкоголь) и загрязняющие вещества (то есть лекарства). Это означало быть профессионалом. Мне нравилось до безумия. Я обожала строгие правила, строгую диету, боль в мышцах, сбитые в кровь пальцы ног — обожала все это, потому что на мой вопрос «Puis-je devenir une professionnelle?» Мадам ответила: «Mais oui». Она сказала, что, не прояви я потенциала стать профессиональной танцовщицей, она бы не приняла меня в продвинутую группу.

И я обожала диету, потому что ей удалось то, чего даже удаление аппендикса не дало: она меня вылечила. Колит ушел полностью.

Однако Скотт был убежден, что я следую правилам исключительно для того, чтобы эгоистично отказываться выходить с ним в люди.

Например, в день моего рождения я вернулась домой на двадцать минут раньше, чем он, и рухнула ничком на кровать, как была в промокшей одежде и с волосами, выбивающимися во все стороны из тугого пучка, в который я собирала их перед занятиями. Когда уходила утром, муж спал, и насколько я знала, первую половину дня он провел в «Американском клубе», где с друзьями смотрел бои. Тем летом он был одержим боксером Джином Танни, с которым познакомился, как это обычно случалось, через драматурга Торнтона Уайлдера.

— Привет, именинница! — объявил он, едва переступив порог. — Я зарезервировал нам столик в «Ля-тур-д’Аржан», как тебе? Поужинаем, как короли, полюбуемся, как закат раскрашивает Сену, увидим Нотр-Дам в сумерках… Мерфи хотят, чтобы после этого мы заглянули к ним. Сара подготовила для тебя торт. А завтра они снова уезжают в Антиб.

«Слишком много усилий, которые не окупятся», — подумала я, мысленно извиняясь перед Сарой.

Я перекатилась на спину.

— Честно говоря, в честь своего дня рождения я хотела бы принять ванну.

— Только быстро.

Он снял галстук и подошел к гардеробу.

— Фаулер будет ждать нас в «Ритц» в шесть.

Я смотрела, как он снимает рубашку. Майка под ней не скрывала расплывшееся тело, которое выглядело еще хуже на фоне стройной фигуры, которую я видела в своем собственном отражении.

— Давай отложим это на выходные, — предложила я. — Сегодня было очень тяжелое занятие. У нас была большая нагрузка на центр — знаешь, когда не держишься за станок, а опираешься только на собственное тело. В основном мы делали фуэте — это такой резкий поворот… начинается с плие, а потом…

— Но день рождения у тебя сейчас. Нельзя просидеть весь вечер дома — никаких оправданий!

— Измождение — это не оправдание, а причина.

— Что бы это ни было, оно вмешивается в нашу жизнь. Я рад, что тебе нравится танцевать. Мило, что у тебя все еще хорошо получается. Но твои танцы затмевают все остальное. Может, ты этого и не замечаешь. А потому, — он потянул меня за руку, — тебе нужно послушать мужа и начать готовиться к празднованию твоего дня рождения!

Я освободила руку из его хватки и села.

— Поскольку это мой день рождения, у меня должно быть право голоса. И я голосую за то, чтобы принять ванну и поужинать здесь с тобой и Скотти.

— Вот видишь! — Казалось, он сейчас затопает ногой. — Вот почему…

— Что? Вот почему что?

— Из-за этого мужчины вроде Паунда и Эрнеста и заводят новых женщин.

— Их жены были моей полной противоположностью! Я нашла себе занятие…

— Да, занятие, которое интересно только тебе! Вот Полин понимает, куда надо направить лишнюю энергию.

— Хэдли была ему рабыней! Не пытайся выставить все так, будто его измена — ее вина!

— Неважно. Все равно. Я пытаюсь сказать, что мужчинам нужно как-то компенсировать давление, под которым они работают изо дня в день. Они должны знать, что их усилия имеют значение для главной женщины в их жизни. Мы отдаем вам свою свободу, посвящаем себя одной-единственной женщине…

— Одной за раз, возможно.

— …так неужели мы слишком многого просим, если хотим стать главным предметом интереса для наших женщин? Хотим, чтобы они принимали наше внимание и наши подарки с радостью?

— А как насчет Лоис? — поинтересовалась я. Он выглядел озадаченным.

— Забыл? «Она такая организованная и собранная, тебе есть чему у нее поучиться, Зельда».

— Это совсем другое. Я не предлагал тебе строить карьеру!

— А что же тогда?

— Она была… Было в ней что-то… свежее. Меня восхищал ее дух. — Он заговорил мечтательно. — Я бы и рад восхищаться твоим, но ты только и делала, что критиковала то меня, то прислугу. А она восторгалась мной, как ты когда-то.

«Ей никогда не приходилось с тобой жить».

Устав от споров, я встала и, проходя мимо Скотта в ванную, сказала:

— Передай Ладлоу и Элси — мне очень жаль. А Саре я сама позвоню и все объясню.

— Нет, не передам. И нет, не позвонишь. Я устал, Зельда. Ты не балерина, знаешь ли, ты моя жена. Пора уделить время своим настоящим обязанностям.

В ванной я открыла кран и снова встала в дверях. И произнесла с напускной наивностью:

— Ах да, настоящие обязанности. Нам всем стоит уделять им время, это отличный подход. Расскажи, дорогой, сколько ты сегодня написал?

На его лице промелькнула боль, быстро сменившаяся гневом.

— Знаешь, я всегда защищаю тебя, когда Эрнест говорит, что ты уничтожаешь меня своей завистью и стремлением все порушить. Но он прав. Господи, он все это время был прав. — Развернувшись, Скотт вышел из комнаты, хлопнув напоследок дверью.

Я, не раздеваясь, ступила в ванну, встала на четвереньки и засунула голову под кран, позволяя шуму воды заглушить весь остальной мир.

Глава 42

В начале декабря 1928 года мы снова были в Эллерсли. Я сидела в обитой ситцем южной гостиной и читала статью про недавние кембриджские лекции Вирджинии Вулф, которую мне прислала Сара Хаардт, узнав, что я снова взялась за перо.

Разве женщины не притесняются, когда мужья лишают их возможности рассказывать о своем опыте? Миссис Вулф также говорит, что пока опыт женщин передается преимущественно из уст мужчин, женщина будет лишена всякой власти в своем собственном обществе. «Фальшивые ограничения мешают реализоваться подлинным талантам, — утверждает Вулф, — и это обедняет мир».

Сара не оставляла попыток превратить меня в феминистку. Но я просто писала, что захочу, не преследуя никаких целей.

Скотт был… вероятно, он даже был наверху и действительно что-то писал. Скорее всего, один из рассказов про Бэзила Дюка Ли. Роман же застрял в том состоянии, в каком Скотт оставил его еще до нашего отплытия в Штаты — не то на четвертой, не то на пятой главе.

Скотти играла на полу гостиной с бумажными персонажами «Красной шапочки», которых я вырезала для нее, и подпрыгнула, когда раздался стук в дверь. Она побежала открывать. Ей было семь, с нее почти полностью сошла умилявшая меня детская полнота, превратив Скотти в любопытного длинноного жеребенка.

— Папочка! — закричала она из холла. — Тебе телеграмма!

Интерес и меня выгнал в холл. Скотт как раз спустился.

Он открыл телеграмму, прочитал и, чертыхнувшись, передал ее мне и отправился за пальто.

ФИЛАДЕЛЬФИЯ 6 ДЕК 1928

МИСТЕРУ СКОТТУ ФИЦДЖЕРАЛЬДУ ЭЛЛЕРСЛИ ИЗ ЭДЖМУР, ДЕЛАВЭР

ПРОСТИ ПРОСЬБУ. ОТЕЦ УМЕР Я ЗАСТРЯЛ ФИЛАДЕЛЬФИИ С БАМБИ НУЖНЫ НАЛИЧНЫЕ ПОСЛАТЬ ЕГО ФЛОРИДУ МНЕ ОУКПАРК. ВЫШЛИ ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ВОКЗАЛА ФИЛАДЕЛЬФИИ

СПАСИБО ЭРНЕСТ

Скотт надел пальто и шляпу.

— Я поеду в Филадельфию на машине. Наверное, останусь там на ночь.

— Как? До Филадельфии не меньше двух часов езды. Зачем тебе туда ехать? Просто вышли ему деньги, как он просит.

— Господи, Зельда, у тебя совсем нет сердца? У человека только что умер отец!

Он ушел в дальнюю часть дома, где располагались комнаты слуг и кухня, на ходу криком подзывая своего так называемого личного слугу Филиппа, бывшего боксера и таксиста, которого Скотт повстречал в Париже и привез с собой.

— Заводи машину! Allons-y! Нужно помочь нашему другу Эрнесту!

Скотти потянула меня за руку и прошептала:

— Мама, они привезут сюда мертвеца?

— Нет, ягненочек. Папа просто одолжит денег мистеру Хемингуэю.

Который всегда точно знает, к кому обратиться, когда у него проблемы с финансами.

Филиппа я ненавидела почти так же сильно, как Хемингуэя. Этот угрюмый тип, всецело преданный Скотту, выполнял роль не только дворецкого, шофера и рабочего, но и собутыльника. Когда я отрабатывала дома свои па, он порой маячил в дверях с нечитаемым выражением лица. Мэй и Элла, горничные, говорили, что он и за ними наблюдал. Они начали держать у себя в комнате пистолет, и я бы поступила так же, вот только Филипп не бывал дома без Скотта, а значит, опасаться нечего. Насколько мы знали, горничным тоже ничего не угрожало, но кто бы осудил их за то, что они ожидали худшего?

В обществе Филиппа и заносчивой мадмуазель Дельпланг, новой гувернантки, которую нанял Скотт, я чувствовала себя нежеланным гостем в собственном доме. Даже Скотти жаловалась, что ей не нравится мисс Дель, за что Скотт прочитал ей суровую нотацию об уважении к взрослым.

Когда позже я выразила Скотту пожелание отослать Филиппа и заменить мадмуазель Дельпланг на кого-нибудь менее деспотичного, он взвился:

— Если ты вечно слишком занята своими танцами, чтобы следить за собственным домом, тебе остается только смириться с решениями, которые принимаю я.

Я начинала беспокоиться, что ненавижу и Скотта тоже.

Глава 43

30 января 1929

Дорогая Зельда!

Мы только что дочитали вашу со Скоттом статью для «Харпер Базар». «Изменчивая красота Парк-авеню» — остроумнейший очерк, и слог просто восхитителен. Мы

всегда чувствовали, что в тебе есть скрытые литературные таланты, и статья тому доказательство. Надеемся, ты не бросишь писать. Поздравляем вас обоих!

Мы, Мерфи, успели все по очереди переболеть с кашлем, жаром и дурнотой — кто-то тяжелее, кто-то легче. Болезнь Патрика затянулась, но сейчас он здоров. Я должна передать тебе, что он скучает по Скотти. Она приедет на виллу «Америка» этим летом? Приедет?

Скотт рассказал нам, что действие нового романа разворачивается в Париже, и вы вернетесь этой весной, чтобы он мог выверить все подробности. Похоже, Скотт взялся за ум. Мы будем счастливы видеть вас всех, где угодно и когда угодно.

С любовью к тебе, Скотту и Скотти —

Сара.

13 февраля 1929

Дорогая Сара!

Твоя похвала греет мне душу. Но чье бы имя под ней ни значилось, статью от начала и до конца написала я сама — как тебе такое? В июне еще одна статья выходит в «Университетском юморе», и я только что продала им еще одну. Скотт и его агент считают, что именно из-за мнимого совместного авторства крупные журналы готовы печатать мои статьи, и я согласилась, чтобы на вырученные деньги оплачивать свои занятия балетом. Непростой, но необходимый компромисс.

Да, мы будем в Париже в марте или в апреле — зависит от маршрута. Я продолжала свои занятия танцами здесь и написала мадам Егоровой, чтобы попросить ее снова принять меня в одну из групп. Я не могу прервать свои тренировки ради очередного сезона загулов. Передай Патрику, что Скотти ждет не дождется, когда с ним увидится. А мы с не меньшим нетерпением ждем встречи с его родителями.

С любовью ко всем вам,

Z.

Кажется, об отеле «Бо Риваж» в Ницце нам рассказал художник Анри Матисс. Скотт, хотя и не интересовался творчеством Матисса, ни за что не хотел пропустить хоть сколько-нибудь значимое событие, поэтому забронировал нам номер на две недели в марте в качестве перевалочного пункта на пути из Штатов. Оттуда мы должны были отправиться в Париж.

С кем Скотт проводил время эти две недели — даже не догадываюсь. От заката до рассвета он почти не появлялся рядом со мной, за исключением той ночи, когда мне позвонили из полиции и сообщили, что месье арестован за драку и пьянство в общественных местах и не хотела бы мадам приехать и внести залог. Non, мадам не хотела. Мадам хотела, чтобы он оставался там, пока не обретет хотя бы толику самоконтроля, не говоря уже о самоуважении; у нее в номере спит семилетняя дочка. Мадам посадила милого юного коридорного в такси с пачкой франков в руке и отправила на разведку в тюрьму.

— Чтобы это было в последний раз, — сказала я Скотту, впуская его в номер два часа спустя.

Его правый глаз заплыл и переливался всеми оттенками пурпурного. Кровь запеклась в волосах и пятнами застыла на рубашке. Слава Богу, Скотти не видела его в таком состоянии.

— Прости, — пробормотал он, похоже, искренне раскаиваясь. — Но этот сукин сын сказал, что не будет читать мои произведения, потому что ему неинтересно, что пишет какой-то педик. Проклятый Макалмон.

Я от души посочувствовала Скотту.

— Ох, Део, паршиво вышло. — Нельзя было задеть Скотта сильнее, чем пренебрежительно отозвавшись о его работе, тем более по такому нелепому поводу. — Я не виню тебя за то, что ты ему врезал.

— Спасибо. — Лицо Скотта озарилось радостным удивлением.

— Спасибо.

Его благодарная улыбка странно смотрелась на избитом лице.

— Конечно. А теперь пойдем умоемся. Завтра отправляемся в Париж, хорошо?

Утром он снова пребывал в хорошем настроении.

— Смотри-ка, — сказал он Скотти. — Вчера вечером я вышел за сигаретами и повздорил с орангутангом.

— Папочка, — укоризненно вздохнула дочка, — орангутанги живут в Азии.

— Это правда. Но у них очень длинные руки.

В Париже мы сняли квартиру на улице Палатин — в том же районе, что и в прошлом году. Это позволяло нам почувствовать себя почти как дома. Чудесное здание из камня и металла, построенное в готическом стиле, который так идет Парижу, расположилось по соседству с изумительной церковью Сен-Сюплис. Это одна из тех церквей, в существование которых я смогла поверить, только увидев собор Святого Патрика.

Отсюда можно было за пять минут дойти до салона Натали на улице Жакоб, до Сены, а до моей любимой, потрепанной временем студии мадам Егоровой можно было быстро доехать на такси. Идеальное расположение, пусть и не при идеальных обстоятельствах.

Никого не удивило, что Хемингуэй тоже вернулся в Париж. Удивительным, по крайней мере для Скотта, оказалось, что он до сих пор не получил ответа на письмо, в котором спрашивал у Эрнеста его адрес. Тогда он написал Максу, который, будучи истинным джентльменом, деликатно объяснил, что Хемингуэй попросил не раскрывать его местоположения. Кажется, дело было в ночных серенадах, которые могли разбудить маленького Патрика или, еще хуже, привести к выселению всего семейства.

Однако Скотт все равно хотел первым делом навестить Хемингуэя. Так что пока я в очередной раз распаковывала вещи и звонила в агентства, чтобы найти прислугу и представить ее Скотту на одобрение, сам Скотт отправился на поиски Хемингуэя или друга, который приведет его к Хему — как получится.

— Все будет хорошо, — отмахнулся он, когда я спросила, не лучше ли подождать, пока великий человек сам его найдет. — Он это не всерьез, просто встал в позу. И к тому же, — добавил он перед самым выходом, — я уверен, что это Полин заставила его затаиться. Он все еще в расстроенных чувствах из-за самоубийства отца. Наверняка сейчас готов сделать все, что она говорит.

Глава 44

Не сомневаюсь, Хемингуэя и правда глубоко потрясло, что отец приставил к виску револьвер и свел счеты с жизнью. А кого бы не потрясло? Хэдли уж точно переживала не меньше, когда ее отец поступил так же, хотя она была совсем ребенком, когда это произошло, поэтому рассказывала мне об этом ужасном событии тихо и отстраненно, с мягким сожалением. Фраза «мягкое сожаление» лучше всего описывала и ее отношение к разводу. Этой женщине было органически несвойственна экспрессия. Ее бывший муж, напротив, испытывал потребность выражать себя всеми возможными способами, одним из которых стала новая книга.

— Эрнест влил собственное горе в эту историю, — заявил Скотт однажды майским вечером и положил на диван рядом со мной журнал издательства «Скрибнерс». — Он называет ее «Прощай, оружие!», хотя я не в восторге от заголовка.

Я сидела с блокнотом в руке и писала «Девушку с Юга», свой третий рассказ для журнала «Университетский юмор». После того как они приобрели мои очерки, в марте мы продали им первый рассказ из серии, и я с нетерпением ждала его появления в июльском номере.

Я бросила взгляд на журнал.

— Знаешь, история с совместным авторством меня беспокоит. Я попрошу Гарольда, чтобы после выхода первых двух рассказов они указывали только мое имя.

— Но это плоды совместных усилий. Ты полагаешься на мою критику и мои связи, чтобы привести твои рассказы в порядок перед публикацией и чтобы публикация вообще состоялась.

— Если так, почему ты не числишься соавтором первой книги Хемингуэя? Или Пегги Бойд?

— Мы с тобой команда. — Казалось, Скотт удивлен, что я сама не знаю ответа. — Ты используешь наш общий опыт и, по сути, мои идеи… Или по крайней мере мои темы.

Вспоминая, как помогала ему в работе всеми возможными способами, я спросила:

— Тогда почему мое имя не значится на твоих рассказах и книгах?

— Это совсем другое.

— Да? Тогда объясни, в чем разница, потому что я ее не вижу.

— Разница в том, что ты любитель, а я профессионал. Я писатель, это мое ремесло, я зарабатываю им себе на жизнь. А ты просто пробуешь себя в этом деле, как в рисовании и в танцах.

— То есть каждый раз, когда ты просил моей помощи с сюжетом или…

— Я просто испытывал идеи на тебе. Мыслил вслух, собирал мнения. Мог обойтись и без твоей помощи.

Он был так уверен в своей правоте, что у меня слов не нашлось возразить. И самой мне не к кому было обратиться — какой агент согласится помочь жене против воли мужа, особенно если муж — сам Ф. Скотт Фицджеральд? Нравилось мне или нет, если я хотела, чтобы мои рассказы увидели свет, я должна была надеть на них «наряд» Скотта.

Я взяла свой экземпляр «Скрибнерс» с именем Хемингуэя на обложке. Еще до публикации они печатали книгу по главам.

— Хемингуэй, насколько я знаю, пустил все свои силы на бокс, выпивку и тщательное исследование Левого берега со своим самым преданным собутыльником.

— Он вправе развлекаться, теперь, когда…

— Закончил книгу, — завершила я за него мысль.

Скотт не мог этого произнести, потому что знал: тогда я обязательно спрошу: «А у тебя какое оправдание?» Так что он сказал:

— Первая часть в этом журнале. Почитай сама. — Он отошел к окну и посмотрел на улицу в сторону церкви. — Конечно, у этого «романа с продолжением» немало недостатков. Я говорил, чтобы он дал мне почитать рукопись, и я бы помог ему довести ее до ума перед публикацией.

Один из поводов уйти от работы над собственным романам — роль наставника, которую, подозреваю, Хемингуэй начинал ненавидеть. Хоть что-то у нас с Хемингуэем общее.

Но даже несмотря на раздражение, я не могла спокойно смотреть, как Скотт мучается с романом. Это был замкнутый круг: из-за пьянства Скотт не мог серьезно засесть за работу больше, чем на пару дней, а из-за того, что не мог породить что-то более серьезное, чем новые рассказы, снова поднимала голову его неуверенность в себе. И толкала к бутылке. Алкоголь легко и быстро растворял эту неуверенность, которую вызвал успех Хемингуэя, но стоило ему перебрать по-крупному, и сомнения снова набрасывались. С одной стороны, я сочувствовала Скотту, с другой — с многих других сторон — теряла терпение. Где тот мужчина, за которого я вышла замуж?

— Может, почитаю, когда закончу с рассказом, — пообещала я.

«Но не больно-то надейся», — мысленно возразила я.

Скотт развернулся.

— Пойду приму ванну. Не забудь, вечером встречаемся с Каллаганами.

— Уже забыла и планирую сделать это снова. Я устала, Део, и мне нужно закончить рассказ. Гарольд ждет его не позднее следующей недели.

Скотт протянул мне руку.

— Зельда, откуда у меня появилась такая скучная жена?

Скучная жена. Как Хэдли. Которая теперь разведенная жена, замененная жена, может быть, более счастливая, но разоренная и вынужденная делить своего малютку-сына с женщиной, которая заняла ее место.

— Скучная, а? Я пойду, но только потому, что мне не нравится такое определение. — Я приняла его руку и позволила поднять меня на ноги.

В «Два маго» мы поужинали с Морли и его новой женой, прелестной Лореттой. Они поженились в марте, и с них еще не сошел глянец сияющих молодоженов — вечно переплетенные руки, ласковые улыбки и многозначительные взгляды. И пусть Морли низкий, коренастый, с маленькими зубами и редеющими волосами, для своей красавицы-жены он однозначно Адонис. Глядя на них, я тосковала по всему, что утратили мы со Скоттом.

«Нет, не утратили, — решила я. — Просто положили куда-то не туда. Если оно реально, то должно существовать хоть где-то».

— Тебе подали неудачное блюдо? — спросила Лоретта.

— Что? Ах, нет, наверняка все очень вкусно. Мило, что ты спрашиваешь. Просто я не голодна.

Когда унесли пустые тарелки, Скотт извлек из кармана номер «Скрибнерс».

— Морли, ты должен услышать — это из последней работы Хемингуэя. — И он с выражением зачитал:

— «В тот год поздним летом мы стояли в деревне, в домике, откуда видны были река и равнина, а за ними горы. Русло реки устилали голыш и галька, сухие и белые на солнце, а вода была прозрачная и быстрая и совсем голубая в протоках».

Скотт продолжал и продолжал…

— Чертовски впечатляет, правда? — обратился он к Морли. — Спорим, когда вы с Хемингуэем только познакомились в Торонто, ты и представить не мог, что он способен на такое. Я работаю с ним с… господи, с двадцать пятого — четыре года, и думаю, по этой книге можно видеть, какой долгий путь он прошел.

— Можно и так сказать. — Морли пожал плечами.

— Это «Скрибнерс», — сказал Скотт с тем снисходительным видом, который часто напускал на себя, когда один бокал уже отделял его от простого пьяного веселья, но до отвратительного дебоша оставалось еще несколько. — Они печатают только произведения высшей пробы.

Я закатила глаза. Наверное, как и все остальные.

— Проба — это вопрос мнения, — покачал головой Морли. — Тебе должно быть это известно.

Морли, будучи на семь лет младше Скотта, издал пока только один роман, так что Скотт смерил его пренебрежительным взглядом.

— Ты еще научишься.

— Не нужно мне учиться, я уже знаю. Этот роман слишком искусственный, слишком вымученный. Он пытается примерить чужую личину.

— Видишь, вот и я говорю о том же! — встряла я. — На самом деле Хемингуэю нужно идти в актеры. Как по мне, так он и есть актер, а Боб Макалмон говорит…

— Довольно, Зельда, — перебил Скотт и обратился к нашим спутникам: — Она очень легко пьянеет.

— Не говори глупости, я-то как раз трезва, — возразила я. — А даже будь я пьяна, это не изменило бы моего мнения.

— Тебе едва ли пристало судить…

— У меня опубликовано почти столько же работ, сколько у него, не говоря уже о том, что я девять лет замужем за человеком, который только и делает, что говорит о литературе. Как же мне не пристало судить? — Я повернулась к Каллаганам. — Сейчас я работаю над рассказом для «Университетского юмора». Всего их будет шесть, серия рассказов о разных девушках, которые попадают в самые неожиданные ситуации и пытаются понять, как лучше поступить и что будет правильно. У них не всегда получается, но…

Скотт накрыл мою ладонь своей.

— Тебе не кажется, что ты уже всех утомила разговорами о себе?

— Меня утомило, что ты делаешь вид, будто я скучная. — Я освободила руку и обернулась опять к Каллаганам. — Что бы вы ни делали, не вздумайте использовать Фицджеральдов как пример для подражания. Раньше мы были похожи на вас, а теперь вдруг раз — и оказывается, мы утратили контроль. Будто в шторм запускаем воздушного змея. Пусть это послужит вам уроком. А теперь послушайте: как насчет того, чтобы всем вместе покататься на роликах в…

— Думаю, тебе пора спать. — Скотт схватил меня за запястье. — Ты явно устала.

— Вовсе нет… — начала я, но поняла, что он дает мне лазейку. — Вообще-то да, я выжата как лимон. Не могу угомониться, когда устану. И как бы ни приятно было повидаться с вами и познакомиться с тобой, Лоретто, думаю, мой любимый муж прав.

— Я вызову тебе такси. — Скотт жестом попросил официанта рассчитать нас. — Морли, у Эрнеста сегодня пара поединков в «Американском клубе». Почему бы тебе не отправить свою прелестную жену домой, а мы с тобой присоединимся к нему?

— В другой раз, — откликнулся Морли.

Мы все стояли на тротуаре в ожидании такси, когда заморосил дождь. Мы раскрыли зонты, а в полусотне футов от нас мальчуган, по виду не старше Скотти, вытащил газету из стопки, которую пытался распродать, и раскрыл ее над головой. Дождь усилился, превратился в настоящий ливень, и газета размокла.

— Подождите, — воскликнул Скотт и убежал с зонтом, оставив меня под дождем.

Я юркнула под зонт к Лоретте и Морли, и мы смотрели, как Скотт отдает мальчику свой зонт и протягивает ему несколько купюр из своего кошелька. Затем Скотт забрал у него всю стопку промокших газет.

— Вот так, ты славно потрудился сегодня, а теперь иди домой, — велел он.

Не знаю, понимал ли мальчик по-английски, но он точно понял, что свободен, и скрылся в парижской ночи.

Когда Скотт снова направился к нам, Морли спросил:

— Он сделал это ради мальчика или ради нас?

— Милый, что ты такое говоришь! — пожурила Лоретта.

Морли посмотрел на меня.

— Хотела бы я знать, — вздохнула я.

Несколько часов спустя меня разбудил какой-то грохот. Я подпрыгнула в темноте. В ушах гудело.

— Дерьмо, — пробормотал Скотт откуда-то из гостиной.

Потом из коридора послышался голос Скотти:

— Мама?

Затем раздался звук открывающейся двери Дельпланг, и вновь раздался грохот.

Я поспешила в коридор, нашарила выключатель. Все залило светом. Справа от меня у двери Скотти стояла Дельпланг. Я кивнула ей и двинулась налево, в сторону Скотта, который споткнулся о столик и рухнул на восточный ковер. Рядом с ним лежали осколки керамической лампы.

— Ты цел? Вставай.

Он застонал и приподнял голову, потом снова уткнулся лбом в ковер.

— Я здел ламу, — пробормотал он. — Проклятая лама.

— Какая лама?

— О… лампа.

— Да, над ней точно висит какое-то проклятье. А теперь поднимайся.

— Эрнест. — Он перекатился на бок и моргнул, когда в глаза ему ударил свет. Прищурившись, посмотрел на меня. — О… Я дома?

— Одному Богу известно, как ты добрался, но да, ты дома. И нужно лечь в постель, пока тебя в таком виде не увидела дочь.

— ‘ткуда тут лама? — с сожалением вопросил он.

— Неважно. Вставай.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем ему удалось подняться сперва на колени, а затем и на ноги. Едва приняв вертикальное положение, Скотт качнулся в сторону, потом в другую, и его колени начали подкашиваться. Я едва успела поймать его.

— Господи Иисусе, Скотт, сколько же ты выпил?

— Отсколько! — Он широко раскинул руки и вместе со мной повалился на стену.

Я снова заставила его выпрямиться, стиснув зубы от усилий.

— Когда ты только научишься?

— Он скзал ‘се хршо.

— Что?

Скотт внимательно всмотрелся в мое лицо и ничего не ответил.

Я помогла ему дойти до спальни, мысленно пообещав Дельпланг прибавку, если она сумеет придумать убедительную историю, которая объяснит Скотти всю эту суматоху.

Снова лежа в кровати, я не могла заснуть. Скотт еще никогда не напивался до такого состояния, и я боялась, что он отравится. Мы все слышали истории о бродягах, которых находили мертвыми в канавах — бедолаги в буквальном смысле допивались до смерти. Такое произошло и с одним молодым парнем, художником из Уэльса. Он пытался перепить француза в два раза крупнее него. Я слишком легко могла представить подобное соревнование между Скоттом и Хемингуэем.

Скотт, растянувшись на животе, то храпел, то затихал, снова храпел, затихал, бормотал что-то, храпел, бормотал, храпел. Через какое-то время мое беспокойство сменилось раздражением, и наконец я пихнула его.

— Давай переворачивайся.

— Ммммм, — застонал он, вытягивая руку над головой. — Хватит, детка, я не могу… — В его голосе недовольство мешалось с наслаждением. — Так хорошо, но так нельзя, — пробормотал он. Затем засмеялся своим низким, гортанным смехом, снова застонал, уже потише, — и наступила тишина, нарушаемая только глубоким дыханием.

Мое сердце бешено стучало. Сомнений не оставалось: где бы сейчас ни разворачивался его сон, дело касалось секса. Я ждала, пока он скажет еще что-нибудь. Ждала. Ждала. Потом устала ждать, и мои мысли начали путаться, как бывает во мраке ночи, когда ты еще не до конца погрузился в сон.

И когда я начала соскальзывать в очередной сон, где умела летать, Скотт с тихим стоном зашевелился, разбудив меня.

— Ну же, Эрн, нет… — и сладко вздохнул.

Сонливость как рукой сняло. Я лежала с широко раскрытыми глазами и колотящимся сердцем. Эрн?

Вначале произошло это. А спустя несколько вечеров кое-что еще.

Поужинав в баре «Прюнье», Скотт и Хемингуэй отправились в «Американский клуб», где Хемингуэю предстоял поединок с Морли. Они дали Скотту секундомер и велели следить за раундами: по три минуты на раунд с минутными перерывами на отдых. Борцы разделись, натянули перчатки, залезли на ринг и взялись за дело. Первый раунд был скорее разминкой без явного преимущества, и Скотт объявил конец ровно через три минуты.

Одна минута отдыха.

Раунд второй: теперь Хемингуэй пошел в наступление более яростно, чем в прошлые поединки, как Морли потом рассказывал Лоретте. Он гадал, не в присутствии ли Скотта дело.

Морли в прошлом всерьез занимался боксом. Хемингуэй же был гордым и талантливым самоучкой. Он бил сильно, но часто промахивался. Морли блокировал удары и бил в ответ, уклонялся и заходил с новой стороны, а Хемингуэй сплевывал и сквернословил. Бой все продолжался, а потом Морли замахнулся и от души приложил Хемингуэя. Один быстрый, резкий удар по голове, и Хем рухнул.

— О Боже! — воскликнул Скотт, посмотрев на секундомер. — Я прозевал конец раунда минуту назад!

— Если ты хотел посмотреть, как из меня выбьют дерьмо, Скотт, так бы и сказал. Но не нужно брехать про ошибку, — зло отозвался Хемингуэй и, с трудом поднявшись, в гневе удалился в душевую.

— Морли говорит, это было похоже на ссору двух влюбленных, — призналась мне Лоретта.

В квартире было пусто, что случалось нечасто, и я собиралась сполна воспользоваться одиночеством. Шесть дней ждала этого шанса — возможности вскрыть замок на личном сундуке Скотта и проверить, не лежат ли внутри доказательства правоты Боба Макалмона.

Вооружившись двумя шпильками и наставлениями брата двадцатилетней давности, я принялась работать над крошечным стальным замком. Снаружи слышались клаксоны такси и крики уличных торговцев, ветер менял направление, трепал длинные тюлевые занавески, заставляя их танцевать призрачный танец, а я все сидела, сгорбившись, твердо вознамерившись докопаться до истины. Внезапно замок со щелчком открылся, и я опрокинулась назад.

Собравшись с силами, открыла крышку, и поначалу мой взгляд упал на обычные вещи, которые я и ожидала увидеть, учитывая, что Скотт пользовался этим сундуком уже много лет: стопки дневников, картонные коробки, папки, блокноты. Здесь была и фуражка, которую ему так и не довелось поносить, и памятные альбомы с фотографиями и вырезками, которые он начал еще мальчишкой.

Самый свежий дневник лежал на самом верху. На внутренней стороне обложки Скотт написал: «Ф. Скотт Фицджеральд, 14 ноября 1928». В ноябре мы были в Эллерсли. Я перелистнула страницу и начала просматривать записи в поисках имени Хемингуэя.

Здесь было много размышлений Скотта о его текущих работах, а также напоминания («Предложить Джону попробовать журнал «Скрибнерс» и «Гарольд: 400 долларов, но нужно настаивать») и заметки («Грипп две недели»). Ничего глубокого, и никаких упоминаний о его дружке, кроме «Самоубийство отца Э. 100 долларов», «Перечитываю «В наше время», «50 долларов Э., проиграл сделку Танни». Было еще несколько заметок о том, что он одалживал «Э.» денег. Еще больше заметок было о деньгах, которые Скотт просил Макса или Гарольда перевести на тот или иной счет. Я просто моргнула и не стала заниматься подсчетами.

У стенки сундука обнаружилась стопка писем от Хемингуэя. Здесь-то я и найду доказательства. Я села на ковер, прислонившись спиной к кровати, и погрузилась в чтение. Письма, а их были десятки, начинались еще с июля 1925-го, когда Хемингуэй был в Памплоне. То, что Скотт их сохранил, неудивительно. В сундуке были и папки с письмами от меня, все письма, которые он получал от родителей и сестры, переписка с Максом, Гарольдом, с мальчиками из Принстона и практически с каждым англоговорящим писателем на планете. Меня удивило только, что Хемингуэй писал так часто.

В самом первом письме он говорил:

Готов спорить, для тебя рай — это нескончаемая коктейльная вечеринка в обществе самых влиятельных членов самых влиятельных семей. Компания отборных преданных богачей. Адом для тебя был бы занюханный бар, где закончилась выпивка и неверным мужьям приходится ждать своего напитка целую вечность.

Для меня же в раю будет коррида и мой собственный ручей, кишащий форелью. Поблизости расположатся два домика — один для моей семьи и любящей жены, второй — полный прекрасных женщин, которые будут удовлетворять мои потребности. А все бесполезные литературные журналы я буду печатать на мягкой бумаге и отправлять прямиком в туалет.

Большинство писем были похожи на это. Непринужденные, остроумные и на удивление личные. Это и правда были письма от хорошего друга. Только совсем недавние казались более жесткими, критичными, угрюмыми. Самыми подозрительными я сочла прозвища, которые в определенном свете могли показаться слишком уж дружественными. Но это явно были шутки, как и подписи вроде «твоя честная и сладострастная Эрнестина». Несколько раз Хемингуэй писал что-нибудь вроде «чертовски хотел бы увидеть тебя», но я писала подобные слова подругам, и это не делало меня лесбиянкой. С другой стороны, пассажи вроде «Конечно, я по тебе скучаю. Без конца пытался приехать повидаться с тобой» вызывали беспокойство. Разве мужчины нормальной сексуальной ориентации могли писать друг другу такое?

Я так увлеклась расследованием, что не заметила, как солнце перемещается по небу, не услышала, как открылась и закрылась дверь в квартиру. Только когда мое внимание привлек звук шагов уже в комнате, я оторвалась от писем, разложенных передо мной на полу.

— Нашла что искала? — поинтересовался Скотт.

Наверное, я слишком пропиталась словами Хемингуэя, потому что вместо того, чтобы вздрогнуть, просто посмотрела на Скотта.

— Вы влюблены?

Он наклонился, поднял письма и убрал их обратно в папку. Его руки тряслись, дыхание пахло вином.

— Он мой хороший друг, Зельда. Теперь и ты на нас нападаешь?

— Несколько ночей назад…

— Что случилось?

Я по тону могла определить, что он уходит в оборону.

— Ты говорил во сне. О нем. И это звучало… амурно.

— Это безумие.

Он закрыл и запер сундук, а потом развернулся и вышел в коридор. Я последовала за ним.

— Ты был пьян. Ты хоть помнишь, как вернулся и разбил лампу? Ты был пьян и неаккуратен. — Горло сдавило, я чувствовала, что на глаза изнутри давят слезы. — Может, даже настолько пьян, что не мог врать.

— Что ты сказала? — Скотт обернулся.

Теперь я уже плакала, не в силах сдержаться.

— Я говорю, может, Макалмон вовсе не такой «проклятый лжец», как вы двое утверждаете.

Глаза Скотта потрясенно распахнулись.

— Может быть, вы оба… педерасты, и, и… — я глубоко вдохнула, а его глаза расширились еще сильнее, — и, возможно, вы просто прячете все на самом видном месте, как многие другие гомики!

Скотт потряс головой, будто пытаясь поставить мысли на свои места.

— Да ты и впрямь спятила. У тебя нет даже намека на доказательства…

— Ты пару раз произнес его имя, и ты сказал «Хватит, детка», и ты стонал, и все последнее время ты просто. Господи, поглощен им и его карьерой…

— Прекрати! — Он схватил меня за предплечье. — Ты меня слышишь? Я не «голубой». И Эрнест не «голубой». Если я когда-нибудь… — Он сглотнул. — Если ты еще раз хотя бы в мыслях обвинишь нас в подобном, не говоря уж о том, чтобы поделиться с кем-нибудь таким предположением, клянусь, я заберу дочь и ты больше никогда ее не увидишь.

— Прости! — прорычала я. — Мне просто казалось… То есть меня-то ты больше не хочешь.

Он отпустил мою руку.

— Какой мужчина будет желать женщину, считающую его тайным гомосексуалистом? Не говоря уже о том, что ты только и твердишь о балете и художниках, и… Господи, Зельда…

— Что?

— Ничего, — с отвращением пробормотал он. — Я пойду.

Я осталась в коридоре, раз за разом прокручивая в голове разговор. Еле дошла до дивана — пришлось опираться на стены.

Когда мои чувства наконец успокоились, я, кажется, поняла одну истину: в том, что касалось симпатий Скотта, я ушла с первого плана, если и не исчезла вовсе, а эта открытая конфронтация только усугубила ситуацию. Вероятно, он любил Хемингуэя искренне, но платонически. Вероятно, он не мог разглядеть, что чувства Хемингуэя к нему не были так чисты. Таков уж Скотт: если он действительно любил, то не мог разглядеть недостатки.

«Какой дар, — подумала я. — И какое проклятье».

Похоже, я получила ответы на все вопросы. Но счастливей они меня не сделали.

Глава 45

Как-то в субботу в начале июля я сидела с тремя однокашницами-балеринами в кафе, когда к нашему столику подошла Полин с коляской и поставила ее под увитую плющом перголу. Даже в костюме от Пату Полин выглядела изнуренной. Больше ни в чем материнство на ней не сказалось — по крайней мере, внешне. Возможно, она проследила связь между Хэдли, материнством и вечно блуждающим взглядом Хемингуэя. Хотя сейчас это кажется предсказуемым, тогда она не понимала главного — да и никто не понимал: что бы она ни делала или ни пыталась делать, чтобы приковать этот взгляд к себе, это бесполезно. Она старалась быть ему самой лучшей женой — стремление, которое воспитано во всех нас, представительницах слабого пола.

На меня все ее усилия впечатления не производили, она не начинала мне больше нравиться.

— Привет, — произнесла Полин. — Я увидела, что ты здесь, и решила подойти спросить, будете ли вы на последнем «Цветочном рауте». Сара устраивает его на следующей неделе, пока все не разбежались на лето.

— Планируем.

— А что ты наденешь? Я только что купила очаровательную рубашечку. Драм говорит, на мне смотрится прелестно, но я не знаю — она из розового льна и с милой контрастной…

— Звучит превосходно. Я еще не решила, что надену. Наверное, это случится день в день.

— Да, конечно. Я знаю, ты страшно занята уроками танцев. Выглядишь потрясающе! Уверена, ты в любом наряде будешь восхитительна. Сара, конечно, удивит нас чем-нибудь tres elegant, а квартира будет утопать в цветах, и наймут отличный оркестр — ну, ты же знаешь Сару, она не признает полумер.

— Ага. — Я кивнула.

Малыш заворочался, и Полин встала.

— Он совсем как отец. Ни минутки не может посидеть спокойно. Ну, я пойду на рынок…

Я пропустила мимо ушей приглашение, которое слышалось в ее голосе, мольбу, чтобы я — или кто-то еще, хоть кто-нибудь, — составил ей компанию. Если ей одиноко — что ж, она сама вырыла себе эту яму, когда отказалась от жизни девушки-одиночки в стиле «Вог» и увела чужого мужа.

* * *

Тем вечером я пришла в салон Натали с Томом Элиотом и Жаном Кокто и еще несколькими людьми, в том числе двумя журналистками. Они обе были помолвлены и собирались не бросать работу после замужества.

— Это можно устроить, — говорила одна из них, высокая и статная, чьи карие глаза бросали вызов, предлагая каждому поспорить с ней — подозреваю, о чем угодно. — Просто нужно с самого начала обсудить основополагающие правила.

— Женские пары поступают именно так, — добавила другая, миниатюрная, худая и бледная, как Сара Хаардт. — Они не ограничивают друг друга в работе.

— И многие замужние женщины трудятся на фабриках или прислуживают в богатых домах, — продолжала первая. Конечно, это потому, что их семьям нужны деньги, но что с того? Их мужья это принимают. Мой тоже примет.

— Я так вам завидую, — вздохнула я, — вы выходите замуж в наше время. Десять лет назад, когда я была помолвлена — хотя, конечно, дело осложняется тем, что это происходило на американском Юге, — мы только еще подступали к таким возвышенным идеалам.

Покинув их, я отправилась на поиски Натали, размышляя: «Женские пары. Кажется, у них есть ответы на все вопросы. Забавно. Натали лесбиянка, Романи тоже, и Джуна Барнс, и Сильвия Бич, а меня это совсем не беспокоит. И в то же время я места себе не нахожу, размышляя о Скотте и Хемингуэе. При мысли о том, что они могут быть любовниками, меня скручивает от отвращения».

Как я могла иметь одни стандарты для женщин и совершенно другие для мужчин? Или это не для всех мужчин? Боб Макалмон мне вполне симпатичен, а Коула я просто обожаю, хотя и была потрясена, когда Сара неохотно подтвердила, что слухи не врут и в постели Коул действительно предпочитает мужчин. В то время он очень неумело скрывал новый роман с каким-то юнцом — казалось, ему почти наплевать, если правда выйдет на свет.

Гомосексуализм казался чем-то противоестественным и непонятным, но каждому свое — так я это видела. Возможно, отдельные стандарты у меня были только для своего мужчины.

Оставив непростые мысли, я направилась к Натали, которая как раз уходила в кухню, и рассказала о встрече с Полин.

— Если хочешь знать мое мнение, она совсем увязла, — сообщила я. — И сейчас на грани отчаяния.

Натали снова наполнила свой бокал.

— Так происходит, когда не можешь всецело отдаться собственной жизни. И если позволишь сделать честное наблюдение и не возненавидишь меня за это, то я хотела бы заметить, что и ты, моя дорогая, похоже, увязла.

— Я?

— Ты танцовщица? Писательница? Художница, мать, жена?

— Да!

Она улыбнулась.

— Вот и Полин сейчас взяла на себя несколько ролей одновременно. Но оглянись: когда ты смотришь на любого из этих людей, ты даешь им какое-то одно определение — то, которое они сами выбрали. Я поэтесса, Джуна — журналист, а Сильвия — торговец книгами. Наша личность этим не ограничивается, но у каждой есть какое-то выдающееся качество.

— Пожалуй, я понимаю, о чем ты. Но никому из вас не нужно беспокоиться из-за мужа.

— Может, и тебе надо прекратить беспокоиться о твоем? Что ты делаешь, чтобы найти себя?

— Ну, на прошлой неделе у нашей труппы состоялся небольшой показ, и мадам дала мне одну из главных ролей. Там были представители всех лучших балетных ансамблей Европы.

— Значит, ты надеешься профессионально заниматься танцами, несмотря на брак, да? Это хорошо. Ты станешь образцом для других жен. Поведешь их вперед.

— Тебе не кажется, что я слишком эгоистична, чтобы вести за собой еще кого-то? Да и Скотт все равно не согласится, а я не могу позволить себе уйти от него. Не хочу, чтобы мне пришлось от него уходить. Я желаю только, чтобы он перестал быть таким упрямцем.

Натали подмигнула:

— С тем же успехом можешь попросить его перестать быть мужчиной.

Той ночью я ворочалась в постели и никак не могла уснуть. Скотт был неизвестно где, занимался неизвестно чем неизвестно с кем. Я затолкала эту мысль в самый дальний угол сознания, и на ее место стали приходить отрывки из сегодняшних разговоров.

«Ты же знаешь, Сара не признает полумер…» А моя жизнь только из них и состояла.

«Ты, моя дорогая, тоже увязла». Так и есть. Чему я отдавалась всецело? В душе я полностью была предана Скотти, но в повседневной жизни уделяла ей не больше десятой доли своего дня. Все остальное — Скотт, рисование, писательское ремесло, танцы, друзья, семья — занимало в моем сердце куда меньше места, даже если я уделяла им больше времени. Как Саре удавалось обходиться без полумер? Это черта характера или что-то, к чему она стремилась с самой юности? Что-то, над чем она работала и чего смогла добиться? Какие у меня шансы? Сара наверняка родилась уже совершенством.

В последующие дни, просыпаясь утром, занимаясь танцами, обедая, принимая ванну, безуспешно пытаясь заснуть, я размышляла, как стать похожей на одну из женщин, которых я уважала и которыми восхищалась. В окружении таких амбициозных дам, достигнувших таких вершин, я не могла заглушить тихий голос в голове, который призывал меня отринуть полумеры и сделать что-то значительное. Оставить свой след. Что-то совершить. Сделать выбор. Существовать.

В конце концов, я из рода Сейров. Да, я женщина, но все равно Сейр, моя жизнь не должна сводиться к ролям дочери, жены и матери. Или нет?

«Ох, да брось ты, — шептал мне другой голос. Что могут изменить твои жалкие усилия?»

«Все», — отвечал первый.

Какая из множества возможных ролей могла бы действительно стать для меня определяющей? Какую жизнь мне предстояло выбрать?

И вопрос, который волновал меня сильнее всего: а в моих ли руках был этот выбор?

Глава 46

В сентябре мы жили в Каннах, где Скотт мог изучить место действия своего романа и снова попытаться дописать его. Он поддерживал свою тающую уверенность в себе с помощью рассказов, которые теперь продавал по ошеломительной цене четыре тысячи долларов за штуку, но всегда оставался роман, роман, роман, который нужно было дописать.

— Он должен получиться феноменальным, — говорил Скотт.

Критики будут ожидать настоящего шедевра, ведь с выхода «Гэтсби» прошло больше четырех лет.

Мы приехали в Канны в июле. Чтобы не забрасывать свое увлечение, я занималась с балетмейстером Андре Невальской, которая работала в оперном театре Ниццы. Я дала три концерта в Каннах и Ницце, которые принесли не деньги, но похвалы и восхищение. В конце каждого выступления я стояла перед хлопающей публикой и думала: «Я танцовщица».

Однажды, когда после занятий я вернулась на нашу чудесную виллу «Флер-де-Буа», там ждал меня интригующий конверт. Как и другие виллы, которые мы раньше снимали на Ривьере, «Флер-де-Буа» привлекала множеством комнат с мраморными полами, изящной отделкой, витыми решетками и широкими двустворчатыми дверями. Комнат было вдвое больше, чем могло нам понадобиться, и большинство из них пустовало. Мы никогда не экономили, само это слово претило природе Скотта.

Однажды он сказал Джеральду:

— Великие люди легко тратят по-крупному. Ненавижу алчность, но еще больше ненавижу осторожность.

Марка на письме была неапольской, но внимание мое в первую очередь привлекло имя отправителя — Жюли Седова.

23 сентября 1929

Миссис Фицджеральд!

Увидев Ваши выступления в июле в Париже и в прошлом месяце в Ницце, я с особым удовольствием пишу Вам этим утром, чтобы пригласить Вас в балетную труппу оперы Сан-Карло в качестве нашей примы и солистки. В первую очередь мы хотим предложить Вам очень достойное соло в «Аиде» и считаем, что наш театр станет великолепной площадкой для Ваших регулярных выступлений.

Если Вы примете решение присоединиться к нам на грядущий сезон, мы сможем обеспечить Вам ежемесячное жалованье, размер которого обсудим позднее. К сожалению, у нас нет возможности предложить по-настоящему ошеломительную сумму, поскольку наш бюджет скромнее, чем у «Русских балетов», но сам по себе этот опыт будет иметь огромную ценность, а жизнь в Неаполе не требует больших затрат. Здесь можно найти хорошее жилье с пансионом всего за 35 лир в день.

Пожалуйста, сообщите нам как можно скорее о своем решении. Мы будем счастливы видеть Вас в наших рядах. Искренне Ваша,

Жюли Седова

Директор балетной труппы оперы Сан-Карло.

У меня подкосились ноги, и я опустилась в ближайшее кресло, снова пробегая глазами по строкам.

Вот он, мой шанс стать профессиональной танцовщицей, прямо у меня в руках. Несомненно, это судьба.

Но как сообщить об этом Скотту?

Его давно установившийся распорядок дня не сильно изменился с тех пор, как мы прибыли в Канны, только теперь он пил водку до, во время и после того, как запирался в одной из крошечных комнатушек для прислуги и писал часов до одиннадцати вечера. Потом уходил из дома и порой не возвращался до следующего дня или пропадал на целых два. Мы почти не видели друг друга, даже если находились в одной комнате.

Когда пришли Скотти с гувернанткой, я все еще сидела в холле.

— Мама! — воскликнула моя девочка, обнимая меня. Он сморщила носик и потерлась им об мой нос. — От тебя пахнет солью и яблоками.

— Теперь я из-за тебя проголодалась.

Она уселась мне на колени.

— Я сказала мамзель, что хочу заниматься парусным спортом, а она говорит, надо спросить папу. Он дома?

— Не знаю, я только вошла. Занятия по парусному спорту?

— И свою собственную petit bateau[8].

— Mats oui[9].

— Ты его попросишь?

— У тебя будет больше шансов, если попросишь его сама.

Я подождала, пока дочка нашла Скотта, растопила его сердце своими чарами и очаровательной просьбой, прежде чем самой отправиться поговорить с мужем. Дело не только в том, что после разговора со Скотти он неизбежно будет в приподнятом настроении, — мне нужно было время, чтобы сформулировать свою собственную, более необычную просьбу, попробовать представить все в таком свете, будто мое присоединение к труппе пойдет ему только на пользу, принесет блага, о которых он и не догадывался.

Скажу ему, что смогу быть и женой, и танцовщицей одновременно. Мы будем лидерами, Део, мы будем современными, мы будем задавать направления и изменим мир.

Скотт сидел на диване в маленьком зимнем саду, устроив ноги на подушке и сложив на бедрах стопку рукописных страниц. Через распахнутые двери виднелся мощенный булыжником дворик, где алые бугенвиллеи, белая жимолость и багровый клематис боролись за славу и место под солнцем.

В руке у него был стакан с прозрачной жидкостью, на губах играла нежная улыбка.

— Я разрешил ей заниматься, — сообщил Скотт, увидев меня, — но с корабликом подождем, пока она не докажет свое рвение.

— Щедрое и справедливое решение. — Я приподняла его ноги и села, устроив их себе на колени. Уже много месяцев между нами не было такой близости. — Теперь мне нужно кое о чем тебя спросить. Помнишь, как ты говорил, что я всегда поверхностно отношусь к своим интересам? Теперь это не так. Мне предложили танцевать в неапольской труппе, и я хочу принять предложение.

Я протянула Скотту письмо. Он принялся читать, все плотнее сжимая губы, потом вздохнул и вернул мне письмо.

— Не сомневаюсь, тебе это льстит, но ты не можешь просто так сбежать в Италию и стать танцовщицей.

— Я думала, мы поедем вместе. Смотри, она пишет, что там дешево жить. Это всего год. Даже не целый год, а восемь месяцев — столько, кажется, длится сезон.

Он покачал головой:

— Наша жизнь здесь, во Франции. И я ненавижу итальяшек. Помнишь, когда мы первый раз были в Риме, они попытались арестовать меня за то, что я украл велосипед?

— Но ты действительно взял его без разрешения. Да и кого это волнует? Дело было восемь лет назад, в Риме, а сейчас речь о Неаполе.

— Мне нужно закончить книгу. У меня нет времени искать новую квартиру, новую прислугу, новую гувернантку, если Дельпланг откажется ехать с нами, пока ты играешься в балерину и получаешь за это не больше пары тысяч лир в месяц.

— Играюсь в балерину? Это профессиональная должность — мне предлагают соло. У меня получается, Скотт, и я хочу добиться чего-то в жизни, пока у меня еще есть это, — я жестом показала на свое тело, — и я могу с ним работать. Кроме того, если мы поступим так, снова будем задавать тенденции. Мы будем…

Скотт поднялся.

— О, так ты хочешь «чего-то добиться в жизни»? Мы со Скотти, семья Фицджеральдов, для тебя ничего не значим? Понятно. Просто еще один поверхностный интерес на пути к твоей серьезной, профессиональной карьере балерины.

— Да что с тобой не так? — воскликнула я, теряя терпение. — Я следовала за тобой по всему континенту, летала туда-сюда через океан, пересекла еще один континент — и все для того, чтобы ты мог якшаться с кинозвездами и собутыльниками, топить горести в вине и вздыхать над суровыми обстоятельствами, притворяясь все это время, будто пишешь новую книгу. А теперь, когда я прошу только об одном, что действительно важно для меня, что удовлетворит мои амбиции, а тебе поможет снова выйти на первый план, — таков твой ответ? Тебя просто бесит, что я могу добиться успеха, пока ты… пока ты гниешь изнутри!

Скотт ткнул себя пальцем в грудь.

— Я отвечаю за семью, Зельда. Если бы я не трудился в поте лица, если бы не мое… мое упорство, ты была бы никем, просто очередной стареющей дебютанткой, которая прозябает где-то в Алабаме и жиреет от печенья и консервов. Это моя жизнь наполнила смыслом твою! А в ответ я получаю эгоистичную неблагодарность!

Мы пытались прожечь друг друга взглядами, кипя от ненависти, которую можно испытывать, только когда человек, которого ты страстно любишь, намеренно ранит тебя в самое уязвимое место.

— Значит, такова твоя позиция.

Он кивнул.

— Хорошо. Оставайся, но я поеду в Неаполь. Уверена, мне удастся найти место, где мы сможем разместиться со Скотти и Дель…

— Скотти никуда не поедет. Ты не можешь бросить меня и забрать с собой мою дочь.

— Бросить тебя? Мы будем порознь всего несколько месяцев, чтобы я смогла стать личностью, которую любая мыслящая женщина ожидает увидеть на месте «Первой феминистки» Ф. Скотта Фицджеральда.

— Тогда они заблуждаются так же, как и ты. Все эти рассказы про феминисток нужны были только для того, чтобы обеспечить продажи. Когда ты уже поймешь: я хочу, чтобы ты нормально расставляла приоритеты!

Что означало: ты должна желать только одного — боготворить меня.

— Когда ты станешь человеком, который заслуживает того, чтобы быть моим приоритетом?

Я тихо навела справки и выяснила, что закон, который отстал от времени даже сильнее Скотта, отдаст ему предпочтение во всех спорных ситуациях, касающихся опеки над Скотти. Если женщина уходила из семьи, дети оставались у отца — если только он сам не желал иного, чего со Скоттом никогда бы не случилось.

Я ответила Жюли Седовой, что с сожалением вынуждена отказаться.

Глава 47

Мой рассказ «Одаренная» был закончен в октябре, как раз перед нашим отъездом из Канн и перед тем, как, вернувшись домой, мы узнали, что фондовый рынок рухнул. Более того, Банни попал в лечебницу «Клифтон Спрингс» с нервным срывом. Скотт, без кровинки в лице, отложил письмо Банни.

— «Алкоголь, приступы паники и полная неспособность работать» — вот что он пишет. Господи.

— Банни, серьезно? — удивилась я.

Это было так не в его духе! И прошлой зимой, когда мы встретились с ним, он был таким… он был самим собой. Но что мы на самом деле знали о нем и его жизни? Мы и свою-то едва понимали.

Что касается рынков… Если тебе никогда не удавалось вложиться в будущее, то и терять нечего.

Я получила от Гарольда восемьсот долларов за мой рассказ и потратила их по возвращении в Париж на зимний курс занятий с моей любимой мадам Егоровой. Я стала одержима танцами, я видела в них путь на волю. Моя надежда стать профессиональной танцовщицей никуда не делась — я еще могла найти труппу здесь, в Париже, где у Скотта будет меньше поля для возражений.

Кроме того, мне просто не сиделось на месте.

Утро у меня начиналось с одного яйца-пашот и маленькой чашки кофе. Я надевала колготки и трико, леггинсы, свитер, юбку, обувь. Убирала волосы в пучок, облачалась в пальто и наматывала шарф. Вместо того чтобы взять такси, я шла пешком по зимнему Парижу, иногда останавливалась, чтобы купить шарф или книгу в подарок мадам, которая становилась единственным светом, озаряющим весь мой мир. Мадам понимала, вдохновляла, заставляла поверить, что у меня есть все основания стремиться к совершенству.

Каждый день я по восемь-девять часов тренировалась с другими девушками, заставляя свое тело противостоять времени, земному притяжению и потребности в питании. Я разрывала мышцы и прилаживала их на место, снова и снова пролетая над вытертым временем дощатым полом. Я смотрела на свое отражение в зеркалах на стене с восхищением и презрением.

Я должна прыгать выше. Я должна стать стройнее.

Моя фигура все еще не дотягивала до желаемого. Файи, кабриоль, кабриоль, файи… тридцать раз. Пятьдесят. Потом я возвращалась домой, съедала бриошь, принимала ванну и ложилась в постель. Мой сон был глубоким, темным, бездонным, пустым, холодным.

На следующий день я просыпалась, и все начиналось по новой.

По выходным я тренировалась в студии в одиночестве, а после обеда уходила домой рисовать и писать.

Девушка миллионера.

В послевоенных сумерках было что-то чудесное. Они разливались над Нью-Йорком акварелью цвета индиго, поднимались пылью с асфальта и сажей из-под карнизов…

Скотт тоже писал, утверждая, что его новый роман вовсю продвигается. Жизнь стала пусть не счастливой, но спокойной. Она словно застряла — так и я чувствовала себя, например, когда вместе со Скоттом отправилась на «важное собрание» у Гертруды Стайн однажды декабрьским субботним днем. Я сидела за чайным столиком с Элис и Полин, в то время как по-настоящему важные люди — Скотт, Хемингуэй и Форд Мэдокс Форд — говорили с мисс Стайн об Искусстве. Женщина, которой я была в свои двадцать, попыталась бы внести какое-то оживление. Женщина, которой я стала теперь, в двадцать девять, была, напротив, совершенно инертна.

— Ты выглядишь кошмарно изнуренной, — сказала мне Полин. — Ты согласна, Элис? Драм говорит, ты проводишь все время за занятиями и Скотт страшно недоволен. Тебе надо больше бывать дома, если не хочешь потерять мужа. — Она склонилась поближе. — Зельда, я говорю тебе это как друг: нужно немного пополнеть. На тебе болтается вся одежда. Это не красит.

— Да что ты можешь знать о Скотте, обо мне, о целях и амбициях? — парировала я. — Ты отказалась от своей жизни, чтобы стать шлюхой Хемингуэя.

Полин отшатнулась, будто я дала ей пощечину.

— Поступай как знаешь.

В феврале легкий кашель, на который я пыталась не обращать внимания, усилился, к нему добавилась температура. Кашляя, я делала свои утренние дела, занималась, проживала вечер и ложилась спать. Все вокруг говорили, что нужно обратиться к врачу, лечь, сделать хоть что-то… Какая-то часть меня понимала, что да, нужно, но все же я ничего не предпринимала две недели, живя как в тумане, боясь, что если остановлюсь, то просто исчезну.

Как-то утром Скотт остановил меня в дверях:

— Мы едем в Африку. Только мы вдвоем. Тебе нужно отдохнуть и сменить климат, пока Егорова не позвонила мне с известием о твоей смерти.

— Африка?

— Новые земли. Нам это пойдет на пользу, не думаешь?

Я только моргнула. Нет, я так вовсе не думала. У меня вообще не осталось мыслей — по крайней мере, ясных.

Алжир, Бискра, верблюды, бродяги, замотанные в белые простыни, черные муравьи, арабы, пустыня, странные крики в ночи… Все это я воспринимала словно через черную пелену. Никаких разговоров. Никакой любви. Даже никакого секса. Зачем мы поехали? Я не знала.

После Африки я снова танцую, мало ем, иногда пью водку, чтобы закончить «Девушку миллионера». Пьянство в качестве писательской техники я заимствовала у Скотта.

Гарольд что-то путает и высылает рассказ в «Пост», указав Скотта в качестве автора. Они в восторге! Телеграфирует, что «Пост» готова заплатить обычные четыре тысячи.

— Но только если опубликуют его под именем Скотта, — предупредил Гарольд, когда я заставила Скотта позвонить ему и объяснить, что произошла ошибка.

— Нам нужны эти деньги, Зельда, — добавил Скотт. Какая разница? Ты знаешь, что рассказ отличный, иначе они не взяли бы его. Вот что важно.

— Разве это важно? — спросила я у Джеральда, который сидел рядом со мной в кино. По другую сторону от меня — Сара.

Дело происходило в апреле, днем. В этот день, в эту неделю, в этот месяц мне всегда неспокойно, и я никак не могу попасть в ритм окружающего мира. Чувствую себя растерянной, напуганной, неприкаянной.

Я не обращала внимания на это состояние, искала оправданий, списывала его на нехватку сна, на раздражение из-за Скотта, на давление новых репетиций, которые рано или поздно могут принести мне новое предложение, еще один шанс получить желаемое.

— Я так красиво танцевала вчера вечером, — призналась я Джеральду. — Я могла бы обеспечивать себя.

— Прости, что? — прошептал Джеральд, который пытался следить за событиями, разворачивающимися в фильме.

— Деньги. Я могла бы сама их зарабатывать.

— О чем ты говоришь? — Он нахмурился: странная, долгая, раздраженная гримаса.

— Прости. Просто размышляю.

— Ты не могла бы размышлять про себя? — дружелюбно просит он.

Я думаю, что люблю Джеральда. Наблюдая за ним, понимаю: происходит странное. Его рот какой-то неправильной формы. Его лицо как-то меняется — или виной всему темнота зала и отблески экрана?

Когда я снова повернулась к экрану, мне стало трудно сосредоточиться. Я моргала, но фигуры на экране продолжали сливаться во что-то огромное, плотное, с длинными ногами… Или это щупальца? Осьминог! Это осьминог, и он вылетает с экрана! Я нырнула на пол, не сомневаясь, что чудовище хочет схватить меня и унести.

— Помогите, — заскулила я.

Откуда-то издалека доносился голос Сары:

— Зельда, дорогая, Зельда, все хорошо. Она принимает лекарства?

— Откуда я знаю?

Еще голоса:

— Что происходит?

— Вызвать врача?

— Эта женщина пьяна?

— Нужно отвезти ее домой.

Ледяной пол холодил локти и колени. Меня трясло. Я позволила Джеральду поднять меня на ноги и отчаянно искала глазами признаки того, что я в безопасности.

— Осьминог…

— Какой осьминог? — спрашивает он.

Я решилась взглянуть на экран. Там разговаривали мужчина и женщина. Я узнала их — видела на афише фильма «Все отменяется».

— Все отменяется, — забормотала я все еще сквозь туман.

Сара взяла меня за руку.

— Да, именно так. Но мы вернемся и досмотрим, например, завтра. Ты вся взмокла, дорогая. Мы отвезем тебя домой и убедимся, что ты не заболела.

— Да, хорошо, спасибо.

Снаружи, в вечерней городской суете, дурман немного рассеялся, и к тому времени, когда мы доехали до квартиры, я чувствовала себя не столько напуганной, сколько смертельно уставшей. Но ужас впитался в мою кожу, и тело гудело от осознания, что я больше не управляю тем, что происходит у меня в голове.

— Я в порядке, правда, — убеждала я Мерфи. — Устала, но и только. Наверное, просто задремала.

— Дурной сон, — кивнула Сара. — Отдохни.

Но я действительно заболеваю. Заболеваю чем-то, о чем боюсь заговорить, чем-то, что наверняка уйдет, если я стану работать упорней, поднимать бедра выше, вращаться стремительней, двигаться четче.

Я танцую по утрам, я танцую днем, я брожу по улицам, сама не зная, чего ищу. Краски вокруг какие-то неправильные, слишком яркие. Музыка, живущая у меня в голове, крутится, как белка в колесе. Во сне я вижу балетные движения — субресо, су-су, ронд де жамб, релеве. И неважно, что в этом нет смысла, логики или сюжета. Теперь я это даже не замечаю. Все сливается воедино со сном, в котором я живу, с криками цветочников, с шатающимся тротуаром под ногами и вокруг меня, с отчаянным желанием получить внимание мадам, с ласками, обожанием — пожалуйста, должен же хоть кто-то любить меня, — и с ужасным чувством, за мгновение до коллапса, что в мире заканчивается кислород.

Я не могу дышать, не могу дышать, не могу…

Часть 5

— Не понимаю, при чем здесь «слава»? — спросила Алиса.

Шалтай-Болтай презрительно улыбнулся.

— И не поймешь, пока я тебе не объясню, — ответил он. — Я хотел сказать: «Разъяснил, как по полкам разложил!»

— Но «слава» совсем не значит: «разъяснил, как по полкам разложил!» — возразила Алиса.

— Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, — заявил Шалтай презрительно.

— Вопрос в том, подчинится ли оно вам, — резонно заметила Алиса.

— Вопрос в том, кто из нас здесь хозяин, — уточнил Шалтай-Болтай. — Вот в чем вопрос!

Алиса вконец растерялась и не знала, что и сказать. Помолчав с минуту, Шалтай-Болтай заговорил снова:

— Некоторые слова очень вредные. Ни за что не поддаются! Особенно глаголы! Гонору в них слишком много! Прилагательные попроще — с ними делай что хочешь. Но глаголы себе на уме! Впрочем, я с ними со всеми справляюсь. Световодозвуконепроницаемость! Вот что я говорю!

Льюис Кэрролл

Глава 48

— Ши-зо-фре-ни-я, — произнес Скотт тихо и осторожно, будто ступая среди осколков разбитого стекла.

Он сидел напротив меня за маленьким деревянным столиком в залитом солнцем салоне «Ле Рив де Пранжен», швейцарской лечебницы на берегу озера Женева. Между нами стояла шахматная доска, фигурки из слоновой кости заняли свои позиции и ждали приказов командиров. Он принес шахматы с собой из квартиры, которую снял в городе Лозанне неподалеку отсюда и где планировал жить, пока меня не отпустят. Скотти осталась на попечении гувернантки в Париже.

Я приехала сюда в мае, после недолгого пребывания в парижской клинике с остроумным названием «Мальмезон»[10]. Тамошние доктора прописали мне отдых и здоровое питание. Я выполнила предписания и пошла, как только почувствовала, что ко мне вернулись силы. И снова вернулась в танцевальную студию, чтобы наверстать упущенное. К сожалению, я принесла с собой и свои страхи, и вскоре у меня снова случился нервный срыв — настоящая катастрофа масштабов «Титаника». Сбитая с толку, сердитая, вымотанная, тощая, больная, испуганная и сломленная, я согласилась приехать сюда, в «Пранжен». Я бы согласилась на что угодно, лишь бы оно сулило облегчение.

— Да, они сошлись на этом диагнозе, — кивнула я. — Слово означает «расколотый разум».

Скотт положил пальцы на ладью, провел по зубцам на верхушке.

— Да, я знаю. Мне сказал доктор Форел.

Доктора Оскара Форела, знаменитого психиатра и основателя лечебницы, пациенты — две дюжины женщин, все обеспеченные, с «нервными заболеваниями», как у меня, — за глаза называли «Надзирателем».

— И они не разрешают мне танцевать, совсем, даже просто выполнять упражнения. Говорят, что балет — это триггер. — Я сглотнула обиду, пытаясь не обращать внимания на ломку, которая мучила меня, как будто танцы были самым тяжелым наркотиком. — А как твои дела? Как ты съездил в Париж к Скотти?

— О, у нее все хорошо. Вовсю развлекается с друзьями.

У меня сдавило в груди.

— Она скучает по мне? Ты передал ей мой рисунок?

— Да, она в восторге от принцессы. Хочет, чтобы ты сделала из нее бумажную куклу, если получится. И вот еще отличная новость: я встретился с писателем, с которым теперь сотрудничает Макс — Томас Вулф из Северной Каролины. Он написал роман «Взгляни на свой дом, ангел». Я принес тебе книгу. — Скотт наклонился и достал из сумки книгу. — Его стиль похож на стиль Эрнеста, но с эдакой ненавязчивой энергетикой… Чертовски впечатляет. Думаю, тебе очень понравится.

Я посмотрела на книгу без энтузиазма.

— Может, если когда-нибудь мне удастся снова сосредоточиться.

— Удастся. Обязательно. — Он взял меня за руку. — Доктор Форел говорит, что твои амбиции довели тебя до срыва, но теперь ты здесь. У нас есть все основания верить, что ты поправишься.

— Попробуй еще раз произнести последнюю реплику, потому что пока выходит не слишком убедительно.

— Я хочу и сам в это верить, но послушай, тебе надо прекратить выбрасывать всякие фокусы, пытаться сбежать, отказываться принимать лекарства — ты должна быть сговорчивей, Зельда. Я плачу по тысяче долларов в месяц за твое лечение, Зельда, так что любая задержка…

— Мне страшно жаль, что я подвергла тебя такому испытанию. — Я отстранилась. — Как неразумно с моей стороны. Уловил иронию? Неразумно. Без разума, пустоголово и, что хуже всего, дорого.

— Дорогая, ну же, я совсем не это…

— Здесь ужасно. Да, со стороны кажется, это красивый отель на берегу озера, но процедуры… Я чувствую себя ходячим мертвецом. Половину времени меня просто выворачивает наизнанку, и ощущаю себя потерянной и распухшей… И никто тут не говорит по-английски хоть сколько-то прилично, а французский у меня так себе, ты же знаешь, и. Господи, когда я попыталась уйти, меня накачали успокоительным и привязали к кровати!

— Разве ты сама не хочешь поправиться, Зельда? Будь сговорчивей. Признай, как для тебя вредно соревноваться со мной. Откажись от танцев. Они же сказали тебе, это необходимо, чтобы прийти в себя.

— Сказали. К тому же я научилась плести прекрасные корзины.

— Скотти кошмарно по тебе скучает. Мы просто хотим, чтобы ты вернулась домой. Тебе не нужно быть профессиональной танцовщицей, писательницей или кем-то еще. Будь матерью. Будь женой. Я устроил тебе хорошую жизнь, Зельда, просто перестань отказываться от нее.

— И что тогда?

— Тогда твой разум сам придет в норму. Разрыв затянется. Здешние врачи вернут тебе равновесие, если только ты им позволишь.

Лечение, которое я прошла за три месяца здесь, утихомирило мои страхи, иллюзии — они называли это психозом, и за это я была благодарна. Но на их место пришла вязкая, мутная блеклость. Я пыталась описать, что чувствую.

— Pas de couleur, — сказала я одному из врачей. Нет цвета.

Его решение: коробка акварели, мольберт и бумага, за которые я была очень благодарна, но сомневалась, что он меня правильно понял.

— Нет, чем я буду заниматься?

Скотт непонимающе посмотрел на меня.

— Со всем временем, которое у меня появится, — пояснила я.

Он запустил пальцы в волосы.

— Будешь просто наслаждаться жизнью. Господи Иисусе.

Мучения начались с красного пятнышка справа на моей шее. Я приняла его за комариный укус. Но пятнышко стало расти. Покрылось чешуйками. Кровоточило. Пульсировало. Расползалось по моей коже, пока не покрыло всю шею. Мое лицо превратилось в драконью морду, покрытую коростой оттого, что я раздирала его ногтями, жирную от кремов, которые не давали результата. Я дышала огнем на медсестер и докторов, требуя, чтобы они хоть как-то облегчили мои страдания.

Казалось, мои лицо и шею обваляли в панировке и теперь поджаривают в горячем масле. Данте с удовольствием вписал бы эту мучительную сыпь с безобидным названием «экзема» в свой «Ад», а доктор Форел придумал бы специальный его круг для женщин, которые, подобно мне, не поддавались перевоспитанию.

Обмотанная пропитанными мазью бинтами, писала Тутси в ожидании следующей дозы спасительного морфина: «Мадам Бовари не стала бы оставаться».

Глава 49

Один из швейцарских врачей написал по-английски в своем блокноте: «Век джаза — это крушение поезда в замедленной съемке».

Я показала на блокнот и спросила:

— Est-ce le vôtre?

Это ваше?

Он наклонил блокнот так, чтобы мне было не видно, что в нем написано.

— Мадам Фицджеральд, veuillez repondre а la question.

Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

— Я устала сегодня утром, давайте говорить по-английски. И зовите меня Зельдой, ладно? В конце концов, я здесь уже почти год. Можно считать, мы достаточно близко знакомы.

Мы с доктором сидели в креслах, обитых плотным коричневым шелком. Здесь были книжные шкафы из отполированного клена, заполненные книгами по медицине, дамасские шторы, обрамляющие поистине буколический пейзаж, столь изящно описанный Водсвортом, Кольриджем и Шелли, резной письменный стол, на котором лежали книга для записей в тисненом кожаном переплете, серебряная чернильница и фотографии в серебряных рамках — три идеальных светловолосых ребенка и идеально старомодная светловолосая жена, похоже, идеально скучная. Никакие феминистки, гуляки, танцующие художницы не прельстили бы этого доктора, который на вид был ненамного старше тридцатичетырехлетнего Скотта. Этот доктор был, несомненно, человеком здравомыслящим.

— Мадам Фицджеральд, суть процесса оценки вашего состояния…

— Просто это предложение как будто принадлежит перу Скотта. — Я протянула руку и постучала пальцем по блокноту. — Знаете, это ведь он придумал понятие «Век джаза». Из «Сказок века джаза» — это его второй сборник рассказов, вышел в 1922 году. Вы читали его книги?

Взгляд врача был спокойным и лишенным всякого выражения. Если он и осуждал меня, то не показывал этого. Но я гадала, убедил ли Скотт доктора и его коллег, что это из-за меня наша жизнь пошла прахом, как в своих письмах он пытался убедить меня. За этот год мы исписали много листов взаимными упреками, очищаясь от всех чувств, которые слишком долго держали в себе.

— Давайте продолжим, — предложил доктор. Его звали Брандт, и я встречалась с ним раньше раза три или четыре. — Да, вы с нами уже одиннадцать месяцев, поэтому мы снова оцениваем ваш прогресс. — Он заглянул в блокнот. — Как сейчас вы относитесь к тому, что мистер Фицджеральд добился успеха, в то время как ваши попытки окончились провалом?

— Простите?

— О, сожаление. — Доктор сделал пометку в блокноте. — Теперь вы понимаете, что жена должна в первую очередь заботиться о делах домашних. Хорошо. Это главное условие женского счастья.

— Нет, я имела в виду, что не поняла вопроса. Что значит «окончились провалом»? В чем я провалилась, кроме того, что мне не хватило сил продолжать?

Он посмотрел на меня пустым взглядом.

— Вы не сожалеете? Я неправильно понял? Préféreriez-vous de parler еп français?

— Господи, нет — мне и по-английски-то непросто изъясниться. Я хочу сказать, я не думаю, что мои попытки окончились провалом — не в том смысле, который вы в это вкладываете. А Скотт в последние годы был не так уж успешен. И он уж точно тоже не занимался домом — а это, я бы сказала, чрезвычайно важно для женского счастья.

Доктор молчал, даже не моргал, и я добавила:

— Может быть, мои рассказы и эссе получаются не такими, как у него, но кто сказал, что я хочу в точности его копировать? Я не он. Писатели не должны походить друг на друга, иначе это не искусство. Мои статьи и истории публиковали во многих журналах. Спросите его, он расскажет, каких успехов я добилась.

— Да, мы его спросили. — Доктор Брандт почесал подбородок. — Доктор Форел считает, что, поскольку гипноз так хорошо повлиял на экзему и к вам начали возвращаться силы, самое время записать некоторые свои воспоминания и рассуждения, чтобы мы могли сравнить их с мнением вашего мужа. Мсье Фицджеральд с готовностью вызвался нам помочь.

— Не сомневаюсь. Значит, я запишу свои мысли, и что дальше? Вы вынесете окончательный вердикт, прямо как мой отец?

При мысли о папе мое сердце заныло и затрепетало. Дело не столько в отце, сколько в мыслях о доме. Каком-нибудь доме. Каком угодно. Я чувствовала себя хорошо, и уже давно. С того момента, как пошла на поправку, набежало уже несколько тысяч долларов оплаты. Оставаться здесь дальше, чтобы совершенствоваться в столярном деле и волейболе, — абсурд.

Я так и сказала Скотту во время нашей недавней поездки в Женеву.

— Део, — умоляла я его, — просто скажи им, что доволен работой, которую они проделали, и что мы возвращаемся в Париж.

За пределами клиники я снова почувствовала себя человеком, вспомнила, что когда-то у меня была жизнь, такая же настоящая, как у людей, проходящих мимо нас по набережной.

Скотт взял меня за руку.

— Эти врачи — лучшие в мире специалисты в области психиатрии. Мы не можем сомневаться в их знаниях.

— Но расходы…

— У меня все под контролем. Меня больше беспокоит, что доктор Форел говорит, будто ты все еще сопротивляешься некоторым внушениям. Хотя твое самочувствие улучшилось, ты еще не совсем здорова.

— Форел — не всезнающий Господь. А даже будь он им, я не понимаю, как мы можем позволить себе…

— «Пост» покупает все, что я пишу, — сказал Скотт с весьма довольным видом. — Я уже много лет не работал так продуктивно.

Теперь он выглядел не просто довольным, а счастливым. Внезапно у меня закрались подозрения.

— У тебя кто-то есть?

— Что? Нет!

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы я выбралась отсюда? — Тут я поняла, что он уже дал мне ответ. — Неважно, пробормотала я. — Я понимаю.

Сейчас доктор Брандт говорил:

— Вердикт, да.

— Ну хорошо. Так и сделаем. Вот только… вы должны гарантировать, что Скотт не прочитает то, что я напишу. Никаких редакторских вычиток мужа. Никаких консультаций. Даже не рассказывайте ему. Если он узнает, что я пишу, обязательно захочет взглянуть. А в этом нет смысла.

— Да, мы согласны, — кивнул доктор Брандт. — Мы хотим провести объективную экспертизу.

— Мне бы очень этого хотелось, — отозвалась я, зная, что это невозможно.

Он дал мне несколько листов белой бумаги, карандаш и оставил меня.

Я начала так:

Воспоминания Зельды Сейр Фицджеральд, от сего дня, 21 марта 1931 года, записанные по рекомендации доктора Форела.

Вы сказали, что начать можно с чего угодно, так что начну со стихотворения Эмили Дикинсон «Там в схватке с опытным морозом…», которое мне особенно нравится.

Даже здесь, в «Пранжене», где никто не хочет мне сказать, поправилась ли я и сколько еще мне здесь оставаться, вдали от дочери, которую я не видела три месяца, — даже здесь меня заливают солнечные луни, струящиеся через окно, и я чувствую, как переполняюсь надеждой, верой в шанс. Весна всегда настраивала меня на такой лад. Думаю, это прогресс.

Вы попросили рассказать, что произошло, что я и делаю. Возможно, рассказ Скотта о тех же событиях будет отличаться от моего, но так было всегда, не правда ли?

Когда мы со Скоттом познакомились в 1918 году, мир был странным и опасным местом. Была в разгаре Великая война, по всему континенту бушевал грипп, унесший к концу 1919 года более пятидесяти миллионов жизней. Ужас от этого и от осознания того, что еще пятнадцать миллионов солдат и гражданских пали на войне, заражал наши разумы, если не наши тела. Над каждым довлело больше неопределенности, чем когда-либо. Номы со Скоттом были полны жизни и готовы бороться, нас не волновали привычные идеалы. Мы шли под парусом на гребне штормовой волны.

Может быть, мы с самого начала хотели от всех и от всего слишком многого. Наши родители были еще детьми во время Гражданской войны в Америке, и их мир раскололся надвое. Нам со Скоттом не положено было даже много общаться, не говоря уж о том, чтобы влюбиться.

Хуже того, Скотт хотел стать профессиональным писателем, а это не считалось полноценной профессией. Нам было все равно. Для нас это было время создавать, творить свою жизнь с чистого листа, используя неизвестные составляющие и неопробованные методы, только чтобы прийти к непредвиденному результату.

Сейчас, когда рассказы о нас, о «Фицджеральдах», расползлись, как дикая китайская вистерия, вырвались за пределы сплетен на коктейльных вечеринках и разрослись в литературный миф, я слышу, как некоторые мои друзья говорят, что это я сделала из Скотта писателя нынешнего уровня, и вы представляете, как он это воспринимает. Его друзья — особенно один из них — утверждают, что я тормозила его развитие, ограничивала талант и профессиональную этику. Разумеется, он и сам так говорит.

В зависимости оттого, кого вы спросите, вы узнаете, что Скотт — либо непонятый гений, либо жалкий сукин сын, который теряет волю при одном только виде спиртного. Да, это правда, он пьет слишком много и не всегда поступал хорошо со мной или с самим собой. Но думаю, Скотт надломлен внутренне и пытается залить алкоголем эту трещину.

Я получила письмо от одной из своих старейших и любимейших подруг Сары Хаардт. Сара пишет, что выходит замуж за другого нашего старого друга, Генри Менкена. Она уже давно ослабела из-за чахотки, но его это не поколебало.

Она пишет:

«Не знаю, выйдет ли из меня что-то путное в браке, ведь я так долго обходилась без него. Но твои письма за все эти годы подготовили хорошую почву: невзирая на проблемы, я никогда не встречала двух людей, столь преданных друг другу, как ты и Скотт».

Должно быть, у Сары были свои глаза и уши в Аннанси, ведь мы со Скоттом и моей чудесной малышкой только что вернулись оттуда, проведя там две идеальные недели. Мы танцевали, ходили в рестораны… Это было даже лучше, чем в старые времена, ведь рядом со мной постоянно была Скотти. Я держала в своей руке ее теплую ладошку. А по ночам Скотт обвивался вокруг меня, успокаивая тяжестью своего тела. О, как бы мне хотелось — вы не представляете, насколько, — слить эти дни в волшебный пузырек и самой нырнуть в него следом.

Расскажу вам забавный случай, воспоминание, которое пришло мне на ум, пока я пишу. Наше первое путешествие в Европу в 1921 году мы совершили на «Аквитании». Мы много пили, а потом случился шторм, и мы много и нервно шутили о том, что можем пойти на дно вместе с кораблем. Этот шторм нас прикончит, говорили все вокруг.

— Не меня, — объявила я.

— Это правда, — сказал Скотт. — Моя жена не только красива, она еще и плавает как рыба. Ты спасешь нас обоих, дорогая, верно?

Вот что я делаю сейчас — я плыву.

Просмотрев дневник, который я вела на протяжении трех месяцев, доктор Форел пришел ко мне в палату. Я уже встала, оделась и позавтракала привычными фруктами и йогуртом, но еще не стряхнула с себя оцепенение после снотворного.

— Bonjour, — радостно и бодро поздоровался он.

На нем был коричневый твидовый костюм с жилетом и галстуком, а борода, которая тоже казалось твидовой, похоже, недавно претерпела стрижку.

— Не такой уж он bon. Я бы хотела попробовать отказаться от снотворного.

Он крякнул.

— Это неожиданно. Ваш курс лечения был в высшей степени эффективным, неразумно изменять его сейчас.

— Я постоянно чувствую, будто голова набита ватой. У меня уходит целое утро, чтобы вытащить ее через уши.

— Вот как? — Он нахмурился, потом снова улыбнулся. — А, это вы не в прямом смысле. Как вы мне сказали — фигура речи, да? Если только человек не страдает иллюзиями. Но вы уже оставили этот этап позади.

— Я оставила иллюзии позади, но застряла в метафорах. Так как насчет снотворного?

— Я проконсультируюсь с доктором Брандтом. Как вам известно, полноценный отдых имеет огромное значение.

Он жестом пригласил меня присесть на один черный кожаный стул у окна и сам последовал моему примеру.

— Мы нашли многое из этого весьма интересным, — он протянул мне мой дневник. — Мы с радостью отметили, что ваши воспоминания весьма меланхоличны. Очевидно, что с мужем связывают долгие и теплые чувства. Вы согласны?

— Разумеется. Мы прошли вместе огонь и воду.

За окном облака, будто скатанные из фигуральной ваты в моей голове, наползали на небо цвета лаванды. По садовой тропинке брела высокая худая женщина в широкополой шляпе. Молодая сиделка крепко держала ее под локоть.

— И все же эти теплые чувства сильно ослабли перед тем, как вы обратились к нам, — продолжал доктор Форел. — Их опутала пелена гнева, так?

— Я бы сказала, у нас была непростая полоса. Я находилась в настоящем раздрае. Гнев? Да, перед коллапсом я очень злилась на Скотта. Он постоянно был пьян. Он меня подвел.

— Так же, как и вы подвели его, мы сошлись на этом, верно? Жена должна быть верной во всем. Ее муж, ее семья — вот что для нее первостепенно. Когда это не так, происходят срывы. Порой очень серьезные — как в вашем случае, когда женщину уносит из домашнего окружения, из единственного места, где можно найти подлинное счастье.

Высокая женщина в саду резко остановилась. Я видела, что сиделка говорит с ней, но она не отвечает, невидяще глядя на живую изгородь.

«Бедняжка», — подумала я, прекрасно понимая, каково ей приходится, хотя я не знала ничего ни о ней, ни о ее состоянии.

— Я не хочу сказать, что не согласна с тем, что такое может произойти. Я ведь была страшно несчастна уже долгое время. Но знаете, порой вдали от Скотта, на занятиях с мадам и другими я и находила счастье.

Доктор Форел кивнул.

— Да, это часть иллюзий. Шизофрения раскалывает разум, обманывает его. Однако по всем признакам к вам возвращается способность осознавать последствия своих поступков. Я убежден, сейчас вы видите результаты, к которым привела ваша неспособность создать и поддержать домашний очаг, который, если бы вы справились с этой задачей, привел бы в равновесие вашего мужа и помог ему избежать проблем.

Итак, мне сказали на понятном родном языке; главная моя неудача, причина всех проблем — я не создала прочный домашний очаг, который подарил бы моему мужу ощущение равновесия. Я сомневалась, что Скотта в принципе можно уравновесить, но оставила эту мысль при себе.

— Да. — Доктор Форел поднялся на ноги. — Мы довольны.

— Что ж, поскольку я уже в совершенстве овладела шаффлбордом и сплела больше корзин, чем саранчи в Египте, мне можно вернуться домой?

Он улыбнулся, будто я задала очень чудной вопрос.

— Еще нет. Но вы можете больше не вести дневник. И не плести корзины. — Он собрался было поклониться, но передумал. — Я бы хотел, однако, поднять вопрос, над которым, если пожелаете, вы можете поразмышлять в дневнике перед нашей следующей встречей. В чем состоит долг жены перед мужем в философском смысле? Вы человек поистине высокого интеллекта, мне было бы интересно узнать ваше мнение.

Долг женщины в браке.

Тонкости, как женщине следует выполнять свой долг перед мужем, будут зависеть от многих обстоятельств. Каково общественное положение супругов? Чем занимается муж? Есть ли у пары дети? Есть ли у семьи деньги? Что представляет собой муж? Он независим? Несамостоятелен? Требователен?

Женщине необходимо вдумчиво и тщательно оценить ситуацию, прежде чем она поймет, как полагается выполнять свою роль — роль жены. Когда осознает, что от нее требуется, она должна стремиться предвидеть желания мужа во всех вопросах. Основным ее занятием должно стать создание стабильной семьи и уютного дома, как бы это ни выражалось в индивидуальных обстоятельствах.

Природа создала различные роли для мужских и женских особей, и в случае с высшими существами, людьми, в этих ролях присутствует и моральная составляющая. Так как большинство женщин полностью обеспечиваются своими мужьями, они обязаны в ответ предоставить супругу столь же надежную поддержку. Это сотрудничество, и такое устройство — единственно верное.

Закончив сочинение, я подумала: «Должно сработать» — и представила его доктору Форелу с напускной, но, видимо, убедительной искренностью. Они со Скоттом согласились, что теперь, спустя шестнадцать месяцев, мне наконец пора домой. Если бы мое перевоспитание действительно увенчалось успехом, на этом бы все и закончилось. А так — худшее ожидало меня впереди.

Глава 50

Не желая дышать отравленным европейским воздухом по крайней мере, для нас он точно стал ядовит, мы переехали в прелестный домик в Монтгомери, где моя семья могла помочь мне постепенно вернуться в реальный мир.

За одиннадцать лет моего отсутствия здесь изменилось немногое, но для меня все казалось в новинку. Изменилась я сама. Сбросить оковы «Пранжена» было моим величайшим желанием, однако теперь, подобно освобожденному рабу, я не понимала, как существовать в этом тихом, спокойном, безграничном мире, как быть матерью своей настороженной дочери и женой хоть какому-то мужчине, тем более наблюдательному и необыкновенному Скотту. Когда он оставил нас со Скотти на шесть недель, потому что ему неожиданно предложили проект в Голливуде на студии «Метро Голдвин Майер», мое настроение и моя уверенность пошатнулись, как корабль в шторм, и меня одолели страх и тошнота. Мне запретили возвращаться в балет — а я настолько утратила форму, что соблазн в любом случае был невелик, и чтобы найти равновесие, я писала, писала и писала: очерки, рассказы, письма друзьям, статью для журнала «Эсквайр» и начало книги.

Когда приехала в сентябре, застала отца больным. Весной он подхватил тяжелую форму гриппа, а летом слег с воспалением легких, которое подкосило его еще сильнее. В Алабаме он считался местной легендой — все еще при должности в свои семьдесят три, крепкий законник и оплот морали всего штата. Но его тело просто не поспевало за несгибаемым разумом, и в ноябре, когда Скотт все еще находился в Голливуде, отец скончался.

Под конец смотрелся лишь бледной тенью себя, но все еще оставался моим папой.

— Не понимаю, почему ты не разведешься с этим мальчишкой, — это его почти последние слова, сказанные мне.

— Что это у тебя на шее? — спросил Скотт. — Укус? Вернемся в дом?

Стоял февраль 1932 года, и мы сидели на веранде высокого розового дома — санатория «Дон Сезар» в Тампе, штат Флорида. Мы решили «выбраться на залив», устроить небольшие каникулы только для нас двоих. Скотт ненавидел спокойствие и безмятежность Монтгомери. Через два месяца после возвращения из Голливуда он готов был на стенку лезть. Не помогало и то, что мама и Марджори постоянно маячили рядом с нашей маленькой семьей. Было ясно, что скоро придется снова переезжать.

Здесь, на веранде, он расписывал новый план своего романа. Изначально замышлял историю о человеке, убившем свою мать, теперь же это будет повествование о психиатре, который влюбился в одну из своих пациенток, несчастную женщину в клинике для душевнобольных. Действие истории, как он и задумывал изначально, будет происходить в Европе, он включит в роман места, где мы были, людей, с которыми встречались, и все то, что узнал, помогая доктору Форелу бороться с моим недугом.

— Ты ведь не возражаешь, дорогая?

И тут он заметил пятно.

Я прикоснулась рукой к шее и почувствовала, что кожа стала бугристой. Мои пальцы слишком хорошо знали это ощущение. Я опустила дрожащую ладонь.

— Экзема.

— Откуда она взялась? У тебя проблемы? На вид все в порядке.

Я пожала плечами, не доверяя своему голосу. Я так старалась удержать равновесие, не перевозбуждаться, правильно питаться. Тоже думала, что все более или менее в порядке.

«В порядке, в порядке, в порядке. Не о чем беспокоиться. Не волнуйся! Не чешись! Думай о пальмах, смотри на воду… разве здесь не чудесно? Хорошее место, хорошая поездка, хороший муж, который привез меня сюда…»

Через несколько дней появилось новое пятно, а первое разрослось. Что-то шло не так. Мое состояние было куда хуже, чем казалось мне. Моя уверенность растаяла как дым.

— Део, мне надо вернуться домой. Нужно к врачу, пока все не стало хуже.

Теперь голос у меня дрожал так же отчаянно, как руки.

Доктор рекомендовал стационарное лечение в клинике Фиппса при госпитале имени Джона Хопкинса. Какое-то время подальше от тех, кто может меня расстроить — Скотт решил, что речь о маме, — и со мной снова все будет в порядке.

Моим куратором стал угрюмый, застегнутый на все пуговицы доктор Адольф Мейер, воплощение закостенелого немецкого господина. На первичном осмотре он тыкал в мою экзему, хмурился, прищуривался, оглядывал меня, приговаривая с сильным акцентом: «Что это у нас здесь?»

Я в ответ хмурилась, щурилась и упрямо молчала.

Его помощница, доктор Милдред Сквайре, была просто даром небес. В отличие от своих коллег-мужчин она порхала по уродливой лечебнице, как редкая бабочка, каким-то образом ухитряясь не замараться местным убожеством. Она была моей Сарой Мерфи в белом халате и очках, Милдред расточала вокруг себя мудрость и заботу, помогала подняться над позорными процедурами — очисткой кишечника, ступором после успокоительного — и сохранить человечность, пусть и незаметно для окружающих. Я любила ее.

Чтобы исправить себя, я писала о себе. Не совсем о себе, а о своем двойнике, о двойнике Скотта, о драмах их жизни, о ее борьбе за то, чтобы заниматься балетом и быть женой популярного писателя одновременно, и о нервном срыве, к которому привели эти потуги. Чем больше писала, тем меньше зудела кожа. В какой-то момент я почти забыла об экземе, и она начала проходить.

Я провалилась в пучину своего воображения, неделями не выныривая на поверхность. Я назвала своего не-Скотта в честь главного героя его первого романа — Эмори Блейн. Для меня это было чем-то вроде поклона, публичное заявление, что я прошла обучение в школе Фицджеральда и предана своему учителю. Как и Скотт в романе «По ту сторону рая», как Хемингуэй в «И восходит солнце», я населила свою книгу вымышленными персонажами, но, как мне казалось, смогла точно отразить нашу жизнь и наше общество. Я пыталась объединить искусство модерна с современной прозой, рисуя словами яркие, изломанные образы, которые должны были породить нужный мне отклик. Когда рукопись была закончена, я попросила служанку найти кого-нибудь, кто мог бы отпечатать текст на машинке.

— В двух экземплярах, — велела я девушке, передавая ей исписанные листы. — Огромное спасибо.

Однажды доктор Сквайре зашла ко мне в палату и, увидев напечатанную и сшитую рукопись, удивилась:

— Вы же еще не закончили книгу…

Стопка листов прекрасно смотрелась на моем столе, самим своим существованием доказывая, что я не была в этой жизни всего лишь обузой.

— Закончила, — ответила я с широкой улыбкой. — Начало, середина и конец. Самой не верится.

— Вы ведь начали писать чуть больше месяца назад?

— Что-то я набросала еще, когда Скотт был в Голливуде.

— И все же… Можно почитать?

— Я надеялась, что вы попросите.

Восхищение доктора Сквайре заставило меня раздуться от гордости. И я продолжила раздуваться, когда она закончила читать и похвалила результат моих усилий.

— Какая история! — воскликнула она, возвращая мне рукопись. — Такая необычная и захватывающая. Что вы планируете с ней делать?

— Ну, сперва покажу ее Скотту и узнаю его мнение. — Я сообщила ему только, что собираюсь попробовать свои силы в написании романа, но не рассказала ни о сюжете, ни о своем подходе. — А потом, надеюсь, «Скрибнерс» захотят опубликовать мою книгу.

— Очень хорошо, Зельда. В этой истории рассказывается о важных вещах и таким неподражаемым стилем.

Я отправила один экземпляр Максу сразу после этого разговора.

Хитрость ли это? Да. Выдали в том необходимость? Несомненно. Скотт трудился над книгой уже шесть лет и все еще был далек до завершения. Шесть лет, а я справилась за месяц — такое неравенство сулило настоящее бедствие, я знала. Но остановиться сейчас было бы не проще, чем улететь на Луну на тонких прозрачных крыльях. Этот роман должен был родиться и получить оценку независимо от Скотта, так было должно.

Когда муж в следующий раз пришел навестить меня, я ждала его со вторым экземпляром рукописи наготове. Я протянула ему пачку листов.

— Что это?

— Мой роман.

— Как, законченный?

Я кивнула.

— Я уже выслала рукопись Максу — не хотела обременять тебя, пока ты так сосредоточен на своей книге. Но теперь, когда ты сделал перерыв, я бы очень хотела услышать твое мнение. Уверена, все ужасно и взгляд мастера будет очень кстати.

— Закончен? — Его лицо налилось кровью, а голос повысился. — Ты проделала все это у меня за спиной, на мои деньги, пока я пахал как проклятый, чтобы спасти твою жизнь, нашу семью, мою карьеру от полного краха? Поверить не могу! — Он швырнул рукопись на пол.

— Нет, Део, ты знал, что я работаю над книгой. Да и какая разница… — Я стала поднимать листы. — Неужели ты не гордишься, что я закончила такое дело? Что я не понапрасну тратила здесь время? Скотт, я написала роман! И попыталась использовать все, чему ты меня научил. Ты можешь хотя бы взглянуть, пожалуйста.

Он выхватил рукопись, сунул ее под мышку и вылетел из палаты.

Несколько дней от него не было ни слова — ни телефонного звонка, ничего. Вернулся ли он в Монтгомери? Станет ли вообще читать? Может, сожжет рукопись. Хорошо, что отослала экземпляр Максу.

Я кусала нижнюю губу, смотрела, как плывут по озеру утки, гуляла, ела, спала и ждала.

Ответ пришел по почте.

Господи, Зельда, если ты решила уничтожить меня, то ты на верном пути. Твой алкоголик Эмори — карикатура на меня, прикрытая лишь тончайшей вуалью, Зельда, и все это поймут! Боже, ты с тем же успехом можешь зарезать меня и оставить на солнце на радость мухам и стервятникам.

Если я позволю Максу напечатать это, ты должна принять мои правки, я понятно изъясняюсь?

Примерно в то же время пришла телеграмма от Макса. Он писал, что весьма впечатлен, многое в романе заслуживает внимания, есть очень красивые описания и обороты, и да, он хотел бы опубликовать его.

— Понеслась, — прошептала я.

О, я знала, что не все будет по-моему. В последующие месяцы Скотт взялся за мой проект с рьяностью самого Сесила Демилля. Он ругал персонал лечебницы за то, что они недостаточно присматривают за мной. Он заставлял меня вычеркивать и переписывать все, что было слишком похоже на правду. Он велел издательству забрать всю будущую выручку от книги в счет его долга. Он велел им максимально сократить рекламную кампанию — якобы для того, чтобы уберечь меня от «завышенных ожиданий». Это не имело значения. Ничто не имело значения. С моей точки зрения я победила.

Или нет?

Я вырезала все, что он велел, кое-как склеила сюжет, и книга отправилась в печать без редактуры, кроме правок Скотта, и без рекламной поддержки.

— Врачи не хотят, чтобы ты становилась слишком самонадеянной из-за книги, это только повредит твоим нервам, — заявил Скотт. — Лучше начать потихоньку.

— Да, конечно, — откликнулась я, захваченная эйфорией оттого, что у меня есть целая своя книга, книга, на обложке которой напечатано придуманное мной название — «Спаси меня, вальс!», а ниже — мое имя.

А потом появились рецензии. «Субботний литературный еженедельник» использовал такие слова, как «неправдоподобно», «неубедительно», «вымученно» и «запутанно». Ах да, и еще «дисгармонично». «Нью-Йорк таймс» выражался помягче, критик был скорее озадачен, чем недоволен. Он счел историю «любопытной путаницей», но не смог пробиться через «отвратительный» авторский стиль.

«Все так плохо?» — подумала я, отложив вырезки.

От стыда нахлынули слабость и тошнота. Куда подевалась эйфория, гордость от выполненного дела? Как их смогли уничтожить двое незнакомцев, которые были готовы дать мне шанс?

Скотт наблюдал за моим лицом, пока я читала отзывы. Когда посмотрела на него, он сказал;

— Теперь ты знаешь, что я испытываю. Теперь ты знаешь, каково это.

Я поверила, что пером прокладываю себе путь к спасению, но, как и тем вечером у бара «Динго» с Хемингуэем, ошиблась в расчетах, переоценила свои возможности.

В конце концов, роман разошелся чуть больше тысячи экземпляров.

Надо было написать на обложке: «Очередное обреченное начинание» от Зельды Фицджеральд.

Глава 51

Хлопнула задняя дверь — Скотт вернулся домой. Теперь нашим «домом» было здание в викторианском стиле с множеством балконов, башенок и крылечек, окруженное двадцатью акрами снега в городе Тоусон, штат Мэриленд, — очередное пасторальное жилье, которое мы сняли в надежде привести в порядок нашу жизнь и помочь Скотту закончить книгу. С момента выхода «Гэтсби» прошло уже больше семи лет.

Скотт снял этот домик, который будто в издевку назывался «Ля-Пэ», «Мир», вскоре после того, как я написала роман. После самого прибыльного года за всю его писательскую карьеру «Пост» купили девять рассказов, которые Скотт написал, пока я томилась в «Пранжен», — он отчаянно бахвалился. Снова. В конце лета меня выписали из Фиппса. Я вернулась домой и обнаружила, что теперь у нас есть пятнадцать спален, четверо постоянных слуг, теннисные корты и озеро. А еще добрая, безвкусно одетая Изабел Оуэнс, секретарша, которая занималась делами Скотта и заодно вела хозяйство, если я была в отлучке.

Чего у нас было мало, так это мебели. Впрочем, компании, для которой она бы понадобилась, тоже не было. Мы часто виделись с матерью Скотта, Молли, всегда милой и вежливой, хотя ее озадачивали хаотичная жизнь Скотта и его не менее хаотичная жена. По соседству жили Тернбеллы, потомственные аристократы и хорошие землевладельцы, а с их тремя детьми любила резвиться Скотти. Вот только эти супруги были «сухарями», и Скотт с ними резвиться не мог.

Выписывая меня, доктор Мейер велел отказаться от алкоголя и провел беседу со Скоттом, объяснив, насколько успешнее будет мой путь к выздоровлению, если Скотт тоже бросит пить.

— Я прочитал про шизофрению и при всем уважении не вижу даже намеков на то, как потребление алкоголя супругом может спровоцировать болезнь, — ответил Скотт.

— Оно способствует напряжению.

— Оно снимает напряжение, — возразил Скотт.

Сейчас я услышала, как Скотт бросил ключи на декоративное блюдо у двери, а потом заскрипели ступени. Думаю, он, как и я, решил, что все уже спят. Наверное, надеялся, что сможет затащить себя наверх и, как обычно, упасть в постель. Вероятно, ему бы это удалось, если бы я уже легла, а не рисовала в своей маленькой студии, мимо которой вела черная лестница.

Увидев меня, Скотт остановился и подался внутрь, держась за дверную ручку. Он снял пальто и ботинки, но шляпа все еще оставалась у него на голове. Рот его был приоткрыт, кожа нездорово бледна, глаза затуманены чем-то, что он пил в поезде на пути из Нью-Йорка, а до этого — с Эрнестом Хемингуэем в Нью-Йорке.

Хемингуэй недавно опубликовал «Смерть после полудня», свои размышления о корриде, и приехал в город выступить с какой-то речью, которую Скотт ожидал с нетерпением и ненавистью одновременно. После этого они встретились с Банни Уилсоном, чья вторая жена, Маргарет, несколько месяцев назад погибла при падении с лестницы. Хем в роли героя, Скотт в противоречиях, Банни в печали: все обещало вечер, который я была счастлива пропустить.

На моем мольберте стоял холст, на холсте зарождалось нечто, что я надеялась превратить в каллы, написанные маслом. Мне снились каллы, Zantedeschia aethiopica, с ароматными цветками и крепкими стеблями, подобные тем, какие я видела на берегах рек в детстве. Дом пронизывал январский холод, и мне отчаянно хотелось тепла.

— Можешь идти спать, — сказала я Скотту. — Я еще не устала, так что лягу нескоро.

Вообще сон становился все более непостоянным, отказывая мне, когда я так нуждалась в нем, требуя внимания, когда я предпочла бы провести полуденные часы со Скотти. Ей уже исполнилось одиннадцать, она стала самостоятельным человечком и отдалилась от меня сильнее, чем когда-либо. Минуты, проведенные с ней, были для меня сокровищем. Я изо всех сил пыталась не мешать ее привычкам и общению с друзьями. Указания она в изобилии получала от Скотта, который советовал ей как одеваться, ходить, говорить, делать прическу, учиться, есть и смеяться. («Не показывай так сильно зубы и будь потише, ты не хочешь привлекать лишнего внимания. Мальчики предпочитают скромных девушек, которых можно уважать и боготворить».)

Скотт отпустил дверной косяк и зашел в комнату. Облокотившись на стену, стал меня рассматривать. Вид у меня не блистал роскошью — старая рубашка и бесформенная юбка — таким был мой наряд для рисования. Голова немытая, краска на руках, на подбородке, на ухе, на лбу… Я стояла в вязаных зеленых тапочках, которые прислала мне мама.

— Знаешь, — забормотал Скотт, — я-то думал, мы возьмем с собой девочек.

— На дворе ночь. Девочки в комнате у Скотти, спят, — ответила я, решив, что он напился и теперь не помнит, где Скотти собралась ночевать с подругами.

Скотт издал лающий смешок.

— Девочек, — повторил он. — Проституток. Господи, ты и правда спятила, а?

Я раскрыла рот, но не могла произнести ни слова.

— И я знаю, что на самом деле я должен быть хорошим христианином, все простить. И все равно любить тебя… И я люблю, или любил, и хочу любить, но Господи, Зельда, я не могу. Я не люблю тебя. Не люблю. — Он сполз на пол и заплакал, обхватив голову руками. — Ты разрушила мою жизнь! По сравнению с Эрнестом я чертов евнух! Трое сыновей! Быки и кровь… — Он поднял на меня взгляд. — Представь себе, я говорю ему: «С меня хватит, Эрнест, я залился по уши, не просохну, даже если развесить меня на веревке». Говорю: «Давай снимем девочек», а Эрнест говорит: «Ты для этого не в форме». Евнух! Не в форме для девочек, не в форме, чтобы Писать… Я ни на что не гожусь, и это все ты виновата! Я так устал от тебя…

Я вымыла кисти, накрыла холст и, молча перешагнув через Скотта, прошла по коридору в свободную спальню, где сумела повернуть ключ в замке до того, как прорвались слезы.

«В нем говорит алкоголь, — убеждала я себя, свернувшись клубочком поверх одеял. — Алкоголь, алкоголь и Хемингуэй, будь он проклят, и будь проклят Скотт, и будь проклят мой слабый, жалкий мозг, да будь оно все проклято…»

Проспав всю ночь урывками и проснувшись на рассвете, я обнаружила, что ночью под дверь протолкнули лист бумаги.

Милая, милая, кем же ты теперь меня считаешь… В последнее время, перебрав, я впадаю в тоску, но это не оправдывает того, как я с тобой обошелся. Ты храбрая, Зельда, и заслуживаешь только восхищения. Я бы никогда не пережил того, что пережила ты. Пожалуйста, прости негодяя, в которого я порой превращаюсь. Скажи, что ты по-прежнему любишь меня, и надеюсь, я смогу выстоять на ногах достаточно долго, чтобы вернуться на путь истинный.

Когда я открыла дверь, он ждал меня снаружи, залитый бледным утренним светом. Переоделся, причесался, его глаза покрасневшие, но ясные.

Я скрестила руки на груди.

— Определись, чего ты хочешь, Скотт.

— Ты меня любишь?

Я подумала: «А люблю ли? Да и как ощущается настоящая любовь?»

Кажется, я больше не знала ответа. И тут вспомнила наш с Тутси разговор много лет назад…

«— Просто, думаю, мне надо знать, к чему готовиться. Я хочу сказать, как распознать настоящую любовь? Все как у Шекспира? Знаешь, с вздымающейся грудью, трепещущим сердцем, личинами и безумием?

— Да. Да, все именно так. Мужайся, сестренка».

«Тут понадобятся прочнейшие железные укрепления, — подумала я. — И даже они бы не помогли».

— Не стоило бы, — ответила я Скотту, и он заметно расслабился. — Может, и не люблю, — добавила я. Почему это он может выдохнуть, когда я все еще разбита? — Не рассчитывай.

Он потянулся ко мне и заключил меня в объятия.

— Пусть у нас будет хотя бы это.

Четыре месяца спустя я задумала и написала свою собственную пьесу «Скандала бра» и договорилась с местным театром о ее постановке. Скотт тем временем все еще пребывал в поиске своего истинного пути. Искал на ощупь, одной рукой, держа во второй бокал. Он не писал.

Приходили и лежали неоплаченными счета. Продавцы, портные, бармены звонили нам с одной и той же мантрой: «Счет мистера Фе. просрочен, не могли бы вы передать ему, что мы ждем ответа?» Мое терпение становилось хлипким, как весенний лед.

Я и сама была хлипкой, а порой, не сомневаюсь, и ледяной. Было ясно, что он никогда не изменится, я никогда не смогу изменить его. Весь мой идеализм разъела ржавчина. Пришло время сделать то, к чему меня призывали Тутси и Сара Мэйфилд: вырваться на волю. Когда через неделю «Скандала бра» провалилась и сошла со сцены, я написала Саре в ответ:

Проще сказать, чем сделать. Ха, это была бы отличная эпитафия — и для меня, и для Скотта.

Но она знала, как и я, что есть много способов уйти от мужчины, если по-настоящему захотеть. Проще всего окрутить нового мужчину — желательно более богатого, и я знала, что такие водятся у нас в изобилии. Если бы захотела, я могла бы отыскать подходящего джентльмена и так вскружить ему голову, что мне больше не пришлось бы заботиться о том, как и когда будут оплачены счета.

К тому же я больше не дрожала от ужаса при мысли о том, что потеряю Скотти — могла ли она отдалиться сильнее, чем сейчас? Разве дочка еще верила в мою стабильность, в мои суждения? Разве Скотт за время моего отсутствия не стал для нее единственным родителем?

20 июля 1933

Дражайшая Тутси!

Я знаю, что ты была права в своем последнем письме. Скотт, похоже, безнадежен, и меня слишком часто толкали за пределы моих возможностей. Но ведь мы оба не идеальные супруги. Ты знаешь, какой я становлюсь, когда сержусь. Несли когда-то общество меня боготворило, то сейчас я сильно потеряла в цене.

Кто другой так преданно оставался бы рядом, когда я казалась безнадежной? Должно быть, он любит меня. Наверное, это просто очередной спад. Он гений. Тутси, но такой хрупкий… Мне хочется завернуть его в папиросную бумагу, как мы делаем с нашими самыми красивыми рождественскими игрушками, прежде чем убрать, защитить его даже от самых пустячных угроз, которые нависают над ним из-за излишнего обожания публики.

Я собираюсь снова попробовать свои силы в жанре романа. Макс говорит, что будет счастлив, если я напишу еще один. Скотт придет в ярость — ему все еще далеко до завершения. Я снова готовлюсь к буре. Если веришь, что Бог готов услышать, как кто-то просит за нас, потерянных, помолись за нас со Скоттом.

С любовью к тебе и Ньюману,

Z.

Все лето мы бились до первой крови, и я, и Скотт, и не желали уступать ни дюйма. Я боролась за право на независимое существование, за право выражать себя и самой прокладывать себе курс. Он хотел контролировать все, хотел, чтобы все обернулось так, как он когда-то придумал, когда впервые отправился в Нью-Йорк в надежде найти хорошую работу и послать за мной. Он хотел вернуть свою эмансипированную обожательницу, свою музу века Джаза. Хотел вернуть прошлое, которого никогда не существовало. Он всю жизнь положил на иллюзию: хотел построить то, что казалось ему внушительной башней из камня и слоновой кости, только чтобы однажды проснуться и обнаружить, что строил карточный домик, который обрушился от первого порыва ветра.

Однажды в августе, когда Скотт работал наверху, а моя кухня кипела жизнью, потому что мы со Скотти и тремя ее подружками пытались приготовить «настоящее южное печенье», зазвонил телефон.

Я бросилась к аппарату, чтобы снять трубку раньше, чем звонки потревожат Скотта. Это была Тутси:

— Зельда, милая, послушай, кое-что произошло. С Тони.

Девочки не прекращали болтать, так что я заткнула второе ухо.

— Что такое? Что случилось?

— Я знаю, вы с мамой переписывались о его лечении с тех пор, как он заболел в прошлом месяце, и спасибо большое, что ты пыталась помочь… Ты ведь говорила с ним, да?

Мое сердце бешено колотилось.

— Да. Господи, он был совершенно разбит.

Это депрессия после потери работы. Он говорил, что слышит голоса или просто видит сны наяву. Что-то шептало ему, что он должен убить маму. Тони сам признался в этом, не представляя, как прекратить этот ужас. Обойдя врачей в Чарльстоне, Эшвилле и Мобиле, он в итоге лег в лечебницу в последнем.

— Он был очень плох! — воскликнула Тутси. — Детка, у тебя есть кто-нибудь рядом? Скотт дома?

— Просто говори, — сквозь ком в горе попросила я.

Измазанные мукой девочки затихли и смотрели на меня.

— У него была лихорадка, он был в бреду, и он… Боже, Зельда, он забрался на подоконник и спрыгнул. Падение убило его. Его больше нет.

Я с трудом сглотнула и сморгнула слезы. В бреду? Это правда или же Тутси говорила, опасаясь, что телефонистка может подслушивать? Может быть, он просто был в отчаянии?

— Что случилось, мама? — Ко мне подошла Скотти.

— Ох, тетушка Тутси рассказала ужасные новости.

— Что-то с бабушкой?

— Я перезвоню, — сказала я Тутси и положила трубку. — Нет, не с бабушкой. С дядей Тони. Произошел несчастный случай. Он… он… он скончался. Дядя Тони умер.

Какой же ужас переполнил меня в тот момент! Будто при звуке этих слов моя кровь превратилась в густой, холодный туман. Мои руки покрылись мурашками, и я обхватила себя, думая: «Мы с Тони были одного поля ягоды, правда? И ни одному из нас не суждено было спастись — от дурной крови, от дурной судьбы, от мрачных призраков, которые всю жизнь преследовали нас. Никакого спасения, кроме самого абсолютного».

Я посмотрела на Скотти, на ее зарождающуюся красоту, на ее добрые глаза, и прежде чем могла сдержать слова, рвущиеся из груди, я выпалила:

— Ох, милая, мы обречены.

Из коридора послышался шум, и мы обе вздрогнули. Там стоял Скотт.

— Никто не обречен. — Его голос был одновременно мягким и уверенным, бальзам для меня, спасательная шлюпка для Скотти. — Но мы все будем грустить какое-то время. Девочки, мне очень жаль, но вам нужно умыться и разойтись. Мы со Скотти отвезем тебя домой.

Они все занялись уборкой. Только я видела в глазах Скотта ужас, которому он не позволил прорваться в голос. Он без моих объяснений понимал, что произошло. Все было очевидно, любой разумный человек мог заметить гнилое пятно на нашей семье.

Он заметил, что я смотрю на него.

— Зельда, — тихо сказал Скотт. — Нет. У него были другие проблемы, не как у тебя. — Он взял меня за руки. — Посмотри на себя — идеальный день в идеальном доме с твоей очаровательной, счастливой дочерью. Я слышал вас сверху, вы, девочки, чудесно проводили время. Ты была душой вечеринки.

Я кивнула и сделала глубокий вдох. Сердце в груди казалось кирпичом.

— Да, хорошо. Хорошо.

Но в моих ушах с биением пульса стучало: «Обречены, обречены, обречены».

Глава 52

— Как ты думаешь, почему мы все еще не развелись? — спросила я у Скотта накануне Рождества 1933 года, вскоре после того, как мы перебрались из «Ля-Пэ» в место подешевле — красный кирпичный дом, зажатый между двумя точно такими же в Балтиморе. Скотти заснула во время рассказа — точнее, лекции — Скотта об «Айвенго» и теперь была в постели, ожидая завтрашнего прихода Санта-Клауса. Мы со Скоттом сидели перед камином в креслах с подголовниками, держа в руке по стакану гоголя-моголя с двойной порцией рома, уже второму за этот вечер. Я очень давно не пила, и хмель ударил мне в голову.

Осенью Скотт несколько раз ложился в больницу Джона Хопкинса, что впечатлило бы меня до глубины души, если бы он признал, что борется с пьянством. Вместо этого он говорил, что ему нужно разделаться с застарелой проблемой с легким — якобы туберкулез, который он подхватил в 1919 году, время от времени давал о себе знать. И все же ему удалось закончить роман «Ночь нежна», в котором психиатр влюбился в свою пациентку, и продать его в журнал «Скрибнерс» для публикации по главам. Он написал Хемингуэю, чтобы поделиться новостью, и получил в ответ: «Спорим, ощущения, будто наконец-то высрал кирпич». Скотт был разочарован — он надеялся на более добрые поздравления, но нашел оправдание такому пренебрежению: Хемингуэй был занят своим новым ребенком, новым романом и африканским сафари (новая женитьба была еще впереди).

Теперь, когда Скотт закончил свою книгу, во мне снова всколыхнулось желание написать свою. Я прочитала все труды по психиатрии, какие могла найти, выведала все тонкости сложного взаимодействия мозга с химическими элементами и окружающей средой. Я пыталась прогнать чувство обреченности, написав о нем историю.

Однако Скотт настаивал, что если я хочу «использовать тему психиатрии, то должна подождать, пока его роман займет свое место в американском сознании». Он сказал моему врачу, что, какой бы ни была тема, новая попытка написать роман только навредит мне. Доктор, не желая допускать хоть малейший риск, когда на кону его репутация целителя разумов, согласился. Мы много ругались по этому поводу.

Глядя на пламя, я продолжала;

— Посуди сам, я тебя точно ненавижу. Ты совсем не похож на того мужчину, за которого, как мне казалось, я выхожу замуж.

— Я самый что ни на есть тот мужчина. Загадка в том, почему я до сих пор не развелся с тобой.

— С чего бы тебе этого желать? Я умна, талантлива и могу быть любящей и преданной. У меня для этого есть все задатки.

— Помнишь, как мы ехали ночью по Парк-Авеню, ты на капоте такси, а я на подножке, держась за крышу?

Я улыбнулась.

— Мы тогда познакомились с Дотти в ресторане отеля «Алгонкин»?

— Угу. Банни тогда устроил ужин… Нью-Йорк срывал «крышу», это точно.

— Боже, ну и веселье было.

Скотт потянулся взять меня за руку.

— К черту все! Ты — любовь всей моей жизни.

И все же теплые слова — не панацея. Мы пробили себе такую глубокую колею, так вымотались и измучились, что ни у меня, ни у Скотта не было сил сменить направление.

В начале февраля я пробрела шесть кварталов по промерзшему, засыпанному снегом бетону к дому Сары Хаардт Менкен. В голове у меня крутилось: «Серый, холодный день, серый, холодный месяц, серая, холодная жизнь. Тело Тони в гробу было серым и холодным, как и тело папы, когда он меня оставил. Серость и холод — вот что ожидает любое живое существо». Даже легкий снег, хлопьями спускающийся с неба, казался мне серым. Ветер сгонял мне под ноги клочья рваной бумаги. Мимо пропыхтел грузовичок службы доставки, изрыгнув мне в лицо облако маслянистого дыма. Господи, почему ты убрал все краски из Балтимора? Неужели недостаточно было просто забрать все тепло?

У крыльца Сары я посмотрела на дюжину ступенек, будто стояла у подножия горы Монблан. Может, проще развернуться и пойти домой?

Вот только внутри, за одним из этих окон, сидит Сара.

Мне было жизненно необходимо увидеться с подругой, с моим эталоном. Дело не в том, что я хочу пожаловаться на что-то определенное, не случилось никакого кризиса, никакого особого события. Список обид, причиненных мне Скоттом, стал таким длинным, что сам дьявол замучился бы выслушивать его. Но сейчас, когда Скотти весь день проводила в школе Брин-Мор, наш дом стал необитаемым, бесцветным, скучным, холодным, бесцельным. А может, это просто я такая.

— Сегодня ужасно серо и холодно, — сказала Сара, когда горничная проводила меня к ней в гостиную. Она закашлялась. — Не нужно было приглашать тебя в такое ненастье.

— Нет, я рада тебя видеть.

— Господи, как же ты исхудала! Ты вообще ешь? А руки холодные, как лед. Садись у камина. Хочешь горячего бульона?

— Да, конечно, — тускло произнесла я. Нужно приложить больше усилий. — А где Генри?

— В офисе. Сегодня вторник.

— Конечно. — Я невидяще уставилась на каминную решетку.

Вторник. Конечно.

— А Скотт?

— Со вчерашнего дня его не видела.

— Ах, Зельда… отчасти именно поэтому я и хотела с тобой встретиться.

— Ты знаешь, где он? — Я обернулась к ней.

— Нет, — она покачала головой, — но мы видели его в пятницу. К Генри пришли друзья — просто тихо посидеть, ты же знаешь, какой он у меня. — Она прервалась, закашлявшись. — Ни выпивки, ни музыки, сплошные разговоры о книгах. И тут внизу раздался грохот, а в следующую секунду по ступенькам начал карабкаться Скотт, спрашивая, почему начали без него.

— Но его не приглашали.

— Да. Поэтому произошел небольшой спор. Он часто заходит — иногда поздно вечером, когда мы уже давно легли спать. Генри начал терять терпение. Он сказал: «Скотт, неужели ты не видишь, что вечеринка не будет тебе по нраву?» А Скотт ответил: «Да, конечно, и пусть я написал новый роман, который печатают в журнале «Скрибнер», но я не отвечаю высоким стандартам, чтобы стать частью этой почтенной компании. Зато у меня есть, — он расстегнул штаны и спустил их, — это».

— Он показал свой?..

Сара кивнула.

— Я, конечно, отвернулась. Нам было страшно за него стыдно, и Генри вытолкал его из комнаты. А потом Генри сказал, что пора прекращать общение с вами обоими. У него просто пар из ушей шел. Клянусь, этого с ним никогда не случается.

Меня замутило.

— Кто его за это осудит?

— Но по отношению к тебе он смягчился. На самом деле против тебя он ничего не имеет. Но, Зельда, Скотту нужна помощь. Как ты это выносишь — оставаться рядом с ним?

Я пожала плечами.

— А когда ты сама последний раз показывалась врачу?

— Это не имеет значения, — ответила я. — Они не могут меня вылечить. У Скотта все равно нет денег, чтобы им заплатить, а своих сбережений у меня тоже нет.

Я перевела взгляд на окно. Бледно-серые облака, серые здания и темно-серая вода в заливе.

— Может быть, тебе пожить у Тутси или Тильды?

Я снова пожала плечами.

— Ты что-нибудь пишешь?

— Мне запретили. Врачи согласны со Скоттом, что это может мне навредить. Вероятно, они правы.

Сара снова начала кашлять. Казалось, это продолжалось бесконечно. Когда она убрала от губ платок, на нем остались следы крови.

— А когда ты последний раз показывалась врачу? — спросила я, когда ее отпустило.

— Генри заставляет меня ходить на прием дважды в месяц. Но, конечно, никто ничего не может поделать.

Эти слова, открывающие истину о ее жизни, и моей жизни, и жизни в целом, просочились в мой разум и беспрерывно повторялись у меня в голове. Никто ничего не может поделать.

Я держалась за них, как за мантру, читая вышедшие в журнале главы «Ночи», в которой ожидала увидеть трагическую, но, несомненно, окутанную романтическим флером и хорошо прописанную историю, основанную по большей части на нашем опыте. Но нет, нет… Скотт использовал целые абзацы выстраданных мною писем, которые я писала ему из «Пранжена». Он превратил свою не-меня в почти кровожадную жертву инцеста, которая в конце концов исцеляется, только полностью высосав жизнь из своего когда-то восторженного мужа. Я не могла отстраниться от этой истории, не могла разделить себя и Николь.

Я ничего не сказала. Я налила себе выпить. Потом еще раз. И еще.

Никто ничего не может поделать.

Наверное, эти слова отразились у меня в глазах и на лице, и в какой-то момент Скотт это заметил. Так я оказалась в палате Фиппса.

— Расскажите, что вы чувствуете.

— Расскажите, о чем вы думаете.

— Вы злитесь? Вам больно? Страшно? Грустно?

Я ничего не отвечала.

Мне было пусто.

В Фиппсе отказались браться за лечение такой непокорной пациентки. Скотт посоветовался с доктором Форелом, и меня отправили в «Крейгхаус», лечебницу в Биконе, штат Нью-Йорк.

«Очередное долгое путешествие на поезде в никуда», — подумала я.

Поначалу все, что я могла видеть, когда у меня было достаточно ясное сознание, чтобы видеть хоть что-то, — это бесконечная замерзшая пустошь. Я была рада успокоительным, плавно засасывающим меня в марево полузабытья. Я лежала, раскинувшись без движения, пока бригада медсестер подготавливала меня к инсулиновой шоковой терапии, и предвкушала блаженную пустоту, которая придет следом за судорогами. Я ни с кем не разговаривала — о чем говорить?

Пробуждалась весна, и вскоре земля ожила, покрывшись ослепительно-белыми подснежниками и режуще-синей горечавкой. Едва увидев цветы, я поняла, что их необходимо запечатлеть в акварели.

— Я бы хотела получить бумагу, краски и кисти. И этюдник, — сказала я доктору Слокуму, моему новому надзирателю однажды утром, когда он проводил ежедневный осмотр.

— Простите? — потрясенно переспросил он. — Вы можете говорить?

— А вы проницательный, — даже попыталась улыбнуться. — Цветы за окном очень красивы, смотрите. Мне не терпится нарисовать их.

Он взглянул в окно, затем снова на меня.

— Давайте вы оденетесь и поподробней расскажете мне об этом нетерпении, когда я закончу осмотр других пациентов.

Я так и поступила, и после первой же беседы мы заключили сделку: художественные принадлежности в обмен на различные пустяковые беседы, которые так по душе психиатрам.

Проходила неделя за неделей, в ходе бесед я исподволь просила снизить дозу успокоительного, сократить инсулиновую терапию и включить в мой рацион бисквиты с персиковой начинкой. Теперь я чувствовала себя пожилой дамой на отдыхе. Для пациентов, которые не проводили дни в дурмане успокоительных или привязанными к кроватям, а бывало, и привязанными и накачанными лекарством одновременно, «Крейгхаус» был чем-то вроде санатория. Множество новых друзей, отдых и минимум раздражителей. Я могла только догадываться, сколько Скотту стоило держать меня здесь.

— Я хочу, чтобы мне разрешили писать, — сказала я доктору Слокуму примерно через месяц после того, как меня положили в эту лечебницу. — У меня просто мозг зудит от сюжетов для рассказов.

Он переплел пальцы на своем внушительном животе.

— Важно, чтобы вы не перетруждались.

— Тогда, возможно, я могу писать вместо занятий гольфом или массажа?

Он слабо улыбнулся.

— Вот что меня беспокоит, миссис Фицджеральд: ваша болезнь была в латентном состоянии, пока у вас не случился подъем амбиций…

— Дело не в амбициях, — отмахнулась я. — Возможно, мой муж не упоминал, но он по уши в долгах. Я подумала, что смогу продать несколько рассказов, может, очерк-другой, и какие-то из своих картин — но только для того, чтобы оплатить мое лечение. Считайте это эквивалентом того, как женщины начинают шить, чтобы помочь мужу покрывать расходы. Швея из меня никудышная, но могу рисовать и писать достаточно хорошо, чтобы выручить за свои работы те же деньги, что и за платье на заказ или перекройку. Мне нужно помочь мужу чем удастся.

— Ваш порыв заслуживает уважения, однако ваш муж ясно дал понять, что запрет должен оставаться в силе. Вы сами рассказывали, что самые серьезные ссоры между вами случались как раз на почве вашего желания написать еще одну книгу.

— Потому что он был неправ, и другие врачи тоже. Мне становится лучше, когда я пишу.

— Но за этим следует неизбежное разочарование в результатах ваших трудов, и вам становится хуже. Рисование однозначно идет вам на пользу, используйте его для экономического вклада в дела семьи, и все будет хорошо.

— Думаете? — спросила я.

Я отдалась рисованию со всеми усилиями и настойчивостью, какие раньше вкладывала в балет.

— «Parfois la Folie Est la Sagesse», — зачитала я в одной из брошюр, которые были отпечатаны для моей выставки. Порой безумие — это мудрость. Мы со Скоттом находились одни в моей палате, днем, пока мои соседи были на массаже. — Выглядит отлично, Скотт. Настоящая работа профессионала.

— Так и есть. Может, это все, к чему ты так долго стремилась, дорогая. Наконец ты получишь признание, которого ждала и заслуживаешь.

Мои работы будут выставляться в художественной галерее в престижном квартале Манхэттена на протяжении всего апреля. Мы познакомились с владельцем галереи в прошлом году в Антибе, он потерял голову от моей «Девушки в оранжевом платье» и верил, что мне обязательно нужно организовать выставку. Скотт позаботился обо всех мелочах, подойдя к делу с таким же энтузиазмом, как в свое время к постановке Молодежной лиги в Сент-Поле.

Я подошла к окну. Тусклые краски зимы уступили благословенной, ослепительной зелени листьев и молодой травы. Вдалеке на холме под клочковатыми облаками виднелась россыпь точек — стадо пасущихся коров.

— Даже не знаю, Део. Я предпочла бы не обнадеживаться раньше времени.

— Надежда — это то, что ты заслуживаешь больше, чем получаешь, — сказал он, подходя ко мне сзади.

Когда я обернулась, он поцеловал меня с нежностью, со всей страстью и вожделением, какие раньше мы считали чем-то само собой разумеющимся.

— Что ж, тогда надеюсь, что ты еще раз так меня поцелуешь, — заявила я, когда он отстранился.

— Да?

— Да.

Он запер дверь и повиновался. Мы занялись любовью, сладко и торопливо, уверенные, что нас поймают, смеясь и задыхаясь одновременно.

— Боже, как я по тебе скучаю, — сказал он, когда мы закончили и застегивали все, что успели расстегнуть. — Скучаю по нас, скучаю по нас вот таким — и где только живут эти люди? Почему их так трудно найти?

Я посмотрела в его глаза цвета Ирландского моря.

— Мне очень жаль, — только и могла вымолвить я.

* * *

Для выставки я выбрала восемнадцать рисунков и семнадцать картин. Некоторые из них были эксцентричными вариациями на тему французского искусства семнадцатого века, которое я изучала в Эллерсли. Другие изображали измученного вида балерин — я хотела показать, как они сами видят себя, а не какими предстают в глазах публики. Третьи представляли собой линейные фантазии, на которые меня вдохновили работы Пабло и Жоржа Брака. Я рисовала гигантские цветы и кормящих матерей. Я рисовала Скотта с перьями вместо глаз и в терновом венце.

Меня отпустили из лечебницы на открытие в сопровождении сиделки, Скотт позаботился о том, чтобы в «Плазе» ей дали отдельный номер. Он пригласил абсолютно всех своих знакомых, а также каждого, с кем его сводили ежедневные похождения. Пришли Мерфи, и Макс, и мои врачи, Дос Пассос, Дотти Паркер, Гилберт Селдис, Банни и Генри — он принес весть о том, что Сара в больнице с легочной инфекцией, но передает мне привет.

Были и несколько журналистов, а вот незнакомцев пришло очень мало. Те же, кто все-таки появился, похоже, не могли решить, как понимать такую беспорядочную коллекцию работ.

— Что она такое? — шептали они, не находя определения.

Всего было продано шесть или восемь картин, большинство — за бесценок, и я отправилась обратно в «Крейгхаус».

Журнал «Тайм» напечатал обзор, и они-то нашли мне определение. Заголовок гласил: «Работа жены». И хотя сам обзор был лестным, я почувствовала, как уверенность покидает меня.

Работа жены.

Ж-Е-Н-А — вот она, вся моя сущность в четырехбуквенном определении, которое я пять лет пыталась преодолеть.

Почему каждый раз, когда я наконец-то делала выбор, когда я что-то совершала, все мои усилия заканчивались провалом и таким сокрушительным? Почему я была неспособна управлять своей собственной жизнью? В чем ее смысл для меня? Я думала, что борюсь со Скопом, но теперь засомневалась, не сражалась ли все это время с самой Судьбой?

В молодости я верила, что ужасно пытаться, пытаться и снова пытаться, только чтобы в итоге обнаружить, что тебе никогда не преуспеть. Теперь я знала, что тогда была права. Из меня не вышло танцовщицы, писательницы, художницы, жены, матери. Я пустое место.

Отправь меня в лечебницу подешевле, — написала я Скотту. — Мне не нужна вся эта роскошь, я буду чувствовать себя только хуже, зная, что никогда не смогу окупить эти расходы. Разве Хемингуэй не говорил тебе, что я бесполезна и тебе надо спасаться? Он был прав?

Проглотив эту горькую пилюлю, я начала съеживаться и вскоре стала такой крошечной в этом огромном мире, что почти… совсем… исчезла.

Глава 53

Темнота горячей смолой влилась мне в голову. Большинство последующих событий утеряно для меня, но вот что мне рассказывали…

У Скотта закончились деньги, так что в мае 1935 года я переехала в мрачную лечебницу «Шеппард Пратт». Врачи пытались растворить смолу инсулиновой терапией, или вывести ее электрошоком, или выбить ее из меня пентилен-тетразолом, который провоцирует спазмы головного мозга. И все же чернота оставалась, а мне начал являться Бог, с которым мы вели беседы.

Бедный Скотт получил за все свои попытки привести меня в чувство одни только долги, и все же врачи продолжали настаивать, что на свободу можно только пробиться силой, так что он согласился на новые сессии террора. Он писал рассказы, когда мог, но большинство из них не пользовались спросом или приносили куда меньше денег, чем он привык. Он одалживал у тех немногих друзей, которые еще готовы были с ним видеться, и пытался найти собственное спасение в бесконечных потоках алкоголя и нескольких женщинах.

В какой-то момент кто-то сообщил мне невообразимую новость; старший мальчик Джеральда и Сары, Баот, скончался от менингита. Затем менингитом заболела моя милая Сара Хаардт, и, объединив усилия с туберкулезом, болезни доконали ее. Два года спустя умер от туберкулеза бедный Патрик Мерфи.

Смерть царила повсюду. Тутси, благослови ее Господь, увидела, что я превратилась в девяносто девять фунтов невнятного отчаяния, и заставила Скотта спасти меня и перевезти в больницу в Эшвилле, штат Северная Каролина, где лечился, и весьма успешно, один из кузенов Ньюмана. Скотт время от времени исчезал — по его словам, ложился на лечение легочной инфекции, но в промежутках между исчезновениями он охотился со своим другом Джеймсом Бойдом или отдыхал от городской суеты в по-деревенски элегантной таверне «Грув-парк». Он рассуждал так: если Северная Каролина помогала ему собрать себя по кускам, то, может, и мне она пойдет на пользу.

Хайлендский госпиталь — это вам не высокогорный курорт. У них свой комплекс лечения, включающий наркотики, электрошок и воспитательные беседы. Когда я наконец начинала осознавать, кто я и где, то проклинала себя, что стала обузой Скотту, который настоял жить поблизости и видеться со мной так часто, как только возможно. Между этими встречами он по-прежнему напивался до беспамятства. Ему исполнилось сорок, и в своем жалком, униженном состоянии он дал интервью в «Нью-Йорк пост», которое окончательно убедило всех читателей, что он пропал.

В чем-то Хайленд мне помог; со временем я набрала вес, стала много играть в волейбол, ходила на прогулки по холмам и снова начала рисовать. Когда Скотту предложили опять поработать в Голливуде, гонорар, который ему посулили, и я убедили его поехать.

— У тебя все получится, — заверила я, молясь, чтобы это оказалось правдой.

В начале 1938 года мое состояние стабилизировалось. Я осталась в Хайленде, поскольку врачи настаивали, что это временное просветление. Они сказали Скотту, что я должна постоянно находиться под их чутким наблюдением и контролем, в то время как Тутси и мама говорили то, что думала и я сама: для них, как и для персонала «Пран-жена», все упиралось в деньги. Но Скотта приводила в ужас перспектива нянчиться со мной, когда он и себя-то едва контролировал. Он предпочел поверить врачам.

Теперь, когда ко мне вернулась способность видеть, мыслить и чувствовать, я понимала, что и в Голливуде Скотту не выкарабкаться. Он все глубже погружался в пучину отчаяния. Пил часто, а работал урывками. У него совсем не было денег, ему не удавалось продать те немногие рассказы, которые он писал. Он почти не виделся со Скотти, растерял почти всех друзей и почти всю надежду, а наша поездка на Кубу в апреле прошлого года обернулась катастрофой: он заболел и напился до такого состояния, что мне пришлось везти его в больницу в Нью-Йорке. Более грустный взгляд я видела только в зеркале.

— Я никогда не оставлю тебя, Зельда, — сказал он.

Глядя, как его увозят на каталке, я думала: «Он такой необычайный, блистательный человек, что будет ужасно, если в итоге он позволит себе превратиться в ничто».

В горле у меня встал тот же кошмарный ком, который я ощутила в 1919 году, прежде чем выгнала его.

Я знала, что мне сделать, и сама нашла, как выбраться из Хайленда. И если мне пришлось принудить доктора Кэрролл, чьи чудовищные преступления против некоторых пациентов были куда страшнее, чем мой небольшой шантаж, — что ж, это останется между мной и доктором.

Впервые за десять лет мы со Скоттом оба были свободны. И я принялась ждать.

21 декабря 1940 года

Монтгомери, Алабама

Тутси приехала на праздники. Они с Ньюманом остановились у Марджори, чтобы не осложнять нам с мамой жизнь. Мы сидим вместе на крыльце, мама дремлет в доме. Мы с Тутси сошлись на том, что это самое приятное время дня. Я как раз закончила рассказывать ей о том, какие новости у Скотти и у Скотта.

— Надеюсь, он вышлет мне денег, чтобы я съездила повидаться с ним, — вздохнула я. — Может быть, я перееду. Попробую себя в написании сценариев.

— Хмм, — протянула Тутси. — Не могу не заметить, вид у тебя отдохнувший. Ты хорошо говоришь, хорошо выглядишь, хотя приличная стрижка пошла бы на пользу всему образу. Ты чувствуешь себя так же умиротворенно, как выглядишь?

Я постучала кулаком по голове.

— Шоковая терапия. Помогает угомонить дикого зверя.

— Дело не только в этом. Без Скотта ты более…

— Уравновешена?

Тутси кивнула.

— Знаю. Поняла это давно, еще в Хайленде.

— Тогда зачем хочешь что-то менять? Здесь и сейчас ты устроилась практически идеально.

— Скотт изменился, как и я. Думаю, химия, которой нас накачивали, наконец-то вымыла дьяволов из нас обоих. Теперь мы оба будем другими.

Похоже, убедить Тутси мне не удалось.

— Если веришь в это, я попытаюсь тоже поверить. Но, признаться, я так и не простила ему то, что он бросил тебя в «Шеппард Пратт». Когда я нашла тебя там… — ее передернуло, — ты была практически мертва, Зельда. Помнишь хоть что-то из тех времен?

— Непоследовательно, но какие-то впечатления остались.

— Каково это было? — Она взяла меня за руку.

— Помнишь реку в Африке, о ней рассказывала тетушка Джулия, — ту, о которой она узнала от деда?

Тутси покачала головой, и я по памяти пересказала ей историю тетушки Джулии…

В глубоких, влажных, диких и непролазных джунглях, куда даже местные боятся заходить, течет опасная, таинственная река. У нее нет названия, потому что, дав имя, обращаешь в реальность, а никто не хочет верить, что эта река реальна. Говорят, попасть туда можно только во сне. Но не вздумай вспоминать о ней перед сном, потому что не каждый, кто добрался, сможет выбраться!

Кроны деревьев в джунглях такие густые, что дневной свет не пробивается внутрь. Берега реки — влажные, зыбкие, кишащие существами, которые сожрут тебя заживо, если замешкаешься. Чтобы избежать этой участи, нужно нырнуть в черную воду. Но вода эта густая, как горячая смола, и когда очутишься в ней, опутает тебя и потянет за собой, шаг за шагом, пока не утянет на край света, где она низвергается медленным, темным каскадом. Это самый высокий водопад во всем мире от начала времен.

В том водопаде живут демоны, змеи, злые духи, которые будут нашептывать, будто любят тебя. «Отдайся нам, останься с нами, стань одним из нас, — вот что они скажут. — Разве здесь не славно? Тут нет ни боли, ни бед». Но там нет света, любви, радости и почвы под ногами. Ты падаешь, падаешь… Пытаешься сделать выбор, но в голове все переворачивается. Может статься, ты не сможешь думать, не сможешь сделать верный выбор и никогда не проснешься.

— Вот как это было, — начинаю я рассказывать Тутси. — Даже когда ты помогла мне выбраться и Скотт перевез меня в Хайленд, я не могла сделать выбор. Я не могла заставить злых духов замолчать… Но ты говорила: «Держись, милая», а Скотти говорила: «Я скучаю по тебе, мама», а Скотт держал меня, просто держал и молчал.

Тутси фыркнула.

— От Скотта не было никакого толка.

— Скотт тоже был в этой реке.

Сегодня зимнее солнцестояние, самый короткий день в году. Когда я зашла за пальто, свет за окном уже потускнел.

— Мне нужно размять ноги, — сообщила я маме.

Она сидела у радиоприемника и слушала, как немцы снова бомбят Ливерпуль. Эта новая война разрывает мне сердце. Что не так с этим миром? Разве в повседневной жизни недостаточно бед, печали, боли и смерти?

— Куда ты? — спрашивает мама. — Скоро стемнеет.

— Просто прогуляться. Я вернусь вовремя, чтобы помочь с ужином.

Прогулки — это лучшее, что есть здесь, в Монтгомери. Поначалу я уходила, просто чтобы скрыться от маминого пристального наблюдения. Стоило мне только нахмуриться, она уже пугалась, что я снова на грани депрессии.

— Со мной все хорошо, — говорила я ей, скрывая раздражение. Я знала: она боится, что я разделю участь бедняги Тони.

Сейчас же прогулки дарят мне блаженную возможность погрузиться в прошлое. Вот здание суда, словно вырванное из течения времени, и так легко представить, что внутри мой отец трудится над тем, чтобы разобраться во всех тонкостях закона, прежде чем навести порядок на столе, выключить свет и отправиться на трамвае домой.

А вот здание, где во времена Великой войны, которую теперь называют Первой мировой, располагался офис Красного Креста. Никто из нас в далеком 1918 году не поверил бы, что всего двадцать лет спустя европейцы снова вцепятся друг другу в глотку.

А вот дом Элеанор, и здесь мне, легкомысленной девчонке, нет дела до прав женщин — меня волнует только романтика.

А вот пересечение двух улиц, где Скотт сделал мне предложение. Что было бы, реши я тем вечером дома, что не готова идти на такой риск, что теряю больше, чем получаю? В этом альтернативном мире, быть может, не было «Потерянного рая», не было «Великого Гэтсби» и сотни с лишним других опубликованных историй, столь полюбившихся читателям. Эрнест Хемингуэй, быть может, прозябает в бедности и безвестности. А моя жизнь похожа на жизнь Марджори: безопасная, предсказуемая, заурядная и скучная. Даже сейчас я не решила бы иначе.

Проходя мимо почты, я снова думаю о том, чтобы вслед за вчерашним письмом отправиться к Скотту. Возможно, я буду скучать по Монтгомери, в конце концов, я прикипела к нему сердцем, но я готова снова принести в жертву эту мирную благодать, если взамен получу новую, яркую жизнь со Скоттом. Ему сейчас сорок четыре, мне сорок, и это вовсе не глубокая старость, как нам казалось когда-то. Мы можем начать все заново.

Наконец я снова прихожу к маминому домику на улице Сейр, в котором она живет уже несколько лет. Успеваю зайти за несколько мгновений до того, как на город опускается темнота. Матушка беспокоится, если я не возвращаюсь засветло. Забавно. А ведь когда я была моложе, ее это совершенно не волновало. Теперь же она только и делает, что боится за меня. Если на улице прохладно, боится, что я простужусь, если жарко — что у меня случится солнечный удар, если идет дождь — мне грозит пневмония, если солнечно — я могу обгореть. А слишком долгие прогулки меня измотают, считает она.

— Почему ты упорно проходишь несколько миль каждый раз?

Она пытается убедить меня взяться за вязание, мои модернистские полотна ее тревожат.

Скотти сейчас в Вассаре, и несмотря на условия, в которых она росла, у нее все хорошо. Послушать дочку — создается впечатление, что ее детство состояло сплошь из замечательных нянь, потрясающих друзей и интереснейших учителей. Она школяр всего мира и говорит по-французски так же свободно, как по-английски. Ее голос приправлен южным акцентом — надеюсь, она унаследовала его от меня. Нет, важно не это. Я надеюсь, что она унаследовала от меня и от своего отца умение прощать. Это самая большая ценность, какую мы можем ей оставить.

Сейчас она проводит каникулы у Гарольда Обера, его жены и сына, но на Рождество приедет сюда. Мой сладкий ягненочек, теперь она совсем взрослая, и это кажется одновременно диким и совершенно правильным.

Я зашла в дом, и меня приветствовал запах жареной свинины.

— Мама, я вернулась!

Ответа нет. Повесив свитер на дверную ручку, иду в кухню. Мама сидит за столом, прижав ладони ко рту. У нее мокрые глаза.

— Что случилось? — забеспокоилась я. — Снова плохие новости? Тебе пора перестать слушать радио. Мы ничего не можем поделать, только расстраиваемся.

— Пока тебя не было, звонил какой-то мужчина, — бормочет она. — Он говорит, друг… что он твой друг…

— Гарольд? Гарольд Обер? Что-то со Скотти?

— Не Гарольд. — Она качает головой.

— Мама, кто это был? Со Скотти все в порядке? Она собиралась сегодня на танцы в Покипси — что-то случилось на танцах? Там гололед…

— Нет, с ней все хорошо. — Мама взмахивает рукой, будто отгоняя такие мысли. — Это Скотт.

— Скотт звонил?

— Скотт умер, детка. Сердечный приступ. Ох, милая, мне так жаль.

Холодным декабрьским утром, когда большинство жителей города заворачивают подарки, пекут пироги, подпевают рождественским песенкам, играющим из радиоприемников, я оказалась на пустом вокзале «Юнион» в Монтгомери. Сижу одна на длинной деревянной скамье в центре зала ожидания. Перила балконов украшены гирляндами из еловых веток и красных лент. За высокими окнами виднеется стальное небо. Через витражную арку можно разглядеть платформу прибытия — она в тридцати футах от меня, сразу за дверями.

Мои зятья Ньюман и Майнор остались снаружи, чтобы держать в узде местных журналистов. Эти журналисты замучили нас звонками и визитами. Они хотят видеть плачущую вдову, желают услышать сенсационные заявления — в дополнение к опубликованному вчера длинному некрологу, в котором Ф. Скотта Фицджеральда назвали приемным сыном Монтгомери. Вот что я могу сказать по этому поводу, вот все, что имеет значение — простая, но такая важная для меня истина: Скотта больше нет.

Я живу с этой истиной уже два дня. Мы познакомились с ней, оставили позади шок от первой неприятной встречи и теперь перешли к непростому сосуществованию. Ее шипы уже не так остры, как в первую ночь, когда каждый вдох казался агонией и преступлением. Тутси и Марджори маячили надо мной, ожидая, не случится ли у меня срыв, а мама с побелевшим лицом наблюдала со своего кресла-качалки у камина.

— Его нет? — шептала я, обращаясь неизвестно к кому.

Я и сама ждала, когда меня захлестнут чувства, но этого не случилось. Произошло лишь то, что случается с каждым, кто потерял возлюбленного; мое сердце раскололось на две половины — «до» и «после и до скончания веков». А утром я позвонила дочери и сообщила страшную новость.

Сейчас я сидела на вокзале и вспоминала, какой костюм был на мне, когда я ждала в этом зале двадцать лет и восемь месяцев назад, весенним утром, когда поезд должен был умчать меня и Марджори в величайший город на планете, к молодому процветающему парню, который придумал и воплотил для себя и своей невесты такую романтическую и неразумную жизнь. Теперь я вся в черном — от туфель до простой шерстяной шляпки. Теперь Скотт, останки Скотта, нужно говорить так (Боже, как же неправильно это звучит!), едут на поезде в Мэриленд, где на следующей неделе состоятся похороны. Теперь поезд везет сюда мою дочь, нашу дочь, девочку, у которой осталась только мать.

— Но он говорил, что ему лучше! — возразила Скотти, когда я позвонила ей. — Он прислал мне старую шубу Шейлы, и мы — ой, мама… — прошептала она, и даже шепот был сдавленным от слез. — Я не должна была…

— Тшш, — шепотом перебила я, и мои глаза снова наполнились слезами. — Все в порядке. Я знала. Не знала имени, только и всего. Это ничего не значило.

— Он пожурил меня за то, как я напишу благодарственную записку — когда мне еще даже в голову не пришло вообще ее написать!

— Он всегда рассчитывал наперед. — Я слегка улыбнулась.

— Как может быть, что его больше нет? — спросила она. — Кажется, что это просто невозможно, да?

Да. Кажется, что когда прибудет поезд, с него сойдет Скотт, широким шагом пересечет зал и заключит меня в объятия. Расцелует мои мокрые щеки и спросит:

— Что такое? Ты думала, я не вернусь?

— Да. Глупо было так думать? — отвечу я.

— Это все побочные эффекты, — скажет он и мягко постучит меня по лбу. — Не о чем беспокоиться. Я сказал, что никогда тебя не оставлю, и я не врал. Ты знаешь меня, Зельда. Я человек слова.

Так и было. Все, что не сложилось у нас и у него, не сложилось, несмотря на его отчаянные усилия.

Раздается свисток — поезд предупреждает о своем приближении машины на переезде на Судебной улице, и вот уже слышится рокот. Я знаю, что когда увижу Скотти, то увижу черты Скотта в ее лице. Прошлое живет в настоящем, как он и говорил, как всегда писал. Это утешительная мысль.

А потом, когда закончится Рождество — странное, мрачное будет событие, Скотти снова сядет в поезд, на этот раз до Мэриленда. И снова поедет одна. Окружающие меня «наседки» боятся, что я не переживу похороны Скотта, и на этот раз я решила плыть по течению.

Мне не нужно присутствовать при прощании — я не прощаюсь.

Послесловие

После смерти Скотта Зельда передала адвокату их семьи желание покойного: тело должны предать земле в семейном склепе Фицджеральдов при церкви Святой Марии в Роквилле, штат Мэриленд. Однако настоятель церкви возражал, так как на момент смерти Скотт отошел от Католической церкви. В результате Скотта похоронили на кладбище «Роквилль Юнион».

Объединив усилия с Максом Перкинсом, Зельда передала рукопись «Любви последнего магната» и заметки к ней на редактуру Эдмунду Банни Уилсону. В конце 1941 года «Скрибнерс» опубликовали этот роман в сборнике, в который также включили «Великого Гэтсби» и пять рассказов, которые Перкинс счел самыми сильными работами Скотта. Книга, озаглавленная «Последний магнат», получила признание критиков и положила начало возрождению Ф. Скотта Фицджеральда, которому поспособствовало и то, что «Издательство вооруженных сил» выпустило «Гэтсби» и «Алмаз величиной с отель Ритц» в мягкой обложке и распространяло его среди солдат во время Второй мировой войны. Вскоре после этого, в 1945 году, Банни Уилсон составил компиляцию очерков под названием «Крушение», а под редактурой Дороти Паркер вышел сборник «Пишущая машинка Ф. Скотта Фицджеральда». Эти начинания повлекли за собой другие, и так Скотт стал частью литературного канона, заняв место, которое, как он верил, полагалось ему по праву. На сегодняшний день один только роман «Великий Гэтсби» разошелся более чем двадцатью миллионами экземпляров.

Так как Скотт умер в долгах, а посмертная публикация его работ не сразу начала приносить ощутимый доход, у Зельды и Скотти было только тридцать пять тысяч, полученных по страховке после смерти Скотта. Эти деньги должны были оплатить учебу Скотти и обеспечить содержание Зельде. Траст, организованный другом Скотта по Принстону, юристом Джоном Биггсом, ежемесячно выплачивал Зельде из этой суммы чуть менее пятидесяти долларов. Еще тридцать пять долларов составляла ее пенсия как жены ветерана. Поэтому Зельда продолжала жить с матерью в Монтгомери. Она поддерживала отношения со многими друзьями, в том числе с Сарой Мэйфилд, семейством Мерфи, Оберами и Ладлоу Фаулером, и приезжала к ним в гости настолько часто, насколько позволял бюджет.

Зельда полностью прекратила общение с Эрнестом Хемингуэем, чья зависимость от алкоголя и затяжные депрессии с годами становились все тяжелее. В последующие годы он все более жестко критиковал Фицджеральдов, вероятно, в ответ на возрождающуюся популярность Скотта. Хотя биографы и исследователи доказали, что нелестные истории, которые он рассказывает в «Празднике, который всегда с тобой», состоят из полуправд и откровенного вымысла, в популярной культуре они по-прежнему считаются правдивыми. Эрнест Хемингуэй совершил самоубийство в 1961 году.

В сороковые годы Зельда работала над романом, который назвала «Вещи Цезаря», и написала некоторые из своих самых любопытных и очаровательных картин. Ее кисти принадлежит серия пейзажей, изображающих Нью-Йорк и Париж, а также сцены из сказок. Кроме того, Зельда создала коллекцию искусно выполненных бумажных кукол — персонажей сюжетов о короле Артуре. Все эти работы выставлялись в различных галереях и получили искреннее признание критиков. Многие ее работы были утрачены или уничтожены, но некоторые сохранились и все еще иногда выставляются.

Отношения Зельды с дочерью после смерти Скотта складывались порой непросто. Проведя в лечебницах годы, а для Скотти это был период становления, Зельда оказалась не так близка к дочери, как Скотт, и порой у них случались разногласия, особенно по поводу того, как распорядиться наследием Скотта. Однако Зельда испытала истинное счастье, когда в 1943 году Скотти вышла замуж за хорошо обеспеченного адвоката. Настоящую радость принесли ей и рождение внука в 1946-м и внучки в 1948 годах. Скотти, которая позднее родила еще двоих детей, работала журналисткой, писала комедийные мюзиклы для благотворительных мероприятий, боролась с алкогольной зависимостью и в конце концов вернулась в Монтгомери, где призывала молодых женщин принимать активное участие в политической жизни страны.

Хотя Зельда, несомненно, страдала от какого-то психического заболевания, один из ее психиатров в клинике «Хайленд», доктор Ирвинг Пайн, верил, что Зельду превратно понимали другие врачи и что диагноз «шизофрения» — ошибочный. Более современный анализ ее анамнеза позволяет предположить, что она страдала от маниакально-депрессивного психоза, осложненного алкоголизмом и ослабленностью от чрезмерной физической активности. Кроме того, некоторые из применявшихся к ней методов лечения также были мучительными и приводили к полному изнурению. Суммарное воздействие многолетнего «перевоспитания» и курсов приема лекарственных препаратов позднее привели к приступам депрессии и неуверенности в себе.

Во время этих приступов она отправлялась в «Хайленд» для кратких, так называемых «специализированных» курсов. Четвертый такой период, начавшийся в январе 1948 года, оказался для нее последним. Ночью 10 марта в Хайлендском госпитале произошел пожар. Зельда, которая ранее тем вечером ходила на танцы и перед сном приняла снотворное, оказалась одной из девяти женщин, запертых внутри. Все девять погибли.

Останки Зельды были захоронены рядом со Скоттом на кладбище «Роквилль Юнион». Однако в 1975 году Скотти одержала победу в борьбе за последнюю волю отца, и ее родители были перезахоронены в семейном склепе Фицджеральдов. На их надгробии выбита последняя фраза романа «Великий Гэтсби»:

ТАК МЫ И ПЫТАЕМСЯ ПЛЫТЬ ВПЕРЕД, БОРЯСЬ С ТЕЧЕНИЕМ, А ОНО ВСЕ СНОСИТ И СНОСИТ НАШИ СУДЕНЫШКИ ОБРАТНО В ПРОШЛОЕ.

От автора

Эта книга — художественный вымысел, но поскольку в его основу легли судьбы реальных людей, я постаралась максимально придерживаться подтвержденных фактов.

По многим из этих фактов не существует единого мнения. Когда дело касается Фицджеральдов, в нашем распоряжении оказывается такой объем материала, столько противоречивых убеждений и предрассудков, что в ходе работы я чувствовала себя в эпицентре ожесточенных дебатов двух групп — я называю их «Командой Зельды» и «Командой Скотта».

На каждого биографа или ученого, который считает, что Зельда сбила Скотта с пути, найдется тот, кто верит, что Скотт разрушил ее жизнь. Помимо этого популярная культура породила немало мифов о жизни Фицджеральдов. (Например, бытует мнение, будто Скотт выделывал кульбиты в фонтане у отеля «Плаза», но нет никаких доказательств.) Пытаясь отследить моменты, где факты уступают место мнениям, а сплетни перерастают в уверенность, я изучила различные пересказы, сверив их с последовательностью событий, и сопоставила многочисленные источники, в том числе записи самих Фицджеральдов.

Самый благодатный и во многом самый надежный источник — письма, которыми пара обменивалась до свадьбы, а также в период, когда Зельда лежала в лечебнице, а Скотт работал в Голливуде. Необычайную ценность представляли и письма Скотта к друзьям, издателю, агенту и Эрнесту Хемингуэю. Хотя все письма, которые фигурируют в этом романе, — плод моего воображения, я вдохновлялась этой потрясающей перепиской.

Художественное произведение о реальных людях отличается от документального тем, что в фокусе оказываются не фактические подробности, а эмоциональный путь персонажей. Я стремилась создать как можно более правдоподобную историю, основываясь на доступных мне свидетельствах. Особый интерес для меня представляло противостояние между Зельдой и Эрнестом Хемингуэем. Эта вражда действительно существовала, однако я не нашла никакого исследования этого вопроса, никакого объяснения, откуда она берет начало. По распространенной версии, Хемингуэй просто сразу понял, что Зельда «сумасшедшая» и дурно влияет на Скотта, но свидетельства показывают: поначалу он относился к ней тепло и некритично, а затем внезапно изменил мнение. Почему это произошло? Я пыталась, подобно сыщику, разгадать эту тайну, учитывая известные мне мотивы, характеры и события, и в итоге пришла к сценарию развития событий, который описала в романе.

Я хочу выразить благодарность биографам и редакторам, чьи книги и статьи о Зельде, Скотте, Хемингуэе и семье Мерфи позволили мне так подробно представить жизненный путь Фицджеральдов: Линду Вагнер-Мартин, Нэнси Милфорд, Салли Клайн, Кендалла Тейлора, Аманду Вайл, Эндрю Тернбелла, Джона Куэла, Джексона Брайера, Кэти В. Барке, Мэри Джо Тейт, Кеннета Шайлера Линна и Мэтью Дж. Брукколи. Особая моя признательность Франческе Скотт Скотти Фицджеральд, которая совместно с издательством «Скрибнерс» создала «Романтических эгоистов», подробный фотографический архив памятных альбомов ее родителей. Очень рекомендую с ним ознакомиться.

Неоценимую помощь оказали и творческие работы Зельды и Скотта — их рассказы, романы и статьи, многие упомянуты в романе. Чтобы получить глубокое представление о раннем творчестве Скотта, прочитайте сборник рассказов «До Гэтсби». Все опубликованные работы Зельды можно найти в сборнике «Собрание сочинений Зельды Фицджеральд». Обе книги (как и многие жизнеописания этой пары) были изданы Мэтью Дж. Брукколи, который на протяжении всей жизни восхищался Фицджеральдами и создал почву для моего увлечения.

Мое уважение и симпатия и к Скотту, и к Зельде вдохновили меня на написание этой книги. Повторюсь еще раз; это не биография, а попытка романиста представить, каково это — быть Зельдой Сейр Фицджеральд.

Судьба подарила мне поддержку моей семьи и многих друзей, включая моих коллег из Общества писателей, членов книжного клуба «Хасенледис»: Пэм Личфилд, Шэрон Куртцман, Ларри и Джин Лублинеров, Мишель и Чака Рубовиц, Брайана и Сюзан Фаулеров, Эрла Фаулера, Пэт и Берни Кларков, Мегги Балистрери-Кларк, Эда Кларка, Джейсона и Линду Тиммонсов, Адель Деллава, моего мужа Эндрю и наших мальчиков.

Огромное спасибо Веймаусскому центру искусств в Сазерн-Пайнс, штат Северная Каролина, где я дважды состояла на службе, пока писала эту книгу. Работать в здании, которое когда-то было домом Джеймса Бойда — домом, где, среди прочих, бывали Томас Вулф и Скотт Фицджеральд, — это настоящая привилегия и великое удовольствие.

Хочу выразить бесконечную любовь и благодарность Венди Шерман, которая была моим наставником, пастырем и другом на протяжении этих семи лет, и Дженни Мейер, которая всегда говорила мне правду.

Я счастлива, что смогла поработать в связке с Лизой Хайтон и командой «Two Roads», которые донесли этот роман до читателя в Великобритании и многих других странах.

Я невероятно польщена и признательна, что горячий интерес к этой книге проявило издательство «Сент-Мартинс пресс». Особую благодарность хочу выразить Дори Вейнтрауб за ее неоднократное содействие, Силиссе Кенни, Лоре Флавин, Лоре Кларк, Стефани Харгадон, Стивену Сейману и Ольге Грлик за их бесценный вклад, а также Салли Ричардсон, чьи вера и воодушевление значат для меня так много. Салли — просто чудо.

Наконец, я хочу выразить свою бесконечную симпатию мудрой и талантливой Хоуп Деллон, моему потрясающему редактору.

Примечания

1

Северянин, добившийся влияния и богатства на юге. — Примеч. пер.

2

Торжество (фр.). — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

3

Форма короткого стихотворения, основанного на обыгрывании бессмыслицы.

4

Радость жизни, жизнерадостность (фр.).

5

Пожалуйста (фр.).

6

Напротив, наоборот (фр.).

7

Точное выражение (фр.).

8

Маленькую лодку (фр.).

9

Да, конечно (фр.).

10

От фр. «Mal maison» — «Дом больных». — Примеч. пер.

Content

Тереза Энн Фаулер
Z — значит Зельда

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Интерлюдия

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 3

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть 4

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 5

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Послесловие

От автора

Примечания