Кочешкова Елена

Болтливые куклы

Безногий танцор

1

Первым свою историю мне рассказал Шен.

Он появился в моем доме случайно и долго не мог найти себе место. Перебирался из гостиной в спальню, из спальни — на кухню, из кухни снова в гостиную… И так целую неделю, пока наконец не решил, что лучше всего ему будет в кабинете.

Я не мешала. С такими, как он, это всегда не просто — ужиться в одном доме. Хуже всего было, когда он попробовал ночевать в моей спальне. По правде говоря, я просто не смогла уснуть, зная, что он рядом. А когда уснула, чуть с ума не сошла от кошмаров.

Но потом ничего, привыкла. В конце концов, он же не виноват, что попал ко мне.

Это случилось за неделю до моего дня рождения. По правде сказать, я суеверна, и никогда не отмечаю этот праздник заранее. Я его и в нужный-то день отмечаю не всегда… Но тут так вышло, что ко мне приехала Кика. Приехала всего на пару дней, чтобы потом снова исчезнуть на пять лет в своих далеких странах. И на правах лучшей подруги она решила сделать мне подарок, не дожидаясь дня икс.

Подарком стал Шен.

Кика принесла его завернутым в кусок густо-синей ткани и оставила на моей кровати. В складках этого свертка я нашла также короткую записку.

'Он не красавчик, но зато умеет слушать. Может, хоть ему ты расскажешь о своих проблемах. Люблю. С днюхой!'.

Я осторожно распеленала свой подарок и замерла, не зная, что и думать о нем. И о Кике.

Шен лежал на моей ладони, свесив с нее свои ноги-культяпки и заслонив лицо рукой.

Кукла. Шарнирная кукла ростом с мой френч-пресс. Пальцы — тоньше зубочисток. Лицо — идеальное произведение искусства.

И обрубки вместо ног ниже колена.

Не знаю почему, но, глядя на него, я заплакала. Мне было жаль эту нелепую прекрасную куклу, которую злой мастер создал калекой. И еще больше было жаль себя — такую же убогую, недоделанную, хоть и с ногами.

Кика к тому моменту уже проходила паспортный контроль в аэропорту. Мой звонок застал ее босой и без ремня.

— Что ЭТО такое? — спросила я без прелюдий.

— Это Шен, — точно также без долгих объяснений ответила моя любимая подруга. — Я купила его у одного чокнутого кукольника. Не удержалась. Думаю, вы подружитесь. Ну все, милая, мне пора. Чмоки!

И она отключила телефон.

В первую секунду я едва не набрала ее номер снова, но потом передумала и устало отбросила мобильный в угол кровати.

Безногий Шен лежал рядом и улыбался.

Когда прошло первое изумление, когда отпустила волна гнева и обиды, я снова взяла его в руки и рассмотрела уже внимательней.

Тонкая, очень тонкая работа. За гранью моего понимания. Хотя, я человек криворукий, поэтому любое чужое творчество меня восхищает.

Даже такое.

Впрочем, если не смотреть на культяпки, Шен был вылеплен безупречно. Тонкий прямой нос, высокие восточные скулы, и глаза тоже чуть раскосые, темно-синие. Инопланетные — без белков и зрачков. Наверное, стекло или какой-нибудь полудрагоценный камень. Они чуть грустно смотрели из-под полуопущенных век. Еще у Шена были густые черные волосы до колен, идеальной формы уши, кисти рук как у музыканта и длинная подвижная шея. Он весь оказался очень подвижным. Казалось, его тело создано для танца или акробатики.

Повинуясь внезапному порыву, я усадила его на ладони. Синие глаза отразили свет из окна и показались совершенно живыми. Культяпки свесились вниз, одна — чуть короче другой…

— Что с тобой случилось, милый? — вдруг спросила я. И даже не смутилась того, что заговорила с куклой.

Но Шен молчал.

И слава богу, а то если бы он ответил — я бы сразу поняла, что окончательно сошла с ума.

Я провела мизинцем по его распущенным волосам. Они были сделаны из тонких ниток, но смотрелись как настоящие.

— Ты будто из сказки, — прошептала я еле слышно. — Из какой-то очень грустной сказки…

В тот день я оставила его ночевать в гостиной. На полке, рядом с фарфоровой статуэткой трубочиста, керамической танцовщицей и парочкой сувенирных кукол из Китая. На их фоне Шен казался пугающе живым, но в тот момент я просто не могла придумать, куда еще его деть. Решила, что подумаю об этом завтра.

Ночь выдалась не самая приятная. Сначала я долго не могла уснуть, думая то о безногом Шене, то о Кике с ее вечной неприкаянностью и дорогой в глазах, то о себе — курице в пустом гнезде. Потом сон все же захватил меня в свои объятия, но какой-то странный, тревожный. Сквозь тонкую пелену полудремы я все еще думала урывками про куклу в гостиной. Про ноги-культяпки. Про каскад черных волос и печальную многозначительную улыбку.

В общем, неудивительно, что когда я, наконец, уплыла в царство сновидений, образ куклы догнал меня и там.

Во сне Шен был человеком. Обычным. И возможно даже с ногами — я не разглядела. Он будто пытался пробиться ко мне сквозь толщу сновидений, но так и не смог.

Проснулась я поздно и не сразу поняла, что в моей жизни изменилось. А потом в сердце кольнуло, и я вспомнила.

Он, конечно же, так и сидел на полке, как я его оставила. В синих глазах отражалась половина комнаты и стоящая рядом танцовщица.

— Привет… — я взяла его в руки и неожиданно прижала к груди. Не знаю, что на меня нашло. Я, вообще-то не сентиментальна. — Ты зачем мне снился?

Кукольный инвалид молчал. А я опять принялась его рассматривать.

Не знаю почему, но Кика забрала его раздетым. У Шена не было даже простеньких штанов — прикрыть детально вылепленное достоинство. В роли наряда выступали только длинные волосы.

— Одеть бы тебя… — пробормотала я, поворачивая куклу так и этак. Позы Шен принимал совершенно человеческие. — Будешь тогда совсем красавчик. А то срам какой-то.

Шить я не умею. Совсем. Но вид голой куклы показался мне неправильным. Этот бедняга и так немало страдал — видно же по нему… А тут еще и унизительная нагота. Решив, что так дело не пойдет, я отыскала вчерашнюю синюю ткань, в которой Кика принесла Шена, и попыталась приладить ее к своему новому знакомцу. Синий цвет ему шел. Но что-то подсказало мне, что одежда должна быть другого цвета. И из другой материи.

Тут взгляд мой упал на парочку китайских кукол. Вот оно! Эти двое были не самой дешевой сувенирной штамповкой — хоть и сделаны из пластика, зато одежда достойная. Я в восточной иерархии не разбираюсь, но мне кажется, такие наряды могли бы носить только знатные люди. Без особого сожаления я сняла с полки китайского вельможу и быстренько вытряхнула его из алого шелкового кимоно. А потом сняла маленькую белую рубашку и штаны.

Шен в это время сидел рядом на полке и наблюдал за моими варварскими действиями.

— Ради тебя стараюсь, — сообщила я ему. Мне все же было немного стыдно. Китайские куклы у меня появились тоже как подарок от хорошего человека… Но они мне никогда особенно не нравились, да и человек этот уже год, как канул в прошлое. Так что туда им и дорога, этим воспоминаниям.

Я бережно взяла Шена, удивляясь, какой он все-таки настоящий рядом с этими, из пластмассы, и быстро натянула на него весь китайский костюм. Руки дрожали от нетерпения — так хотелось поскорей увидеть его принцем.

Получилось ужасно.

Красное кимоно висело на плечах, словно дешевая кустарная тряпка.

— А ты с характером… — я легонько шлепнула Шена по носу мизинцем. И сняла с него халат. В одной рубашке он смотрелся лучше. Как кинозвезда в обносках крестьянина.

Вот вам и шелковые одежды с дорогих кукол…

Штаны китайские я сначала хотела завязать узелками у Шена под культяпками, но с этим он тоже не согласился. Я это сразу ощутила. Пришлось немного обрезать и закатать. Заодно наконец нашла в себе мужество присмотреться и к этим частям его тела. Да… культи выглядели как настоящие. До дрожи. Этот странный кукольный мастер каждый шов изобразил на подвернутой коже. Жестокое правдоподобие…

Я сердито поправила штанины, стараясь не думать о характере человека, который создает таких кукол.

В общем-то одетый Шен выглядел немного гармоничней. Хорошо хоть размеры у них с пластиковым вельможей более-менее совпали. Скорее менее, если уж по правде, но в большеватой рубашонке Шен смотрелся по-своему даже мило.

Не знаю, что меня дернуло, но зачем-то я решила примерить на него и ту одежду, которую носила белолицая жена китайского вельможи. На ней тоже было кимоно — само собой, они же китайцы — но немного более тонкой работы. И нежно-розового цвета.

Примерила и ахнула.

Шен в нем — как родился. Красавчик. Теперь уж точно кинозвезда.

Так и оставила — в белой рубахе со штанами и в розовом кимоно нараспашку. Усадила на подоконник лицом на улицу и сама села рядом.

Как будто сто лет друзья.

— А меня зовут Яся, — сообщила ему словно между прочим. — Приятно познакомиться.

Сидели мы так недолго. Потом меня дела закрутили — работу никто не отменял.

Провозилась со своими заказами до поздней ночи — одиноким людям легко быть трудоголиками.

На ночь устроила Шена в своей спальне. Соорудила кровать из обувной коробки и оставила ее на комоде. Подумала, вдруг это ему поможет. Будет рядом со мной наяву — сможет дотянуться и во сне. И расскажет уже свою историю.

В два часа ночи поняла, что это была плохая идея.

Только закрывала глаза, начинала проваливаться в сон — и видела что-то страшное. Какие-то огненные сполохи, падающие деревянные потолки, острые щепки, летящие в лицо.

Жуть полная…

— Извини, дружок, но я так не могу, — среди ночи я вылезла из кровати, ощупью нашла коробку и унесла ее на кухню. Подальше от себя.

Какие бы там истории ни пытался поведать мне Шен, я не была к ним готова.

Весь следующий день я старательно избегала общения с Шеном. Решила, что не стоит торопить события и обращать на него слишком много внимания. Все же такая странная кукла в доме — это настоящее испытание на прочность нервной системы. Особенно, если она пытается что-то рассказать во сне…

Я оставила коробку со своим подарком на холодильнике.

И спряталась в гостиной, уткнувшись в компьютер. На работе очень вовремя случился аврал, так что дел у меня было — по самое горло. Заказчику — как обычно — не понравился дизайн основной страницы сайта. Пришлось весь день с ним корячиться, переделывая раз за разом и отправляя один вариант за другим. Ближе к вечеру стало понятно, что сегодня кто-нибудь точно лопнет от злости — или я, или заказчик, или наш менеджер Марина, которой приходится быть посредником. И конечно же — как обычно — в конце дня выяснилось, что вообще-то заказчику первый вариант нравился больше всего, только там надо основной цвет поменять с синего на красный…

Когда я впервые за день добралась наконец до кухни, то про Шена даже не вспомнила. Перед глазами мелькали элементы этого злополучного сайта, а желудок недвусмысленно урчал. Громче, чем мой старый холодильник.

Я вывернула на стол все, что было пригодного к готовке, и поняла печальную вещь — вкусный ужин отменяется. Невозможно его приготовить из одной сморщенной маленькой картофелины, огрызка колбасы и недельного творога с подозрительным запахом. А полуфабрикаты некстати закончились — даже самые неудачные покупные вареники с капустой, которые у меня валялись по углам морозилки едва ли не полгода.

Я высунула голову из холодильника и с тоской посмотрела в сторону кухонного шкафа: там у меня по традиции лежат пачки с корейской лапшой. Этакий запас на крайний случай, когда есть уже хочется смертельно, а готовить некогда или не из чего.

— Тяжела холостяцкая жизнь, — усмехнулась я над собой и набрала воды в чайник.

Терпеть не могу заварную лапшу.

Чтобы хоть как-то утешиться, я напомнила себе, что азиаты едят ее всю жизнь и не жалуются.

Азиаты…

Коробка так и стояла, как я ее оставила — задвинутая к самой стенке. И накрытая сверху старым кухонным полотенцем.

— Шен…

Произнесенное вслух, его имя невесомо всколыхнуло привычное пространство моей кухни.

Не могу сказать, что мне стало очень стыдно — скорее… грустно. И усталость вдруг разом навалилась.

Я вытащила Шена из коробки, и усадила на ладонь так, чтобы своими тонкими пальцами музыканта он ухватился за мой собственный большой палец.

Как тут и был. Принц на троне.

— Шен, — я на миг задержала рвущиеся наружу слова. Насладилась звучанием его имени, которое проскользнуло сквозь губы, точно вода — неудержимо и слишком быстро. Но потом взяла себя в руки и закончила фразу: — Давай договоримся. Ты больше не будешь меня пугать, а я постараюсь тебя услышать. Но мне надо работать, понимаешь? А значит, хорошо спать. Крепко и сладко. И просыпаться бодренькой и со свежей головой, — подушечками пальцев я ощущала плавный изгиб его спины. В глазах без зрачков поблескивало любопытство. Он смотрел на меня искоса, черные волосы поблескивали в теплом свете кухонной лампы. Почему-то именно в этот миг я рассмотрела, что местами пряди отливают синим или темно-зеленым. Но не поддалась на эти хитрые попытки отвлечь меня и продолжила свой монолог. Вполне осознавая его легкую безумность. — Так вот… Давай ты свою историю мне в пятницу расскажешь, ладно? В пятницу вечером. Мне в выходные рано вставать не нужно. Я уж как-нибудь постараюсь выдержать твои страшилки… И может к тому времени найду тебе нормальное место для жизни.

Щелчок вскипевшего чайника поставил красивую точку в моем обращении.

Я прислонила Шена спиной к пузатой белой сахарнице с голубыми цветочками на боку и со вздохом залила кипятком лапшу в глубокой чашке.

Хуже такого ужина — только обреченность есть его в одиночестве.

Пока я давилась продукцией корейского мукомольного завода, Шен бесстрастно наблюдал за моими мучениями. Хорошо ему, бесчувственной болвашке. Куклам еда без нужды.

— Вот если бы ты был живым, — сказала я ему, проглотив ложку жгучего 'бульона', - небось приготовил бы настоящей китайской еды. Или ты не китаец? Вообще-то не очень похож. У тебя глаза красивые, не узкие… Только знаешь, в нашем мире у людей таких глаз не бывает. Так что если бы ты был живым, тебя бы точно наши ученые посадили в карантин и замучили исследованиями. Мда… Наверное и к лучшему, что не живой. Хотя я бы в самом деле предпочла разговаривать с кем-нибудь, кто умеет отвечать.

Я добавила грязную чашку к горе немытой посуды в раковине и резюмировала итог этого вечера:

— Ну вот, Яся Пална, совсем ты с катушек съехала. Раньше хоть молчаливой дурой была, а теперь вслух заговорила. И с кем? С куклой…

Я невесело усмехнулась, сгребла Шена со стола и ушла в гостиную — смотреть любимый сериал.

В эту ночь Шен, как приличный, спал на диване. И ни разу не потревожил меня до самого утра. А утром я твердо решила, что леший с ней, с работой, сначала мне нужно найти своему куклу нормальное место в доме.

К решению этого вопроса я подошла основательно: если уж брать за основу, что Шен — почти живой, то и относиться к нему нужно соответственно.

Я задумалась, где бы разместила у себя настоящего гостя, случись таковой в моей жизни… Уж точно не на кухне, это факт. И не в своей спальне — нечего в ней делать малознакомому человеку. И даже не в гостиной, где я работаю и шатаюсь с утра до вечера, где не смолкая тихо гудит компьютер и все пространство завалено каким-то бестолковым хламом.

Оставался только кабинет. Маленькая, тесная комната, от пола до потолка заставленная книжными стелажами. Когда-то давно дед писал здесь свои научные труды и прятался от шумной семьи. Я приходила к нему тайком ото всех, просачивалась в дверную щель, как кошка, и тихо садилась в уголок между столом и стеллажом у окна. Мне нравилось слушать стук печатной машинки, вдыхать запах старых книг, смотреть на движение дедовских рук. Его пальцы словно летали над клавишами машинки, играя музыку других миров. Эти движения завораживали и отчего-то дарили мне ощущение незыблемости всего сущего. Именно здесь, в дедушкиной каморке, я впервые осознала себя как личность. Здесь я влюбилась в книги. И в тишину — густую, дышащую, наполненную множеством звуков. Тишину, которая означала отсутствие ненужных людских голосов. Они казались лишними. Гораздо важней был шелест страниц, шум ветра или дождя за окном, глухое покашливание деда, шарканье его ног в стоптанных тапочках, шебуршение случайного жука или жужжание мухи, скрип половиц… Я полюбила эту звучную тишину. Навсегда отдала ей свое сердце.

И никогда не жалела об этом.

И не искала специально общения с другими людьми.

До недавнего времени…

Я нашла в себе мужество вымыть в кабинете пол и протереть пыль. На окна меня не хватило.

Идеально пустой дедушкин стол, как и прежде, венчала печатная машинка. Я сняла с нее чехол и провела пальцем по круглым белым клавишам с черными буквами. Невозможно красивый инструмент. И совершенно бессмысленный.

Как кукла без ног.

Я усадила Шена на верхний ряд клавиш, как на ступеньку лестницы и отчетливо поняла, что здесь, ему будет лучше всего.

Так мы дожили до пятницы.

Когда наступил вечер, который я обещала Шену, у меня почему-то почти не осталось сомнений, что на сей раз у него действительно получится. Я не знала, как. И не пыталась предположить. Просто доверилась судьбе. Той самой, насмешливой бесстыднице, которая превратила меня в замкнутую снулую рыбу. Той самой, которая привела ко мне этого иноземного ампутанта с его слишком живыми для куклы глазами.

Отправляясь спать, я оставила дверь в библиотеку приоткрытой. И дверь в свою спальню тоже. Комнаты разделял только узкий коридор, и со своей кровати при желании я могла увидеть край стола и завиток черных волос ниспадающих на нижний ряд клавиш печатной машинки.

А сон не шел.

Я смотрела, как тени от ветвей дерева за окном сплетают причудливые узоры на потолке. Думала о том, что уже совсем скоро потеплеет, и можно будет чаще выбираться из дома. Гулять по улицам, радуясь весеннему теплому солнцу. Заходить в любимые парки и скверы…

Весна и осень для меня — самое счастливое время, потому что жару и холод я не выношу.

Мысли о грядущих хороших днях, вопреки логике, унесли меня не в будущее, а в прошлое — я снова вспомнила деда и наши прогулки по городу. Родители никогда не снисходили до таких глупостей, они предпочитали видеть меня за уроками а, еще лучше, знать, что я полезно провожу время где-нибудь на танцах или в студии рисования. Глупые, они всерьез верили, будто мне это нужнее, чем общение с ними. Неудивительно, что в какой-то момент я и в самом деле перестала нуждаться в обществе отца и матери.

Когда они получили долгожданную трехкомнатную в спальном районе и с облегчением покинули центр, я не нашла внутри себя ни одной причины, зачем мне нужно переезжать вместе с ними. К тому моменту бабушка уже три года, как почила, а дед совсем окопался в своем кабинете. После выселения родителей квартира почти целиком осталась в моем распоряжении. Это было… странно. Непривычно. И хорошо. Мы с дедом быстро сошлись во мнении, что покупные пельмени и хорошая колбаса экономят массу времени, которое можно с пользой потратить на чтение или творческую работу.

Я заканчивала второй курс дизайнерского отделения.

И с трудом представляла себе, как буду зарабатывать на хлеб этой странной профессией, которую выбрала, повинуясь воле случая.

Рисовать на уроках ИЗО меня так и не научили, скорее уж отбили то небольшое желание, которое имелось в раннем детстве. Но, как это ни странно, возиться с цифровой графикой мне понравилось. И оказалось, что у меня даже есть определенный талант в данной сфере.

И работа нашлась, едва только я приложила к этому минимальные усилия.

А самое замечательное, что я смогла убедить работодателя взять меня на условиях труда вне офиса. Сослалась на тысячи несуществующих причин и выиграла бесценную возможность оставаться дома. В своей уютной пыльной норке.

В своей прекрасной ограниченной неизменности.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не вижу узоры на потолке, а скорее ощущаю их кожей. И улыбнулась.

Мне всегда нравилась эта тонкая граница между сном и явью.

А потом узоры исчезли.

И я тоже.

2

Черная гладь воды в пруду неподвижна, как зеркало. Я смотрю в нее и пытаюсь представить, каким будет мое лицо через много лет. Я делаю это всякий раз, когда мир начинает давить слишком сильно. Иногда мне удается застать слабое дуновение ветерка, и тогда по воде бежит быстрая рябь, искажая мои черты, словно украшая их морщинами. Но эта иллюзия всегда заканчивается слишком быстро.

— Шен! Шен Ри! Где ты?

Я беззвучно скольжу за высокую колонну из гладкого зеленого камня и замираю, опустив веки.

Я — Шен Ри. Мне четыре года. Через неделю — уже пять.

В пять лет пятого сына отдают Великой Богине. Это большая честь. Это бесценный дар.

Это мое проклятье и судьба, которую нельзя изменить.

Вскоре голос служанки отдаляется.

В нашем саду есть сотни укромных уголков, где никто и никогда не найдет меня, если я захочу.

Рано утром, когда солнце еще не палит, а нежно целует все живое, я видел целый рой золотистых бабочек.

Это хорошая примета. Так говорит старая Куу. А она знает толк в приметах.

Может быть, мне повезет, и я стану танцором.

Белесые глаза настоятеля холодны, как мрамор. Он смотрит на меня, не мигая. А потом, когда я опускаю взгляд, произносит презрительно:

— Золотая кровь…

И я понимаю, что не понравился ему.

Золотая кровь — так у нас называют знать. Мой род очень древний.

— Подойди ближе, дитя, — он властно манит меня рукой, и я иду, не смея поднять свой взор. — У тебя красивые волосы. Верно, их никогда не стригли… — Сухие твердые пальцы проводят по моей голове, один из них поднимает мой подбородок, вынуждая оторвать взгляд от пола. — Тебе объяснили, почему ты здесь? — в ответ я могу лишь согласно опустить веки. — Хорошо. Значит, ты знаешь, что избран. Теперь твой дом здесь. И его обитатели — твоя семья. Запомни это. Запомни на всю жизнь. Завтра ты принесешь обет верности Великой Богине. Это больно. Будь готов испытать то, чего никогда не знало твое изнеженное тело. — Наверное, в моих глазах настоятель увидел страх, потому что костлявая рука отпускает меня, и голос его становится мягче: — Таков обычай, дитя. Только боль научит тебя тому, что ты должен знать о своей судьбе. Примешь эту судьбу с чистым сердцем — и боль никогда не коснется тебя впредь. Посмеешь предать — завтрашнее испытание покажется тебе невинной игрой.

Из покоев настоятеля я выхожу на деревянных ногах.

Мое сердце полно горечи — я так и не узнал, что именно ждет меня в обители Великой Богини.

Ветер…

Откуда ветер в моей спальне?

Я открываю глаза и вижу себя на широком каменном ложе. Это Башня Духов.

Бьют барабаны. По углам башни мечутся тени от масляных ламп.

Я не знаю, как оказался здесь, но понимаю, что час настал — скоро я умру для мира людей.

Когда один из слуг Богини прижимает раскаленный металл к моей стопе, я кричу.

И сквозь боль, ощущаю неземное счастье — боги услышали меня. Я не буду мыть полы в храме или собирать милостыню на улице.

Клеймо летящего журавля на ноге — символ танцора.

3

Ветер… Откуда в моей спальне ветер?

Я глубоко вдохнула и выдохнула медленно, как никогда в жизни.

Я — Яся. Мне тридцать два года. Я живу одна в старой пыльной квартире. И с недавних пор у меня появился новый… друг? Или повод обратиться к психиатру? Или ключ к удивительной сказке?

Я открыла глаза и… поняла, что все только начинается.

Напротив меня, улыбаясь, сидел Шен Ри. Живой. Настоящий.

Во плоти еще интересней и страньше. Такой стройный, что почти худой. Кожа молочно-белая. Глаза полуприкрыты…

Он красиво уложил колени на пушистый ковер из лесного мха, на котором мы оба оказались. Культяпки подогнул под себя — наверное, чтобы не пугать ими лишний раз. В его густых волосах, спадающих на совершенно нагое тело, запутались мелкие листья. А над нашими головами сплелись густыми кронами высокие деревья. Сквозь кружево листьев на землю падали лучи солнца.

Я открыла рот, чтобы спросить, где это мы, почему мой 'подарочек' снова голый и что вообще происходит, но лишь сглотнула и захлопнула его снова. Мир вокруг был слишком прекрасен, чтобы говорить.

И, в конце концов, какая разница, где Шен потерял свои дурацкие китайские тряпки? Волос ему вполне хватает, чтобы прикрыть самое важное.

Повсюду пели птицы, слышалось нежное журчание ручья и шелест ветра в листве. Я еще раз вдохнула полной грудью — в жизни мои легкие не знали такого воздуха… Словно его можно пить. И Шен в образа настоящего человека даже не казался особенным чудом. Как будто так и должно быть. Впрочем… в конце концов, именно этого я и ждала целую неделю, урывками видя его в своих снах.

Осторожно, словно боясь обжечься, Шен Ри протянул мне руку.

— Ведь здесь уже не страшно, не так ли? — его голос оказался неожиданно густым и высоким.

— Нет… — я позволила Шену прикоснуться к своему плечу. Лишь на миг. А потом все же отпрянула — мне трудно даются такие формы общения.

— Я рад, — он склонил голову набок и опустил ресницы. Мелодичная лесная тишина без труда заполнила паузу. Шен, как и я, не спешил говорить. Только спустя несколько минут, когда мне окончательно удалось осознать, что я нахожусь вовсе не в своей спальне, он снова нарушил молчание: — Я хотел бы принести свои извинения. В моих мыслях не было и тени злого умысла. Я не хотел пугать вас или причинить иной вред…

И тут, к своему стыду, я не выдержала и захихикала. Он был такой забавный в этом патетическом представлении. Ну натурально актер на сцене.

— Шен… Да все в порядке! Забудь про это. Лучше давай уже, рассказывай все! А то из твоих видений я мало что поняла, — увидев его растерянность, я добавила: — Ну, правда, не будь таким серьезным! Это ведь просто сон, правда же? И вообще, говори мне 'ты', пожалуйста, а то я себя старухой ощущаю.

Он вздохнул. Снова робко улыбнулся.

— Да… Извини. Мне никак не удается привыкнуть к простоте ваших обычаев.

Можно подумать.

— Ничего, — успокоила я его, — думаю это не страшно. Я, вот, тоже к твоим глазам не могу привыкнуть.

Общаясь с живым Шеном, я с удивлением поняла, что могу легко понимать выражение его иноземных глаз, похожих на блестящие драгоценные камни. Возможно, по золотистым искрам в их глубине… И все же привыкнуть к этой странности и в самом деле было непросто.

— В моем мире у всех такие глаза.

Это точно. Я вспомнила образ настоятеля и других людей, мелькавших в видениях Шена, и поняла, что он прав.

Впрочем, какая разница. Важно ведь совсем другое.

— Значит, ты правда из другого мира?

— Да. Конечно. Совсем, совсем другого, — красивым жестом он убрал прядь волос за ухо и посмотрел наверх, туда, где в просветах листьев виднелось синее небо.

— И мы сейчас там?

— Нет… не совсем. Я просто воссоздал по памяти это место. Но оно существует только в моем уме. И в твоем. Настоящий лес Зиен далеко… И я не могу туда вернуться. Мое тело давно разрушено, а мой дух заточен в игрушке, которая сидит на столе в доме у одной грустной одинокой девушки. Но… хватит лишних слов. Время неумолимо, не будем тратить его понапрасну. Скажи, ты готова выслушать мою историю?

Я кивнула.

— Тогда слушай.

История Шен Ри

Род Ри — один из самых древних и почитаемых. Если верить преданиям, он восходит своими корнями к самим богам. Доказать это, конечно, невозможно, но все же среди знатных людей Тары считается большой удачей породниться с родом Ри.

Неудивительно, что дочери рода с особым тщанием выбирают своих мужей — они могут себе это позволить. Даже самая дальняя родственница основной ветви стоит большого выкупа, а потому бедняков в роду Ри не было никогда.

А вот завистников на стороне хватало. И если в роду случалась беда, всю вину складывали на дурной глаз соседей или конкурентов.

Когда у госпожи Ааны родился пятый по счету мальчик никто даже и не усомнился, что это происки врагов. Ясное дело — хочешь наказать знатных людей, унизь их ребенка. А что может быть хуже повинности всю жизнь служить в храме?

Госпожа Аана была женщиной умной и дальновидной. После того, как семь лет назад у нее родился четвертый сын, она сразу пошла к ведьме, и та наложила на чрево госпожи Ааны сильнейший запрет на детей мужского пола. Ибо Аана Ри даже в дурном сне не могла себе представить, что ее наследник окажется слугой в храме Великой Богини. И два раза после этого она благополучно рожала девочек.

Но потом на свет вылез совершенно неожиданный мальчик. Шен Ри. Неизбывный источник печали для всей семьи.

В первый день шокированная таким поворотом дел мать даже не хотела брать его на руки. И видеть не хотела. А зачем? Все равно через пять лет этого ребенка отберет у нее храм Великой богини, и маленький наследник рода Ри, богатейшего и достойнейшего рода, станет мести полы и мыть чужие ноги. Сказать по правде, госпожа Аана всерьез помышляла о том, чтобы уморить младенца голодом и сделать вид, будто он и не рождался никогда. Это всяко лучше, чем быть матерью того, чей статус почти равен рабскому.

К счастью для новорожденного, на другой день после родов госпожа Аана поняла, что ее грудь нестерпимо болит от внезапно наполнившего ее молока. В прежние разы с ней такого никогда не случалось и потому, будучи женщиной суеверной, она почла за лучшее не гневить богов и накормить младенца. Тем не менее, сердце свое она пятому сыну отдавать не стала. А спустя несколько дней к великому ее облегчению Старшая Ри наняла для Шена кормилицу. На этом общение Ааны с нежданным ребенком и закончилось.

Шен Ри жил и рос в доме на обособицу. С самых малых лет он понял, что занимает в иерархии семьи иное место, чем его братья и сестры. Никто его не обижал, не лишал обычных детских радостей, но и ласки настоящей Шен никогда не знал. Мать была с ним холодна, как чужая женщина, а отец лишь изредка — когда ни жены, ни слуг не оказывалось рядом — позволял себе скупое внимание к наследнику. Обычно это выражалось в том, что Гину Ри сгребал сына в охапку и грубо ерошил ему волосы или хлопал по плечу тяжелой ладонью.

В роду Ри мужчины всегда имели мало власти.

Когда пришло время отправлять Шена в храм, слуги запрягли самую неказистую повозку. Из одежды на пятом сыне были только рубаха со штанами из простой некрашеной ткани: Старшая Ри здраво рассудила, что слуги Богини все равно сожгут всю его мирскую одежду, так зачем добру пропадать. И с пафосом ехать в храм тоже глупо — ни к чему семье Ри лишние пересуды на тему их несчастья. Без того позора хватает.

Едва только правнук покинул родные стены, Старшая велела собрать все его вещи до единой и отвезти их в Дом усопших, как это и положено делать, если кто-то умирает в семье, и его имущество больше никому не понадобится.

Была и еще одна посылка, которую она тайком передала в храм Великой Богини. Что было в том свертке — никому доподлинно неизвестно, но слуги поговаривали, будто пах он заморскими пряностями, которые стоят в Таре баснословных денег.

Может быть, Шен Ри помог тот сверток, а может, и слепая удача, но в день принесения обета он получил самую лучшую судьбу, на какую только мог рассчитывать в стенах храма. Настоятель решил, что мальчик станет танцором.

Храмовый театр — это особый мир. На первый взгляд он является частью храма, но если уж говорить по правде, то даже сам настоятель старается лишний раз не лезть в театральные дела.

Шен Ри не сразу понял, куда попал, но когда осознал окончательно, то не смог однозначно решить, повезло ему все же или наоборот.

Во-первых, оказалось, что актеров на мужские роли в театре и так хватает, а значит, из Шена будут старательно лепить тамэ — артиста, изображающего женщин… И у этого процесса есть немало тонких, слишком тонких нюансов.

Во-вторых, нет никаких гарантий, что обучение принесет должные плоды и Шен Ри окажется на сцене.

А в-третьих, хоть театр и выглядит чем-то почти отдельным от храма, Правила покорности для актеров не отменяются. То есть, попытка убежать расценивается как коварное предательство Великой Богини и карается весьма сурово. Лучше даже не знать, насколько сурово.

Шен довольно быстро привык к новым правилам жизни — к ранним подъемам в шесть утра, к простой храмовой пище и к тому, что в спальных покоях, кроме него живет еще целый десяток других мальчиков. Все это было не очень приятно, но детский ум гибок и легко принимает перемены.

Значительно трудней оказалось принять тот факт, что теперь Шен Ри — слуга. Пусть и будущий танцор, но все же… У него не осталось ни личного времени, ни своего пространства.

Впрочем, даже это испытание меркло рядом необходимостью учиться женским повадкам.

Прежде Шен никогда не задумывался, что это значит — быть мужчиной. Но когда театральный наставник, мастер Хо, начал свои уроки, наследник династии Ри в полной мере осознал, что родился именно мальчиком.

Ему плохо давались женские жесты и совсем не нравилось носить наряды, скроенные для девочек.

Наставник уверял, что со временем это пройдет и, глядя на старших актеров, Шен Ри понимал, что мастер Хо прав…

— Не бойся, крысенок, уже через год ты забудешь свой страх и будешь молить богов о том, чтобы стать таким, как Лоа.

Лоа… Шен Ри, как ни старался, не мог вообразить себе, что у него однажды появится такой же шелковый халат, многослойная юбка, расшитая жемчугом и ритуальная корона из серебра. На сцене Лоа восходил подобно солнцу, затмевая всех остальных, и само собой играл лишь одну только роль — самую главную, самую трудную — роль Небесной Принцессы.

И в обычной жизни Лоа не выглядел похожим на женщину.

Мысль об этом отчасти утешила Шена.

В человеке все должно быть красиво, особенно если он — женщина. Так наставлял Шена мастер Хо. День за днем он выколачивал из пятого сына рода Ри мужское равнодушие к своей внешности. Очень скоро Шен научился сам ухаживать за своими длинными черными волосами, расчесывать их частым гребнем, пропитывать ароматными бальзамами и укладывать в безупречные гладкие прически. Точно такое же внимание отныне он должен был уделять своим ногтям, бровям и коже.

Танцор — лицо театра. Это лицо должно быть безупречным. И целиком принадлежащим сцене без права на личную жизнь. Для любых повреждений, ссадин и синяков имелось только одно весомое основание — падение во время сложного па.

Случались такие падения, по правде говоря, часто, а репетиции иногда длились с утра до вечера.

Шен Ри учился плавно двигаться, ходить с закрытыми глазами, стоять на руках, сидеть неподвижно и слушать свое дыхание, а также изображать всем телом тишину, море, птицу, кусок железа на наковальне, шелковый шарф на ветру и сотни других вещей. Подготовка к сложной науке ритуального танца давалась ему на удивление легко. Мастер Хо иногда даже снисходил до скупой похвалы.

Но по имени никогда не называл.

Таких мальчиков, как Шен Ри в храмовой школе при театре было еще около десятка. Одни постарше, другие помладше, они все уже давно привыкли к странной театральной жизни, приняли свою судьбу и правила игры, негласно существующие среди танцоров. Шен наблюдал их соперничество со стороны, не ища дружбы или покровительства. Сами они почти не замечали новичка, а если и вспоминали о нем, то исключительно с практической целью — подай то, принеси это, отодвинься, подержи…

Шен Ри не пытался с ними соревноваться, но занимался со всем усердием, на какое был способен. Не надеясь стать лучшим, он твердо решил, что хотя бы сохранит свое танцорское клеймо на пятке.

Минул уже не один месяц храмовой жизни, когда один из мальчиков навсегда покинул спальню для юных актеров. И этот случай намертво впечатался в память наследника рода Ри.

Равно, как и кровавые следы на полу.

Нет, на самом деле, конечно, никаких следов не было. Кто бы им позволил портить идеальную чистоту храмовых покоев? Но богатое воображение живо нарисовало Шену эту яркую картину. От других актеров он вполне доподлинно узнал, что внезапно исчезнувший мальчик оказался недостаточно хорош для театра Великой Богини, а посему клеймо танцора с его пятки срезали и отправили бесталанного неудачника на кухню. По словам мастера Хо, это еще не самая плохая участь. На кухне бывший танцор хотя бы всегда будет сыт. Да и работать там хромоногому всяко проще, чем, например, мыть храмовые лестницы или просить подаяние на улицах. Впрочем, не исключено, что когда пятка у парнишки заживет, его таки отправят за ворота храма — убогим всегда больше подают.

Историей этой Шен Ри проникся очень глубоко. Несколько дней он не мог взглянуть без дрожи на опустевшую кровать изгнанника. Тем более, что стояла она как раз рядом с его собственной — такой же жесткой деревянной лежанкой, едва приподнятой над полом, как это принято во всей Таре среди простого народа. Мягкие матрасы ученикам не полагались, а потому спать на таких кроватях было сплошное мучение: голые доски покрыты лишь тонкой соломенной циновкой, а вместо подушек — гладкие вогнутые деревяшки. В храме Великой Богини считается, что аскеза помогает служителям сосредоточиться на своем предназначении и не думать о мирских удовольствиях. И если прежде Шен Ри не особенно замечал эти недостатки своего ложа, то после истории с тем пареньком сон его стал хрупок и тревожен. Когда заканчивались долгие изнуряющие тренировки, он не засыпал, как прежде, едва голова коснется деревянной подушки, а подолгу ворочался с боку на бок, думал о пустой кровати сбоку от себя и о срезанном клейме.

Пожалуй, именно в те ночи, он неожиданно для себя понял, что должен не просто хорошо танцевать — он должен на самом деле отдать всю свою душу танцу.

Прошло три года, прежде, чем на пустой кровати снова появилась циновка.

У нового мальчика было странное имя. Даже не имя, а скорее прозвище — Хекки, что значит 'лисенок'. В отличие от Шена, Хекки был обычным ребенком, вовсе не предназначенным в служение Великой Богине. Но так часто бывает, что родители по доброй воле готовы отдать своих миловидных сыновей в ритуальный театр. Всем нужны кормильцы, а Великая Богиня щедра к талантливым и белолицым.

Пятилетнего Хекки отдали за мешок риса, курицу и бутылку сладкого сливового вина.

А также за обязательство посылать свой заработок в семью, как только его успехи станут достойны награды. Что ж, все правильно — к чему танцору из храма личные сбережения? Его душа и тело принадлежат Богине.

В первую ночь Хекки долго и безутешно плакал, уткнувшись носом в коленки. Шен ему не мешал — понимал, что любые утешения бесполезны, пока слезы рвутся наружу. Но едва всхлипы стали чуть тише, он бесшумно соскользнул со своей циновки и сел у кровати малыша.

— Когда облака заслоняют луну, кажется, что нет ничего, кроме темноты, — тихо сказал он. А потом, помолчав немного, добавил: — Я люблю лунный свет, он напоминает мне о доме… В моей комнате было большое окно. Иногда моя нянька, старая Куу, забывала плотно закрыть ставни, и тогда я подолгу смотрел на небо.

Хекки затих, только иногда прерывисто всхлипывал, как это бывает после долгого плача.

— А здесь луну закрывает стена, — вздохнул Шен Ри и машинально убрал за ухо длинную прядь. За три года его волосы сильно отросли и уже спускались ниже пояса. Мастер Хо часто говорил, что укоротить такую красоту было бы преступлением. — Но я знаю, что она есть. Хоть и не вижу ее больше. — С усилием воли он скрутил в себе смущение и едва ощутимо тронул Хекки за плечо. — И луна есть, и солнце, и небо… Завтра я покажу тебе самое красивое место в храме. О нем мало кто знает и там можно плакать — никто не увидит. А сейчас спи… Постарайся уснуть. Может быть, тебе приснится Лунная Дева. Это очень хороший знак.

Когда Шен попытался встать, сильные маленькие пальцы вцепились в его ладонь.

— Нет, добрый мальчик, не уходи! — глаза у Хекки были огромные и влажные от слез. — Пожалуйста… Посиди еще со мной. Мне так страшно… — он снова скривил губы, но все же не заплакал, проглотил свою горечь и удержал внутри. — Позволь мне узнать твое имя!

Имя… Шен Ри вдруг ощутил такой болезненный укол в сердце, что сам едва не заплакал.

— Мастер Хо зовет меня крысенком, а остальные танцоры говорят 'эй, ты, младший'. Но когда-то меня звали Шен… Шен из рода Ри.

— Как хорошо звучит… — пальцы мальчика еще сжимали руку Шена, но уже не так отчаянно. — А я — Хекки. Просто Хекки. Мой род утратил свое защитное имя. Мы нищие. Мой отец торгует дешевым табаком. Он даже не умеет читать…

Спустя несколько минут Хекки уснул.

И ему в самом деле приснилась Лунная Дева. А это очень хороший знак.

С того дня многое изменилось. Шен Ри больше никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким — если ему хотелось погрустить, он вспоминал про Хекки и откладывал грусть на потом.

Сын торговца табаком неожиданно оказался таким талантливым, что старшие мальчики косились на него с подозрением и легкой завистью. Хекки обещал вырасти в удивительного яркого актера под стать самому непревзойденному Лоа.

Сам Шен Ри только радовался успехам своего младшего друга. Чему тут завидовать? Каждому боги отмерили свою меру таланта и усердия. К тому же его собственный дар тоже все чаще получал одобрение со стороны мастера Хо и других наставников. А если бы даже и не было того одобрения… Шен все ясней осознавал, что танец становится его сутью, его естеством, его смыслом и целым миром, в котором нет ничего прекрасней, чем божественное кружение в волнах музыки и ритма. Он уже не тосковал по прежней жизни. Танец стал его луной, солнцем и небом. И не было больше ничего важнее и глубже во всем мире.

Однако чем ярче расцветал цветок таланта Шен Ри, тем осторожней ему приходилось быть.

К двенадцати годам он уже мог исполнить роль Лунной Девы без единой помарки в длинном и сложном Танце Встреч. И приобрел слишком большое число завистников.

Мастер Хо перестал хвалить Шена — строгий наставник просто сообщил ему, что пришло время готовиться к выпускному экзамену. Это испытание позволяло мальчику из статуса ученика перейти на тот уровень, откуда обычно уже не выгоняют на кухню. Шен знал, если он справится с экзаменом, то попадет в младшую группу театра. А это совсем другой мир… Это возможность выйти наконец на настоящую сцену, выступить перед зрителями… Душа Шен Ри замирала от восторга, когда он думал о том, как впервые нанесет на свое лицо яркий грим.

Но сначала надо выдержать суровую проверку: если вдруг случится провал — кухни не миновать…

Шен Ри не зря боялся — он был еще очень юн для экзамена. Редко кто оказывался готов к этому непростому испытанию в столь раннем возрасте, обычно мастер Хо давал свое разрешение не раньше, чем мальчику исполнялось четырнадцать, а то и все пятнадцать. Именно к этой поре мальчишеское тело приобретает должную стройность и грацию, нужные для женской роли. А уж если танцору изображать мужчин, то и вовсе придется ждать до поздней юношеской поры…

Но Шен уже в свои двенадцать был высок и ладно скроен. Он научился безупречно плавным движениям, что обычно свойственны только девушкам, а его гладкие черные волосы ниспадали ниже края рубахи.

— Ты готов, — сказал ему мастер Хо после одной из репетиций. — Твои тело и ум обрели нужную форму. Но будь осторожен, крысенок, ты слишком хорош для своих… товарищей! — мастер хитро прищурился, давая понять Шену, насколько дружественным он считает это товарищество. — Будь осторожен.

Увы, наставник говорил так не напрасно. Сколь бы талантлив ты ни был, всегда нужно помнить, что это не всем по душе. Немало в храмовой танцорской школе ходило неприятных слухов и историй о том, как завистники наказывали не в меру одаренных. И меньше всего Шену хотелось оказаться участников этих сплетен.

Из всех мальчиков, с которыми Шен Ри делил свою комнату, по-настоящему он мог доверять только Хекки. И еще белому Зару.

Зар был странным. С пугающими, цвета драконьей кости волосами, почти прозрачной кожей и глазами вишневого цвета. Другие мальчики звали его Водяным Змеем и даже во время танца старались не прикасаться лишний раз к молочно-белой коже Зара. Всякий знает, что дотронуться до беловолосого — дурная примета.

Зар был одним из старших среди учеников. Ему уже исполнилось шестнадцать, но он никогда не называл Шена крысенком, не давал нелепых поручений и не обжигал завистью в глазах. Много раз беловолосый помогал Шену освоить сложные па, которые тому никак не давались. Он делал это без лишних слов, без улыбки и ничего не просил взамен. А если нужно было репетировать танец, Шен почти всегда оказывался в паре с Заром, и обоих это вполне устраивало.

Именно Зар первым подошел к Шену после того, как мастер Хо сказал об экзамене.

Как обычно избегая пустословья, он закатал штанину на левой ноге и показал едва заметный шрам у щиколотки.

— Это была водяная змея, — сказал он, пристально глядя в глаза Шен Ри. — Настоящая. Один из мальчиков спрятал ее в мой сапог перед экзаменом. Я не заметил, пока не засунул ногу внутрь. Боль ослепила мое сознание, и я наделал много глупостей в тот день. Мне до сих пор не дали второго шанса, чтобы пройти испытание.

С этими словами Зар позволил штанине упасть, спокойно развернулся и медленно пошел прочь из зала для репетиций.

Мгновение Шен стоял, пригвожденный страхом, а потом бросился вслед за беловолосым. Он смутно помнил эту историю, в раннем детстве она казалась ему такой страшной, что он ни разу не дослушал ее до конца.

— Что мне делать? — выкрикнул Шен в спину Змея, и тот, обернулся. Как всегда неулыбчивый, но по своему удивительно красивый.

— Твое испытание назначено на первый день новолуния. Значит, послезавтра… Что ж, постарайся не утратить бдительность в эти два дня. А ночью я сохраню твой сон. Спи крепко, Шен из рода Ри. Во время экзамена тебе понадобятся все силы.

Больше ничего Шен спросить не успел. Если Зар хотел, он мог ходить так быстро, что и не догонишь.

Два дня до экзамена показались Шену бесконечными. Живя в постоянном напряжении, он едва мог смотреть на пищу и, несмотря на совет Зара, с трудом заставлял себя уснуть. Но все проходит, миновали и эти дни.

Наутро перед испытанием Шен Ри проснулся с удивительно легкой душой и чистым сознанием. Страх ушел, осталась собранность воина.

За завтраком он привычно отдал свою еду вечно голодному Хекки, а сам лишь пригубил крепкого зеленого чая.

— Боишься? — тихо спросил его друг.

Шен покачал головой.

— Хочу поскорей оказаться в гримировочной комнате…

— Сапоги проверь! — Хекки был уже в курсе печальной истории белого Зара. Сам он выглядел взволнованным и потому особенно спешно совал в рот комочки риса. — И одежду тоже! Помнишь ведь, что я тебе рассказывал про куриный помет…

— Помню, — Шен легонько стиснул плечо Хекки. — Не бойся. Я сделаю все, что в моих силах.

Не успел он допить свой чай и до половины, как в трапезную вошел один из старших актеров. Лицо его было украшено традиционным гримом, а также выражением легкого раздражения и скуки.

— Кто здесь Шен из рода Ри? — спросил он нарочито неприятным голосом и изящно повел плечами, завернутыми в ритуальный шарф.

— Я, — Шен спокойно поставил кружку на стол возле напряженно стиснутого кулачка Хекки и быстро встал.

Актер смерил его полным небрежения оценивающим взглядом и насмешливо хмыкнул.

— Идем, — он изогнул ладонь в изящном властном жесте. — Господин Ро ждет тебя для подготовки к испытанию.

Сказав это, старший немедленно вышел из трапезной, не удостоив более своим взглядом ни одного из мальчиков. И не дождавшись, пока Шен выберется из-за длинного стола, за которым сидел.

— Удачи! — горячо прошептал Хекки, обнимая Шена на прощанье. — Я буду мысленно с тобой!

В коричневых, как спелые каштаны, глазах друга Шен увидел и страх, и радость, и надежду… Ободряюще улыбнувшись младшему, он особенно ясно осознал, что должен выдержать это испытание в том числе и ради Хекки. Нагнувшись к самому уху друга, Шен Ри прошептал:

— Я смогу. И ты тоже. Однажды мы будем танцевать вместе на празднике луны, я обещаю!

Он не любил давать обещаний, в которых не был уверен, но на этот раз изменил своим привычкам, повинуясь странному наитию.

Выходя из трапезной, Шен Ри поймал взгляд белого Зара. Одним лишь движением век старший пожелал ему удачи.

В гримировочной комнате Шен предстал перед мастером Ро.

В роскошном золотом халате, с высокой умасленной прической на голове, обутый в туфли из кожи змей, мастер стоял у высокого зеркала, скрестив руки на груди.

— Добро пожаловать, дитя, — певучий голос звучал так, словно был полон чар. Шен Ри и раньше видел мастера Ро в коридорах театра, но всегда издалека — встречаться с легендарным Творителем Образов лично ему не доводилось. — Сегодня у тебя важный день. Садись на эту скамью, я подарю тебе лицо, подходящее испытанию.

Что происходило дальше, Шен Ри запомнил смутно, будто и в самом деле оказался опьянен чужими чарами.

Мастер Ро подобрал для него изысканный наряд из жемчужно-белого шелка с розовыми хризантемами — рубаха и штаны пришлись Шену точно впору. В ритуальных театрах не принято скупиться на костюмы даже для самых неопытных актеров на последних ролях. А поскольку ученик никогда не знает, что именно ждет его на испытании, то и одежда его должна быть простой и удобной, но в то же время приятной глазу.

И эти розовые хризантемы ярче всего впечатались в память Шен Ри. Все остальное пронеслось как сон — и большая сцена крытого зимнего театра, и лица опытных танцоров, и повелительно-нежный голос главного распорядителя, и его собственный танец…

Даже музыку он позабыл, едва только она окончилась.

Замер на сцене, не понимая, что делать дальше. Словно дышать разучился, как только отзвенела последняя струна. И кто-то бережно увел его, взяв за локоть, в гримировочную. Кто-то стер с его лица белила и кармин. Кто-то дал ему в руки полную кружку теплого травяного настоя.

В общую спальню для мальчиков-учеников Шен Ри уже не вернулся.

Сразу после испытания мастер Хо поводил его в ту часть театра, где полагалось жить актерам.

Так началась новая, взрослая жизнь.

Разумеется, никто с первых дней работы в театре не удостоил Шен Ри возможности играть Лунную Деву. Только спустя несколько недель усердных репетиций и не менее усердных наставлений ему позволили выйти с ролью Робкой Служанки. Более незаметную и маленькую роль придумать трудно, но было бы странно, если бы двенадцатилетнему новичку, только вчера сменявшему ученический статус на актерский, дали возможность блистать на сцене подобно мастеру Лоа

Шен Ри и не претендовал на это. Он робко осваивался в своей новой жизни, где больше не было малыша Хекки, мастера Хо и страха найти водяную змею в ботинке. В этой жизни у него также не было и завистников — кому придет в голову завидовать неопытному мальчишке? Шен Ри снова, как несколько лет назад, стал незаметным и маленьким. Но его это не огорчало. Тем более, что актерская жизнь дарила множество преимуществ. И самым лучшим из них была возможность поселиться не в огромной комнате на полтора десятка учеников, а в небольшой уютной спальне для двоих.

Вторым актером оказался красивый молодой юноша, которого, как и многих, взяли в труппу не из храмовой школы, а из другого театра. Прежде Шен Ри только слышал, что многие танцоры вовсе не обязаны отдавать Великой богине всю свою жизнь без остатка. Они — лишь наемные работники при храме, а не его служители, как сам Шен, Хекки, Зар и другие, выросшие в стенах храма.

Этот чужой юноша, сполна познавший все прелести внешнего мира, смотрел на Шен Ри точно на диковинную зверушку. Вероятно, раньше ему не приходилось видеть таких молодых учеников храма Великой богини. К счастью, вопросов он не задавал, а напротив был сам охоч до разговоров и рассказов о себе. Очень быстро Шен узнал, что его сосед происходит из старинной танцевальной династии, где мальчики раньше учатся изящным актерским жестам, чем начинают ходить. Красивый и совершенно благополучный, Атэ Хон был любимчиков в своей семье и рано начал собирать бурные овации поклонников и поклонниц. Неудивительно, что распорядитель храмового театра охотно взял Атэ в свою труппу, когда тот пожелал больше славы и, разумеется, денег.

Эти рассказы трогали что-то очень хрупкое в глубине души Шен Ри. Что-то, о чем он предпочел бы забыть. Но Атэ не являлся самым чувствительным человеком в мире и потому он продолжал говорить о своей мирской жизни, а Шен был вынужден слушать все эти многочисленные истории. И чем больше он слушал, тем отчетливей понимал, что очень мало знает о внешнем мире, откуда его забрали слишком рано. Да и прежде того разве он видел настоящий мир? Родовое поместье Ри мало походило на то, о чем рассказывал Атэ Хон, а до него — малыш Хекки, покуда тот еще помнил другой мир, отличный от храмового.

Чем дальше, тем сильней в душе Шен Ри расцветало пагубное и нечестивое желание покинуть храм и посмотреть на жизнь за его высокими стенами из красного, точно кармин, кирпича. Желание приходилось сдерживать всеми силами — Шен слишком хорошо помнил историю со срезанным с пятки клеймом. А ведь тот мальчик даже не пытался выбраться за пределы чертогов Великой богини. Он просто оказался недостаточно талантлив…

Грешные мысли разъедали ум изнутри, поэтому, стремясь их отогнать, Шен Ри все более и более усердно оттачивал свое танцорское мастерство. Он научился просыпаться прежде своего болтливого соседа — который не особенно и старался вставать по первому гонгу — и тихо ускользать в храмовый сад, где в полном одиночестве до изнеможения повторял сложную череду танцевальных па. И это был вовсе не скромный выход Робкой служанки. Шен Ри в своей безмерной гордыне и дерзости репетировал роль Лунной Девы. Только она позволяла ему с головой уйти в танец, забыться и отрешиться ото всех мирских желаний, будь то мысли о женщинах или стремление попробовать сказочные сладкие лакомства с неведомого Речного рынка…

Шло время. Танец все больше наполнял существо Шен Ри, вытесняя за пределы тела и разума все остальное. Постепенно даже Атэ Хон осознал, что его россказни про мир за пределами храмового театра — пустой звук для вечно погруженного в себя танцора из рода Ри. И перестал навязывать не только свои истории, но и свое общество в целом.

Единственное, что возвращало Шена в обычный — насколько обычным он может быть в храме — человеческий мир, это встречи с Хекки. Редкие, слишком редкие, чтобы насытить неутолимую жажду быть рядом, поддерживать, помогать… Без Шена Хекки быстро научился сам давать отпор излишне задиристым мальчикам из числа учеников (а когда у него это не получалось, на помощь всегда приходил молчаливый Зар). Но еще интересней было то, что он научился… нравится мастеру Хо. Нет, конечно же, тот не перестал звать Хекки крысенком, как он звал почти всех малышей в театральной школе, но стал ему очевидно благоволить и спускать с рук мелкие шалости или танцевальные промахи. Чем объяснить этот парадокс, Шен не знал. На его памяти — и задолго до его — мастер Хо слыл самым строгим наставником, совершенно не поддающимся очарованию своих воспитанников. Но малыш Хекки сумел сделать то, что было другим не под силу. Как ему это удалось — он так и не сказал, сделал вид, что ни при чем. А Шен не стал донимать младшего друга. Того времени, что он урывал для общения с Хекки и так-то было немного — уж точно не стоило тратить его на подобные расспросы.

Прошел почти год, прежде, чем еще один ученик храмовой школы сумел, выдержав испытание, примкнуть к числу действующих артистов. И к огромной радости Шен Ри им стал не кто иной, как Зар, все еще называемый за глаза Белым Змеем. Неприятное прозвище намертво прилепилось к молчаливому молодому танцору, но тот, казалось, будто и не замечал этого. И вовсе не обижался.

В театре, среди взрослых танцоров, Зар необыкновенно быстро сумел доказать, что его талант достоин использования. И с лихвой окупает такие странности, как белые волосы и мраморно-прозрачная кожа. Тем более, что на сцене подобные недостатки могут быть лишь на руку танцору. Кому, как не Белому Змею играть роль демона Тассу-Тэру? Отличный демон получился из Зара. Просто непревзойденный. Это отмечали и актеры театра (обычно скупые на любое признание чужого таланта), и главный распорядитель, и — что важнее всего — многочисленные зрители.

Сам Зар своих успехов будто и не замечал… Подаренные ему цветы он оставлял другим танцорам, приглашения от незнакомцев игнорировал. Неудивительно, что со временем Белый Змей приобрел репутацию самого загадочного и недостижимого танцора в театре Великой богини. И только Шен Ри, волею судеб, знал, что для Зара вся эта неожиданная слава — в тягость.

Знание это он обрел после того, как болтливый красавчик Атэ Хон предпочел соседство другого танцора и малодушно ушел в соседнюю спальную комнату. Шен сразу же позвал Зара на освободившееся место и вздохнул с облегчением — уж кто-кто, а беловолосый точно не испортит тишину непрерывным потоком глупых слов. Тут скорее нужно ждать, чтобы лучший демон в театре хоть раз в день нашел причину разомкнуть уста.

В один из холодных зимних дней, когда в безветренной тиши снег валил густыми хлопьями, Шен Ри не удержался и открыл затянутое мутной старой бумагой окно. Это было не очень разумно — свежий воздух мгновенно наполнил комнату — но чарующее кружение снежинок стоило того. Зар и не подумал сказать что-либо в упрек. Он тоже подошел к окну и задумчиво стал смотреть на невесомые хлопья, медленно парящие в воздухе. Потом вытянул руку и позволил им отпускаться на ладонь.

Белые — на белом.

Шен Ри даже дышать перестал — этот миг был слишком красив, чтобы испортить его любым звуком или движением. Но спустя пару мгновений он не удержался и сказал:

— Зар, если бы ты станцевал свой танец под снегом, это было бы самым лучшим зрелищем, какое только можно увидеть зимой!

Беловолосый загадочно хмыкнул. И удивил Шена неожиданным ответом:

— Ну пойдем. Станцуем вместе.

Он раздвинул окно еще шире и легко спрыгнул вниз, на заснеженную дорожку в храмовом саду. Шен Ри не колеблясь, последовал за старшим другом, хотя из одежды на них обоих были только легкие штаны на завязках для танца с палками, не доходящие даже до середины икр.

Высокий и жилистый Зар легко бежал по заиндевевшим камням дорожки, не боясь оскользнуться и упасть. Со стороны казалось, будто его тело неподвластно законам, что притягивают всех существ, кроме птиц, к земле. Шен Ри спешил за ним, стараясь не потерять из виду — завеса снега могла скрыть Белого Змея в любой миг.

Они остановились у той самой башни, где несколько лет назад Шен Ри получил на пятку свое заветное клеймо. Почему именно здесь — Шен не знал. Зар ведь никогда ничего не объясняет особо.

На широкой открытой части сада перед башней беловолосый замер и поднял лицо к небу. Крупные хлопья снега мгновенно покрыли его лоб и щеки, тая и превращаясь в тонкие струи.

— Ты ведь хорошо знаешь танец Лунной Девы в день ее Ухода?

Шен Ри кивнул, чувствуя, как замирает его сердце. Танец Ухода! Великая богиня, да это самое прекрасное, что только можно станцевать!

Зар улыбнулся. Едва заметно, краешками губ.

— Я знал. Ты всегда так радовался, когда мастер Хо позволял тебе репетировать его. Что ж… а я, как водится, буду Тассу-Тэру, — в глазах Зара мелькнула лукавая усмешка. — Не побоишься довериться?

Шен отчаянно замотал головой. Он мог бы довериться молчуну Зару даже в самом сложном танце, танце Умирающих Лилий, где актерам почти все время приходится полагаться только на быстроту и ловкость партнеров.

Больше Зар уже ничего говорить не стал. Он молча оттолкнулся от места где стоял и не пробежал — словно пролетел до центра круглой заснеженной площадке. А там встал, склонив голову к плечу и вытянув ладони в сторону Шен Ри.

Танец начался.

Это было незабываемое чудо, которое надолго — наверное, навсегда — запечатлелось в памяти пятого сына из рода Ри. Он был прав, когда предположил, что танец белого Зара под белым снегом — красивое зрелище. Но не предполагал, что участие в этом танце позволит ему отделиться душой от тела и ощутить, как все тленное, обычное, грубое остается за пределами восприятия. Прежде Шен Ри думал, что танцует руками и ногами, но оказалось, что в иные моменты танец становится чем-то большим. Шен понял, что в первую очередь танец рождается в глубине его сознания, вспыхивает там, распахивается на весь мир, захватывает бренное тело и позволяет ему стать частью чего-то непостижимого. И для этого не нужно было ни музыки, ни зрителей, ни сцены.

К счастью, сильные руки Зара всегда готовы были удержать Шена от падения в безумном кружении. Как и должно быть в этом завораживающем, самом сложном из танцев.

Когда последнее движение отзвучало, Шен Ри увидел глаза Зара совсем близко и с удивлением прочел в них… боль.

Боль, а вовсе не радость и эйфорию, как это было с ним самим.

Он не привык задавать лишние вопросы. И уж тем более никогда не пытался разговорить своего молчаливого друга. Но теперь понял, что пришло время изменить привычкам.

— Зар?

Шен Ри тронул старшего за плечо. Почти совсем так же, как это было с Хекки в день их первой встречи.

Беловолосый едва заметно покачал опущенной головой. Он сидел, бессильно свесив руки между колен.

— Зар, не молчи. Скажи мне, что с тобой! — Шен сел рядом с ним на корточки и, презрев свое обычное смущение, обнял друга за дрожащие плечи, холодные и мокрые от снега. — Зар?

И вот тогда-то Белый Змей, прослывший самым сдержанным и хладнокровным среди актеров ритуального театра, вдруг громко и горько разрыдался. От неожиданности Шен едва не выпустил его, но быстро опомнился и еще крепче стиснул объятия, будто мог защитить друга от невидимых внешнему миру ран.

Не мог, разумеется.

— Ненавижу-у-у! — громко провыл Зар, сжимаясь в тугой дрожащий сгусток боли. — Ненавижу это проклятое место! И всех этих лицемеров! И это уродливое тело! Все мои беды — от него! Оно обрекло меня на такую жизнь! — он крепко зажмурил глаза и стиснул голову побелевшими в костяшках пальцами. — Я не должен был ТАК жить! Не должен! Я не рождался пятым! Моей семье не нужны кормильцы! Им никто, никто не нужен… никто, кроме… — на этом месте Зар до крови закусил губу и едва не выдрал себе пучок волос. В последний миг, когда казалось, беловолосый уже стоит на краю безумия, он вдруг взял себя в руки и, еле слышно выдохнув, отпустил ярость из тела.

Он все еще дрожал, но больше не свивался в клубок, будто в самом деле хотел превратиться в змея. Просто сидел на снегу, позволяя Шену нажимать на нужные точки возле шеи. Шен Ри знал их в совершенстве, поскольку всегда внимательно слушал наставления на уроках медицины в храмовой школе танцоров. Он знал, где нужно ткнуть кончиком пальца, чтобы напряженные после долгих истязающих упражнений мышцы, наконец, смогли расслабиться.

— Прости… — тихо пробормотал Зар. Подняв голову, он встретился глазами с Шеном. — Я не должен был… Не должен. Этот гнев так долго жил во мне, не зная выхода. Только в танце я отпускаю его на волю. Но ты танцуешь так прекрасно… глядя на тебя, я слишком ясно вижу, что мой дар — лишь подделка, шелуха… Маска. Моя семья отдала меня сюда потому, что я уродился белым. Белым! Как будто это преступление… как будто я и правда демон. И знаешь… мне ведь было уже не пять лет, как тебе, как всем, кто попадает в школу. Мне было уже почти восемь… И, будь они все трижды прокляты, я любил свою жизнь! А эту… эту я не выношу. Знаю, никто из нас не выбирал такую участь, но порой моя судьба кажется мне особенно жестокой и бессмысленной.

Он устало махнул рукой и медленно поднялся с холодных камней. Шену очень хотелось узнать, что это за семья такая, в которой детей отдают Богине только из-за цвета волос, но он смолчал. Мало ли, как бывает.

Больше Зар никогда о своем прошлом не поминал. Но после того разговора под снегопадом Шен Ри понял, что для его старшего друга танец — вовсе не песня тела, не музыка сердца, не отдохновение души. Для него танец — последнее спасение, хрупкая соломинка с острыми шипами, которая держит его над пропастью отчаяния.

А может статься, и безумия.

Сам Шен Ри за годы, проведенные в храме если уж не смирился совсем со своей участью, то по крайней мере научился принимать жизнь такой, какая она есть. Он тоже искал в танце спасения от мыслей о внешнем мире, но вместе с тем — безумно, неистово любил то, ради чего, как ему казалось, он был рожден. И если выбирать между внешним миром без танца и танцем без внешнего мира, то Шен скорее бы склонился ко второму варианту.

А переубедить Зара, что его танцорское мастерство не подделка, а чистое золото, Шен Ри так и не смог. Это было за пределами возможностей.

Этот эпизод с танцем под падающим снегом имел и еще одно непредсказуемое последствие. Весьма многозначительное для Шен Ри.

Очевидно кто-то разглядел их с Заром танец за пеленой снежной завесы. И донес сведения о нем до ушей главного распорядителя. Не сразу, не в тот же день и не на следующий, но спустя почти треть лунного цикла Шен Ри оказался в покоях самого Дабу Реа.

Это было роскошное место, ничем не напоминающее скромные спальни для младших актеров. Резные деревянные панели стен радовали глаз множеством сказаний, с потолка свисали изысканной работы кованые лампы с цветными стеклами, а пол был устлан богатыми циновками, сплетенными из ярких тканей. Сам распорядитель встретил юного гостя, сидя на вышитых подушках у низкого столика, заставленного множеством лакомств. Шен Ри уже давно забыл вкус и запах такой еды, и теперь во все глаза смотрел на яблоки в медовой глазури, рисовые шарики с поджаристой сахарной корочкой, маленькие розовые пряники, фрукты и целую россыпь всевозможных орехов. Невольно он сглотнул и только потом поднял глаза на самого распорядителя.

Дородный, но не особенно страдающий от избытка лишнего веса, Дабу Реа неспеша, с наслаждением потягивал горячий чай из маленькой фарфоровой чашки.

— Садись, — похлопал он подушку рядом с собой. И Шен Ри послушно сел. — Ешь, — Дабу придвинул к нему блюдо со сладостями. — Вечно вы, малявки, тощие и недокормленные. Тебе что, еды не дают вдоволь?

Под хмурым, будто бы сердитым взором главного распорядителя Шен Ри почувствовал себя и вправду маленьким, точно ему снова пять лет.

— Я ем досыта, — ответил он почтительным голосом, каким младший должен разговаривать со старшими, глубоко уважаемыми людьми. — Благодарю вас за заботу, господин Дабу.

Взгляд на блюдо Шен так не поднял, равно, как и на самого распорядителя.

— Давай, давай, не изображай тут целомудрие, маленький проходимец! — Дабу властно указал большим толстым пальцем на блюдо. — Ешь, я сказал!

Робко, почти через силу Шен Ри протянул руку к лакомствам и, не задумываясь, взял один из розовых пряников. Такие когда-то приносила в переднике старая Куу…

Оказалось, их вкус не изменился. Яркая вспышка — нет, даже не воспоминаний — ощущений детства пронзила сердце изгнанника рода Ри.

— Так вкусно… — прошептал он, закрыв глаза. — Спасибо, господин Дабу.

— Бери еще.

Куда там… Шен даже этот пряник не доел. Положил аккуратно на край изящного наборного столика и покачал головой. Он боялся, что заплачет, и потому снова не поднимал глаз.

— Да… — задумчиво протянул Дабу Реа: — Ты и впрямь настолько странен, насколько о тебе говорят наставники. Что ж, не будем тянуть и говорить о пустяках. Я позвал тебя по делу. Думаю, ты и сам это понимаешь. Расскажи-ка мне, дитя, часто ли ты танцуешь роли, которых тебе никто не доверял?

Шен Ри почувствовал, как его дыхание стало быстрым и горячим. Страх уколол его в самую средину груди, а потом отразился где-то в правой пятке. Той самой, которую последние восемь лет украшал символ журавля.

— Нет, господин распорядитель, — еле слышно сказал Шен, — не часто. Редко… Я… я…

— Ты! — сердито воскликнул Дабу Реа. — Ты, глупый мальчишка! Тебе известно, что это большая дерзость?

Слова старшего падали на голову Шен Ри, как тяжелые острые камни. И сквозь пелену страха он едва ли мог расслышать, что гневные нотки в голосе в голосе распорядителя не так уж и страшны на самом-то деле.

— Глупый, глупый мальчишка… — вместо того, чтобы позвать слуг и велеть им срезать клеймо с пятки негодного актера, Дабу вздохнул и налил чаю во вторую чашку. — Выпей и успокойся. Я не собираюсь тебя наказывать. Я лучше накажу Хо и всех остальных, кто внушил мне, что ты слишком мал для больших ролей. Нет, Лунной Девой тебе быть, конечно рановато. Но вот ее сестрой уже можно. С завтрашнего дня начнешь репетировать с основным составом. Я уже отдал распоряжение твоим наставникам. Хватит прятать свой дар от зрителей.

Шен Ри мог бы подумать, что ослышался или впал в грезы, но горячий чай обжигал его ладони сквозь тонкий, почти прозрачный фарфор. И нежный перезвон ветряных колокольчиков за плотно закрытым бумажным окном напоминал о том, что все реально. Все происходит наяву. Он не смог унять дрожь в пальцах, когда поднес чашку ко рту, но Дабу сделал вид, что не заметил этого.

— А вот твой белый дружок заслуживает хорошего наказания, — Дабу невозмутимо откусил рисовый шарик. — Но на этот раз я, так и быть, закрою глаза на его выступление. В конце концов, правил храма он не нарушал… А его, гм, особенности ума, мне в целом давно известны. Очень одаренный юноша, но, боюсь, плохо кончит, если не образумится. Ты ему это передай. Так, на всякий случай. А сладости с собой забери, пусть порадуется. Его, как я посмотрю, мало что здесь радует…

Когда онемевший от всех этих новостей Шен Ри уже стоял на пороге с нелепым подносом в руках, главный распорядитель вдруг добавил ему в спину: — И сообщи этому страдальцу, что уже через полгода, когда он получит статус старшего актера, у него появится возможность прекрасно разнообразить свою жизнь выходами в свет, ЗА пределы храма. Надеюсь, это известие не лишит его остатков разума. И благоразумия.

Дабу Реа не обманул — не прошло и полугода, как Зар оказался за пределами храма. Шен Ри сам проводил его до Южных ворот, а потом, глубоко впечатленный произошедшим, вернулся в свою комнату.

Он и раньше знал, что по достижении статуса взрослого актер имеет право на выходы 'в свет', но никогда не задумывался о возможности самому оказаться за пределами храма. Ему всегда казалось, что эта возможность недосягаемо далека. А теперь Шен осознал, что грань, отделяющая замкнутую храмовую жизнь от чего-то большего придвинулась почти вплотную…

Наверняка, Зар волновался, впервые собираясь выйти в открытый мир, но он ничем этого не выдал. Смиренно взял от слуг неприметную городскую одежду, покрыл лицо пыльной пудрой, а затем заплел свои диковинные волосы в несколько тонких кос и спрятал их в высокий тюрбан. Надев на ноги дешевые деревянные туфли, он уже ничем не отличался от обычного южанина-простолюдина, каких полно в Таре.

В тот день представлений не было, а репетиция для младших актеров окончилась довольно быстро, поэтому Шен Ри оказался предоставлен самому себе. Впервые за долгие годы он не обрадовался свободному времени, а испытал настоящее мучение. Ждать без дела было почти невыносимо, а думать о чем-либо еще, кроме Зара и его первой прогулки по городу, Шен просто не мог.

Строгие правила храма обязывали служителей Великой Богини возвращаться до полуночи — прежде, чем прозвенит последний гонг, и все ворота будут закрыты.

Зар вернулся за несколько мгновений до гонга. Шен Ри, взволнованно ждавший его у Южных ворот, уже почти отчаялся увидеть друга, но в последнюю минуту тот ворвался в полуприкрытую дверь и устало рухнул прямо под высокой храмовой стеной. Его тюрбан был наполовину размотан, деревянные туфли потерялись, на ногах виднелись свежие ссадины.

Но Зар улыбался. Широко, от уха до уха. А услышав удары гонга, он громко и радостно рассмеялся.

Шен Ри хотел броситься ему навстречу, но передумал и тихо скрылся в темноте сада, не желая мешать этому триумфу. Его собственное сердце в эти минуты, неизвестно отчего, вдруг наполнилось горечью и болью. Спрятавшись в самой глубине сада, там, где он когда-то укрывал от чужих глаз плачущего Хекки, Шен позволил этой боли уйти прочь вместе со слезами. Когда их долгий — слишком долгий — поток иссяк, Шен Ри еще несколько минут просто лежал в высокой мягкой траве и смотрел на луну.

Луна была прекрасна — как всегда.

Любопытство оказалось сильней страха снова столкнуться с болью, поэтому вернувшись в келью, Шен очень хотел расспросить Зара, как ему понравился город. Старший друг, однако, не был расположен к длинным и витиеватым рассказам — распластавшись по своей узкой деревянной кровати, он крепко спал. Нерасплетенные косы свисали до пола (в спальнях для актеров кровати все же были повыше, чем в общей комнате для мальчиков-учеников), собирая кончиками пыль, а на лице Белого Змея застыло совершенно несвойственное ему счастливое выражение.

Историю своей прогулки Зар поведал другу только наутро, когда они оба выполняли привычные с малых лет упражнения для крепкости тела. Загибая ногу выше головы в просторном зале для тренировок, беловолосый огляделся убеждаясь, что никто из других актеров не стоит слишком близко, и проникновенно поведал:

— Шен, я вчера был с женщиной.

Шен Ри не нашелся, что ответить на это.

С женщиной, да… Что тут скажешь?

— И я пил вино, — Зар еще выше вытянул носок ноги, а затем осторожно опустил обе руки на пол и сделал плавный переход в стойку на ладонях. — Абрикосовое! Шен, ты не поверишь, как это вкусно! Я хотел взять с собой, для тебя… но вспомнил, как за это наказали Такку и передумал. Зачем тебе такие неприятности?.. Лучше уж подождать немного. Не так долго тебе осталось быть узником этой великой могилы, — Зар прошелся на руках от одного края комнаты до другого и добавил вернувшись и встав обратно на ноги: — Меньше пяти лет, Шен. Это можно вытерпеть, я знаю.

Шен Ри кивнул. Само собой, можно. Не помирать же вот прямо сейчас только от того, что друг не принес тебе абрикосового вина. И от того, что женщины приходят лишь во сне, да и там ведут себя уж слишком целомудренно.

Хотя пять лет — это невозможно долго.

Зар тоже понимал, что подобные слова особенно не утешают, а потому подошел к Шену и крепко взял его за плечи.

— Не грусти, дружок, — он пригнулся и коснулся своим лбом головы Шена. — Если мне дали глоток свободы, это не значит, что я забуду о тебе. Тем более, накануне твоего первого настоящего выхода.

Да! Первый выход! Если и можно было чем-то утешиться, то именно этим прекрасным событием. Шен Ри готовился к нему все последние месяцы после встречи с главным распорядителем. Роль служанки, у него, хвала Великой Богине, забрали вместе со скучным серым платьем. Вместо него мастер Ро сшил для Шена прекрасный наряд, украшенный, как и положено жемчугом и горным хрусталем. Роль Феи Снов, разумеется, не могла принадлежать только одному актеру, тем более — такому юному. Ее исполняли еще два танцора, но оба они были намного старше Шена и потому их платья не подошли бы ему. Да и не принято в ритуальном театре передавать одежду друг другу, если это наряды для главных ролей.

Жемчужное платье было прекрасно. Когда Шен Ри увидел его в первый раз, он едва не лишился дара речи — ведь это его первый настоящий наряд для сцены! Невзрачное одеяние служанки нельзя назвать даже тенью такого великолепия. Впрочем, и сама роль никак не сопоставима с предыдущей.

Фея Снов, названная сестра Лунной Девы была одним из самых интересных персонажей во всем танцевальном репертуаре храмового театра. Многие актеры с удивлением косились на слишком юного для такой чести Шена. Но не пытались оспаривать решение Дабу Реа. И змей в ботинки наследнику рода Ри никто не подкладывал.

Выступление было назначено на первый лунный день шестого месяца. Шен Ри очень волновался. Каждый раз, когда он думал о выходе на сцену, сердце у него начинало учащенно биться. Движения были отработаны до абсолютной безупречности, все участники представления искренне желали Шену удачи и помогали ему как могли… Но сердце все равно билось.

Шен Ри понимал, что вместе с первым выходом на сцену в настоящей, 'взрослой' роли, он перевернет очень важную страницу своей жизни.

К слову о страницах. За день накануне выступления к Шену прокрался малыш Хекки (который давно уже приобрел нехорошую дерзкую привычку без спросу покидать ту часть храма, что отведена ученикам) и притащил с собой увесистый древний фолиант.

— Шен! Смотри, здесь написано, что первые актеры театра Великой Богини были все свободными! — Хекки до сих пор очень гордился, в храме его научили читать, но Шену даже в голову не приходило, что ушлый маленький лисенок догадается утащить книгу из храмовой библиотеки!

— Хекки! Тебя выпорют за это! — воскликнул он, сердито отбирая книгу у мальчика.

В ответ Хекки лишь хитро улыбнулся, показав свежую дырку между жемчужно-белых зубов.

— Не выпорют, я ее тихонечко взял. Никто и не заметил. А потом обратно положу.

— Ну зачем тебе это, глупый? — Шен в недоумении смотрел на младшего друга, силясь понять, что за демоны выкрали душу наивного малыша и оставили вместо нее этого лукавого подменыша, вечно готового на шалости и опасные забавы. — Хекки? Зачем? Ты мог бы просто позвать меня в библиотеку и показать там!

Лисенок только плечом повел. И посмотрел на Шен Ри своими ясными глазами цвета лесной глубины. Невинными, как у Воздушной Феи в день ее рождения. Вот только за последнее время Шен уже неплохо научился противостоять этому невозможному обаянию.

— Ничего не хочу знать, — звенящим от холодного гнева голосом сказал он Хекки. — Возьми это и отнеси обратно. Сейчас же!

Он и сам не ожидал, что может так рассердиться на одного из самых близких людей. Но эта бессмысленная дерзость, эта доходящая до неприличия беспечность возмутили его, как не возмущало ничто и никогда.

Зачем лишний раз гневить богов? А людей гневить еще глупее.

Хекки такого приема тоже не ожидал. Распахнув глаза в уже непритворном изумлении, он сделал шаг назад, а потом выхватил книгу у Шена из рук и бросился прочь.

Все это произошло так быстро и так нелепо, что Шен Ри опомнился лишь, когда тень Хекки исчезла за узкой раздвижной дверью.

— Хекки… — его голос растворился в каменной тишине.

Это было плохо. Так плохо, что Шен в отчаянии опустился на свою низкую кровать и обхватил голову руками. Они и с Хекки и прежде могли не сойтись во мнениях, поспорить, но прежде младший всегда смиренно принимал волю старшего. Как это и положено. Он огорчался, но искренне верил, что с высоты своего опыта Шен Ри лучше знает, что можно делать, а чего не стоит.

Теперь все изменилось.

Слишком рано.

Шен с грустью посмотрел в опустевший дверной проем. У него пропало всякое желание идти в сад, куда он так стремился рано с утра, пока еще не начались последние приготовления перед завтрашним выступлением.

Таким и застал его Зар, вернувшись в комнату, раньше времени.

— Что случилось? — в голосе его Шен Ри услышал даже не тревогу, а настоящий страх. — Шен? Ты упал? Что-то с ногами?!

— Нет, нет… Это Хекки… — Шен поднял глаза и встретился взглядом с другом. — Мы… поссорились.

Белый Змей нахмурился и сел рядом.

— Забудь, — коротко сказал он. — Я уж думал правда что-то плохое… — Зар качнул головой, словно отгоняя дурные мысли. — С Хекки я поговорю. Он совсем ум потерял в последнее время. Красотка сказал мне пару дней назад, что видел, как наш лисенок крадет сладости с алтаря Великой Богини в саду. Я знаю, многие малыши делают это, особенно когда хотят покрасоваться друг перед другом, но Хекки не красовался. Он просто сладкоежка и глупец, каких этот храм не видывал уже давно. Я поговорю с ним сегодня же. А ты ступай к мастеру Ро, он там что-то добавил к твоему наряду, хочет проверить, ладно ли будет смотреться.

Весь день после этого Шен Ри был занят, как никогда прежде. Только вечером совершенно обессиленный он вернулся в свою комнату. И обнаружил, что его кровать усыпана маленькими белыми цветами. Такие цветы росли лишь в одном месте — в том укромном уголке, куда Шен и Хекки уходили прятаться от всех своих печалей.

В день своего первого выхода в роли Феи Снов Шен Ри проснулся раньше обычного. Храмовый гонг еще не звенел, над миром висела густая и темная летняя ночь.

Тихо покинув комнату, Шен вышел в сад и поднял глаза к небу. Тут и там мерцали россыпи звезд, но луну он так и не нашел — вероятно, ее закрыли неровные плотные облака. Шен Ри подумал, что это не очень хороший знак и сложил пальцы колечком, чтобы отвести беду. Впрочем, никаких дурных предчувствий у него не было, только непроходящее уже несколько дней волнение. Шен боялся, что это состояние ума помешает ему в самый решающий момент и потому решил, что лучше всего будет провести утро не в суете последних приготовлений, а наедине с собой.

Он укрылся в одной из храмовых беседок — самой старой и почти заброшенной — чтобы в одиночестве вспомнить все чему юных воспитанников театра учили на уроках об истинном предназначении. Обычно мальчики из храма невыносимо скучали на этих уроках, предпочитая тренировать свое тело, а не ум, но Шену они все-таки нравились. Ему тоже плохо давалась наука остановки мыслей и обращения к своему сердцу, но он находил в ней определенное удовольствие. Особенно, когда хотя бы на несколько мгновений умудрялся заметь во внутреннем безмолвии.

На этот раз он не стал изнурять себя попытками остановить ум, а просто сосредоточился на дыхании, звуках ночного летнего сада, приятном ощущении прохлады, ярких звездах. Он лежал на старых истертых камнях, смотрел в небо через широкую дыру в крыше беседки и словно растворялся в окружающем пространстве.

— Где тебя демоны носили, крысенок?! — мастер Обо, главный постановщик представлений смотрел на Шен Ри с большим гневом в глазах. — До начала осталось меньше часа! Или ты забыл, что сегодня выступаешь?

Шен привычно опустил глаза в пол и почтительно сложил ладони у груди.

— Я молился Великой Богине, — соврал он, не испытывая стыда от этой лжи. По большому счету его уединение мало чем отличалось от настоящей искренней молитвы, хотя никакая Богиня в нем — к счастью! — не присутствовала.

В ее милость Шен Ри не верил с того момента, как узнал, отчего стал изгоем в своей семье.

Мастер Обо сердито фыркнул, но гнев схлынул с его лица.

— Молился он… Ступай к Ро, бездельник! Да бегом, бегом! Чтобы ноги земли не касались!

И Шен припустил, что было духу к гримировочной комнате.

Обычно танцоры облачались в свои наряды незадолго до начала представления, однако грим требовал особой тщательности, поэтому Шен Ри понимал волнение господина Обо. Но он знал, что все успеет. Мастер Ро обещал лично нанести краску на лицо Феи Снов, а это значит, что красно-белая маска будет безупречной.

Так оно и вышло.

Мастер преображения ни словом не укорил Шена — напротив, он был ласков так, словно готовил к выступлению родного сына. Мягкими кистями нанес белила и кармин, расчесал длинные волосы, застегнул все петли на платье, расправил каждую складку наряда…

— Ты прекрасен, Шен из род Ри, — сказал мастер. — Взгляни на себя.

Он подвел Шена к высокому зеркалу из бронзы и тот замер, оторопев. Никогда прежде он не видел себя таким — белое платье, черный каскад волос, белое лицо, красный узор вокруг глаз… Незнакомец в зеркале походил на сказочного духа.

Этот незнакомец был создан для танца.

Шен Ри окончательно понял, что ему нечего бояться.

…Говорят, что Фея Снов родилась из дыхания Абино Таро, древнего духа небес, когда он уснул, запутавшись в сети между земной твердью и родными облаками. Поутру, набравшись сил во время сна, Абино Таро разорвал сеть и вернулся на небо, а Фея осталась жить между мирами. Долго она скиталась, не зная ни приюта, ни любви, покуда случайно не заглянула в сон Великой Богини. В этом сне было так хорошо, что Фея решила остаться в нем. С того момента все люди в мире начали видеть добрые сны. В том числе и Лунная Дева, которая много веков боялась уснуть, страшась встретить в своих кошмарах злого демона Тассу-Теру. А демон, узнав, что Лунная Дева снова может спать и наслаждаться сновидениями, ужасно разозлился и дал клятву погубить Фею Снов. Он так долго ждал, когда Лунная Дева устанет и погрузится в сон, чтобы настичь ее там! Так долго — и напрасно! Жажда мести омрачила разум Тассу-Теру, и на долгие годы он забыл о Лунной Деве, охваченный стремлением покарать Фею Снов. А когда он наконец настиг ее, то понял, что не имеет власти над той, что родилась от самого Абино Таро и получила благословение Великой Богини… От обиды Демон натворил много зла в мире людей, но это уже другая история, а в день Истинного Новолуния храмовый театр дает представление о торжестве победы над злым демоном.

И в этот праздник выступление актеров Дабу Реа сорвало овации, каких уже давно не знавала открытая сцена театра Великой Богини.

Настоятель храма видел, как ликуют простолюдины, ради которых и затевается каждый год представление о великом поражении и глупости Тассу-Теру. Видел он и мальчишку Ри, которого усыпали цветами… И его властную прабабку, у которой волосы уже давно побелели, точно грива демона. Старшая Ри сидела в ряду для почетных гостей и взирала на танцоров с тем же непроницаемым выражением на лице, что и сам настоятель. Едва ли ее наследник заметил свою высокопоставленную прародительницу. Он был слишком погружен в танец. Как обычно. Настоятель уже не раз видел таких танцоров — созданных для Великой Богини, действительно уготованных ей. Он и сам когда-то, очень давно — так давно, что уже почти и не вспомнить — отдал бы все на свете за возможность танцевать без остановки…

После выступления Шен Ри едва смог уйти со сцены — так неистово выражали свой восторг зрители театра. Бедняки бросали на сцену гроздья цветов, а состоятельные люди не скупились на золотые и серебряные монеты.

Это был самый счастливый день в его жизни.

Шен Ри был прав, когда предполагал, что его жизнь изменится после выступления. Так оно и вышло.

Это произошло не сразу, не в один день, но однажды, проснувшись утром от звука гонга, Шен понял, что его мысли и мечты стали иными. Он больше не был 'крысенком', его давно перестали так называть. Он больше не боялся завистников, потому что ощущал себя равным среди других талантливых актеров. Он не трепетал при виде своего наряда и мог сам нанести грим на лицо — быстро и без ошибок. Но самое главное — он почти совсем перестал тосковать о внешнем мире. И когда Зар возвращался со своих прогулок, Шен Ри с удовольствием слушал его рассказы. Если, конечно, Белый Змей имел настроение что-либо рассказывать.

Прошло три года. Шен Ри не считал их специально, он понял это только, когда узнал, что скоро у малыша Хекки будет его решающий экзамен. Впрочем, малышом Хекки давно уже не был, если говорить по-правде. Он сильно вытянулся к своим тринадцати годам, коротко (выше плеч) остриг свои непослушные волосы, научился играть на маленькой пятиструнной мизере, курить сладкий вишневый табак и виртуозно флиртовать со старшими актерами.

Шен был уверен, что Хекки сдаст свой экзамен с первой попытки и без особого труда.

Когда он пришел на испытание, чтобы поддержать друга, Хекки даже не выглядел особенно взволнованным. Шен смотрел на его танец со странной смесью восторга и смутной тревоги. Хекки танцевал прекрасно — легко, свободно, будто летал — но он не растворялся в танце, как сам Шен Ри. Это могли не заметить другие, этому могли не придать значения, но Шен знал — разум Хекки не обретает ту же легкость, что и тело… Он прочно привязан к внешнему миру.

К миру полному соблазнов и искушений.

И Шен знал — эта привязанность еще принесет Хекки немало страданий и слез.

Успешно распрощавшись с этапом ученичества, Хекки жадно ухватился за возможность поскорее стать 'взрослым'. В первый же день за обедом младший друг сообщил ему, что поселился вместе с болтливым Атэ. Шен едва не выронил из рук чашку, узнав, что Лисенок сам выбрал это соседство.

— Ну не с вами же мне спать! — Хекки невинно смотрел на Шена своими большими глазами и радостно пережевывал сладкие бобы с корицей. — Спальни ведь только на двоих. А вы с Заром уж давно как братцы стали!

Шен Ри мог бы сделать вид, будто не услышал обиды в этом возгласе, но предпочел не оставлять места для полунамеков.

— Если ты хочешь, чтобы мы снова были рядом, просто скажи. Зар не обидится, он уже взрослый.

Хекки только фыркнул.

— Нет, с вами скучно. Ты опять начнешь читать мне морали с утра до вечера, из Зара, наоборот, слова не вытянешь… А Атэ Хон знает столько веселых историй, что можно не спать всю ночь!

Шен не сразу нашелся, что на это ответить.

— Ночь дана для того, чтобы набираться сил для нового дня, — сказал он, помолчав минуту. — Ты уже достаточно умен, чтобы понимать это.

Хекки нахмурился и уже как будто собрался возразить, но вместо этого вдруг улыбнулся и кивнул.

— Конечно. Я понимаю.

После того случая с книгой они старались не ссориться, не говорить друг другу лишнего… Но, допивая остывающий чай, Шен Ри почувствовал, что это внешнее согласие — лишь маска. И что тонкая трещина между ним и Хекки становится все больше.

— Ты не сможешь его изменить, — сказал Зар несколько месяцев спустя, когда Хекки в очередной раз не вернулся ночевать в храм. — Это природа, Шен. Лисенок всегда был таким, просто в детстве ему требовалось меньше.

О том, что Хекки частенько исчезает на ночь, знали в театре все, включая господина Дабу. Но даже Дабу предпочитал закрывать глаза на это безобразие, потому что очаровательный маленький актер пришелся по вкусу одному из весьма почитаемых жителей Тары… И тот недвусмысленно дал понять главному распорядителю, что будет очень огорчен, если его лишат возможности общаться с юным дарованием.

Сам Хекки был безмерно счастлив, что первое же выступление в роли Маленькой Сио принесло ему такой бесценный подарок, как покровительство сановника. В отличие от Шена, он почти не ждал момента, когда мастер Обо подарит ему большую роль. Талант Хекки сверкал всеми гранями и прятать его главный постановщик не решился.

А зря. Мало того, что ранняя слава вскружила Хекки голову хуже, чем сладкое абрикосовое вино, так еще и поклонников у него сразу появился целый рой. И среди них этот сановник Гао, охочий до красоты и талантов.

От других актеров Шен Ри узнал, что Гао Ма — большой специалист по части юных танцоров. Он и самого Шена страстно желал бы видеть в своих покоях, да только сановнику хватило ума не посылать приглашение наследнику рода Ри. А может быть, он, будучи человеком прозорливым, просто разглядел в глазах Шена тот самый неистовый огонь танца, в котором сгорают все остальные желания и страсти.

Воспитывать младшего друга Шен Ри больше не пытался. Тольку то? Он понимал — у каждого своя судьба. Глупо винить Хекки за то, что тому больше по душе внешний мир. И за то, что у него есть возможность в этот мир вырваться. Сам Шен остался единственным из всех троих, кто еще не получил права покинуть храм. Он мог бы, конечно, поступить подобно Хекки… Найти себе покровителя и наслаждаться привилегиями любимчика. Но мысль о том, какую цену нужно за это заплатить повергала его в смятение.

Зар и вовсе относился к поведению младшего с изрядной долей презрения. И не считал нужным скрывать это.

— Ты слишком падок на соблазны, лисенок, — не раз говорил он Хекки. — Твоя любовь к усладам погубит тебя!

И Шен Ри очень боялся, что Зар прав. Оставаясь таким же добрым и милым, как прежде, Хекки неумолимо отдалялся от них, предпочитая простое общество болтуна Атэ. А тот в свою очередь старательно наполнял разум мальчика идеями, которые могли ему лишь навредить. Свободный и весьма небедный Атэ Хон стал для Хекки примером для подражания, не осознавая того, насколько это опасно для актера, на всю жизнь отданного в услужение Великой Богине.

Неудивительно, что со временем Хекки начал покидать стены храма даже в те ночи, когда сановник Гао вовсе его не ждал в своих богатых покоях. Он уходил тогда, когда ему этого хотелось, неукоснительно соблюдая лишь одно правило — быть в храме во время репетиций и представлений. Хотя бы на это у глупого лисенка ума хватало.

Шен удивлялся, что эти вольности так просто сходят с рук избалованному славой мальчишке. И он понимал, что однажды Хекки все же поймают на очередной дерзости. Во время ученичества Хекки отделывался щедрой порцией плетей за свои шалости. Или временным заточением в пустой комнате одной из старых башен. Ни то ни другое, увы, не исправило характер сына табачника. И за нарушение обета о верности храму Хекки мог схлопотать гораздо более серьезное наказание — из числа тех, которыми не без оснований пугают учеников танцорской школы.

В один из вечеров, когда Зар ушел по своим делам, Хекки заявился к Шену, сверкая от радости, как праздничный храмовый фонарь.

Не испытывая ни малейшего стеснения, он завалился на кровать Зара и, сладко потянувшись, заявил:

— Ах, Шен! Ты не поверишь, какой волшебный вечер был у меня сегодня!

Шен Ри отвлекся от штопки своей любимой рубахи и молча покосился на друга.

— Нет, правда, Шен! — вид у Хекки был, как у кота, который наелся краденых колбас. — Это было… это было просто невероятно!

Шен вздохнул.

То, что Хекки охоч до постельных утех, его не смущало. Он и сам был бы не против наконец познать все прелести плотского наслаждения. Но не с мужчинами. И не украдкой, точно вор.

— Тебя поймают, Хекки, — тихо сказал он другу. — Ты очень удачливый и боги хранят тебя… Но твоя дерзость не знает границ. Ты лишь недавно встретил свое пятнадцатилетие и не имеешь права покидать храм.

— Ага! — Хекки вытащил из своей широкой сумки крупную гроздь спелого винограда. — Не имею. Точно. Поэтому Дабу сам меня за ручку отвел к моему первому любовнику. Небось еще и денежек за это отхватил! — он поднял виноград над запрокинутой головой и стал медленно откусывать от кисти по одной ягоде.

Глядя на друга в этот момент, Шен Ри так легко представил его в роскошной шелковой постели сановника Гао…

— Хекки… — он не мог подобрать слова, чтобы выразить всю глубину своей тревоги. — Неужели ты не понимаешь, чем рискуешь?

Лисенок покосился на Шена и вернулся к своему винограду. Обнажив ровные белые зубы, он красиво, как на сцене, обхватил ими очередную ягоду и резко ее оторвал.

— Все знают, что ничего мне не будет. И ты знаешь. Просто завидуешь.

Эти слова повисли между ними, точно невидимый горький яд.

Зависть?

Нет… Пожалуй, это последнее чувство, которое Шен Ри мог бы испытывать к своему младшему другу.

Но спорить и доказывать, что тот не прав, уже не хотелось.

— Я оставлю тебе виноград, — сказал Хекки, чувствуя за собой вину и пытаясь ее загладить. — Хочешь?

— Нет. Не нужно. Я не голоден.

С этими словами Шен вернулся к своей рубахе и больше уже не отвлекался от кропотливой штопки.

Хекки и раньше был не подарок, но в последние несколько месяцев стал совершенно несносным.

В пятый день седьмого месяца Шен Ри наконец получил тот подарок, о котором мечтал столько лет — разрешение выйти в город.

Он узнал об этом рано утром от главного постановщика представлений. И растерялся.

Новость застала его врасплох — после разговора с Хекки Шен старательно не думал о мире за пределами храма. Чтобы не порождать в своем уме лишних демонов.

Но теперь, когда разрешение было дано, Шен Ри понял, что демоны уже давно живут не только в его уме, но и в сердце. В сердце, которое оказалось сковано страхом.

— Как я выйду за ворота, Зар? — трепеща от волнения, спросил он друга, едва только представилась такая возможность. — Я ничего не знаю. Мое сердце стучит так громко…

— Со мной, — коротко ответил Белый змей.

И в самом деле отправился за ворота вместе с Шеном.

Едва только окончилось дневное представление, и костюмы были убраны в шкаф, а грим смыт, Шен Ри получил от слуг тючок с простой одеждой для города. Все как у Зара в прошлый раз — штаны, рубаха, деревянные ботинки. Только тюрбан ему не понадобился, ведь Шен Ри не обладал столь примечательной белой гривой. Ему достаточно было просто заплести волосы в длинную косу.

Едва скрывая тревогу, Шен спросил у друга по пути к Южным воротам:

— Отчего нам запрещают покидать храм, Зар? И зачем возвращают эту возможность?

Зар усмехнулся.

— Разве ты сам не понимаешь? Разве ты не видишь это по себе самому? Годы заточения в этих стенах лишают нас любого смысла жизни, кроме театра… По крайней мере, все на это направлено. Посмотри на себя, Шен Ри — ты разучился жить обычной жизнью. И едва ли научишься снова. Храм сделал свое дело — приковал тебя к себе. И эти невидимые оковы хуже любых настоящих, — Они как раз дошли до ворот, когда Зар с грустной усмешкой спросил: — Разве ты не боишься идти туда?

Шен боялся.

Открытая сцена театра выходила своим краем за пределы стены, и, выступая перед толпами зрителей, он мог видеть город (вернее, кусочек города, примыкающий к храму). Шен Ри видел обычных людей, груженые телеги торговцев, богатые повозки сановников… Он рвался туда — в гущу жизни, но, как ни силился, не мог представить себя частью внешнего мира.

Храм действительно стал центром его мироздания.

Ворота они прошли молча. Шен так и не нашелся, что сказать другу.

А потом ему стало не до разговоров.

Сразу за воротами кипучая жизнь нахлынула на него и оглушила. Они сделали лишь несколько шагов прочь от храма, когда ровный привычный гул звуков превратился в голоса сотен людей, в нос Шену ударили бесчисленные запахи, а перед глазами у него распахнулось такое пестрое полотно жизни, что он невольно застыл на месте.

Зар не торопил его. Стоял рядом, невозмутимо глядя на шумную толпу.

Когда первое потрясение прошло, Шен вспомнил, что нужно дышать и торопливо наполнил легкие воздухом.

— Зар… — еле слышно прошептал он, — так везде?

— Нет. Но в целом город именно такой. Я не стал предупреждать тебя — ты сам должен понять, нравится ли тебе такой мир.

— Я… не знаю, — Шен Ри пытался собрать себя, словно распавшегося на части в этой гомонящей сутолоке. Радостное предвкушение почти полностью исчезло, уступив место животному ужасу.

Людей было слишком много! От бесконечного множества их голосов, от какофонии запахов и мельтешения пестрых одежд Шен совершенно утратил чувство равновесия. Он не понимал, что делать дальше, куда идти, а хотел лишь одного — снова оказаться в тишине.

Твердая рука Белого Змея возникла в этом безумном мире будто из ниоткуда. Она крепко взяла Шена за плечо и направила куда-то — куда именно, Шен Ри не понимал и даже не пытался понять. Когда звуки вокруг стали тише, он осознал, что Зар увел его в какой-то тесный переулок между домами. Это была даже не улица, а скорее щель, отделяющая два ряда не очень аккуратных двухэтажных строений. На земле между ними горами лежал мусор, а наверху, между крышами, были натянуты веревки с мокрым бельем. Тяжелая холодная капля сорвалась с одной из рубашек и упала на лоб Шен Ри. Вздрогнув, он словно очнулся и наконец пришел в себя.

— Где мы?

Зар пожал плечами.

— Где-то возле аптечной лавки, судя по запаху, — он критически осмотрел Шена с головы до ног и промолвил: — Похоже, внешний мир произвел на тебя глубокое впечатление, друг мой. Предлагаю немного сгладить его в более приятных местах этого города. Сейчас я найду нам извозчика и покажу тебе один чудесный парк. Думаю, это то, что сейчас нужно, — он улыбнулся и виновато развел руками: — Вообще-то я хотел для начала отвести тебя в бордель, малыш Шен, чтобы ты уже наконец расстался со своими иллюзиями о женщинах. Но, похоже, сейчас не лучшее для этого время.

Что ж… К чести Шен Ри стоит сказать, что в парке он и вправду в достаточной мере пришел в себя, чтобы продолжить изучение города без дрожи в коленях и с относительно прояснившимся сознанием. Но до борделя в тот день так и не дошло — Зар посчитал, что на первый раз Шену и так хватит ярких впечатлений.

Уже поздно вечером, когда они оба растянулись на своих узких постелях, Зар позволил себе вопрос.

— Ну и как тебе внешний мир?

Шен Ри не мигая смотрел в темноту. Он молчал почти весь день и весь вечер.

— Там очень много всего…

— Хм! Ты не видел и сотой части. Мир велик и прекрасен… — долгий вздох Белого Змея подсказал Шену, что его друг снова грустит о чем-то своем.

— Зар… А ты сам? Каким был твой первый день за воротами храма?

— О! — Зар оживленно завозился в своей кровати. — Совсем другой! В детстве я лучше тебя запомнил город и обычных людей. И я жаждал снова увидеть их. Мой первый день был похож на праздник. Порой мне кажется, что это был лучший день в моей жизни…

Шен вспомнил счастливый смех друга в тот далекий вечер несколько лет назад и невольно подивился тому, как все же по-разному они приняли этот дар свободы.

— Ах, да! — воскликнул Зар, вернувшись из своих воспоминаний. — Я совсем забыл ответить на твой второй вопрос — почему нам все же дают покинуть храм.

— И почему?

— Подумай сам — сколько взрослых, сильных и красивых мужчин в нашем театре? Много! И все они полны амбиций, тщеславия и… той энергии, что заставляет людей совершать самые немыслимые безумства. Это энергия жизни, энергия солнца. Это то, что гонит нас вперед, заставляет танцевать и жаждать чего-то большего. Запри эту силу в стенах монастыря — и она разрушит его, разломает изнутри. А так… все просто — дай мужчинам возможность потратить ее на женщин, на вино и глупые игры в свободу, и можно не бояться урагана.

Шен Ри тихо сглотнул, зажмурив глаза.

'То, что гонит нас вперед, заставляет танцевать и жаждать чего-то большего…'

Зар, Белый Змей, куда же она гонит ТЕБЯ?

Отчего твой взор так часто подернут пеленой тоски? И этой самой ЖАЖДЫ?

Соседняя кровать еще раз скрипнула и затихла.

— Доброй ночи, Шен. Спи спокойно. И ничего не бойся — там снаружи ничто не отнимет у тебя твой покой. Ты весь здесь. В этом твоя сила.

Той ночью Шен Ри спал трудно, ему виделись отголоски минувшего выхода в город: то чарующие и призывные, то пугающие и полные опасностей. А в следующие несколько дней у него не было ни минуты свободного времени, чтобы попытаться снова увидеть улицы Тары — на театр навалились очередные праздничные торжества. С утра до вечера актеры до изнеможения репетировали сложные многоступенчатые номера, а ближе к ночи давали представления, после которых сил оставалось — только до кровати доползти. В эти дни даже Хекки не пытался удрать в город, он уставал, как и все.

А когда праздничное безумие осталось позади, Шен понял, что страхи его за это время почти совсем развеялись. Второй раз он отправился на прогулку один, чтобы понять, какие чувства на самом деле вызывает у него Тара. Чтобы остаться наедине с ее шумом, суетой и пестрым узором жизни.

Он бродил по улицам и переулкам, опустевшим и затихшим после буйства праздничных гуляний, и на сей раз искренне наслаждался городом. Побывал в том парке, который в прошлый раз показал ему Зар, прокатился на лодочке вдоль канала, медленно несущего свои мутные зеленоватые воды, купил немного сладостей в лавке на берегу, а потом — неизвестно зачем — подумал, что хочет найти свой дом. Ту самую богатую усадьбу, в которой прошли его детские годы и откуда он был столь легко извергнут в замкнутую храмовую жизнь.

Сначала эта мысль показалась ему безумной, но чем дальше удалялся Шен Ри от суетных кварталов в центре города, тем больше соблазняло его это неразумное желание. В конце концов, Шен просто остановил первого же извозчика и спросил, не знает ли тот дорогу до дома семьи Ри.

Извозчик покосился на Шена с сомнением и заявил, что это знают все, но путь туда неблизкий, и поездка будет стоить блистательному господину десять драконов.

Шен Ри не стал задумываться, насколько честна эта цена — привык верить тому, что сказано. А деньги у него были (господин Дабу каждую неделю выдавал актерам горсть монет) так что Шен просто отсчитал сколько нужно и вложил в руку извозчика. Ответом ему стал еще более подозрительный взгляд, но говорить ничего извозчик не стал, только кивнул на жесткое сиденье однолошадной деревянной повозки.

Дома, улицы, кварталы мелькали перед глазами Шен Ри, и он не замечал ни мелкого дождя, который внезапно накрыл город, ни свежего ветра, ни людей на обочинах дороги, которая становилась все шире. Ему показалось, что время растянулось в длинный тугой жгут, который может больно ударить, если отпустить его слишком быстро.

Наконец повозка остановилась возле высокой каменной стены, увитой плющом с мелкими синими цветами.

— Вот ваш дом, — хмуро сообщил возница и, едва дождавшись, пока Шен Ри сойдет, резко хлестнул свою лошаденку. Несколько мгновений — и на дороге, убежавшей уже куда-то совсем за город, стало пусто и тихо.

В стене из пористого красного кирпича монументально стояли высокие резные ворота. Шен Ри медленно провел ладонью по деревянным узорам и ощутил под пальцами и цветы, и птиц, и охранные символы. Восемнадцать лет назад эти символы не сумели защитить семью Ри от нежеланного пятого сына.

И что делать ему здесь теперь?

Стоять нищим попрошайкой у закрытых дверей? Стучать тяжелым медным кольцом на воротах и ждать пока хмурый привратник спросит, чего это господину тут надо?

Шен прислонился головой к тяжелой резной створке и прикрыл глаза. От массивной доски исходил едва уловимый сладковатый запахдерева…

Когда-то здесь был его дом.

Целую жизнь назад.

Те дни давно склевали дикие черные птицы с холодных гор.

Шен Ри поднял лицо и посмотрел на небо, затянутое густыми сизыми тучами. Мгновенно по щекам его заструились потоки воды — это мелкий дождь превратился в ливень. Где-то в вышине пророкотал долгий раскат грома.

Домой — в свой настоящий, не подернутый дымком памяти и иллюзий дом — Шен вернулся только к вечеру. Он очень долго шел пешком, прежде, чем какой-то сердобольный крестьянин на шаткой телеге подобрал его и довез до храма.

Все знают, что лиса и кошка появились прежде человека. Их создал лукавый демон Вен-са, чтобы досадить великой Небесной богине. Потому Богиня недолюбливает и лис, и кошек, и людей, похожих на них. И если тебя с детства зовут Лисенком, то уж лучше не кликать беду лишний раз, жить тихо и уважать божественные законы. Особенно, если жизнь твоя протекает под крышей храма.

Но Хекки об этом не думал.

И Шен Ри совсем не удивился, когда однажды вечером лисенок влетел в его комнату с рыданиями и упал ничком на свое излюбленное место — кровать Зара. Плечи мальчишки сотрясались, лицо было залито слезами, и сказать ничего внятного он не мог, только выл громко и ничуть не играл…

Шен сразу же метнулся к другу. Схватил его за плечи, оторвал от покрывала и развернул к себе лицом.

— Что?! Что случилось, Хекки?!

Вместо ответа мальчик еще пуще зашелся слезами, а потом неловко стянул домашние чулки сначала с одной ноги, а потом с другой.

Обе щиколотки лисенка были охвачены широкими ярко-алыми браслетами из витых узоров, выбитых на коже. Они еще сочились кровью.

— Великая луна! — выдохнул Шен Ри. — Что ЭТО?

Хекки всхлипнул еще раз и выдавил из себя еле слышный ответ:

— Оковы слуги…

Про жестокое это и коварное наказание слышали в театре многие, но Шену еще не доводилось видеть Оковы своими глазами. Все, что он знал о них, было лишь слухами, еле слышно проползавшими по каменным коридорам храмового комплекса. И шептали там разное, толком никому не понятное, но всегда страшное.

Пока Шен Ри потрясенно таращился на красные узоры, дверь с шорохом отъехала в сторону и на пороге возник уставший, но веселый Зар.

— Земные боги! — воскликнул он, мгновенно теряя улыбку и всякое добродушие. — Что тут случилось?! — в следующий миг его взгляд упал на обнаженные ноги Хекки и Зар скривился, как от боли. — Допрыгался…

Он как будто сразу все понял. И Шену показалось, что Зар знает о красных узорах гораздо больше, чем все остальные.

— Рассказывай, — жестко сказал Белый Змея, глядя на зареванного Хекки. Тот попытался отвести глаза, но во взгляде Зара было что-то такое, что давно переставший слушаться старших лисенок смешался и кивнул. Утирая слезы и сопли с побледневшего лица, он поведал свою историю.

Все было просто. До безобразия просто и предсказуемо.

Накануне глупый и уже совсем зарвавшийся Лисенок дал окончательный отвод какому-то из своих 'поклонников'. А тот — очень ранимая душа! — оказался юношей злопамятным, мелочным и мстительным. Он не поленился пойти в храм и излить свою печаль аж самому Главному служителю. И по закону зла именно в этот день Хекки не просто удрал из храма, а еще и пропустил репетицию. Не самую важную, но все же… Весь вечер он наслаждался обществом своих мирских друзей, пил вкусное молодое вино и веселился в каком-то злачном притоне Тары. А когда вернулся домой, пьяненький и беспечный, у Северных ворот его уже ждали. Два крепких служителя ловко скрутили мальчишке руки за спину и с почетом проводили прямиком к настоятелю.

Там, в просторном аметиство-хрустальном зале у малыша Хекки ноги и подкосились. От страха он лишился дара речи и даже частично оглох, потому что сразу понял — это конец. Настоятель — это не насмешливый господин Дабу… Холодные мраморные глаза старика смотрели на Хекки с ледяным равнодушным презрением. В последующие несколько минут (растянувшихся в невыносимо долгую вечность) Хекки обмирая слушал, как настоятель неспешно и словно бы даже нехотя расспрашивал служителей о прегрешениях 'этого мальчика', как он небрежно называл своего 'гостя'. И служители без лишних эмоций, но предельно подробно рассказывали белоглазому старику обо всем… просто обо всем. О мелких кражах с алтаря (которые кто-то все же успевал заметить), о неблагозвучных речах, о любви 'мальчика' к вину, и о самом главном его прегрешении — постоянных уходах из храма.

Настоятель слушал молча, положив свои тяжелые морщинистые руки на безупречные черные складки одеяния, а потом вынес вердикт. 'Мальчик потерял ум и совесть. Потерял страх и забыл, что он принадлежит Богине, а не мирской суете. Что ж… напомним мальчику, где его место и кто он такой. Подарите ему Оковы слуги'.

Тогда Хекки еще ничего не понял. Подумал, что его закуют в обычные железные кандалы и посадят в одну из подземных темниц храма. Может быть, даже не очень надолго… Может быть мастер Обо или господин Дабу замолвят слово за талантливого танцора… Но когда его повели в высокую башню, где несколько лет назад он принес обет верности Небесной Богине, Хекки понял, что простым наказанием он не отделается.

В том самом павильоне, высоко вознесшемся над землей и открытом всем пяти ветрам, Хекки действительно приковали — только не за ноги, а за руки — к холодному каменному столу. И высокий седовласый служитель велел лежать смирно, не то будет хуже. А потом достал странные кожаные браслеты с сотнями иголочек, воткнутых в каждый, аккуратно обмакнул эти иглы в черную тушь и с невероятной демонической ловкостью виртуоза застегнул их в один момент на обеих щиколотках Хекки.

В танцорские спальни один из служителей отнес Хекки на плече, поскольку тот не мог ступить и шагу, сломленный не столько болью, сколько невыносимым страхом. Там Лисенок кое-как дополз до своей комнаты, натянул на кровоточащие ноги длинные чулки и понял, что единственным спасением от всего случившегося могут быть только друзья… И почему-то вовсе не свободный красавчик Атэ Хон.

Когда сбивчивый поток слов иссяк, и Хекки замолчал, в комнате повисло тяжелое молчание. Чтобы прервать его невыносимое давлении, Лисенок тихо и робко (совсем как в детстве) спросил:

— Ведь это же ничего такого, да, Зар? Просто узоры на коже, да?..

Но Зар все молчал, и лицо его было застывшей маской. А когда наконец он заговорил, от его голоса, казалось, стены должны покрыться инеем.

— Мне бы хотелось солгать тебе, Хекки, но это не изменит действительности. Это суровое наказание, и оно гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Оковы слуги — старинное проклятье, его накладывают чтобы лишить человека воли.

— К-как это… лишить? — Хекки выглядел изумленным и по-настоящему испуганным. Он даже не пытался больше пустить слезу, чтобы разжалобить друзей.

— А вот так! — гнев, закиапвший в глубине сознания Зара, вырвался наружу стремительно и внезапно. С полыхающими глазами, Белый Змей сгреб Хекки за ворот и сорвал с места. Он с силой тряхнул мальчишку, отчего тот дернулся, будто сломанная кукла и в ужасе уставился на старшего. — Вот так, глупый осел! Ты думал, тебе вечно будут сходить с рук твои бесстыжие выходки? Неужели ты всерьез решил, что являешься тут кем-то особенным?! Юное дарование? Так ты привык про себя слышать и думать? Ты просто сопливый маленький нахал! Посмотри на Шена! Посмотри на него! Ты знаешь, как он стирает свои ноги на репетициях? Как отдает танцу свою душу и тело?! Он — действительно заслуживает похвал и чести! А ты… ты по заслугам получил свое наказание!

Не сдержавшись, Зар добавил несколько слов, которым могла бы позавидовать даже речная торговка. Хекки, обмирая, висел в паре ладоней над полом и не смел вдохнуть. Таким своего друга он еще не видел.

— Глупец! — воскликнул Зар, еще сильнее тряхнув младшего. — Сколько раз я говорил тебе — остановись! Сколько?! — он в отчаянии отбросил Хекки обратно на кровать и резко отвернулся. — А теперь я уже ничего не смогу сделать…

И вышел вон, так и не объяснив, что значили слова про утрату воли.

Шен Ри с горечью посмотрел на оставшуюся неприкрытой дверь. А потом — на испуганного, растерянного, сжавшегося в комок Хекки. Лисенок выглядел совсем маленьким, словно ему снова пять лет…

В тот вечер он так и остался ночевать на кровати Зара, а тот исчез куда-то до самого утра и появился уже только на репетиции. Там было не до разговоров, поэтому весь день Шену оставалось лишь гадать, что же это за странное проклятье наложили на Хекки.

Только вечером во время ужина Зар, как всегда невозмутимый и непроницаемый (будто и не было вчера этой пугающей вспышки), сообщил, что всю ночь провел в храмовой библиотеке. Там он перевернул всю нишу с книгами о законах, преданиях и легендах храма. И таки нашел то, что искал. Уже после трапезы, в уединении, он рассказал те подробности, которые узнал о наказании Хекки.

Лисенок слушал, не дыша. Минувшие сутки изменили его до неузнаваемости. Он осунулся, словно бы стал меньше и тише. Днем Шен Ри видел, как другие актеры бросают на мальчишку короткие взгляды, полные то жалости, то злорадства. Похоже, все уже были в курсе его наказания. И многие сочли его вполне справедливым.

А Зар между тем поведал, что наказание это — и в самом деле старинное проклятье. Вернее даже — заклятье, которое издавна было главным страхом всех актеров храмового театра, но со временем отошло на дальний план. Настоятель уже давно не пользовался этим способом карать своих подопечных, но, похоже, в этот раз Хекки сильно разгневал старика. Суть заклятья, как Зар и сказал с самого начала, заключается в том, что наказанный им человек со временем все больше терял свою волю, свое 'я', превращаясь в исполнительную, послушную куклу. Сила воздействия заклятья зависит от изначальной степени осознанности наказанного. Люди с более сильной волей могут долго сопротивляться наложенному колдовству, но никто не способен сражаться с заклятием бесконечно…

— Значит, я стану просто куклой… — еле слышно прошептал Хекки.

Зар молчал. Только спустя несколько минут тягостной и неумолимой, как болото, тишины, он уронил тяжело:

— Я не смог найти способ, как избавить тебя от этого зла…

Как это ни странно, Хекки очень быстро свыкся с мыслью о своем наказании. Казалось, он принял его даже проще, чем Зар, который отчего-то винил себя в случившемся.

— Я не сдамся этой дряни, — признался Лисенок Шену. Просто не позволю сделать себя марионеткой. — Вот увидишь, у меня получится! И знаешь, что я сделаю? Как только почувствую, что становлюсь безвольным, сбегу отсюда совсем. И срежу узоры. Я знаю, это будет больно… я несколько недель не смогу танцевать, но оно того стоит.

Никакие увещевания, что бегство может обернуться еще худшей бедой, Хекки не слушал. Он считал, будто терять ему уже нечего. А мир велик и прекрасен.

И Шен Ри очень сильно подозревать, что на самом деле его младший друг хочет сбежать гораздо раньше, чем обнаружит у себя признаки зарождающегося недуга, вызванного заклятьем.

Но из комнаты, где жил Атэ Хон, Хекки ушел. Чтобы не слушать больше никаких рассказов о городе, он поселился в келье, где давно уже никто не жил по причине ее дурной славы. Когда-то давно в этой комнате отравился с горя один молодой красивый танцор… Но Хекки сказал, что не боится призраков, он и сам уже не вполне обычный человек. Шен Ри, который искренне верил в разные знамения, тоже счел, что общество призрака навредит Хекки меньше, чем рассказы Атэ о его подвигах по ту сторону храмовой стены.

Через пару недель жизнь мальчика с красными узорами на ногах словно бы вошла в ровную колею. Он больше не пытался покидать ворота храма, самозабвенно оттачивал свое мастерство на репетициях, прилежно отдавал все свободнее часы занятиям для укрепления тела и духа, полюбил гулять один по саду.

Но в глубине его глаз Шен Ри неизменно видел ту же самую глубокую, неизбывную звериную тоску, что и белого Зара.

Эта тоска по свободе, по внешнему миру была неизменной спутницей обоих друзей Шена.

Говорят, что первого танцора, благословила сама Небесная Богиня. И именно поэтому самые талантливые актеры всегда выступают именно в храмах.

Шен Ри не особенно верил в легенды, но он знал одно — в мире нет ничего более пьянящего, чем танец. Ни вино, ни женщины (которых он все же познал, как без этого?) не могли сравниться с тем чувством безграничного восторга, которое приходило только во время танца.

В тот день он был особенно счастлив — храмовый театр давал представление о Лунной Деве. То самое, где она танцует с Тассу Теру. И Шену впервые доверили эту удивительную, самую прекрасную роль. А лучше всего было то, что демона в этом представлении играл именно Зар. Шен Ри мог бы безупречно отыграть свою роль с любым из актеров, но именно с Заром особенно остро чувствовал вдохновение. На репетициях он всякий раз вспоминал тот танец под снегом.

В конце лета снега не бывает — это время сезона дождей. Время, когда представления (как и зимой) даются только внутри самого храма, под крышей.

Мастер Ро сшил для Шена восхитительный наряд, от которого невозможно было отвести глаза — нежно-розовое платье и тончайшие белоснежные штаны под него, украшенные неизменными жемчужными каплями. Как обычно он сам расчесал и заплел длинные волосы Шена в изысканную прическу с ниспадающими из нее прядями. И сам вплел в нее ритуальную корону в виде сияющей луны окруженной узором тонких изящных ветвей.

Огромный храмовый зал был полон зрителей.

Это ли не высшее счастье танцора?

— Волнуешься? — спросил Зар незадолго до начала. И Шен кивнул. Но волнение не мешало ему быть осознанным, как никогда прежде. Сердце билось ровно и дыхание оставалось глубоким.

Нежно заиграли музыканты, выводя из-под струн тонкую мелодию, струящуюся по самому чувствительному краю души.

Пора.

Представление длилось уже почти час, плавно подводя события к кульминации — к тому танцу, ради которого многие актеры готовы были пожертвовать всем, лишь бы оказаться на сцене в серебряной короне.

Шен Ри увидел, как белый Зар в наряде, сверкающем огненными рубинами, скользнул на сцену — будто волшебная птица прорезала темноту — и вытянул свою длинную узкую ладонь в ту сторону, откуда должна появиться Лунная Дева.

В последний миг перед стремительным появлением перед зрителями Шен Ри крепко зажмурил глаза и медленно выдохнул. А потом улыбнулся — самому себе, счастливчику, оседлавшему дракона удачи. Улыбнулся, чувствуя, как короткая судорога прошла через все тело, высвобождая то ощущение, которое нельзя передать словами.

Распахнув глаза, он позволил улыбке раствориться внутри, без тени страха ухватился за край длинной веревки, натянул ее и, оттолкнувшись от высокой тумбы, полетел навстречу Зару.

Сцена мелькнула под ногами, промелькнули сотни лиц, заполнивших зал, и вот уже Шен Ри ощутил сильные ладони Белого Змея, поймавшие его — нет, не его, а Лунную Деву — в полете.

Прерванный полет… Самый прекрасный танец всегда начинается именно с этого. Прерванный полет Лунной Девы, устремившейся в небеса — к своей матери. В какой-то миг Шен Ри закрыл глаза, полностью отдавшись танцу, музыке и надежным рукам своего безупречного друга. Нет, никто не мог бы лучше вести эти сложнейшие движения, чем Зар. Белый Зар, позор своей богатой семьи, изгнанник и вечный бунтарь, чья внутренняя битва никому не видна…

Музыка струилась, неслась, кружила, завораживала. И вместе с нею кружилась душа Лунной Девы, каким-то чудом занявшая место в теле юноши-танцора… И в тот миг, когда эта душа уже почти вознеслась на небо, как и положено по сюжету танца, Шен Ри услышал громкий треск.

И увидел, как огромный канделябр с сотнями свечей оторвался от потолка над сценой и устремился вниз.

Он не успел отбежать.

Он вообще ничего не успел — даже испугаться.

Милосердная тьма не долго простирала над ним свои ладони, вскоре Шен Ри пришел в себя. И вот тогда он испугался по-настоящему, животный ужас пронзил все его существо. Ужас, подобного которому Шен не испытывал еще никогда.

Привычный ему мир исчез, вместо него вокруг разверзлись врата в мир настоящих демонов. Огонь полыхал со всех сторон, он стоял стеной в том месте, где некогда висело полотно декораций, и кипел, точно варево, в стороне зрительских лавок. Сами люди с криками устремились к широким (хвала всем богам!) дверям храмового театра. Шен Ри видел их мечущиеся силуэты и слышал полные ужаса стенания. Слышал он и громкий треск дерева, пожираемого огнем, и гул от невыносимого жара, и даже — почему-то — стук своего сердца, ударяющего невпопад где-то в самом горле. Он чувствовал запах гари, едкий и удушливый, ощущал, как языки огня лижут подол его прекрасного платья, уже подбираясь к телу. И только ног своих, быстрых и сильных, умеющих летать, он не чувствовал.

Совсем.

Кое-как оторвав тяжелую голову от пола (ах, эта чудесная серебряная корона, как нестерпимо давит она теперь…), он попытался сесть, но смог лишь едва приподняться над горячим полом. Тело не слушалось, а ног будто и не было вовсе. Закусив губу, Шен Ри посмотрел на них и сразу все понял… Разломившийся надвое громадный канделябр попросту вмял его ступни и лодыжки в пролом между досок сцены. Края белых штанин окрасились в алый.

И он ничего, совсем ничего не чувствовал.

Ни боли, ни возможности двинуться с места.

И даже страх непонятным образом отступил, оставив место спокойному пониманию, что это конец.

Шен Ри никогда не думал, что умрет именно так — в демоническом огне, пожирающем его театр — но это было очевидно. Он чувствовал, как жар подбирается все ближе, и пытался напоследок подумать о чем-то правильном… да только правильных мыслей не осталось. Не осталось ничего, кроме желания сжаться в комок, закрыть глаза и исчезнуть прежде, чем страшный огонь принесет с собой невыносимую боль.

— Сюда! Сюда, быстрее! — хриплый голос Зара вырвал Шен Ри из оков оцепенения. — Быстрее же!

Белый Змей возник рядом внезапно, словно соткался из пламени, через которое прошел. Он бросился к Шену, не замечая, что его кроваво-красный костюм дымится в нескольких местах.

— Живой! Хвала небу! Ты еще жив! — и рывком обернулся к двум другим высоким мужчинам, которые появились у него за спиной. — Времени мало, Тер. Давай вы с того края, — он махнул рукой на массивный обруч канделябра, — я — с этого!

Шен Ри увидел, как его друг, задыхаясь от дыма и жара, схватился за край канделябра, а его спутники, упираясь ногами в пол, начали сдвигать тяжелую конструкцию в сторону. Сначала казалось, у них ничего не выйдет, но Зар знал, что делает. Он правильно рассчитал место приложения сил, и вскоре обруч поддался, медленно пополз в сторону. Еще пара мгновений — и Белый Змей махнул рукой двум остальным.

— Все! Уходите! Дальше я сам! — он обернулся к Шену, весь черный от копоти, в смазанном потекшем гриме почти не узнаваемый, похожий на настоящего демона. — Потерпи, потерпи еще чуть-чуть… — закрывая лицо от дыма, Зар опустился на колени и принялся высвобождать ноги Шен Ри из пролома. Сначала осторожно, а потом все отчаянней, все быстрей — дым и огонь подгоняли его, вынуждая забыть о жалости. И вот тогда — в эти страшные, безумные мгновения — боль начала проникать в сознание Шена. Едва ощутимая сначала, она неумолимо разрасталась, охватывая уже не только ноги, но как будто все тело, все сознание, весь мир.

Шен Ри закричал, не в силах терпеть эту пытку.

Он продолжал кричать, когда Зар подхватил его на руки и бросился прочь от пылающей сцены.

И замолчал только тогда, когда едкий дым заполнил все его легкие, и сознание, наконец, ускользнуло прочь из разбитого тела.

Он приходил в себя медленно. Видел незнакомые лица, странные образы. Чувствовал боль, сладкий вкус густого, как молоко, напитка, осторожные прикосновения — и проваливался в забытие снова.

Когда сознание окончательно вернулось к нему, было утро.

Шен Ри открыл глаза и в тот же миг полностью вспомнил все, что было. Его разум не был настолько добр, чтобы спрятать события последних дней в глубину.

Боль еще терзала ноги, но была вполне выносима. Однако прошло несколько долгих минут, прежде чем Шен отважился медленно с трудом сесть в своей постели и одним решительным рывком отбросить одеяло.

Пустота.

Вот что он увидел на месте своих ног.

Тошнота скрутила нутро и выплеснулась наружу вместе с громким стоном.

Шен Ри был достаточно умен, чтобы понять — он больше НИКОГДА не сможет танцевать.

Никогда.

Он думал, что придут слезы, и вместе с ними — облегчение. Но глаза оставались сухими.

Он надеялся, что придет Зар, и скажет что-нибудь, что даст надежду. Но кроме заботливых и молчаливых служителей храма никто не появился у постели безногого танцора.

На следующий день ему принесли чистую одежду, помогли облачиться в нее и усадили в кресло, в каких по городу носят господ. Шен Ри ждал, что его вернут в знакомую актерскую келью, но вместо этого он попал в покои настоятеля.

Седой старик с белыми мраморными глазами был немногословен.

— Я получил знамение, — холодным голосом сообщил он. — Великая Небесная богиня говорит, что ты довольно послужил ей, Шен из рода Ри. Теперь она отпускает тебя, — настоятель указал на дверь и бесстрастно обрушил мир на голову Шена: — Ты возвращаешься домой.

Дракон

1

Я открыла глаза и обнаружила, что за окном давно уже день. Не утро, а именно день — солнце светило прямо в окно моей спальни, от его ярких лучей я и проснулась.

В голове была пустота. В душе — боль, глубокая, как рана из прошлой жизни.

Я зажмурила глаза, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается явь.

Нет, я совершенно точно знала, кто я, где я, что было вчера, и что нужно сделать сегодня. Но с чувствами все оказалось гораздо сложней. Мне никак удавалось отделить образ куклы, сидящей на столе моего деда от образа живого черноволосого мальчика с блестящими иссиня-черными глазами. Мальчика, который все еще кричал в моем сне, все еще летал в моей памяти, все еще улыбался своей необычной, словно обращенной внутрь улыбкой.

— Шен… — его имя, как всегда, слетело с губ слишком быстро. Хотелось повторить его снова и снова. Хотелось ворваться в кабинет и прижать к себе хрупкую куклу, прижать к самому сердцу, как будто так можно почувствовать биение крошечного сердца. Вместо этого я лежала в своей кровати и молча глотала невидимые слезы. Потому что… ну невозможно ведь так откровенно показывать свою жалость и чувства ЖИВОМУ настоящему человеку. А Шен Ри для меня стал не просто живым — он стал частью меня, моей жизни, моей души.

Я стиснула край одеяла и не сдержала возгласа, который рвался из самого сердца:

— Как же так, Шен?.. Почему ТАК?

И что было дальше?

В конце концов я, конечно, выбралась из кровати, поплелась в ванную и долго держала голову под струей прохладной воды, пока та не натекла мне в уши, чего я страшно не люблю.

Потом я старательно почистила зубы.

Потом сварила себе крепкий черный кофе без сахара и выпила его, закусывая тонким имбирным печеньем.

Потом снова почистила зубы, надела вместо пижамы свою любимую майку-алкоголичку до колен и зачем-то накрасила ногти бордовым лаком.

И только после этого, так и не собравшись ни с мыслями, ни с чувствами, решилась наконец зайти в библиотеку.

Шен сидел на клавишах, чуть склонив голову на бок, его длинные ладони упирались в буквы 'у' и 'р'.

Я оседлала старый венский стул, положила руки и подбородок на его изогнутую деревянную спинку и сказала:

— Привет, Шен.

Утреннее солнце, отраженное окнами дома напротив, играло в его нитяных волосах. И это была кукла, просто кукла. Она не умела разговаривать.

— Ты так и не сказал мне, как оказался здесь, в нашем мире.

За это утро я передумала множество вариантов, но все они оставались только домыслами. Что было на самом деле, оставалось для меня загадкой. И эта незавершенность истории стала настоящей занозой. Словно книга, оборвавшаяся на середине.

Я не выдержала и все-таки взяла своего увечного танцора в ладони. Нет, его сердце не билось, а кожа не стала теплей, чем вчера. Но я ведь знала… знала, какой он на самом деле.

— Ты должен мне все рассказать, Шен Ри, — сказала я ему решительно. — Потому что… Потому что… ну а зачем иначе все? Зачем было начинать?..

Очень хотелось увидеть какой-нибудь особенный отблеск света в его глазах или другой приятный знак, но поощрять в себе развитие шизофрении я не стала. Усадила Шена обратно и неожиданно для самой себя пообещала ему:

— Я тоже тебе все про себя расскажу. Ну… чтобы по честному.

Смутилась и позорно бежала прочь. Сначала до кухни, а потом — по инерции — аж до ближайшего парка. Разумеется, по ходу бегства я успела натянуть любимые рваные джинсы и куртку, нацепить очки и прихватить сумку с кошельком.

Мне срочно потребовалось немного проветриться.

В парке было тихо — я даже удивилась, ведь суббота. А потом вспомнила, что сегодня восьмое. Восьмое марта. Все нормальные люди режут салатики на праздничный стол, ходят в гости, рестораны или просто напиваются в дружном коллективе.

Вот я тупая.

И ведь вчера даже поздравление было в офисной системе. И даже какая-то мини-вечеринка, на которую я, конечно же, не пошла. Я никогда на них не хожу.

Ну что ж, праздник так праздник. Мне-то какое дело… Весенних веников я уже сто лет ни от кого не получала. И не больно хотелось.

На тропинках встречались только редкие молодые мамы с колясками. У них променад — неизменная часть расписания. Я шла мимо, засунув руки глубоко в карманы, и думала о том, что могло быть дальше… после того, как раненого, едва пришедшего в себя Шена под благовидным предлогом зачем-то выставили вон из храма.

Домой я вернулась, когда окончательно замерзла.

По пути купила пачку хороших дорогих пельменей и немного восхитительного развесного чая. У меня к нему давняя слабость.

Когда открыла дверь и вошла домой, старая квартира вдруг показалась какой-то непривычно обжитой и ждущей.

Все-таки шиза прогрессирует.

Я неспеша, наслаждаясь теплом, развернула длинный шарф, стянула ботинки и перчатки-митенки без пальчиков. А толстый свитер оставила и еще с полчаса ходила в нем по дому, отогреваясь и приходя в себя после пронизывающего мартовского ветра. По правде говоря, к концу прогулки мне казалось, что он выдул из меня всю душу.

Все это время я думала о том, как теперь вообще жить дальше. Как вести себя с Шеном? Как к нему относиться? Продолжать делать вид, будто он в самом деле просто кукла? Нет я не смогу… Признать в нем живого человека? Но это все таки слишком попахивает душевным расстройством… Так и ходила от дерева к дереву, от фонаря к фонарю, пока не пришла к простому выводу — для начала нам нужно окончить начатый разговор. Потому что, как ни крути, а без финала его истории мне вообще ничего не понятно.

Но разговор — это не раньше ночи. В лучшем случае. А я еще обещала отчет о своей непутевой жизни.

Ха! Легко сказать…

Я заварила свежий чай, поставила воду для пельменей, войдя в раж, даже посуду помыла, скопившуюся за неделю. Потом наконец сняла свитер и решительно направилась в дедов кабинет.

— Привет, Шен, — сняла его с печатной машинки и усадила на плечо, осторожно придерживая ладонью. — Пойдем обедать. Тебе-то, конечно, еда не нужна, но ведь не пищей единой…

На кухне я пристроила своего калечного дружочка в гнезде из брошенного на подоконник свитера. Шен так уютно в нем свернулся в клубок, поджав колени к груди, что я немедленно сама забралась с ногами на мягкое сиденье дивана-уголка.

— Ну так вот… — невпопад начала я свой рассказ. — Мне, в общем-то, немного больше, чем тебе повезло. У меня был дед. Если бы не он… я бы наверное совсем моральным уродом выросла, а так — лишь отчасти. С родителями у меня не сложилось. Они придурки редкостные. Вечно делают вид, будто правильные такие… И все вокруг них должны быть тоже правильными — и дети, и друзья, и соседи. А неправильные идут лесом… — я криво усмехнулась, вспомнив, как в пятом классе схлопотала от матери — нет не пощечину, не подзатыльник — едкий упрек в том, что расту бездарной неуклюжей копией деда-бессеребренника. — Я в детстве была не очень красивой, в отличие от моей старшей сестры. Не соответствовала. В школе умудрялась получать четверки, хотя у нас в семье полагалось быть только отличником.

Я услышала, как закипела в кастрюльке вода, и поспешила забросить в нее пельмени. Уже очень хотелось есть. Помешивая их старой шумовкой с оплавленной ручкой, спросила неизвестно кого:

— Почему они не могли просто любить меня?

Ответа не было. Его не было никогда. Ни тогда, ни сейчас. И уж подавно не знал этого мой безмолвный собеседник.

Я дождалась, пока пельмени сварятся, и наполнила ими глубокую фарфоровую пиалу с синим узором из дракончиков вдоль края. Несколько минут прошли в тишине, пока я блаженно уничтожала любимые полуфабрикаты. Только доев последний пельмень, вспомнила, что не закончила свою 'исповедь'.

— В общем, Шен, не могу сказать, что детство мое было очень счастливым. Нет, несчастным я его не назову… но и счастливым тоже. Какое счастье в том, чтобы всегда ждать одобрения от самых близких людей и не получать его? Я пока помладше была, еще надеялась выслужиться перед ними. Пятерки там в школе, чистенькие платьица, сольфеджио… А потом поняла, как это глупо. Стоило только сделать хоть одну ошибку — и все. Снова дура, бездарность, лентяйка, разиня. Я уж не говорю про то, что они никогда не водили меня в кино или в парк. Подарки только по праздникам дарили, да и то если 'заслужила', - я с тоской посмотрела в пустую чашку. Слишком ярко помнились мне те упреки и то равнодушие… — А с дедом все было иначе. Он меня тоже не баловал, но очень любил. Мог просто так, без праздника и повода купить шоколадку или книжку, о которой я мечтала. Или поехать со мной к озеру. Мы любили вместе гулять — и на природе, и по городу. Когда он умер, мне показалось, что мир остановился. А потом я просто поняла, что больше никто и никогда не будет любить меня, как он… по-настоящему. Без условий.

Я встала и налила себе свежего чая. Помолчала немного.

— Иногда жизнь кажется мне совершенно лишенной смысла. Кика, моя подружка, ну та, что принесла тебя сюда, она считает, будто меня еще можно вытащить в обычную, 'нормальную' жизнь. Но знаешь… я как-то уже не верю. Я пыталась, честно. Несколько раз. Знакомилась с разными людьми… Некоторые были милыми… Да… — говорить почему-то стало трудно, хотя я изливала душу всего лишь кукольному танцору. — Понимаешь, мне скучно. Скучно со всеми. И я не знаю, что с этим делать. Начинаю говорить с человеком и понимаю — опять пустота. Внутри пустота. Вот Кика, она интересная. Она… живая. Как дед. Но у нее своя жизнь. Да и то сказать… тоже не очень то обустроенная. В общем, я ужасно устала, Шен. Устала от одиночества… Мне всегда казалось, что я люблю быть одна, но в последние пару лет одиночество совсем меня придавило. Оно стало тяжелым, как камень в груди. Я все пыталась себе врать, будто это не так. Только вот… глупо это, врать себе. Уж себе-то давно пора признаться, что я полный законченный моральный урод. Что не умею общаться с людьми. Что мне не все равно, когда на меня никто, совсем никто не обращает внимания… — я закончила свое излияние совсем тихо, уткнувшись в чашку так, чтобы не было видно, как дрожат губы и влажно блестят глаза.

Остаток дня я провела за бессмысленным блужданием по интернету и просмотром не особенно интересного, но красочного сериала. На душе было пасмурно и пусто. Может быть, потому, что Шен все так же молчал. А может, я просто достигла той точки, после которой любое внутреннее шевеление причиняет только боль и хочется зависнуть в невесомости безмыслия. Лучше всего — банально уснуть, но если уж совсем день-деньской, то просто забить голову до отказа всяким мусором.

А когда, наконец, наступил вечер, и в самом деле пришло время идти в кровать, я уже совершенно без страха или стеснения устроила Шена в своей комнате. Бережно уложила его все в том же гнезде из свитера рядом со своей подушкой. Меня больше не пугали его рассказы и видения — я чувствовала, что они нужны мне, как воздух.

… Когда-то давно в детстве мы со старшей сестрой любили лежать голова к голове и рассказывать друг другу в темноте разные сказки. По большей части, сочиняла, конечно, она, но от этого истории не становились хуже. Потом сестра выросла и уехала в другой город. Навсегда. Она первой сумела сбежать из диктаторского ига наших родителей. Оставила меня с ними наедине… я долго не могла ей этого простить и только недавно стала понимать, что у сестры просто не было выбора.

2

Я шла по лесу. Шла и искала что-то. Или кого-то. И только когда вышла на ту зеленую, мшистую поляну, залитую солнцем, поняла кого.

Он ждал меня под своим любимым раскидистым деревом, укрытый его тенью, как прозрачным кружевом. Улыбнулся, увидев меня.

— Здравствуй!

— Привет, Шен…

Он все так же старательно прятал свои увечные ноги, подобрав их под себя, но меня они больше не пугали.

— Ты гуляла… Лес заворожил тебя, я знаю. Он такой. Садись рядом, у нас, как всегда, не очень много времени.

Я послушно села возле него. Этот загадочный удивительный танцор снова был нагим, как ребенок. Сидел, укрытый лишь густой гривой волос. Наверное, в своем зыбком мире, сотканном из воспоминаний, он не нуждался в одежде.

На себе я обнаружила любимые джинсы и майку.

В голове толкались десятки вопросов, но я ничего не успела спросить — Шен заговорил первым.

— Я благодарен тебе за доверие и откровенность. Твоя история глубоко тронула мое сердце, — в его словах не было ни тени насмешки или иронии. Шен Ри смотрел на меня своими темными глазами, бездонными и совершенно неземными. Смотрел, и мне становилось хорошо и спокойно. Как будто накануне я раскрыла душу самому близкому другу. — Мне жаль, что я не могу говорить с тобой там… в твоем мире. Но здесь никто не отнимет у меня этого права, — он протянул мне узкую длинную ладонь и я, не колеблясь, вложила в нее свою руку.

Тепло… Его пальцы были теплыми, совершенно живыми. Настоящими. Как и он сам.

— Не кори себя за то, какой тебя создал этот мир, Яся, — когда он произнес мое имя, я тихонько вздрогнула. Шен заметил и лишь крепче сжал мою ладонь. — Не кори. Не твоя вина, что отец и мать предпочли искать в тебе отражение своих желаний. Это случается часто. Во всех мирах. И это нельзя изменить, можно только принять. Принять и жить дальше. Ты достойна счастья и достойна любви. И все это обязательно будет, поверь. Даже без их согласия.

— Мне уже тридцать два, Шен. Уже тридцать два года… — я не смогла утаить горечь в голосе. Да и не пыталась. — Если бы я могла, давно бы полюбила кого-нибудь. Да и меня… тоже бы кто-нибудь полюбил.

Пальцы на моей ладони вновь сомкнулись крепче.

— Это ложь, которую ты придумала себе. Которую тебе вложили в сердце. Попробуй отказаться от идеи своей порочности, своей… неправильности. Я знаю, это трудно, но, пожалуйста, попробуй. У тебя получится, ты очень сильная.

Я невольно хмыкнула.

Сильная…

Это ОН мне говорит? Мальчик без ног, лишенный своей судьбы и своего мира… и не утративший ни мудрости, ни красоты сердца.

— Шен, да ну их, мои проблемы! Мелкие они все и глупые, — я осторожно высвободила свою ладонь и посмотрела на его ноги, подогнутые так, что их было почти не видно. — Лучше расскажи о себе. Что было дальше? После пожара?

Он вздохнул. Тихо, едва заметно усмехнулся краешком рта.

— Что было… Да почти ничего и не было. Когда меня привезли домой, я понял, что все минувшие годы скучал по иллюзии, по своим фантазиям и наивным мечтам. В реальности меня встретили совершенно незнакомые люди. Сестры и братья, отец и мать — они все казались невозможно чужими. Такими чужими, что в первую ночь я долго плакал в своей постели. Это была роскошная постель в большой красивой комнате, уставленной цветами и резной мебелью. Но плакал я горше, чем в далеком детстве, когда впервые оказался в храмовой спальне для мальчиков. Мое сердце рвалось назад, туда, где остались мои друзья, мой мир, привычный и давно ставший родным, — Шен вздохнул. Он больше не смотрел на меня, его взгляд ушел вглубь. — Но храму не нужен безногий танцор. А для уличного попрошайки мое имя слишком высокое. Думаю, настоятель понял это, а может ему моя прабабка намекнула. Из всех, кого я покинул ребенком, только она осталась такой, какой я помнил ее. Несгибаемой хранительницей рода Ри. Именно она первой пришла к моей постели на следующее утро. Она принесла мне книги своих любимых поэтов. Она рассказала о том, как сильно пострадал храм… И о том, что в ночь после пожара очень многие его обитатели отважились на бегство. А через несколько дней появился Хекки… Он был из тех, кто удрал. И его не поймали, а может, и не искали вовсе. Там ведь едва ли не половина храма пострадала от пожара… Но Хекки все равно боялся. Сказал, что уйдет из Тары, срежет с ног красные узоры и наймется к бродячим актерам. — Шен прикрыл глаза, словно не хотел выпускать на волю какие-то образы, видимые лишь ему. — Про Зара он ничего не знал… но оно и понятно. Зар пришел ко мне сам, и это был последний день, который я помню.

Несколько минут мы сидели в полной тишине. Глаза Шена оставались закрытыми. Ветер едва заметно шевелил пряди волос у его лица. Это могло бы быть красиво, если бы не было так больно.

— Меня отравили, — добавил он спокойно и бесстрастно, подняв на меня свой взор. — Этот яд называется 'Далекий путь'. Красивое название… Я читал о нем в храмовой библиотеке, но думал, что написанное — просто сказки. Выдумки. Оказалось — все правда. Отравленный таким ядом не умирает, как это принято: его душа переносится в другой мир и заточается в теле куклы. После встречи с Заром я просто уснул, а проснулся уже… неживым, в вашем мире. Вот и вся моя тайна. И вся история.

Я не нашлась, что сказать. Долго молчала, а потом спросила:

— Шен, но зачем? Кому это было нужно? Настоятелю? Ведь не Зар же тебя отравил?!

Он покачал головой.

— Нет… конечно, не Зар. И не настоятель. Я ведь не убегал — он сам прогнал меня. Я… не знаю. Правда не знаю, Яся…

Он опустил голову и смотрел теперь на замшелый камень возле своих колен.

История и впрямь казалась законченной.

Вот только меня такой конец не устраивал.

3

— Кика, привет! — звук был ужасный, но спасибо хоть такой. Застать подругу в сети почти невозможно. Камеру я даже включать не стала, довольствовалась только голосовой связью скайпа. — У меня к тебе вопрос! Да, важный. Нет, недолго. Блин, ты такая коза, Кика! Да в пень твою медитацию! Слушай сюда, — я едва перевела дух и спросила сразу о главном: — Этот мастер, у которого ты купила куклу, как его найти? — хриплое кваканье из динамиков сообщило мне, что Кика удивлена. Затем прозвучало пространное и довольно кривое объяснение адреса. Я быстро записывала на листе бумаги названия улиц, количество поворотов, станцию метро… — А как его зовут? Как? Ну и имечко!

Спросить у подруги, про ее дела я не успела — Кика сообщила, что медитация не ждет и выпала из сети.

Что ж, мне предстоял весьма необычный квест.

Проснувшись утром, я поняла, что должна найти странного кукольника, который вылепил Шена в нашем мире. У меня были к нему вопросы, да…

Вместо завтрака я выпила густого, как нефть, кофе и сразу, не откладывая дело в долгий ящик, позвонила Кике, которую так удачно застала на связи. Узнав имя кукольника, попыталась найти его сначала в сети, но быстро поняла, что этот человек, как и моя подруга, не большой любитель прожигать время за экраном монитора. Все, что мне удалось найти — это скромный любительский сайт, где были выложены его творческие работы. Кукольник оказался в первую очередь художником. Несколько минут я листала страницы с его живописью и акварелями. Разглядывала скульптуры. В целом творчество этого человека мне понравилось, но все это имело мало отношения к моим вопросам. Так что сайт я закрыла и стала собираться.

Долго колебалась у шкафа с одеждой. Это, разумеется, не свидание, но понравиться ему я должна. Чтобы не выставил за порог сразу же, чтобы выслушал и захотел помочь.

Если, конечно, я еще смогу найти, где он живет.

В конце концов выбрала скромную серую водолазку и вполне приличные джинсы без дырок и потертостей.

Посмотрела на себя в зеркало и скривилась. Синий чулок. Особенно с этими дурацкими очками в тяжелой черной оправе. Но кто же виноват, что именно такие нелепые оправы носятся удобней всего? И кто виноват, что моя единственная длинная юбка валяется в стирке, а на улице слишком холодно, чтобы надевать платье или хотя бы стильную футболку?..

Настроение у меня испортилось быстро и необратимо. Я в очередной раз поняла, что мама была права насчет моей полной бездарности. Даже гардероб толковый — и тот не могу себе создать.

К тому же возле носа обнаружился небольшой но отчетливо заметный прыщ.

— Зачем жить, если ты некрасив? — процитировала я героя любимого мультфильма и обреченно накрасила губы.

На улице дул промозглый ветер, а в метро оказалось, как всегда, слишком много людей. Но я обо всем этом старалась не думать. Моя голова под завязку была забита мыслями о предстоящем разговоре с кукольником. Я с трудом представляла, как буду объяснять ему цель своего визита. Впрочем, как спасение у меня имелась к нему одна совершенно обычная и вовсе нешизоидная просьба — после ночной встречи с Шеном, я твердо поняла, что хочу сделать ему подарок. И в этом деле мне остро нужна помощь человека с руками из правильного места.

Вопреки моим пессимистичным ожиданиям, нужный дом нашелся почти сразу. Все-таки Кика не такой топографический кретин, как я сама.

Это был старый дом. Старый, обшарпанный и довольно мрачный снаружи. Типичный рассадник коммуналок.

Лифт, к счастью, работал.

Я вознеслась на последний, шестой этаж и оказалась перед выбором из двух массивных двустворчатых дверей. Да… сейчас такие не делают — это наследие прошлого. Номеров на дверях не было, так что я не сразу смогла понять, которая из них мне нужна. Пришлось разглядывать корявые цифирки возле многочисленных звонков. На одной двери их было пять, а на другой — восемь. Ужас… Не представляю, как люди могут жить по восемь семьей во одной квартире.

Кукольник обитал за той дверью, где было пять звонков. Уже хорошо.

Я потопталась немного на вытертом коврике времен молодости моей мамы и, набравшись смелости, надавила круглую черную кнопку звонка.

Он был не такой.

Совсем не такой, каким я его себе представляла.

Ни стильной бородки, ни мятой клетчатой рубахи (с чего я ее придумала?), ни характерной легкой рассеянности во взгляде…

Его глаза были цепкими и острыми, почти черными. Лицо — узким и заметно смуглым. Длинные темные волосы собраны в аккуратный хвост на затылке.

При взгляде на кукольника я сразу вспомнила не то Испанию, не то южно-американских индейцев.

— Чем могу? — коротко спросил он. И я сразу ощутила себя маленькой, глупой и нелепой.

— А-а-а… мне нужен Стефан, — я почему-то не могла смотреть в его лицо и поэтому уставилась на узкие кожаные туфли по ту сторону порога. Один из туфлей лениво шевельнулся, словно его хозяин раздумывал, стоит ли продолжать разговор.

— Я — Стефан, — ответил этот хмурый и — по всему видно — очень занятой человек. — Так чем вам помочь?

Мне пришлось наступить на горло своей нерешительности.

— Стефан, извините, что беспокою вас, но мне нужно… — я на миг запнулась. А что собственно мне нужно? — Мне нужно поговорить с вами!

Он молча покусал изнутри губу и кивнул головой в глубь длинного темного коридора за своей спиной.

Его комната была дальше всех, зато с тремя окнами, выходящими на две улицы. В комнате оказалось неожиданно светло и чисто. И даже совсем не захламленно — многочисленные холсты были аккуратно расставлены вдоль стен в специальных креплениях.

Стефан указал на кресло под одним из окон.

— Надеюсь, вы не от Катерины, — довольно недружелюбно обронил он, садясь рядом на подоконник.

— Нет! — поспешила заверить я его. — Я… я сама. У меня ваша кукла, ваш танцор… Шен.

В один миг его глаза стали еще более пронзительными и острыми.

— Шен?

— Ну да…

Стефан хмыкнул.

— Вот значит, кого он себе выбрал.

Меня смутила эта странная фраза. Выбрал? Кто? Шен что ли? Безмолвный, заточенный в кукольное тело? Бред какой…

— Он не выбирал, — сказала я. — Мне его подруга подарила. Купила у вас. Наверное, неделю назад примерно.

Стефан посмотрел на меня с нескрываемой насмешкой, но спорить не стал.

— И чего? — спросил он вместо этого. Я смотрена непонимающе. — Что с нем не так? Сломался?

— Нет! — я даже испугалась такой страшной догадки. — С ним все хорошо. Только… Стефан, а вы не могли бы сделать для него… протезы?

Он приподнял бровь. Удивился.

— Вообще-то я думал об этом, — услышала я неожиданное признание. Стефан вытряхнул на ладонь необычно темную, коричневую сигарету из мятой пачки. Медленно закурил. Я обратила внимание, что руки у него аккуратные, с ровно постриженными ногтями. Кукольник выдохнул дым в открытую форточку, расположенную низко, как раз на уровне его головы. — Думал. Но как-то не сложилось. Сначала никак собраться не мог, а потом и вовсе другие дела закрутили.

Он курил красиво, вдумчиво. А сигарета неожиданно пахла не вонючим табаком, а чем-то сладковатым и терпким.

— Чаю? — вопрос Стефана застал меня врасплох. Я-то думала, он сейчас докурит и скажет мне 'до свидания'. — Или, может, кофе?

— Кофе! — быстро ответила я. Всегда интересно попробовать, как этот напиток готовят разные люди. Кто-то сыпет в кружку быстрорастворимую гадость, кто-то включает кофеварку, кто-то варит. По этому простому делу многое можно понять о человеке.

Стефан загасил сигарету.

— Тогда идем.

В огромной коммунальной кухне он распахнул створки старого, почти антикварного буфета, и достал ручную мельничку. Вскоре волшебный аромат кофе наполнил все пространство вокруг, стирая другие запахи — чьего-то супа, специй, старого дерева и копченой рыбы.

Я села на квадратный табурет с вытертой до блеска дощатой поверхностью. Спрятала ступни между его ножек.

Боже, как я люблю запах кофе! Запах настоящего, хорошего кофе, смолотого пару мгновений назад.

Стефан поставил турку на огонь большой газовой плиты, старой до такой степени, что не отличить грязь от потертостей.

— Шен очень трудно лепился, — сказал он, поворачивая ручку горелки. — Я все проклял, пока доделал его. ОЧЕНЬ устал. Ни на одежду, ни на красивости разные уже сил не осталось. — Думал, может потом руки дойдут… Но как-то так и не сложилось. — он почесал кончиком ложки бровь. — Вы с сахаром пьете?

Кофе получился крепкий, ароматный. Я держала в руках горячую чашку и вдыхала этот аромат больше, чем пила. Стефан без стеснения разглядывал меня. Сначала я ужасно смущалась и даже начала злиться, но потом вспомнила, что он — художник и успокоилась. Это у них профессиональное.

— Очки имеют право на жизнь, — вдруг сказал он. И эта кричащая помада — тоже. С лаком хорошо сочетается. Но водолазка… — Стефан скептически поднял бровь, будто приглашая меня согласиться с таким ужасным стилистическим провалом.

— Холодно, — просто ответила я. Какое ему, в конце концов, дело до моей одежды?

— Это да. Март не радует, — он отхлебнул из своей чашки. Покачал туфлей, повисшей на кончиках пальцев ноги. — Они вам так сильно нужны? Протезы для Шена?

Я кивнула.

— Они ЕМУ нужны, — и добавила после короткой паузы? — И одежда ему, вообще-то тоже нужна. Он же… человек. Не кошка.

В ответ Стефан издал какой-то странный звук — не то фыркнул, не то поперхнулся. Скорее всего, поперхнулся, когда фыркнул.

— Не кошка, да… — вымолвил он, прочистив горло. — Кхм… Совсем не кошка, — и вдруг поймал мой взгляд своими цепкими темными глазами. — Простите, а когда вы мне скажете, как вас зовут?

Теперь настал мой черед почти поперхнуться.

И правда, не очень красиво вышло… я его имя знаю, а он мое — нет.

— Ярослава, — сказала я. — Можно просто Яся, — и первый раз за все время визита отважилась на едва заметную улыбку.

Никогда не знаешь, сколь сильно человека может изменить выражение лица… Когда Стефан улыбнулся в ответ, мне показалось, что мир вокруг преобразился — будто из-за хмурых серых туч внезапно вышло ясное весеннее солнце. И я неожиданно поняла, что расскажу ему все.

От начала и до конца.

Я говорила долго. Даже сама не ожидала, что это займет столько времени. Из кухни мы вернулись обратно в комнату (чтобы не мозолить глаза соседям по коммуналке), и там устроились за большим квадратным столом, который служил Стефану и обеденным, и рабочим. Пока я рассказывала, он мял в руках кусок не то пластилина, не то глины. И молчал. За все время ни разу не хмыкнул, не усмехнулся, даже бровью скептически не повел. Задумчиво лепил что-то, время от времени заправляя за ухо подающую на глаза прядь волос. Только когда я закончила, задумчиво промолвил: 'Мда…' и снова закурил, уютно присев на край подоконника. Выпустил в форточку длинную струю дыма.

— Я тоже увидел его во сне, — сказал Стефан, когда сигарета прогорела почти до фильтра. — Но со мной он не особенно разговаривал. Лишь сказал, что его зовут Шен и что я должен срочно сделать ему новое тело. И его совершенно не волновало, что я не кукольник, а художник. Он снился мне упорно и настаивал очень сильно. Пришлось лепить… Хорошо, у меня есть одна знакомая, настоящий виртуоз этого дела. Я у нее, в общем-то, всему и научился. И как правильное папье-маше замесить, чтобы крепче любой керамики, и как суставы подвижные сделать, и как сушить грамотно, и как собрать потом все части тела на резинки… Муторный процесс, Яся, вы себе не представляете, насколько. Я ему пальцы для правой руки три раза переделывал. Три! А когда уже начал соединять все эти ладошки, руки, ноги, едва об стенку его не шарахнул к такой-то матери! Там тончайшая работа… Всю душу вынул, ей богу.

— Значит, вы его не любите?.. — спросила я тихо.

Стефан нахмурился.

— Глупости! — он посмотрел на меня, как на маленькую. Словно я не понимала каких-то очевидных вещей. — При чем тут любовь? Просто бывают дети хорошие, а бывают трудные. С Шеном я намучился так, что думал — все, больше никогда. Но он тут, по сути, почти не причем: у меня ведь, можно сказать, вообще не было опыта подобной работы. Скульптуры я лепил. И даже обычных кукол выставочных делал, но с шарнирками никогда прежде не связывался, — Стефан встал с подоконника и ушел в противоположную часть комнаты, где стоял мольберт, и была сосредоточена вся творческая жизнь этого жилища. Он снял что-то с высокой полки и вернулся ко мне. — Во второй раз было легче. Этот 'ребеночек' у меня рождался уже гораздо охотней.

На ладони художника сидела еще одна шарнирная кукла. Суровый молодой мужчина в богатом костюме воина. Он держал в руках удивительно красивый шлем в виде головы дракона и по плечам его рассыпались белые, будто платиновые, волосы.

Я не смогла удержать улыбку.

— Зар…

Руки сами собой протянулись к этому чуду.

Белый Зар в миниатюре был невероятно хорош. В отличие от Шена он не отпугивал никакими увечьями и недостатками. Он был совершенен в своем образе воина, таком непривычном и неожиданном.

— Да, это Зар, — указательным пальцем той же ладони, на которой сидел кукольный воин, Стефан приподнял маленькую руку и качнул ею. Я даже вздрогнула — таким живым показалось мне это едва заметное приветственное движение. — Здравствуй, Ярослава!

Наконец Стефан позволил мне взять куклу. Я приняла ее в свои ладони с легким трепетом, как если бы это в самом деле было живое существо.

Впрочем… я почти не сомневалась, что так и есть.

К сожалению.

А это значит, что с настоящим Заром из плоти и крови в его собственном мире тоже случилась беда.

— Почему ты здесь, а Зар? — спросила я с грустью.

На танцора он не походил совершенно. Напомнить об этом могла только прекрасная гибкость и подвижность куклы. Но на суровом лице не было грима, а в одеянии — ни намека на сценический образ. Стефан сшил для Зара непроницаемо черный наряд: широкие, как юбка, штаны и тончайшую рубаху с длинными пышными рукавами. Сверху все это покрывали костяного цвета доспехи с багряными вставками — нагрудный панцирь, оплечья, пластинчатая юбка. И шлем… Я пригляделась внимательней. Шлем в виде головы дракона был очень тонкой работы. Стефан тщательно вылепил каждый клык в распахнутой пасти страшного зверя, каждый миллиметр острых шипов вздыбленного гребня.

— Красиво, — сказала я, проводя пальцем по драконьей морде. Трогать самого Зара мне было почти стыдно. Если он такой же живой, как и Шен (а это, скорее всего, именно так), то ему едва ли понравятся подобные фамильярности. — А почему он так одет? Почему доспехи?

Стефан пожал плечами.

— Так я его увидел.

— Во сне?

— Что-то вроде…

Я присмотрелась, пытаясь понять, как шлем держится в руках Зара. Оказалось, на едва заметной резинке того же цвета, что и молочная кожа куклы.

— Можно отцепить, — словно услышал мои мысли Стефан и попытался вытащить шлем из крошечных ладоней.

— Нет-нет! Не надо… Мне и так хорошо видно.

Закованный в доспехи с тяжелым шлемом в руках, Зар по ощущениям ничем не напоминал маленького увечного Шена, такого легкого и в момент нашего знакомства не прикрытого даже одним слоем одежды.

— Удивительно, какими они у вас получаются… настоящими. Ведь это, наверное, очень трудно, так точно передать черты лица, пропорции, характер… — я смотрела на темно-вишневые глаза белого Зара, такие же космические, как и у Шена — без зрачков и белков, будто под веками прятались влажно поблескивающие сферы из гладких драгоценных камней. Выражение этих глаз было сложно описать парой слов. Казалось, в них отражается и тревога, и готовность немедленно отразить нападение невидимого врага, и в то же время странная, нарочито небрежная расслабленность. Так выглядит вожак стаи, охраняющий на солнечном лугу беспечный покой своих детенышей.

— Да как-то само собой выходит, — ответил Стефан. — Пальцы просто знают, что и куда. Иногда мне кажется, что мозг в это время вообще отдыхает, — он криво улыбнулся. — И знаете что… Дайте мне свой телефон, Яся. Когда закончу, позвоню.

Я машинально кивнула. А потом озадаченно спросила:

— Что закончите?

Стефан посмотрел на меня снисходительно, как на ребенка.

— Протезы. Для Шена.

— А… Разве вам не нужно его самого, чтобы примерить?

Он покачал головой.

— Мне его культяпки до сих пор иногда снятся. Я их слишком хорошо знаю.

Он позвонил через неделю. Был уже почти вечер, когда мой телефон хрипло затренькал на столе. В нерабочее время мне редко кто звонит, так что я сразу поняла, кому принадлежит незнакомый номер, показавшийся на экране.

— Привет, — сказала трубка. — Я закончил. Можешь приехать и забрать. Лучше сегодня, завтра я с утра уеду из города.

— Привет! — мне совершенно не удалось скрыть радость в голосе. Всю эту неделю я жила в волнительном ожидании. — Прямо сейчас приехать?

— Ну да. Танцора своего прихвати только, — и отключился.

Я собралась за пять минут.

Не пытаясь больше выглядеть прилично, натянула привычные рваные джинсы, старый вязаный свитер и под него любимую майку. Шена, который холода, конечно же, не боялся, но казался мне слишком хрупким, я посадила во внутренний карман куртки.

Эта неделя оказалась для нас с ним не самой простой. Мне нужно было работать — как обычно много, нервно, вовлечено — а я думала только про 'своего танцора' да его старшего друга в драконьих доспехах.

Когда Шен узнал, что Зар теперь тоже в нашем мире, он даже вымолвить ничего не смог в первые минуты. Только смотрел на меня с таким отчаянием, что мне захотелось исчезнуть. Но разве могла я скрыть от него это?

Странным казалось только то, что они не увидели друг друа у Стефана в мастерской. Ведь Шен появился у меня всего несколько дней назад, а значит, прежде он так и жил где-нибудь на соседней полке со своим белым дружком.

Я решила, что обязательно спрошу об этом у художника при встрече. А до этого надо было собрать волю в кулак и вернуться в свою обычную жизнь.

Так и получилось, что днем я ругалась с менеджерами нашей компании на тему тупых заказчиков и из еще более тупых требований к дизайну, а по ночам проваливалась в зеленый тенистый мир леса Зиен, где меня неизменно ждал загадочный Шен Ри в одеянии из длинных распущенных волос.

Не знаю почему, но наши встречи не продолжались долго… Может быть, таков закон сновидений. Однако поутру я всегда очень отчетливо помнила каждое произнесенное слово, каждый взгляд и жест.

Я обещала узнать про Зара все, что смогу.

Но как?

Если исходить из имеющегося опыта, мне нужно будет на всю ночь остаться рядом с этим молчаливым драконом…

С мыслями о нем я пришла к Стефану.

Как и в первый раз испытала непонятное минутное замешательство перед широкой дверью с кругляшами звонков. Но на сей раз справилась с ним довольно быстро.

Стефан открыл не сразу, словно был чем-то очень занят. После того, как я нерешительно надавила на черную блестящую кнопку, прошло не меньше пары минут.

Все те же острые темные глаза, худое длинное лицо, черный свитер.

И кисточка в руке.

— Привет, Ярослава. Заходи, — он посторонился, давая мне проскользнуть внутрь. — Ты быстро. Я не успел закончить.

В своей комнате он, как и в прошлый раз, усадил меня за стол и попросил подождать немного, а сам вернулся к мольберту, на котором стояла незаконченная картина. Я с интересом смотрела, как легко длинная кисть касается темного, влажно поблескивающего холста, как ловко смешиваются цвета на палитре, как полотно на глазах преображается, приобретая все новые черты.

Стефан писал ночь. Приземистые деревянные домики на дальнем берегу широкого озера, над которым всходит луна. Шаткий деревянный причал, теплые огни окон, лунная рябь на воде…

Красиво.

Он работал быстро и легко, будто не наносил краску на холст, а, проводя кистью по полотну, высвобождал уже существующие детали.

Прежде мне никогда не приходилось видеть художника за работой. И я даже не подозревала что наблюдать это действо так интересно.

Но вот, наконец, кисть отложена в сторону, палитра убрана в ящик, и Стефан стоит у любимого окна, пуская в форточку длинные струи сизого ароматного дыма.

— Извини, — сказал он и улыбнулся краешками губ. — Увлекся. Хочется уже закончить эту работу. Давно стоит, просится, но я все ждал, пока отлежится…

— Да ничего, мне понравилось смотреть, — я тоже позволила себе улыбку.

— Танцора принесла?

— Конечно…

Докурив, Стефан кивнул мне на стол.

— Клади его туда, — а сам подошел к другому окну и взял с подоконника небольшую коробку. — Вот, — сообщил он с плохо скрытым удовольствием в голосе: — Тут ему приданное. Все, как положено. Как и должно было быть.

Я открыла коробку и тихо пискнула от радости.

Кроме протезов там лежала аккуратная стопка крошечной одежды. Очень простой и очень похожей на ту, что пыталась придумать для Шена я сама. Только на этот раз настоящей, его собственной.

Белые штаны и рубашка из нежной, тонкой ткани… Штаны — длинные. Я расправила их на ладони и перевела взгляд на аккуратные маленькие протезы из гладкого светлого дерева. Теперь Шен сможет носить такую одежду, не укорачивая ее.

— Давай примерим, — сказал Стефан и взял у меня Шена. Он быстро и ловко приладил деревяшки к его ногам и застегнул на крошечные ремешки. Натянул штаны и поставил моего танцора на стол.

Шен стоял ровно и прямо. Мне, наверное, показалось… мне конечно же показалось… будто его мягкая полуулыбка стала чуть ярче и заметней.

— Ну а что… — Стефан задумчиво покачал куклу вперед-назад, проверяя, как работают шарниры, соединяющие деревянные лодыжки со ступнями. — По-моему, хорошо!

Я не удержалась и тихонько захлопала в ладоши.

Да, это было ХОРОШО.

— Спасибо… — выдохнула, стесняясь взглянуть Стефану в лицо.

— Да пожалуйста! — он, похоже, и сам был весьма доволен работой. — Ну, пускай стоит, наслаждается. А мы пока по чайку, а?

Пока Стефан ходил на кухню и возился там с чайником, я робко прошлась по его мастерской. Рассмотрела вблизи влажную от свежих красок картину на мольберте, потыкалась носом в другие холсты, расставленные и развешанные вдоль стен. Картины были… странные. На первый взгляд мрачноватые, но если присмотреться (и причувствоваться), становилось понятно, что написаны они с любовью и о чем-то хорошем. Вот как эта незаконченная, про ночь у озера.

Больше всего мне понравилось высокое — в потолок — полотно с тремя седыми грустноглазыми старцами. Они были похожи на иконописных персонажей, но живые, ОЧЕНЬ живые. Как и все, что рождают руки Стефана. А рядом со старцами начинались полки. Те самые, на одной из которых жил Зар.

Я быстро пробежалась глазами по этим широким стеллажам из некрашеного светлого дерева, и почти сразу взгляд зацепился за небольшой футляр из дерева. Его размеры точь-в-точь подходили для маленькой шарнирной куклы.

Значит, Стефан предпочитает держать своих 'детишек' взаперти…

Немного странно, но все же понять его я могла. Очень уж они своеобразные и — да — живые. Таких проще сразу в коробку и забыть. Проще… для других, но не для меня.

Зато теперь понятно, почему Шен не видел своего друга в нашем мире: наверное, тоже сидел вот так целыми днями в темноте своего футляра… Бедняга.

Я задумалась о том, могут ли эти живые куклы что-то чувствовать, испытывать эмоции, хотеть, бояться… Если да, то, наверное, это ужасно — вот так все время оставаться взаперти.

И хорошо, что Шен попал ко мне.

Руки сами собой тянулись к коробке, но я сдержалась и не стала так по-хамски лезть в чужие вещи и чужие дела.

Зар… Что же мне делать?

Я лишь осмелилась провести пальцем по гладкой стенке этого 'гробика' для куклы, которая была слишком хороша, чтобы ей позволили просто сидеть на полке.

Когда Стефан вернулся, я уже прилежно сидела на своем месте за столом и пыталась открыть упаковку с печеньем, которое купила по дороге.

— А вот и чай! — весело сказал Стефан, водружая чайник — обычный металлический, со свистком — на широкую деревянную подставку. Я поняла, что сегодня он в хорошем настроении. И испугалась вдруг, что сейчас наступит та самая неловкая пауза, которая всегда повисает между двумя едва знакомыми людьми. Особенно, если один из них — это я, неумеющая найти удачную тему для разговора. Но потом мне в голову пришла отличная мысль, которую стоило озвучить с самого начала.

— Стефан… — я не была уверена, с какого краю лучше подойти к этому вопросу. — Скажите, а вы могли бы продать мне вторую куклу? — спросила и замерла внутренне.

Он, похоже, удивился.

— Пожалуй, мог бы. Если вы готовы выложить за этого красавца всю свою зарплату. Ну или половину, не знаю, сколько вам там платят.

Вот теперь пауза повисла. В полный рост.

Я открыла и закрыла рот. Подумала. И спросила:

— А Шен столько же стоил?

— Поменьше немного. Он все же первый, не без косяков.

Немного…

Я вздохнула. Оценила размах сумасшествия моей подруги. И размах дыры, которую проделает такая покупка в моем бюджете.

— А зачем он вам, если не секрет? — спросил Стефан.

Я удивилась.

— Разве не понятно? Я хочу узнать, что было дальше в этой истории. Почему он оказался здесь и как им обоим помочь…

Стефан присвистнул.

— Благородные мотивы, — и, придвинув поближе кружки, стал наливать в них кипяток. — Конечно, я догадался, просто хотел услышать из ваших уст, — он вытряхнул печенье в стеклянную миску и поставил одну из кружек рядом со мной. — А Шен все еще болтает с вами по ночам?

— Ага, болтает, — я с теплотой посмотрела на своего дружочка, радостно стоящего на новых 'ногах'. — Каждую ночь.

— Забавно… — Стефан задумчиво покрутил в пальцах одну из печенюшек. — Я такой чести почему-то не удостоился, — казалось, мысль об этом удручает его или даже вызывает досаду. — Значит, вам нужно остаться на ночь в комнате с одним из них, — кивок в сторону Шена.

— Можно просто в одной квартире.

Стефан отправил в рот одну за другой три печеньки, прежде, чем заговорил снова.

— Может быть, это прозвучит довольно двусмысленно, но вы можете остаться у меня на ночь. Обещаю не лишать девственности, — наверное, в моем лице отразилось что-то не очень доброе, потому что он тут же виновато рассмеялся и добавил: — Шучу, шучу… Но правда, Яся, вы можете остаться. Я не домогаюсь девушек без их согласия.

Мда… настал черед мне глубоко задуматься.

С одной стороны — ну а что я теряю? С другой — как-то и в самом деле боязно. Даже не потому, что в одной комнате кроме меня и двух кукол будет еще и мужчина, а просто… Просто потому, что это не мой дом. Здесь все чужое, непонятное, и нет моей зубной щетки.

Чтобы не мешать мне бороться с сомнениями, Стефан переместился на подоконник и закурил. Весь его вид — такой непринужденный и как будто даже равнодушный словно говорил 'решай сама'.

И я решила.

В конце концов, чего стоят мои страхи оказаться вне зоны комфорта, когда тут решается судьба сразу двух людей. И неважно, что в нашем мире они — просто куклы.

— Хорошо! Я останусь! — я сказала это с вызовом и быстро. Чтобы не передумать.

Стефан улыбнулся.

— Спать будешь на матрасе. У меня есть запасной. Для гостей, — он с наслаждением затянулся и погасил свой ароматный окурок в пепельнице. — Только утром придется рано встать. Мне к восьми уже надо на вокзал.

Хотя я поначалу боялась, что вечер будет мучительным и неловким, все сложилось как-то очень славно. Сначала мы в четыре руки готовили ужин (мне Стефан доверил только резать овощи), потом сидели в мастерской и спорили об искусстве и современных художниках за бутылочкой хорошего вина, а под конец Стефан признался мне, что у него есть ключи от крыши.

Сказать по правде, лезть на крышу в начале марта — это не самая разумная идея, но, как говорится, ничто не так не сближает людей, как совместные занятия глупостью.

Там, наверху, конечно же, дул страшенный ветер, но Стефан предусмотрительно прихватил с собой туристический спальник. Как выяснилось, в расстегнутом виде это вполне себе одеяло, неплохо защищающее от холода. Ну и, разумеется, мы были в куртках и шапках. И бутылку с собой не забыли прихватить. Правда уже на крыше я поняла, что в ней вовсе не вино, а что-то гораздо более крепкое. Но к тому моменту мне было без разницы.

Побывать на крыше я хотела очень давно, но все как-то не складывалось. Последний раз свидание с небом было, кажется, в пору студенчества, когда я еще не до конца спряталась в своем домике улитки.

Я даже успела забыть за минувшие годы, как это прекрасно — просто стоять под самыми звездами, видеть, как далеко внизу течет река автомобильных огней, вдыхать пронзительно-свежий воздух, какой бывает только на высоте.

И ни о чем не думать.

Впрочем, одна мысль все же была — о том, как это чертовски приятно, когда на твои озябшие руки, стиснувшие край спальника, вдруг ложатся теплые мужские ладони…

Когда мы вернулись обратно в уютную светлую комнату с картинами, Стефан снова согрел горячего чая и долго еще о чем-то рассказывал, смеясь. А почти и не слушала — все вспоминала ощущение от его прикосновения… И все пыталась понять, что это значит. И значит ли хоть что-то.

Между тем старые деревянные часы на стене уже показали за полночь, и Стефан заметил, что глаза мои в полном расфокусе. Он вытащил из шкафа запасной матрас, застелил его чистым бельем и отдал мне свое одеяло, забрав себе давешний спальник.

Смутно помню, что как-то добралась до общего туалета напротив кухни, потом в ванной почистила зубы пальцем и наконец оказалась в постели. От простыни вкусно пахло стиркой, а от одеяла — Стефаном. Я накрылась с головой и вся утонула в этой смеси запахов.

Не помню, когда в последний раз до этого мне было так хорошо и так спокойно.

Уже почти уплывая в царство сна, я почувствовала не то легкое прикосновение, не то тихий шорох и приоткрыла глаза. Рядом со мной на полу стояла маленькая деревянная коробка, а в ней — настороженный белый Зар. Он сидел в своем ящике, обхватив руками колени и глядя куда-то вдаль. Драконий шлем лежал у его ног.

4

В первый миг я подумала, что проснулась. Но потом поняла — нет…

Вокруг меня все еще была комната Стефана, но ни его самого, ни мебели, ни холстов — ничего этого больше не было. Только на полу рядом со мной сидел, обхватив колени руками, высокий человек с длинными белыми волосами.

Зар.

Услышав тихий шорох моего одеяла, он поднял голову, и я на миг перестала дышать — таким пронзительным и неземным был взгляд его вишневых глаз.

— Зар…

Уголки его губ дрогнули и белый человек едва заметно склонил голову.

— Здравствуй.

Он был одет точно так же, как в своем кукольном образе, но без доспехов и без шлема. Только черные штаны и рубаха. Приглядевшись, я увидела, что каждый сантиметр ткани вышит тончайшим рисунком — одежда была украшена узором из крылатых драконов, неведомых мне растений и еще каких-то символов.

Впрочем, все это я отметила лишь мельком.

— Зар… — мне было так трудно начать говорить с ним, — ты… ты не знаешь меня, но мне про тебя очень много рассказывал твой друг…

Он улыбнулся вновь — уже более явно и тепло.

— Шен. Я знаю. Мы встретились. За это прими благодарность из самой глубины моего сердца. Теперь оно звучит ровней. Я рад, что ты впустила его в свой дом. И что открыла ему свои разум и душу. Это бесценно в любом из миров, — он ненадолго умолк, словно тоже искал слова. Пока длилась эта пауза, я успела рассмотреть подробней его самого, прикрывшего веки и застывшего, подобно живой статуе.

Ох, Зар сильно отличался о своего младшего друга! В нем не было ни тени той мягкости и внутреннего спокойствия, которыми обладал Шен. Внутри этого человека бушевал скрытый огонь, и только слепец мог не заметить этого.

— Лишиться живого тела, — внезапно вновь заговорил Зар, — мучительно. Эта хрупкая грань между твоим сном и явью — единственное место, где я могу снова дышать, говорить и двигаться. Не спрашивай меня, почему именно ты. В вашем мире есть лишь ничтожная доля людей, способных услышать голоса таких, как мы с Шеном. Ты — из их числа, Ярослава.

Я удивилась тому, что он знает мое полное имя. И еще больше тому — как неожиданно хорошо и сильно оно звучит в его устах.

— Зар… Этот яд, который привел вас сюда… он… вы… — слова никак не складывались, я даже губу закусила от растерянности и досады, — вы можете вернуться? Домой?

Взгляд Зара был тяжелым, как гора валунов.

— Я не знаю.

Какое-то время пустую комнату окутывала давящая тишина.

— Возможно у меня есть такой шанс, хотя вероятность этого почти призрачна, — в конце концов произнес Зар. — Но Шен — нет. Никогда. Я видел урну с его прахом. В нашем мире больше нет тела, которое смогло бы вместить эту душу.

Да… Мой безногий танцор уже говорил об этом, но сейчас, после слов Зара, мне мучительно захотелось плакать.

Я сдержалась.

— А… твое тело?

Он покачал головой.

— Я не знаю.

Зар встал. Прошел к окну, встал там, уперев ладони в подоконник. Прислонился лбом к стеклу.

— У вас странные дома, Ярослава. Такие высокие, такие… безликие. Но прозрачные окна — это красиво.

А я, глядя на Зара, подумала, что вот он действительно красив. И тем более дико и непонятно то неприятие, которому он всегда подвергался в своем мире. В нашем он мог бы собирать разбитые женские сердца горстями у своих ног.

В нашем…

— Зар! Послушай! А может быть… может быть, вы можете стать живыми здесь? В нашем мире?

Не оборачиваясь, он покачал головой — устало и обреченно.

— Нет. Это невозможно. Нет таких законов бытия, — я увидела, как Зар стиснул пальцами подоконник, как напряглась под черной рубахой его широкая спина. — К тому же… я должен вернуться. Я должен! — он развернулся так резко, что белые волосы разлетелись веером. — Я расскажу тебе всю свою историю. С самого начала. Как знать, может быть, это сдвинет что-то в ткани мироздания. Может быть, боги, твои или мои, ниспошлют мне мудрость. Иди сюда!

Сказать по правде, я немного струхнула, когда он протянул мне свою руку. Совсем не так, как это делал робкий и тихий Шен Ри… Пальцы Зара едва заметно подрагивали, его ладонь была широкой, сияющее белой и будто пронизанной тем самым потаенным внутренним огнем. Я сглотнула. Сделала шаг. Еще один. И вложила свои пальцы в эту ладонь.

Жар…

Нестерпимый жар опалил мой разум и опрокинул в бездну чужих воспоминаний.

История Зара

Характер некоторых людей виден в самом начале их пути — по поступкам, словам и устремлениям.

Таким был и Зар-Фа Тадэ, единственный сын Первого Советника. Про него рано сказали, что он многого добьется, и что с такими задатками этот мальчик — верный претендент на золотой обруч Продолжателя. Вот только говорили это Советнику в лицо, а за спиной суеверно топырили пальцы и недобро качали головами. И то правда — кто же позволит выбрать наследником ТАКОГО ребенка?

Зар-Фа был хорош всем — быстротой ума, силой тела, чистой кровью и ясным взором — всем, кроме своего пугающего демонического облика. Даже самые беспечные знают, что белые волосы и мраморная кожа — признак подменыша, демонического отродья. Нормальные дети такими не рождаются.

Репутацию Зар-Фа (а также и всей почтенной семьи Тадэ) не спасли даже прилюдные уверения повитухи, что младенец таким и родился, что никто не крал сына Первого Советника и не оставлял вместо него в колыбели богомерзкое чудище.

Знак есть знак. И если у твоего отпрыска белые волосы и вишневые глаза — тут говори что угодно, но от печати недоброго уже не отмыться. По всему видать, злые демоны похитили ребенка еще из утробы матери. И такое случается.

Однако Советник был не из тех, кто идут на поводу у людской молвы. Когда на очередном большом собрании у светлейшего Вершителя в него кинули камнем витиеватого оскорбления, Ману Тадэ молча вынул из ножен узкий короткий кинжал и одним метким броском срезал обидчику половину его богатой умасленной косы. После этого при Первом Советнике никто не отваживался вспоминать о белых волосах его сына.

Зар-Фа рос в любви и заботе. Каждый вечер мать сама расчесывала его белые, точно кость дракона, волосы. Каждый день отец учил своего первенца, как держать в руке кинжал и дышать в ритм с ветром. И это уж не говоря о многочисленных наставниках, которые с утра до ночи наполняли разум мальчика надлежащими знаниями. Но наставники — это одно, а отец — совсем другое: больше всего белый сын Ману Тадэ любил танцевать с кинжалом. И у него хорошо получилось. Очень хорошо.

Другой страстью Зар-Фа стали лошади. Он не боялся даже самых свирепых, знал с какого боку к ним подходить и как взобраться в седло без посторонней помощи. Ему было четыре, когда отец купил черного, будто крыло ночи, жеребца с недобрым именем Призрак. Соседи втихомолку злословили об этом 'сумасшедшем Тадэ', который мало что не стыдится своего проклятого сына, так еще и делает ему такие дерзкие подарки.

Призрак был прекрасен настолько же, насколько отталкивающим люди считали белого Зар-Фа. Советник сам оседлал жеребца и усадил на него мальчика. Еще ни разу прежде тому не приходилось чувствовать под собой такого породистого и такого большого зверя. Он удержался на его спине почти целый круг, прежде чем Призрак норовисто дернул крупом и Зар-Фа по красивой дуге улетел в грязь.

Наблюдавшая за этим со стороны мать в тот день, должно быть, приобрела целый пучок седых волос, но сам Зар-Фа лишь сердито утер землю со щеки и жестом велел конюху снова подвести коня. Он решительно ухватился за длинную роскошную гриву Призрака и не по-детски ловко метнул себя в седло.

— Ах-га! — звонко крикнул он жеребцу, пуская того в ровную легкую рысь. И слуги еще долго перешептывались между собой о том, что Продолжатель из мальчишки и впрямь получился бы знатный… Да только кто ж позволит?

Детство Зар-Фа едва ли кто-то назвал бы беззаботным, но оно, без сомнения, было счастливым.

Кончилось счастье внезапно. Умер отец.

Накануне вечером он ощутил небольшую вялость и раньше обычного лег спать, а утром госпожа Тадэ нашла его необратимо мертвым. Семейному лекарю хватило двух часов, чтобы установить причину смерти.

Разумеется, яд.

Ману Тадэ был уже немолод, но еще полон сил, и ни одна часть его тела не отказывалась работать, как должно.

Тем горше для семьи стало осознание того, что любимый отец и муж покинул мир живых до срока.

После себя он оставил богатое наследство, пять безобидных взрослых дочерей и одного маленького, но весьма значимого для политики сына. Один из родственников близкого круга в первый же день после похорон недвусмысленно дал понять госпоже И Тадэ, что за ее мальчиком теперь лучше смотреть в оба глаза. Еще недавно между ним и светлейшим Вершителем стоял отец, но отныне Зар-Фа — самый прямой из всех наследников. А Вершитель немолод, и никто не возьмется предсказать число оставшихся ему дней.

Золотой обруч Продолжателя, венчавший голову Ману Тадэ, вернулся во Дворец Лилий — в ожидании нового избранника. Но выбор наследника — дело не одного дня, никто не будет спешить с таким судьбоносным решением. И обруч во дворце может пролежать еще не один год, прежде чем для него найдется достойный носитель.

Зар-Фа к тому моменту был уже достаточно взрослым, чтобы понять всю неоднозначность ситуации. Не далее, как несколько дней назад, ему исполнилось восемь лет, и он давно осознал, что его в его жилах течет кровь самого великого рода. Равно, как осознал и свою особость, непохожесть на других. По всем канонам именно ему должен был перейти золотой обруч. Должен был, но… В семье от Зар-Фа никто не скрывал, что людям не очень-то нравятся белые волосы. Однако никто и не говорил, будто с таким обликом нужно сразу признать себя побежденным. Его просто учили сражаться за свое счастье. И Зар-Фа вполне усвоил эту науку.

Увы, со смертью отца многое изменилось. И тот родич, что предостерегал госпожу Тадэ, к сожалению, знал, о чем говорил. Ее беловолосый сын слишком рано остался без защиты и поддержки. Ни мать, ни сестры, ни наставники не имели должной власти и влияния, чтобы оградить Зар-Фа от ядовитой ловушки интриг. Борьба за трон уже началась, и главный претендент на обруч наследника оказался слишком юн, чтобы стать достойным противником.

Первое время казалось, что все как-то разрешится само собой, опасный период минует. И жизнь… нет, уже никогда она, конечно, не станет прежней, но хотя бы наладится, войдет в привычную спокойную колею.

Однако тешить себя этой иллюзией семья Тадэ смогла недолго.

После смерти Первого Советника, луна не успела сменилась и одного раза, прежде, чем госпожа И получила письменное уведомление о том, что ее сыну угрожает серьезная опасность. Доброжелатель уведомлял о готовности некой 'группы людей' в ближайшее время 'устранить' неугодного претендента на наследование.

С того дня Зар-Фа никогда не оставался один — всюду за ним следовал опытный и незаметный, как тень, телохранитель. Только вот никому в доме от этого не стало спокойней. Угроза висела над семьей — ощутимая и тяжелая, словно большая липкая паутина. Гостей в особняке больше не принимали (что стало подлинным горем для молодых дочерей госпожи И), слугам устроили жесточайшую проверку, на кухне воцарился надежный дегустатор (способный узнать яд даже по запаху и виду еды), любые посылки и покупки проверялись сначала перед воротами особняка, а затем еще раз — в специально отведенной комнате.

Но страх висел. Он стал постоянным, неизменным фоном жизни.

По ночам госпожа И просыпалась с громко бьющимся о ребра сердцем — ей мерещились чужеродные звуки и тихие вкрадчивые шаги. Днем она с трудом могла сосредоточиться на привычных делах — рукоделие не приносило должного успокоения, чтение и вовсе казалось бессмысленным. Весь ум ее был занят только мыслями о сыне и нависшей над ним беде.

Письма больше не приходили. Но редкие гости дома Тадэ неизменно сообщали госпоже И, что ситуация не изменилась. И что ее мальчик по-прежнему в опасности. Особенно усердствовал дядюшка Хео. Он настоятельно советовал отослать ребенка подальше от дома, спрятать до поры или даже навсегда. Только так, если верить его уверениям, сын почившего Первого Советника имел хотя бы призрачный шанс остаться в живых. Да и для всей остальной семьи так будет гораздо безопасней.

Говоря по правде, Зар-Фа даже не ходил по краю, он уже почти упал с этого обрыва.

И вдова Тадэ понимала это, как никто.

Спустя еще два лунных цикла она проснулась среди ночи от истошного крика.

Кричала служанка в левом крыле особняка.

Недолго, впрочем… Укус черной змеи очень быстро обрывает жизнь.

Госпожа И верно поняла, что это было предупреждение. После той ночи у нее не осталось выбора.

Едва только рассвело, вдова Тадэ отправила приглашения на семейный совет всем влиятельным родственникам. Она знала, разумеется, что больше половины этих родичей были бы рады придушить Зар-Фа еще в колыбели, но теперь это не имело никакого значения… Совет состоялся через три дня, и по результатам его было решено отдать мальчика в храм Небесной Богини.

О том, что его ждет, Зар-Фа узнал от дяди Хео. Это был суровый мужской разговор, и никто из женщин семьи Тадэ не получил права присутствовать во время него.

Зар-Фа слушал родича молча, глядя в одну точку на полу. Его взгляд был слишком острым для ребенка, и господин Хео прекрасно видел, что внутри мальчика нет ни слез, ни страха — только жгучая обида и ярость. Он хорошо знал этот огонь, свойственный той великой крови, что текла в жилах Зар-Фа. И в его собственных тоже.

Именно поэтому дядя несколько раз уточнил у мальчика, действительно ли тот осознает всю серьезность ситуации. И действительно ли готов принять выбранный для него путь.

О да, он осознавал… Вполне.

Сын одного из самых влиятельных людей в Таре, Зар-Фа должен был не просто покинуть дом — его отдавали в УСЛУЖЕНИЕ. Можно ли придумать более изощренное издевательство? Но и этого участникам семейного совета показалось мало — по их воле ему надлежало навсегда отказаться от своего родового имени.

Теперь он был просто Зар.

Зар-одиночка. Без семьи, вековой истории и защиты предков.

Что ж… На самом деле ему не оставили выбора. В тот день, когда мать нашла тело отца остывшим, мальчик с белыми волосами понял, что его детство закончилось. А вместе с ним — и все хорошее.

Слушая старого дядьку с дряблыми щеками и тощей седой косицей, сын Ману Тадэ думал о том, как ему омерзителен и этот лживый человек, и все остальные родичи. Они сумели найти правильные аргументы, чтобы у маленького изгоя не осталось никакой возможности удержаться за свою прежнюю судьбу. Когда на одной чаше весов жалко подрагивает твое сомнительное благополучие при материной юбке, а на другой — жизнь и благополучие всей семи, ту уж выбор очевиден.

Зар-Фа стиснул зубы, чтобы не плюнуть родичу в лицо и коротко опустил голову в знак согласия.

Перед отъездом мать долго не выпускала его из своих объятий. По лицу ее двумя серыми бороздами пролегли шрамы от слез. Она не пыталась их утирать или прятать. И Тадэ больше жизни любила своего сына. Именно поэтому она позволила забрать его и спрятать.

Дорогу в храм он запомнил плохо. Шел дождь, и все вокруг было закрыто сплошной завесой воды.

В храме ему не дали времени даже оглядеться — сразу откуда-то возник бесцветный человек с обритой головой и велел идти за ним. Казалось этому пути по сплетению коридоров, террас и галерей не будет конца, но, в конце концов, служитель храма остановился и указал на высокую дверь с богатым рельефным узором. Внутри был бесконечно просторный зал с колоннами немыслимой высоты, нефритовый трон и старый человек на нем.

— Подойди, — сказал он глубоким, ничуть не ослабевшим от долгих лет голосом. — Подойди, Зар.

Лицо старика изрезали глубокие морщины, его совершенно седые волосы были острижены коротко, а белые глаза запали так глубоко, что казалось, они выглядывают откуда-то из другого мира.

Зар не испытал страха перед этим человеком. Даже легкая тень трепета не коснулась его сердца.

— Я знаю твое истинное имя, — сказал старик, — и знаю, почему ты здесь. Но дальше меня и дальше этих стен сие знание не уйдет. Отныне ты — служитель Богини. Прими это и смирись с этим. В Храм приходят разными путями, и твой путь не исключение. Я вижу, что сейчас твое сердце полыхает от ненависти и боли, но однажды ты поймешь, дитя, что твоя судьба дала тебе лучшую возможность остаться в живых и уберечь свою семью. Ты не станешь просить подаяние на улице, не будешь оттирать чужую грязь от пола или всю жизнь постригать кусты в саду. С этого дня твой путь — это путь танцора.

Танцора?

Зар посмотрел на старика изумленно. Он не ослышался?

— Да, ты прав, — сказал настоятель, — немного поздновато для того, чтобы начинать. Но у тебя сильное и ловкое тело. Ты справишься. А теперь иди.

В своем родном доме сын Первого Советника мало общался с ровесниками, но при этом никогда не ощущал себя одиноким. В новой храмовой жизни Зар оказался окружен детьми, однако именно среди них он впервые познал, что такое одиночество.

Одиночество болезненное и глухое — как неожиданный удар под дых.

Дети, словно дикие звереныши, не знали что такое милосердие — они с первых же дней взялись испытывать новичка на прочность. Возможно, причиной тому и в самом деле были белые волосы Зара, которые так не давали им покоя, но скорее всего человеческие детеныши просто испытывали острую нехватку новых впечатлений.

Зар не стал долго над этим размышлять и анализировать — он просто разбил пару носов и украсил несколько физиономий цветистыми синяками. После этого откровенные нападки сразу же прекратились, но друзей у Зара больше не стало.

Впрочем, его это не особенно и огорчало.

Он не верил ни в богов, ни в людей. Презирал саму храмовую жизнь и трусливое смирение служителей, обреченных на это рабское существование.

Сам Зар ни за что бы не сдался, будь у него выбор. Он пытался бы убежать от такой жизни раз за разом. Даже если бы его раз за разом возвращали обратно и отрубали бы каждый раз по части тела.

Вот только выбора у него не было. А значит, следовало смириться, как и советовал настоятель.

И это оказалось труднее всего.

Унылые каменные своды общей спальни, жесткая циновка, однообразная еда, глупые мальчишки и покорные служители — все это вызывало у Зара глубокое отвращение. Он привык жить совсем иначе. Он знал цену красоте во всех ее проявлениях. И не мог найти ее в стенах храма.

Как это ни странно, единственным спасением для него стал танец.

Никогда прежде Зар и помыслить не мог, что будет посвящать часы и дни этому ремеслу… Не верховой езде, не воинскому делу, не изучению высоких наук, а всего лишь танцу. Конечно, в школе для юных актеров были разные занятия — и музыкальные, и развивающие ум, но все они не могли сравниться с тем, чему обучался юный наследник дома Тадэ. В свои восемь он был во много крат образованней даже тех мальчиков, которым уже исполнилось больше двенадцати лет.

Погружаясь в отрешенность танца, Зар вспоминал свои занятия с отцом — как они кружили друг напротив друга с острыми кинжалами в руках или тонкими палками из бамбука. Обучение в танцорской школе имело мало общего с воинскими танцами, но все же… Все же так он мог хоть немного приблизиться к своей истинной судьбе и тому, что было ему дорого.

Учителя хвалили его. За глубокую сосредоточенность, молниеносную реакцию и точность движений. Эти навыки остались из той, прежней жизни, и весьма пригодились в новой.

— Ты будешь хорошим танцором, Зар, — сказал как-то мастер Хо. — Огня в тебе хватает. И тело свое ты чувствуешь. Но вот думаешь — слишком много. Негоже танцору столько думать. Ты здесь не для этого, парень. Не знаю, кем ты был прежде и почему попал сюда, только забудь ты, ради всех богов, свое прошлое. Его уже не вернуть. Забудь и просто танцуй. Обещаю, если однажды ты выйдешь на сцену, тебя забросают цветами и вознесут до небес. Ты обнаружишь, что жизнь не просто хороша — она прекрасна. Но чтобы это сбылось, тебе надо кое-что изменить в своей голове уже сейчас. Понимаешь?

Зар понимал.

Мастер Хо вообще редко разговаривал вот так со своими учениками — обычно гонял их в хвост и в гриву, ругал на все лады и раздавал увесистые затрещины. И если уж он снизошел до подобного монолога, значит, причины для того были вескими. А еще это означало, что мастер счел собеседника достаточно осознанным для взрослого разговора.

Но не смотря на обещание 'забыть', Зар не мог сдержать свое слово. Причиной тому была не только жгучая обида и неприятие нового образа жизни, но еще и сны.

Сны, которые он, как ни старался не мог отогнать от себя.

Ему снился дом. Снились добрые веселые сестры с их яркими лентами в волосах. Снился отец — сильный и большой, верхом на черном Призраке… Он подхватывал Зара и уносил прочь от ненавистного храма. Снилась мама… И такие сны были особенно жестоки, потому что в них Зар особенно остро понимал, как скучает по ее нежным рукам, теплой улыбке и ласковому голосу. Он просыпался в слезах и бессильно вцеплялся зубами в край жесткой циновки, чтобы не выдать себя перед другими мальчишками.

Но хуже всего были сны про змей. Черные, скользкие, бесшумные, они скользили по коридорам, заползали в его кровать и обвивали руки и ноги, лишая возможности двинуться. Он мог только кричать.

И кричал. Звал на помощь, но не мог проснуться, пока другие дети не сталкивали его с кровати на пол. Падение было коротким и безопасным. Оно было спасительным.

За этот страх, за частые крики по ночам его прозвали Змеем. Словно в отместку за растревоженные ночи дали самое гадкое, самое унизительное имя. А когда однажды он у всех на виду поскользнулся в бане и неудачно упал в мелкую чашу бассейна, его обозвали водяной змеей. И это прозвище пристало глубже, чем темный, болезненный кровоподтек на ноге.

Дети не любили его. Никто не хотел сидеть или стоять рядом с ним, никто не звал его играть в свободные от учебы часы. И пусть они не насмешничали открыто, однако меж собой говорили о 'белом змееныше' с презрением.

Но разве расскажешь об этом мастеру Хо? Разве объяснишь?

Зар привык молчать.

Мастер Хо, однако же, не был ни слепцом, ни глупцом. Он не привык вмешиваться в дела учеников, но обычно детские проблемы и не стоили того. А с Заром вышло совсем иначе. Таких очевидных и безусловных изгоев в танцорской школе не было уже очень много лет. И Хо понимал, что странный белый мальчишка если и не сломается от постоянной незаметной травли, то уж точно превратится в озлобленного звереныша.

В тот день тихое едкое напоминание про водяного змея оцарапало спину Зара после долгой и утомительной тренировки, где он одним из немногих не упал и не расплакался от усталости.

Зар кожей почувствовал этот полный злости и зависти шепоток и застыл над своими деревянными кирпичами для упражнений. Стиснув зубы, он не мог ни наклониться, ни сделать шаг вперед. Все его тело сковали ярость и желание метнуть увесистый кирпич в обидчика. Он знал, что за подобную выходку его строго накажет мастер Хо, а мальчишки в спальне найдут возможность отомстить еще хуже. Но на самом деле его держал страх потерять над собой контроль. Это уже случилось однажды, когда Зар так приложил одного из учеников, что тот ненадолго потерял сознание. До наставников та история не дошла, поскольку произошла она далеко от их глаз, но с той поры мальчишки — даже самые старшие — предпочитали говорить гадости только за спиной у белого драчуна.

И потому теперь Зар стоял над своими кирпичами и изо всех сил пытался удержать рвущийся наружу гнев.

Он вздрогнул, когда на плечо его легла тяжелая ладонь.

Зар быстро обернулся.

— Мастер? — он не боялся наставника, но понимал, что без важного повода тот не подойдет. — Я что-то сделал не так?

Мастер Хо молча покачал головой. Его плотно сжатые губы дали понять Зару, что разговор состоится не здесь.

Когда они покинули зал для тренировок, тяжелая ладонь на плече направила Зара в сторону выхода в сад.

Снаружи Зар быстро озяб — в осенние дни густая прохлада рано опускалась на храмовый комплекс.

Мастер Хо довел его до одинокой беседки возле пруда. Там он, не замечая холода, сел на каменную скамью за широким столом.

— Зар, — взгляд наставника был суров, но осуждение в нем не отражалось, — ты наделен большой силой и знаешь это. Мне не в чем тебя упрекнуть — твои прежние наставники хорошо преподали тебе мудрость владения собой. Но я вижу, как яд этой горечи отравляет тебя изнутри. Позволь дать тебе один ценный совет мальчик… — мастер Хо смотрел Зару прямо в глаза. — Когда гнев переполняет чашу твоего терпения, помни — ты выше этого. Просто выше. Настолько, что эти мелкие укусы трусливых мышей на самом деле не способны ранить твою шкуру.

Зар нахмурился. Наставник был прав… Нечто похожее говорил когда-то и отец.

Но как вытерпеть оскорбления?

— Ты выше, — еще раз сказал мастер Хо. — И с этого дня у тебя будет отдельное задание на долгий срок. В часы уединения и медитации работай над своим гневом. Осознавай его. Осознавай, что слова — ничто, прах. Глухие не слышат слов. И если тебе нужно понять насколько это легко, просто стань глухим.

От волнения Зар укусил себя за кончик языка. Это был ключ. И весьма недурной.

В знак повиновения он коротко почтительно кивнул.

Но беседа не была окончена. Не совсем.

— И еще, — сказал мастер Хо, вставая. — Знаешь, некоторые змеи однажды превращаются в драконов.

Шаги наставника давно растворились в вечерних сумерках, а Зар все стоял у каменного стола, широко распахнув глаза и стиснув рубашку на груди.

Дракон!

Как он мог не догадаться?

Дракон! Таково было его древнее родовое имя, сокрытое имя, неизвестное никому, кроме семьи! Имя, которое сулило ему золотой венец Продолжателя. Имя, которое у него отняли вместе с именем обычным.

Дракон…

Зар почувствовал, что гнилой отравленный гнев покидает его тело, выходит из стоп и ладоней, растворяется в темноте сада. Он почувствовал, как становится легким и сильным. Таким сильным, что может перевернуть весь мир.

И тогда Зар, будущий Белый Дракон, запрокинул голову и звонко счастливо рассмеялся в синее ночное небо.

Под рубашкой, на спине, у него впервые шевельнулись маленькие острые крылья.

Следуя совету мастера Хо, Зар той же ночью залепил уши воском и весь следующий день наслаждался тишиной. Сквозь плотные затычки до его слуха долетали только громкие распоряжения наставника, который с утра до вечера гонял юных танцоров по главному тренировочному залу. Мастер Хо всегда славился зычным голосом. А вот злые шепотки, оброненные словно невзначай едкие замечания, упреки и фырканье мальчишек оставались за пределами восприятия.

С удивлением Зар понял, что может совершенно спокойно смотреть на искривленные скверными словами губы своих 'друзей'. Не слыша слов, он не ощущал и гнева.

Затычки оставались в его ушах еще три дня, а потом Зар спокойно и решительно вытряхнул их во время утреннего умывания. Первые часы он настороженно следил за собой, ждал, когда чье-нибудь недоброе слово привычно оцарапает, вызовет вспышку ярости.

Но тишина все так же оставалась его молчаливой спутницей.

Внутренняя тишина.

Мастер Хо был прав — слова ничего не значили.

Нет, конечно, все изменилось не сразу. Но однажды Зар понял, что глупые мальчишки больше не докучают ему. Самые старшие были озабочены только тем, как бы получше подготовиться к своему главному испытанию, дающему право завершить обучение и войти в число взрослых актеров, а остальные… остальные понемногу привыкли к странному белому обитателю танцорской школы и перестали выделять его в своих разговорах и делах. Они не стали его друзьями, но и отравлять жизнь больше не стремились.

Все, кроме одного.

Аката был старше Зара почти на три года и выше на целую голову. Он обладал настолько же скверным характером, насколько прекрасным лицом. И если Зар находил в своей кровати дохлую вонючую жабу или его чистая запасная одежда оказывалась в несмываемой грязи, то можно было не гадать, кто стоит за этими глупыми выходками.

Будь у него такая возможность, Аката заставил бы каждого мальчика в спальне подчиняться своей мелочной власти, но, по счастью, его нередко осаждали старшие ученики, которые не считали юного красавчика достойным такого почитания.

Зар просто игнорировал любые попытки Акаты утвердиться за свой счет. А помыкать остальными детьми он не мешал — каждый сам выбирает себе роль в этой жизни. Быть слугой или не быть — это решается внутри, а не снаружи.

Не мешал ровно до того момента, пока в танцорской школе не появился очередной новый мальчик.

Он был странный, этот малявка. Совсем не походил на остальных учеников. Сначала Зар подумал, что мальчишка немного не в себе, но вскоре понял — нет, просто такой чудак.

У него были очень длинные (словно ни разу не тронутые ножницами) волосы и темные синие глаза, взгляд которых почти всегда казался обращенным внутрь. Но когда однажды Зар все же поймал этот взгляд, он поразился его недетской глубине. Маленький даже для своих лет, этот мальчик неожиданно привиделся Зару самым взрослым из всех учеников. И это было так непонятно и необъяснимо, что осталось занозой в его пытливом уме.

Аката, между тем, решил, что новый ученик — прекрасный объект для его издевок. Зар был ему не по зубам даже в первые дни своего появления, а уж теперь, спустя год и вовсе не давал никакой возможности насладиться властью.

То ли дело этот наивный домашний малыш. Такая прекрасная мишень…

Для начала Аката велел своим 'помощникам' стащить у новенького накидку с кровати. Однако никакого удовольствия от этой выходки не получил — странный мальчишка просто ничего не понял. Укладываясь вечером спать, он с удивлением отметил исчезновение одеяла, но не огорчился и не стал искать виноватых. Похоже, просто решил, что так и должно быть. Свернулся на циновке и уснул в тот же миг, как только голова его коснулась жесткой подушки.

Зар наблюдал за этим молча.

Убедившись, что новый обитатель спальни крепко спит, он встал и без единого слова сдернул одеяло с самого Акаты, чтобы потом набросить на озябшего малыша.

Ядовитые слова про водяного змея ему без труда удалось пропустить мимо ушей. А на большее Аката не осмелился — однажды Зар уже изрядно подпортил его красивую физиономию.

Если бы добрые боги дали Акате не только красоту, но и толику ума, тот не стал бы больше задирать странного мальчишку в присутствии Зара. Но такой роскоши Аката не удостоился.

В тот день мастер Хо долго и пристально разглядывал нового ученика на своих занятиях. Гонял его так и этак, заставлял показывать все, на что тот был способен. Выжал из него все соки и очевидно остался доволен. Малыш этого, конечно не понял, он от усталости едва не падал, когда всех мальчиков, наконец, отпустили заниматься своими делами. Всех, кроме этого заморыша с длинной косой. Мастер Хо пожелал дать ему отдельные наставления.

Зар тоже устал. Ему пришлось разучивать очень сложный трюк с шестами, и к концу урока он чувствовал себя выжатым, как старая тряпка. Но в спальне для учеников, где он рассчитывал отдохнуть, уже медленно закипал котелок с неприятностями.

Аката строил планы 'воспитания' нового мальчишки.

— Я вам зуб даю, — мрачно доказывал он своим товарищам, — этот малявка еще станет здесь любимчиком, если его вовремя не охладить. Видали, как мастер Хо на него смотрел? Нет? Не заметили? Болваны… А я заметил. Потому что сам смотрел внимательно. И знаете, что я скажу… — Аката задумался, подбирая слова. — Он слишком хорош. Вот как. Надо его заранее немного проучить, чтобы не лез вперед и не пытался тут стать лучше всех. Как придет, устроим этому крысенку небольшой урок… Вы вперед меня не лезьте, — он сердито сверкнул глазами на мальчишек-подхалимов, — я сам…

Вид у Акаты был предвкушающий и на редкость гадкий. Зар даже удивился тому, сколько мерзости может быть внутри у человека со столь прекрасным лицом… Нет, он никогда не питал иллюзий в отношении своего недруга, но не думал, что тот окажется до такой степени подлым. Затевать подобные козни против малыша, который не провел в храме и трех ночей… малыша на шесть лет младше… Этого Зар понять не мог, как ни силился.

Когда мальчик возник на пороге спальни, голоса разом стихли.

Устало потирая глаза, он направился к своей постели, но не успел до нее дойти.

Дорогу ему преградил Зар.

— После занятий стоит хорошенько умыться, — негромко сказал он малышу. — Иначе твоя одежда и постель будут дурно пахнуть.

Мальчик посмотрел куда-то в направлении сандалий Зара и, не поднимая головы, кивнул. Он вышел с опущенными плечами и таким усталым видом, что казалось вот-вот расплачется где-нибудь в умывальне.

Едва только он покинул спальню, Зар подошел к онемевшему от злости Акате. Сердце у него стучало громко, а на кончиках пальцев закипал жар. Но страха не было. Нисколько. Он был ниже своего недруга почти на голову, но в отличие от него умел драться с трех лет.

— Ты! — воскликнул Аката. — Ты, мерзкий водяной змей! Да я тебе… — больше он ничего сказать не успел. Горячие ладони Зара сомкнулись у него на горле.

Ах, как давно он жаждал такого момента!

— Еще раз тронешь этого маленького — придушу, — прошептал Зар в самое ухо красавчика. Аката пытался вырваться, бился, точно зверь в силках, но руки у Зара были сильными. Очень сильными. А ярость делала его еще сильней. — Хоть раз кого-нибудь еще тронь… — он сильнее стиснул свой почти смертельный захват, так, что Аката невольно заскулил, суча ногами по полу, — сдохнешь, как собака.

И рывком отбросил взмокшего от страха маленького шакала. Так что тот не устоял на ногах и упал, крепко приложившись плечом об пол.

Нет, он вовсе не выглядел теперь старшим и хоть сколько-нибудь опасным.

Но Зар знал — этот скорпион еще постарается ужалить его в самый неподходящий момент.

Остальные мальчишки, безвольные прислужники Акаты, давно привыкшие к его злобной власти. стояли рядом не двигаясь. Они почему-то не спешили подать руку своему предводителю и помочь ему встать. Двое старших из другого конца комнаты посматривали на эту сцену с усмешками на лицах. В их глазах Зар увидел молчаливое одобрение, но не испытал от этого никакой радости.

После того вечера жизнь в крошечном обществе учеников храмового театра неуловимо изменилась. Зар и сам не заметил, в какой именно момент другие мальчики перестали нарочито избегать его — просто однажды он понял, что стал неотъемлемой частью их мира. Эти глупцы все еще боялись прикасаться к нему (чем сильно злили мастера Хо на репетициях), но к их суеверному страху теперь добавилось непонятно откуда возникшее уважение.

И только новый мальчик словно не замечал, что Зар не такой, как все. Он охотно откликался на любую просьбу и радостно принимал любую помощь, не осеняя себя тайком охранными знаками.

Очень скоро Зар услышал его имя.

Нового ученика танцорской школы звали Шен. Шен из рода Ри…

Когда-то Зар-Фа Тадэ очень хорошо знал этот род. Семья Шена и он сам тоже имели в себе драконью кровь, но совсем немного — их ветвь ушла уже слишком далеко от рода Тадэ.

И все же… Все же спустя несколько дней Зар поймал себя на мысли, что не может относиться к маленькому Шену иначе, как к брату. Хотя на самом деле — если уж быть по-настоящему честным с самим собой — родство крови здесь была вовсе ни при чем. Просто Зар впервые после изгнания из дома встретил кого-то, с кем ощутил родство души. И даже разница в возрасте уже не имела значения.

Тем более, что Зар не так часто позволял себе прикосновение к странному, совершенно закрытом от посторонних миру этого мальчика. Казалось, Шен вообще не нуждается в обычных для его лет забавах и общении с другими детьми. Когда ученикам доставалось немного свободного времени, он не включался в веселые шумные игры остальных обитателей танцорской школы. Вместо этого Шен мог подолгу сидеть возле пруда в храмовом саду или забраться высоко на дерево и сидеть там с таким видом, будто ветры рассказывают ему волшебные сказки.

И Зар с трудом мог представить себе этого чудака в обычной мирской жизни. Шен, конечно, как и все ученики в храме, тосковал по своему дому и близким, но его грусть была спокойной и удивительно смиренной. Без надрыва, отчаяния или гнева. И по правде говоря, Зар даже завидовал ему… Сам он, хотя и не рыдал по ночам в подушку (как это делал один из младших), но принять до конца новую судьбу никак не мог.

А Шен ее принял. Это было видно по его старанию на каждом занятии, по тому, как жадно он ловил слова наставников, как самозабвенно и отрешенно мог разучивать новое сложное движение. И если ему удавалось справиться с поставленной задачей, внутренний свет не просто осенял его лицо, он словно озарял все вокруг…

Аката посматривал на Шена с откровенной неприязнью (ему вообще не нравилось, когда кто-то в чем-то был лучше него), но 'вразумлять' больше не пытался. Разве что время от времени навязывал какие-нибудь нелепые поручения, но это было привычным для школы танцоров, и Зар не вмешивался.

Так миновало четыре года.

За это время Зар сильно вытянулся и стал еще выносливей и сильней, а Шен превратился из неловкого малыша в настоящего юного танцора. Мастер Хо искренне радовался, что наконец-то среди его учеников есть хоть один нормальный, который не страдает от предрассудков и может спокойно репетировать в паре с белым Заром.

Впрочем, заниматься среди мальчишек Зару оставалось уже недолго — в один из славных весенних дней мастер Хо сообщил ему, что скоро придет время для экзамена.

Как он ждал этого! Как хотел поскорей покинуть танцорскую школу…

Тем более, что у Шена не так давно появился младший друг, с которым ему, похоже, было гораздо веселей, чем с молчаливым Заром.

Кто бы мог подумать, что этот чудак, погруженный в свой внутренний мир, вдруг так искренне всей душой потянется к кому-то… Тем более, что новый мальчишка ничем не напоминал самого Шена — он был из какой-то очень бедной семьи, необразованный и совсем глупенький. Как впрочем, и положено детям его возраста и сословия. Зар смотрел на эту дружбу с легким удивлением, но помалкивал — какое ему дело, кому Шен рассказывает свои волшебные сказки. Когда его дружок Хекки появился в храме, самому Зару было уже двенадцать, и его ум занимали совсем другие мысли.

Как раз в то время к нему впервые наведалась одна из старших сестер…

Это была Кеми, самая первая и самая красивая из дочерей советника Тадэ.

Когда Зар впервые увидел ее укромной беседке для свиданий, сердце его замерло и пропустило несколько ударов — он подумал, что какая-то беда случилась с матерью.

Но нет.

В семье все было хорошо.

Мать еще год назад снова вышла замуж, и теперь у нее был новый сын. Нашла себе мужа и сама Кеми, о чем с радостью сообщила брату.

Зар смотрел на нее, такую нарядную, пропахшую запахами дорогих духов и благовоний, такую нездешнюю, принадлежащую внешнему миру, и сердце его снова и снова сбивалось с нужного ритма.

— Зачем ты пришла? — это были первые слова, которые он произнес в присутствии Кеми.

Та удивилась. Замялась. Несколько минут подыскивала слова.

— Мы скучаем по тебе, Зар-Фа.

Он усмехнулся. Криво, недобро.

— Зови меня просто Зар. Я привык к этому имени. Оно мне теперь нравится гораздо больше.

Слова сестры слишком походили на ложь. Зар ждал, что она скажет дальше. И дождался.

— Понимаешь, братик… — она смотрела не на него, а куда-то вбок, — мой супруг… мой супруг очень хочет познакомиться с тобой. Он… он считает, что ты не должен оставаться в храме. Что тебе здесь не место.

Зар молчал.

В один миг у него в голове пронеслись десятки самых разных мыслей. Он обуздал их все и ничем не выдал своего изумления.

— Я хорошо танцую, — в конце концов сказал он, не отводя глаз от лица сестры. — Очень хорошо. Наш наставник хвалит меня и обещает, что зрители в театре будут целовать сцену под моими ногами. Зачем мне уходить?

Сестра улыбнулась сладко и нежно.

— Но ведь твоя судьба, совсем другая, братик. Разве ты хочешь быть танцором?

Зар не хотел. Но вслух сказа совсем другое.

— Я дал слово, Кеми. А отец говорил мне, что нет ничего хуже, чем нарушить свое обещание.

В тот день сестра согласно кивнула и больше не пыталась обсуждать с ним эту тему.

Но ее странный визит не был единственным — она приходила еще не раз и неизменно заговаривала о том, что Зар должен вернуться. Что у него есть друзья и союзники по другую строну храмовой стены. И что его настоящая судьба была начертана совсем другими словами.

Чем ближе становился день экзамена, тем сильней Зар чувствовал совершенно несвойственное ему волнение. Он был уверен в своих силах, но этот день значил для него слишком много.

Нет, на самом деле он вовсе не мечтал о танцорской славе… Это была не его судьба, тут сестра не ошиблась. Однако мрачные стены ученической спальни уже давно стали ему тесны. Зар невыносимо, до дрожи хотел вырваться из этого заточения.

Экзамен был первым шагом на пути к свободе.

Конечно, этот путь оказался бы гораздо короче, согласись Зар покинуть храм и принять обещанную сестрой защиту. Но в детстве у него были слишком хорошие наставники, из тех, что учат думать… Поэтому он давно и прочно осознал, что никакие подарки не делаются просто так. Особенно, если дело касается наследования.

Хотя соблазн был велик… Очень велик.

По ночам Зар нередко проваливался в красочные фантазии о том, как хорошо было бы вернуться домой. Он закрывал глаза и снова видел своего прекрасного черного коня, любимую солнечную террасу на заднем дворе дома, большую отцовскую библиотеку и кинжалы для учебных поединков. Прежде в этих грезах была и мама… Но после того, как Зар узнал, что она предала память отца и нашла себе нового супруга, в его сердце словно появилась выжженная черная дыра на том месте, где раньше светилась нежность. Он старался больше не заглядывать в эту дыру.

Да и остальные мечты о доме каждое утро решительно выметал прочь из сознания. Ему уже давно не снились страшные змеи, но Зар понимал — стоит вернуться из храма в обычную жизнь, и она снова наполнится страхом. Он понимал — там, в родном доме из него начнут лепить настоящего Продолжателя. И даже, скорее всего, преуспеют в этом. И однажды золотой венец коснется его волос — белых и таких неправильных. Таких неподходящих этому обручу. А за спиной у юного Продолжателя встанут совершенно неизвестные ему новые родственники. И начнут нашептывать в оба его уха свои бесконечные советы и указания…

Нет, этого Зар решительно не хотел.

Он дал себе слово, что никто не станет ему указом за пределами храма.

А здесь, среди танцоров, он как-нибудь уж выдержит еще несколько лет, пока не почувствует, что пришло время расправить крылья.

Накануне мастер Хо сказал Зару, что его экзамен состоится прямо с утра. И это было хорошо — Зар понял, что не придется томиться полдня или даже день (как порой бывало с другими учениками).

Вечером он чувствовал странную, неприятную дрожь внутри и едва смог уснуть, но поутру открыл глаза с настроением воина. В его сердце больше не было трепета, не было страха. Зар был совершенно готов к испытанию и новой жизни.

Но у судьбы оказались совсем другие планы…

Когда рано утром храмовый гонг разбудил учеников танцорской школы, Зар встал одним из первых. Он от души, со вкусом потянулся, чувствуя каждую жилку в своем сильном и гибком теле. Быстро и умело связал не слишком длинные (всего-то чуть ниже плеч) волосы в пучок на затылке, набросил на плечи рубаху, чтобы надеть ее сразу после умывания. И сделал самую большую ошибку.

Он не глядя сунул ноги в свои удобные, давно разношенные сапоги.

И только тогда понял, что один из них вовсе не был пустым.

Гибкое, скользкое, быстрое обвило левую ступню и прежде, чем Зар успел даже вдохнуть, острые ядовитые зубы вонзились в его щиколотку.

Такой боли он не испытывал никогда. Даже когда падал из седла на скаку. Даже когда на его пятку нанесли раскаленное клеймо.

Наверное, если бы у него было время осознать происходящее, Зар удержал бы внутри громкий, исполненный ужаса крик. Но этого времени судьба ему не отпустила.

Он сложился сначала пополам, а потом и вовсе свалился на пол, вцепившись обеими руками в полыхающую от боли ступню.

Он даже не видел, как змея тихо уползла в сторону, где испуганные мальчишки шарахнулись от нее, а затем один из старших решительно метнул в нее тяжелым подсвечником.

Для Зара время остановилось и замкнулось в огненное кольцо. И только спустя целую вечность он смог со стоном разогнуться и посмотреть на свою ногу. Распухшую, красную, с отчетливыми маленькими дырками там, где прежде была щиколотка. Теперь на ее месте Зар ощущал неповоротливое горячее бревно. Он едва смог шевельнуть пальцами на этой ноге. Он едва сумел встать, ухватившись руками за деревянный столб, подпирающий потолочную балку.

Зар не был дураком. Он уже понял, что никакого экзамена у него сегодня не случится.

И спасибо богам, если ему хоть когда-нибудь удастся снова нормально ходить и танцевать.

Зар стиснул столб обеими руками, прижался к нему влажным от пота лбом. Ему еще никогда в жизни не хотелось плакать так сильно. Так, что заболели глаза и в горле встал тяжелый ком.

К сожалению именно в этот момент он увидел злорадную, триумфальную, исполненную довольства улыбку Акаты. Давний враг так откровенно кривил губы и сверкал глазами, что у Зара не осталось ни тени сомнения, кому именно он обязан сорванным испытанием.

Ему понадобилось всего два прыжка, чтобы броситься на ненавистного обидчика. И даже раненая нога не помешала, хотя и отозвалась мучительной болью. Эта боль лишь придала Зару еще больше сил и ярости. Опрокидывая Акату на пол, он почти на самом деле ощутил, как из позвонков на его спине стремительно вырастают острые иглы драконьего гребня. Ощутил, как зубы щерятся в смертельном клыкастом оскале. Как длинные сверкающие когти становятся продолжением пальцев.

А потом он вцепился этими когтями в свою жертву и стал Драконом.

Позже мальчишки рассказывали, что Аката пытался отбиваться или хоть как-то защитить себя, но руки Зара мелькали подобно сполохам молнии, нанося красавчику стремительные — и смертоносные — удары.

Зар это помнил плохо.

Но в его памяти осталось сладостное ощущение боли в разбитых кулаках. Разбитых о прекрасные ровные зубы Акаты. Он бил снова и снова, пока эти зубы не разлетелись осколками во все стороны, пока все лицо врага не окрасилось багровым, пока горячая кровь не забрызгала его собственные глаза и скулы.

Только когда на него разом навалились все обитатели ученической спальни, Дракон в последний раз выдохнул горячий дым и, хищно обнажив клыки, отступил.

На месте удивительно красивого танцора лежало изуродованное существо, которому уж точно никогда больше не придется выйти на сцену.

После того, как лекари обработали змеиные укусы должным образом, Зар выслушал много неприятных слов от мастера Хо. Но это было не страшней сильного ветра. Настоящая буря настигла его несколько дней спустя, когда он снова смог ходить и получил приглашение на беседу с самим Дабу Реа, главным распорядителем храмового театра.

Господин Дабу не стеснялся в красочных эпитетах и бранных словах, так что в тот день Зар узнал много нового о себе и своих качествах.

Он так же узнал, что нанес театру очень большой урон, покалечив почти готового к выходу на сцену танцора. Да… Акату тоже в скором времени ждал экзамен…

Теперь они ОБА могли надолго распроститься с долгожданным испытанием — и Аката (которому с его беззубым ртом отныне не видать ролей лучше Молчаливой служанки), и Зар, чей самоконтроль оказался непростительно слаб для взрослого актера.

— В ближайшие пару лет можешь даже не мечтать о сцене, — мрачно сказал Дабу Реа и бросил взгляд на перевязанную ногу Зара. — А пока будешь идти на поправку, твои скучные дни, я думаю, изрядно скрасит помощь в уборке.

Что ж… Зар действительно не смог бы вернуться к обычным делам еще довольно долго — его распухшая нога была по-прежнему полна яда. Ходить он уже мог, и таскать ведро для мытья полов тоже — но не более того.

Только одно утешало его в этом беспросветном мраке — осознание, что Шен не видел, как Дракон вырвался на свободу. Как раз накануне испытания он очень сильно ушибся во время занятий и на пару дней был отправлен в Дом целителей. По счастью, эта обитель достаточно велика, чтобы ни Аката, ни Зар не оказались там рядом с младшим танцором. Когда Шен вернулся назад, ему наверняка пересказали события того утра, но услышать — это не то же самое, что увидеть.

Сам Зар и словом не обмолвился о своем падении. А повязку на ноге надежно скрыли длинные штаны.

Это был один из самых тяжелых периодов его жизни в храме.

Это были дни, когда он, измученный болью, разочарованием и безнадежной тоской едва не сдался уговорам сестры.

Но все же — не сдался.

Только это ничего не ему не дало. Что должно быть — то произойдет.

В следующий раз, когда один из служителей, сообщил, что его желают видеть в беседке для свиданий, Зар не застал там Кеми, которую ожидал увидеть. Вместо нее на встречу с белым танцором пришел совершенно незнакомый человек. Его одежда была неброской, но очень хорошей, а лицо скрывала темная вуаль.

— Здравствуй, Зар.

Мужчина отстегнул вуаль и плотно приложил ладонь к груди. Зар сделал то же самое и добавил вежливый короткий поклон. Лицо гостя казалось смутно знакомым, но все же недостаточно, чтобы вспомнить, кто он.

— Меня зовут Та Хан, — сообщил мужчина. — Ты, должно быть, уже хорошо знаешь мое имя по рассказам сестры.

О да… Он знал.

Это был тот самый человек, которого Кеми выбрала себе в мужья. Тот самый человек, который обещал белому изгою защиту и покровительство.

— Зачем вы пришли? — едва сдерживая гнев, спросил Зар. — Я не приглашал вас! Я не давал своего согласия на эту встречу!

— Я знаю. Знаю… — мягко ответил Та Хан. — Не сердись, юноша. — Быть может, это и против правил этикета, но у нас больше нет времени на вежливость. Великий Вершитель очень ослаб. В последние месяцы все говорят только о том, что очень скоро он уже не сможет править. Нашему народу нужен Продолжатель, нужен наследник.

— И что с того? — отрывисто бросил Зар. — Меня это уже пять лет, как не касается! Меня выкинули из этой игры прежде, чем я смог осознать, чего мне это будет стоить! Там, — он кивнул в сторону храмовых ворот, есть еще целая куча претендентов на власть!

— Да. Пятеро. Но твоя кровь — самая чистая. И ты все еще имеешь право на венец Продолжателя. Более, чем кто-либо их этих пяти.

— Не имею. Лицом не вышел! — время было к обеду, Зар устал и хотел есть, у него снова разболелась нога, и не было никакого желания тратить свое драгоценное свободное время на пустые слова.

Та Хан не стал спорить. Он печально покачал головой. А когда заговорил снова, голос его был еще тише и спокойней.

— Зар… Ты прав, прошло уже пять лет со дня твоего ухода из семьи. И я понимаю, как много у тебя было отнято в эти годы. И как это изменило тебя. Но за это время не только твоей жизни коснулись перемены. Там, снаружи, мир тоже не стоит на месте. И даже более чем. Ситуация поменялась, и давно. Уже два года, как Вершитель тяжело болен. И никто не знает, сколько еще он продержится. Может быть, год, может — пять лет… Едва ли больше, скорее уж меньше. В городе стало… тревожно. Приближенные к Вершителю семьи пребывают в полном хаосе — Совет не может выбрать Продолжателя.

— Ну так я тем более не сделаю эту задачу проще, — сердито фыркнул Зар.

— Как знать, друг мой… как знать.

— Но я не хочу быть Продолжателем! Мне не нужна власть… — Зар смотрел на Та Хана почти с отчаянием. Он ничуть не кривил душой.

— А кем же ты хочешь быть? Неужели танцором? — в голосе родича послышалась неприкрытая насмешка. Впрочем, она не была язвительной. Скорее — снисходительной и усталой. — Или ты надеешься сбежать отсюда, когда станешь старше и тебе позволят выходить в город? И что тогда? Наймешься к бродячим артистам? Или откроешь свой театр в соседнем городе? Ведь ты больше ничего не умеешь делать… И у тебя нет ни денег, ни друзей в обычном мире. На что ты рассчитываешь, Зар?

На что?..

Он не знал.

И это было хуже всего.

— Я… — он пытался подобрать слова, но никак не мог, — я…

— Ты зря забыл свое настоящее имя, Зар-Фа Тадэ. Я полагаю, тебе следует его вспомнить, — Та Хан поднялся с каменной скамьи и еще раз приложил руку к сердцу. — Мне пора идти. И тебе, наверное, тоже. Увидимся через несколько дней.

Зар ничуть не покривил душой, когда сказал, что не желает взваливать на свои плечи бремя власти. В детстве он не особенно задумывался над этим — тогда венец Продолжателя прочно возлежал на голове отца. Да и сам Вершитель был в прекрасном здравии… А потом в мире не осталось ничего, кроме обиды и танцев.

Но теперь… Теперь все изменилось.

Уже после первого визита сестры он думал о своем предназначении и о том, чего ему на самом деле хочется. Думал много и трудно. И мысли эти были неутешительны. Зар в самом деле (тут Та Хан не ошибся…) надеялся в скором времени благополучно удрать из храма. Он не раз слышал, что актерам, выступающим в храмовом театре довольно быстро предоставляется такая возможность. Даже если они не достигли надлежащего возраста.

Однако что делать дальше, Зар представлял себе весьма смутно.

Разумеется, ни в какой другой театр он бы больше не пошел. Спасибо, и так хватило на всю жизнь.

Скорее уж отправился бы в долгое увлекательное путешествие. Купил бы себе хорошего коня, вина и большую заплечную сумку… А там — куда занесет. Все лучше, чем тешить храмовую публику.

Не так и плох был этот план. Но для его исполнения требовалось одно важное условие — появление наследника. Только тогда никому уже совершенно ненужный Зар получил бы полное моральное право распорядиться своей судьбой так, как ему захочется. И до той поры ему следовало смирить свои желания и терпеливо ждать, не подвергая опасности ни себя, ни свою семью.

Но становиться Вершителем Зар не хотел. И знал это наверняка.

Он был уже достаточно взрослым, чтобы не тешить себя иллюзией, будто жизнь наследника подарит ему продолжение тех счастливых лет, когда отец еще был жив. Зар понимал, какая это огромная ответственность, и насколько трудна жизнь властителя.

Он предпочел бы свободу. Свободу от своего именитого рода — и от радости быть частью семьи, и от тяжести чувства долга.

Он предпочел бы… Но судьба по привычке все решала за него.

Когда Та Хан снова пришел в храмовую беседку для свиданий, Зар твердо решил, что даст ему отрицательный ответ. Но он не успел и двух слов связать, как гость начал рассказывать о делах в Совете, о жизни в городе, об отношениях между родами Основной ветви… И чем дольше говорил Та Хан, тем мрачней становился Зар. С ним давно никто не вел беседу вот так — на равных. И его очень давно так мастерски не загоняли в угол. По всему выходило — если он не согласится выйти на сцену политической игры, то будет просто трусом недостойным своего отца, своего рода и своего истинного имени.

— И что я должен делать? — спросил он, глядя на широкие светлые ладони Та Хана, спокойно лежащие на поверхности мраморного стола. Почему-то эти спокойные руки внушали ему больше доверия, чем все остальное.

— Пока — просто дать свое согласие. Этого будет достаточно. Сейчас — не время для заметных действий. В ближайшие несколько месяцев, а возможно и лет нам для начала предстоит построить тот фундамент, на котором позже вырастет твоя сила.

— Просто согласие? И ничего более?

— Да. Я знаю, что твоему слову можно верить.

Зар невольно фыркнул, не сдержав досады.

— Однажды я уже дал слово, что никогда не буду проявлять притязаний на золотой венец…

— Ты дал его людям своей семьи. Теперь я тоже вхожу в их число и имею право вернуть тебе это слово. И я делаю это, Зар-Фа. А еще я сделаю все, чтобы однажды именно ты стал Вершителем.

— Но… — Зар наконец поднял глаза на своего родича, — но почему?

— Если бы ты видел своих конкурентов, друг мой, ты бы понял это.

С того дня время словно сорвалось с места и понеслось вперед подобно дикому степному жеребцу. Дни мелькали один за другим, и Зар не заметил, как сменился один год, а затем — и другой. Его жизнь больше не казалась ему пустой и нелепой, она обрела смысл. У него появилась цель — пусть отдаленная, но зримая.

Видят боги, он не просил для себя именно этого… Но если судьба так неуклонно толкает его на путь борьбы и великих деяний… то кто он, чтобы спорить с волей высших сил?

Зар не особенно верил в могущество Великой Богини и всех остальных богов тоже, но он чувствовал, что существует нечто огромное и непостижимое, что связывает нити судеб в непредсказуемые узоры. И знал — эта высшая сила уже выбрала для него не только узор, но и форму полотна.

Он стал собранней и спокойней. Он стал сильней и выше. На репетициях ему ничего не стоило удержать на вытянутых руках партнера по танцу. И ничего не стоило стерпеть любую насмешку.

Впрочем… их почти и не стало, этих насмешек. Понемногу мальчишки даже забыли его первое, такое обидное прозвище и называли уже не Водяным, а Белым Змеем. Что гораздо благозвучней и ближк к истине… Да к тому же после той драки с Акатой некому стало вынашивать планы мести или устаивать мелочные каверзы. Сам красавчик так и не оправился до конца — из Дома целителей его отправили прямиком в Скорбную обитель, где жили собиратели подношений для храма. С новым лицом Аката как нельзя лучше подходил на роль уличного попрошайки. А других охотников обижать Белого Змея в танцорской школе больше не нашлось.

Время шло…

После так и не состоявшегося для Зара экзамена еще двое мальчиков — его ровесников — получили право на испытание. И, с успехом выдержав его, покинули ученический дом. Думая о них, Зар всякий раз испытывал в сердце непроходящую боль — он был ничуть не хуже этих двоих (а если уж по правде, то много лучше), но ему второго шанса вырваться в мир взрослых актеров больше не доставалось.

Когда спустя три года после того сокрушительного провала мастер Хо объявил об экзамене для Шена, Зар особенно остро ощутил… нет, не зависть — едкую горечь своего растянувшегося на столь долгий срок поражения.

Но это не помешало ему увидеть на лицах некоторых учеников такие завистливые гримасы, что где-то в груди скользнул едва заметный холод.

Шен Ри был слишком простой мишенью для любого, кто захотел бы его обидеть. А чтобы сорвать экзамен, вовсе не обязательно делать очевидные гадости вроде той змеи. Достаточно, к примеру, случайно не подстраховать вовремя на репетиции. Или ночью подсунуть под одеяло серого скорпиона. И ничем потом не выдать себя, в отличие от глупого Акаты.

Меньше всего Зар хотел, чтобы его младший друг познал ту боль, которую испытал он сам.

С раннего детства отец учил Зара видеть людей. Не просто смотреть, а узнавать их суть, их помыслы и желания. Это была непростая наука, но Зару нравились уроки отца. Иногда он брал сына с собой на важные встречи с заданием внимательно наблюдать за каждым человеком в комнате. А потом Зар должен был рассказать, что он заметил, кто ему понравился и кто вызвал опасения и неприязнь.

Те наставления не прошли даром. Зар очень хорошо научился предугадывать намерения людей.

Вот и на этот раз он не ошибся в своих опасениях.

Глупые мальчишки приготовили для Шена полный мешок острых колючек дерева шхи. Зар увидел, как они старательно насыпают колючки в мягкие тканевые туфли его друга.

Он не мешал. И только когда крысята закончили свое пакостное дело, совершенно внезапно оказался рядом с ними. Мальчишки не могли не почувствовать острые когти дракона, когда он крепко взял каждого из них за плечо.

И сжал так сильно, что один из пакостников невольно вскрикнул, но тут же закусил губу. Зар был выше обоих почти на голову и сильней в два раза.

Он так и не сказал ничего — лишь обнажил зубы в хищном зверином оскале. Этого было достаточно, чтобы мальчишки и сами все поняли. Испуганные, они принялись стремительно вытряхивать колючки обратно в свой мешок, больно раня пальцы. Зар хорошо знал эти маленькие острые шипы… уж если они войдут под кожу, то потом их очень трудно вытащить. Шену пришлось бы несладко, забудь он заглянуть в туфли поутру.

После того, как глупые вредители позорно заползли в свои постели, Зар и сам с чистым сердцем улегся спать. Он совершенно точно знал, что эти двое больше не осмелятся ни на какие подвиги. Ни этой ночью, ни следующей.

Когда Шен уходил на свое испытание, Зар долго смотрел ему вслед.

Он понимал, что не скоро вновь увидит своего неизменного партнера по танцам.

И даже не пытался лгать себе, будто не чувствует, как одиночество холодной змеей вползает в его душу.

С этим одиночеством ему пришлось жить еще целый год. Лишь Та Хан нарушал его своими визитами, и с каждым разом Зар все глубже погружался в мир настолько далекий от храмовой жизни, насколько это возможно. Та Хан занимал одно из важных мест в Совете, и благодаря ему Зар имел возможность держать в своих руках такие документы, которые дано видеть лишь очень узкому кругу людей. И не только держать, но и горячо обсуждать, вникая в малейшие детали. За время знакомства со своим новым родичем Зар так основательно увяз в политических реалиях, что даже во время танцев теперь зачастую обдумывал то или иное событие, прошение или указ. По вечерам в свободное время он стал уходить в храмовую библиотеку и там читать книги, рекомендованные ему Та Ханом. Или те, которые сам считал нужным прочесть.

Иногда, довольно редко в ученическую спальню приходил Шен. Но общался он все больше со своим маленьким дружком, за которым очень просил приглядывать. И Зар понимал, почему. Этот улыбчивый беспечный Хекки постоянно искал неприятностей на свою голову… Зар не испытывал к нему особенной симпатии, но со временем ему стала привычна немного утомительная роль старшего брата. И несколько раз он действительно в самый последний момент успевал удержать Хекки на краю серьезных проблем.

Ему не было скучно.

Но очень хотелось поскорее обрести свободу.

Там, за пределами храмовых стен, была жизнь — настоящая, яркая, полная радостей и открытий. Зар мечтал о ней каждый день. Он жадно расспрашивал Та Хана обо всем, что происходило снаружи, но, конечно же, не мог насытиться этими рассказами…

Он понимал, что убежать из храма не получится — это было слишком опасно и безрассудно. Да и несвоевременно. Оставалось только ждать… Просто ждать того дня, когда ему наконец будет официально позволено выйти за ворота в город.

И потому Зар даже не испытал большой радости, когда узнал о предстоящем ему повторном экзамене. Это уже не было для него чем-то долгожданным, волшебным, решающим. Он в любом случае достиг того возраста, когда экзамен неминуем. И он был уверен в своих силах и своем мастерстве.

А радость… она выгорела в нем много лет назад.

Он прошел испытание легко, будто и не заметил его.

В конце концов, ему было уже не тринадцать лет, а почти семнадцать.

Всего лишь семнадцать… Еще целый год предстояло вытерпеть до того момента, когда ему будет дарована возможность покинуть храм.

Жизнь в театре сильно отличалась от будней в танцорской школе. В ней было больше осмысленности и долгожданной свободы. После репетиций Зар получал в свое распоряжение гораздо больше личного времени. И с радостью тратил его на книги в библиотеке. Он вгрызался в сложные исторические трактаты, проглатывал описания путешествий и ближних стран, вдумчиво изучал карты военных действий прошлого и различные жизнеописания выдающихся людей.

И с нетерпением ждал встреч с Та Ханом, которому уже давно привык доверять.

За годы общения со своим родичем он абсолютно сжился с мыслью, что однажды не просто уйдет из храма, но отправится прямиком на церемонию возложения золотого венца Продолжателя. Осознание этого факта больше не пугало и не удручало. Оно стало естественным, как дыхание и биение сердца.

Жить такой двойственной жизнью было странно и порой мучительно. Зара угнетала необходимость постоянно делать вид, будто дела театра что-то значат для него… Он ненавидел ложь и потому предпочитал просто молчать.

Это было не так уж и трудно. Став одним из актеров, Зар удостоился почти персональных апартаментов — теперь он делил свою спальню не с десятком шумных и глупых мальчишек, а с одним только человеком, который никогда его не раздражал.

Шен даже не представлял, как он обрадовал своего старшего друга, когда позвал его жить вместе. Вот уж кто действительно был наилучшим соседом по комнате… За год работы в театре этот странный мальчик со взглядом обращенным в невидимые миры почти не изменился. Он подрос, но не особенно сильно. Его голос остался таким же мелодичным, как был, а глаза по-прежнему казались Зару слишком нездешними. Вот уж кто действительно был создан для танца… Когда Шен думал, что никто его не видит, он оставался в своих сказочных мирах — его пальцы сплетались в удивительные узоры, руки тянулись в невидимые дали, а по лицу скользили тени несбывшегося. Он танцевал не для кого-то… Танец был его сутью, его дыханием, его жизнью.

И Зар уже заранее грустил, понимая, что очень скоро их пути разойдутся в разные стороны.

Ощущение опасности, холодное и пронзительное, как порыв зимнего ветра, пришло внезапно, когда Зар совсем его не ждал.

Это случилось незадолго до первого выступления Шена в роли Феи Снов, в то лето, когда Зар впервые за много лет испытал чистое, ничем незамутненное ощущение счастья. В то лето, когда он наконец-то получил право выйти за пределы храмовых стен.

Еще несколько месяцев назад он думал, что скоро сойдет с ума от бездействия и желания вырваться на волю. Но, к счастью, эти трудные дни остались позади — пришла весна, а вслед за ней и первые летние дни, когда весь мир выглядит и ощущается гораздо лучше, чем в холодную зиму.

Зар хорошо запомнил тот день, когда сам Дабу Реа вызвал его к себе и вручил небольшой мешочек со звонкими мелкими монетами.

— Двери для тебя открыты, — сказал главный распорядитель. — Ступай и будь разумен. Вечером храм ждет тебя назад — прежде, чем прозвенит последний гонг. И он всегда будет ждать, помни это, танцор.

Зар кивнул, не чувствуя пола под ногами. Не чувствуя даже своих ног и самого тела. Казалось, осталась только душа, легкая, как летучие семена дерева бангу.

В свою комнату Зар возвращался почти бегом. Там его уже ждала неприметная городска одежда, такая грубая и совсем непохожая на храмовую. И еще его ждал Шен Ри. Взволнованный, с широко распахнутыми глазами.

— Тебя отпустили, да?! — его голос дрожал от радости и возбуждения.

Зар кивнул, боясь раскрыть рот. Он понимал, что его собственная глотка и вовсе не способна производить нормальные звуки. Быстро и до неприличия суетливо он натянул на себя городское платье и уже готов был покинуть комнату, когда вдруг вспомнил про свои белые — белые и такие неправильные — волосы… Их надлежало спрятать. Спрятать от греха подальше.

Проклиная эту вынужденную задержку, Зар принялся быстро заплетать косы — криво и неловко, лишь бы только поскорее покончить с ними и затолкать под плотный тюрбан из куска ткани.

А Шен все задавал какие-то глупые вопросы, и Зар отвечал на них машинально, почти не задумываясь.

Уже возле самых ворот страх неожиданно сковал его, заставив на миг остановиться — а вдруг он не сможет? Вдруг он все забыл? Стал беспомощной храмовой крысой?

Зар сердито тряхнул головой, отгоняя этого труса, который прокрался в его разум.

Он сможет.

Потому что должен.

Конечно же, трус обманул. Город был прекрасен. Он был огромен, непостижим и полон чудес. Полон самой жизни в ее бесконечных проявлениях. Зар шел по улицам, прикасаясь руками к каждому пыльному прилавку, обшарпанной стене, цветущему дереву. Взглядом он пытался охватить все вокруг, но понимал тщетность своего желания и смеялся над собой. Смеялся в голос, заставляя прохожих оборачиваться и недоверчиво коситься на сумасшедшего человека в тюрбане.

Почти весь день Зар гулял по городу, жадно впитывая в себя его краски, запахи и звуки, а ближе к вечеру, когда ум наконец переполнился новыми впечатлениями, он решительно направился в сторону Квартала Красных огней. Его молодое горячее тело жаждало новых ощущений не меньше, чем рассудок.

Зар не много знал о нравах и правилах этой части города, но догадывался, что оставшихся монет ему должно хватить хотя бы на самое незамысловатое свидание с женщиной. А этого он хотел уже очень, очень давно. Аскетическая храмовая жизнь была ему в тягость.

У ворот квартала ему на миг стало не по себе — уж очень сильно они напомнили храмовые, хотя внешне имели не так много общего. Но вот сама суть… От старших мужчин в театре Зар не раз слышал, что женщины из Квартала Красных огней никогда не покидают стены этой обители удовольствий. Там, внутри был точно такой же город внутри города, как и в храме — со своими лекарскими домами, школами, алтарями и жесткой многоступенчатой иерархией.

Воин-стражник у ворот смерил Зара с головы до ног суровым взглядом и кивнул куда-то налево от себя.

— Тебе парень, явно нужна улица Ночной музыки, я прав?

Зар кивнул. Именно это название он чаще всего слышал от актеров постарше, что искали плотских утех в Квартале Красных огней.

— Ступай в сторону вон той высокой крыши, — подсказал стражник. — Если в первый раз здесь, советую начать с 'Голубой лилии' или 'Жемчужины'. Там, конечно, тебе песен не споют и стихов не расскажут, но зато самое главное стоит весьма недорого.

Зар и сам понимал, что на общение с изысканными дарительницами любви ему не стоит рассчитывать — не тех размеров кошель. Но ему действительно хотелось в этот вечер вовсе не стихов.

Впрочем, до рекомендованных мест дело так и не дошло — хозяйка одного из домов поближе оказалась достаточно расторопна и убедительна, чтобы завлечь 'славного гостя' под крышу своего заведения. Она сама выбрала ему женщину и назвала цену, которую Зар счел вполне подходящей.

Женщина была не особенно молода, но приятна лицом, пышна формами и молчалива. Она увлекла Зара в тихую крошечную комнатку в задней части дома и там позволила ему сполна испить из источника плотских наслаждений. Она вела его в мир новых ощущений умело и заботливо, не позволяя жажде истомленного тела взять верх над разумом, но давая сохранить полное осознание каждого бесценного момента. Зар поднимался на эту вершину не один раз и под конец утратил всякое представление о времени, внешнем мире и о том, кто он есть.

Далекий звон колокола в местном храме вернул его в реальный мир. Следовало спешить, чтобы успеть вернуться до полуночи.

Он был уверен, что в тот день никто не узнал его в городе. Кто мог догадаться, что этот неулыбчивый молодой мужчина в тюрбане — тот самый мальчик с белыми волосами, которому когда-то пророчили трон. Город давно забыл сына советника Тадэ с внешностью демона. Теперь он был демоном на самом деле — на сцене театра. Все правильно, какую еще роль ему могли бы дать? А тут даже специальный парик не нужен… Так что белые волосы давно отросли ниже лопаток.

Все чаще покидая храм, Зар всегда прятал их, не желая любопытных взглядов и лишнего внимания. Он, конечно, понимал, что слухи о беловолосом актере из театра все равно просочатся наружу… ведь остальные танцоры прекрасно знают, что Зар выступает вовсе не в парике (как это кажется зрителям). Но слухи — они и есть слухи, мало ли кто что говорит…

Он старался быть осторожней. Он очень старался.

Разрешение выходить в город дарило возможность не только посещать бордели, но и совершать гораздо более важные встречи. И Зар пользовался этой возможностью. На улице Ночной музыки он больше не появлялся — Та Хан быстро понял, как извлечь выгоду из телесных потребностей молодого претендента на венец Продолжателя. Теперь Зар посещал исключительно заведение под названием 'Дикая ласточка', где встречался не не столько с прекрасными дарительницами утех, сколько с разными важным людьми. На этих встречах, проходящих за закрытыми дверями вдали от любых ушей, он чаще слушал, чем говорил. И чаще хмурился, чем позволял себе улыбку.

Новые лица появлялись нечасто — вскоре Зар знал уже почти всех тех, кто желал его возвращения на сцену политической игры. Многие из этих людей или сами состояли в Совете или имели непосредственное влияние на его членов. И если прежде Та Хан только рассказывал о происходящем в городе и в правящих кругах, то теперь все чаще Зар высказывал свое мнение, настаивал на нем и добивался того, чтобы его решения доходили непосредственно до собраний Совета. И утверждались там.

Это было странно. Это было ново для него.

И так… естественно.

Он просто знал, что прав. Знал, как должно быть. И как будет.

Он стал слишком уверенным. Слишком самоуверенным.

За что и поплатился.

Тот незнакомец поймал его еще прежде, чем Зар добрался до Квартала Красных огней. Даже прежде, чем он пересек Янтарный мост. Зар не успел даже охнуть, когда ощутил прямо у сердца холодное острое лезвие.

— Будь осторожен, Белый змей, — прошептал мужчина с лицом, покрытым вуалью. — Не думай, будто твои слова действительно чего-то весят… И помни о тех, кто тебе дорог. Они еще более уязвимы, чем ты сам.

Серая тень канула в толпу, и та поглотила и незнакомца, и его острый клинок, и тихий шепот. И Зар мог бы подумать, что все это ему примерещилось, но по его груди под рубахой торопливо сбегала горячая струйка крови.

— Шен… — еле слышно прошептал он, прижимая ладонь к липкому разрезу на коже. Боги знают почему, но в тот миг Зар подумал вовсе не о родственниках, которые давно стали для него чем-то вроде декораций к воспоминаниям о прошлом. Он думал о мальчиках, которых привык считать своими братьями. Особенно о том, который так доверчиво смотрит на мир своими темными, слишком мудрыми для его лет глазами.

В тот день он все рассказал Та Хану, и старший родич долго хмурился, молча поворачивая в руках пиалу для чая.

— Игра началась, — сказал он наконец. — Добро пожаловать на сцену Зар-Фа. Теперь о тебе знают все, и о твоих намерениях тоже. Больше нет смысла скрывать твое присутствие в этой игре.

Зар кивнул. Решительно и мрачно.

— Я готов покинуть театр, — сказал он.

Та Хан, однако, покачал головой.

— Нет, Зар-Фа. Сейчас худшее время для этого. Подождем еще немного. Хотя бы до зимы. Хвала богам, здоровье Вершителя не внушает опасений, и я не думаю, что за то время с ним что-либо может произойти. Ты умеешь ждать, друг мой, я знаю. И сейчас лучше всего будет подождать еще какое-то время. Зато потом… потом для тебя не будет никаких границ.

Зар стиснул зубы, чувствуя, как гнев переполняет его. Он и так ждал слишком долго!

— Почему я не могу сделать это сейчас? У нас достаточно союзников и в Совете и за его пределами. Мой голос обрел силу. Мой разум достиг зрелости. Чего еще ждать, Та Хан? Второй Большой смуты? Убийства Вершителя, как это было во времена Мутной воды?

Та Хан вздохнул. Пристально посмотрел в глаза Зару.

— Ты молод, мальчик. Слишком молод и горяч. Это погубит тебя, если ты не смиришь свой огонь. Политика — это игра для холодной головы, — увидев, что желваки на лице у Зара все еще остаются каменными, он добавил уже сердито: — И перестань на меня злиться! Я тебе не враг, давно уже пора бы это понять. Если ты до сих пор не научился разбираться в людях, грош цена всем твоим остальным умениям!

Зар устыдился и опустил взгляд. Та Хан был прав. Своими умными и всегда дальновидными действиями и советами он давно завоевал полное доверие. Но смириться с бездействием было так трудно…

— Если бы все зависело только от меня, юноша… Ты бы уже давно сидел по левую руку от Вершителя и учился у него, как заставить Совет плясать под свою дудку. Но мое желание мало что значит. И сегодняшнее происшествие — верное доказательство тому. Будь моя воля, ты вернулся бы в свою келью в окружении десятка телохранителей… И они уже не оставили бы тебя одного ни на миг — никогда. А по факту ты можешь полагаться только на свою собственную осторожность. Впрочем, на наши встречи ты больше не будешь ходить один — это очевидно и обсуждению не подлежит. Но в твоем храме… там я не в силах защитить тебя.

— Он не мой, этот храм, — устало обронил Зар. — Знал бы ты, насколько он не мой и как сильно я устал от него… От этих глупых актеров, которые думают только о том, как бы снискать себе побольше славы… От чужих порядков, которые я вынужден соблюдать…

— Тебе всегда придется учитывать чужие порядки, даже если ты станешь Вершителем. Пойми это сейчас, Зар-Фа. И не суди людей за их суть. Актеры играют, воины сражаются, а ты должен думать не только о своих интересах, но о целом государстве. И на фоне этого, друг мой, лишние полгода не имеют никакого значения, уж поверь мне.

Да… Зар мог только склонить голову в молчаливом согласии.

В последующие месяцы он очень хорошо вспомнил, что такое страх. Непреодолимый и тягостный, лишающий сил и сна. Тот самый страх, который когда-то заставлял его просыпаться от собственного крика на полу мальчишеской спальни.

Только теперь это был страх не за себя.

Иногда Зару казалось, что он сойдет с ума от собственной мнительности и разыгравшихся фантазий — опасности чудились ему на каждом шагу. И стоило больших сил скрывать это от друзей. Тем более, что Хекки очень уж повадился убегать из танцорской школы и заявляться в их с Шеном комнату. А глаза у мальчишки были на редкость внимательные… Даже слишком.

Именно Хекки начал приставать к Зару с въедливыми вопросами, что случилось, и почему это старший друг стал так мрачен. Зар отбивался как мог — рассказывать правду он не собирался. В конце концов Хекки отвязался от него, но посматривал с подозрением и даже пытался устроить слежку, но не особенно в этом преуспел. Довольно сложно ходить за кем-то хвостом, если своих дел — выше головы.

С Шеном было проще — он всегда очень чутко улавливал настроение любого человека и умел не вмешиваться тогда, когда понимал, что это будет лишним. И когда по ночам Зар просыпался в липком поту, Шен просто протягивал свою ладонь и осторожно стискивал плечо друга. Будто говорил, что все хорошо. Удивительно, но этого было достаточно, чтобы страхи отползли в сторону и затаились до следующей ночи.

Только один раз Шен позволил себе спросить, все ли в порядке. И солгать ему Зар не смог, как не смог и сказать правду. Он промолчал и только спустя несколько минут признался, что есть вещи, о которых лучше не говорить вслух. Чтобы не накликать беду.

И пообещал, что все наладится.

Доверчивый и всегда немножко суеверный Шен охотно принял эти слова за правду и больше вопросов не задавал.

Но Зар ошибся.

Ничего не наладилось. Все стало только хуже.

Еще прежде, чем холода как следует вошли в силу, Та Хан пропустил намеченную важную встречу. А в следующий раз вместо него появился старый Ди Ла, один из членов Совета и сообщил, что родич едва пережил серьезное покушение и теперь не способен покинуть дом…

Тогда Зар еще не понял, насколько все серьезно. Думал, скоро Та Хан поправится и все снова будет, как раньше. Но время показало, что у этих надежд не было никаких оснований.

Несколько недель родич Зара боролся за свою жизнь, но в конце концов победил яд, которым был смазан отравленный кинжал убийцы…

Зар узнал об этом от Ди Ла. В тот вечер он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Вернее, не земля… а тот фундамент, который Та Хан так старательно для него возводил. У него в самом деле закружилась голова, и мир поплыл перед глазами, когда прозвучали эти страшные слова про смерть. Встревоженный Ди Ла пытался что-то спрашивать, что-то говорить, но Зар почти не слышал его — у него в ушах стоял шепот серого незнакомца с кинжалом.

'И помни о тех, кто тебе дорог. Они еще более уязвимы, чем ты сам'.

Зар закрыл лицо руками и попросил Ди Ла оставить его. Совсем.

Миновала целая вечность, прежде, чем дверь в комнату для бесед снова отворилась и до ушей Зара донесся едва слышный мелодичный перезвон.

Он уже слышал этот звук раньше. Так звенели крошечные тонкие подвески в браслетах одной из девушек 'Дикой ласточки'. Зар хорошо ее запомнил после одного из тех вечеров, когда он приходил в это заведение не ради деловой встречи. Запомнил лицо, но не имя. Имя он, наверное, и не спрашивал, совершенно покоренный виртуозным мастерством этой дарительницы любви. То, что она вытворяла с его телом, не поддавалось описанию и даже в воспоминаниях вызывало дрожь в каждом нерве.

Но сейчас он никого не желал видеть.

Никого.

Нежный перезвон стих где-то совсем близко, и Зар почувствовал невесомое прикосновение маленьких пальчиков к его шее. В том самом месте, где заканчивался край тюрбана и кожа была особенно чувствительна.

Он невольно вздрогнул и первым порывом хотел оттолкнуть эту руку или самому сорваться с места и выйти вон… Но в этом прикосновении было что-то невыразимо нежное… что-то давно забытое, оставшееся в прошлой жизни. Зар и сам не заметил, как позволил рукам растопить каменную боль в его застывших плечах. А потом они скользнули выше, и длинная полоса ткани в один миг соскользнула с его головы на узорчатую циновку.

Это было уже слишком! Прежде он никому еще не позволял развязывать его тюрбан даже во время самых неистовых любовных забав. Зар обернулся, полыхнув гневом, и словно с размаху налетел на стену — в глазах девушки было столько теплоты и сострадания… Стыд накрыл его и лишил дыхания на несколько долгих секунд.

— Прости, господин… — выдохнула девушка, закрывая лицо руками — точно так же, как это делал он сам несколькими минутами ранее. Зар словно увидел себя в зеркале.

Он протолкнул воздух в горло и осторожно взял эти тонкие пальчики в свои ладони, отведя их от прекрасного лица.

— Зачем ты сделала это? — спросил он устало.

Девушка смотрела в пол, не смея поднять на него глаза.

— Если господин позволит, я покажу… — прошептала она еле слышно.

Зар стиснул челюсти и почувствовал, как каменеют его скулы. Он ничего не хотел… Ничего!

Но вид испуганной девушки все еще заставлял его сердце шевелиться тем особенным образом, какой характерен лишь чувству вины. И он кивнул. Сам не зная, почему.

Она обошла его и встала за спиной. Вновь положила теплые руки на плечи, разглаживая их, прогоняя гнев и дрожь отчаяния. И когда он позволил себе тяжелый, особенно долгий выдох, эти руки вновь скользнули выше, туда, где позвонки уходили под свод черепа. Тонкие нежные пальцы одну за другой расплели все его косы, распутали каждую прядь, а потом начали бережно перебирать эти пряди — так, словно они были хрустальными.

Зар почувствовал, как из груди его вырвался еще один долгий выдох. И в этот миг одним плавным движением девушка с браслетами потянула его к себе, позволив усталой измученной голове приникнуть к ее груди. Она не попыталась прикоснуться губами к его лицу — вместо этого позволила соскользнуть еще ниже, пока волосы Зара не рассыпались по ее коленям.

Он лежал в кольце ее рук, бессильный и распавшийся на куски, не пытаясь больше вырваться и уйти. А маленькие пальцы разглаживали его виски, глубокую складку меж бровей, онемевший от тяжести затылок… Они порхали, словно крылья птиц, собирая осколки воедино, и Зар отдал бы все, что у него есть за возможность навсегда остаться в этом мгновении.

Только у него ничего не было.

Совсем ничего.

Даже свободы выбирать.

В ту ночь Зар не вернулся в храм. Ему вдруг стало совершенно безразлично, что будет дальше — и с ним самим и со всем миром целиком. Он понял, что бесконечно устал от своей жизни, обязанностей, долгов перед всеми. Ему хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое.

Хотя бы на эту ночь.

Ему хотелось быть свободным и живым — хотя бы в эту ночь.

И, как это ни странно, мир не рухнул, небеса не разверзлись огненным ливнем. Ничего не случилось.

Когда поутру Зар снова оказался под сводами храма, все выглядело так, будто никто и не заметил его отсутствия. Никто, кроме Шена, но тот не имел обыкновения задавать лишние вопросы. Он, конечно, попытался встревожено узнать, что случилось, но Зар лишь покачал головой в знак того, что на сей раз оставит свою историю при себе.

А в полдень на городской площади было объявлено, что великий Вершитель наконец сделал свой выбор и определил наследника. Имя нового Продолжателя люди передавали друг другу, как занятную диковину — этот мальчик прежде не числился среди тех, кто заявлял свои права на власть. Ему было всего двенадцать лет… Ровесник Хекки.

Услышав эту новость, Зар незаметно покинул трапезную и ушел в самую дальнюю часть храмового сада. Туда, где даже летом редко можно встретить кого-то кроме птиц и ящериц, а уж зимой — и подавно. Несмотря на холод, он сел под одним из деревьев и долго оставался без движения, опустив голову на обхваченные руками колени.

Он не чувствовал ни ненависти, ни злости, ни зависти — только пустоту в самом центре сердца. Эта пустота была почти материальна, она давила и не давала сделать ни одного глубокого вдоха. Еще никогда Зар не ощущал себя таким ничтожным, ненужным и… маленьким. Ему словно бы опять было восемь лет, и он только что лишился всего, на что мог опереться в этом мире.

Он пытался внушить себе, что должен быть счастлив — теперь, когда больше никому ничего не должен. Но не мог. Он искал для себя хоть какой-то смысл — и не находил. Слишком долго его учили быть наследником… Слишком долго делали из него не человека, но фигуру для игры в политические интриги.

Без этого всего — кто он? Для чего ему жить дальше?

Все сильнее стискивая свои колени, Зар выл диким зверем — тихо и безнадежно.

В конце концов холод прогнал его обратно в тепло храмовых стен и той комнаты, которая стала для него домом. Там он забрался под теплое шерстяное оделяло в своей постели, отвернулся лицом к стене и забылся долгим сном без сновидений.

Новый день не принес облегчения, но в этом дне было множество дел и обязательств, которые давно стали привычными. Пустота внутри никуда не делась, однако мир вокруг продолжал существовать и требовал действий.

Растворяясь в этой пустоте, Зар делал то, что был должен — танцевал… Долгая изнурительная репетиция была почти спасением — она позволяла не думать ни о чем.

Даже о том, что это репетиция перед большим представлением в честь нового Продолжателя.

Зар знал это имя…

По отцовской родовой линии Рин Фэ приходился ему братом третьей ступени. Обычный мальчик, не имеющий никаких выдающихся способностей, ничем не превосходящий тех пятерых взрослых, опытных в политике мужчин, которые претендовали на венец Продолжателя. Он был просто разменной монетой в большой игре… И вдруг — наследник? Почему? Зар не понимал. Впрочем, это уже не имело значения. Отныне он был волен думать только о своей собственной судьбе.

Вот только ни одной дельной мысли у него не было.

Раньше он точно знал, зачем живет и какая судьба ему предначертана, но провозглашение наследника — ДРУГОГО наследника — в одночасье стерло все очевидные пути с карты жизни. Эта карта стала белым листом, на котором пятнами крови проступало только клеймо танцора.

Танцора…

Это все что ему оставалось — танцевать. Танцевать так, словно больше в мире нет ничего, только вихрь стремительных движений белого демона Тассу-Теру.

Время от времени Зар ловил на себе взгляды других актеров — удивленные, восхищенные, завистливые… и понимал, что его тело опять превзошло себя в этом единственном для него способе забыться.

И только Шен смотрел на старшего друга с нескрываемой тревогой — он, чуткая душа, прекрасно видел, что причина этой безграничной самоотдачи кроется отнюдь не в желании блистать перед зрителями. Избегая вопросов мальчика, Зар не стал задерживаться в храме после репетиции — он стремительно собрался и ушел в город.

Горький осадок почти улегся на дно души и теперь Зар хотел услышать ответы на свои вопросы. Он хотел узнать, почему его обманули столь жестоко, и когда на самом деле было принято решение о Рин Фэ.

В 'Дикой ласточке Зар привычно прошел в дальнюю комнату для бесед, где всегда встречался с Та Ханом и другими людьми, которых считал своими единомышленниками. Обычно его там уже ждали, но в этот раз он пришел без договоренности и нашел в комнате лишь пустые циновки на полу да холодный чайный стол.

Глупо было рассчитывать, будто выйдет иначе.

Зар устало опустился на одну из циновок и потер виски, прогоняя едва ощутимые зачатки головной боли. Очевидно, он все же простудился в саду…

В дверь постучали.

— Для вас есть послания, господин, но гостей сегодня не будет, — услышал Зар знакомый нежный голос. Та самая девушка, чье имя он так и не спросил. — Изволите нагреть вам стол для чая?

Он отодвинул дверную створку и жестом велел девушке войти.

Оставив за порогом свои туфельки, она согнулась в низком поклоне и протянула ему два конверта.

Зар покрутил их, ища подписи, но не увидел ничего. Очевидно, все важное скрывалось внутри.

Что ж… Он никуда не спешил.

— Да, чай будет кстати.

Когда девушка вышла, Зар вернулся на облюбованную им циновку и вскрыл первый конверт. Внутри лежал плотный лист бумаги, исписанный такими кривыми символами, будто их писал сумасшедший или ребенок.

На самом деле — умирающий.

Это было письмо от Та Хана.

Зар читал его, до дрожи сжимая пальцы на краях листа. Та Хан успел написать ему в последние часы жизни, когда яд уже глубоко проник в его тело, но еще не затронул разум. Это были строки, полные грусти и боли — не столько физической, сколько душевной. Та Хан не меньше десятка раз повторил одно и то же слово…

'Прости'.

Он не успел. Ему не хватило совсем немного времени, чтобы устроить в Совете переворот и обезвредить тех людей, которые преграждали дорогу белому изгою из древнего рода. А теперь было уже поздно: Та Хан понял это раньше других, но слабый и умирающий он уже ничего не мог сделать. Только оставить завещание, в котором большая часть его состояния была дарована человеку по имени Зар-Фа Тадэ…

'Я верю, что твой час еще придет, друг мой. Не опускай руки и не отчаивайся. По меньшей мере, ты имеешь возможность получить место в Совете. По большей — можешь оспорить право Рин Фэ на Золотой венец. Помни это! Помни и не сдавайся!'.

Медленно и осторожно Зар свернул письмо и вложил обратно в конверт. Помимо невероятно большой суммы Та Хан завещал ему дом в старой части города, свой фамильный меч и бесконечный кредит на любого рода услуги в 'Дикой ласточке'.

Последнее заставило Зара улыбнуться.

Хотя на самом деле ему очень хотелось заплакать.

Он так глубоко погрузился в размышления о происходящем, что не сразу заметил чайник на столе возле себя и тарелку с маленькими печеньями. Сама девушка сидела чуть поодаль напротив и тихо перебирала струны изящной маленькой мизеры.

Зар пригубил чай, который она налила в его чашку, и ненадолго задержался взглядом на миловидном лице своей утешительницы. Как и многие представительницы ее профессии, девушка коротко стригла волосы — так что была видна тонкая шея. Только один длинный локон, от основания у затылка и до самого кончика обвязанный сплошным узором из нитей, стекал меж ее лопаток тонкой линией, повторяющей изгибы тела. Зар слышал, что цвета нитей имеют особое значение и по ним многое можно понять, но сам он ничего не знал о них.

— Спасибо за чай, — он поставил чашку обратно на теплый стол, согретый спрятанной внутри жаровней с углями. Хотелось сказать еще что-нибудь, но Зар, прекрасно умеющий излагать свои мысли, совершенно не понимал, как общаться с женщинами. За долгие годы в театре он основательно утратил этот навык. — Может быть, ты тоже хочешь?

Девушка улыбнулась уголками губ, не поднимая на него глаз, и покачала головой.

Что ж… Нет так нет.

Зар взял второй конверт и, взломав тонкую печать, вытряхнул себе на колени длинный тонкий лист, свернутый в несколько раз, как рулон ткани.

С первых же строк он почувствовал, как где-то глубоко внутри него белый дракон с огненными глазами начинает медленно расправлять шипастый гребень на спине.

Второе письмо написал своему дражайшему родичу благородный господин Хео Тадэ.

Дядюшка Хео…

Слова из его послания входили глубоко под кожу и оставляли после себя едкие темные следы. И вглядываясь в размашистый почерк дяди, Зар как наяву снова видел перед собой торжествующую ухмылку глупого красавчика Акаты, который не счел нужным скрывать следы своего злодеяния.

Дядя тоже подумал, что это будет лишним.

Совершенно неприкрыто он напомнил Зару, кто тот есть и кем должен оставаться до конца своей жизни. Разумеется, на благо семьи и государства в целом. А также на благо себя самого, если он хочет жить долго и счастливо. Дядя очень сокрушался, что 'этот неразумный Та Хан' сумел посеять в голове Зара 'ненужные и вредоносные идеи'. И уверял дорогого племянника, что чем быстрее тот их позабудет, тем лучше будет для него самого и для всех остальных. Мол, не стоит всерьез воспринимать наивные амбиции человека, который переоценил свои силы в непростой игре за власть. Да к тому же хотел просто использовать юного и доверчивого Зара в качестве своей куклы на веревочках.

Дядя Хео немало потратил слов, чтобы убедить племянника в недобрых помыслах Та Хана.

Он не знал о предсмертном письме своего соперника в этой и впрямь слишком уж сложной игре.

Хотя ему явно было известно слишком много. Иначе как бы это послание, полное лжи и почти незавуалированных угроз, оказалось в 'Дикой ласточке'?

Зар хладнокровно скомкал тонкий лист с торопливыми строчками и аккуратно положил возле себя.

Два письма… Два решающих послания… Каждое из них могло изменить жизнь Белого Дракона в диаметрально противоположные стороны. Прислушайся Зар к словам дяди Хео, и у него не осталось бы никаких сомнений, что он и впрямь был всего лишь игрушкой в руках старшего родича. И не осталось бы иного пути, кроме как смириться со своей участью изгоя. И весь долгий остаток жизни отдать храмовому театру, потому что иначе (если верить дядюшкиным словам) и его самого, и его близких ждет неминуемая расправа.

Но судьба распорядилась иначе. И счастье, что первым Зар открыл именно письмо Та Хана. Никакие лживые обвинения уже не могли убедить его в том, что этот человек желал ему зла. И никакие угрозы не в силах были разрушить его решимость идти вперед.

Идти дальше, несмотря ни на что.

Музыка стихла.

Девушка подлила в чашку свежего чая и подала ее Зару. Принимая в свои руки тонкий керамический сосуд, Зар невольно коснулся ее ладоней. Они были такими теплыми, живыми… Зар еще очень хорошо помнил, как пару дней назад эти руки возвращали ему жизнь — по капле.

Он поставил чашку на стол и привлек девушку к себе.

И прежде, чем мир начал разгораться огненными красками, наконец спросил:

— Как мне тебя называть?

Она тронула губы пальцами, словно боялась нарушить молчание, но все же произнесла так тихо, что он едва услышал:

— Тале…

Тале. Весенняя птичка.

Да… Ей очень подходило это имя.

В храм он вернулся спокойным. Вопросов не стало меньше, но теперь Зар точно знал, чего он НЕ будет делать.

Дядюшка ждет послушания и страха… Что ж, пусть думает, что ему удалось запугать своего юного племянника.

Пусть.

Зар написал ему восхитительный ответ, полный горечи и обиды на злого Та Хана, а так же полный тревоги и желания сделать вид, будто ничего не было — просто безответственный наивный мальчик из храма дал взрослому родичу напустить плесени в свой рассудок.

Он передал письмо с обычным посыльным, отправив его на имя своей семьи. Так было проще всего. Не ждать же, когда кто-нибудь придет за ответом в 'Дикую ласточку'. Зар сделал вид, будто вовсе не заметил этого вторжения в свою личную жизнь.

Хотя, по правде сказать, той личной жизни у него было совсем немного. Скорее уж вся его реальность раскололась на две части, одна из которых осталась видимой всем, а другая затаилась, ушла так глубоко, что не вдруг и увидишь.

В тот вечер в 'Ласточке' Зар много думал. Взвешивал, оценивал свои силы, свои возможности и в итоге решил, что ни за какие медовые шарики не согласится на самом деле стать всего лишь актером в театре. И уж подавно не сбежит прочь из города в поисках лучшей доли.

Нет.

У него есть свой путь.

Путь Дракона, который однажды обязательно расправит крылья и поднимется ввысь.

И Та Хан был достаточно щедр, чтобы дать ему возможность сделать это.

На следующий день, после всех дел в храме, Зар нанял извозчика и первым делом посетил квартал законников, где нашел упомянутого в письме Та Хана человека. За короткий срок он стал обладателем всех необходимых бумаг, удостоверяющих его право на наследование. Законник, которому Та Хан доверил улаживание всех этих вопросов, показался Зару вполне надежным господином. Он сам помог молодому наследнику подобрать и составить личную печать для подписей, а затем выделил провожатого-возницу, который быстро доставил Зара к его новому дому на Вишневой улице.

По правде сказать, Зар ожидал увидеть что-то более скромное, но его глазам предстал особняк, достойный того, чтобы официально принимать в нем весь Верховный Совет. Или с комфортом разместить большую семью. Это был гармоничный в своей простоте двухэтажный дом со множеством окон, большой террасой и садом. Сад выглядел немного запущено, да и сам дом, судя по снежным заносам на террасе давно пустовал, однако стоило только Зару отпереть ворота и войти во двор, как на крыльце возник очень пожилой человек в традиционных одеждах слуги.

— Приветствую вас, господин, — старик отвесил церемонный поклон. — Смею ли я надеяться, что вы — новый хозяин этого дома?

Зар коротко кивнул и показал связку ключей, которые ему вручил законник от имени Та Хана.

— Меня зовут Вэ Иси, — снова поклонился старик. — Вы можете во всем доверять мне, господин Тадэ.

Зар вздрогнул, услышав свое родовое имя. И на всякий случай оглянулся, но ворота за его спиной уже были закрыты.

— Не бойтесь, господин, — поспешил успокоить его старик. — Здесь нет чужих. Ваш дом защитит вас от любого зла. Пойдемте со мной, пойдемте внутрь. Я покажу вам все.

Вэ Иси двигался с достоинством, но довольно быстро. Ему не потребовалось много времени, чтобы провести Зара по основным комнатам особняка. Большая их часть пустовала, но две спальни и главная жилая комната были готовы немедленно принять своего хозяина.

Зар раздвинул плотные бумажные окна и впустил внутрь свежий зимний ветер.

Смеркалось. В свете неярких круглых фонарей, висящих на террасе, в воздухе искрились редкие снежинки.

Вскоре Вэ Иси вернулся с чаем и подносом, полным угощений.

— Если у вас есть вопросы, господин Тадэ, я охотно отвечу на любой, — сказал слуга, устанавливая поднос на широком низком столике. — Отныне и навсегда я в полном вашем распоряжении.

Зар внимательней рассмотрел старика. Тот был невысокого роста, уже слегка согнутый своими долгими летами, но все еще полный жизни, несмотря на изрядную седину в тонкой косице. И с очень внимательными, совсем нестарческими глазами.

— Почему этот дом пустует? — спросил Зар. — И как много людей знает о том, кому он принадлежал?

— Не знает почти никто. Господин Та Хан, да хранит его Небесная Богиня, купил этот дом довольно давно на случай… да вот как раз на такой случай, как сейчас. Он никогда не жил здесь и не сдавал этот дом, только нанял меня поддерживать тут порядок и следить за тем, чтобы дом всегда был готов принять своего хозяина. Я-то по правде говоря, и не верил особо, что сам господин Та Хан здесь однажды поселится. Насколько мне известно, его вполне устраивал дом на том берегу реки. Дом, где он вырос и куда привел свою жену. Эх… недолго же продлилось его семейное счастье… — старик огорченно покачал головой. — Хороший он был человек, этот господин Та Хан. Жалование мне всегда платил вперед, злого слова ни разу не сказал. Впрочем, он и появлялся-то здесь раз в год, не чаще.

Зар выбил пальцами короткую дробь на краю чайной чашки. Он думал.

— А нет ли здесь случайно потайного входа?

— Есть, конечно! — обрадовался старик. — Очень даже есть. Калитка в задней части сада выходит в тихий переулок. Там редко, кто ходит. А еще есть коротенький коридор под землей. Ведет в старую лавочку. Она считается частью особняка, хотя находится на соседней улице. Лавочку господин Та Хан как раз сдавал — одному старому аптекарю.

— Аптекарю… — машинально повторил Зар. — Это хорошо. Лекарства нужны всем. А этот человек в курсе того, что через его заведение могут ходить в особняк?

— Нет… Про особняк он не знает. Дверь в коридор запирается с той стороны. Но аптекарь осведомлен, что однажды к нему могут прийти вовсе не за лекарствами. К тому же, насколько я знаю, он обязан рано закрывать свое заведение, а ключ должен быть в вашей связке.

Что ж, все складывалось удачно. Та Хан действительно продумал очень многое. По всему выходило, что про дом не знала ни Кеми, ни кто-либо еще. А значит, никто не подумает, что здесь может проводить свое время несостоявшийся наследник Вершителя. И не просто проводить время, а назначать важные встречи и вести дела. Вместо аптекаря, конечно, стоило бы нанять своего человека… Но, Зар подумал, что ему, скорее всего, удастся сговориться и со старым лавочником. Чем меньше изменений, тем меньше чужих глаз.

Оставалось выяснить только одно.

— Вэ Иси, а где меч, который мне завещал Та Хан?

Старик улыбнулся загадочно и, как показалось Зару, немного лукаво.

— Чтобы его получить, вы должны назначить время заранее, господин Тадэ, и прийти сюда в условленный час.

Зар не стал откладывать эту загадочную 'встречу'.

Немного удивленный, он оставил маленькую интригу Вэ Иси без лишних вопросов, раз уж старик так ее подал.

Он вернулся в свой — да, именно свой! — дом через пару дней. К назначенному часу вскоре после заката. Теперь ему каждый раз нужно было очень осторожно выбирать маршруты — так, чтобы никакой чужой глаз за ним не увязался. Зар решил пользоваться не парадным входом, а старой садовой калиткой. Благо та и в самом деле выходила в такой тихий и кривой переулок, где даже собаки почти не бегали, не то что люди. Вход через лавку он оставил на крайний случай.

Старый слуга снова каким-то чудом узнал о приходе Зара, и встретил его возле дома с традиционным поклоном.

— Прошу за мной, господин Тадэ.

Зар последовал за стариком, и тот провел его к большой крытой беседке возле дома. Отодвинув легкую рейчатую створку, Вэ Иси с поклоном указал вовнутрь.

Заинтригованный, Зар быстро разулся у входа и скользнул в теплую тишину беседки.

Он ожидал увидеть там красивый сверток или, может быть, даже какой-нибудь алтарь с возложенным на него мечом, но вместо этого встретился с человеком.

Это был нестарый еще, довольно крупный мужчина. Он сидел, прикрыв глаза, словно находился в глубокой молитвенной практике. И на коленях его покоился длинный, изящно изогнутый клинок в ножнах.

— Добро пожаловать, Зар-Фа.

И снова Зар не ожидал услышать свое почти забытое имя. Даже Та Хан почти никогда не произносил его вслух.

Мужчина, между тем, открыл глаза и кивнул на место возле себя.

— Садись. И слушай, — убедившись, что Зар опустился на циновку напротив, он едва заметно улыбнулся. — Тебя многому учили в последние годы. Но теперь пришло время для других уроков. Для меня будет честью стать твоим наставником.

— Наставником? — удивленно переспросил Зар. — Но чего?

— А ты еще не догадался? — мужчина усмехнулся и провел рукой по плавной линии ножен.

Зар невольно сглотнул и закусил губу.

— Я… я очень дано не брал в руки оружие.

— Что ж, значит пришло время. Бери.

Клинок лег в ладони приятной надежной тяжестью. Зар провел рукой по скромному, но изысканному узору ножен и решительно потянул меч на свет. Узкое лезвие сверкнуло в свете неярких ламп. Зар медленно повернул клинок, осматривая его безупречную гладь.

Красивое оружие.

Достойное умелого воина.

Осторожно Зар встал во весь рост и плавным движением позволил мечу рассечь воздух, наполнив тишину беседки певучим свистом, ласкающим слух.

— Словно музыка!.. — с восторгом выдохнул Зар.

Мужчина напротив него усмехнулся.

— Ты можешь звать меня мастер Лаэ, — сказал он. — С этого дня каждый твой свободный час мы будем посвящать этой музыке.

Но каждый час не получалось…

Нередко вместо того, чтобы назначить встречу мастеру Лаэ, Зар отправлялся в 'Дикую ласточку'.

Он и сам не заметил, как его визиты в это заведение стали до неприличия частыми. И даже когда Квартал Красных огней был далеко, Зар постоянно ловил себя на мыслях о Тале.

Вот только он никогда никак не мог остаться рядом с этой девушкой так долго, как хотел…

— Знаешь, о чем я мечтаю больше всего? — спросил он однажды уже на пороге, прощаясь с ней: — Просыпаться рядом с тобой поутру…

Тале ничего не ответила, только обвила его шею тонкими руками и уткнулась лицом в грудь. Ростом девушка едва доходила Зару до подбородка, и потому он хорошо видел каждый волосок на ее коротко стриженой голове. Только сверху, на макушке пряди были длинными (да и то — лишь чуть длиннее пальца), а затылок казался совсем обнаженным… Заключая ее в свои объятия, Зар почувствовал едва ощутимую дрожь под тонкой шелковой рубашкой.

Тале, как и он сам, мало говорила. И обычно ему это нравилось. Но в этот раз он ждал услышать от нее хоть что-нибудь. А руки никак не желали отпускать свою хрупкую добычу… И Зар вдруг отважился на вопрос, который давно не давал ему покоя.

— Скажи… тебя тоже пугают мои белые волосы? Тебе я тоже кажусь отвратительным?

Она вздрогнула и взметнула на него глаза полные изумления и… боли?

— Нет!.. — Уткнулась еще сильнее в его грудь и прошептала еле слышно: — Нет… Никогда. Никогда… Я… — она едва могла подобрать слова. — Рядом с тобой, мое сердце наполняется светом, господин…

Зар зажмурился, чувствуя, как внутри вспыхивает и разгорается огромный огненный цветок радости. Ему хотелось ответить, что его сердце тоже сходит с ума всякий раз, когда он оказывается с ней наедине, но слова застревали в горле, казались грубыми и бесформенными. Поэтому Зар просто стоял и улыбался — как последний глупец. Он ничего не мог поделать с этой неудержимой улыбкой счастливого идиота… И все вдыхал тонкий нежный запах невольной пленницы своих рук, впитывал ее тепло, слушал неровное биение сердца, что стучало вплотную к его собственной груди.

— Тале… Если бы я только мог забрать тебя отсюда… Если бы это было возможно…

Она замерла. сжалась испуганно, даже дышать перестала.

— Это возможно, господин. Только очень, очень дорого…

— Расскажи!

Он всегда был уверен, что девушки из Квартала Красных огней обречены всю свою жизнь проводить в плену у своего сословия, у высоких каменных стен квартала.

Пряча взгляд, Тале заговорила еле слышно:

— Выкуп… За любую из нас можно отдать выкуп, но он очень велик. Есть дома, где девушки обучены только усладам тела — оттуда уйти проще… Их выкуп меньше. Но здесь, в 'Ласточке', нас с детства учат сотням светских наук… Это обучение стоит больших денег, и, если мужчина хочет забрать кого-то, он должен возместить все это хозяйке…

— Я понял, — Зар коснулся губами темной макушки. — Я понял. Не думай об этом больше, это не твоя забота. Скажи мне только одно… — он помедлил немного, но все же задал свой вопрос: — Для тебя имеет значение, с кем уйти отсюда? Или на моем месте мог бы быть любой мужчина?

Тонкая ладонь невесомо коснулась его плеча и соскользнула. Тале все так же прятала свое лицо, но в этот миг Зар ощутил, как рубашка у него на груди становится влажной.

— Я отдала бы все, чтобы уйти отсюда с тобой, господин. С тобой…

Зар медленно провел рукой по ее пушистому, чуть колкому затылку — и ниже, вдоль плавного изгиба спины. А потом стиснул так сильно, что Тале чуть вскрикнула.

— Я заберу тебя, моя птичка. Заберу отсюда. Обещаю, — он легко поднял ее на руки и прижал к сердцу. Только, пожалуйста, не зови меня господином. Я — Зар. Просто Зар для тебя.

Тале была права — выкуп за нее хозяйка 'Дикой ласточки' потребовала немалый. Но, к счастью, эта сумма едва ли могла проделать брешь в наследстве Та Хана. Не прошло и трех дней, как девушка навсегда покинула стены Квартала Красных огней. Забрал ее неприметный человек, нанятый расторопным Вэ Иси.

В доме на Вишневой улице стало одним обитателем больше.

Вот только сам Зар все еще был скован обетом верности Небесной Богине. Проклятый храм и клеймо на пятке держали его крепче реальных оков. Конечно, он мог сбежать и, по правде говоря, не очень-то боялся кары небес в лице служителей храма. Скорее всего, он даже мог бы полюбовно договориться с настоятелем, ведь участь слуги Богини не была уготована ему изначально. А если бы и нет… Власть этого мраморного старика не пугала Зара.

Он не уходил из театра потому, что тот был лучшей декорацией для неугодного изгнанника. Покуда беловолосый претендент на Золотой венец оставался в стенах храма, никто не имел к нему претензий. Зар надеялся, что сумел от себя отвести даже самые малые подозрения. Всем своим видом он словно шептал тихонечко своим врагам, что остается маленьким незаметным змеенышем, который давно уже никому не может причинить вреда.

И даже время от времени стал принимать цветы от восторженных зрителей.

А между тем умело и быстро (откуда только что взялось) раскидывал по городу свои собственные сети доверенных людей. Местами ему нужно было лишь подлатать дыры на тех нитях, которые создал еще Та Хан. Но Зар не особенно доверял этим прежним связям — лишь самым проверенным и прочным из них. Ведь кто-то же предал родича… Кто-то, кому тот верил, как себе. Мысль об этом не давала Зару покоя: он понимал, что предатель может закрасться даже в самые надежные сообщества. И что расслабляться нельзя никогда.

Мастер Лаэ день за днем учил его нелегкой науке владения оружием (и не только фамильным мечом), но Зар понимал, что опасность может подкрасться незаметно в любом обличии. В виде коварного кинжала в толпе, в виде безвкусного яда в чашке чая или даже в образе случайно упавшего с крыши куска тяжелой черепицы.

Он научился ходить с оглядкой. Есть и пить с опаской. Спать вполглаза — чутко, как спит лесной зверь на высокой ветке. Все это не добавляло жизни простоты, но безусловно давало шанс продлить ее дольше, чем это вышло у Та Хана.

Нет, Зар не боялся смерти… Просто ему очень хотелось закончить начатое дело.

К тому же, он давно понял, насколько Та Хан был прав, когда говорил о неспособности остальных претендентов на трон обеспечить государству благополучное существование. Старший родич ничуть не преувеличивал размах возможных бед. О нет… Он скорее и в половину не раскрывал вероятных последствий прихода этих людей к власти.

Зар не считал себя идеальным наследником. И он бы охотно отказался от своих притязаний… если бы не хаос, который грозил обрушиться на его родные земли сразу после смерти нынешнего Вершителя. Ведь, право, нельзя же в самом деле принимать всерьез юного Рин Фэ! Дураку очевидно, что этого ребенка использовали, как живую куклу, чтобы дотянуться до власти. А потом, когда тот станет новым Вершителем его или превратят в безвольную тень на троне или вовсе сживут со свету. Бедный маленький Рин… Думая о нем, Зар невольно видел перед собой Хекки — шаловливого, но такого ласкового и доброго мальчишку с распахнутыми во всю ширь любознательными глазами.

Он искренне надеялся, что с Рин Фэ не случится ничего дурного.

И для этого стоило как можно скорее набраться сил и выйти из тени на сцену политической игры.

Прежде, чем старый Вершитель умрет, и беззащитный мальчишка займет его место.

Так прошло три года.

Это время не было легким для Зара, но он как никогда чувствовал себя счастливым.

Прекрасная любящая женщина, все более захватывающая его игра со властью, встречи с умными и интересными людьми, многоступенчатые уроки мастера Лаэ — все это наполняло его жизнь небывало яркими красками. А в храме, что давно стал для него просто укрытием, у Зара были эти славные, невозможно талантливые мальчишки — Шен и Хекки.

С той поры, как младший дружок Шена сдал свой экзамен, у столичных зрителей появился еще один несомненный любимчик на сцене. Хекки блистал и наслаждался новой жизнью, пил ее так жадно, словно боялся не успеть воспользоваться каждой каплей своей новообретенной свободы. Сначала Зар смотрел на это с пониманием и снисходительной усмешкой, но чем дальше, тем больше осознавал, что Хекки выбрал не самый благопристойный путь. И ладно бы он просто тешил самолюбие своими успехами на сцене, так ведь нет — глупый Лисенок всерьез возомнил себя неуязвимым избранником богов. Зар с трудом понимал, как этот мальчишка может получать удовольствие от встреч с мужчинами, но факт оставался фактом — Хекки действительно нравилось уходить из храма на всю ночь с разными состоятельными господами, которые осыпали его подарками и подкупали ласками.

Шен из-за этого всего очень огорчался — он понимал, что рано или поздно Хекки переступит грань дозволенного и заработает себе очень большие неприятности. Понимал это и сам Зар, но разумных доводов Хекки не слушал. Только улыбался в ответ своей неотразимой улыбкой.

И когда с ним действительно случилось несчастье, Зар никак не мог простить себе этого.

Он собирался взять на себя ответственность за целое государство — и не смог уберечь от беды одного глупого мальчишку…

Он хорошо запомнил тот вечер, когда нашел Хекки рыдающим в объятиях Шена и увидел на его ногах красные узоры.

Зар понимал, слишком хорошо понимал, что произошедшее с Хекки — это именно беда, а не просто мелкая неприятность. В отличие от Лисенка, он имел привычку проводить немало времени в библиотеке храма. Особенно раньше, когда был младше и не имел так много дел за пределами храмовых стен. В ту пору, когда ему приходилось только мечтать о повторном экзамене, Зар иногда часами просиживал среди книг, жадно впитывая всякое знание, какое только казалось ему хоть отчасти полезным. Была среди тех книг и одна очень древняя коробка с письменными табличками, хранящими знания, от которых давно остались только легенды да страшные истории. О той коробке он даже Шену рассказывал, было дело. Уж больно сильное впечатление произвел на него старинный трактат о ядах и проклятьях…

Но Зар никогда не думал, что ему придется в реальной жизни столкнуться этим древним злом. В том, что это зло, он ничуть не сомневался. Как еще можно назвать наказание, которое лишает человека воли и превращает в послушного безропотного слугу?

У Зара волосы вставали дыбом на затылке, когда он думал о том, что Хекки — смешливый проказник Хекки с его неуемной жаждой жизни — однажды станет таким вот человеком без цели и смысла к существованию. Кроме одного только смысла — угодить своему хозяину…

В ночь после своего наказания Хекки так и остался спать на постели Зара, а тот до утра просидел в библиотеке. Сначала разыскивал старую коробку с табличками о проклятьях, а потом — когда убедился, что там по-прежнему начертаны лишь знакомые ему с детства скудные описания — перевернул все соседние полки, пытаясь найти более полные сведения о красных узорах на ногах Лисенка.

И не смог.

Только в архиве наказаний храма, уже почти под утро, он несколько раз натолкнулся на упоминание этого наказания в прошлом. Упоминания — и больше ничего.

Усталость взяла свое — незадолго до первого гонга Зар уснул прямо на полу в библиотеке. А когда проснулся, гнев и отчаяние схлынули прочь. На смену им пришло спокойное осознание того, что теперь он уже никогда не сможет уйти из храма в одиночку: Хекки придется забрать с собой. Ибо оставить здесь мальчишку — значит обречь его на медленную гибель. К тому же общество Лисенка всегда будет ему надежным напоминанием того, как просто бывает сделать ошибку…

Близился конец лета. Время затяжного сезона дождей, бойкой торговли на городских рынках и главного праздника — дня явления Вершителя в мир. Несмотря на конкретную дату, торжественные церемонии всегда проходили в Таре с размахом и тянулись на протяжении нескольких суток.

И на сей раз Зар ждал их с особым нетерпением. Волнение и тревога, радость и дрожь охватывали его при мысли о том заветном дне, когда во дворце правителя будет дан большой праздничный прием. В этот день он выйдет из тени. В этот день он, в числе прочих многочисленных гостей, предстанет перед троном седого старика и отбросит свою маску смирения.

Зар почти не боялся. Он был готов. И все было готово для того, чтобы заявить о его праве носить Золотой венец. Теперь Белого Дракона могла бы остановить только смерть, но он не имел ни малейшего намерения дать ей шанс.

Дело оставалось за малым — дождаться нужного срока.

Впрочем, наступления праздничных дней ждал не он один: не меньшее волнение Зар видел в глазах своего младшего друга. Шен впервые получил самую прекрасную роль в храмовом театре — роль Лунной Девы. На протяжении нескольких месяцев он оттачивал каждый шаг, каждый жест, чтобы во время главного летнего представления покорить сердца зрителей. И Зар знал, что напоследок должен сделать ему подарок. Он решил это задолго до прихода лета, еще тогда, когда Шену впервые объявили о его выходе в роли Лунной Девы. Зар тогда уже знал, что его друг выступит буквально в канун главного дворцового приема. А значит, было время станцевать напоследок вместе.

Сам Зар уже давно принимал участие в этой постановке — почти с самого того момента, как попал в число взрослых актеров. Дабу Реа сразу сказал ему, что 'с таким лицом — только в демоны'. Зар особенно и не противился. Ему нравилась роль Тассу-Теру, в ней он мог выплеснуть наружу все то, что распирало его изнутри. Кроме него, главного демона играли еще два актера, и оба они были достаточно сговорчивы, чтобы уступить Зару возможность танцевать в праздник вместе с Шеном. В конце концов, все в театре знали, сколь ценна для него дружба с этим юным дарованием…

Прежде Зар всегда танцевал Летний спектакль с красивым и надменным Лоа, 'жемчужиной' театра, как про него все говорили… Он недолюбливал своего партнера, но это не мешало Зару безупречно вести роль.

И так необычно было репетировать ее с Шеном… Он весил намного меньше Лоа, держать его было совсем легко…

Даже грядущие большие перемены, не мешали Зару с радостью думать о предстоящем выступлении.

Тем более, что оно должно было стать последним.

В тот день он рано проснулся — прежде, чем раздались первые удары храмового гонга. Мир вокруг еще казался удивительно чистым и безмятежным. На соседней постели тихо спал Шен Ри, закутавшись в тонкое летнее одеяло. В сезон дождей по ночам прохладно…

Зар вышел в сад и, запрокинув голову, долго смотрел на звезды в просвете отползающих туч. Они были невыразимо прекрасны.

Вся жизнь казалась ему прекрасной в тот миг.

Перед внутренним взором промелькнули долгие годы, проведенные под крышей храма. Неуютная спальня для учеников, злые выходки мальчишек, первые драки, первые победы, появление Шена, а потом и Хекки, водяная змея в ботинке, визиты сестры, встреча с Та Ханом, долгие часы в библиотеке, долгие репетиции, экзамен, выход на настоящую сцену, горы цветов после выступлений, роль демона, танец под снегом, потери, ночи без сна, дни без надежды, трудные решения…

Долгий путь.

И он подошел к концу.

Пришло время начинать новую жизнь.

Зар улыбнулся звездам и услышал, как где-то в глубине храма зазвучал первый утренний гонг.

День уже перевалил далеко за половину, когда время выступления приблизилось вплотную.

Одетый и загримированный, Зар стоял у самой сцены, в тени одной из боковых ниш. Он смотрел на людей в большом храмовом зале и думал о том, что среди них ему бы очень хотелось увидеть Тале… Но это было исключено — поселившись в доме Зара (и узнав, кто он такой на самом деле), Тале в какой-то мере снова стала пленницей… Он слишком боялся за нее, чтобы позволить недругам отнять у него еще одного близкого человека, поэтому девушка нечасто выходила из дома. Впрочем, ее это как будто не тяготило — Тале радовалась возможности посвящать все свое время книгам, музыке и живописи, которую, как оказалось, она очень любила.

Впрочем… ни к чему ей было видеть Зара в образе огненного демона на сцене. Он и сам уже очень хотел поскорее оставить позади эту часть своей жизни.

Призывно зазвучала музыка, начинающая представление.

Его выход был еще не сейчас, но мысленно Зар уже видел себя в центре сцены.

Он всегда любил смотреть, как танцует Шен. Как легко наполняет пространство своими совершенными движениями. Как меняется его взгляд, становясь еще более далеким и недостижимым, чем обычно… Шен и сам менялся — в танце он не походил ни на юношу, которого знал Зар, ни даже на девушку, а превращался в некое мистическое существо, и впрямь напоминающее о чем-то неземном.

Танец Ухода — самый красивый танец из всех, что можно увидеть в храмовом театре.

Стремительно скользя по сцене, подхватывая своего легкого партнера, отдаваясь ритму музыки, Зар чувствовал небывалую, удивительную легкость. Никогда прежде ему не было так хорошо, так спокойно и радостно.

На сей раз он не прятался в танце, а дышал им, невероятно осознанно проживая каждый миг.

И когда над головой его раздался тот пугающе странный громкий звук, он почти не задумываясь, завершил начатое движение чуть дальше того места, где должен был.

Чтобы со стороны увидеть, как огромный тяжелый канделябр летит вниз.

Вниз — туда, где Зара ждал его друг, его доверчивый, без остатка растворившийся в танце Шен…

Зар метнулся назад, но в тот же миг замер, забыв как дышать.

Было уже слишком поздно.

От разлетевшихся во все стороны горящих свечей мгновенно вспыхнуло полотно, создающее фон для спектакля, занялись одежды сидевших впереди зрителей. Огонь облизал деревянные скамьи, заструился по полу сцены, со всех сторон подбираясь к неподвижной белой фигурке, распростертой под тяжелым деревянным ободом.

Зар увидел все это разом, прежде, чем первые завитки дыма прикоснулись к его лицу. А потом почувствовал, как сердце ударило в грудь, и осознал, что Шен еще может быть жив. Наверное, он все же увидел опасность и рванулся прочь, потому что чудовищный удар задел только его ноги. Зар понял это, когда оказался рядом и попытался вытащить друга из-под массивного деревянного обруча, окованного толстыми металлическими пластинами.

С тем же успехом он мог бы попытаться сдвинуть гору.

Обруч даже не пошатнулся.

В отчаянии Зар заметался по сцене, а затем и по залу, ища хоть кого-то, кто не был охвачен паникой, кто не кричал и не рвался к выходу с широко распахнутыми глазами. И внезапно услышал окрик у себя за спиной:

— Эй! Белый змей! Уходи! Уходи скорее, иди сюда!

Он увидел трех взрослых актеров, испуганных, со смазанным гримом. Мужчины тоже спешили к широким дверям театра, но, в отличие от остальных, они выглядели вполне сохранившими разум.

Зар схватил ртом воздух, не умея подобрать слова, не зная, как остановить своих соратников. В его легкие попал едкий дым, и он закашлялся, а потом вытолкнул наружу первое же, что нашел в этом страшном кашле:

— Помогите! Помогите мне! Прошу!

Двое из них развернулись. Третий исчез в дыму, устремившись к дверям.

— Ты ранен? — спросил один из актеров, оказавшись рядом. — Что с тобой?

— Не я! — нахлебавшись дыма, Зар едва мог говорить. — Шен! Шен Ри… Там! — и махнул рукой в сторону сцены. — Его придавило, я не могу один!

Они поняли. Больше не нужно было слов. Осталось только время — слишком неповоротливое и глупое. Оно растянулось в вечность, пока Зар и двое других бежали к сцене, взбирались на нее, шарахаясь от огня, искали и звали… В пелене дыма уже почти ничего не было видно.

И когда Зар наконец нашел его, ему захотелось завыть, но он просто бросился к Шену, крича остальным, чтоб не мешкали.

Как они сумели поднять гигантский обруч, Зар так и не понял, но спустя несколько вдохов ноги Шена оказались на свободе.

Ох, если б это действительно были ноги… То, что Зар увидел в проломе сцены, больше походило на месиво из крови и плоти. И ему надо было как-то достать это неживое, разбитое из зазубренной щели в полу.

— Зар… Зар… — Шен был в сознании, но еще не понимал, не осознавал до конца, что с ним случилось. — Мне больно… Мне очень больно!.. Пожалуйста, не надо… Не надо, Зар! Нет!..

Как он бежал из этой огненной обители демонов, Зар почти не запомнил. В его памяти остались только огонь, пронзительный крик Шена и страх не успеть вырваться из пылающего кошмара.

Когда он нашел себя посреди покоев Дома Целителей, все было уже кончено.

Кто-то сумел разжать его руки и забрать из них почти неживого Шена. Кто-то заставил его снять тлеющую одежду и густо покрыл тело мазью от ожогов. Кто-то дал воды.

— Что с ним будет? — просипел Зар, схватив за рукав одного из лекарей. Те быстро сновали по всему приемному залу, оказывая помощь десяткам людей. — Что?!

Целитель посмотрел на него с жалостью и покачал головой. Он не знал. Да и никто не знал.

Прошел почти час, прежде чем какой-то усталый служитель Дома отвел Зара в комнату, где на узком твердом ложе плыл в милосердном забвении белый, будто вылепленный из мрамора, Шен Ри. Зар даже не сразу поверил, что это действительно он — улыбчивый, полный жизни и света мальчик, созданный для танца.

Это не мог быть Шен.

Никак не мог.

Ведь сильные и быстрые ноги Шена никогда не торчали из-под одеяла такими страшными окровавленными обрубками. А его длинные волосы не были грубо обрезаны выше плеч.

Зар зажмурился, желая, чтобы все это исчезло. А потом развернулся и вышел прочь.

Сырая тьма ранних сумерек сомкнулась у него за спиной, отсекая и храм, и пожар, и белого мальчика без ног.

Добравшись до своего дома, Зар вошел через калитку в переулке, но на сей раз он даже не пытался скрываться и следить, не идет ли кто-то за ним. Когда Вэ Иси спустился с крыльца ему навстречу и попробовал что-то сказать, Зар лишь отгородился от старика обеими ладонями и резко мотнул головой. Он не желал ничего слышать. И видеть ничего не желал.

И никого.

Вместо того, чтобы направиться в свою спальню, он укрылся в одной из пустых комнат — распростерся на голом деревянном полу и провалился в сон, как в пропасть.

Утром он нашел себя укрытым. Рядом в изголовье стояла чашка с водой и лежал его фамильный меч.

Зар сразу понял — что-то случилось. Возможно, служители храма пытались найти беглеца.

Забросив на плечо перевязь с ножнами, он подошел к окну и раздвинул затянутые бумагой створки.

Там, снаружи, шел дождь. Равномерно шумел, будто бы ничего не произошло вчера. Прозрачные холодные струи стекали с крыши. Маленький круглый пруд во дворе покрылся пузырями, обещающими, что дождь затянется надолго…

Зар прикрыл глаза, но это не принесло облегчения — страшные образы минувшего дня все еще стояли перед его внутренним взором. Пальцы сами собой сжались в кулаки — так, что коротко обрезанные ногти впились в ладони.

— Шен… прости… — Зар выдохнул это еле слышно, и его слова тут же растворились в шуме дождя.

Он не имел права бросать его там — одного, раненого, лишенного всего, что было дорого.

Не имел. Но сделал это.

— Я вернусь, — пообещал Зар. — Я заберу тебя. И Хекки тоже… Хватит. Хватит этого всего…

Он поднял с пола чашку с водой и сделал большой глоток, позволил чистой воде смыть все мысли, все эмоции.

Его ждал трудный долгий день. День явления Вершителя.

День возвращения отнятого.

Зар решительно выдохнул, отбросил деревянную чашку и зашагал в сторону своей комнаты — ему нужно было умыться, переодеться и сказать хоть что-нибудь своим домочадцам.

Вэ Иси ждал его внизу.

— Ванна для вас готова господин. С травами. Они помогут от ожогов.

Зар благодарно кивнул и поспешил уединиться в умывальной, где и впрямь благоухала какими-то свежими ароматами теплая ванна.

Ожоги… Да, все его руки от кистей до плеч покраснели, местами на коже вздулись пузыри. То же было и на спине, но лицо оказалось почти не затронуто огнем. Возможно, спас толстый слой грима…

Зар аккуратно повесил перевязь с мечом на стенной крюк, а потом сбросил на пол всю свою грязную, рваную, пропахшую дымом, кровью и потом одежду. Боясь растревожить боль, он осторожно забрался в деревянную лохань, но вода была мягкой и обняла его бережно, словно чрево матери.

Несколько минут он позволил себе провести в этой теплой бесконечности, пахнущей травами из детства. Но на долгие удовольствия у него не было ни времени, ни права. Меч на стене словно молча напоминал о том, что за пределами этой умывальной Зара ждет опасность. И ее уже нельзя отменить или переждать за надежными каменными стенами храма.

Едва он выбрался из ванны, в комнату тихо вошла Тале. В руках ее была баночка с мазью от ожогов, в глазах — тревога.

— Я все расскажу, — пообещал ей Зар, пока ласковые руки умело наносили мазь поверх красных пятен на коже. — Но не сейчас… Прости, птичка.

Она кивнула, молчаливая и словно угасшая.

Острая игла тонко и глубоко вошла в сердце Зара. Ощущение неминуемой потери. Предчувствие беды.

— Что?! — спросил он, забыв про боль и про все свои прежние мысли. — Что случилось, Тале?

Миг девушка медлила, точно хотела подобрать слова помягче, прикрыть ими страшную правду, но потом вздохнула и просто сказала:

— Наследник убит, Зар.

— Нет! — он инстинктивно дернулся, но тут же замер, опустил руки, осознав, что теперь поздно куда-то бежать. — Ну как же так… Как?!

Ему хотелось сорвать со стены меч и превратиться в Дракона.

Хотелось залить кровью все коридоры дворца на церемонии, которая не состоится.

Или просто сжаться в комок и исчезнуть.

Вместо этого он устало сел на низкую деревянную скамью и обхватил голову руками.

Опоздал. Снова опоздал.

Сколько еще людей он потеряет? Скольких не сумеет уберечь?

Хекки, Шен, Рин Фэ… Кто следующий? Тале? Он сам?

— Я должен идти, птичка.

Зар встал.

Ему казалось, он весь из камня. Казалось, что с каждым шагом на полу остается колючее крошево серого песка.

Тале догнала его у самой двери.

— Зар! — подбежала и хотела крепко обнять, но в последний миг вспомнила про ожоги и лишь протянула к нему руки, бережно обхватила его лицо. — Зар… Милый… — по ее щекам бежали слезы, но Тале их словно не замечала. — Молю тебя, вернись. Вернись живым! Пожалуйста…

Он не мог ей этого обещать.

— Я постараюсь, птичка. Я постараюсь.

Во дворце было людно и шумно. Придворные, гости, музыканты и артисты походили на кипящий человеческий бульон, который нерадивая хозяйка оставила без присмотра.

Чтобы попасть в приемные покои Вершителя Зару не пришлось доставать свой меч из ножен: у него здесь уже давно всюду были свои люди. Не таясь, он прошел через весь дворец и потребовал аудиенции повелителя.

Его просьба была удовлетворена.

Не прошло и двух часов, как Зар оказался в комнате, куда мало кто из смертных мог попасть. Личные покои Вершителя были закрыты для всех, кроме членов семьи и приближенной стражи.

— Вернулся… — глухо сказал болезненный седой старик, чью спину на широкой резной кровати подпирали богато расшитые подушки. — Зар-Фа Тадэ… первый и единственный сын Ману Тадэ… чистая кровь… Белый изгой. Я знал, что ты придешь, мальчик. Жаль, что это заняло так много времени. Я ждал тебя раньше, наследник.

Зар подумал, что ослышался.

Наследник? Значит Вершитель готов признать его хоть сейчас? И не нужно будет мучительно отвоевывать голоса в совете… И почему он был убежден, что старик не позволит ему просто так надеть венец Продолжателя?

— Я не был уверен, что угоден здесь, — сказал он после минутной паузы.

— Молодость… — хрипло рассмеялся старик и ненадолго закашлялся. — Только в начале жизни люди столь небрежно обращаются со временем… Впрочем, сейчас ты хотя бы на самом деле готов сменить меня. Или думаешь, что готов, а это уже немало. Плаксивые сосунки здесь не нужны. Ты уже знаешь, что с ними происходит… — и старик нервно дернул головой в сторону дверей. — Эти дармоеды еще кишат в моем дворце? Да? Глупцы… Интересно, чего они ждут? Красивых похорон этого бедного ребенка? Или, может быть, праздничных представлений? Правители могут сменяться, но придворные неизменны… Запомни это, Зар-Фа. И давай, подойди-ка поближе, я рассмотрю тебя как следует.

Зар послушно приблизился к дневной кровати Вершителя и позволил сухой желтоватой руке прикоснуться к своим волосам.

— И впрямь совершенно белые, — усмехнулся неведомо чему Вершитель. Потом взгляд его скользнул на ладони Зара. — Похоже, минувшей ночью ты побывал в глотке демона, сынок. Но выжил… Да… Я уже знаю про твой храм. И про того танцора, который попал в ловушку вместо тебя, — взгляд старика стал цепким и проник Зару глубоко под кожу. — Ведь ты понял, что ее готовили для тебя? Тому мальчику не повезло, а вот ты, похоже, удачлив. Это хорошо. Удача тебе понадобится, чтобы удержаться на гребне этой змеиной горы. И я буду рад, если у тебя получится, Белый Дракон.

Зар вздрогнул, впервые услышав свое внутреннее имя из уст другого человека. Это не укрылось от глаз старика.

— Похоже, ты догадался о своей сути, наследник, — сказал он. — И это тоже радует меня. Что ж, пришло время расправить крылышки и проверить насколько сильными они выросли, — Вершитель задумался над чем-то, на некоторое время уйдя в себя. Когда он снова заговорил, голос его был совсем иным — твердым и острым, как лезвие: — Времени больше нет, Зар-Фа. Ты получишь свой венец сегодня. Мои придворные змейки увидят совсем не ту церемонию, на какую рассчитывали.

Некоторое время Зар осмыслял услышанное. Он был потрясен и растерян, но больше всего его волновал вопрос вовсе не о нем самом.

— Почему вы допустили это? — спросил он Вершителя? — Смерть Рин Фэ?

Старик невесело усмехнулся.

— Да как тебе сказать… Я конечно Вершитель, но уже слишком старый, если ты мог заметить. Сила ушла из моих рук еще несколько лет назад, примерно в то время, когда был убит твой отец. Сейчас, как ни горестно это признавать, мое влияние ограничено… Весьма ограничено. А минувшей ночью был убит не только Рин, — увидев удивление на лице Зара, старик вздохнул: — Ты не знал? Еще двое возможных наследников, Сан То и Ге-Тин Лану, тоже мертвы. Да и мы с тобой должны были войти в число ушедших к Богине, но наша удача оказалась посильней.

— Мы?! И вы тоже? — Зар подумал, что ослышался, но Вершитель кивнул в ответ.

— В моей вчерашней порции еды было изрядное количество старого доброго яда из желчи черноголовой рыбы. К счастью, я успел съесть лишь крохотный кусок, и сразу опознал этот яд. Даже половина порции убила бы меня наверняка, но малое количество желчи давно не угроза моему здоровью.

Зар молчал, придавленный тяжестью этих новостей.

Старик ласково похлопал его ладонью по напряженному плечу.

— Ничего. Ты привыкнешь. А может быть, даже и изменить такой порядок дел… Ты мальчик умный, сильный. Главное — не переоцени свои силы.

— Но неужели вы ничего не можете сделать с тем, кто устроил это? — Зар наконец обрел дар речи. — Ведь я же вижу, вызнаете, кто стоит за всеми убийствами и покушениями!

— Знаю, — совершенно спокойно согласился Вершитель. — Твой дядя, как ты и сам мог догадаться.

— Я догадался! — вспыхнул Зар.

— Вот и молодец. Только никаких улик на твоего родича у меня нет. И ни у кого нет. До него не добраться обычным путем. Этот скорпион слишком хитер. Конечно же, будет расследование и суд, найдут виновных, но они не выведут на реального убийцу. Все концы уйдут в воду, уж поверь мне. Не раз такое было… Мда…

Настал черед для Вершителя надолго задуматься, уйдя в себя. Прошло несколько минут, прежде, чем он снова посмотрел на Зара.

— Я научу тебя, чему успею, — промолвил старик спустя вечность. — А ты, если хватит ума, не забудешь эту науку… Но теперь хватит болтовни. Мы оба живы, и у нас еще есть немного времени, чтобы выдернуть жало твоему доброму дядюшке. Правда уже совсем не много, чуют мои старые кости… Впрочем, довольно! Я вижу, тебе многое нужно осознать и принять. Сейчас ступай за моим человеком и отдохни как следует. Ближе к вечеру тебе принесут парадный костюм и помогут привести себя в надлежащий вид. Ступай, ступай… я устал, да и ты сейчас похож не на дракона, а на растрепанную змею-игольницу. Приведи свои мысли в порядок, потом еще поговорим.

Удрученный и растерянный, Зар покорно отправился следом за одним из слуг куда-то вглубь дворца. Они шли, минуя множество комнат и коридоров, пока слуга с поклоном не пропустил Зара в уютно обставленные богатые покои. На столе уже дымилась паром чашка с горячим чаем и стояло блюдо, полное изысканных закусок. Манила к себе высокая и такая мягкая с виду дневная кровать.

Зар с удивлением понял, что ему невыносимо хочется растянуться на этом широком ложе. Он не чувствовал желания снова уснуть, но тело все еще было слабым и требовало отдыха. Храня свои ожоги, Зар осторожно лег поперек кровати — ему нужно было обдумать все происходящее.

Множественное покушение не оставляло сомнений в том, что противники перешли от скрытых интриг к очевидным действиям. Вершитель был прав — времени почти не оставалось: или ты, или тебя.

Зар не хотел марать свои руки чужой кровью. Но у него уже не осталось выбора. Дракон в нем осторожно приподнял голову, оглядываясь вокруг и выбирая первую жертву.

Его разбудило деликатное покашливание.

Зар встревоженно дернулся, распахнул глаза и понял, что все-таки успел задремать. Измученное вчерашними событиями тело искало любую возможность побыть в покое.

— Ваш костюм готов, господин, — слуга стоящий подле кровати согнулся в поклоне, держа на вытянутых руках сверток одежд из богатой черной ткани.

Зар так и не понял, когда неведомый ему мастер успел пошить этот наряд, но все пришлось точно в пору. Тонкая рубаха и штаны с узором из серебристых драконов смотрелись на первый взгляд очень просто, но при этом совершенно очевидно указывали на статус своего владельца.

Статус Продолжателя и человека из самого досточтимого рода в Таре.

Слуга незаметно оправил на нем все складки, проверил, хорошо ли застегнут высокий ворот, смахнул какие-то невидимые пылинки и попросил следовать за собой. Зар думал, что сразу окажется в покоях Вершителя, но перед этим ему пришлось вытерпеть несколько неприятных минут в обществе цирюльника, который решительно обрезал все подпаленные пряди, а затем соорудил из остатков волос аккуратный узел. Он также гладко выбрил ему лицо и нанес на него ритуальные узоры.

Взглянув на себя в серебряное зеркало, Зар увидел в отражении незнакомого молодого мужчину с худым суровым лицом и осанкой воина.

Вторая встреча с Вершителем продлилась недолго. Старик объяснил Зару что и как тот должен делать на церемонии (по большей части молчать и изображать каменное изваяние), а затем одарил своим благословением.

Они оба отправились в тронный зал, сидя в роскошных паланкинах, каждый из которых несли по четыре стража. Шествие двигалось медленно, и по пути Зар успел в красках представить себе, как отреагируют на его появление многочисленные вельможи, сановники, а главное — оставшиеся в живых претенденты на наследование.

С точки зрения обычаев происходившее было просто неслыханным нарушением всех устоев и правил. К Дню объявления Продолжателя готовились подолгу — несколько недель, а то и месяцев. Подбирались наряды для самого наследника (и не один, а десяток), для всех его родственников и других важных людей, назначались особые суммы для подарков новому избраннику богов, выбирались лучшие повара, а список блюд писали астрологи. И уж конечно саму дату назначали тоже они — такую, чтобы Продолжатель снискал наивысшую милость богов и удачу.

Вот только Рин Фэ это не помогло.

Так что Зар не особенно расстроился отсутствию астрологических предпосылок.

Конечно, он не так представлял себе сей 'великий' день, но какое теперь это имело значение?..

В тронном зале собрался весь цвет общество — Верховный Совет в полном составе, многочисленные представители высоких родов, влиятельные господа и прочие завсегдатаи дворцовых церемоний. Все эти люди с напряженным ожиданием смотрели на то, как Вершитель и Зар выходят из своих паланкинов. От их глаз не укрылись белые волосы спутника повелителя — по залу пронесся удивленный шепот. Но почти тут же голоса смолкли: суровое лицо Вершителя не сулило ничего хорошего.

— Я приветствую вас, — кратко, без лишних стараний соблюсти этикет, обронил Вершитель. — Сегодня все мы ждали праздника, но его не будет, поскольку среди нас есть люди, предавшие и меня, и моего наследника, прежде времени покинувшего этот мир. Расследование причин его смерти уже начато, равно как и причин смерти двух других возможных наследников. Я сделаю все, чтобы на сей раз виновный предстал перед строгим судом на главной городской площади, — он сделал небольшую паузу, обведя глазами всех собравшихся. — В ближайшее время будет проведена траурная церемония в память о Рин Фэ. Но прежде, чем это произойдет, прежде, чем кому-либо придет в голову мысль о близкой победе над нашей династией, я должен сделать одно важное дело, — Вершитель повернулся к Зару и указал на него рукой. — Силой данной мне богами власти я объявляю этого человека своим новым наследником. Отныне Зар-Фа Тадэ — является Продолжателем, чье право на трон безусловно и подтверждено волей богов, проявленной в моем образе.

Тишина над залом повисла настолько плотная, что Зар услышал, как бьется его сердце.

А потом старик встал со своего трона, как это велит традиция, и своими руками возложил на голову Зара прохладный и тяжелый Золотой обруч.

— Сегодня останешься во дворце, — сказал Вершитель Зару, когда они без лишних церемоний покинули тронный зал с застывшими в изумлении придворными. — Хочу, чтобы мои лекари занялись тобой. Да и так оно безопасней. Игра началась, и ставки слишком высоки. Я знаю, что у тебя есть свой дом, но лучше было бы на какое-то время сохранить его существование в тайне. Впрочем, это решать уже тебе. И завтра. А сегодня я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе. То, чего не могут рассмотреть мои доносчики и доносчики наших с тобой врагов.

Зар кивнул.

Он сидел в глубине резной деревянной кровати Вершителя, у того ее края, что предназначен для чаепитий и бесед с гостями. Слуги уже подали угощения и разлили по чашкам первые порции чая, после чего были отпущены взмахом руки повелителя.

Чашки выпускали в воздух тонкие струйки нежного аромата.

— Я расскажу, — промолвил Зар. — Но мне бы хотелось задать вам один вопрос. Он не дает мне покоя.

— Что ж, задай, — согласился Вершитель, поднося к губам чашку.

— Мне с детства твердили, что я не могу претендовать на венец Продолжателя из-за моей… моих волос… Я был уверен, вы тоже так считаете… Меня убедили в этом.

Старик хмыкнул и сделал небольшой глоток, прикрыв глаза, чтобы лучше ощутить вкус.

— Ложь — великая сила, юноша. Нельзя недооценивать ее власть… Между тем, твой отец с самого начала говорил тебе, что ты МОЖЕШЬ стать Продолжателем. И ДОЛЖЕН делать для этого все. Не правда ли? Да… это так, я знаю. Ману был лучшим… Мне до сих пор жаль, что смерть забрала его. Впрочем, не важно… Ты спрашиваешь, почему я так легко принял тебя? Почему я ждал тебя и рад видеть здесь? Все просто. Для меня цвет твоих волос — не признак уродства, но доказательство истинной принадлежности к роду Драконов. Я расскажу тебе, почему. Сейчас эту легенду — нашу легенду — уже никто не помнит и не знает, мы передаем ее из уст в уста, от правителя — к наследнику. Но когда-то… Когда то всем было известно, откуда пошел наш род.

Говорят, что первый Файрэн был настоящим драконом. Белым драконом.

В ту пору люди еще умели делать из солнечных бликов самоцветы, а живых птиц превращать в колокольчики, что звенят при появлении врага.

Жил тогда на одной из высоких гор молодой файрэн — драконий оборотень.

Рожденный из чрева обычной женщины он был совершенным покорителем неба и властелином земли. Но, как и все драконы, тосковал в одиночестве. Легенды не сберегли историю того, почему он остался без покровительства своего крылатого отца, а мать его, скорее всего, зачахла от тоски в вечном горном плену.

Как бы то ни было, а когда файрэн набрался сил и вдоволь налетался в небе, он захотел познать счастье женского тепла.

Похитить девушку из людского селения — это для дракона нетрудная задача. Свою невесту файрэн нашел среди жителей горной долины. Он украл ее, не таясь, средь белого дня, на глазах у всей деревни. Не стоило бы ему так делать, но что взять с молодого покорителя высот? Конечно, ему не нашлось дела до гнева и страха людей.

А девушка была хороша. Очень хороша.

Файрэн утащил ее в свой горный чертог и немедля принял человеческий облик.

Когда девушка, оглушенная страхом и высотой, пришла в себя, она увидела рядом не зубастое чудовище с острым гребнем на спине, а красивого молодого мужчину с небывалыми белыми волосами. И сказать по правде, он тоже был ох как хорош — и широкими плечами, и благородным лицом, и высоким ростом. Вот только глаза его, вишневые, точно молодое вино, поблескивали дико и пугающе. Была в этих глазах бездонная глубина и сила, непостижимая для человека.

Но и девушка ему досталась не из слабых.

Осознав, что с ней приключилось, она не стала убиваться по своей загубленной молодости, как это поют в глупых девичьих песнях, а вместо того — обрадовалась. В родной деревне ее так и этак ждала бы похожая участь — отдали бы замуж, не спросив согласия, как это заведено. А поскольку семья ее была не из бедных, то жениха бы выбрали из состоятельных немолодых купцов… Кому же хочется идти к алтарной нише со стариком? Нет, таких дурочек нигде не найти.

А стать женой молодого красивого дракона — значит обрести невиданную удивительную судьбу.

И потому, когда Файрэн принес ей в дар жемчужное ожерелье, невеста приняла это подношение благосклонно.

Дракон не принуждал ее силой отдавать свою девическую честь — он был умен и чуток. Ему хотелось покорить не тело, но душу своей добычи. Ему хотелось любви. И лишь спустя несколько дней, когда однажды ночью она оставила дверь в свою комнату приоткрытой, Файрэн позволил себе нарушить ночное уединение своей невесты. И она не прогнала его.

В ту ночь они вместе совершили полет, который был внове для них обоих. А поутру Файрэн проснулся, держа в объятиях свою прекрасную жену, и улыбнулся, как улыбается счастливый хищник после охоты — обнажив острые зубы и прищурив вишневые глаза.

Не помня своей матери, Файрэн мало понимал, как следует обходиться с женщиной, но он был рожден близко к небу и превыше всего ценил свободу. А потому его жене не пришлось плакать от обид — она имела возможность делать в горном замке все, что пожелает. Вместе со своим необыкновенным мужем она могла целый день играть в прятки, изучая бесконечные анфилады комнат, населенных лишь старыми вещами и пылью, или сидеть на краю обрыва и бросать вниз звонкие маленькие камни, или целый день проводить в неге и блаженстве, не выбираясь из спальни. У Файрэна не было слуг, но он без труда мог доставать еду и напитки прямо из воздуха. Такова особенность всех файрэнов — когда они находятся в человеческом образе, вся огромная драконья мощь обращается для них в магическую силу (куда-то ведь надо ей деваться).

И все было хорошо у молодого дракона и его жены, пока однажды девушка не заболела. Файрэн мог легко исцелить себя одним только изменением облика от звериного к человечьему и обратно, но про обычные людские болезни ничего не знал. Когда он понял, что неведомый недуг не желает отступать, жалость наполнила его сердце и Файрэн понял, что должен спуститься на землю. Обернувшись драконом, он подхватил свою избранницу и перенес ее через высокие склоны гор и глубокие провалы ущелий — к людям. Ему хватило ума не возвращаться в ту деревню, откуда он украл жену. Вот только пока он летел, весть о появлении крылатого вора неслась вслед за ним через все подгорные земли, куда он давно уже не спускался. И к тому моменту, когда Файрэн, приняв образ человека, потребовал лекаря для своей женщины, ее отец и братья уже оседлали коней и во весь опор неслись к соседской деревушке. А добравшись до места, они не стали начинать беседы с тем, против кого уже давно затаили злобу. Не стали даже судить его, как это положено у всех людей. Прежде, чем Файрэн успел понять, что происходит, и вернуть себе драконьи зубы, на него набросили тяжелую сеть. И пока его жена, ничего не подозревая, сидела в хижине лекаря, разгневанные родичи без лишних слов зарубили белого файрэна, который посмел украсть самую прекрасную девушку из их краев.

Когда она вышла из хижины, привлеченная звуками борьбы, все уже было кончено. Молодая жена стала вдовой, а волшебная кровь дракона щедро пропитала сухую землю.

На этом легенда могла бы и окончиться, а вместе с нею — и благородный небесный род белых драконов. Но тот недуг, что изводил молодую жену Файрэна, на деле оказался всего лишь мучительными признаками беременности. Вынашивать дитя дракона вовсе не так просто, как обычного человеческого ребенка…

Вновь оказавшись в своей семье, драконья вдова не обрела ни любви, ни счастья — все смотрели на ее круглеющий живот с осуждением, сама же она бесконечно тосковала по своему крылатому Файрэну, который умел то, что не под силу никому из людей.

В назначенный срок из черева ее родился крепкий и здоровый мальчик с волосами цветом, как драконья кость, мраморно-белой кожей и вишневыми глазами. Женщина назвала его Зар-Файрэн, что на древнем наречии означало 'Белый дракон'. Он был истинным продолжателем своего рода, и люди в деревне сразу поняли это. Старейшины велели матери сбросить младенца с обрыва в ущелье, чтобы крылатые властители неба никогда больше не угрожали покою этих земель.

И тогда драконья вдова ушла из отчего дома. Пешком, с сыном в котомке за плечами, она отправилась в дальний путь и через много дней обрела новое убежище далеко от тех мест, где жила прежде. Оторванный от гор, лишенный силы родной земли и знаний своего родителя, Зар-Файрэн рос обычным человеком. Но настал день, когда древняя кровь наконец пробудилась в нем и позвала возмужавшего драконьего сына к великим свершениям.

Зар-Файрэн стал непобедимым полководцем и завоевателем. Он покорил все земли от Черных гор до Серебряного моря, а после себя оставил великую династию — род Файрэнов. Людей, в чьих жилах течет кровь небес. Кровь повелителей и победителей.

Беседа с Вершителем затянулась до позднего вечера. А когда старик, наконец, отпустил Зара, тот еще на несколько часов угодил в плен к дворцовому целителю. Лекарь долго втирал в его кожу пахучие мази, втыкал тонкие иглы в самые неожиданные точки на теле, массировал пальцами голову и шею, а напоследок заставил выпить какой-то невыносимо горький отвар. Зато когда Зар остался один, ему показалось, что он за минувшие часы стал легким, как туман над водой. Осталось только лечь на кровать и уснуть.

Никаких снов он не видел, но утром распахнул глаза с таким чувством, будто вернулся в детство. Физическая боль почти ушла, а душевная притупилась до той степени, когда ее уже вполне можно терпеть.

Новая жизнь ждала его — со всеми новыми делами, вопросами и трудностями.

И Зар даже не предполагал, как много у него этих дел.

Только спустя несколько дней он, наконец, нашел в себе мужество лично отправиться в дом Ри, чтобы встретиться с Шеном. Из кратких докладов Зар знал, что его покалеченный друг вернулся в родовое поместье, но едва ли мог понять, в каком состоянии находятся душа и разум Шена.

По городу теперь приходилось перемещаться в высокой повозке и в сопровождении стражей. И это, почему-то выходило дольше, чем пешком.

В роскошном доме семьи Ри его приняли с подобострастием и какой-то очень неестественной радостью. Слуги едва ли не на коленях ползали, а сами хозяева с порога начали делать попытки вручить ему какие-то подарки. Зар недоуменно отверг эти глупости — он явился сюда вовсе не за подношениями и почестями. Спасибо, этого хватило во дворце… За последние несколько дней он принял столько даров, что ими была завалена вся его комната. Самые надежные люди Вершителя лично проверяли каждый такой подарок, чтобы убедиться в отсутствии отравленных вещей или каких-нибудь других неприятных секретов с выскакивающими внезапно лезвиями.

— Мне нужен Шен, — сказал он напрямик старшей хозяйке дома. — Проводите меня к нему.

Путь до покоев друга был недолог, но пока Зар шагал по наборным деревянным полам просторных коридоров, он успел передумать слишком много мыслей.

И все равно оказался не до конца готов к встрече. Понял это еще на пороге и жестом попросил всех оставить его. Стражи бесстрастно встали по обе стороны от двери в комнату, а родичи Шена разочарованно откатились назад, как волна от берега озера.

Задержав дыхание, он быстро и коротко стукнул костяшками пальцев по деревянной раме, затянутой богатым узорчатым полотном. А потом, не дожидаясь ответа, отодвинул створку и решительно — как в огонь — шагнул в комнату.

Больше всего Зар боялся увидеть безвольную тень прежнего Шена, но из глубины огромной высокой кровати на него смотрел все тот же мальчик, которого он знал столько лет. Бледный и худой, но взгляд его был светел, волосы аккуратно пострижены, а ноги накрыты одеялом.

— О!.. Зар! — в этом возгласе прозвучало столько чистой искренней радости, что у Зара невольно приподнялись кончики губ. Хотя в последнее время ему казалось, что он совсем разучился улыбаться. — Зар! Как же я ждал тебя! — Шен завозился в своей безразмерной кровати, приподнимаясь повыше. — Ты… ты теперь такой… большой…

Зар подошел и сел на край этого почти дворцового ложа, взял в ладони тонкие, совсем исхудавшие руки своего друга и осторожно стиснул их.

— Я не большой… Я такой же. Просто… теперь стало так много дел… — он говорил и чувствовал, как фальшиво звучат его глупые слова. Только подумайте, какой занятой! Столько дней не мог найти времени на встречу с самыми близким другом… Ему стало так стыдно, что он замолчал.

И почувствовал, как тонкие пальцы Шена осторожно высвобождаются из его ладоней и накрывают их сверху.

— Я знаю, Зар. Не надо ничего говорить. Я понимаю… — глаза Шена стали еще темней обычного. И Зар увидел, что боль никуда не делась, просто его маленький друг справляется с ней гораздо лучше, чем он сам. — Я бы и сам… держался от себя подальше, — он тихонько засмеялся такой невеселой шутке и тем самым словно отбросил все печальные мысли прочь. — Но я так рад тебя видеть! Мне так хотелось сказать тебе 'спасибо'… Если бы не ты…

— Ну хватит! — оборвал его Зар. — Можно подумать ты бы иначе поступил!

Шен задумался.

— Ты прав. Только я бы, наверное, совсем растерялся и ничего не успел сделать. А впрочем, что теперь об этом… Мы оба живы — это главное. Лучше расскажи мне о себе! — в глазах его зажглись яркие искорки неподдельного любопытства. — Ты же столько лет молчал! Ничем себя не выдал… Ох, Зар! Даже не представляю, как ты терпел эту храмовую жизнь! А теперь? Расскажи, как ты теперь живешь? А Вершитель? Какой он? А Золотой венец очень тяжелый?

Зар не выдержал и рассмеялся. Он был совершенно счастлив видеть Шена живым и совсем не раздавленным горем. Раздавленные так не молотят языком… Совсем как Хекки.

— Шен! Я совсем забыл тебе сказать… Хекки пропал. Я пытался найти его, вытащить из храма, но он, похоже сбежал в ту ночь.

Шен улыбнулся и кивнул.

— Сбежал. И даже успел навестить меня. Он жив, у него все хорошо. Только я и сам не знаю, где он теперь. У нашего Хекки появилась новая семья, какие-то уличные артисты… Кажется, он собирается с ними к морю.

— Вот как… — Зар задумался. Море — это хорошо, но Хекки все же стоило вернуть назад. Хотя бы для того, чтобы не упустить тот момент, когда его страшное проклятье начнет входить в силу. И убедиться, что никто этим не воспользуется.

— Я скучаю по нему, — признался Шен. — И вообще по прежней жизни…

Что Зар мог ему ответить на это? Любые утешения прозвучали бы глупо.

В дверь деликатно стукнули, на пороге возник слуга дома Ри с подносом, на котором стояли чайные принадлежности и сладкие рисовые шарики.

Шен посмотрел в строну слуги с легким удивлением, точно сама стена вдруг задвигалась и принесла это угощение. Похоже, здесь нечасто нарушали его одиночество, и он уже привык мысленно покидать свою комнату, пребывая в своих невидимых мирах.

Чай оказался ароматным. Свежий запах быстро наполнил комнату. Зар сам разлил горячий напиток по чашкам и протянул одну Шену.

Пригубили чай молча, одинаково радуясь возможности ничего не говорить хотя бы пару минут. Но в конце концов именно Шен нарушил эту тишину.

— Зар… ты только не жалей меня, ладно? Не надо, пожалуйста. Конечно мне очень грустно без тебя, без Хекки и без театра… Но я справлюсь. Ты не думай, будто я теперь стану развалиной. Не стану, честное слово. Наш лекарь обещал мне, что со временем я даже снова смогу ходить. Не танцевать, конечно… Но все лучше, чем каждый раз звонить в колокольчик, когда нужно сделать самые простые дела… Моя прабабка уже нашла какого-то мастера, который сделает мне деревянные ноги, — Шен усмехнулся, сам понимая, как странно и нелепо это звучит. — Так что на твою церемонию принятия власти Вершителя я намереваюсь войти самостоятельно.

— Ты будешь первым, кто получит от меня приглашение, — пообещал Зар. — А если мастер твоей прабабки окажется недостаточно хорош, я лично найду другого.

— Договорились! — весело улыбнулся Шен и с удовольствием допил свой чай.

Они еще долго говорили обо всем и ни о чем, словно не виделись целую вечность, а не половину лунного цикла. Шен даже примерил Золотой венец, чтобы лично узнать насколько он тяжел. И когда Зар наконец покинул дом Ри, то понял, что боль в его сердце стала меньше. Удивительная безмятежность Шена почти в половину исцелила ту незримую рану, с которой Зар уже почти привык жить. Только теперь он понял, как устал от этой раны и от этой боли, и как легко ему дышится после встречи с другом, который словно бы подарил ему милосердное омовение от грехов.

Наверное, ему стоило бы вернуться во дворец и сделать еще несколько дел, запланированных на этот день, но Зар вдруг понял, что больше всего хочет оказаться у себя дома. И наконец провести всю ночь под одной крышей с любимой. И на одном ложе. А дела никуда не денутся. Больше их не станет, и меньше тоже.

Стражи и возница повиновались его воле беспрекословно — вскоре Зар уже стоял на крыльце своего тихого (и тем особенно прекрасного) особняка. Тале со счастливым возгласом бросилась ему в объятия. Она, как и Шен, ужасно скучала… Зар знал это и корил себя за то, что не отважился забрать девушку во дворец, а лишь несколько раз отправлял ей короткие послания. Но он все еще сам не вполне понимал, где ему должно жить, и стоит ли впутывать Тале в сложную дворцовую жизнь, насквозь пронизанную интригами.

Вэ Иси был тут же — стоял и сиял своей самой благодушной улыбкой.

— В доме все хорошо, господин, — на всякий случай сообщил он Зару с глубоким поклоном и только после этого церемонно добавил: — Поздравляю вас с новым титулом, Продолжатель! — в глазах у старика при этом мелькнули довольные искорки, словно он и дня не сомневался в том, что Зар получит Золотой венец.

В его комнате за минувшие дни ничего не изменилось. Только на изящном столике у окна стояли в тонкой вазе свежие цветы. И Зар сразу понял, что Тале (а кто же еще) меняла их каждый день…

— Я так скучал, — это были первые слова, которые он сказал ей наедине. Впрочем, Вэ Иси почти сразу исчез в глубине дома, позволив хозяину спокойно удалиться в свои покои. Стражи остались внизу, на первом этаже. — Ужасно скучал по тебе… — и обнял любимую так крепко, как только было можно, чтобы не причинить ей боль. — Во дворце женщины похожи на пестрых глупых птиц. Или на диковинные цветы с неприятным ароматом. Как же я счастлив, что могу быть с тобой… И никого больше не надо…

Он увлек Тале на свое широкое ложе, чтобы там всю ночь — до самого утра! — быть самым счастливым в мире человеком.

Утро выдалось тяжелым — неизбежная расплата за ночь без сна. Зар чувствовал себя уставшим, как тысячелетняя гора. Но дела звали его во дворец, и позволить себе еще полдня провести в постели он не мог.

По дороге едва не уснул в повозке, но всякий раз тонкое кружево сладостной дремы разрывалось на куски, когда колесо экипажа налетало на выбоину или камень, каких полно на дорогах Тары.

Во дворце Зар немедленно потребовал самого крепкого чаю и, не откладывая более дела ни на минуту, сел за свой широкий и удобный стол для работы. Больше всего ему хотелось обняться с тканым ковром, на котором он сидел, и провалиться в сон, но Зар сердито гнал это желание прочь, перебирая один документ за другим. Он изо всех сил вчитывался в важные строчки, не позволяя уму грезить о кровати.

И все же усталость брала свое — когда слуга-донеситель появился на пороге кабинета, Зар не сразу понял, о чем тот говорит.

— Что, — сердито переспросил он, потирая рукой лицо. — Что ты сказал?

Донеситель был странно нерешителен и немного бледен. Он явно боялся повторить свои слова.

— Вы велели докладывать вам обо всех важных событиях в доме Ри, господин, — взгляд у слуги стал отрешенным, как перед прыжком в пропасть, а у Зара внутри вдруг разверзлась бескрайняя ужасающая пустота. — Я смею сообщить вам, что ваш друг мертв.

Мир пошатнулся.

Или это Зар не удержал равновесия и судорожно вцепился в резной край столешницы.

Шен мертв?

Что за невозможный бред!

— Что?! Ты ошибся! Такого не может быть! — крикнул Зар слуге и тот побледнел еще больше, стал совсем мраморным, как его господин.

— Минувшей ночью Шен Ри скончался в своей постели, — произнес донеситель бескровными губами. — Домашний лекарь установил, что причиной смерти стал неизвестный ему яд.

— О великие боги… — Зар смотрел перед собой, смотрел на стол, заваленный бумагами, и как ни силился, не мог до конца осознать произошедшее. Этого просто не могло быть. Яд? Какой еще яд? Зачем? Кому помешал мальчик-калека, не имеющий ни права наследования, ни тайн, ни власти?

Одним движением почти неживой руки Зар отпустил слугу и долгое время сидел в кабинете один. Боль сжимала его сердце совершенно реальными холодными когтями. И дышать было очень трудно.

И заплакать он не мог.

Хотя ему очень хотелось.

Дорогу до дома Ри Зар не запомнил. Реальность снова возникла для него только у ворот особняка, куда он домчался на неоседланном жеребце из дворцовой конюшни. Краем глаза увидел за собой удивленных стражей — тем тоже пришлось галопом нестись через весь город следом за господином.

Ворота были открыты.

Почти сразу Зар наткнулся на прабабку Шена — та вышла встретить родовитого гостя, едва только слуги сообщили ей о всаднике у парадного входа.

Молча отвесила поклон. По ее стиснутым губам Зар прочитал даже больше, чем могли бы сказать слова.

И сам ничего не стал говорить. И так понятно…

Едва замечая путь, прошел за слугами в какую-то большую комнату — одну из парадных в доме. Там на невысоком деревянном ложе для усопших крепко спал Шен Ри, и белый лик его был таким же безмятежным и светлым, как при жизни. Казалось, маленький безногий танцор просто отдыхает… вот сейчас распахнет глаза, улыбнется и скажет что-нибудь тихо.

Он всегда говорил тихо, будто боялся нарушить тишину мира. Того мира, который был виден только ему самому.

Зар опустился на циновку подле деревянного ложа и, не задумываясь о приличиях, подхватил невесомое тело — прижал к себе, словно крепкие объятия могли вдохнуть жизнь обратно.

— Шен… — Зар не заметил, как побелели костяшки его пальцев, стиснувших снежно-белую рубаху в которую был облачен его друг. — Шен… Ну почему?! Почему?! — горячие слезы наконец обожгли его глаза, прочертили щеки кровавыми разрезами. И тогда Зар уткнулся в эту белую рубашку, спрятал невидимую кровь на груди у неподвижно спящего Шена. И забылся на несколько долгих минут — на целую вечность. Последнюю вечность, отмеренную им двоим.

Словно бы наяву увидел маленького темноглазого мальчика, стоящего перед ним посреди храмовой спальни для учеников. Увидел его в заснеженном саду — с каплями влаги на плечах и безграничным счастьем танца в сердце. А потом — на сцене… в белом платье, расшитом жемчужинами… летящего высоко над всеми.

Последний полет.

Прерванный полет.

Зар бережно положил друга обратно на его жесткое ложе и в последний раз подивился, каким живым выглядит Шен. Даже его кожа не была ледяной, как это положено мертвым.

Гневно попытался отогнал глупую непрошенную надежду. Надежду ребенка на то, что смерть можно отменить.

И вместо того, чтобы выразить родичам Шена свое сожаление, снова вскочил на коня и так ударил его пятками в бока, что жеребец встал на дыбы, а потом стрелой вылетел прочь со двора дома Ри.

Зар спешил.

Он вдруг вспомнил тот пугающий трактат о проклятиях и ядах, что листал в библиотеке храма, будучи ребенком, а потом в ту ночь, когда узнал о беде Хекки. Что-то свербело в глубине его памяти, что-то очень важное…

Храм встретил его страшно обгоревшими стенами, ввалившимся крышами и почерневшими деревьями в саду. Зар с трудом узнавал привычные с детства очертания великой обители Небесной Богини. Он никогда не любил храм, но теперь невольно ощутил глубокое сострадание в сердце.

Библиотека уцелела. И никто не посмел остановить Продолжателя, когда тот вошел в хранилище мудрости.

Вот только здесь слишком многое изменилось с прошлого раза! Зар в ужасе смотрел на перепутанные фолианты, свитки и коробки с табличками. Вероятно, во время пожара хранители библиотеки спешно вынесли все прочь, а потом не успели вновь расставить книги по своим местам…

В бессильном гневе, он схватился за прядь волос, спадающую из пучка на его голове.

Боль отрезвила и вернула разум.

— Я найду… — пробормотал Зар. — Я должен!

Он велел позвать всех хранителей библиотеки и объяснил им, что ищет. Те удивленно повиновались — немедленно начали разбирать завалы книг на полу. Перебирали их одну за другой, отыскивая все возможные коробки нужного размера, складывая их в одном углу. А Зар метался по всей безразмерной зале и пытался даже не разумом, а сердцем отыскать один единственный деревянный футляр, хранивший вековую тайну самых редких и коварных ядов.

Они искали весь день.

И всю ночь.

А под утро, когда ноги больше не держали Зара, а глаза его почти уже ничего не видели, один из хранителей наконец извлек из-под груды старых фолиантов тот самый ящик…

Зар схватился за него так, будто в том ящике была спрятана сама жизнь.

— Это здесь, да, нет… чуть дальше… — он перебирал тонкие ветхие таблички трясущимися руками, пока не наткнулся на нужную.

Память не обманула его.

Вот оно — описание диковинного яда, даже не столько яда, сколько проклятья.

Зар до боли в глазах вчитывался в древние строки, продирался через витиеватые обороты старинного слога, искал, искал…

— Вот! Великие боги! — он с грохотом поставил коробку на пол и встал, намереваясь немедленно вернуться к Шену. Но не смог… Голова закружилась так сильно, что пришлось сесть обратно и некоторое время ловить свое дыхание, которое ускользало, утекало и никак не желало наполнить легкие воздухом.

Рядом возник один из его стражей.

— Господин, простите за дерзость… Но вы дурно выглядите. Очень дурно. Позвольте нам взять повозку и отвезти вас во дворец.

— Нет! — он отбросил услужливую руку, вместо того, чтобы опереться на нее. А зря… ноги и впрямь не держали. — В дом Ри! Немедленно! У нас нет времени на дворец!

Вдохнул еще раз и отыскал в себе силы встать.

Но взобраться на коня уже не смог. Стоял, позорно вцепившись в темную гриву гнедого, и едва не плакал от бессилия. Еще никогда Зар не был так слаб, никогда земля не уходила у него из-под ног. Он не понимал, что с ним, но это было неважно…

— Давайте повозку, — с трудом выдохнул он стражам.

И позволил, наконец, своему измученному телу растянуться на мягком полу экипажа…

Наверное, он уснул бы по дороге, но мыслей в голове было слишком много.

Этот яд! Какое красивое у него название… 'Далекий путь'… Кто же выдумал такое? Зачем? Кому понадобилось высылать душу отравленного в иной мир и вселять ее в неживую игрушку, куклу? И значит, Шен уже где-то там? В ином краю, куда нельзя дотянуться ни руками, ни сердцем… Но можно сохранить его тело — такое живое, тело, которое не тронет тлен, если только его не предать огню или воде. Сохранить, чтобы найти противоядие, найти для бессмертной души путь обратно!

Зар так хотел поскорей снова оказаться рядом с другом! Убедиться, что никому и в голову не придет совершать прощальный обряд…

Успеть!

Когда он выбрался из повозки, то сразу понял — поздно.

Парадный двор особняка Ри был полон людей со скорбными лицами. И родичи Шена — глупые, безмозглые родичи! — были там…

И этот проклятый маленький сосуд из дорогой глины Зар узнал… Узнал, хотя последний раз видел такой почти два десятка лет назад.

Урна с прахом.

Все кончено.

Он осел прямо на землю. Стражи подскочили к нему, уже не слушая никаких слов, подхватили и втолкнули в обратно в повозку. Свистнул хлыст, оглушительно загремели копыта лошадей по брусчатке двора Ри, потом стало тише… Еще тише…

И тогда Зар наконец понял.

Он умирает.

Этот проклятый яд… Его добавили в тот чай в доме Ри. Они оба пили из одного чайника напиток с таким необычным вкусом. Только Шен, измученный болью и страданиями Шен, сдался отраве первым…

А теперь наступало время и для Зара.

Он знал — стоит уснуть, и этот мир исчезнет для него навсегда.

Из последних сил ударил в стенку экипажа, закричал что-то, заставил остановиться и развернуть повозку в сторону его дома.

Он мог доверять только Тале и Вэ Иси.

Зубами вцепился в запястье, раздирая его до крови, не давая себе уснуть, не давая провалиться в небытие. Шептал что-то сам себе, не то молитву, не то обещания, забывая слова уже через пару мгновений после того, как они отзвучат.

И когда стражи внесли его в дом, невольно улыбнулся — скорее почувствовал, чем увидел рядом с собой Тале. Она склонилась над ним, исполненная тревоги, что-то спросила, только Зар не разобрал.

— Мое тело… — прошептал он, нащупывая ее ладонь, — сбереги мое тело, слышишь, птичка… — теперь, когда он был дома, силы покинули его окончательно, словно последний заслон для них оказался снят. И говорить было почти так же трудно, как дышать, только еще немного труднее. — Тале… Я не умру, слышишь? Я вернусь… обещаю… только сбереги это тело, прошу тебя. Не отдавай меня никому… Никому…

Ее ответ он уже не услышал.

Мальчик с узорами

1

Меня разбудил (а вернее просто вернул в обычный мир) назойливый сигнал будильника.

Короткая мелодия из четырех нот настойчиво звала вставать и начинать новый день. Стефан спал очень крепко и не сразу ее услышал. Прошла, наверное, целая минута прежде, чем он что-то промычал, громко с наслаждением потянулся и отключил, наконец, свой телефон.

— Доброе утро всем! Яся, пора вставать — труба зовет! — его радостный бодрый голос осекся, когда Стефан увидел мое лицо. — Эй, что случилось?

Он смотрел на меня с тревогой, такой забавный, растрепанный со сна. Такой ЖИВОЙ. Перевел взгляд на коробку рядом с моей постелью и сразу все понял.

— Получилось, да? Еще одна грустная история про танцоров?

Я кивнула. Провела рукой по лицу, стирая влажные полосы на щеках.

Белый Зар все еще был живым в моей памяти. Дышал, любил и сражался со своей злой судьбой.

Стефан подошел и сел рядом на край матраса. Взял в руки коробку с безмолвно застывшей куклой. Какое-то время молча вглядывался в лицо, которое сам вылепил, заново воссоздал в этом мире.

— У тебя он получился точь-в-точь как живой, — прошептала я. — Даже одежда у него очень похожая была. И цвет волос именно такой. А у Шена волосы на самом деле — черные-черные… только после пожара их остригли и они стали совсем короткими… Так жаль.

— Расскажешь? — тихо спросил Стефан, и его ладонь — теплая, почти горячая — легла на мое плечо. — Ну, не сейчас… Потом, когда я вернусь. Я совсем ненадолго уеду. На пару дней — буквально туда и обратно.

— Ага… расскажу. Только мне, наверное, нужно с ним еще поговорить, — я посмотрела на Зара. — Мне нужно расспросить его про это проклятье, которое забросило их обоих сюда.

— А… Понятно, — Стефан задумался. — Ну, хорошо… Раз так надо, забери его к себе на время. Пусть уж дорасскажет все до конца.

Но я покачала головой.

— Нет, не буду. Мне бы после этой ночи в себя прийти. Слишком это было… ярко. И больно. Двух дней, думаю, как раз хватит… А Шена, если можно, пока здесь оставлю. Мне кажется, они будут очень рады. Они сильно любили друг друга там… в том мире.

— Любили? — Стефан удивленно приподнял бровь, и я даже рассмеялась негромко и чуть нервно.

— Ну, в смысле друзьями были хорошими. Как братья. Знаешь, я думала то, что пережил Шен — это самое ужасное. А оказалось, со стороны видеть боль и смерть друга — гораздо хуже… У меня у самой сердце до сих пор разрывается.

И закусила губу, чтобы снова не разреветься.

— Ох, Яся… — Стефан обнял меня крепко, уложил мою голову себе на плечо. — Ну и попала же ты с этими болтливыми куклами.

— Угу… — в теплых объятиях было хорошо. Спокойно. Слезы отступили, и несколько минут я просто сидела, прижавшись к почти незнакомому человеку, который вдруг стал таким близким, почти родным. — Ладно… Все нормально. Тебе, наверное, давно пора завтракать.

Я, наконец, собрала себя в кучу, вспомнила, что неприлично вот так растекаться и решительно высвободилась из уютных рук Стефана. Хотя на самом деле могла бы так сидеть бесконечно… И куда только подевался мой привычный страх чужих прикосновений?

— Пора, — согласился художник, вставая и перенося коробку с Заром на стол, где, все так же славно улыбаясь, стоял на своих новых ногах Шен Ри. — И кофе сварить я нам все же успею.

До метро мы шли вместе, и по дороге, чтобы вернуть мне душевное равновесие, Стефан рассказал совершенно замечательную историю о причине своего срочного отъезда.

Оказалось, он давно уже мечтал купить кота необычной породы — здоровенного мейнкуна. Но в нашем городе никак не мог найти подходящее предложение. И однажды в минуту особого вдохновения Стефан непроизвольно намечтал себе черного котенка, которого он бы обязательно назвал Шаманом. Именно так и не иначе. А буквально на следующий день наткнулся в интернете на объявление из Нижнего Новгорода о продаже именно такого маленького мейнкуна! Черного котенка по имени Шаман. Разумеется, Стефан не смог пройти мимо такого удивительного совпадения: он сразу написал заводчице, узнал цену и срок, когда можно забрать кота. И на следующий же день купил билет в Нижний Новгород. Тем более, что именно там жила его знакомая, которая когда-то учила Стефана делать шарнирок.

Я бы может и сказала кому, мол, так не бывает, но после истории с куклами уже почти перестала удивляться разным чудесам. Только порадовалась очень за Стефана — ведь он так мечтал об этом котенке.

В вестибюле метро мы попрощались. Стефану нужно было ехать в один конец, а мне — в другой.

С утра вагон был полон людей, спешащих на работу. Я стояла, стиснутая со всех сторон, едва держась за поручень левой рукой, и вспоминала, как в последний момент перед тем, как поспешить на свой поезд, Стефан вдруг поймал мою ладонь и горячо сжал ее. 'Через два дня, — сказал он. — Я жду тебя! Очень жду!', - и метнулся в сторону вагона, где уже прозвучало как всегда равнодушное 'Двери закрываются'. Успел заскочить в последний момент. А я осталась на платформе как дурочка, с нелепой улыбкой на лице. И пропустила еще два поезда в своем направлении, прежде, чем, наконец, отважилась сунуться в эту человеческую кашу.

Дома жизнь быстро завертелась обычным образом. Понедельник.

В рабочей системе меня поджидало новое задание, доброшенное в остальным еще в пятницу. Довольно сложный баннер для сайта о разных проводах. Ни фотографий для элементов дизайна, ни четких пожеланий. Все как всегда.

Я вздохнула и встала из-за стола.

Еще хотя бы десять минут.

Десять минут без проводов, гугла, фотошопа, утренней болтовни в чате системы и прочих забот.

Я заварила свежий чай, нашла заначку вкусного печенья и вместе с кружкой залезла на подоконник в дедовом кабинете. Сидела у холодного мартовского окна, по-деревенски макала печенье в чай, наслаждалась тающим на языке вкусом детства.

Думала про Зара.

Непростая ему выпала судьба…

За окном, где кое-как рассвело, небо висело тяжелой белесой портянкой. Давило на голову и сердце.

Что же мне делать?

Я не колдун, чтобы отыскать способ вернуть Зара в его мир. И знакомых с волшебной палочкой у меня нет. А оставаться здесь, жить в образе безмолвной неподвижной куклы — это ли не худшее для такого удивительного, сильного человека? Человек, рожденного, чтобы править и с честью нести тяжелое бремя власти…

Я вздохнула и покачала головой. Нет, невозможно представить, что Зар останется здесь. Надо узнать у него все, что ему известно про этот яд и попытаться найти ниточки в нашем мире. Они должны быть, наверняка. В наше время тотального интернета где-нибудь да промелькнет кончик от клубка.

Воодушевленная такой мыслью, я вернулась к компьютеру и начала лихорадочно выдумывать самые невообразимые запросы для поиска, которые хоть как-то могли коснуться нужной мне темы. Сначала на русском, потом на английском… Но вот так запросто, с наскока эта тайна, разумеется, не пожелала показать мне даже призрачную надежду на ключ к ней. Я убила на поиски почти час прежде, чем меня загрызла совесть — работа ждала, кроме меня ее некому было делать.

Помимо баннера с проводами я успела нарисовать еще несколько иконок для сайта очередной государственной конторы, которая пожелала облагородить свое убогое лицо в интернете. Больше всего не люблю госзаказы — они мало того, что смертельно скучные, так еще и у заказчиков, как правило, нет никакого представления о вкусе. Но наш директор очень любит выигрывать тендеры этих унылых чиновничьих организаций, так что несколько бюрократических проектов всегда стоят у нас в очереди на исполнение. После иконок настал черед мелких доработок на парочке сайтов старых клиентов — это совсем ерунда, но тоже времени забирает немало… Когда я наконец разогнулась и выползла из-за стола, серое небо за окном снова стало сизым — на город опустился вечер.

Вот и день прошел.

Я с удивлением поняла, что очень этому рада. Пока он тянулся, меня раз за разом догоняли мысли, не имеющие никакого отношения к работе. И были они не только про белого Зара… Хотя сердце все еще болело после пережитой ночи, эта боль постепенно стихала — я оказалась не способна к продолжительным страданиям. И потому, чем дальше отдалялась ночь, тем больше я думала… о Стефане. Вспоминала его теплые руки, внимательные темные глаза и такой спокойный, будто давно знакомый голос. Внутри что-то сладко замирало и останавливалось…

Когда дела по работе остались на сегодня позади, я совершенно отчетливо это осознала. И поняла, что дальше невозможно скрывать от самой себя простую житейскую истину — я влюбилась.

Стоило только признаться себе в этом, как руки моментально вспотели, а сердце застучало быстро и неровно. Я с головой зарылась в плед на диване и закрыла глаза, пытаясь понять, что со мной происходит.

И рада ли я этому вообще.

Надо ли мне это?

Стефан, Стефан… Такое необычное, такое красивое имя… Как шелест страниц незнакомой книги, обещающей долгие вечера наедине с щемящей радостью и сладкой грустью.

Стефан. Совсем незнакомый, непонятный человек. Вчера он укутывал меня своим спальником, а что будет завтра? Может быть, такие вечера на крыше с девушками у него — обычное дело. А может, он вообще зануда или тиран. А может, у него есть жена и трое детей…

Я свернулась клубком, прижав колени к груди, и лежала так в полной темноте и тишине, надеясь услышать голос своего сердца. Но оно не желало ничего говорить — просто пело, тихо и радостно. И в этой песенке не было ни страха, ни тревог, ни ожидания боли и разочарований. Ничего того, чем обычно грешит разум. Даже горечь от ночных видений притупилась, словно в самой своей глубине сердце знало — все будет хорошо.

Весь вечер после ужина я убила на безрезультатные поиски хоть какой-то информации о загадочном яде. А когда глаза уже отказались смотреть в монитор, снова вернулась на кухню.

Там было пусто и тихо. Только холодильник негромко бормотал что-то в углу да тикали старые часы на стене.

С удивлением я поняла, что за последнее время совсем отвыкла сидеть дома в одиночестве. Маленький молчаливый Шен удивительным образом заполнял эту звенящую пустоту трехкомнатной квартиры. А теперь, когда он остался у Стефана, мне стало странным образом не по себе.

Я перебрала в уме хороших знакомых, с кем можно было бы поболтать в скайпе или по телефону и поняла, что никто не подходит… Ни в реальной жизни, ни в сети я никому не могла доверить свои странные переживания, слишком неуловимые для того, чтобы облечь их в слова.

Неудивительно, что в этот вечер я, вопреки своему совиному образу жизни, рано легла спать. И почти сразу провалилась в глубокий сон без видений. Он был похож на парение в невесомости — такой же безграничный, спокойный и пустой.

Утром, едва открыв глаза, я ощутила на губах вкус имени, которое еще недавно ничего не значило.

Стефан.

Захотела рассердиться на себя за эту глупую сентиментальную чепуху и не смогла. Лежала и улыбалась так, словно мне опять было десять лет, и впереди ждал долгий радостный летний день. Такой, когда родители вопреки всем правилам вдруг решаются на поездку за город, и отец еще с вечера маринует мясо на шашлыки, а мама проверяет, не стал ли ей мал купальник. Такой день, когда можно с утра выбежать во двор в одних шортах и футболке, поймать плечами солнечных зайчиков, рассмеяться запаху клейких тополиных почек и услышать звонкие крики стрижей. А потом неожиданно встретить хорошего друга, который приезжает каждый год во время каникул. Он будет идти по улице рядом с тобой и обязательно поделится своим мороженым в бумажном стаканчике…

Я сладко потянулась, ощущая каждую клеточку тела, и широко распахнула глаза. Будильник, оказывается не сработал — я проспала почти до 10 утра. За окном давно рассвело, и небо оказалось неожиданно голубым, а комнату наполнил солнечный свет.

Вот почему мне вспомнилось лето…

Необыкновенно захотелось вскочить с кровати и вдохнуть полной грудью. Так сильно — как никогда прежде в этой скучной взрослой жизни.

Я не стала искать причину этого непривычного желания, а просто пошла на кухню и поставила чайник согреваться. Потом с наслаждением умылась, почистила зубы и исполнила перед зеркалом какой-то нелепый танец. Рассмеялась над собой. Показала отражению язык.

Подумала, что это не я. Должно быть, ночью меня украли, а в мое тело вселилась какая-то другая девушка. У нее были веселые блестящие глаза и улыбчивые губы.

Стефан.

Я упрямо мотнула головой, оказываясь признавать, что виновником моего хорошего настроения может быть другой человек. Хотелось тешить себя иллюзией, будто на самом деле я и впрямь сама изменилась.

Ага… на ровном месте.

И именно поэтому, конечно же, мне так хочется поскорее оказаться в завтра. Подняться на шестой этаж в старом маленьком лифте и нажать на кнопку одного из множества звонков…

Я усмехнулась. Мысленно обозвала себя дурочкой и пошла заваривать овсянку на завтрак. Не забыв по пути включиться в офисную систему и сделать вид, будто уже начала работать. На сообщения, которые жаждали моего внимания, даже не взглянула.

Да ну, в самом-то деле! Как будто кроме заданий по дизайну и жизни нет…

Я всегда умела работать быстро и эффективно, но прежде мне и в голову не приходило заниматься своими делами в то время, когда по времени как бы нужно принадлежать офису. Поэтому, даже если я что-то заканчивала очень быстро, всегда находила себе следующее дело… И все давно к этому привыкли и, если честно, порядком присели на мою шею.

В общем, я решила, что с учетом перевыполненных за вчера (а также за все предыдущие несколько лет) нормативов, вполне могу сегодня позволить себе немного побездельничать. И, например, вместо того, чтобы пялиться в монитор, пойти погулять по городу. Благо в рабочее время в начале недели, да еще и с утра, на улицах должно быть совсем немного людей.

Город и впрямь встретил меня полупустыми, залитыми солнцем улицами. Весь сверкающий, умытый, он словно впервые после зимы по-настоящему осознал, что пора проснуться, стряхнуть с себя куски грязного снега, выплюнуть лед из водосточных труб и наполнить воздух щебетом птиц.

Ненароком я купила себе пару безумных леггинсов: одни ослепительно-красные, другие — с зелеными и фиолетовыми ромбами. Яркая новая одежда — отличный способ обозначит конец зимы. Глаз еще падал на синюю вязаную шляпу, но я вовремя остановилась. Напомнила себе, что у меня только в нормальной шапке уши не мерзнут, а в этой панамке сразу отвалятся к чертям. Так что лучше и не выпендриваться.

Гуляла так часа четыре, не меньше. Роскошно, как с барского плеча, позволила себе обед в одном из уютных маленьких ресторанов — только потому, что столики там стояли прямо у окна и позволяли смотреть на улицу и прохожих. Люблю такое немое кино…

А когда вернулась домой, испытала настолько непреодолимое отвращение к работе, что не смогла даже на часок заставить себя вернуться к привычным делам. Зато, наконец, обнаружила вдохновение разобраться с гардеробом. Безжалостно отбрасывала то, что не надевала уже пару лет и то, на что Стефан начал бы скептически поднимать брови. Серую водолазку тоже почти выкинула, но в последний момент передумала. Из чистого упрямства. В конце концов, да кто он такой, чтобы судить мой внешний вид!

Словом, опять попыталась играть с собой в кошки-мышки. И вполне успешно соорудила иллюзию полной моральной независимости. А потом почти тайком вынесла пакет с вещами к мусорным бакам, как будто все остальные выброшенные тряпки не имели ко мне никакого отношения.

Героиня.

После гардероба занялась бардаком на кухне. Решительно взяла в руки бутылку с доместосом, завязала волосы старой банданой и взглянула на место предстоящей битвы.

…И ужаснулась тому, сколько немытых тарелок скопилось у меня в раковине и на всех горизонтальных поверхностях. Только окинув взглядом это буйство разрухи, осознала до конца, как вовремя Кика сделала мне свой удивительный подарок. Подарок, который так напугал меня сначала и так стремительно начал менять всю мою жизнь…

Разбирательство с кухней заняло у меня весь вечер: начав с посуды, я плавно переключилась на другие немытые поверхности, а также забитые непонятно чем шкафы. Когда мы с сестрой были маленькими, нам во время ремонта часто поручали наводить в них порядок — перемывать все скопившиеся там баночки, чашки, рюмки и коробки. Мне это до такой степени не нравилось, что оставшись единственной хозяйкой квартиры, я попросту сделала вид, что никаких шкафов нет. И их содержимого тоже. А тут полезла ненароком…

Сказать по правде несколько минут я с недоумением разглядывала содержимое обоих навесных шкафов и спрашивала себя, зачем мне столько ненужного хлама в доме. Вот эта стопка тарелок совкового образца — неужели я когда-нибудь захочу ими воспользоваться? А этот заварочный чайник, достойный разве что дачи, которой у меня нет — для чего он мне? Убогие стаканы времен перестройки, облезлые банки с крупами, про которые никто не вспоминал лет десять, просроченные лекарства, гора вилок и ложек из разных наборов, громоздкое блюдо для рыбы с ужасным узором из квадратиков, несколько упаковок со спичками с символикой советской олимпиады… Бог мой, я даже не задумывалась, сколько бесполезных вещей хранит этот дом.

С содроганием подумала о старом серванте в главной комнате, которую давно приспособила под свой рабочий хлев. Часть отделений я расчистила сразу после отъезда родителей, что-то они сами забрали, что-то я просто переложила в соседние — чтобы можно было складывать свои рабочие папки и разную электронную мелочь. Но основная масса 'накоплений' осталась там… за старыми дверцами. И я знала — этого барахла мне хватит на всю ночь, если начать разбирать его сразу после кухни.

А с кухней я поступила просто и совершенно варварски с точки зрения мамы — просто собрала все, чем никогда не пользовалась, в три больших пакета и, вслед за тряпками из гардероба, отнесла к мусорным ящикам.

К слову, тряпок там уже не было. Ну и прекрасно — пусть послужат кому-то еще.

Вернувшись домой, я с удивлением поняла, что, несмотря на несколько часов уборки, не чувствую себя уставшей. Так вошла в раж — только подавай грязные поверхности и захламленные шкафы… Но когда я отважно ринулась навстречу недрам серванта, то очень быстро поняла, что здесь так быстро, как с кухонными шкафами, не управлюсь.

В серванте жила история. Вся история моего детства, юности и даже немного взрослой жизни…

Фотографии, открытки, старые игрушки, книги, снова какой-то нелепый сервиз, сувениры из поездок к морю, бабушкино вязанье, дедовы рыболовные принадлежности из тех дремучих времен, когда он был молод и еще целая куча вещей, которые никто не доставал много лет.

Я вытаскивала их одну за другой, раскладывая вокруг себя. Фотоальбом, конечно, сразу убрала в сторону — его ценность не обсуждалась. Туда же добавила любимого игрушечного зайца — рука не поднялась положить верного друга детства в кучу на выброс. Оставила и дедов старый 'Зенит', а к нему в придачу бинокль и компас. Книги на поверку оказались давно устаревшими медицинскими справочниками отца, а бабушкины мотки шерсти порядком сточила моль…

В конце концов, я нагребла еще пару здоровенных пакетов для похода к мусорке, и даже после этого сервант остался мощным бастионом старья. Однако мой запал все-таки подошел к концу — часы внезапно показали два часа ночи, и стало ясно, что остальные подвиги переносятся на завтра. Или на тот день, когда меня снова обуяет нехарактерное желание навести в своей жизни порядок.

Среда оказалась самым мучительным днем.

Я знала, что Стефан должен приехать сегодня, но понятия не имела во сколько. И позвонить боялась — вдруг он еще в роуминге. Да и вообще — не дело это, когда дамы звонят первыми. По крайней мере, так меня учила матушка…

Чтобы отвлечься от назойливого желания схватить телефон, я целиком и полностью вернулась в свое обычное состояние — фанатизму трудоголика, щедро сдобренному пофигизмом ко всему остальному. С головой ушла в офисные задания, вдохновенно ругалась с менеджером проекта, лупила пальцами по клаве, залила свежесваренным кофе половину стола на кухне и заляпала рабочий стол. На обед опять сварила какой-то дешевый ролтон.

Ко второй половине дня планомерно превратилась в Ясю-Карасю, глупую рыбу с выпученными глазами. К вечеру окончательно утвердилась во мнении, что Стефан про меня забыл, а, следовательно, и мне пора забыть про него.

В душе наступила серость — хуже, чем сумерки за окном. Как похмелье после праздника…

Я еще продолжала что-то делать, но руки уже работали на автомате, а мысли все скатились к непобедимому желанию залезть в кровать, закрыть глаза и уснуть — лет на двести. Так, чтобы, проснувшись, забыть и Стефана, и его кукол, и глупую ссору с менеджером, и вчерашнюю уорку, и тот факт, что я осмелилась поверить то, что чудеса еще могут случиться в моей жизни…

Ведь очевидно же, что на самом деле их нет.

Они кончились в то лето, когда умерла бабушка, а сестра навсегда уехала из дома. Когда мама сказала, что я бездарная серость и отец не подумал это опровергнуть. Или еще раньше…

Поняла, что плачу… Слезы скопились под стеклами очков и уже не давали прочесть на экране ни строчки. Я выключила монитор, сняла очки и легла щекой на стол.

В этот момент зазвонил телефон.

— Привет! — радостный голос Стефана не оставлял ни единого шанса усомниться в том, что он провел чудесный день. — А я наконец вернулся. Думал, получится еще днем, но никак не вышло. Зато миссия выполнена — кот у меня! В принципе еще совсем не поздно… Я буду рад увидеть тебя сегодня!

Я стояла посреди комнаты, закрыв глаза и сжимая липкой ладонью телефон. В реальности Стефана не было места для серой грусти, для обид и разочарований. Он просто не смог выбраться раньше… Он просто задержался в пути и не догадался позвонить пораньше. Просто не подумал даже, что одна глупая девочка может впасть в отчаяние, не услышав его звонок несколькими часами ранее.

— Ты чего молчишь, Яся? — в голосе Стефана прорезалась тревога. — Все в порядке?

— Да… — я и сама поняла, что ответ прозвучал фальшиво. И поспешно добавила: — Просто… день такой был… ну, дурацкий.

— Понимаю… — ничего-то он не понимал. — Тогда, наверное, лучше не буду тебя беспокоить.

— Да нет, — я испугалась, что сейчас, в самом деле, хорошее на сегодня закончится. — Все в порядке, я приеду. Ты уже дома?

— Какое там! Только в метро зашел. Но ты можешь выдвигаться — как раз в одно время доберемся.

Мне окончательно стало стыдно за свои глупые мысли и готовность так быстро утрачивать веру в хорошее. Он ведь в самом деле позвонил, как только смог… Вот я дура.

— Тогда до встречи! — голос мой зазвучал до неприличия радостно. — Береги котика в метро! Он, наверное, ошалеет там совсем.

— Ничего, — рассмеялся Стефан. — Дома его ждет угощение и поглаживание в четыре руки. Ты ведь поможешь мне в этом деле?

— Ага! — тучи окончательно рассеялись. Я уже предвкушала, как буду держать в руках смешного маленького котенка, а он обязательно начнет мурчать от удовольствия.

И сама почти мурлыкала, хотя меня никто, вроде бы, не чесал за ухом.

После нашего разговора я еще какое-то время стояла неподвижно, слушая, как внутри бьется большое, совершенно неудержимое счастье. Оно вырвалось наружу спустя несколько минут, когда я вышла из дома и неожиданно для себя закружилась посреди аллеи во дворе. С неба сыпал мелкий снег, и я ловила его руками, чувствуя, как холодные искры тают на горячей коже.

2

Насчет маленького котенка — это я сильно недооценила габариты Шамана.

Когда Стефан открыл переноску и выпустил Шамана, у меня от изумления даже рот округлился.

— Сколько-сколько, говоришь, ему месяцев? — уточнила я на всякий случай, пялясь на этого 'малыша', который размером был больше обычной кошки.

— Четыре, — усмехнулся Стефан, стягивая куртку и бросая ее на табурет. Он сел на корточки и протянул руки к своему котенку. — Ну, иди, иди сюда, Шаман…

Котенок покосился на нового хозяина недоверчиво. Вместо того, чтобы подойти к Стефану, он медленно двинулся в обход комнаты — обнюхал полки, стол, холсты на полу, сердито дернул хвостом на что-то и громко мяукнул. Голос у него оказался на удивление мелодичный.

— Может, его покормить? — предположила я. — Еда обычно успокаивает.

— Давай попробуем! Мне тут дали ему корма в дорожку, — Стефан быстро достал из своего большого городского рюкзака пару банок с кошачьими консервами. — Я сейчас! Миску только возьму! — и устремился на кухню. А я осталась один на один с Шаманом.

— Кис… — позвала его робко. Шаман выглядел совершенно непреступным. Этакий угрюмый черный комок. — Ну что ты такой бука? Ты же кот. Коты должны быть добрыми… ласковыми… — я осторожно приблизилась к котенку и запустила руку в длинную черную шерсть у него на загривке. Шаман насторожился, покосился на меня недоверчиво, но убегать или царапаться не стал. А вскоре даже начал понемногу мурчать…

— Ага! — весело сказал Стефан. — Ты, я смотрю, нашла путь к сердцу этого недотроги. Здорово! Он конечно с характером, да… Ну, тем интересней!

Возле Шамана возникло старое белое блюдечко, доверху полное аппетитного корма.

Котенок повел носом и немедленно высвободился из моих рук. Он с подозрением обнюхал угощение, смешно повел усами, а потом вдруг сел и начал есть так спокойно и неспешно, будто это было его любимое блюдечко в его любимой комнате. Похоже, он убедился, что с этими глупыми людьми можно ладить. Раз уж они знают толк в кошачьих консервах.

— Соизволил, — хмыкнул Стефан. Сам он выглядел очень довольным.

— Как поездка? — спросила я и сама, наконец, развязала шарф.

Лицо у Стефана сделалось странное.

— Мне кажется, — сказал он после минутной паузы, — я нашел еще один кусочек из мозаики с этими куклами.

— Да ну?! — я аж подскочила. — Как это?

— А сейчас покажу.

Он снова подошел к своему рюкзаку и принялся копаться в его недрах. Спустя несколько мгновений на свет был извлечен небольшой сверток из плотной ткани.

— Имей в виду, — сказал Стефан, — я тут вообще ни при чем. То, что сейчас происходит, кажется мне скорее игрой разума или, если позволишь, шуткой мироздания… Помнишь, я тебе говорил, что в Нижнем живет моя знакомя кукольница? — я кивнула. — Ну так вот, я, конечно же, с ней встретился. Потому и задержался, собственно… Яся, ты будешь смеяться, но я привез тебе третьего.

И он развернул сверток.

— Хекки!

Смеяться я уж точно не стала, скорее у меня просто дыхание перехватило от изумления.

Он был другой… Неуловимо, но совершенно очевидно другой. Тело, суставы, лицо — все сделано в той же технике, которой овладел и Стефан. А настроение — иное. Не было в этой маленькой изящной кукле ни тени скорби и страдания. Одетый в огненно-красный наряд из летучей полупрозрачной ткани, Хекки улыбался.

Улыбался так искренне, радостно и легко, что казалось, сейчас в комнате зазвучит его звонкий смех.

— Стефан… А как это?.. — я перевела взгляд на художника, ища в его лице объяснение происходящему.

— А вот так. Зоенька вылепила его с пару месяцев назад. Честно призналась, что вдохновилась моими двумя работами — я показывал фотки… И Шена, и Зара. Так вот ей — ты только вдумайся! — привиделось, что у них должен быть третий дружочек! И она его сделала! Представляешь?

— С ума сойти… — я протянула руки к кукле. — Можно?

— Конечно, — Стефан посадил Хекки мне в ладонь. — На самом деле… Я думаю, он твой. Зоя наотрез отказалась мне его продавать, когда я рассказал всю твою историю. Сказала, пусть будет со своими друзьями… Не разлучать же их, в самом деле.

Я кивнула, удивляясь таким чудесам. Но думала в тот миг совсем о другом.

О том, какой Хекки невозможно славный. Если Шен вызывал сострадание и теплоту в сердце, а Зар — глубокое уважение, то этого мальчика просто хотелось затискать. Такой он был ладный и улыбчивый. Ну просто как котенок!

Я покосилась на Шамана, который, разобравшись с консервами, по-хозяйски улегся на подоконник и оттуда взирал на нас большими желтыми глазами.

Нет, не такой котенок… Обычный. Маленький.

Я провела пальцем по коротким темным волосам Хекки. На первый взгляд они казались черными, как у Шена, но на самом деле имели каштановый отлив. Этакий намек на его лисячью суть… В отличие от своих друзей, Хекки носил обычную для их мира мальчишескую прическу — ровно остриженные пряди были лишь самую малость длинней подбородка.

— Все трое, значит, в сборе… — тихо сказала я, и Стефан кивнул.

— Заберешь сегодня? — спросил он.

Я задумалась.

— Нет. Не буду. Мне кажется… им обязательно нужно побыть всем вместе.

Стефан улыбнулся.

— Кажется, ты не расслышала. Я ведь сказал, ты можешь забрать из ВСЕХ к себе. Пока я ехал, много думал про всю эту историю. Решил, что Зар тоже должен быть у тебя.

— Вот как… — я растерянно посмотрела на стол, где все так же стояли две другие куклы.

Увидев мое колебание, Стефан ухитрился понять его самым правильным обазом.

— Ты можешь вернуться сюда в любое время, Яся, — он внимательно посмотрел мне в глаза. — Я всегда буду рад тебя видеть.

Я отрешенно кивнула.

Слишком много всего за раз. Голова кругом.

— Стефан… — хотелось сказать что-то умное, емкое, чтобы сразу объяснить свои чувства. Но слова, как обычно, застряли где-то в горле рыбьей костью.

Он осторожно забрал у меня из рук маленького Хекки, отнес к остальным и поставил рядом с друзьями. А потом вернулся и взял мои ладони в свои.

— Эй, посмотри на меня, — заглянул в глаза, будто в самую душу. В этот миг Стефан совсем не казался мне похожим на того хмурого человек, которого я в первый раз увидела на пороге этой коммуналки. В его зрачках поблескивали живые искры, делая его похожим на Питера Пэна. — Яся… Какая же ты хрупкая. Сама — словно из фарфора… — он улыбался так тепло, что хотелось смотреть на эту улыбку бесконечно. — Знаешь, ты права. Пусть они остаются здесь. А ты будешь приходить ко мне каждый день. Пока не поймешь, что хочешь остаться.

Я замерла. Никак не могла поверить в то, что услышала. Так не бывает. Не на третий день знакомства. Вернее — третью встречу…

— Стефан, я пойду пожалуй, ладно? Мне уже пора… — и высвободила руки.

— Ну вот, — вздохнул он огорченно. — Все таки ранил тебя. Прости. Конечно, уже поздно. Давай, я провожу тебя до метро.

Я быстро замотала головой.

— Нет! Не надо… Ты еще не ужинал, наверное. А мне… надо побыть одной, — поймала его встревоженный взгляд. — Ну, правда, все в порядке. Просто… — я набрала воздуха и словно шагнула с обрыва: — Просто я боюсь в тебя поверить. Наверное, на самом деле у тебя жена и дети, а тут ты прячешься от них и заводишь романы с глупыми дурочками вроде меня!..

Сказала и аж заледенела вся.

Кто не обидится на такие слова?..

А Стефан взял и рассмеялся.

— Да, жена есть, тут ты угадала. Катерина. Жуткая мегера и зануда. Мы уже два года как вместе не живем, а до ЗАГСа дойти все никак не соберемся, чтобы развод оформить. Вот такие оба занятые… — он помолчал, посмотрел на Шамана, который успел задремать на подоконнике. — Не надо меня бояться. Я не люблю лгать… И если что-то говорю, то это обычно даже слишком правда.

Я смотрела в пол. Возила носком ноги по узору на линолеуме. Совершенно не знала, что сказать.

И уйти глупо, и остаться странно.

А с другой стороны… Мы оба достаточно взрослые люди, чтобы не городить между собой иллюзий.

— Стефан… — я подняла глаза на него. Вздохнула… — Скажи, я тебе правда нравлюсь?

Раньше ни за что не решилась бы на такой прямой вопрос, но после сегодняшнего дня поняла, что не хочу никаких глупых надежд и двусмысленных ожиданий. Хватит, небось не студентка-первокурсница.

Стефан смотрел на меня пронзительно. Его темные глаза казались мне двумя провалами в бесконечность.

— Очень, — сказал он негромко и снова протянул ко мне свои ладони. Так тянут их к зашуганной уличной кошке, желая показать добрые намерения. И я не стала отталкивать эти руки, позволила Стефану обнять себя за плечи. Он держал меня невесомо, боясь спугнуть… — Ты мне очень нравишься. Яся… С первой минуты. Никогда не думал, что со мной так будет, но вот, видишь… случилось, — мягкая улыбка тронула его губы. — И конечно, больше всего я хочу, чтобы ты осталась. Мне кажется… нам может быть хорошо вместе.

Сердце у меня билось так сильно, что я слышала его в ушах.

Если бояться и уходить — то сейчас.

Если оставаться — то доверять. Сейчас и всегда.

Я набрала в легкие побольше воздуха, закрыла глаза и осторожно прикоснулась ладонью к его груди.

Стефан вздрогнул и крепко прижал меня к себе.

— Как же я рад, что ты здесь… — сказал он. — Яся, ты даже не представляешь!.. Как я рад, что мне привиделись эти странные куклы и что я слепил их. И встретил тебя… Мне всегда казалось, самое главное в моей жизни — это живопись, именно она всегда формировала мою судьбу. И тут вдруг эти танцоры… Случайность. Но если бы не они — я бы никогда тебя не встретил.

— Нашел чему радоваться, — буркнула я, пытаясь скрыть смущение. — Ты же меня совсем не знаешь! А я на самом деле вообще не подарок. И лучше бы со мной не связываться…

Он рассмеялся. Ткнулся лицом мне в макушку.

— Так ведь и ты меня не знаешь… А когда слишком просто — это скучно.

Не поспоришь.

Мне вдруг стало совершенно спокойно. Я позволила себе прижаться щекой к его рубашке — пропахшей табаком, дорогой и тем запахом, который есть только у одного человека во всем мире.

И поняла, что никуда не уйду. Ни за что…

— Стефан… а ты только котов кормишь?

На кухне коммунальной квартиры всегда царит особенная атмосфера. Здесь, так или иначе, сталкиваются несколько совершенно разных миров, и это накладывает на пространство свой неизгладимый отпечаток.

В квартире Стефана обитали, кроме него, еще четыре семьи, так что кухню украшали две газовые плиты, три обеденных стола, два старых деревянных буфета и пять навесных шкафов. Сама она была такой странной формы, что я бы не рискнула назвать это ни квадратом, ни пятиугольником. Одно из окон кухни выходило во двор-колодец, а другое — на стену дома. Из-за этого в кухне всегда царил полумрак, и была включена яркая лампочка под потолком.

Из того буфета, что повыше, Стефан достал большую эмалированную кастрюлю, налил в нее воду прямо из-под крана и поставил на газовую горелку. Пакет с покупными варениками он принес с собой — холодильники не загромождали пространство кухни и стояли у каждого жильца в своей комнате.

— Яся, ты не стесняйся, возьми вон на той полке пару глубоких тарелок для нас. Ты ведь с бульоном будешь?

— Ага…

Я послушно нашла тарелки, а потом и ложки. Кухня понемногу наполнялась волшебным ароматом горячей еды. Только почувствовав запах почти готовых вареников, я поняла, как сильно проголодалась и вспомнила, что в обед ничего не смогла поесть — слишком ждала звонка…

— А Шаман там один не заскучает?

Стефан задумался, смешно потирая нос кончиком шумовки.

— Думаю, ему полезно побыть одному. Пусть привыкает к новому дому, — он наклонился над плитой и зачем-то помешал вареники, хотя те явно не нуждались в этом. Но Стефан все болтал в кастрюле шумовкой, молчал, а потом вдруг спросил: — Яся… ты что решила? Останешься сегодня или домой?

Он стоял ко мне спиной, почему-то боясь обернуться. И тишина на кухне в этот миг стала особенно звонкой и тягучей, несмотря на бульканье воды, гудение крана в соседней квартире и негромкие голоса где-то за стеной.

Это был не просто вопрос про один вечер.

Я поняла, что мой ответ будет значить очень много. Для нас обоих. И если я останусь сегодня, Стефан уже не станет предлагать мне матрас на полу. И этой ночью я останусь наедине именно с ним, а не с кем-то из моих кукольных танцоров.

Почти целую минуту я кусала губы, глядя то в тарелку на столе, то на Стефана, который все перемешивал вареники в кастрюле. Они там, наверное, уже в труху разварились.

— Ну, — сказала я в конце концов, — почему бы и нет. Только боюсь, на полу на меня Шаман ночью наступит.

Стефан обернулся. Посмотрел на меня так, словно не поверил своим ушам. И я вдруг очень явственно увидела, каким он мог быть ребенком — недоверчивым, задумчивым, мечтательным… И снова удивилась, как мгновенно улыбка преображает его. Она словно родилась в глубине его глаз и озарила все лицо, такое каменное еще пару мгновений назад.

— Правда? Здорово… — Стефан машинально отложил шумовку и шагнул ко мне. Заключил в крепкие объятия. — Яся… Не бойся, я не отдам тебя Шаману, — он тихо рассмеялся. — Но что-то мне подсказывает, что этот разбойник может потоптаться не только по матрасу на полу…

Как это ни смешно, но Стефан оказался прав.

Честно говоря, я поначалу очень нервничала. Все думала, ну как это… остаться с мужчиной вдвоем, едва зная друг друга… Ужасно неприлично. Я даже в студенческие годы себе таких фокусов не позволяла. А тут — кошмар, что творится.

Но понемногу успокоилась.

Потому что на самом деле очень давно мне не было так хорошо и спокойно.

После ужина мы вернулись в комнату Стефана и там еще полвечера провели за уютными разговорами с чаем и невероятно вкусными плюшками, которые Стефан купил в магазинчике возле дома. Болтали о загадочных куклах, о поездках в другие города и, конечно же, о кошках. Шаман в какой-то момент заскучал в одиночестве и без лишних церемоний запрыгнул на стол. Стефан не стал его прогонять, мол, не положено котам ходит по столу — только почесал за ухом и дал обнюхать свою булочку. Интереса к ней котенок не проявил, но и уходить не стал — лег между чайником и стеной, прищурил свои желтые глаза и слушал нашу беседу с настороженными ушами. Уши у мейнкунов забавные — с кисточками, как у рыси… Мне так и хотелось эти кисточки потрогать, но я сдерживала себя. Сразу видно, что этот котеночек — существо с очень серьезным характером. И с фамильярностями к нему лучше не лезть.

После всех чаепитий Стефан спросил меня, не хочу ли я снова прогуляться на крышу. А я подумала, и решила, что хочу. Совершенно невозможно отказаться от такого предложения, когда за окном светят яркие-яркие звезды. В кои-то веки.

Стефан привычным движением вытряхнул из шкафа спальник и через дверь на кухне мы вышли на черную лестницу. Как и в прошлый раз, она привела нас на чердак — заброшенный, захламленный какой-то старой мебелью и коробками, затянутый пылью и паутиной.

— Тут можно снимать кино про привидений, — сказала я, почти наощупь устремляясь к невысокой деревянной лесенке, ведущей к двери на крышу.

— Можно, — согласился Стефан. — Но пока никто не пытался. Правда, было время, один мой знакомый хотел выкупить чердак под строительство мансарды. Устроить там большую студию. Но что-то у него не сложилось. Может, и к лучшему. Если бы получилось — мы бы с тобой тут так не шлялись. А я люблю ходить на крышу… — он толкнул дверь, и в один миг на чердак ворвался свежий ночной ветер. — О, а снаружи свежо! Давай руку!

Стефан помог мне одолеть ступеньки и без травм выбраться на крышу. А то я такая тюпа, что с меня станется зацепиться за порог коленом или ткнуться лбом в косяк. Хорошо хоть крыша здесь ровная и широкая — надо очень постараться, чтобы упасть.

На самом удобном и высоком месте Стефан уже давно приспособил пару мягких дерматиновых подушек, какие обычно лежат на сиденьях в старых троллейбусах или трамваях. Самое то, чтобы уютно устроиться, закутавшись в большущий спальник. Летом, конечно лучше… но и эта весенняя ночь показалась мне достаточно прекрасной, чтобы подарить себе свидание с небом. Мы сидели, прижавшись друг к другу так тесно, как это только возможно, смотрели на звезды над головой, на огни города и бесконечные антенны, украшающие крыши домов по соседству. Я и не заметила, в какой момент мои тревоги растаяли без следа. А может быть, их сдуло ветром, который очистил для нас это бездонное небо.

И когда я ощутила прикосновение горячих губ на своем лице, то не испытала ни страха, ни волнения. Только желание, чтобы это прикосновение не заканчивалось.

Только радость от того, что можно взять — и ответить на эту осторожную ласку…

И вспомнить, как это бывает приятно — упоенно целоваться с мужчиной, который тебе нравится.

В последний раз я позволила себе это почти пять лет назад…

Чуть хриплый шепот Стефана вернул меня на землю:

— Ты совсем замерзла, Яся… Пойдем скорее назад.

— Будешь греть меня чаем?

— Вот еще!.. Я знаю способ гораздо лучше!

И его слова совершенно не смутили меня.

В комнате мы даже не стали включать свет — Стефан сразу увлек меня на свою широкую тахту. И вроде бы не особенно спешно, но как-то очень быстро умудрился отбросить в сторону наших куртки, свитера и футболки. Провел пальцами через все мое тело — от шеи до бедер, будто хотел запомнить каждый изгиб.

— Какая же ты красивая… — выдохнул где то в районе моих ключиц.

И я даже не успела подумать, что это вовсе не так — не до того стало.

Уже потом, лежа в его объятиях, я осознала, насколько легко и радостно произошло мое 'грехопадение'. Сама от себя не ожидала. Может, виной тому был особая магия Стефана, а может, излишний пафос момента пропал, когда Шаман таки запрыгнул в кровать и принялся требовать внимания. Этот своенравный котенок слишком быстро понял, что в комнате происходит интересное. И без него. И наверное, очень обиделся, когда Стефан без лишнего пиетета отцепил его от одеяла и поставил обратно на пол.

Впрочем, обижался он недолго — очень скоро настырные лапы прошлись по моей ноге. А потом я почувствовала, как под боком свернулся теплый клубок.

Что ж делать… Пришлось смириться с его присутствием.

И засыпать втроем.

3

Во сне очень трудно осознать, что ты спишь. Но когда это происходит, всегда появляется ощущение легкого разочарования — оказывается, все было не по правде.

Кроме тех случаев, когда становится понятно, что сон принадлежит вовсе не тебе…

На сей раз удивительное пространство сновидения создал Хекки.

Я сразу догадалась, что это именно он, как только увидела вокруг себя цветущий вишневый сад и сотни сверкающих нитей, унизанных хрустальными бусинами. Точно струи дождя, они спускались откуда-то из глубин бездонного прозрачного неба и разбрасывали повсюду радужные искры. А под ногами расстилался ковер из опавших нежно-розовых лепестков. От красоты этого зрелища у меня разом исчезли все мысли, осталось только желание бесконечно гулять по чудесному саду. Я не спешила найти его создателя, потому что знала — наша встреча неизбежна.

И действительно — вскоре я услышала нежные звуки музыки и сразу поняла, куда идти.

Хекки сидел на качелях, привязанных к ветвям высокого вишневого дерева, и ласково перебирал струны маленького инструмента, похожего на домру. Его темные, с каштановым отливом волосы уже были сплошь усыпаны лепестками. Носком ноги Хекки легко отталкивался от земли, не позволяя качелям остановиться. Невесомо-прозрачная рубашка огненно трепетала на ветру.

Увидев меня, Хекки радостно вскрикнул, живо соскочил с широкой доски и, положив на нее свой инструмент, подбежал ко мне.

— Ну, наконец-то! — голос у него оказался звонкий, совсем мальчишеский. — Я уже заждался! Все сижу тут, сижу… — он пытливо заглянул мне в глаза: — Ты ведь уже знаешь мое имя, да? Знаешь, кто я?

Мне не удалось спрятать улыбку.

Он был такой живой, искристый, ясноглазый — полная противоположность суровому Зару и мечтательному Шену. Ростом почти с меня, но все же чуть-чуть пониже.

— Я знаю тебя, Хекки, — не сдержалась и провела рукой по его волосам, растрепавшимся от быстрого бега. — Ты весь в лепестках.

И показала ему россыпь нежно-розовых звездочек-конфетти.

Хекки весело тряхнул головой, сбрасывая лепестки. Улыбнулся, но в следующий миг уже стал серьезным. Очень серьезным.

— Пожалуйста, слушай меня внимательно! Это очень-очень важно, то, что я скажу сейчас. В нашем мире Зар все еще неживой, но он может вернуться! Может, понимаешь! Но только с вашей помощью! Ты ведь знаешь про узоры на моих ногах? — он быстро нагнулся и завернул край огненных штанов. Под летучей таканью я своими глазами увидела следы, которые остались на ногах юного танцора после наказания в башне. Красивые узоры — тонкое кружево непонятных мне символов и завитков. — Нужно, чтобы такие же появились у Зара!

— Такие же? — удивилась я. — Мне казалось, это не очень хорошо…

— Это древняя магия, — Хекки, похоже, очень боялся, что я не поверю ему, не послушаю, и потому заговорил сбивчиво, быстро. Лицо его стало тревожным и взволнованным. — Она очень сложная, гораздо сложней того, что Зар узнал, когда мы еще жили в храме. Забудь все, что он сказал тебе об этих узорах! Просто сделай, как я прошу! Это очень важно! Тогда он сможет вернуться! Эти узоры — ключ к переходу между мирами. Между телами… Мое тело сейчас там, где я родился, и с ним ничего не случится. Я могу вернуться в любой момент. И Зар сможет, если у него появятся такие!

Я удрученно кивнула.

Надо — значит, надо. О чем тут спорить.

Даже не верится, что все так просто.

— Это действительно поможет ему?

— Да! — и помрачнел вдруг, посмотрел куда-то в сторону сердито, беспомощно. — Если бы Шен… Если бы его… он бы тоже мог…

Невидимый ветер колыхнул ветви деревьев, осыпая на нас невесомый дождь из лепестков.

Слов не осталось — только горечь.

Шен…

Да, он никогда не сможет вернуться домой.

— Спасибо, Хекки. Значит, с тобой ничего плохого не случилось? Тебя никто не отравил там, в твоем мире.

— Нет… — он покачал головой. — Я сам принял этот яд. Ну… то есть это не яд на самом деле. Это такое специальное средство для того, чтобы путешествовать между мирами. А узоры — как веревочка, лестница, по которой можно вернуться. Когда-то в древности их использовали вместе, нераздельно. А потом секрет оказался почти утрачен, и это зелье глупцы приняли за яд… А узоры превратили в наказание. Такая нелепость!

— Как же ты сумел узнать все это? — я невольно посмотрела на своего собеседника другими глазами, но он лишь пожал плечами.

— Просто повезло. Я… Мне всегда почему-то очень везет. Я очень боялся, что обернусь ходячей куклой без души, и судьба свела меня… с нужным человеком.

Я невольно рассмеялась.

— И тогда ты превратился в куклу с душой.

Хекки кивнул.

— Это лишь временно, — с улыбкой сказал он. — Когда я увижу, что Зар может вернуться, я и сам не стану здесь задерживаться. Мне не очень-то нравится быть таким… неживым.

— Понятно… — на самом деле понимала я далеко не все, какие-то части этой мозаики все еще не желали стыковаться в моей голове. Но это было уже неважно. — Хекки… ты такой молодец, у меня просто слов нет… Если это правда поможет — Зар с ума сойдет от радости!

— Не сойдет! — весело рассмеялся этот путешественник между мирами. — Он слишком хладнокровный.

Я вспомнила, как рвалось мое сердце от боли, когда белый Зар прощался с Шеном. Это была его боль — этого 'хладнокровного' дракона…

— Он только кажется таким, — сказала я Хекки. — Когда он… когда вы вернетесь к себе, не забудь об этом, ладно?

Хекки посмотрел на меня задумчивым долгим взглядом.

— Хорошо. Я не забуду, — и вдруг порывисто взял меня за руку, стиснул крепко, с вовсе недетской силой. — А ты не забудь про узоры! Время уходит… В вашем мире скоро утро.

4

Меня разбудил запах кофе.

Такое удивительное ощущение — проснуться в чужой постели и вдохнуть этот прекрасный аромат…

Пару минут я просто лежала с закрытыми глазами и впитывала волшебство необыкновенного утра. Прикосновение мягкого и почти невесомого одеяла, тихое позвякивание ложечки о края чашки, приятная нега во всем теле… И целый букет запахов: кроме кофе, в комнате пахло вишневым табаком Стефана, масляными красками и деревом. А постель, к тому же, еще хранила запах наших тел…

— Доброе утро, — Стефан сел на край топчана, и я, наконец, открыла глаза. Увидела его и улыбнулась — с утра художник еще не успел завязать волосы в хвост — голый до пояса и лохматый, он был похож на уличного артиста… или танцора.

В следующий миг я вспомнила свой сон, который вовсе не был сном.

— Стефан! Я знаю! Знаю, что делать! Я видела Хекки — он мне все рассказал!

— Да ну? — Стефан весело хмыкнул. — Какой шустрый малый! И что же от тебя требуется?

Забыв про недавнее сонное блаженство, я быстро выбралась из постели и подошла к полке, на которой ночевали все трое кукольных танцоров. Взяла в руки улыбчивого Хекки и вместе с ним вернулась к Стефану.

— Смотри, — я закатала штанины на его маленьких, стройных ногах. — Видишь эти узоры? Помнишь, я рассказывала тебе, откуда они взялись там, в их мире?

Стефан кивнул.

— Помню. Не самая веселая история, так ведь?

— Так. Но тут все гораздо сложней и страньше. В общем… Хекки сказал, что эти узоры позволяют их душам перемещаться между мирами. Зар сможет вернуться к себе, если нарисовать на его ногах точно такие же!

— Ого!.. — Стефан взял у меня юного танцора и внимательно присмотрелся к завиткам и символам. — Очень тонкая работа… Но если Зойка смогла это сделать, то и я, пожалуй смогу, — он задумчиво покусал верхнюю губу, покрутил Хекки из стороны в сторону. — А все же она лепит просто волшебно. Я никогда так не смогу. Ты только посмотри, Яся, какие изгибы плавные! Все мышцы точно по атласу медицинскому воссозданы… А уши! Обрати внимание, насколько идеальная форма!

— Ну… — протянула я. — Ведь он на самом деле такой. Хотя уши я, конечно, не разглядывала… Но черты лица — один в один. А Зар и Шен — именно такие, какими их создал ты. Все просто.

— Да уж, — Стефан усадил Хекки на одеяло. — А я кофе сварил. Хочешь?

Перед тем, как взять горячую ароматную кружку, я быстро сбегала до ванной комнаты и привела себя в порядок. К счастью, никто из других жильцов мне не встретился, а то даже не знаю, что бы мне пришлось почувствовать под их удивленно-изучающими взглядами.

Мы пили кофе, сидя у окна: я — в кресле, а Стефан, как обычно, на подоконнике. Шаман какое-то время смотрел на нас со стороны, а потом решил, что пора потребовать к себе внимания, и с мелодичным мявком вспрыгнул мне на колени. Он даже обнюхал кружку с кофе (осторожно и с недоверием), но не счел ее содержимое интересным и принялся настойчиво кусать меня за пальцы.

— Стефан, а ты кормил его с утра?

— Н-нет… Еще не успел.

— Оно и видно. Где у тебя консервы?

Баночки так и лежали со вчерашнего дня в рюкзаке. Стефан достал их все и выложил на стол.

— Диета, как у королевича, — сообщил он мне. Пара таких баночек стоит почти как мой обед. Заводчица советовала на мясо его переводить — дешевле будет. Но пару дней пускай пирует… Напоследок! — Стефан вытряхнул содержимое одной банки в блюдечко и поставил на пол. Шаман уже догадался, что пришло его время завтракать, и приглашать его не понадобилось — сам тут же подошел к еде.

Глядя, как с аппетитом котенок уплетает свой паштет, Стефан смущенно улыбнулся мне.

— Ты была права… Голодный совсем.

А я… Я вдруг поняла, что здесь и сейчас — я дома. Дома, как никогда.

Но радости радостями, а работу никто не отменял. Я и так проспала порядком, да еще пока добиралась обратно к себе, кучу времени потеряла. Так что в своей притихшей и пустой квартире я первым делом включила комп — чтобы хоть как-то заполнить эту оглушительную пустоту.

Вот ведь…

Сколько лет жила здесь одна, и все было хорошо. Даже кота не решилась завести в отличие от Стефана (почему — это отдельная история). И никогда не чувствовала себя так удрученно в этих четырех стенах родного дома.

А теперь просто не понимала, куда себя девать.

Впрочем, работа прекрасно лечит от таких проблем. Едва только я вошла в нашу систему, как на меня высыпался ворох заданий, вопросов, правок… Я с грустью вспомнила, как было хорошо у Стефана, и ринулась в бой.

Обратно в реальность меня вернул телефонный звонок.

Я схватила трубку, не глядя (как раз делала сложное вырезание в фотошопе), и почему-то искренне удивилась, когда услышала в ней голос Стефана… Не привыкла еще по-настоящему к его присутствию в моей жизни.

— Привет! А я подумал, вдруг ты голодная… Ведь наверняка голодная, да?

— Угу… — промычала я в трубку, быстро завершая начатую операцию в программе. Соединила все точки и облегченно замкнула сложную кривую. Можно выдохнуть. — А ты как догадался? Я даже сама еще об этом не думала.

— Да вот… догадался. Ты говорила, что недалеко от Парка Победы живешь… А где именно?

Я с трудом удержала полувсхлип-полувздох. Ощущение счастья и восторга накатило внезапно и накрыло с головой.

Он что же — вот прямо сейчас хочет прийти ко мне домой?

Ко мне?!

— А я… ну… Там возле метро на углу кофейня, надо от нее пройти по проспекту до конца середины дома, а там возле ЗАГСа будет вход под арку… — запинаясь и путаясь в 'право-лево', я кое-как объяснила дорогу до своего дома.

— Понял, — коротко ответил Стефан. — Жди! Скоро буду.

Разумеется, ни про какую работу после этого я уже не думала. Начала бегать по всем комнатам и судорожно наводить порядок. Дико обрадовалась тому, что накануне разгребла вековой завал на кухне. Но главная комната все равно больше походила на берлогу сисадминов в нашем офисе на работе, чем на жилое помещение. Я сгребла в охапку разбросанные повсюду лифчики, футболки и части пижамы и быстро засунула их в шкаф. Потом наскоро смахнула пыль со всех доступных поверхностей, метнулась в спальню, чтобы заправить постель, затем — в ванную комнату, где прямо на стиральной машинке были навалены грязные вещи.

Вскоре мое запущенное жилье приобрело более-менее приличный вид. И очень вовремя, потому что после нашего со Стефаном разговора не прошло и двадцати минут, как я услышала звонок в дверь.

В первый миг аж замерла от неожиданности: никто в эту дверь уже сто лет не звонил, кроме тех редких случаев, когда случались какие-нибудь проверки счетчиков или газа.

Я бросила последний отчаянный взгляд на гостиную, которая все равно выглядела откровенно по-холостяцки, но тут же поняла, что метаться уже поздно. И с замиранием сердца открыла своему гостю.

— Ох… Стефан!

Он улыбался немного смущенно и радостно, а в руках держал коробку с ароматным пирогом. Запах от нее исходил такой, что у меня немедленно заурчало в животе.

— Еще горячий! — сказал Стефан, протягивая мне свою добычу. — Надеюсь, ты любишь с картошкой, курой и грибами?

— Очень! — я подхватила коробку с пирогом и ретировалась на кухню, безуспешно пытаясь стереть с лица слишком уж счастливую улыбку. — Ты разувайся и проходи! Я сейчас чай поставлю!

Пирог оказался таким вкусным, что мы уничтожили за раз больше половины. А потом Стефан признался, что захотел выяснить, где я живу. Чтобы уже точно не дать мне потеряться, если вдруг такая глупость придет в мою голову.

Он даже не догадывался, насколько это маловероятно… Но разубеждать его я не спешила — вбитые с юности принципы обращения с мужчинами мешали. Как же, как же, надо ведь всем видом показывать, что он тебе безразличен, и тогда, может быть, мужчина начнет выше ценить ваши отношения…

Глупость, наверное, но отказаться от нее сложно.

От пирога осталось еще немало — как раз на ужино для одного. Я мимолетно порадовалась этому, потому что, когда Стефан ушел, сославшись на кучу дел, мне и самой пришлось вернуться к работе. И в следующий раз я вынырнула из нее уже вечером, когда за окнами совсем стемнело.

Устало свернула все рабочие окна, отключила монитор и пошла на кухню — разогревать пирог и чай.

Пока гудели микроволновка и чайник, я подошла к окну и прислонилась головой к стеклу — смотрела на улицу с привычными узорами огней и думала о нас со Стефаном.

Так странно осознавать, что твое будущее вдруг принадлежит не только тебе, что его разделяет еще один человек. Что оно может быть общим на двоих.

Или не быть.

Так трудно поверить в свое счастье.

Микроволновка с громким звяком отключилась. К этому моменту кухня уже наполнилась ароматным запахом пирога.

Стефан…

Разве может просто так взять и исчезнуть человек, который приносит тебе пирог на обед?

Ведь нет же, наверное?

Мне очень хотелось снова оказаться сейчас в его уютной большой комнате, слушать как мурлыкает суровый котенок Шаман, вдыхать запах красок и табака, говорить обо всем и ни о чем… Но я знала, мне нужен перерыв. Хотя бы небольшой — чтобы мысли и чувства улеглись, перестали быть такими острыми.

А еще я поняла, что мне очень не хватает Шена. Но он так скучал по своим друзьям, что теперь было бы жестоко разлучить его с ними.

Однако же удивительно, как сильно я успела привязаться к нему и нашим недлинным, но таким душевным разговорам в прекрасном лесу…

Внезапно меня накрыло беспокойство, что на ночь Стефан может снова рассовать моих кукол по разным ящикам и полкам, лишив их возможности встретиться друг с другом в пространстве, невидимом нашему глазу.

И это стало последней каплей в моем намерении позвонить ему…

Вообще-то я долго себя уговаривала, что не стоит быть такой навязчивой. Что мужчина должен звонить первым, а женщина (как мы помним) сохранять равнодушное спокойствие. Но никакие уговоры не помогли. Тем более, что и повод нашелся такой дельный, что я аж обрадовалась.

Стефан долго не брал трубку. Я уже подумала — и не возьмет. Но когда хотела огорченно отключить вызов, в динамике зазвучал его низкий, такой пьянящий голос.

— Яся, привет! Извини, что так долго — я на кухню уходил, не слышал сигнал. Все в порядке у тебя?

— Ага… — я поймала себя на том, что просто таю от каждого его слова. — Просто хотела попросить, чтобы ты кукол не разлучал. Ну, я же помню, ты не любишь их на виду оставлять… Наверняка на ночь опять спрячешь.

— Ну что ты! — удивился Стефан. — Я уже все понял про твоих танцоров. Конечно, не буду разлучать. Я сейчас как раз над узорами Хекки колдую. Переношу пока их на бумагу. Очень красивое сплетение, хотя и непонятное совершенно. Действительно сразу видно, что символы не из нашего мира. Никогда ничего подобного не встречал. Ума не приложу, как Зоя их разглядела в своем воображении. Хотя… это, наверное, и воображением нельзя назвать. Может, они ей во сне приснились, как мне доспехи и шлем для Зара.

— Может… — улыбнулась я в трубку. — Ну ладно, не буду тебя больше отвлекать. Позвони, как закончишь…

— А ты и не отвлекаешь, — мне показалось по голосу, что он тоже улыбается. — Я всегда рад тебя слышать.

— Я тоже… Но все же не буду тебе мешать. Завтра созвонимся. Удачно тебе поколдовать с узорами!

— Да… Спасибо! Конечно, я позвоню. И тебе доброго вечера и ночи!

Когда я отключила связь, в груди было так тепло, что хотелось кричать от радости.

Но мне удалось сдержаться и не напугать соседей.

На следующий день я сурово запретила себе ждать звонка и нервничать. Раз Стефан сказал, что позвонит, значит, и беспокоиться тут не о чем. Тем более, что дел всегда хватает, и лучше заняться ими, чем тратить время и нервы на ожидание.

Может быть именно поэтому, а может, просто так совпало, но на сей раз Стефан позвонил действительно с утра. Сразу признался, что еще совсем ничего не закончил, и скорее всего работа займет несколько дней. А потому предложил обязательно встретиться сегодня… Потому что соскучился.

Как я могла ему отказать?

Да никак.

Мы встретились в уютном кафе недалеко от метро. Сама я туда никогда не заходила, только заглядывала в окна, проходя мимо — очень уж уютными казались мне интерьеры. А вот цены отпугивали. Но Стефан настоял… а я не стала противиться. В конце концов, это его дело, как убивать свой бюджет. К тому же меня сто лет никто не приглашал на настоящее свидание. И вообще… должны ведь мечты наконец-то сбываться?

Стефан, похоже, решил сделать все по правилам — явился к метро с букетом… и под широким зонтом. Ну, просто герой из фильма. А в кафе чинно снимал с меня пальто, отодвигал стул и заказывал какие-то совершенно незнакомые мне блюда.

Честно говоря, я даже занервничала — не привыкла к такому обращению. И мой глупый ум сразу начал искать в происходящем какой-нибудь подвох. При том догадки городил — одна другой нелепей. К счастью, Стефан быстро увидел, что со мной что-то не так и просто взял мои ладони в свои, унял в них дрожь одним только своим теплом. И сразу стало спокойней, и глупые мысли отступили, сгинули прочь. А обед оказался замечательным, равно, как и наша беседа. Потому что — конечно же — Стефан вовсе ничего от меня не ждал, просто хотел провести пару часов вдвоем…

И напоследок взял с меня клятвенное обещание никуда не исчезать.

Которое я нарушила уже на следующий день.

Наверное, моя нежная психика не выдержала такого количества позитива за последние два дня, и к вечеру у меня жутко разболелась голова. А с утра я проснулась с высоченной температурой и поняла, что в ближайшие несколько дней точно не увижу ни Стефана, ни своих кукол, ни даже новых заданий из офиса.

Два дня я провела как в коматозе — только спала, ела таблетки и пила литрами воду. Хорошо хоть, в аптечке нашлось все необходимое. Я не пыталась выяснить, что именно за сбой случился с моей бренной тушкой — подобные казусы уже происходили неоднократно. Это всегда выглядело как жуткий грипп, который проходил у меня дня за три-четыре. Но на это время оставалось только смириться с состоянием дверного коврика, который по ошибке попал в микроволновку…

Стефан несколько раз порывался приехать ко мне, привезти что-нибудь из еды, питья или лекарств, но я под страхом смерти запретила ему появляться на пороге моей квартиры. Вот еще не хватало — показаться любимому мужчине в таком жутком виде! Да я сама на себя в зеркало старалась не смотреть. Тем более, что ни на какое общение у меня сил не было: я бы даже самую простую беседу не смогла поддержать. Поэтому просто лежала на своей кровати ровной тряпочкой и изредка сползала с нее, чтобы удовлетворить основные потребности.

На третий день туман стал рассеиваться — к вечеру я без особого удивления (но с отчетливой радостью) поняла, что уже вполне похожа на человека. Мне захотелось хорошо поесть и узнать, наконец, как там дела с узорами для Зара.

Стефан приехал спустя час после моего звонка.

Привез гору каких-то вкусностей из магазина и… настоящий домашний борщ в банке! Сам разогрел эту пищу богов в моей микроволновке и, кажется, был готов отнести меня на кухню на руках. Но я сочла это совершенно излишним — хватит уже помирать, пора и подвигаться немного. Небось, ножки не отнялись!

Суп оказался просто замечательный! Я и сама не заметила, как уплела всю тарелку, да еще и остаток хлебом подобрала. Воспиталка из моего далекого детства могла бы хлопать в ладоши от радости. Но Стефан этого делать не стал — только сидел и улыбался. Да потихоньку подсовывал мне то кусочек сыра, то куриный рулет, то чашку с развесным магазинным оливье. В итоге из-за стола я не вышла, а выкатилась. И, все еще чувствуя слабость, предпочла переместиться сразу на диван в гостиной. А Стефан без лишнего стеснения устроился рядом. И это было так хорошо, так правильно… Погасив верхний свет и оставив гореть только мою настольную лампу, мы лежали рядышком, не думая ни о каких эротических подтекстах, а просто наслаждаясь теплом друг друга. Я положила голову на его плечо и чувствовала, как бьется где-то под кожей упругая жилка.

А потом он начал рассказывать.

За те три дня, что я была в ауте, он успел сделать все задуманное. Перенес узоры на бумагу, нашел где-то у друзей лупу с большим увеличением, начертил загадочные символы на ногах Зара — для начала карандашом. А потом долго думал, какую краску использовать для создания реалистичной татуировки на коже. И в конце концов додумался до варианта, который нормальному человеку в голову бы не пришел. Стефан прокол себе палец и попробовал расписывать щиколотки беловолосого Дракона кровью. Как оказалось, очень твердая с виду поверхность кукольного тела идеально впитывает такую 'краску'…

Проведя за рабочим столом несколько долгих и трудных часов, он полностью воссоздал 'оковы' Хекки для Зара. А на его собственном теле остались почти незаметные, но ощутимые порезы. Я нашла эти странные творческие отметины и, не удержавшись, накрыла их губами.

Когда-то очень-очень давно бабушка так 'лечила' мои ушибы и ссадины…

В эту ночь Стефан остался у меня.

И позволил мне убедиться в том, что никакое лекарство так не укрепляет организм, как близость с любимым человеком.

Возможно, мне стоило догадаться об этом чуть раньше.

На следующее утро я решила, что еще один день проведу в статусе больничного. Благо, мне эти больничные контора давно уже оплачивает в полном размере — в качестве компенсации за нещадные труды во все остальное время.

А по факту мы со Стефаном до полудня безуспешно пытались выбраться из постели, но всякий раз проигрывали это сражение и в итоге даже завтрак наш состоялся среди подушек и одеял. Хорошо, что запас продуктов со вчерашнего вечера позволил не задумываться о меню этого кроватного пиршества.

Вообще-то я никогда особо себе не позволяла таких декадентских фокусов, но в это утро все сошлось — и сырная нарезка, и виноград, и мои любимые ржаные сухарики. А что крошки от них по всей простыне, так это пустяки. Дело-то житейское. Все равно я собиралась поменять это белье после своих температурных ночей.

Когда мы наконец выбрались из постели, я обнаружила в себе достаточно сил, чтобы согласиться на предложение Стефана немного погулять по городу. Почему бы и нет? Оделась потеплее, и мы отправились блуждать по улицам и переулкам. Я не пыталась вникнуть в логику нашего маршрута — просто доверилась своему спутнику. И не разочаровалась.

Стефан знал множество таких мест, о которых я даже не подозревала. Хотя и прожила в этом городе всю жизнь. Говорят, так часто бывает, что приезжие люди находят среди новых для них улиц гораздо больше прекрасных секретов и тайн…

И я совсем не удивилась, когда ближе к вечеру непредсказуемый маршрут Стефана привел нас к его дому. Еще и выслушала удивительную историю о том, кто и когда жил в этих старых стенах, на разных этажах и в разные годы.

За ужином я еще немало узнала интересного и про этот дом, и про соседние. А в качестве живых иллюстраций Стефан показывал мне совершенно удивительные фотографии, свои рисунки и наброски. Так что когда мы легли спать, перед моими глазами мелькали вереницы окон, парадных дверей и узоров лепнины.

Ровно до того момента, пока я не провалилась в глубокий и крепкий сон.

5

— Яся! — он даже не встал, а словно взлетел со своего любимого места под деревом и обнял меня так горячо, что я невольно удивилась. — Как же долго тебя не было! Я скучал…

Шен…

Мой прекрасный увечный танцор.

Как это не похоже на него.

Всегда такой спокойный и словно бы отчасти погруженный в себя, на этот раз он был весь здесь — рядом со мной. Взволнованный и радостный. Высокий… Как непривычно оказалось видеть его стоящим в полный рост! Теперь наши глаза были на одном уровне, и для этого мне не требовалось садиться в траву у дерева.

— Я тоже по тебе скучала, — улыбнулась я в ответ. — Но подумала, что ты захочешь провести эти дни с друзьями.

— Яся… — он смотрел на меня так пронзительно, что я теряла себя в его синих глазах. — Я не знаю, как благодарить тебя… В мире нет нужных слов, чтобы выразить всю глубину моей благодарности! Зар вернулся! Он уже дома… Я до сих пор не смею поверить, но это действительно так. А я… я теперь могу танцевать. Смотри!

Легко, словно его ноги снова были настоящими, а не из дерева, Шен отбежал в сторону, замер на миг и вдруг закружился, раскинув руки в стороны… Его новая белая рубашка затрепетала от движения, а длинные распущенные волосы взметнулись черным вихрем.

Я стояла, накрыв губы ладонью, но это не помогало… Мне казалось еще немного — и громкий всхлип вырвется из моего рта.

Он танцевал.

Я впервые своими глазами видела, как Шен танцует. И скаждым мгновением все больше понимала, почему в столь юном возрасте он стал одним из лучших в своем театре.

Каждое его движение было исполнено красоты и грации, силы и страсти. Я не узнавала этого человека — на месте тихого молчаливого мальчика с поволокой в глазах словно вспыхнул… нет, даже не огонь, а радужный свет. И блики от этого света рассыпались по всему лесу.

Шен…

Я подумала, что это было бы настоящим чудом — привести такого танцора в наш мир.

Увы, мне слишком хорошо запомнились его слова о том, что это невозможно.

Когда он закончил свой танец, непохожий ни на что из виденного мною прежде, мы все-таки устроились под его любимым деревом. Уже совершенно не стесняясь, Шен держал мои ладони в своих теплых и осторожных руках, смотрел мне в глаза и улыбался — так счастливо, что я больше не могла сдерживать слезы. Они сбегали по моим щекам и срывались с подбородка. А я даже не пыталась их вытирать. Я мечтала навсегда запомнить этот танец и этот момент, исполненный невыразимой радости и любви.

Никогда не думала, что любовь может рождаться вот так — из причастности к чему-то настолько прекрасному, что нельзя выразить словами. Мне казалось, сам бог спустился к нам, пока Шен наполнял пространство своим танцем.

— Яся, спасибо, — снова промолвил он и поднес мои ладони к своим губам. — Да хранят тебя все боги в твоем мире и во всех других мирах. Я действительно был счастлив провести эти дни с Заром и Хекки. Тем более, что Зара я, наверное, уже никогда не увижу… Едва ли он вернется в кукольное тело, даже если это и возможно. Слишком это для него… больно. Такие как он не должны, никогда не должны лишаться своей силы.

Я кивнула согласно. Действительно не должны. Только не Зар.

— А Хекки обещал вернуться, — продолжил Шен. — И рассказать, как там все сложится, в нашем мире.

— Здорово… — обрадовалась я. — Это же так здорово! Ему правда совсем не трудно вот так шнырять между мирами?

Шен кивнул.

— Думаю, он даже радуется такой возможности. Хекки всегда нравилось быть уникальным, особенным.

— Значит, он сможет навещать тебя…

— Если найдет время. У него там, похоже, бурная жизнь.

Я с грустью подумала, что сама почти не успела пообщаться с Хекки. Даже не сдержала вздох:

— Жаль, что наше с ним знакомство так быстро закончилось.

Шен тихонько рассмеялся.

— Думаю, он еще обязательно с тобой встретится. Ты понравилась нашему Лисенку. А если ему кто-то нравится, он всегда находит возможность сойтись поближе.

Я удивилась.

— Да когда бы я успела?.. Мы с Хекки совсем немного времени провели в его сне.

Шен пожал плечами, все так же улыбаясь.

— Для того, чтобы души узнали друг друга, порой достаточно нескольких мгновений.

Да… достаточно.

Я взглянула на него самого — почти украдкой, потому что не хотела, чтобы Шен заметил, насколько этот взгляд глубокий, проникающий под кожу.

Шен…

После танца его рубашка была чуть влажной, а волосы спутались. Длинные белые штаны надежно скрывали следы увечья, из под-них виднелись только аккуратные деревянные ступни. Как он сумел ТАК танцевать на протезах? Я не могла представить себе это. Самой мне даже с целыми ногами никогда не удавалось станцевать что-то сложнее польки в детском саду.

Что же будет с ним дальше? Он навсегда останется заточен в этом крошечном мире, существующем только в наших снах?

Но вслух я спросила совсем другое:

— Значит, теперь кукла Зара… это просто кукла?

— Да, — Шен мягко опустил ресницы. — Просто игрушка. Кусок застывших бумажных опилок… Или что там использует твой мастер…

— Стефан? Да… Он говорил, в основе именно бумага. Я, правда, не представляю, как можно превратить ее в такой прочный материал. Ведь на ощупь ваши кукольные тела больше похожи на… ну скорее камень или керамику.

— Он хороший, — внезапно сказал Шен. — Очень хороший. Со мной он почти плакал, когда у него не получалось вылепить что-то…

— А ты помнишь даже это? — удивилась я. — Мне казалось, твоя душа вселилась в уже готовую куклу…

Шен покачал головой.

— Нет. Я увидел Стефана, когда он впервые вставил в этот кукольный череп глаза… Тогда ваш мир был больше похож на мозаику для меня. Пока я не оказался полностью собран.

— По-няатно… — сказала я. А сама подумала, что это же ужас какой — заново родится даже не готовой куклой, а сначала лишь ее частями.

Аж мороз по коже.

— Это не так страшно! — поспешил утешить меня Шен. — Вовсе не страшно… Просто странно. И особенно похоже на сон.

И тут я не выдержала.

— Ох, Шен! Как же мне хочется, чтобы ты тоже снова стал живым! Здесь… в нашем мире. Раз уж домой тебе дороги нет…

Он молчал. Смотрел куда-то в пустоту.

Вот я дура!

Наверное, это так больно, когда кто-то говорит тебе подобные глупости, а ты сам знаешь, что навеки обречен видеть мир глазами маленькой — чуть больше ладони — куклы.

— Прости… Шен, прости! Я не то сказала… Не подумала.

Он вздохнул, поднял на меня свои неземные глаза. Улыбнулся грустно и так беззащитно, что я снова едва не расплакалась.

— Есть один путь, Яся. Я понял это недавно. Почувствовал. Но… не думаю, что сейчас могу сказать тебе о нем. Не время… Может быть позже, если это еще будет иметь смысл.

Я закусила губу. Любопытство и внезапно вспыхнувшая надежда разрывали меня на части.

Вот только меньше всего мне хотелось давить на Шена.

— Конечно, — сказала я. — Раз ты так чувствуешь.

Он кивнул — серьезный, даже немного бледный. А потом утер каплю, что все-таки выползла на мою щеку из левого глаза.

— Тебе уже пора, — сказал мне ласково. — Сегодня наше время заканчивается. Только пожалуйста, не оставляй меня больше… Стефан очень хороший, но он не может разговаривать со мной. Из вас двоих этот дар достался только тебе.

6

Незаметно прошли почти три месяца. Пролетели, как в чудесном сне.

Эта весна стала самой счастливой в моей жизни. И даже приближение летней жары не пугало как обычно. Горизонты жизни раздвигались так стремительно, что уже и некогда было бояться. Стефан строил грандиозные планы на лето, то предлагая отправиться в путешествие по странам Балтии, то выискивая интересные места, куда можно доехать на электричке, то изучая предложения туроператоров по Юго-Восточной Азии.

А мне было совершенно все равно, куда. Лишь бы вместе.

Не сразу, но я все же поверила в свое счастье — в то, что эти отношения не закончатся внезапно после очередной встречи.

Мы даже научились смешно ругаться, а это, как известно, верный признак близости.

Почти не осталось ночей, когда бы я засыпала не в его объятиях. Мой дом очень скоро стал для Стефана таким же привычным местом обитания, как его комната в коммуналке, которая понемногу превращалась для него в просто мастерскую.

Нас обоих это полностью устраивало. Шамана тоже, теперь в его распоряжении были три комнаты, кухня и коридор, а это гораздо больше, чем двадцать пять квадратных метров в коммуналке.

Я все-таки выбросила большую часть хлама из старого серванта. Да и сам этот пережиток советского периода отправился следом на свалку в компании с диваном моего детства, ковром со стены и пыльным торшером. Мы ждали лета, чтобы начать ремонт и полностью преобразить всю квартиру. С того момента, как Стефан показал мне ЧТО можно сделать с моими унылыми интерьерами при помощи нескольких видов красок и мебели из 'Икеи', я уже не знала покоя. Идея глобальной реорганизации жилого пространства целиком овладела моим мозгом.

А все три необычные куклы теперь обитали в дедовом кабинете. Только Шена я часто таскала за собой по всему дому — когда Стефан не видел. Не хотела, чтобы он догадался, как сильно я привязалась к своему маленькому танцору. Все равно не смог бы до конца не мог понять, насколько необычная и прочная связь возникла между мной и этим удивительным существом. Я знала, нет, вернее даже чувствовала, что остальные две куклы стали просто красивыми украшениями интерьера. В них не осталось чего-то самого главного, хотя смотреть на них мне было по прежнему приятно и радостно.

Но Шен… Я всем сердцем ощущала в этом маленьком кукольном теле живую душу. И потому не стеснялась разговаривать с ним, когда кроме нас двоих никого не было дома…

Услышь это соседи — точно подумали бы, что я свихнулась. Но к счастью, стены в нашем доме достаточно толстые, чтобы не заботиться о таких вещах.

Лето приблизилось вплотную.

Уже в прихожей стояли пирамидами банки с краской и ждали ремонта, Стефан закончил какой-то здоровенный проект, для которого писал с утра до ночи в своей мастерской, Шаман вырос почти в два раза, я выбила себе отпуск с первых дней июня, а Шен в моих снах создал в лесу столько прекрасных вещей, что я начала рассказывать об этом Стефану — чтобы нарисовал.

Но Хекки все не возвращался.

Его кукольное тело оставалось пустым, и мы по-прежнему ничего не знали о том, как сложилась в родном мире судьба белого Дракона.

Да и про самого Хекки ничего не знали.

Было второе июня, когда вместо обычного сна я попала в чудесный хрустальный сад, где все также невесомо опадали на землю нежные розовые лепестки.

Невозможно выразить словами, какое безграничное ощущение радости накрыло меня с головой.

Я почему-то сразу поняла, что у Зара все хорошо. Наверное потому, что чудесный сад был залит теплым солнечным светом, а сам Хекки стоял посреди него с улыбкой на губах.

В руках он держал красный бумажный фонарик, похожий на те, что можно увидеть у входа в китайские кафе. Только не круглый, а многогранный, как кристалл.

— Здравствуй! — радостно приветствовал меня юный танцор, склоняясь в поклоне. — Вот, наконец, мы и встретились снова, — улыбаясь, он протянул мне свой фонарик, и я осторожно взяла эту хрупкую на вид конструкцию. На боку фонарика отчетливо был виден белый силуэт дракона. — Сегодня весь город украшен такими, — сказал мне Хекки. — Сегодня Зар стал Вершителем.

Я не сдержала радостный вскрик.

— Значит, все получилось?!

— Конечно, — улыбка Хекки была такой довольной, что можно было подумать — это целиком его заслуга. — Зар посылает тебе океан своей благодарности и желает долгих лет благоденствия!

— Здорово… — я чувствовала себя так, словно получила долгожданный подарок на день рождения. — Ты расскажешь мне, как все было?

Он кивнул и вдруг вытащил из кармана своих огненных штанов небольшую плоскую бутылочку.

— Это абрикосовое вино, — сообщил мне Хекки с ухмылкой заговорщика. — Но здесь я могу наделить его особой силой. Просто сделай глоток и нам не понадобятся никакие слова. Так проще. Только, давай сядем…

Я послушно опустилась на ковер из лепестков, поставила рядом фонарик и приняла бутылку из рук этого лукавого создания.

Вино!

Кто бы сомневался… Это полностью вписывалось в картину того. что я знала о Хекки.

На вкус оно оказалось сладким, как сок, чуть терпким и словно бы немного маслянистым. Мне страстно захотелось сделать еще глоток, но хрустальный мир вокруг уже начал таять, да и я сама более не была той девушкой, которая еще минуту назад стояла посреди хрустального сада.

История Хекки

О том, что табачник Мо — жуткий проходимец, знали, конечно же, все. Но дела его, тем не менее, шли хорошо: всегда находились желающие усладить свой вкус и разум отборными сортами курительной травы. А закупая листья, Мо не экономил — брал самые лучшие, и потому его табак был в разы ароматней и веселей того, что обычно можно купить на улицах Тары.

Мо уходил из дома рано утром, а возвращался к вечеру, когда младшие дети уже были отправлены спать. Табачник не любил их шумную возню: писклявые голоса отпрысков раздражали его хуже, чем выкрики конкурентов на улице. Старшие были ему не намного интересней, но хотя бы не мешали жить — они и сами норовили сбежать из дома по своим глупым детским делам.

По правде говоря, Мо был бы счастлив вовсе не иметь детей, но жена ему досталась особенно плодовитая и охочая до младенцев. Не успевал один подрасти до разумных лет, как уже другой был на подходе. Так что к своим сорока годам Мо обзавелся пятью дочерьми и тремя сыновьями — один другого глупей.

Когда жена в очередной раз округлилась, табачник даже поколотил ее слегка — где же был твой ум, женщина, что ты опять не выпила вовремя настойку для затвора своих ворот? Но тут ругай — не ругай, а дело сделано. Очередной младенец выпрыгнул на свет в канун весны, когда торговля всегда идет особенно туго, и Мо даже не захотел взглянуть в его лицо, когда повитуха сообщила 'радостную' новость. Как раз накануне табачник подвел расчет своим доходам и понял, что еще немного — и залезет в долги. Попробуй-ка прокормил такую ораву!

Словом, он бы не расстроился, не доживи этот младенец до лета. Но мальчишка оказался упрямым — несмотря на скудную еду в доме, он вытягивал из своей матери все соки и рос, как это положено всем детям.

На вопрос, как назвать нового сына, Мо только отмахнулся, поэтому жена сама дала ему имя — Хи. Ну, имя как имя. Для нищего простолюдина в самый раз. Хотя могла бы и подлиннее выбрать, все равно к этому имени ничего уже не прибавится.

До пяти лет Хи, как и все остальные отпрыски табачника, рос под приглядом матери, и свобода его была ограничена только желанием вовремя набить живот. Он мог бегать по всем окрестным улицам вместе со старшими братьями-сестрами и возвращался домой, когда голод становился особенно сильным. Происходило это, обычно ближе к вечеру, потом что днем табачниковы дети ловко умудрялись воровать еду с прилавков и в чужих садах. Иногда их ловили и пороли без особой жалости, но случалось это редко, да и маленького тощего Хи при этом никогда не трогали. Уж до того невинными глазами он смотрел на хозяев краденой еды, что у тех рука не поднималась. Конечно, это старшие виноваты — сбили малыша с толку, учат плохому… Сам Хи как-то уж очень быстро понял, что его большие зеленые глаза оказывают на людей весьма полезное влияние. Тетки-торговки на улице все чаще сами протягивали ему то яблоко, то лепешку, стоило только встать поблизости и посмотреть на еду особенно грустным взглядом. Фокус этот удавался младшему сыну табачника в совершенстве, да и не только этот. Хи вообще постоянно выходил сухим из воды — чужие люди прощали ему все шалости, а уж родная мать и вовсе никогда не могла даже отругать как следует.

Совершенно неудивительно, что понемногу братья и сестры перестали окликать Хи по имени, а начали звать Лисенком. Так Хекки получил свое прозвище, которое приросло к нему прочнее уличной грязи, что неизменно дополняла его облик, несмотря на все материны попытки отмыть свое чадо.

Единственным человеком, который не поддавался на эту лисью магию, был сам табачник. Мо смотрел на младшенького с неизменным сомнением и гадал, зачем ему так много детей. Ладно уж старшие… с них хоть какой-то прок. Могут изредка по дому матери помочь или накрутить кульков для табака. А этот? Ест как не в себя, шумит громче всех, бегает по всему дому даже тогда, когда приличным маленьким детям уже положено лежать в постели. И ведь сразу видно по этим лукавым зеленым глазам, что ничего путного из мальца не вырастет… Пойдет весь в своего дядьку, родного брата Мо, который только и делал, что кутил напропалую целыми днями и в конце концов пропал в неизвестном направлении.

Но, может, все бы еще обошлось, не догадайся глупый Хекки стащить отцовский табак. Совсем страх потерял, бесстыжий, и решил проверить, насколько далеко можно зайти в своих шалостях. Старшим он ничего не сказал — все сам провернул. И хватило же ума ко всему в придачу уронить мешок в воду…

Хоть старшие были ни при чем, влетело всем. И крепко. Красный от злости Мо так отлупил отпрысков, что те потом еще полгода ходили как шелковые. А проказливого Хекки в тот же день взял за ухо и отвел прямиком в храм Великой Богини. И даром мать выла им вслед, цеплялась руками за рубаху мужа и пыталась отнять у него сына.

Мо был непреклонен.

Товар ему Хекки загубил начисто и тем самым оставил всю семью без доходов. Отличных сушеных листьев в украденном мешке было столько, что хватило бы на несколько недель хорошей торговли. Да тут как раз накануне один из соседей похвалялся табачнику, что в храме дают неплохую награду за мальчишек. Если, конечно, от тех может быть хоть какой-то толк.

Так что Мо долго не думал. У него уже давно зрело подобное решение, а тут все сошлось. И невыносимо досадный убыток, и обещанная награда в храме, и возможность избавиться, наконец, от самого хлопотного из детей. Мо здраво рассудил, что уж лучше вложится в остальных трех сыновей, они, конечно тоже те еще лоботрясы, но какой-никакой, а толк из них выйдет. Парни росли крепкими, сильными — точно не пропадут. А этот… позор семьи, иначе не сказать. Мелкий (весь, гаденыш, в дядьку своего), худой, смазливый, как девчонка! Мо вообще сильно подозревал, что за этот довесок должен благодарить своего негодящего братца, но жена в грехе не сознавалась, хоть убей, а сам братец уже два года не появлялся в Таре.

Хекки сразу понял, что дело пахнет горелым, но до самого храма не догадывался, что именно задумал отец. И только у ворот сложил в уме все обрывки из родительского скандала и внезапно осознал, чем ему грозят эти мрачные серые стены.

Выл и заливался слезами он так, что все прохожие и уличные торговцы оборачивались вслед. Но табачник крепко держал сына за ухо. И ни один мускул на лице Мо не вздрогнул — чего вздрагивать, если решение принято. А жена… ну что жена? Поплачет да уймется, дурная баба. Как бы еще новых не нарожала…

В храме служители внимательно посмотрели на Хекки и назначили свою цену — не самую высокую, Мо ждал большего, но торговаться он не стал. Отпустил, наконец, распухшее ухо своего младшего и на прощанье велел зареванному Хекки вести себя как подобает. А потом ушел вместе с одним из служителей забирать обещанную награду.

Другой служитель взял Хекки за руку и увел прочь из большой залы для прошений.

Прямиком в покои, где работал старший управляющей.

Большой и очень хмурый мужчина с бритой головой взглянул на плачущего мальчишку недобро, велел немедленно замолчать и подойти ближе. Он долго рассматривал испуганного Хекки, задавал какие-то странные вопросы и даже зачем-то заглянул ему в рот.

— Отдайте танцорам, — сказал управляющий служителям и мгновенно забыл про нового обитателя храма.

Дальнейшее Хекки запомнил как один сплошной кошмар.

Сначала его раздели донага и заставили мыться в храмовой купальне. При этом с головы до пят натерли невозможно едким порошком, который таки смыл даже ту грязь, с которой не могла справиться мать.

Потом весь остаток дня, голодный и напуганный до икоты, он сидел один в маленькой пустой комнате с зарешеченным окном высоко над головой. И никакой еды не дождался.

А ночью его отвели в высокую башню и там наградили клеймом на пятке. Это было так больно, что Хекки орал на весь храм и даже не особенно запомнил все те страсти, которые ему пообещали в случае попытки убежать.

Спустя несколько дней, когда ожог на ноге зажил, а первый страх почти прошел, он, наконец, оказался в спальне для мальчиков из танцорской школы.

И инстинктивно сжался в комок, стараясь стать маленьким и незаметным.

Хекки видел угрозу в каждом из обитателей этой комнаты. Особенно его напугал высокий мальчик с белыми, точно кость, волосами. Он был такой суровый, с пронзительным высокомерным взглядом и статью настоящего обладателя 'золотой крови'. В первый момент впечатлительный Хекки даже подумал, что по спальне ходит настоящий демон, однако же никто от беловолосого не шарахался, значит все-таки он был человеком…

На нового обитателя этой маленькой общины никто особо внимания не обращал. Все были заняты своими делами — обсуждали минувший день, готовились ко сну… Только один из мальчиков, самый невысокий, время от времени бросал на Хекки взгляды, в которых тому примерещилось сострадание.

И сын табачника очень обрадовался, когда узнал, что его место для сна будет рядом с этим тихим и спокойным учеником. Хотя 'обрадовался' — это громко сказано, радоваться он в те дни вообще разучился. Скорее уж просто вздохнул с облегчением: длинноволосый мальчик с задумчивыми глазами казался здесь наименее опасным.

Когда в комнате погасили все свечи, и разговоры стихли, Хекки особенно отчетливо ощутил, как далеко осталась вся его прежняя жизнь. Добрая мама с руками, пахнущими едой, задиристые братья, ласковые сестры, строгий отец — все они были в эту ночь дома… Вместе.

А Хекки остался совершенно один.

Жалость к себе переполнила его сердце, и нелюбимый сын табачника снова расплакался, да так сильно, что уже не мог успокоиться сам. Только когда рядом с ним зазвучал тихий голос, это волшебным образом помогло ему сдержать горькие всхлипы.

Говорил тот самый задумчивый мальчик с соседней кровати. Хекки не особенно вслушивался в слова, ему было достаточно знать, что рядом с ним снова есть кто-то живой и добрый.

А когда его плеча коснулась теплая маленькая ладонь, он понял, что не останется один в этом страшном месте.

Через несколько дней Хекки уже вполне освоился в танцорской школе. Ему ужасно не нравилось рано вставать и уделять столько времени глупым занятиям, но зато в храме хорошо кормили. Не очень часто, зато сытно. А если Хекки начинал страдать от голода в тот момент, когда до следующей трапезы еще слишком далеко, он просто убегал в сад, где стоял большой алтарь с подношениями, и без лишних угрызений совести прятал по карманам сытные рисовые шарики, фрукты или даже сладости. Иногда ему удавалось стащить такие пряники и конфеты, каких он прежде не видывал даже в лучше дни своей прежней жизни.

На занятиях по разным наукам Хекки скучал невыносимо. В свои пять лет он вполне сносно умел считать и мог узнать самые важные слова на вывесках. Те, что про еду. А большего ему и не требовалось. Но строгие наставники заставляли учить столько всего! У Хекки голова шла кругом.

Конечно, много с него не спрашивали, потому что маленький, да и не учился никогда прежде. Но и уйти с занятий было невозможно. Приходилось сидеть, слушать… К тому же наставники страшно сердились, если кто-то начинал ерзать, зевать и глазеть в окно. А как не ерзать, если за раздвинутыми створками так ярко светит солнце, поют птицы и шелестит листва в саду? Несколько раз Хекки пытался сбежать с занятий, но всякий раз это заканчивалось наказанием, так что, в конце концов, он смирился. К счастью, эта пытка не длилась слишком долго — гораздо больше времени в школе было отдано для занятий, готовящих учеников к танцам. А там хотя бы подвигаться можно, не сидеть на одном месте, будто приклеили за штаны. Особенной тяги к танцевальному делу Хекки в себе не находил, однако его мнения никто не спрашивал.

Впрочем, вскоре он начал находить удовольствие в том, чтобы лучше других подпрыгнуть, пройтись на руках от стены до стены или прыгнуть через голову. Нельзя сказать, будто это ему действительно часто удавалось… Но тем сильнее было желание доказать старшим, что он тоже чего-то стоит. Особенно почему-то хотелось продемонстрировать это Шену… Может быть потому, что тот вообще ничего вокруг себя не замечал, когда танцевал.

Зато он никогда не задирал Хекки. В отличие от остальных мальчишек. И еще знал множество удивительных сказок. И это именно Шен показал, как отыскать в саду место, где уж точно никто не найдет.

Хекки завидовал ему со страшной силой — у Шена были такие ухоженные длинные волосы, такой красивый голос и танцевал он лучше многих мальчишек постарше. Наставники всегда были им довольны. А еще с ним дружил этот странный белый демон, которого Хекки так испугался в первый день. Этот высокомерный и хладнокровный Зар. Вот уж кто владел своим телом по-настоящему виртуозно! Хекки иногда пытался представить, сколько усилий было в это вложено, да только еще больше расстраивался каждый раз. Его собственные руки казались ему такими маленькими, беспомощными и слабыми, а ноги кривыми и короткими. И трудно было представить, что когда-нибудь они могут стать такими же сильными и ловкими, как у Зара.

Остальные ученики тоже выглядели намного сильней и опытней, но их таланты не вызывали у Хекки такой отчаянной зависти и желания их переплюнуть. Может быть потому, что они не казались ему настолько интересными, как Зар и Шен Ри.

Через несколько месяцев Хекки уже совсем привык жить в храме.

Он все еще ненавидел ранние подъемы и нудные занятия с чтением книг, но уже не испытывал от этого таких страданий, как в самом начале. К тому же… у него стало получаться не только ловко прыгать и выполнять танцевальные движения, но и складывать слова из самых сложных символов. Да и рассказы наставников начали понемногу задерживаться в его беспечной голове.

Однако успехи в храме не заменяли свободу… Хекки невыносимо тосковал по своей прежней жизни. Несколько раз он всерьез помышлял о том, чтобы сбежать, но Шен каким-то чутьем улавливал эти настроения. И каждый раз находил нужные слова, которые останавливали Хекки у самого порога.

Пожалуй самым действенным был довод про отца.

Если любимый родитель один раз отвел своего сына в храм, то что помешает ему сделать это снова?

От обиды и желания вернуть былое Хекки часто плакал, но он довольно быстро научился делать это тайком, там, где никто не видит. Ему хватало ума не показывать свою слабость другим мальчишкам. Мало, что засмеют, так еще и признают самым никчемным…

Впрочем, после того, как белый Зар до полусмерти избил одного из старших, Хекки сразу почувствовал, что и остальные задиры в комнате мальчиков как-то поунялись. Все, кому довелось увидеть жуткую драку, накрепко запомнили — к этому демону лучше не лезть. И не злить его лишний раз. Хекки это тоже запомнил. И если прежде он просто обходил Зара стороной, то теперь и вовсе старался не попадаться беловолосому на глаза. Кто его знает — что у этого Змея на уме…

Даже разговаривать о нем лишний раз Хекки опасался. И хотя его сильно подмывало в красках рассказать Шену, как Зар сошел с ума, желание это так и осталось неутоленным. Хекки решил не рисковать. Тем более, что эти двое были почти друзьями. А может, и не почти… Кто их разберет, этих старших?

Хекки страшно ревновал, когда Белый Змей и Шен Ри начинали о чем-то разговаривать, а в особенности смеяться… Ему казалось, что в эти моменты самое главное проходит мимо него. Что все самое лучшее достается другим. И еще они постоянно танцевали вдвоем. Никто, кроме Шена не выражал большой охоты репетировать вместе с Заром (оно и понятно — кому такое захочется?), но Хекки все равно чувствовал себя обойденным. Ему-то еще ничего серьезного вовсе не доверяли делать…

И надо же было этому дурному демону устроить такую жуткую драку! Если бы не она — Зар уже покинул бы танцорскую школу… И не портил бы настроение одним своим видом.

Нельзя сказать, что Хекки совсем уж не любил Белого Змея, но искренне считал, что без него будет лучше.

Вот только судьба все решила иначе…

Первым из школы ушел Шен.

За четыре года Хекки успел сильно к нему привязаться и искренне считал своим самым близким человеком, прощая изгнаннику рода Ри все его странности. Даже дружбу с Заром.

Но вот это расставание простить не смог.

Узнав, что Шена ждет главное испытание, Хекки все оставшиеся дни до экзамена не находил себе места. Он так привык всегда делиться со старшим другом своими мыслями и переживаниями, привык чувствовать себя защищенным рядом с ним, да и просто знать, что в любой момент может рассчитывать на доброту, понимание и заботу…

А теперь вокруг него стремительно смыкалась пустота. Шен еще никуда не ушел, но Хекки знал, что мысленно он уже там… среди взрослых актеров. И заранее мучительно страдал от одиночества.

Тем сильнее было его удивление, когда буквально накануне экзамена рядом с ним внезапно возник белый Зар. Всегда такой неулыбчивый, слишком серьезный и хладнокровный, он мягко взял Хекки за плечо и отвел в сторону после занятий в танцевальном зале.

— Ты плохо прыгнул сегодня, — сказал ему этот высокий и сильный человек, который сам почти никогда не ошибался в движениях.

— Сам знаю… — огрызнулся Хекки, не глядя на своего собеседника. Зар был старше его на семь лет, а это слишком много для того, чтобы между двумя мальчишками могла возникнуть настоящая дружба. И все же, спустя столько ночей проведенных под одной крышей, они оба знали, что прочно связаны друг с другом.

Шен связал их.

Чтобы теперь бросить.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Зар. И, чуть наклонившись, заглянул в глаза Хекки. Прежде тому никогда не доводилось видеть лицо Белого Змея столь близко. С удивлением он понял, что Зар вовсе не такой взрослый, каким кажется на первый взгляд. И не такой уж холодный.

Обычный.

Немного уставший.

Очень грустный…

— Ну и что? — спросил Хекки, стряхивая непрошенную каплю с щеки.

— А то, что на этом жизнь не кончается, — Зар присел на невысокую скамью у дальней стены опустевшего зала и жестом указал Хекки на место рядом с собой. Тот нехотя послушался и опустился на жесткое деревянное сиденье. — Шен ведь не в другой мир уходит, он будет рядом. Мы сможем видеть его иногда. А потом… рано или поздно, но придет день, когда ты тоже покинешь школу и станешь одним из танцоров театра. И если будешь стараться, как прежде, это не займет много времени.

Хекки еле слышно шмыгнул.

— Много… — сказал он. Ему даже один год казался вечностью.

Зар вдруг улыбнулся. Это было такое редкое зрелище, что Хекки еле скрыл удивление.

— Ты и не заметишь, как пролетит время. Уверен, мастер Хо не позволит тебе долго сидеть в учениках. Главное не падай больше с таким грохотом.

Легко сказать! Чтобы не упасть, разучивая 'полет ласточки', нужно очень постараться. И самое главное — как следует сосредоточиться. А для этого нужно избавиться от всех лишних мыслей в голове. Зар знал, о чем говорил, когда советовал сосредоточиться на занятиях… Это и в самом деле помогло Хекки забыть на какое-то время о расставании с другом. Впрочем нет… не забыть — просто перестать бесконечно горевать об уходящем в прошлое отрезке жизни. Ему так же очень помог совет отодвинуть на время мысли о себе и подумать о том, что чувствует сам Шен на пороге сложного испытания.

Хекки честно подумал. И ему стало не по себе.

В один миг краткое прозрение позволило сыну табачника ощутить себя на месте Шена и в полной мере осознать, как это нелегко — уходить в неизвестность, оставляя за спиной друзей и привычную жизнь.

После этого приступов саможаления ощутимо поубавилось, и ко дню испытания Шен Ри Хекки уже совсем успокоился. Незаметно для него самого, мир снова стал вполне гармоничным и пригодным для радостного существования.

Разумеется, Шен прошел экзамен с первой попытки. В отличие от Зара, он не встретил на своем пути никаких препятствий.

А Хекки даже не успел толком проститься с другом — кажется только что был рядом, делился рисовыми шариками за завтраком, и вот уже застыл на пороге трапезной… Молча простился одним взглядом.

Хекки так разволновался, что даже не смог доесть остаток риса в тарелке, чего за ним никогда не водилось. И, когда узнал об успешном завершении испытания, от радости аж подпрыгнул несколько раз. Пока никто не видел.

А потом радость схлынула, и началась обычная жизнь.

Но Зар был прав, когда говорил, что Шен обязательно найдет время для возвращения к друзьям. Луна еще не успела совершить свой полный цикл превращений, когда он снова появился в танцорской школе. На первый взгляд точно такой же, каким и уходил… Вот только что-то в глубине души шептало: нет, другой… Будто немного повзрослел за минувшие дни.

Настоящая разница почувствовалась, когда они остались наедине, укрывшись в саду, и Шен начал спрашивать, как дела и что хорошего происходит. Тут Хекки сразу растерялся: его мелкие детские победы больше не казались ему чем-то значимым на фоне достижений старшего друга. Какой смысл говорить про будни? Про то, что раньше было фоном для них обоих, а теперь осталось существовать только в мире Хекки…

И Шен словно бы понял это. Но он понял, также, и другое: больше необходимости давить из себя какой-то связный рассказ, Хекки боялся слушать истории о жизни в театре, среди взрослых актеров… Ему было слишком завидно, и мучительно хотелось поскорее стать таким же взрослым, опытным и нужным.

Неудивительно, что в ту, первую после экзамена встречу, они просто лежали в траве, и Шен рассказывал младшему очередную свою красивую сказку о лесных духах, луне и волшебстве. А Хекки слушал все эти выдумки с благодарностью и был счастлив просто знать, что самый близкий человек — вот он, рядом. Можно даже почувствовать, как мерно движется его плечо в такт дыханию. И увидеть, как солнечные блики прячутся в его темных волосах.

Потом, конечно, стало полегче. Да и не так часто Шен находил время, чтобы навестить друзей. Перерывы между его визитами были достаточно длинными, и за это время Хекки успевал нажить себе приключений, о которых стоило рассказать. Чаще, конечно, это были такие фокусы, которыми не стоило хвастать в присутствии старших… Но ведь что сделано — то уже сделано. Поздно читать морали.

Шен их и не читал — только смотрел на Хекки с упреком и каждый раз очень просил не делать больших глупостей.

Но больших Хекки и не делал. Так… по мелочи развлекался. Воровал у служителей храма сандалии (просто так, ради смеха), забирался ночью на храмовую крышу и пугал юных послушников из северной части храма, подговаривал мальчиков из школы на разные шалости и, конечно же, время от времени совершал набеги к алтарям, чтобы досыта полакомиться какими-нибудь сладостями.

А наказания он не боялся. Был уверен, что никто не сумеет поймать его, уличить или выследить.

Кроме Зара. Труднее всего было ускользнуть именно от этого белого зануды.

Почему-то после ухода Шена несносный демон решил взять на себя ответственность за благополучие Хекки. И имел совершенно особое представление о том, что для этого нужно делать. В частности, он довольно часто успевал предугадать, на какую шалость сподобится младший. И очень спокойно, быстро и тихо нарушить все планы Хекки. Да еще и отчитать как следует…

С другой стороны — если уж удавалось оставить в неведении даже Зара, значит, задумка была действительно хороша! А если нет… то и жалеть не о чем.

Хекки совершенно не мог жить в скучном обыденном мире.

Он дурачился не потому, что хотел кому-то испортить настроение, скорее того требовала его лукавая натура.

Совершенно свободно и без натуги Хекки мог превратить любое занятие в балаган. Для этого достаточно было перестать относиться ко всему серьезно. Вместо обычных плавных и красивых движений начать делать смешные и нелепые. Собирать лицо в дурацкие рожицы. Или изображать из себя неумеху.

Хекки обожал слушать, как смеются остальные мальчишки. Даже серьезный Зар иногда улыбался, глядя на эти кривляния. Мастер Хо, правда, не одобрял 'неуместное' веселье во время своих уроков, и потому приходилось выбирать момент, когда наставник бывал в хорошем настроении. А как-то раз мастер даже попросил повторить серию смешных и рваных движений, которые Хекки изобразил в конце долгого и трудного занятия.

— Твое тело умеет себя порадовать, — усмехнулся наставник, глядя на это 'выступление'. Но в глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на задумчивость. — Может, когда-нибудь, лет через десять, ты сумеешь добавить в танцы этого храма что-то особенное… новое. В том случае, конечно, если тебе хватит ума не раскидаться своими талантами понапрасну. И заниматься с должным усердием.

Эти слова, сказанные вроде бы небрежно, Хекки хорошо запомнил.

Прежде мастер Хо никогда не позволял себе заметных похвал в адрес младшего ученика. Если и говорил о чем-то с одобрением, то так уравновешивал это сарказмом, что Хекки хотелось поскорей спрятаться от его пронзительных ехидных глаз.

Может быть, именно после того случая он начал как-то особенно рьяно стараться понравиться наставнику. Мог репетировать сложные движения до полного изнеможения, если видел, что мастер наблюдает за ним пристальней обычного. А еще он все чаще пускал в ход свое самое неотразимое 'оружие' — улыбку.

Первые годы, проведенные в храме, порядком отучили Хекки смотреть на людей тем самым ясным взором, которым он обладал, живя в родном доме. Некому было улыбаться… Строгие наставники и служители храма все больше глядели мимо него, не замечая незначительного малявку в темной ученической одежде. Мальчишки же в танцорской школе и вовсе воспринимали любую улыбку как проявление слабости. А быть слабаком Хекки не хотел и потому долгое время старался просто не попадаться никому лишний раз на глаза. Понадобилось немало времени, чтобы стать по-настоящему своим в их маленьком сообществе.

Но теперь он уже мог себе это позволить.

И улыбки, и шутки, и даже иллюзию слабости. Потому что невозможно так много заниматься своим телом и не научиться при этом хорошо драться.

Хекки научился. Пришлось.

Не всегда рядом были Шен или даже Зар, когда кому-то из мальчишек хотелось поверить младшего на прочность. А давать себя в обиду он не собирался. И нельзя сказать, чтобы кого-то всерьез побил (как то умудрился сделать Зар), но все же вполне доходчиво дал понять — трогать его не надо. Ничего хорошего из этого не выйдет, кроме разодранных рубашек и глубоких следов от зубов на разных частях тела. Пока Хекки был маленький, он дрался как настоящий звереныш — кусался и царапался, потому что бить как следует еще не умел. Но за годы жизни в храме всему научился. Тем более, что у мальчишек дружеские потасовки — одно из любимых развлечений, даже если никто никого специально не задирает. Это ведь только Шен далек был от подобных забав… И как он ухитрялся обойти их стороной? Будто заколдованный…

Сам Хекки не то чтобы очень уж любил махать кулаками, но определенный задор в этом находил. Особенно в те дни, когда было совсем скучно. Тем более, что его, как младшего, все равно жалели, и по-настоящему крепких синяков он никогда не получал.

Так что со временем умение улыбаться вернулось к нему в полной мере. И Хекки решил, что больше уже не позволит себе потерять это полезное качество.

Однажды он просто понял, что перестав быть невидимкой, может снова стать собой.

И первой жертвой его обаяния пал не кто иной, как мастер Хо.

Не так и много для этого понадобилось — искренне изобразить рвение в танцевальной науке да несколько раз вовремя улыбнуться. Не просто растянуть губы пошире, а вложить в это всю душу. Как если бы мастер Хо был ему роднее, чем Шен…

Эта простая магия сработала.

Она всегда срабатывала, если уж по правде говорить… исключая лишь непростой период привыкания к храмовой жизни. Но он канул в прошлое — и хвала за это всем богам!

Время летело…

Едва Хекки привык жить без Шена, как оказалось, что уже и Зар покидает танцорскую школу.

Не то, чтобы эта новость была очень огорчительной (без белого зануды явно жить веселей), но все-таки задела Хекки. Привык он к постоянным нравоучениям и ощущению защищенности, чего уж там. И когда Зар навсегда оставил покои, отведенные для обучения мальчиков, Хекки испытал особое ощущение покинутости и одиночества.

Отныне он был предоставлен сам себе. Остальные мальчишки и наставники — не в счет. Ни с кем особенно Хекки так и не сдружился, хотя со всеми ладил. И никто ему не был по-настоящему нужен…

Он все чаще думал о мире за пределами храма.

Эти мысли преследовали Хекки и во время занятий, и за едой, и тогда, когда он оставался наедине. Но особенно трудно было справляться с желанием вырваться на свободу по утрам. Потому что ночами ему снились улицы Тары — залитые светом, скрытые туманами или покрытые свежим хрустящим снегом — всегда такие манящие, живые, обещающие сотни удивительных событий и встреч.

А в десять лет так трудно устоять перед зовом приключений…

Часто, слишком часто Хекки думал о том, чтобы навсегда удрать из храма. Это было не так уж сложно. Гораздо трудней потом не оказаться вновь пленником этой святой обители… Он был достаточно наслышан о страшных наказаниях, которые могут постичь беглеца, и до дрожи в коленках боялся стать героем одной из таких историй. Известно ведь, что обычной поркой тут дело не обойдется. Могут до конца жизни сослать в храмовые подземелья — заботиться там о прокаженных (которых никто никогда не видел). Или выколоть глаза и усадить на входе — собирать милостыню… Хекки не знал, сколько правды в этих историях, но сам проверять не хотел.

От других мальчишек он не раз слышал, что есть и иные пути вырваться на свободу.

Например, очень понравиться кому-нибудь оттуда. С воли.

Многих этот путь отталкивал. Длинный Вэм не раз говорил, будто скорее сожрет земляную жабу, чем позволит кому-нибудь сделать из себя игрушку для любовных утех. И демонстративно плевал на пол, чтобы показать, что он думает о такого рода способах покинуть храм. Но Хекки никогда не находил в себе отвращения к этому пути.

Нравиться кому-то — что в этом плохого?

Получать за свою красоту и грацию дорогие подарки всегда приятно. Особенно, если главный подарок — это возможность ночевать в настоящей постели… в настоящем доме.

Он понимал, конечно, что никакой покровитель не сможет навсегда стереть клеймо с его пятки. Что даже самые долгие отлучки из храма будут лишь иллюзией свободы. Но лучше уж так, чем до восемнадцати лет томиться в этих холодных стенах, а потом всю жизнь возвращаться 'домой' прежде, чем ударит последний гонг.

Словом, Хекки твердо решил, что покуда его страх так силен, остается только один путь. И этот путь не пугал его вовсе.

Вот только чтобы поскорее найти себе покровителя, ему следовало как можно раньше вырваться из учеников в танцоры. А значит — стать лучшим, стать безупречным.

Это требовало многих сил, но Хекки давно уже понял, что его тело любит танец. Любит и может делать даже такие фокусы, на какие не способен почти никто. Ему просто повезло. Хотя в танцоры отбирают только очень гибких и изначально одаренных правильным сложением, все-таки способности у всех разные. Вот Шен, тот настоящий безумец в танце — он даже негибкие суставы вывернет как нужно ради правильного результата. Зар — тот сильный и упрямый, тоже всегда добьется своего, сколько бы времени это ни заняло. Но самому Хекки зачастую требовалось лишь несколько дней, чтобы довести новое движение до совершенства. Ну, может быть не совсем совершенства… но уж точно до хорошего результата!

Неудивительно, что вскоре после ухода Зара он действительно стал одним из тех, на кого мастер Хо почти никогда не поднимал голос, не обзывал бездельником и не ставил на колени в углу после долгого утомительного занятия.

Другие мальчишки завидовали ему. Но устраивать пакости не смели — они еще хорошо помнили, что у Хекки есть старшие друзья, и один из них может кого угодно отлупить до полусмерти. А сам он, вдохновленный своими успехами и ощутивший себя почти неуязвимым, стал все чаще убегать из школьной обители и проникать в ту часть храма, где располагались театр и комнаты взрослых танцоров.

Друзья корили его за это, но Хекки лишь усмехался в ответ. Ему нравилось чувствовать себя другим… не таким, как все остальные ученики. И нравилось бывать у старших друзей. Болтать обо всем с добрым мягким Шеном, показывать язык вечно хмурому молчаливому Зару.

И еще иногда он подглядывал за ними… За их выступлениями.

Проникнуть в дальнюю часть театра было не так и сложно. Хекки делал это несколько раз, и никто его не поймал. Может быть, принимали за одного из маленьких уборщиков или за сына кого-нибудь из вольных актеров.

Хекки прятался в одной из ниш необъятного крытого зала и жадно впитывал каждое движение взрослых актеров — всех до единого! Он пытался понять, чем отличается истинное мастерство от действий ученика, пусть даже самого одаренного… И с нетерпением ждал, когда на сцене появятся Зар или Шен. А уж если они оба танцевали в одном спектакле, Хекки и вовсе не дышал, глядя на старших друзей (пусть даже, Шену еще не доверили ни одной важной роли).

Это было красиво.

И так недосягаемо далеко…

Он уже и не завидовал — просто испытывал невыносимое желание поскорее стать старше.

Особенно после того, как узнал, что Зар получил право покидать храм.

Хекки пытался выспрашивать молчаливого демона о его новой жизни, но тот если и отвечал, то так односложно и скучно, что хотелось со всей силы пнуть его по ноге и уйти.

Мысли о свободе стали почти пыткой. А потом еще попалась эта злосчастная книга! Из-за нее Хекки совсем потерял покой, да к тому же с Шеном поссорился.

Все началось с того, что один из наставников велел Хекки подготовить рассказ об истории храма. И тот послушно отправился в библиотеку, попросил там подобрать ему подходящие трактаты, да как последний дурак начал вчитываться в них, отыскивая для своего рассказа самое интересное.

Нашел на свою голову…

В одной из книг, среди самых первых страниц была щедро рассыпана вся правда о том, какими были первые актеры театра Великой Богини.

Они все были свободными.

ВСЕ.

Никто не принуждал их давать клятву вечной верности. Не ставил клеймо на пятку. И не сулил страшную кару за нарушение обета. Служение в театре для танцоров было честью и наградой за талант.

Хекки, конечно, прекрасно понимал, что с той поры утекла не одна сотня лет, но это не спасло его от горьких слез обиды, которые накатили внезапно, сжали горло и выплеснулись тонким всхлипом уже когда он спешно покинул библиотеку. Дав волю этим слезам, Хекки решил, что обязан поделиться новым знанием с Шеном. Тот хоть и помешан на танце, но тоже ведь, небось, скучает по другому миру…

Он довольно быстро успокоился, обругал себя плаксой и даже почти внушил себе, что нет никакого повода для расстройства. Ведь все решилось много лет назад, изменить что-либо уже невозможно… Хекки утер слезы и решил немного погулять по той части сада, где ему точно никто не помешает окончательно вернуться в правильное расположение духа, но поднявшись с камня, на котором приткнулся, понял, что совершил одну большую и неприятную глупость.

Он зачем-то прихватил книгу из библиотеки с собой.

Случайно.

А потом бросил в траву у своих ног и забыл на то время, пока самозабвенно предавался плачу.

Хекки прекрасно знал, что делать этого не стоило. У него даже ладони вспотели разом, едва только он представил, насколько строгим может быть наказание. Но время вспять не воротишь — раз уж сглупил, то придется теперь как-то выкручиваться. Наврать что-нибудь… А для начала можно хоть Шену книжку показать. Чтобы глупость не была совсем напрасной.

Но все вышло еще хуже.

Лучше бы сразу вернулся в библиотеку.

Когда Шен Ри увидел эту злополучную книгу, он так на нее уставился, что у Хекки сразу испортилось настроение. Виду он, конечно, не подал, но дураком себя обозвал. Мог бы и предвидеть, что старший друг не одобрит подобную выходку.

И вместо того, чтобы честно признаться в своей ошибке, Хекки зачем-то еще наврал, будто утащил фолиант специально… В ту минуту ему показалось, что ложь будет выглядеть краше правды.

Ничего подобного.

Шен будто диких ягод съел — рассердился, как никогда прежде и, наверное, впервые за все время их дружбы накричал на младшего. Это было так обидно, так неожиданно и нечестно, что Хекки во второй раз за день потерял над собой всякий контроль, сбежал прочь и еще раз повторил упражнение 'залей слезами всю свою одежду'.

Книгу он, конечно, вернул. Почти сразу, как закончил плакать. И с удивлением понял, что никто на самом деле не заметил ни исчезновения фолианта, ни самого ученика. Наверное, служители библиотеки решили, что мальчик решил погулять и поразмыслить над прочитанным. Ведь все свои записи и остальные книги он оставил, где было.

У Хекки даже хватило выдержки довести начатое дело до конца. Но от неприятного разговора с Заром он никуда не делся. Белый демон не преминул навестить младшего в тот же вечер и прочитать ему такую нотацию, каких Хекки еще ни разу не удостаивался, как ни старался. Впрочем, на этот раз он даже не огрызался, не спорил и не пытался доказать свою правоту. Ему и самому было ужасно стыдно, что он поссорился с Шеном накануне его первого большого выхода на сцену. Не самое лучшее выбрал время для неуместной лжи и возвеличивания своих воровских талантов…

Хекки успокоился только после того, как нарвал целую охапку цветов и бережно покрыл ими всю постель своего доброго, самого лучшего друга…

Его собственный экзамен был назначен в тот год, когда Хекки исполнилось тринадцать.

Он чувствовал себя почти всесильным. Тело повиновалось ему по малейшему указу — мышцы стали сильными, почти как у взрослого, а гибкость достигла своей наивысшей формы. При желании Хекки мог бы завязаться узлом или вытянуть ноги в струну параллельно полу. Мог без устали висеть, вцепившись пальцами в перекладину, или пройтись на руках через все комнаты танцорской школы. Но самое главное — он в полной мере овладел теми жестами и манерой движений, что свойственны лишь женщинам. И тамэ, актерам, что танцуют женские роли.

Доходило до того, что в коридорах храма служители смотрели на него с сомнением, пытаясь понять, не девочка ли перед ними. Хотя откуда бы женщине взяться в святых стенах? Хекки нравилось видеть замешательство в лицах служителей. Он по праву гордился собой — не так-то просто было изжить в себе мальчишеские ухватки, стремительную походку и даже выражение лица.

Но он очень старался.

И когда узнал об экзамене, даже не особенно и испугался. Был уверен в себе. И давно уже ждал этого дня.

Накануне Шен нашел время, чтобы навестить Хекки. Они привычно укрылись в своем любимом тайном месте в глубине сада и там старший друг бережно, как это умел только он, разрисовал лицо Хекки белыми узорами из защитных знаков.

— Пусть они принесут тебе удачу, — сказал Шен. — Краска смоется, но сила останется с тобой.

Хекки жмурился, подставляя лоб и щеки под влажные прикосновения прохладных тонких пальцев. От благодарности он так расчувствовался, что и сам почти растекся жидкой лужицей. Но тут уж никак нельзя было пустить слезу, поэтому Хекки отчаянно стискивал веки и горячо сжимал вторую, свободную ладонь Шена. И тот, как всегда, все понимал без слов.

— Я буду в зале, где ты должен танцевать. И Зар тоже. Мы не сможем подойти к тебе до конца испытания, но мысленно будем с тобой. У тебя все получится. Обязательно!

Хекки зажмурился еще сильней и коротко кивнул. Шен как раз закончил со своими узорами — уже было можно…

Танцуя в огромном почти пустом зале, он видел перед собой не строгие лица наставников и взрослых актеров, а лишь две пары глаз — вишневых и темно-синих. Он танцевал для них.

Он всей душой рвался в их мир.

И так хотел доказать, что может быть таким же сильным, ловким, грациозным и самоотверженным в танце.

Когда все было уже кончено, когда Хекки снял с себя влажную одежду для выступления, омыл лицо прохладной водой и ничком упал на кровать в отведенной ему комнате, они оба были рядом — Шен Ри и белый Зар. Словно два молчаливых стража. И вот день Хекки так хотелось верить, что их дружба всегда будет прочна, как каменные своды храмовых стен.

Проснувшись, он обнаружил себя в темноте и в тишине. Друзья давно ушли, он остался один в маленькой комнате на двоих. Вот только кроме него самого, здесь никого больше не было.

В школе для танцоров Хекки часто мечтал, как однажды сможет избавиться от общества шумных мальчишек и наслаждаться жизнью в отдельной комнате. Но теперь ему вдруг стало неуютно и так одиноко, что он поспешил одеться и поскорее выйти из своей новой спальни.

Оказавшись в храмовом коридоре, он вспомнил кое-как, откуда пришел накануне, и отыскал путь к театру.

На сцене как раз шло представление.

Точно так же, как раньше, словно он все еще был здесь чужаком, Хекки отыскал любимую нишу и спрятался в ней, наблюдая за выступлением. Действие уже приближалось к концу: на сцене яростно кружились танцоры, изображающие воинов, звучала грозная музыка, похожая на раскаты грома, вспыхивали красные и синие огни. Это было красиво. Хекки прежде не видел именно этот спектакль и потому смотрел, не отрываясь. А когда все закончилось, и актеры, сняв маски, вышли к зрителям на поклон, он дал себе слово, что обязательно будет стоять там, на этой сцене, и собирать все самые горячие аплодисменты. Он станет одним из лучших. Даже лучше этого легендарного Лоа (который на самом деле уже старый и вовсе не красавчик, если присмотреться!).

На следующий день Хекки первым делом нашел себе соседа по комнате. Вернее, он сам перебрался к одному из молодых и веселых танцоров. Атэ Хон сразу понравился ему своими шутками за завтраком и яркими живыми глазами. Он все время что-то рассказывал, даже когда жевал. Это выглядело так забавно, что Хекки моментально решил познакомиться с ним поближе. И не ошибся. Атэ Хон как раз искал себе компаньона в комнату — разве не замечательное совпадение?! Он, правда, был старше Хекки почти на пять лет, но совершенно этим не зазнавался.

Конечно, гораздо больше Хекки хотелось бы жить в одной комнате с Шеном… Но что толку мечтать о несбыточном? Все равно его место давно и прочно занял белый Зар. Эти двое ни за что не захотели бы что то менять… Хекки даже и спрашивать не стал — зачем выставлять себя дураком?

Уладив таким образом проблему с внезапным одиночеством, он взялся за второй очень важный для него вопрос. Не постеснялся узнать у Атэ, кто тут главный над всеми танцорами, и прямым ходом отправился к главному распорядителю.

Дабу Реа очень сильно удивился, когда к нему в покои пожаловал самый младший актер. Актер, который еще не успел сыграть ни одной роли. И на сцену-то настоящую поднимался всего раз в жизни.

— Тебе чего, малявка? — спросил распорядитель, когда добившись дозволения, Хекки предстал перед ним на широком богатом ковре. — Ты, случаем, ничего не перепутал?

Хекки отвесил самый красивый из всех возможных поклонов уважения и простер к распорядителю руки.

— Господин Дабу! Прошу вас, выслушайте меня! — он ужасно боялся, что этот дородный взрослый человек, от чьего решения зависит все, не станет слушать вчерашнего ученика… — Господин Дабу, я всю жизнь мечтал танцевать на сцене! Пожалуйста, дайте мне шанс доказать вам, что мне можно доверить действительно стоящую роль! Я совершенно готов! Я хоть сегодня могу стать Лунной Девой или ее сестрой! Или хотя бы Маленькой Сио…

Дабу Реа насмешливо фыркнул.

Еще бы… Хекки и сам понимал, какую дерзость совершает — будто распорядитель сам не знает, когда и кого выпускать с такими большими и красивыми ролями… Но он должен, должен бы попытаться! Пусть этот влиятельный и важный человек знает, что самый младший его актер готов сделать все ради достойного начала своего творческого пути!

Действительно все.

Хекки смотрел на Дабу Реа так проникновенно, так страстно и с мольбой, что распорядитель сердито замахал на него рукой.

— Откуда тебя демоны принесли, малявка?! Хорошо, я сообщу мастеру Обо, чтобы не тянул с твоим выходом. Но если ты еще раз посмеешь заявиться ко мне со своими обольстительными глазками, я самолично выпорю тебя прямо здесь, на этом ковре!

Хекки пятился к двери с бесконечными поклонами, а сам улыбался от уха до уха, не в силах сдержать радость. Почему-то он был совершенно уверен, что господни Дабу его не обманет и действительно отдаст нужные распоряжения.

Так и вышло.

Непонятно почему, но главный распорядитель не только поговорил с постановщиком театра: он, судя по всему, что-то серьезно внушил строгому мастеру Обо. Тот смотрел на Хекки с особым вниманием — пристальным и не особенно приятным. Но что бы там ни думал главный постановщик о дерзком 'малявке', а роль Маленькой Сио Хекки получил почти сразу. Конечно, перед первым выходом он долго и самозабвенно репетировал эту роль с другими актерами и вышел на сцену впервые только после того, как луна трижды выросла и снова сошла на нет. Да только это уже было не важно.

— Тебе повезло, — как-то раз сказал Атэ Хон, когда они оба сидели в своей комнате и с удовольствием лакомились фруктами. Сам Атэ был свободным актером и спокойно мог покидать пределы храма в любое время. Он часто приносил разные сладости, вкусные лакомства и даже вино, чтобы разделить эти угощения вместе с младшим. — Мало кому вот так сразу дают большую роль. Даже твой друг Шен, он ведь очень талантливый… а сколько прошло времени, пока Дабу его заметил! Тебе правда очень повезло, Лисенок!

Хекки весело кивнул, жуя свои любимые медовые шарики, и потянулся к бутылке с вином.

Жизнь была прекрасна!

Он щедро отпил прямо из широкого глиняного горлышка и доверительно сообщил старшему другу:

— Я просто ему понравился!

— Роспорядителю? — удивился Атэ.

— Ага… — Хекки сделал еще глоток и откинулся на своей кровати, мечтательно глядя в потолок. — Вот скоро наконец выйду на сцену, тогда вообще будет красота!.. Увидишь, сколько у меня появится поклонников!

— Да ладно! — хмыкнул Атэ Хон. — Не обольщайся! Ты просто обычный маленький болтун с симпатичной мордашкой. Таких талантов на любой улице больше чем грязи в канве!

— Сам увидишь, — не стал спорить Хекки. Он догадывался, что новый друг просто завидует ему. Сам Атэ был хоть и молод, но уже не так юн, как хотелось бы. — Лучше познакомь меня с кем-нибудь достойным!

— Познакомлю, — легко согласился Атэ Хон. — Конечно. Но если ты, в самом деле, так серьезно настроен, моя помощь тебе не особенно понадобится. Кому надо, те сами все увидят.

По большому счету он оказался прав.

Едва только состоялся первый выход Хекки, как жизнь его изменилась раз и навсегда.

Вскоре после выступления господин Дабу сам вызвал младшего актера в свои роскошные покои и с усмешкой бросил ему в руки огромный букет цветов.

— Садись, малявка. И слушай. Ты своего добился — показал себя во всей красе. Теперь пожинай плоды. Эти цветочки тебе посылает сановник Гао. Слыхал про такого? Нет? А зря, зря… Сановник очень любит сводить знакомство с нашими юными талантами. Щедро одаривает еще загодя. К цветочкам он тебе вот этот прилагает, — Дабу выложил на стол перед собой красивую деревянную коробочку размером с чехол для ложки. — Давай-давай, открывай.

Хекки не надо было просить дважды. Положив цветы на ковер, он подошел к столу и сел напротив распорядителя.

Коробочка была из теплого на ощупь, гладкого дерева. Она легко открылась, обнажив внутри багровую тканую обивку, на которой аккуратно свернулся изящный составной браслет из лунного серебра.

— Ух ты! — выдохнул Хекки. Никогда прежде ему не доводилось держать в руках таких вещей. Украшения для выступлений — не в счет. — Это мне?

— А кому еще? — Дабу Реа устроился поудобней среди своих подушек и неспеша раскурил трубку. Впустив в воздух пару колец ароматного дыма и позволив Хекки вдоволь полюбоваться браслетом, он насмешливо сообщил: — Как ты понимаешь, такие подарки обязывают к определенным ответам. Если примешь его, считай сам согласился на дальнейшие встречи.

Хекки кивнул.

Он понимал. Более чем. Также, как понимал и то, что его удача в обретении достойных поклонников во многом зависит от насмешника Дабу.

— А этот… сановник… он хороший человек? — спросил Хекки, не глядя в глаза распорядителю и нервно теребя краешек браслета.

— Кто? Гао? Да обычный. Не красавчик, но вполне обаятелен. И еще ни одного глупого мальчишку понапрасну не обидел. Он очень влиятелен, имеет много денег и власти. Такие, как ты, хорошенькие артисты для него — все равно, что новые игрушки. Не всерьез. Запомни это.

Хекки снова кивнул, по-прежнему не глядя на своего собеседника.

Он чувствовал себя очень странно: тревожно и радостно в одно время. Сын табачника из бедного квартала вполне осознавал, что именно сейчас создает свое будущее. И только от него самого зависит, каким оно станет.

— Я… я возьму этот подарок, — сказал он распорядителю и, наконец, поднял на него глаза. Без страха и сомнений. Твердо посмотрел в лицо человеку, который мог сделать с ним все, что захочет. Но во взоре Дабу не было на сей раз ни насмешки, ни скрытого яда. Только неожиданная усталость и печаль.

— Дело твое, мальчик. Обратного пути не будет.

Был ранний осенний вечер, когда через два дня повозка от советника Гао остановилась невдалеке от Северных ворот храма.

Один из приближенных слуг Дабу Реа проводил Хекки до самого выхода и там тихо сказал что-то стражам. Те молча кивнули, и Хекки, закутанный в теплый плащ из серой ткани (яркое не положено служителю Богини), без труда миновал высокую каменную арку.

Так, совершенно спокойно и даже прозаично, он оказался за пределами храма.

В первый миг Хекки совершенно растерялся — жизнь вечернего города мгновенно опрокинула на него кипучую волну запахов, звуков и образов. Но прежде, чем он успел прийти в себя, рядом с ним возник аккуратно одетый возница с длинным изящным хлыстом в руке.

— Извольте, юноша, пройти туда, — возница махнул в сторону маленькой крытой повозки, где мог разместиться лишь один человек.

Хекки послушно последовал за этим высоким и плечистым мужчиной, рядом с которым сразу ощутил себя ребенком. Он быстро забрался в красивую повозку, услышал, как с мелодичным стуком затворилась за ним деревянная дверца, и спустя мгновение оказался в глубоком тихом полумраке. Резные узоры на стенах повозки едва пропускали неяркий свет уличных фонарей и отсекали все лишние звуки. Хекки глубоко вдохнул и велел себе успокоиться. Он удобно устроился на мягких подушках, которыми был устлан пол повозки, и прикрыл глаза.

Цокали копыта лошадей, чавкала грязь под колесами, время от времени в щели-узоры проникали чьи-то возгласы и обрывки разговоров, смех, звяканье посуды из уличных едален, ароматы специй и жареного мяса… Хекки слушал эту музыку жизни, вдыхал ее запахи и пьянел без вина. Его сердце никак не желало успокоиться и стучать не так часто.

Свобода — вот она. Только руку протяни.

За годы жизни в храме Хекки многое забыл о городе, в том числе и то, какой он на самом деле большой. Повозка все катила и катила по улицам Тары, звуков становилось все меньше, и Хекки сам не заметил, как все же задремал на уютных подушках, приятно пропахших благовониями.

Проснулся он о того, что мерное покачивание прекратилось. А спустя минуту замок на дверце щелкнул и в повозку наполнила свежесть вечера.

— Прошу вас, — услышал Хекки. — Мы на месте.

Медлить он не стал. Чего бояться, когда уже все решено?

В доме сановника он на какое-то время лишился дара речи: там было так много позолоты, дорогих деревянных украшений с тончайшей резьбой и отделкой из камня, так много богатых тканей на стенах и ковров на полу… Хекки поймал себя на том, что идет раскрыв рот, будто последняя деревенщина, и решительно напустил на себя равнодушный вид. К тому моменту, когда он, наконец, оказался в покоях сановника Гао, на его лице уже вполне прочно закрепилась маска холодного спокойствия.

Таким и увидел его сановник — молчаливым, отрешенным и бесстрастным.

По крайней мере, Хекки хотелось так думать. Ведь на самом деле сердце его снова отчаянно билось о ребра, а дыхание так и норовило прерваться.

Сановник ждал его в глубине просторной комнаты, сплошь задрапированной ткаными занвесями и украшенной россыпью цветных ламп. Эти маленькие лампы на одну свечу были повсюду — свисали с потолка, стояли на полу, на невысоких комодах, прятались между слоев занавесей. Хекки мимолетно подумал, что ему очень хотелось бы жить в такой комнате… А потом он услышал негромкий и мягкий голос.

— Заходи, юноша, не стой на пороге.

Сановник был невысокого роста и широкий в плечах, но не толстый, чего больше всего опасался Хекки. Скорее просто округлый. Его домашнее платье отливало глубокими сине-зелеными красками и посверкивало серебряными нитями, а вся поза была такой расслабленной и мягкой, что казалось, этот человек излучает благодушие и глубинную уверенность.

Хекки склонился в поклоне и застыл так, ожидая разрешения поднять голову.

— Ну, полно, полно… — сановник похлопал по подушке возле себя. — Садись рядом. Обойдемся без церемоний. Не правда ли?

Хекки кивнул, быстро сбросил плащ с плеч и послушно опустился в самую гущу из россыпи подушек, сплошь покрывающих и без того ворсистый ковер на полу. Сам он рот раскрывать не торопился — понимал, что всегда успеет ляпнуть глупость.

Сановник мягко взял его за подбородок, а затем провел пальцем по щеке.

— Да, ты еще совсем дитя… Смелый маленький мальчик. Мне нравятся такие, — усмехнулся чему-то и вдруг вытащил из-за горы подушек мундштук с длинной трубкой, отходящей от курительного кувшина. — Ты пробовал аромат гоши? Да? Какой шустрый… Ну держи. Смотри не вдыхай слишком глубоко, а то потеряешь дыхание.

Дыхание! Да Хекки и так его давно уже потерял.

Он вцепился в мундштук точно нищий в огрызок хлеба и жадно втянул в себя ароматный сладкий дым. А затем еще раз. И еще. Спустя пару минут голова у него закружилась (не так, как от табака Атэ Хона, во много крат сильней!), а тело стало невесомым, точно воздух в небесном фонарике. Хекки и сам не заметил, как начал улыбаться, а затем и вовсе рассмеялся — легко и радостно.

То, что было после, он запомнил не очень хорошо: аромат гоши спутал его мысли, переплел ощущения. Но одно было бесспорно — когда действие чудесного табака закончилось, Хекки нашел себя совершенно счастливым. Уставшим, даже немного измученным, но счастливым.

Он понял, что не ошибся в выборе пути.

Ему понравилось быть взрослым.

Очень.

Сановник Гао был человеком сдержанным и умел останавливаться вовремя, а потому визиты Хекки в его дом случались не слишком часто. Но помимо него нашлись и другие желающие познакомиться поближе с новым дарованием из храмового театра.

Не реже, чем раз в три дня у Северных ворот останавливалась какая-нибудь красивая повозка, которая отвозила Хекки в один из самых богатых домов города. У него появилось много поклонников, как он и рассчитывал. И если в первое время Хекки еще изображал из себя наивного и невинного мальчика, то спустя несколько недель вполне освоился в новом жизненном опыте и уже не считал нужным так смущенно опускать глаза и робеть перед своими новыми знакомцами. Даже с сановником Гао он после того, первого раза чувствовал себя на удивление легко и непринужденно. Может тому виной были вино и табак гоши, а может, Хекки просто не умел подолгу оставаться серьезным.

Как бы то ни было, а в театре он очень быстро приобрел репутацию повесы. Кто-то завидовал ему, кто-то осуждал, но, по большому счету, всем было безразлично, как именно проводит свои ночи юный актер, которому по вечерам на сцене неустанно бросали цветы и осыпали целыми горстями монет. По правде говоря, Хекки и сам не ожидал, что люди будут так восхищаться его выступлениями, но научился принимать это как должное.

Только Шен и Зар время от времени пытались читать ему морали, но не особенно преуспели. В конце концов, они оба ничего не понимали в этой жизни. Слишком послушные, слишком скованные своими принципами — разве они имели право учить Хекки, как ему распоряжаться своей свободой?..

Атэ Хон своего соседа перевоспитывать не пытался. Только посмеивался над рассказами Хекки о его похождениях, да делился опытом, что стоит делать, а что — нет. Он и сам был не прочь время от времени поразвлечься в обществе людей из более высокородных домов, чем его собственный. Но, в отличие от Хекки, Атэ происходил из весьма уважаемой и совсем небедной семьи. Ему никогда не приходилось воровать еду, чтобы пообедать, или спать в одной кровати с кучей братьев и сестер. В роду Атэ Хона почти все были так или иначе связаны с театром, только выступали не в храме, а на своей собственной сцене, устроенной в одном из домов семьи.

— Атэ, зачем тебе жить здесь, если твой род такой богатый? — спросил его Хекки однажды. — Ведь ты мог бы иметь свою собственную комнату, приходить и уходить домой, когда угодно, даже водить к себе женщин… или мужчин.

Хекки давно уже задавался этим вопросом, недоумевая, зачем его товарищу сдался этот храм со всеми его правилами и строгостями.

Атэ Хон помолчал минуту, потом ответил, не глядя на Хекки:

— Так получилось. Я там… натворил дел. Старшая сказала, лучше, мол, уйди с глаз долой, пока все не забудут. Вот я и решил какое-то время здесь поработать. Дабу платит честно и много, хотя я, когда пришел, был еще совсем мальчишкой, чуть старше тебя. Но таковы законы этого театра — если актер нанятый, будь добр отвали ему приличный кошель монет.

— Понятно…

Хекки не сталь расспрашивать Атэ, чем именно тот провинился. Раз сам не сказал — значит не захотел. Да и какая разница. Вместо того он задумался о своей собственной семье.

С той поры, как отец отвел его в храм, он ничего не слышал о людях, с которыми провел первые пять лет своей жизни. Знал только, что из тех монет, что сыплются к его ногам во время выступления, часть должна доставаться его семье. Таков был уговор, когда отец отдавал Хекки служителям. Но ни разу никто не спросил о нем, не пришел в беседку для свиданий, не принес новостей из дома. Даже мать… В первые несколько лет Хекки все ждал, что она появится однажды в храме, попросит привести к ней сына хоть на несколько минут… Напрасно. О нем забыли, словно и не было никогда в семье табачника младшего сына.

После первых выступлений, Хекки очень хотел спросить у главного распорядителя о своих родных. Кто-то ведь наверняка забирает эти его монеты… Но чем больше он думал, тем отчетливей понимал, насколько это глупая затея. Кому он нужен? Братьям и сестрам, что давно выросли? Отцу, который самолично продал его за еду и вино? Матери, не отыскавшей времени хоть раз навестить свое дитя? Если кто и являлся в храм за деньгами, этому человеку не было дела до самого Хекки.

Да и пусть. В конце концов, Шен Ри и Зар тоже ничего о своих семьях не знали.

Насмешница-судьба приготовила ему неожиданный 'подарочек', когда он совсем того не ждал.

Это был обычный вечер с большим представлением. Как всегда зимой, спектакль давали в крытом зале. Хекки выступал самозабвенно, не думая ни о чем, кроме танца. Ему нечасто так удавалось, и потому он особенно радовался каждому движению и каждому вдоху. А после спектакля вышел на финальный поклон, ожидая привычных 'подношений' от зрителей. Монеты, цветы, восторженные выкрики — Хекки улыбался, глядя на людей, что стояли по ту сторону сцены, но внезапно его взгляд зацепился за одну невысокую фигурку в ближнем ряду. Эта девчонка не отбивала свои ладони в аплодисментах и не смотрела на актеров с восхищением. Она стояла, скрестив руки на груди и насмешливо кривила и без того слегка несимметричное лицо. Увидев, что Хекки заметил ее, девочка отчетливо подмигнула ему единственным своим глазом и мотнула головой в сторону одной из ниш, которые он так любил.

Любопытство, как всегда, оказалось сильнее любого другого чувства и вскоре Хекки, все еще облаченный в сценический наряд, уже стоял возле ниши. Одноглазая девчонка ждала его там, сидя на высокой каменной скамье и перебрасывая из руки в руку большую спелую грушу.

— Так вот ты каков, сын табачника! — сказала она вместо приветствия и посмотрела на Хекки дерзко, с вызовом.

— А… — растерялся тот и пару мгновений таращился на девчонку с немым удивлением. — Откуда ты знаешь, кто мой отец?

— Оттуда же, откуда и все остальные его наследнички, — одноглазая с хрустом откусила от груши большой кусок, неспешно прожевала его и только тогда милосердно сообщила разгадку: — Я твоя сестра, балбес.

Тут Хекки окончательно лишился дара речи.

Вот эта — его сестра?

Тощая, как уличная кошка, ниже его почти на голову, с тонким шрамом через все лицо, с узлом из кожи на месте левого глаза, одетая в какие-то живописные лохмотья… Его сестра?

— Не веришь? — девчонка не переставала усмехаться, и единственный ее глаз, такой же зеленый, как глаза самого Хекки, излучал неприкрытое довольство. — Ну, вглядись получше. Папенька не раз сетовал, что я на тебя похожа больше, чем на него.

Могла бы и не говорить. Хекки и сам видел очевидное сходство с тем лицом, которое каждый день встречалось ему в зеркале. Только у сестры черты были тоньше и мягче — все-таки девочка, да и младше его к тому же.

— Жун… — пробормотал он. Конечно, она изменилась — сестре было всего два года, когда Хекки отдали в храм. — Ты… ты от мамы?

— Ну вот еще! — девчонка снова откусила от груши и с наслаждением плюнула косточкой далеко в зал. Хекки оценил это умение (он и сам всегда получал удовольствие от подобных шалостей). — Я там давно не живу. После твоего ухода отец маменьке настрого запретил плодить новых детишек, но она не сдержалась. Когда мне было четыре, снова родила. Папаша ей тогда поставил ей условие — мол, в честь появления каждого нового наследника, будет предыдущего продавать каким-нибудь бродячим фокусникам. И сразу закрепил слова делом — так я оказалась в балагане Папаши Ло.

— Вот как… — выдохнул Хекки, совершенно потрясенный новым знанием. — Значит, ты тоже умеешь танцевать?

— Не, — Жун усмехнулась, — танцевать не умею. А по канату ходить — запросто. И остальное тоже. У Папаши всему научишься… Но танцы он не любит. Говорит, это для храмовых ручных крыс дело.

Хекки невольно вздрогнул от ее последних слов, и это не укрылось от Жун.

— Да, братец, мне повезло побольше, чем тебе. Я хоть не сижу взаперти, как ручная зверюшка.

— А это? — Хекки робко коснулся своего лица в том месте, где у его сестры был длинный темный шрам. — Откуда?

Жун криво улыбнулась.

— Подарок от одного высокородного. Я тогда еще с нашим семейством жила. Бегала по улице, да попалась под ноги какому-то мерзавцу. Верней, его лошади. Ну он и хлестнул меня не глядя. Мать говорила, мне еще повезло. Мог насмерть зашибить. Или затоптать. А так просто шкуру немного подпортил… Из-за этого больше папенька огорчался, когда Папаша Ло дал ему меньше денег, чем мог бы, — Жун презрительно дернула щекой и снова откусила от груши. На сей раз косточки она сердито сплюнула себе под ноги. — А по мне, так и демоны с ним, с этим шрамом, да и с глазом тоже! Зато публика денежки охотней дает, и у Папаши я на хорошем счету.

— Жун… — так странно было назвать это имя, — как ты нашла меня?

— Делов то… Мы часто в Таре выступаем. Заглянула к маменьке, а она мне уж не раз про старшего братика из храма рассказывала… Ну я и спросила, как тебя найти, — Жун посмотрела на огрызок в своей руке и отбросила его в строну. — Она там гордится тобой до икоты. Дескать, такой талантливый мальчик получился, кто ж знал…

— Ни разу не пришла… — сорвалось у Хекки.

— И не придет, — отрезала Жун. — Отец ей запретил, а она его боится. Да и старая уже стала. Ходит плохо. Я ей костыль новый в этот раз подарила, да что толку… Все равно дальше двора уж два года как не высовывается.

Хекки прикрыл глаза.

Он хорошо помнил, какой жизнерадостной и подвижной была мама, когда он жил вместе с ней. Помнил ее улыбку, мягкие руки, как она все успевала по дому и всегда умела утешить.

— Жаль… — сказал он, внезапно охрипшим голосом.

Жун пожала плечами.

— Сама так захотела. Никто не принуждал столько рожать. Конечно, все здоровье в детишек ушло. Ниа была уж одиннадцатой.

Ниа…

Еще одна сестра.

Хекки тряхнул головой, отгоняя жалостные мысли. Что было — то прошло. Жун права. Мать сама выбрала такой путь. Сама выбрала себе в мужья человека, который не принес ей счастья.

— Ладно, братец, мне пора, — Жун вытащила из кармана своих ярко-красных штанов еще одну грушу и вручила ее Хекки. — Рада, что увидела тебя. Танцуешь ты и впрямь красиво. Жаль, в клетке. Если надумаешь сбежать из этой… святой обители, спроси про балаган папаши Ло. Он тебя наверняка возьмет. И так переиначит, что даже маменька не узнает.

Хекки машинально кивнул, но сестра этого уже не увидела — она быстро удалялась прочь из большого опустевшего зала.

Прошло почти полгода, прежде чем Хекки увидел Жун снова.

Эти полгода были полны танцами, музыкой, сладким табачным дымом и ночами без сна. Хекки знал, что не должен терять над собой контроль, иначе тело его перестанет подчиняться ему, и потому часто отсыпался в своей комнате днями, в то время, когда не было репетиций. Он также никогда не отдавал по-настоящему свой разум вину, каким бы сладким оно ни было. Еще в самые первые дни визитов в дом сановника Гао, Зар настрого запретил младшему другу туманить сознание крепкими напитками. И хотя Хекки теперь редко слушал старших, тот разговор он не забыл — уж очень красочно Белый Змей расписал, как отказывают ноги у танцоров, что не знают меры в винных возлияниях. Хочешь, не хочешь, а запомнишь…

Но без вина прожить вполне можно — в мире и других удовольствий хватает.

Прошло не так много времени, когда все стражи на Северных воротах окончательно привыкли к тому, что один из младших актеров постоянно уходит из храма по молчаливому попустительству главного распорядителя. При виде Хекки эти суровые воины у ворот чаще всего делали вид, что просто его не замечают. Им так было проще. А сам Хекки и вовсе давно уже не смотрел в их сторону — его больше занимал мир за пределами храма. После той беседы с Жун он много думал о ее словах, примеривал их на себя так и этак, но страх все равно был сильнее желания убежать. И потому Хекки предпочитал оставлять все, как есть. Ему и без вольной жизни было очень даже неплохо.

Со временем он понял, что стражи ворот ничего не знают о том, с кем и куда он отправляется, и это окончательно развязало ему руки. А вернее, ноги: Хекки стал уходить из храма не только по вечерам, но иногда и днем. И он уже не дожидался, когда за воротами в условленное заранее время появится экипаж. Все чаще Хекки сбегал из храма вместе с Атэ Хоном, который был также охоч до приятных развлечений, любовных утех и угощений. Вдвоем они останавливали первую же попавшуюся повозку и отправлялись в те дома, где им всегда были рады. Благо, Атэ Хон знал немало таких мест и щедро делился с Хекки своими связями и знакомствами.

Когда Жун появилась в храме во второй раз, Хекки как раз гадал, как бы поинтересней провести предстоящий вечер. На завтра в театре не было запланировано ни спектаклей, ни утренних репетиций, так что он вполне мог позволить себе уйти хоть на всю ночь.

Гостям храма не позволено бывать в той часть обители, где находятся жилые комнаты — обычно если кто-то намеревается повидать актера или другого служителя Небесной Богини, для этого следует прийти в одну из беседок для свиданий и попросить ее смотрителя устроить встречу.

Но Жун, конечно же, не считала нужным соблюдать какие-либо правила.

Хекки сначала услышал странный отчетливый звук, как будто на пол упал большой орех, а потом ощутил внезапный тычок в спину. Подняв глаза, он увидел за раскрытым окном свою младшую сестру. Жун сидела в развилке невысокого дерева и вдохновенно обрывала с него мелкие незрелые сливы. Ими она и кидала в комнату, целясь в ее обитателя.

— Экий ты, братец, смешной, — сказала она, запуская в него очередным зеленым плодом. Хекки легко уклонился от летящей в него сливы и улыбнулся. Он сам не понял почему, но сердце его моментально наполнилось радостью.

— Как ты сюда попала? — спросил он, выбираясь в сад через окно.

— Как и все, — насмешливо ответила Жун. — Ногами. В город со мной пойдешь?

Или она прекрасно знала, что Хекки давно уже протоптал себе тропинку за пределы храма, или решила проверить на смелость.

— Пойду, — ответил Хекки, возвращая ей ухмылку.

За полгода Жун не особенно изменилась — она была такой же худой и маленькой, какой Хекки запомнил ее. Только волосы отросли, да вместо зимнего наряда появился летний, еще более пестрый и вызывающий. Жун носила мужское платье и стригла волосы так же коротко, как сам Хекки — они едва доставали ей до плеч. Оказавшись вместе с сестрой в городской толпе, Хекки быстро понял, что окружающие обычно принимают ее за мальчишку.

— Так удобней, — ответила Жун на вопрос, зачем ей нужен этот маскарад. — Ты, вот, любишь притворяться девочкой, а мне больше по душе выглядеть, как парень. Меньше пристают разные… Да и залезть куда-нибудь я гораздо быстрей смогу в этих штанах, чем в девчоночьем наряде.

Она крепко держала Хекки за руку и, ловко лавируя в потоке людей, шла в ту сторону, где ему бывать еще ни разу не доводилось. Минуя шумный рынок, а затем — несколько оживленных ремесленных кварталов, Жун вывела Хекки к реке.

— Ух ты… — он восторженно уставился на широкий мутный поток, величественно несущий себя меж забранных в камень берегов. — Как здесь… просторно.

— А то! — Жун села на край каменной ограды и свесила ноги к воде. — Это тебе не клетке прыгать целыми днями.

— Да я и не прыгаю, — Хекки сильно задевало, когда сестра напоминала про его несвободу. — Я давно уже в город выхожу. Ну… чаще по вечерам.

— Ага, — хмыкнула Жун, — и в компании со своим дружком-павлином! Я видела.

И когда успела?

— Атэ Хон не павлин, — сердито ответил Хекки. — Он хороший. Мне с ним весело.

— Да уж… С такими всегда весело, — сестра достала из штанов горсть зеленых слив и принялась размашисто кидать их в воду. — Смотри потом не наплачься.

— Но… Почему?

— Потому. Павлин, он и есть павлин. Только собой любуется. А ты ему для пущей красоты нужен. Будь с ним поосторожней, братец.

Хекки даже не нашелся, что ответить. Никогда он не рассматривал свою дружбу с Атэ под таким углом. И этот угол не очень-то ему понравился.

— Ладно, демоны с ним. Я к тебе за другим пришла, — Жун бросила последнюю сливу и обернулась к брату. Она посмотрела на него своим единственным зеленым глазом так пристально и взросло, что Хекки стало не по себе. — Ты уходить не надумал?

Нельзя сказать, чтобы этот вопрос совсем застал его врасплох, но все же Хекки долго молчал, прежде чем ответить.

— Я боюсь, — сказал он, в конце концов. — Ты ведь знаешь, как сурово за это накажут, если поймают потом.

— Не поймают, — небрежно бросила Жун. — Я ведь тебе обещала, что не поймают.

— А почему тебе это так важно? — спросил Хекки, столь же пристально вглядевшись в лицо сестры, как прежде она сама смотрела на него. — Зачем?

Жун покачала босыми ногами над зеленоватой речной водой. Помолчала. Заправила непослушную, чуть вьющуюся прядь за ухо.

— Вдвоем ведь лучше, — сказала она, не глядя на брата.

Обратно в храм Хекки вернулся в полном смятении.

Той ночью он никуда уже не пошел, остался в своей комнате, несмотря на горячие убеждения Атэ Хона, что в одном из лучших домов Тары очень ждут талантливого юного танцора. Уходя, Атэ обозвал младшего друга болваном и сердито захлопнул раздвижную дверь.

Хекки долго смотрел на тонкую деревянную створку с окном, затянутым тканью, и вспоминал слова Жун.

В душе у него боролись силы, которым он не мог дать названия.

Маленькая одноглазая девочка с растрепанными на ветру волосами нарушила и без того хрупкий покой в его сердце.

Хекки хотел, очень хотел оставить храм, стать для нее верным добрым братом, защитником и другом… Но он до ужаса боялся обещанной кары. К тому же… уйти — означало навсегда забыть тех, кто стал ему дорог здесь, в театре. И если без Атэ или белого Зара Хекки смог бы прожить, то Шен значил для него действительно много. Признаваться себе в этом было трудно, но куда деваться? Ведь стоило только подумать о расставании, как в сердце начинала свербеть тихая настойчивая боль. Глухая, как от вчерашнего ушиба, она постепенно вытесняла все остальные мысли и чувства.

Прежде Хекки не особенно задумывался, что значит для него дружба с Шеном. Просто знал — этот человек дорог ему больше, чем все члены родной семьи, вместе взятые. Но при этом легко позволял себе и дерзости, и лукавство, и снисходительные насмешки в адрес друга, который никогда (кроме того раза с книгой) не умел по-настоящему сердиться или обижаться. Став актером, Хекки уже не так сильно нуждался в одобрении Шена и давно не просил его рассказывать волшебные истории. Но, как и прежде, приходил к нему со всеми своими радостями и печалями. Конечно, если был уверен, что старший друг не начнет читать ему морали или слишком уж огорчаться.

Он привык знать, что Шен всегда рядом.

Расстаться с ним? Оставить в прошлом?

Когда Хекки отчетливо и в красках представил себе это, он до крови закусил губу, чтобы не заплакать.

Нет… он не мог.

Шен был для него больше, чем просто друг.

Иногда в сознание Хекки закрадывались мыслишки о том, как было бы интересно увидеть его рядом с собой совсем без одежды… Но он гнал их, совершенно ясно понимая, что такого не случится никогда. Более того, он знал, что никогда не позволит себе даже мимолетно посмотреть на Шена тем особым взглядом, каким одаривал других мужчин. Нет! Ни за что… Хекки прекрасно знал, что его старший друг не создан для подобных отношений. Зато так можно навсегда лишиться его искренней любви старшего брата.

А ему эта любовь была нужна, как воздух.

Другой у него не было.

По крайней мере, до той поры, пока Жун не взяла его за руку на том каменном парапете и не вложила в нее маленький кораблик из цветной бумаги.

Она стала часто наведываться к нему. Всегда без предупреждения, всегда неожиданно, когда даже не предполагал, что увидит ее. Актерская труппа ее хозяина уже несколько месяцев как обосновалась в Таре, и Жун теперь могла заявиться под окно Хекки в любой момент.

Она всегда выбирала момент, когда Атэ Хон оказывался поодаль. Приносила с собой сладости или фрукты, иногда красивые безделицы для поднятия настроения или громкие хлопушки. Хекки едва удержал ее однажды от желания поджечь такую хлопушку прямо в храмовом саду. По части шалостей сестра даже ему могла дать приличную фору.

Сам он тоже всегда припасал для нее маленькие подарки. Красивый кулон с прозрачным камнем, печенье с добрым пожеланием внутри, необычную ракушку… А когда снова приблизилась зима — новые ботинки и теплый плащ. Этот Папаша Ло не особенно следил за тем, чтобы его люди не мерзли…

Жун больше не спрашивала его про побег.

Но Хекки не забывал про их разговор у реки.

Иногда, в те дни, когда жизнь казалась ему особенно глупой и лишенной смысла, он почти совсем решался на бегство. Но, как назло, именно в эти моменты Жун не находила времени заглянуть к своему братцу… А когда она снова появлялась, Хекки уже удавалось справиться с внезапной хандрой. И он снова и снова предпочитал оставить все, как есть.

А потом началась зима, и балаган Папаши Мо покинул город. До самой весны Хекки не видел сестру. Он скучал по ней, но старался не позволять себе лишних печалей. Хекки давно для себя решил, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на грусть-тоску. И потому, когда ему особенно сильно хотелось услышать чуть хрипловатый насмешливый голос Жун, он на всю ночь уходил из храма и вдохновенно предавался наслаждениям и порокам. Сладкий аромат табака, жаркие объятия и вкусная еда вытесняли прочь любые невеселые мысли.

Иногда ему ужасно хотелось позвать с собой Шена, который все еще не имел права выходить за пределы храма и едва ли представлял себе весь размах доступных человеку радостей. Хекки так хотел показать ему какие красивые дома могут быть открыты талантливым молодым актерам, какие интересные люди там встречаются, какие удивительные угощения подаются на этих полузакрытых встречах… Но всякий раз останавливался, стоило лишь пристальней вглядеться в лицо друга.

Не нужны были Шен Ри эти красоты и удовольствия. В отличие от многих других обитателей храма, он был вполне счастлив с той невеликой свободой, которую ему отмерили. Шен послушно ждал того дня, когда ему официально позволят выйти в город… И иногда Хекки почти ненавидел его за эту покорность своей судьбе. Если бы Шен не был так очарован танцем, он знал бы о мире гораздо больше. И, быть может, даже согласился бы бежать из храма вместе с Хекки…

Оставалось только утешать себя тем, что старший друг может измениться, если его очаруют улицы Тары. Но на самом-то деле Хекки понимал — рассчитывать на это не стоит.

А Жун снова появилась в городе, когда весна уже почти перетекла в лето.

Сестра привычно проникла в храм и бесцеремонно разбудила его, спящего после шумной веселой ночи. Хекки проснулся от того, что по спине его, одна за другой, ударяли крепкие зеленые сливы.

В это утро он вдруг особенно ясно осознал, что стоит на самом краю того решения, что зрело в нем столько лет. Глядя на смеющуюся Жун, засевшую в ветвях дерева, Хекки хотел лишь одного — уйти вместе с ней и никогда не возвращаться.

А впереди было целое лето, его пятнадцатое лето.

Если бы только он знал, что оно принесет с собой…

Вскоре после возвращения Жун Хекки попал в дом Тэ Со.

Это было богатое имение с таким количеством комнат, что можно заблудиться. И каждая из них таила возможность с головой окунуться в мир наслаждений. Прежде Хекки даже не предполагал, что в одном доме можно собрать столько мягких подушек, курительных кувшинов и предметов для любовных утех. И это не говоря о роскошной коллекции вин.

Разумеется, в имении Тэ Со он оказался вместе с Атэ. Старший друг и сам лишь недавно стал посещать так называемые 'творческие собрания', что проводились в этом доме. И не преминул позвать Хекки с собой, как только стал там в достаточной мере 'своим'.

Молодой и красивый Тэ Со был богат и охоч до удовольствий. Проматывая состояние своего не так давно почившего отца, он создал вокруг себя атмосферу бесконечного праздника, где упомянутое 'творчество' существовало лишь для прикрытия. Да, в дом Со почти каждый день приглашались художники, поэты, танцоры и музыканты, но все эти встречи заканчивались одинаково — большой попойкой и томными стонами, доносящимися из каждой комнаты. Понадобилось менее года, чтобы владения юного Тэ приобрели довольно скандальную известность.

Оказавшись там в самый первый раз, Хекки надеялся остаться незамеченным — даже для него, большого охотника до развлечений, в этом доме оказалось слишком много людей, табачного дыма и недвусмысленных взглядов.

Но отсидеться в углу ему не удалось — почти сразу Атэ Хон выловил в клубах дымовой завесы чуть пьяного хозяина и представил ему нового гостя. Черноглазый, ярко разнаряженный Тэ Со впился в Хекки пронзительным долгим взглядом и уже в следующий миг властно поманил за собой к одной из дверей.

В ворохе цветных подушек, окутанный сладким ароматом гоши, Хекки отчетливо вспомнил свое самое первое свидание… Но горячий, нетерпеливый и избалованный Тэ ничем не напоминал сановника Гао Ма. Он едва не порвал рубаху на своем госте в порыве жадной страсти, оставил на его спине болезненные следы от длинных ногтей и до крови прикусил ему губу.

В кои-то веки Хекки был рад наконец сбежать домой — под надежную и спокойную сень храмовых стен. Но спустя пару дней Атэ Хон сообщил ему, что Тэ Со приглашает своего нового знакомца увидеться вновь. И настоятельно советовал не обижать этого человек отказом.

Немного поразмыслив, Хекки решил, что от еще одного похода в особняк Со вреда ему не будет. А польза, глядишь, получится.

Но одним разом не обошлось.

По какой-то странной причине этот богатый любитель 'искусства' проникся особой симпатией к юному танцору. Он щедро осыпал Хекки подарками, часто приглашал остаться на всю ночь и очень скоро возвел в звание своего фаворита.

Нельзя сказать, чтобы Хекки это не нравилось — ему было приятно сознавать себя значимой персоной. К тому же Тэ больше ни разу не рвал рубахи на своем любимчике. Напротив, старался всячески угодить. И уже к середине лета Хекки вполне отчетливо понял, что капризный молодой богач по-настоящему влюбился в него.

Вот тогда-то и просочился в его душу запоздалый тоненький страх. Вернее, просто тревога и нехорошее предчувствие.

Прежде Хекки никогда не связывал себя обременительными узами любовных обещаний — все его друзья и покровители прекрасно знали цену мимолетным свиданиям. Разве что сановник Гао по-прежнему оставался для Хекки особенным… Но, скорее всего, просто потому, что он был первым.

А с Тэ Со все складывалось слишком сложно. Слишком болезненно. Этот родовитый повеса всерьез решил, будто может решать за Хекки, когда, где и с кем тому проводить свое время за пределами храма. Поначалу словно бы в шутку, но чем дальше, тем более серьезно он устраивал сцены ревности и пытался ограничить свободу своего 'дражайшего друга'.

Неудивительно, что однажды Хекки окончательно устал от таких отношений. Врать и выкручиваться он не стал — честно сообщил своему высокородному обожателю, что больше приходить не будет. Дескать, другие дела ждут.

Он ведь, и правда, успел порядком соскучиться по прогулкам с Жун и возможности просто побыть наедине с собой.

А Тэ… Богатый любовник не стал устраивать бурных сцен: выслушав Хекки, он даже улыбнулся. Холодно и колко — одними губами. А потом словно невзначай уронил на пол тонкую фарфоровую вазу.

— Ох, — задумчиво сказал Тэ. — Какая жалость. Красивая была… да… Красота обычно такая хрупкая.

Небрежно наступив на осколки и, громко хрустнув ими, он вышел из комнаты. А Хекки остался стоять и гадать, что было скрыто в этом очевидном недобром послании.

Но никаких умных мыслей в его голову в тот вечер не пришло. Кроме одной — поскорее убраться из особняка Со.

Впрочем, даже если бы Хекки думал над словами Тэ всю ночь напролет, едва ли он смог бы догадаться, какой будет месть его бывшего 'возлюбленного'.

Несколько последующих дней он пребывал в тревоге — все ждал какого-то подвоха, наказания за дерзость и 'неверность'. Но жизнь спокойно текла своим чередом, и вскоре Хекки почти забыл о неприятном разговоре. Несколько раз он с удовольствием уходил на всю ночь к своим старым знакомцам, которые — к счастью — никогда не требовали от него вечной любви. Только приятного общения в постели.

Потом было большое представление в честь Середины лета, и накануне Хекки больше времени проводил на репетициях, чем где-либо еще. Когда же праздник остался позади, а до следующего — Дня явления Вершителя — было еще далеко, он решил, что теперь можно и отдохнуть. Пару ночей подряд Хекки провел в доме сановника Гао, затем еще два дня отсыпался, а на третий к нему наконец заявилась Жун. В руке у нее был большой сачок, а на губах — лукавая улыбка. Хекки ответил ей точно такой же ухмылкой.

— Я буду ловить карпов, — сообщила она брату, когда тот привычно покинул свою комнату через окно. — Это очень весело. Ты не пробовал?

Хекки задумался. Что-то свербело на краю его памяти, но ухватить это воспоминание он не мог.

— Не помню, может и пробовал. Давно… когда еще дома жил.

Они покинули храм, когда густой летний вечер только начал вступать в свои права, наполняя воздух ароматами ночных цветов, уличных жаровен и благодарственных возжиганий. Жун привычно держала брата за руку и стремительно пробиралась через заполненные толпой улицы. Вечером в центре Тары всегда много людей, особенно вблизи храма, где так много рынков и дешевой еды.

Миновав шумные кварталы, Хекки и Жун оказались в той части города, где парков и богатых особняков гораздо больше, чем переулков и простых домов.

— Пойдем к пруду возле Белой пагоды, — сообщила Жун. — Я давно там промышляю. Хорошее место.

Хекки не стал спорить.

Они быстро добрались до нужного места и спустились под ажурный деревянный мост, ведущий к пагоде в центре пруда. Там Жун срезала длинный и гибкий прут, заострила его конец и вручила Хекки. Сама она закатала штаны выше колен и ловко перепрыгнула на большой камень чуть поодаль от берега. Хекки знал, что если стоять на мосту, внизу обязательно соберутся жадные попрошайки-карпы. Но с моста их не выловить, поэтому Жун охотилась, поджидая добычу на покатом сером валуне. Несколько минут она стояла неподвижно, а потом резко махнула сачком и радостно вскрикнула — в сетке отчаянно билась крупная красно-белая рыбина.

Спустя час они по очереди выловили пять карпов. Были еще два, но эти хитрецы сумели выскользнуть из рук прежде, чем острый прут проткнул их глаза насквозь.

На ближайшем рынке Жун не торгуясь сплавила рыбу своему знакомому продавцу и, довольная, подбросила на ладони крупную блестящую монету.

— Гуляем, братец! Теперь и поужинать не грех!

Только распростившись с Жун недалеко от храма, Хекки вспомнил, что этим вечером в театре была назначена дополнительная репетиция. Он немного огорчился своей забывчивости и легкомыслию, но быстро утешил себя мыслями о своей удаче. Конечно, за отсутствие его никто не похвалит, но всегда ведь можно что-нибудь наврать. Например, сказать что приболел и случайно уснул в саду. Или переложить вину на целителей, которые якобы его задержали.

Словом, Хекки не особенно устыдился своего проступка и уж подавно совсем не увидел в нем большого греха. Репетиция ведь не самая важная, так… из числа малозначительных.

Беззаботно насвистывая неприличную песенку про кошку и монаха, он приблизился к храму и напоследок глотнул вина из небольшой бутылки, что осталась после долгого и веселого ужина в харчевне у реки. Свое обещание 'не усердствовать' Хекки помнил, но иногда-то ведь можно… Тем более, вино такое сладкое, абрикосовое…

Переполненный хорошим настроением, он весело отшвырнул бутылку куда-то в темноту ночи и шагнул под каменный свод высоких ворот.

Именно в ту минуту кто-то там, свыше, провел большую и жирную черту между прежней жизнью Хекки и его последующим существованием.

— Эй! Что вам нужно?! — он громко вскрикнул от боли, когда кто-то большой и сильный безжалостно схватил его за плечи, заломил руки за спину и скрутил их грубой веревкой. — Что вы делаете?!

Ужас накрыл Хекки с головой.

Он почему-то сразу все понял. Сразу догадался, кому обязан таким 'радушным' приемом.

Тэ Со. Этот проклятый ревнивец ничего не забыл.

От страха ноги у Хекки почти отнялись, так что здоровенный служитель-стражник просто волок его за собой, как стреноженную козу на убой. До самых покоев настоятеля. А там 'дерзкому мальчику' припомнили все его прегрешения, какие только можно было. Хекки слушал надтреснутый равнодушный голос настоятеля, обмирая от ужаса, и чувствовал, что стремительно падает в пропасть, выбраться из которой уже не сможет никогда. Он почти не дышал, когда настоятель объявил свой приговор. И наивно, совсем по-детски обрадовался, услышав что-то про оковы. Подумал, что отделается несколькими днями сурового заточения.

Глупец.

Если бы он только знал, о каких оковах идет речь… Он бы упал настоятелю в ноги, рыдал бы и умолял о милосердии, просил бы высечь его самыми суровыми плетьми, посадить в темницу и давать лишь гнилую воду, на целый год сослать к мойщикам туалетов или придумать любое другое наказание… Но только не вот так! Не это страшное проклятие, при виде которого даже невозмутимый Зар распахнул глаза от ужаса.

Зар… Хекки впервые видел Белого Змея в такой ярости. Не считая, конечно, той знаменательной драки в детстве. На сей раз беловолосый словно опять взбесился, осыпая младшего друга столь могучими ругательствами, что даже Жун восхитилась бы его словесным мастерством.

А Шен, напротив, молчал, ошарашенный произошедшим.

Когда Хекки пришел в их комнату и, наконец, разрыдался подле лучшего друга, тот не сказал ему ни слова в укор. Едва лишь разгневанный Зар вышел прочь, Шен просто обнял младшего за плечи и долго гладил по спине теплой узкой ладонью.

Пока Хекки не почувствовал, что страх отходит в сторону, уступая место желанию провалиться в долгий спасительный сон.

Последующие дни стали для него одним сплошным кошмаром. Еще никогда прежде Хекки не испытывал такой животный ужас, такой страх перед будущим. После того, как Зар рассказал ему о значении красных узоров, мир превратился в место, где нет никакой опоры, нет укрытия и защиты. Хекки просыпался по ночам от того, что видел себя падающим в бездонную пропасть с обрыва. Или из окна Башни Духов, где его навсегда лишили свободы и чего-то еще… того, чему так трудно подобрать название.

Шен, как мог, пытался утешить друга, но все его слова проваливались в ту самую пропасть, которая снилась Хекки почти каждую ночь. В какой-то момент испуганный и лишенный всякой надежды сын табачника впервые по-настоящему осознал ту истину, которую не раз пытался донести до своих учеников храмовый духовный наставник: в мире действительно нет ничего, за что можно удержаться, кроме тебя самого. Кроме того невидимого стержня внутри, который именуется душой.

На второй день после наказания Хекки молча собрал свои вещи и перебрался в другую комнату — подальше от Атэ Хона, который смотрел на него, как на трехлапую собаку. Он не хотел жалости от своего товарища по ночным прогулкам. Это у Шена на плече всегда можно пустить слезу, потому что Шен поймет все правильно и ничего лишнего не скажет. А Атэ… разболтает потом всем, какой Хекки слабый и бесхребетный. И другие актеры начнут злословить за спиной у младшего, которому так не повезло.

Впрочем, Хекки понимал, что злословить будут в любом случае — не так часто в театре случаются подобные происшествия. Мысленно он возвел высокую стену между собой и всеми остальными танцорами. И изо всех сил старался не обращать внимания не шепотки и насмешливые взгляды. К счастью, хотя бы напрямую никто не спрашивал его о том, что именно случилось той ночью. И хвала всем богам! Пусть думают, будто непослушного нарушителя храмовых законов просто высекли. А красные узоры Хекки старательно скрывал о чужих глаз, быстро приучив себя всегда носить длинные чулки. Он, правда, очень любил ощущения от босых ног… но это была меньшая из жертв.

В новой комнате было непривычно пусто и тихо. Как и все актерские кельи, она выходила окном в сад, но с этой стороны внешняя стена совсем заросла диким плющом, и рядом не было ни одной прогулочной дорожки. Сад безмолвно взирал на комнату и ее нового хозяина, когда Хекки раздвигал затянутое бумагой окно.

И это было хорошо.

А в байки про дурную славу этой кельи Хекки не верил. Мало ли кто там когда жил и чего делал… Едва ли может случиться что-то хуже того, что уже произошло.

В первые дни он привыкал к тишине и одиночеству, которых не знал никогда. С самого рождения Хекки был окружен множеством других людей — родичей, учеников, друзей… Все они создавали вокруг плотный кокон из звуков, мыслей, желаний. Всегда приходилось с кем-то считаться и договариваться.

А теперь словно задернули занавес.

И, как это ни странно, но возможность остаться наедине с собой на сей раз оказалась для Хекки настоящим спасением. Он выходил из комнаты только на репетиции и трапезы, да еще иногда — к Шену с Заром. В остальное время ему совершенно не хотелось никого видеть.

Разве что еще Жун.

Но она опять куда-то пропала… Или не нашла его в прежней спальне, или просто уехала вместе со своим балаганом. Увы, Хекки не имел возможности узнать это наверняка, ведь всегда именно сестра приходила к нему, а не наоборот. Даже убеги он из храма — где ее искать?

Впрочем, одно такое место Хекки все же было известно — речная таверна, где они веселились в тот злополучный вечер. Жун там появлялась очень часто, и все ее знали. Она заглядывала в таверну всякий раз, когда ей особенно хотелось почувствовать себя взрослой. Там сестра не воровала еду (что было у нее в крови, как и у самого Хекки), а платила по-честному. И иногда показывала разные фокусы. Ее маленькие ловкие руки умели виртуозно извлекать самые разные вещи как будто из воздуха, а еще — жонглировать и управлять небольшой тряпичной куклой на веревочках. Кукла обычно дразнила посетителей, ругалась, хуже, чем последний портовый нищий и без зазрения совести выпрашивала у всех присутствующих 'хоть одну монеточку'. Завсегдатаи таверны щедро кидали 'монеточки' в чашку на столике Жун. Хекки видел эти представления не один раз и все время удивлялся, как это его сестре удается так оживлять бездушную игрушку…

Теперь он чувствовал себя такой куклой.

Маленькой беспомощной куклой, привязанной за веревки к храму и его служителям, к настоятелю и старшному проклятью, которое однажды окончательно лишит глупого маленького танцора его силы воли и души…

Когда слезы высохли, в душе наступил покой.

Проснувшись однажды утром от щебета птиц за раскрытым окном, Хекки дал себе слово, что ни за что не позволит красным узорам на своих ногах отнять у него свободу.

Ту свободу, которая глубже слов, шире стен, больше клятв и следов на коже.

Он дал себе слово, что до конца лета сбежит из храма.

Навсегда.

Это не так сложно, если захотеть по-настоящему.

И даже уже почти не страшно.

Но прежде… Прежде Хекки хотел увидеть, как Шен будет танцевать вместе с Заром на главном представлении в честь Дня явления Вершителя. Его лучший друг так долго ждал этого представления, этой роли… Хекки просто не мог не разделить с ним эту огромную радость.

В тот вечер он не выступал. После наказания в башне ему мягко дали понять, что какое-то время провинившемуся актеру лучше не появляться на публике. Это было обидно, но Хекки старался не подавать виду, будто скучает по сцене. Он прилежно ходил на репетиции, хотя и знал, что еще не скоро сумеет снова танцевать главные роли.

В конце концов, это было уже не важно.

Мысленно Хекки простился с жизнью в храме, танцами и своей любимой ролью Маленькой Сио.

Он ничего не стал говорить друзьям — не хотел пустых уговоров и предостережений. Конечно, побег был вопросом решенным, но Хекки опасался, что лишние слова заставят его усомниться в своей правоте. Да к тому же боялся слишком расстроить Шена, которому никак нельзя было терять самообладание накануне своего долгожданного выступления в роли Лунной Девы.

Пробираясь в зал, битком набитый зрителями, Хекки смотрел на все как будто немного сверху, со стороны — театр уже перестал занимать центр его мира. Но все же этого представления он очень ждал и заранее волновался. Ему очень хотелось, чтобы Шен Ри оказался самым лучшим, затмил даже этого выскочку Лоа, который почему-то искренне считал себя непревзойденным мастером.

Хекки внутренне усмехнулся, вспоминая, как отчаянно завидовал своему другу, когда сам еще был учеником. Тогда он даже представить себе не мог, что однажды и сам станет одним из лучших. И вскоре после этого так стремительно скатится в пропасть.

Хекки занял свое любимое место в одной из ниш театра. Довольно высоко поднятая от пола, она позволяла видеть все происходящее поверх голов остальных зрителей. Времени до начала представления было еще достаточно, и люди пребывали неспеша. Нарядные и радостные, они смеялись, живо говорили о каких-то своих, мирских делах, делились новостями и сплетнями, иногда даже обменивались подарками. Все же День явления Вершителя был одним из самых значимых в Таре.

А для Хекки он значил только одно — в этот день на алтаре обычно появляется множество невероятно вкусных подношений. В такой день маленький храмовый воришка никогда не оставался без особенного угощения. Впрочем, на сей раз он не думал о таких глупостях. Вкусной еды ему хватило в те вечера и ночи, когда он сполна вкушал своей свободы. Теперь все мысли были о другом.

Наконец все лампы на стенах оказались потушены, остались гореть только небольшие фонарики свисающие с главного канделябра над сценой. Это была красивая большая конструкция с каким-то хитрыми механизмом. В его работу Хекки никогда не вникал, но от слуг в театре слышал, что когда свечи в фонариках нужно зажечь или потушить, для этого достаточно нажать на несколько рычагов за сценой. Огромный обруч при этом легко опускался вниз, позволяя служителям без труда управляться с этой работой.

Но на сей раз Хекки, конечно, смотрел не на светильники. Он с трепетом ждал выхода своих друзей. Зара в роли демона ему приходилось видеть не раз, но вот каким будет Шен Ри в наряде Лунной Девы — об этом приходилось только догадываться.

Что ж… лучший друг его не разочаровал.

Когда Хекки увидел эту Лунную Деву, это почти неземное существо, у него перехватило дыхание — Шен Ри показался ему невыразимо прекрасным. Куда там чванливому Лоа! У него никогда не было такой поистине летящей походки, таких естественно свободных движений, чарующей легкости. Рядом с Шеном Лоа показался бы просто стариком.

Представление длилось, и Хекки смотрел на сцену, время от времени забывая о том, что нужно дышать. Ему так нравилось то, что там происходило. Ведь если уж быть честным с собой до конца, он все равно никогда не смог бы стать таким же безупречным танцором, как Шен. Некоторые люди просто созданы для этого.

И когда пришло время Прерванного Полета, Хекки даже закусил губу и изо всех сил вытянул шею, вглядываясь даже не в движения — в лица своих друзей. Они остались вдвоем на сцене, только Шен Ри и белый Зар. Всегда такие странные и непостижимые. Всегда обращенные лицом друг к другу.

Всегда чуть в стороне от других актеров и… да — от Хекки тоже. Сколько бы он ни старался, сколько ни тянулся к старшим, ему было не под силу стать для них равным.

Увидев, как безупречно легко и почти нежно Зар поймал своего партнера, летящего на едва заметном канате, Хекки изо всех сил стиснул зубы. Он ощутил вкус крови во рту и навсегда запомнил его — вкус ревности и обиды. Вкус зависти.

Вкус прощания.

Он хотел запомнить своих друзей такими.

Хекки так и не понял, что произошло спустя несколько минут, но над огромным залом вдруг пронесся страшный, неестественный для этого места звук. И прежде, чем хоть одна догадка мелькнула у него в голове, Хекки увидел самое жуткое зрелище из всех, что когда-либо ему приходилось лицезреть.

Тот самый огромный канделябр, годами освещавший сцену, оторвался от потолка и рухнул вниз.

Хекки не сдержал крик, полный ужаса. Его ладони сами собой взметнулись ко рту, когда увидел, как эта проклятая конструкция с треском проломила пол, придавив одного из танцоров.

Одного из самых близких ему людей.

— Шен! Ох, нет! — Хекки сорвался со своего места и бросился к сцене, не разбирая пути.

Он успел преодолеть половину расстояния, прежде, чем оказался сметен и сбит с ног кричащей, обезумевшей от страха толпа.

Люди бежали прочь из театра. Не разбирая, куда ступают, они спасались от пламени, что стремительно вспыхнуло на сцене, разгорелось среди деревянных сидений и принялось жадно набрасываться на всех и вся.

В одно мгновение Хекки оказался придавлен ногами и телами тех, кто жаждал поскорее убраться подальше от пожара. Он успел только накрыть голову руками и сжаться в комок, надеясь, что эта безумная лавина схлынет прежде, чем растопчет его окончательно.

Сознание вернулось вместе с болью.

Хекки с трудом разлепил залитые уже подсохшей кровью глаза и огляделся.

Кто-то сердобольный вытащил его из горящего театра и отнес в дом к целителям, но раненых и обожженных людей вокруг было так много, что до Хекки лекари еще не добрались.

С трудом сев, он увидел десятки стонущих и таких же окровавленных, как он сам, людей.

— Шен… — язык с трудом ворочался, во рту совсем пересохло. Хекки тихонько всхлипнул и на четвереньках отполз прочь от громко стенающего рядом раненого. Еще немного — и ему удалось встать на ноги. Кто-то из целителей заметил это и жестами велел лечь обратно, но Хекки сделал вид, будто не заметил сердитого взгляда, и так же осторожно, придерживаясь рукой за встречные колонны, направился в сторону выхода.

Он и сам не понимал, куда идет. В голове все еще шумело, а ноги казались непослушными, как у той тряпочной куклы, что всегда таскала с собой Жун.

— Шен… — снова пробормотал Хекки. Он больше не представлял, как сможет найти друга в этой обители демонов. И, если уж говорить по правде, был почти уверен, что искать-то больше некого…

Он просто шел. Медленно, как во сне.

Пока не обнаружил вокруг себя темную ночь, обжигающе-холодные струи дождя и тишину. Все крики и стоны остались за спиной, в Доме целителей. А впереди были только водяная завеса, да блестящая от влаги дорожка из камня. И Хекки знал, что если очень старательно и долго переставлять ноги, то этот путь приведет его к выходу из храма.

В речной харчевне дядюшки По было шумно, весело и тепло, несмотря на сильный дождь снаружи.

Хекки отчетливо слышал обрывки разговоров и грубоватые шутки хозяина через тонкую стенку, что разделяла зал для посетителей и внутреннюю часть дома. Сам он сидел рядом с женой дядюшки По, дородной и добродушной поварихой. Тетушка Тэпи вдохновенно месила тесто для большого вечернего пирога и рассказывала Хекки байки из своего прошлого. А было оно богатым на события и разных людей…

Хекки слушал надтреснутый и хрипловатый, но такой добрый голос тетушки и осторожно прихлебывал горячий бульон из глубокой пиалы. Ему было тепло, удобно на большом мешке с рисом и очень хотелось спать.

Он все еще не пришел до конца в себя после страшных событий в храме, хотя минуло уже почти два дня.

В ту ночь Хекки без труда смог выйти через главные храмовые ворота: людей, покидающих святую обитель было очень много, и никто не разбирал, есть ли среди них служители Небесной Богини. Оказавшись в городе, он спрятался под навесом чьего-то дома в первом же переулке, что попался на глаза. Там было темно, тихо и почти не мокро. Хекки заполз под большую плетеную корзину, свернулся клубком и крепко уснул до утра. А когда проснулся, все произошедшее стало казаться ему далеким страшным сном.

Повинуясь не столько разуму, сколько внутреннему чутью, он отправился искать любимую харчевню своей сестры. Если кто-то и мог излечить его от пережитого, то только Жун. И если где-то ее можно было найти, то именно в речной таверне.

Хекки пришел туда к тому часу, когда тетушка Тэпи уже заканчивала варить рис в большом чане, а дядюшка По как раз открывал двери для ранних посетителей. Смачно зевая, он стоял в проходе своего заведения и лениво чесал большой живот. На вопрос Хекки, как бы отыскать маленькую уличную артистку, дядюшка По насмешливо приподнял бровь и ответил, что это может знать только ветер.

А потом он присмотрелся к утреннему гостю и тихо спросил:

— Да ты никак ее братец из храма? Тебя не узнать, мальчик… Что случилось? Ты сбежал?

Хекки устало кивнул. Ночь не принесла ему отдыха и покоя. Все тело болело после давки в храме, и хотелось лишь одного — забраться в мягкую постель и спать.

Хозяин таверны молча взял его за плечо и завел вовнутрь. Там он быстро выспросил о случившемся, осенил себя охранным знаком от зла и кликнул жену.

— Найди мальчишке угол и еду, Тэпи. Он сбежал из храма. Пока не дождется свою сестру, пусть лучше у нас поживет…

Так Хекки узнал, что дядюшка По не особенно любит храмовые законы. И что внутри он гораздо мягче, чем снаружи.

В тот день тетушка Тэпи, призрев всякие ханжеские правила, самолично раздела Хекки, усадила в большое корыто с теплой водой и долго заботливо отмывала от следов грязи и крови, которые остались даже после ночной прогулки под дождем.

А он и не спорил.

Было так приятно ощутить себя маленьким, защищенным, окруженным заботой и теплом…

Пока тетушка Тэпи охала над его багровыми кровоподтеками по всему телу, Хекки рассказывал ей о том, что было по-настоящему больно. Об упавшем канделябре и о лучшем друге, который не завершил свой главный танец.

А потом он спал весь день, и всю ночь, и часть следующего дня. Как будто сон мог вылечить не только телесные повреждения, но и внутренние раны, расчертившие сердце.

Дядюшка По здраво рассудил, что какое-то время беглецу из храма лучше не высовываться на улицы Тары. Мало ли кто признает в нем хорошенького актера лучшей сцены в городе. Зато он собрал несколько толковых соседских мальчишек и дал им задание срочно найти балаган папаши Ло. Наградой был назначен сытный ужин с обязательным пирогом от тетушки Тэпи. А Хекки уже знал, что за этот пирог и впрямь можно не только полгорода обежать, но и на большие подвиги согласиться. Словом, неудивительно, что Жун появилась в заведении трактирщика уже на третий день после того, как туда попал сам Хекки.

Сестра возникла на пороге кухни, когда на город начали опускаться сумерки. Дождь шел не переставая, и Жун стояла перед Хекки промокшая до нитки. Пару мгновений она смотрела на него небывало серьезным взглядом, ни одна привычная смешинка не заиграла на губах.

— Да, братец, — проронила Жун, медленно подходя к нему, — изрядно тебя разукрасили.

Она словно боялась прикоснуться к Хекки, хотя обычно дарила ему дружеские тычки в первые же минуты их прежних встреч.

Но не теперь.

Жун встала рядом с ним, заглянула прямо в глаза.

— Тебе очень больно?

Хекки опустил взгляд. Зажмурился. И просто сгреб ее в охапку, прижал к сердцу, точно хотел закрыть пробитую в нем дыру.

— Жун, забери меня. Пожалуйста! — он говорил быстро и горячо, как будто мог не успеть закончить свою просьбу. — Помнишь, ты обещала? Ты говорила, что сможешь помочь мне спрятаться. Я больше не могу оставаться в храме… Мой друг погиб на празднике… Ты наверное уже знаешь про пожар…

Никогда прежде Жун не пыталась проявлять особых нежностей, но теперь, оказавшись в горячих объятиях Хекки, она словно ощутила всю глубину его отчаяния. И, на миг закаменев, вдруг сильно, совсем не по-детски обняла его в ответ.

— Конечно заберу… — услышал Хекки ее внезапно охрипший сильнее обычного голос. — Ну как ты мог сомневаться?

Они покинули трактир и его добрых хозяев поздно ночью. Вообще-то Хекки был уверен, что никто не признает в избитом до полусмерти оборванном подростке того миловидного актера, который еще недавно блистал на сцене. Но рисковать не хотелось. Дядюшка По настоял на уходе после полуночи. Дал с собой несколько монет и доброе благословление. А его жена вручила Хекки еще горячий, припрятанный с ужина пирог и одарила такой улыбкой, которую когда-то, давным-давно он видел на лице своей матери.

Хекки не знал, чем заслужил такую доброту, но отказаться от нее не было никакой возможности.

Стоянка, где расположились кибитки Папаши Ло, оказалась гораздо больше, чем Хекки предполагал. На окраине города раскинулась настоящая деревня из больших крытых повозок, навесов и пестрых шатров. Здесь бродячие артисты не выступали, а просто жили. Жун объяснила, что каждый день люди Папаши едут в город и там, на разных улицах, в трактирах или даже богатых домах дают свои представления. У каждого есть свое место, таков главный закон бродячих акробатов, жонглеров, глотателей огня и фокусников.

Шатер, где обитала Жун, стоял недалеко от мелкой вертлявой речки.

— Если ты устал, можешь отдохнуть внутри, — сказала сестра, смерив Хекки недоверчивым взглядом. Он, конечно, делал вид, что полон сил, но на самом деле и правда очень хотел прилечь где-нибудь в тепле. Дождь кончился еще, когда они были на полпути к стоянке, но одежда отсырела, а недавние ушибы ныли все, как один.

Так что Хекки не стал спортить.

— Ты живешь одна? — спросил он, забираясь в полумрак маленького двускатного шатра из линялой желтой ткани.

— Нет, конечно… — Жун засветила фонарь и отыскала у дальней от входа стенки ворох сухой одежды. — Держи. Со мной еще Ле спит. Она жонглер. Хвала богам… Вот если бы Ле дрессировала собак или змей, как Пэй и Расса, я бы точно сбежала! Кстати, братец, что там у нас насчет пирога?

Пирог оказался и в самом деле очень кстати.

Когда от него осталось меньше четверти, Жун с довольным вздохом повалилась на мягкую постель из набитого соломой мешка и удовлетворенно изрекла:

— Ну, вот, теперь и жить можно. Лишь бы дождь опять не начался. Всего-то пара недель этой хмари, а как портит все! И сниматься в другие места смысла нет — все равно в начале осени в Таре самое лучшее время для выступлений. Мы и сейчас неплохо могли бы подзаработать, кабы не все эти дела с наследником… Ты разве ничего не знаешь еще?

Хекки покачал головой.

— Не знаю. Я ведь как пришел в трактир, так там и просидел все это время.

— Ну и правильно. Все лучше, чем в таком виде по улицам околачиваться, — сестра невольно нахмурилась, задержав взгляд на побитом лице Хекки. — Ну да ладно! Ты, небось, не хрустальный. Шишки заживут — будешь лучше прежнего. Думаю, еще пара дней, и сможешь танцевать. Тогда я тебя с Папашей и познакомлю. А в городе сейчас неспокойно… Неужели дядюшка По не сказал, что в ту ночь не только тебе досталось?

— Нет. И словом не обмолвился!

— Странно. Сейчас все только об этом и судачат, — голос Жун стал серьезным, как у взрослой: — Был убит Продолжатель. И несколько непрямых наследников. А на другой день, не успели еще обряд погребения устроить, как Вершитель избрал нового Продолжателя. И говорят, он какой-то очень странный. Нет то увечный, не то безумный. Столько слухов ходит — не знаешь, кому и верить. Один торгаш с главного рынка говорил даже, будто этот человек долгое врем жил в вашем храме. А потом просто взял и пришел во дворец.

— Брехня, — не задумываясь, ответил Хекки. — Откуда бы у нас в храме нашелся такой герой? Эти торговцы чего только не выдумают…

— Ну да… А впрочем, не наше дело. Лишь бы актеров из города не выгонял… А то сейчас каждый день непонятно, чего ждать. Городские стражники уже несколько раз прикрывали выступления наших людей. Вроде, и указа специального не было, а проблемы — тут как тут. Но ты об этом не думай, отсыпайся пока. Ле тебя не потревожит, она кроме своих ножей ничего не замечает.

— Ножей?! — удивился Хекки. — Она что же, ножи кидает?

— Ага. Вся шкура в следах от порезов. Но ничего другого и знать не желает. Есть такие люди… Одержимые. Вот как этот твой друг, про которого ты рассказывал, что он, танцуя, про все забывает.

— Забывал… — Хекки прислушался к своей боли. Она не стала меньше, но словно отползла вглубь и затаилась. — Не думаю, что Шен выжил после той ночи…

— Всяко бывает, — возразила Жун. — Судьба непредсказуема. Я завтра, когда буду в городе, постараюсь узнать, что там с твоим дружком.

На следующий день сестра исчезла, когда Хекки еще крепко спал. Проснувшись, он нашел возле себя крупное спелое яблоко, бутыль с молоком и полную чашку рисовых шариков.

Еда оказалась неожиданно вкусной. Впервые после пожара в храме.

Покончив с нею, Хекки осмотрелся в поисках своей одежды. Заботливо сложенные стопкой, его новые рубаха и штаны, полученные в дар от тетушки Тэпи, лежали на приземистом деревянном ларе. Они оказались сухими, как и следовало ожидать.

Невольно Хекки подумал, что женская рука всегда несет заботу, и мысленно поблагодарил сестру.

На стоянке было тихо.

Возле нескольких шатров слабо курился дымок — там хлопотали с домашними делами те, кто не уехал в город. Присмотревшись, Хекки увидел трех пожилых женщин, пару совсем малых детей и печальную девушку с перевязанной рукой. Он хотел было подойти ближе и познакомиться, но внезапно передумал. Вместо этого свернул к реке и долго шел вдоль говорливой чистой воды. Он знал, что Жун не появится раньше вечера, сидеть в пустом шатре ему не хотелось, а появляться на глазах у местных обитателей Хекки опасался. Все же он пока был чужаком и не знал наверняка, как следует себя вести в этом новом для него мире.

Зато так радостно оказалось остаться наедине с природой. Хекки никогда прежде не был за городом, ни разу еще не видел такой просторной земли, так много зелени вокруг, так много неба… Он и реки-то раньше встречал только на картинках из книг.

Свобода…

Внезапно Хекки окончательно осознал, что его прежняя жизнь навсегда закончилась.

По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Потому что возможность снова оказаться в храме представлялась теперь настоящим кошмаром.

Он едва дождался возвращения сестры — уже был очень голоден и откровенно заскучал в одиночестве. А Жун вернулась веселая, насмешливая, отыскала его в шатре, где Хекки затаился, едва услышал стук подков, грохот тележных ободьев и гам приближающихся артистов.

— Ну что я тебе говорила, братец?! — она бросила ему в руки круглую ароматную булочку и села рядом. Отбросила со лба непослушные волосы, взглянула на Хекки с лукавыми искорками в своем единственном глазе. — Жив твой друг. Только сегодня утором, говорят, в себя пришел… но теперь уже точно не помрет. Правда танцевать ему больше не придется… Без ног остался.

— Без ног… — пробормотал Хекки. В один миг он пережил сокрушительный удар радости и боли. Шен жив… Жив! Но как же он будет жить калекой?

— Ну да, — кивнула Жун. — Не повезло пареньку, чего уж там… Но все равно ведь хорошо, что он не погиб.

Еще минуту Хекки осмыслял услышанное. Потом сказал решительно:

— Мне надо его увидеть. Хотя бы попрощаться…

— И не думай, — отрезала Жун. — Твой дружочек остался в храме.

— Но… — Хекки мучительно пытался найти нужные слова, — но я ведь не могу его сейчас бросить. Это… это подло.

— Тебя сразу сцапают, дурья башка! — фыркнула сестра. — Ты умом-то думай хоть иногда!

— Я думаю! — огрызнулся он. — Только другого выхода не вижу. Переоденусь и пройду. Да ведь и ты мне обещала, что можно как-то изменить лицо…

— Можно, — Жун совсем перестала улыбаться. — Но на это время нужно. И вообще… Не думаю, что ты сейчас готов.

— Это почему?

— Потому что там обряд сильный, серьезный. И так просто не делается. Сначала надо тетке Риш понравиться. Убедить ее, что тебе это не ради баловства. Ну и заплатить тоже.

— Значит, деньги нужны? — уточнил Хекки.

— Да нет… не деньги. Она за колдовство каждому свою цену называет. За гаданье, например, часто берет кровь или волосы. За привороты разные и заговоры на удачу может потребовать отдать самую любимую вещь. А когда сын Папаши попросил сделать ему амулет для мужской силы, она велела ему привести своего коня и зарезала бедную зверюгу прямо на глазах у Хада.

— Ну ничего себе, — поежился Хекки. Ему уже не очень-то хотелось идти за помощью к этой тетке Риш.

— Кому как повезет, — Жун закатала штанину до колена и показала брату большой шрам на голени. — Видишь, я лет пять назад ногу сломала… Риш ее так заговорила, что все кости срослись быстро и ровно. Очень ровно… Я даже не хромаю. А мне за это всего лишь надо было помогать ей перебирать разные травы и помогать смешивать их, пока я не смогла снова ходить. Это совсем не трудно, знаешь ли. Тем более, что со сломанной ногой все равно заняться нечем. Но что она скажет тебе, я не знаю.

— Так давай проверим, — пожал плечами Хекки. — Пока не спросим, ясно не станет.

— Ну ладно… — Жун решительно встала и ухватила его за руку. — Пойдем тогда! Чего тянуть-то…

Шатер тетки Риш стоял чуть на отшибе от всего поселения.

Жун почтительно остановилась у порога и робко спросила разрешения войти. Когда она скрылась за сизыми складками шатра, Хекки не стал следовать за ней. Сестра сказала, что так будет уместней. Он остался снаружи и задумчиво пинал крупный серый камень в невысокой траве. От толчка ноги камень неохотно отлетал на насколько шагов и тогда Хекки посылал его обратно. Чтобы потом пнуть снова в сторону реки. И так раз за разом довольно долго. Он уже два раза успел больно отбить пальцы на ногах, прежде, чем Жун, наконец, высунулась из шатра и поманила его рукой.

В жилище бродячей ведьмы было дымно, воздух наполняло множество странных запахов, и повсюду лежали непонятные вещи.

— Поди сюда, — услышал Хекки сильный и властный голос. В полумраке и дыму он не сразу увидел его владелицу, но когда подошел без труда разглядел уже очень немолодую женщину с почти седыми волосами, забранными в пучок на затылке. Ее глаза были светло-серыми, под стать седине, а лицо и руки оказались расчерчены крупной сеткой глубоких морщин. Колдунью можно было бы принять за старуху, если бы не этот голос и статная осанка. Если бы не цепкий, проникающий в самую душу взгляд. — Ишь ты… И впрямь похож на тебя.

Эти слова уже были обращены к Жун. Сестра возникла из дымной завесы рядом и взяла Хекки за руку. Быстро и сильно сжала ладонь, чтобы в следующий миг уже отпустить ее.

— Значит, тебе нужна новая мордашка, дитя? — тетка Риш сидела на высокой деревянной лавке перед квадратным столом, заставленным все теми же странными предметами. Она повелительно поманила Хекки к себе, и едва он оказался достаточно близко, колдунья тоже ухватила его за руку, но это вовсе не походило на прикосновение сестры. Цепкие пальцы будто проросли в его кожу, будто проникли в самую глубь не только тела, но и разума. Какое-то время Хекки стоял неподвижно, забыв, зачем он пришел, кто он такой и почему находится в этом странном месте. Потом его рука вдруг выскользнула на свободу, и он вновь осознал себя живым, мыслящим, дышащим.

И испугался. Инстинктивно отшатнулся прочь.

— Да не трепыхайся ты, птенчик, — почти ласково рассмеялась тетка Риш. — Никто тебя не обидит. Садись, вон, напротив.

Унизанный перстнями палец указал на вторую лавку возле стола.

Хекки сел, как подкошенный. У него кружилась голова и он мучительно хотел пить.

— Вот что я скажу тебе малыш… — колдунья достала из складок одежды длинную красивую трубку и ловко раскурила ее в один момент. — Это лицо тебе еще пригодится. Для тех, кто тебе дорог. Не спеши с ним расставаться. Еще не время.

— Но… — Хекки впервые посмел раскрыть рот в этом доме. — Но мне ведь и надо увидеться… с теми, кто дорог!

Тетка Риш покивала, прикрыв глаза и наслаждаясь ароматным табаком. Выдыхая, она еще больше наполняла пространство шатра густым обволакивающим дымом.

— Я помогу тебе, дружочек, но не так, как ты этого ждешь. И прежде мне нужно понять про тебя кое-что… — она вдруг посмотрела на Хекки так пристально, что у того похолодело в животе. — Ну-ка скажи мне, дорогой, что за силы на тебя наложены? Ты вообще знаешь, что носишь на себе сильное заклятье?

— Знаю… — прошептал Хекки. В этот момент ему почему-то стало мучительно стыдно за свои красные узоры. Но — деваться некуда — он сбросил с ног свои легкие тканые тапки и стянул чулки.

— О, — только и вымолвила колдунья. — О! Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу это своими глазами! Какой мастер сделал это для тебя?

— Мастер? — Хекки подумал, что над ним смеются. — Меня так наказали в храме. За… за…

— Неважно, — отрезала Риш. — Это совершенно неважно. Тебе объяснили, что означают эти обручи?

— Что я потеряю волю и власть над своей жизнью…

— О!.. — снова не сдержала удивление колдунья. — Какая невероятная, потрясающая глупость.

Сердце у Хекки замерло. И вновь заколотилось сильнее прежнего.

— Почему глупость? — спросил он, чувствуя, как неудержимо вспыхивает в нем надежда.

— Да потому… — тетка Риш презрительно выпустила кольцо дыма, будто выплюнула его. — Навертели брехни вокруг этого ритуала столько, что сейчас детишек им пугают! Я тебе расскажу, мальчик, что значат узоры на твоих ногах. А ты уже можешь выдохнуть — никто из тебя не сделает безвольного болванчика. Выдумки это все и вранье.

Хекки и в самом деле выдохнул. А то он уже забыл, что надо дышать. Слушал эту странную старую женщину и не верил своему везению, своему счастью.

— Значит, с ним совсем все в порядке? — не удержалась и встряла в беседу Жун. Ее зеленый глаз так и сверкал победной радостью.

— Более чем, — усмехнулась колдунья. — А теперь цыц оба. Слушайте, пока мне не лень с вами тут время на болтовню тратить. В общем, байка тут такая… Верней не байка, конечно, а просто старая история про одного очень умного, но не очень удачливого знахаря-провидца. Тот человек (никто уже не помнит, как его звали) однажды увидел во сне удивительный способ, как можно путешествовать в другие миры. После этого он много лет потратил на то, чтобы воссоздать увиденное и испробовать на себе. В этом заклинании было два главных ключа — очень сложный отвар из редких трав и магические узоры из множества символов. Тот знахарь долго подбирал правильные пропорции для отвара, едва не умер от отравления, прежде, чем добился нужного состава. Потом так же долго пытался выстроить нужные узоры в надлежащем порядке. А когда ему все удалось, оказалось, что старался он напрасно. Мало того, что мир ему оказался доступен только один, так еще и попал он туда в образе… далеком от совершенного. Когда знахарь нанес на свои ноги узоры и выпил отвар, его тело осталось на месте, а душа перенеслась в оболочку в виде куклы. Отсюда потом и пошли нелепые домыслы, что эти красные символы превращают человека в безвольную игрушку. На самом деле… возможно подобное и происходило, но скорее уж под силой внушения. Но суть в том, что в виде куклы особенно много не увидишь… Создатель заклинания это понял и сам больше не пытался повторять свой опыт, но его ученикам эта идея долго не давала покоя. Они и так, и этак пытались добиться большего, но, разумеется, не смогли.

Старая Риш замолчала, неспеша выбила трубку в глиняное блюдце и убрала ее обратно в складки одежды.

— Значит… — быстро размышлял Хекки, — получается, я могу оказаться в другом мире?

— Только если ты выпьешь отвар. А делать этого не стоит. Чуть-чуть ошибешься с количеством — и прощай, милый мальчик! Зелье превращается в яд. Очень даже неплохой… Ни особого вкуса, ни запаха в итоге у этой жидкости нет. Лишь чуть-чуть похожа на хороший зеленый чай. Его иногда используют в таких целях. Если хотят отравить человека наверняка, и чтобы он не опознал при яда во время еды.

— Ну и дела… — сказала Жун, искоса поглядывая на Хекки.

— Да уж… — усмехнулась тетка Риш. — Дела интересные. Зачем, спрашивается, такому юному мальчику столь сильное колдовство на его теле? Глупости, как ни крути. Но в мире все непросто… Твое будущее, дружок, — она посмотрела на Хекки, — очень зыбкое и странное. В нем все что угодно может произойти. Одно могу сказать точно — в ближайшие дни тебе никуда лучше не высовываться. За это время многое, ох многое может произойти. Звезды стоят скверно. Пережди немного, не спеши.

— Но как же мой друг? — Хекки так сильно хотел увидеть Шена — какие уж там несколько дней!

— А что с твоим другом? Эта вертушка обмолвилась, да я не поняла до конца, — тетка Риш бросила на Жун насмешливый взгляд.

Хекки рассказал.

— Ну, ты уж прости за грубую шутку, милый, но твой друг теперь точно никуда не убежит, — ответила ему колдунья. — Если я сказала ждать, значит надо ждать. Все. А теперь иди уже. Устала я от вас, — она поманила к себе Жун: — Давай-ка, вертушка, достань из вон того сундука красную банку с мазью. На ночь намажешь своего братца как следует, завтра уже будет выглядеть поприличней.

Хекки может и хотел бы ослушаться строгую тетку Риш, но Шун сразу по выходу из шатра колдуньи дала понять, что делать этого не стоит. Потом старая ведьма вовсе не захочет ни в чем помогать. Мол, сколько раз уже так бывало…

Пришлось смириться.

Сестра, как и обещала, на другой же день после визита к колдунье познакомила Хекки с хозяином всей этой большой бродячей семьи. Папаша Ло выслушал его историю внимательно и поддержал тетку Риш — велел в ближайшие дни затаиться и никуда не высовываться. Это был суровый, малообщительный человек с длинной косой до пояса и колючим взглядом. Хекки оробел при встрече так, что и рта почти не открывал. Жун сама спросила, как же ее братец будет зарабатывать на прокорм.

Папаша посмотрел на Хекки оценивающе, будто настоятель на нового послушника в храме.

— А чего твой брат умеет? — спросил он. — Кроме как танцевать? С танцами сейчас лучше не рисковать. Сразу признают.

Хекки задумался на миг.

— Я мог бы выступать с акробатами. Я… я очень гибкий и сильный, — он не врал, но впервые чувствовал неловкость, нахваливая себя перед незнакомым человеком. Хотя прежде не раз хвастал своими успехами и компании свободных друзей Атэ Хона.

— Ловкий и сильный! — хмыкнул Папаша Ло. — Ну, проверим, — он оглянулся на Жун: — Отведи его к Воздушным братьям, малышка. Пусть поглядят, на что годится твой родич.

И Жун отвела. По пути к фургонам акробатов она призналась, что братья и ее саму в свое время многому научили, пока она окончательно не поняла, что больше всего ей нравится выступать с жонглерами.

— Конечно, в нашем деле от трюков никуда не деться, — сказала сестра. — Когда я кидаю свои мячи или яблоки, приходится всяко изворачиваться, чтобы публику привлечь. Но мои умения — это пустяки по сравнению с тем, что братья делают. Они действительно очень одаренные. И работают так, как мне и не снилось. Если ты им понравишься, считай дело сделано. Братья тебя быстро натаскают хотя бы для начала мелкие трюки показывать, а там уж — как сам захочешь.

Хекки согласно промычал в ответ невнятное 'угу'. Про себя он подумал, что эти акробаты наверняка загоняют его до полусмерти и, в конце концов, скажут, будто толку из него вообще никогда не выйдет.

Но страхи мучили его напрасно.

Во-первых 'братья' оказались целым семейством, состоящим из десятка человек от совсем маленького мальчишки до пожилого основателя братства с такими жгутами мышц по всему телу, что Хекки онемел от зависти. Его собственные руки и ноги сразу показались ему жалким подобием этой настоящей мужской красоты. Впрочем… быть мужчиной Хекки никогда и не учили. В храме его роли всегда оставались женскими. С актерами-тамэ не бывает иначе.

Во-вторых, лица этих артистов не показались ему ни жестокими, ни злорадными.

Жилистый предводитель акробатов сразу понял, какого рода 'подарочек' подкинула ему Жун.

— Танцор? — спросил он, едва взглянув на Хекки.

Тот кивнул.

— Ну, показывай, что умеешь.

Вот так сразу. Даже ни одного вопроса не задал.

Хекки быстро размялся, на пробу прошел на руках от фургона до соседнего шатра, а потом усилием воли заставил себя забыть, что сейчас происходит нечто важное. Он представил себе, будто снова вернулся в те дни, когда можно было веселиться и дурачиться на занятиях у мастера Ро в танцорской школе. И отпустил себя на волю.

Он почти танцевал, но с каждым шагом и с каждым движением показывал, на что способно его гибкое и ловкое тело. Закидывал ноги выше головы, завязывался узлом, изгибался змеей и совершал самые дерзкие прыжки, какие только мог. На главного акробата Хекки не смотрел, но иногда ловил на себе взгляд сестры — восхищенный и исполненный гордости. Этот взгляд придавал ему сил и надежды.

Когда он понял, что больше не сможет сделать и шага, когда остановился и наконец поднял глаза на жилистого актера, то понял, что возле фургонов собралась уже немалая толпа из подопечных Папаши Ло. Артисты смотрели на него с интересом и, увидев, что представление окончено, с видимым удовольствием наградили Хекки аплодисментами.

В этот момент он понял, что большая бродячая семья приняла его к себе.

Потом был короткий разговор с мастером Кибу, тем самым жилистым предводителем акробатов — с глазу на глаз, без дополнительных ушей. Хекки опять повторил свою историю бегства из храма, сказал, что ищет у Папаши Ло защиты и получил обещание от мастера научить всему, что нужно акробату на улице.

Следующие три дня мастер Кибу не уезжал вместе со всеми на представления в город — давал уроки новому артисту.

Хекки учился с радостью. Ему было интересно и не особенно трудно. Он наслаждался каждым движением, каждой минутой своей долгожданной свободы. И даже унылая мелкая морось, время от времени накрывающая всю долину у реки, не портила ему настроение.

А на третий день Жун принесла новость, от которой Хекки едва не подпрыгнул в приступе радости.

По какой-то непонятной причине настоятель храма позволил людям из семьи Ри забрать Шена в родной дом. Наверное, решил, что от калеки все равно больше толку не будет. А на улицу вместе с другими побирушками отправлять побоялся — все же семья у него слишком высокой крови.

Дом Ри — не лачуга посреди города, так просто в него не попадешь, но Хекки это не пугало. Ведь там его, по крайней мере, никто не собирался посадить под замок и подвергнуть жестоким наказаниям. Всю ночь он размышлял о том, как лучше поступить. Идею пытаться проникнуть в дом тайком Хекки отмел сразу, хотя она и была соблазнительной. Вместо этого он решил приложить все усилия, чтобы произвести на хозяев хорошее впечатление. К счастью, синяки на его лице и руках были уже почти незаметны, а все остальные ссадины надежно скрывала одежда.

Рано утром, когда все артисты отправились в город, Хекки поехал вместе с ними. Одетый в обычное мужское платье, он мало чем отличался от простых городских мальчишек. К тому же сестра старательно поработала с его лицом, наложив незаметный грим, неуловимо меняющий изгибы скул и носа. Хекки сам не сумел бы сделать лучше.

Он, конечно, все равно волновался и испытывал тревогу, но понимал, что на самом деле шансов быть узнанным у него до крайности мало.

Особняк Ри находился далеко. На другой стороне города, там, где шумные улицы переходили в плавные дороги меж холмов и садов. Хекки долго туда шел бы пешком, но по счастью у него еще остались монеты от доброго трактирщика, и он смог нанять самую дешевую одноместную повозку без верха. Тем более, что погода начала понемногу налаживаться, и дождь в это утро не грозил промочить чистую, старательно разглаженную одежду.

У ворот особняка Хекки помедлил какое-то время, засомневался вдруг, а захотят ли его, неизвестного простолюдина впустить в эти богатые владения. Но долго топтаться на пороге не входило в его планы. Призвав мысленно все добрые силы, Хекки решительно ударил тяжелым бронзовым кольцом по дверной пластине.

Не прошло и минуты, как массивная дверь плавно, без скрипа открылась наружу.

— Чего изволите, уважаемый? — чинно спросил немолодой, но статный слуга.

Хекки набрал в грудь побольше воздуха, сложил особым образом пальцы за спиной и с учтивым поклоном произнес:

— Я хотел бы нанести визит господину Шен Ри. Пожалуйста, передайте ему, что пришел танцор Хекки.

Он рисковал, конечно. Но едва ли храмовым служителям придет в голову караулить беглеца в одном из самых родовитых домов Тары.

Слуга кивнул, жестом предложил пройти в ворота и оставил в беседке у фонтана. Хекки подумал, что сидит там совершенно один, но вскоре заметил краем глаза легкое движение и различил возле ворот еще одну неподвижную фигуру. А затем и другую. Там, будто два каменных изваяния, стояли два суровых молчаливых стражника.

Не пошалишь даже если и захочется. Мигом можно получить в спину арбалетную стрелу.

Это устрашающее оружие имели при себе оба стража.

Ждал он недолго.

Вскоре слуга вернулся и с поклоном попросил следовать за ним. Хекки с облегчением вздохнул.

Не выгнали.

Шагая по коридорам дома Ри, он мимолетно отмечал про себя спокойный и сдержанный достаток этого особняка. Здесь не кичились напоказ излишне дорогими гобеленами, но каждая деталь, каждое лаконичное украшение создавали необыкновенное ощущение величия и власти. Хекки сразу почувствовал себя босоногим простолюдином, который по нелепой случайности забрел в чужой мир.

Никого из домочадцев по пути к комнате друга, он не увидел. Скорее всего, им не были интересны визиты подобных гостей.

Слуга остановился перед красивой деревянной дверью со вставкой из узорчатого полотна. На ткани были изображены огненно-рыжие и белые карпы. Очень похожие на тех, что Хекки ловил вместе с Жун.

Короткий стук в дверь нарушил звонкую тишину коридора.

— Ваш гость, господин, — доложил слуга и посторонился.

— Да! — услышал Хекки такой знакомый и полный радости голос: — Пусть войдет!

И дверь отодвинулась перед ним.

В комнате было светло и просторно — раздвинутые на всю ширину окна выходили на большую террасу. Солнце наконец вышло из-за туч, и его лучи щедро наполняли комнату золотистым сиянием.

Шен лежал в кровати и казался таким маленьким, что Хекки невольно содрогнулся внутри. Но виду не подал.

Он быстро пересек комнату и оказался рядом с другом.

Все заранее приготовленные слова исчезли, рассыпались, как пылинки в лучах света, когда он разглядел, каким стал его любимый танцор.

— Здравствуй, Хекки! — Шен потянулся к нему, но тут же скривился от боли. — Ох, — сморщился и посмотрел виновато, — прости! Я еще не совсем поправился… Вернее, только начал.

Хекки по-прежнему ничего не мог вымолвить. Поэтому он просто забрался на высокое ложе, лег рядом и крепко обнял друга. Совсем, как в детстве, когда они спали на соседних лежанках.

— Спасибо… — тихо прошептал Шен. — Как я рад, что ты пришел!.. Мой малыш Хекки здесь… Подумать только! Я надеялся, но не верил. В храме ты так и не появился.

— Я сбежал, — сгорая от стыда, пробормотал Хекки куда-то в плечо другу. — Когда увидел, что с тобой случилось, хотел прорваться, но не сумел. Меня там затоптали, еле жив остался. А потом сразу сбежал. Решил, что ты умер. Прости…

Теплая ладонь легла ему на плечо. Слова были лишними.

Хекки подумал, что ему хочется остановить время и навсегда запечатлеть внутри себя этот день и этот миг полный спокойного, невыносимо болезненного счастья.

Шен первым нарушил молчание.

— Куда ты теперь? — спросил он.

Хекки задумался.

— Сам не знаю. Как получится. Я… — ему было стыдно, но он все же признался: — Я встретил свою сестру. Еще когда жил в храме. Давно… Хотел оставить ее своей тайной… Жун выступает с бродячими актерами. Теперь и меня к себе взяла. А куда они дальше отправятся, мне никто не говорил. Я только слышал, что осенью весь балаган снимается в теплые края, кажется, к морю.

— К морю… — повторил Шен, словно прислушиваясь к звучанию этого образа. — Как замечательно! Я знаю, ты обязательно будешь счастлив. Тебе ведь всегда хотелось быть свободным, правда?

Хекки молча кивнул. Вернее боднул друга и сам над собой тихо посмеялся.

— Ох, я ведь совсем забыл спросить о главном! — Шен вдруг встрепенулся и даже привстал на своих подушках. — Про Зара! Ты уже знаешь?

— Н-нет… — Хекки сел, ощутив неприятную пустоту внутри. — А что с ним? Он тоже пострадал?

— Ну что ты! Наоборот! Неужели ты правда ничего не слышал? Даже не верится… — Шен завозился, удобнее устраиваясь, сверкнул внезапно ярким взглядом. — Наш Зар — наследник Вершителя.

Хекки несколько мгновений смотрел на друга, пытаясь понять, что тот имел в виду.

— Ты… Шен ты это сам придумал? Пошутить решил?

— Да нет же! Это правда. Мои родичи были на церемонии, когда Вершитель возложил на его голову венец и объявил своим Продолжателем. Зар — из великого рода Тадэ. Он просто всегда скрывал свое имя. Я и сам был изумлен, когда узнал это! Столько лет мы с тобой жили рядом с будущим правителем Тары!

Хекки пытался осмыслить сказанное, но ему это удавалось с большим трудом.

Хладнокровный молчун Зар — наследник трона?

Такое не вдруг поместится в голове.

— Не верится, — в конце концов произнес Хекки. — Вот не могу себе представить, чтобы Зар — и во дворце.

— Но он там, — улыбнулся Шен. Уже несколько дней. Я все жду, зайдет ли он ко мне… Но, наверное, у него сейчас слишком много дел…

— Угу, — Хекки кивнул. Понемногу он привыкал к мысли, что его старший друг внезапно превратился в крупную фигуру на политической арене. — Бывает же такое… Одного я не понимаю, зачем он столько лет терпел эту кабалу в храме? Если он сын аристократов, богач и прямой наследник, как ему вообще такое в голову взбрело!

— Моя прабабка говорит, его заставили. Когда он был еще ребенком. Я этих событий, конечно, не помню, меня тогда больше интересовал наш сад и рыбки в пруду, — Шен улыбнулся и кивнул в сторону террасы. — Но если верить ее словам, в тот год убили Советника Тадэ, отца Зара, и после этого он стал прямым наследником. Но ты ведь сам понимаешь, внешность нашего друга многих пугает… От такого наследника проще было избавиться.

— Мда… — вздохнул Хекки, исполнившись сочувствия к беловолосому другу, — не повезло.

Шен помолчал немного, а потом промолвил:

— У каждого из нас своя судьба и свои испытания. Зачастую высшие силы гораздо мудрее нас. Ведь Зар выжил в те годы, когда его хотели убить многие люди в правлении. И теперь сможет занять свое место.

Хекки фыркнул сердито. Он, в отличие от Шена, никогда не верил в эти байки про мудрость мироздания.

— Что же хорошего в том. Что он столько лет проторчал в храме? Вдали от родных, взаперти? И что хорошего в том, что случилось с тобой?! — ляпнул, а потом прикусил язык, но было уже поздно. В темно-синих глазах Шена словно отразился безжалостный огонь той страшной ночи. Хекки увидел в них всю боль, которую его друг так старательно скрывал.

От стыда ему захотелось спрятаться. Да только куда?

— Прости… — выдохнул он, не смея поднять взгляд. — Я… я не хотел.

Комнату наполнила тишина.

— Все в порядке, — произнес Шен Ри, когда Хекки уже не ждал от него ответа. — Я учусь не думать о том, чего лишился.

Он сидел с таким спокойным, почти отрешенным лицом и смотрел куда-то в глубину сада. Хекки только теперь до конца осознал, насколько сильно изменился его друг. Но вот Шен едва заметно тряхнул головой, отвел взгляд от окна и вернул свою обычную мягкую полуулыбку.

Как будто снова стал прежним.

— Все в порядке, — повторил он уже решительней и неожиданно крепко взял Хекки за плечо. — Слышишь? Не вини себя. Не стоит тратить на это такое хорошее утро. Давай лучше я распоряжусь, чтобы нам подали чай и какое-нибудь угощение. Ты выглядишь не очень сытым.

Из дома Ри Хекки ушел с полным ощущением того, что получил гораздо больше, чем заслуживал.

Мало того, что ему достался необыкновенно вкусный обед, так Шен еще вручил своему бестолковому другу целый кошель с монетами. Хекки пытался отказаться, но ему это не удалось. По большому счету, Шен всегда умел хорошо убеждать.

Они расстались очень тепло, и, возвращаясь на стоянку артистов, Хекки чувствовал себя совершенно счастливым. Тем более что никакой опасности для себя он в городе не ощути. Или грим помог, или просто надоело бояться.

Хекки был уверен, что до отъезда балагана Папаши Ло успеет еще несколько раз повидаться с другом.

Но все сложилось иначе.

В тот день он усердно занимался с мастером Кибу и предвкушал, как уже совсем скоро ему позволят выйти к зрителям вместе с другими артистами. Накануне тетка Риш неожиданно призналась ему, что все это время сплетала для него охранный оберег из нитей и слов. Оберег для отвода глаз, который позволит не изменять лицо, но укрыться от недобрых глаз. Получив такой дар, Хекки в который раз изумился щедрости богов… или каких иных высших сил. Уж кто-то там, наверху, точно был… И почему-то раз за разом проявлял удивительное милосердие к шаловливому сыну табачника.

Оберег по форме походил на косточку от абрикоса, полностью обмотанную тонкой красной нитью. А поверх нитяного слоя была старательно нарисована маска танцора. Вернее какой-то символ, очень похожий на такую маску. Хекки его прежде не видел, но сразу почувствовал за маленьким узором большую силу.

На вопрос, чем он должен расплатиться за этот бесценный подарок, тетка Риш сердито махнула на него рукой и пробормотала себе под нос что-то странное. Хекки так и не понял ничего. И Жун лишь плечами пожала: мол, старая колдунья еще и не так чудить умеет.

Словом, Хекки был абсолютно счастлив, пока вскоре после полудня на стоянку не вернулись почти все артисты Папаши Ло. Они были до крайности возбуждены, встревожены и растерянны.

— Что случилось? — спросил удивленный мастер Кибу, как только первые фургоны остановились у шатров. — В чем дело?

— Беда в городе, — ответил один из молодых канатоходцев. — Вершитель мертв и новый Продолжатель тоже. Говорят, убили их обоих в один день. Верней, Вершитель еще ночью дух испустил, а молодой белый демон сегодня с утра. Что теперь будет…

Хекки замер на месте, кровь стучала у него в висках, перед глазами было темно.

Зар.

Они убили Зара!

— Нет… — прошептал Хекки. — Так не может быть. А потом закрыл лицо руками и опустился в истоптанную траву у стенки ближайшего шатра.

Сколько он так сидел? Минуту? Час? Хекки не чувствовал времени — только недоумение и глубокую звериную тоску. Это было слишком нечестно. Слишком подло.

— Эй, братец, ты чего? — рядом с ним села Жун. — Тебе плохо? Из-за этого белого Продолжателя? Так ты не врал? Он правда был твоим другом из храма?

Хекки кивнул. Вернувшись из дома Ри, он все рассказал сестре, но та не особенно поверила. Трудно принять за правду, что твой брат танцевал на одной сцене с будущим правителем.

Но теперь это уже не имело значения.

Хекки смотрел на свои руки, на траву, стоптанные туфли сестры, прочную нить оберега…

— Я пойду, Жун. Я должен увидеть его. Хотя бы одним глазом.

И решительно поднялся.

— Вместе пойдем! — отрезала сестра.

Хекки не стал спорить.

До города их подвез один из артистов.

Жун попросила остановиться недалеко от богатых кварталов, где жила семья Ри. Хекки здраво рассудил, что старший друг наверняка узнал о смерти Зара одним из первых. И уж конечно его родичи по долгу своего положения обязаны быть в числе тех, кто приглашен на траурную церемонию. А значит, можно узнать от них, где эта церемония состоится. Конечно, если во дворце, то попасть туда едва ли удастся… Но можно хотя бы попытаться.

Приблизившись к дому Ри, они увидели, что траурные флаги украшают не только ворота, но и все крыши особняка. Очевидно, таков был обычай для приближенных ко двору.

— Я подожду тебя здесь, — сказала Жун у входа. — Не буду мешать вам. Если твой друг любил этого белого Продолжателя так же сильно, как ты… он не захочет чужих глаз.

В словах сестры была немалая доля истины и Хекки лишь кивнул в ответ.

Он взялся за знакомое тяжелое кольцо в двери и несколько раз ударил им по звонкой пластине.

Массивная створка открылась почти сразу же. Но вместо давешнего слуги на Хекки смотрел один из стражников дома.

— Чего тебе, мальчик? — нелюбезно спросил он.

Хекки, может, и испугался бы в другой раз, но не теперь.

— Мне нужно встретиться с господином Шен Ри. Я уже навещал его несколько дней назад. Мое имя Хекки. Пожалуйста, доложите ему!

Единственное, чего он на самом деле опасался — это получить отказ.

Стражник странно повел бровями. Словно хотел рыкнуть что-то недоброе, но сдержался.

— Господин Шен Ри мертв, — произнес он пустым бесстрастным голосом.

— Что?! — Хекки уставился на стражника, точно тот был живым демоном. — Нет! Этого не может быть! Вы лжете! Пожалуйста, сообщите ему, что его друг здесь! Он ждет меня! Пожалуйста, позвольте мне войти!

Стражник мягко, но решительно схватил его за рубашку и слегка встряхнул.

— Мальчик, не шуми. В доме траур. Шен Ри был убит два дня назад. Вчера его тело предали божественному огню. Так что он не может встретиться ни с тобой, ни с кем либо еще.

— Но… но… — Хекки закрыл лицо руками. — Но как же так?!

Если стражник и знал что-то, он не снизошел до ответа. Просто указал свободной рукой на дорогу и подтолкнул Хекки в ее сторону.

— Уходи. Семья Ри сегодня никого не принимает.

И захлопнул дверь.

Хекки стоял, прислонившись к стене, и силился собрать мир воедино, но тот рассыпался, точно порванная связка бусин.

И слез не было. Не было даже боли.

Только огромная дыра внутри.

— Я слышала… — произнесла Жун, возникнув рядом. — Мне жаль…

Хекки молчал. Слов у него не было тоже. Он весь вдруг оказался пустым.

— Идем… — сестра взяла его за руку и направилась к дороге. — Тебе надо выпить чего-нибудь покрепче. Думаю, дядюшка По не откажет. Заодно и решим, что дальше делать. Там разный народ собирается, глядишь узнаем чего про твоего белого друга. Может, хоть его ты успеешь проводить…

В таверне как всегда было людно, горожане возбужденно обсуждали то, что случилось ночью и утром. Этот шум и громкие разговоры казались Хекки почти невыносимыми. Пока сестра сновала между столиками и расспрашивала о чем-то своих знакомых, он забился в угол и закрыл глаза, чтобы отрешиться от всего. Хекки понимал, что сестра лучше знает город и его обитателей и потому просто ждал. К счастью, Жун вернулсь к нему очень скоро. В одной руке она держала кусок пирога, а в другой полную чашку сливового вина.

Хекки покачал головой. От вида еды его мутило, а пить вино казалось нелепостью. Но Жун была не из тех кто отступает.

— Не ты один терял своих близких, — сердито сказала она и больно дернула Хекки за прядь волос. — Просто выпей это! — и решительно всунула чашку ему в руки, едва не расплескав половину.

Проще было сделать, чем спорить.

Хекки опрокинул в себя сладкий напиток, одним долгим глотком осушив чашу до дна.

— А пирог я сама съем! — Жун и вправду вцепилась зубами в сочный край угощения. — Мы-то пока еще живые! — обронила она, уничтожив добрую половину стряпни тетушки Тэпи.

Но Хекки себя особенно живым не ощущал. У него внутри словно все замерзло.

— Нам надо в Старый город, — сказала Жун, когда с пирогом было покончено, а Хекки уже почувствовал, как вино постепенно делает его тело все легче и легче. — Ко дворцу идти смысла нет. Зар был у себя дома, когда яд остановил его сердце. Но вот где тот дом… Будем искать. Старый город не так велик. До ночи весь обойдем. Там наверняка тоже будут траурные флаги на воротах.

Флагов не было. Но Хекки сразу понял, что поиски окончены, как только увидел небольшой особняк, у стен которого стояла группа вооруженных людей со знаками отличия дворцовой стражи.

— Похоже, это здесь, — сказал он свои первые слова за последние несколько часов. — И похоже, там не рады гостям.

Вечерние сумерки были еще далеко, но над городом снова ходили темные грозовые тучи, обещавшие скорый ливень. Стало совсем темно. Жун прищурила свой единственный глаз, напряженно стараясь разглядеть что-то в толпе стражей и других явно очень родовитых людей.

— Дааа, братец… Ты прав. Похоже хозяева дома не спешат открывать ворота. Странно.

До их ушей донеслись возмущенные крики какого-то родовитого господина в богатом наряде. Тот велел немедленно взломать ворота.

— Подойдем поближе! — Жун скользнула между домами, и Хекки за ней.

Люди у ворот спорили. Надменный вельможа уверял остальных, что 'дурная баба' не откроет дом сама, и потому пора уже сделать это силой. Другие колебались. Все же не крестьянская лачуга, а внутри — не преступник, а мертвый Продолжатель и его обезумевшая от горя женщина. Стоит дать ей еще немного времени на прощание.

— Ну и дела… — пробормотала Жун. — А давай-ка обойдем домик и посмотрим, что там у него с задним двором. Может еще калитку найдем.

Калитка и вправду нашлась. В глухом темном переулке. Хекки и не догадался бы, что это та же стена, что выходит и на главную улицу. Впрочем, дверь все равно была заперта, а стена выглядела слишком высокой и ровно сложенной, чтобы суметь на нее взобраться. Да и не хотелось бы получить в спину арбалетный болт, если там внутри охрана, как в особняке Ри.

— Постучим, — пожала плечами Жун. — Хуже не будет, — и решительно ударила костяшками пальцев в прочную деревянную створку.

Ей пришлось стучать довольно долго, прежде чем по ту сторону калитки раздался гневный старческий голос:

— Уходите прочь! Оставьте в покое этот дом!

Хекки, сидевший до этого под стеной, рванулся к калитке.

— Пожалуйста! — крикнул он. — Пожалуйста, выслушайте! Меня зовут Хекки! Я друг Зара! Я из храма! — страх выдать себя оказался забыл… — Он был мне как брат! Пожалуйста, позвольте мне проститься с ним! Хоть несколько минут, прошу вас!

В калитке с шорохом открылось маленькое оконце, явив гостям сердитый глаз, утопающий в складках морщин.

— Дети? — старик по ту сторону, похоже, сильно удивился. — Откуда вы? От кого?

— Ни от кого, дедушка! — Жун оттолкнула Хекки и выскочила вперед. — Мой брат десять лет жил под одной крышей с вашим господином! Он сам по себе. Не с этими, — сестра мотнула головой в сторону парадных ворот.

Прошла еще целая вечность, пока старик прожигал их обоих взглядом и колебался. Когда он со стуком закрыл окошко, Хекки подумал, что все пропало, но спустя мгновение дверь открылась — ровно настолько, чтобы в нее могли быстро проскользнуть двое худых подростков.

Оказавшись внутри, Хекки огляделся, ища взглядом дверь в дом. Но старик не спешил вести их внутрь. Еще какое-то время он изучал лица, а потом тихо и грустно сказал:

— Если ты, мальчик, и впрямь друг моего господина, я должен выразить тебе свои соболезнования, — он опустил голову в коротком поклоне, и Хекки ответил тем же. Только его поклон был настолько низким, насколько это возможно.

— Спасибо… Могу я увидеть его?

Старик кивнул и направился в сторону дома.

Маленький городской особняк выглядел почти заброшенным — все его окна были плотно закрыты. Только в самой дальней части дома за Хекки увидел раздвинутую дверь. Именно туда старый слуга привел внезапных гостей. На время он скрылся внутри, вероятно, чтобы сообщить об их приходе, а затем пригласил за собой.

Хекки еще никогда не видел мертвых. Перешагивая порог небольшой, почти пустой комнаты, он был готов столкнуться чем-то пугающим и жутковатым, но вместо этого почувствовал себя так, словно в неурочный час заявился в гости к супружеской паре, что готовилась ко сну…

Зар лежал на широкой мягкой циновке, накрытый тонким одеялом, а подле него сидела красивая молодая девушка с таким выражением отчаяния в глазах, что Хекки на миг даже забыл о своей собственной боли.

— Я буду в соседней комнате, госпожа, — старый слуга поклонился девушке и отошел в сторону, позволяя гостям подойти ближе.

— Спасибо, Вэ… Не уходи, останься пока здесь, — она отвела взгляд от неподвижной фигуры на полу и посмотрела на Хекки и Жун. — Мое имя Тале, — сказала она тихо. Не думаю, что оно вам знакомо… Так же, как я не знала прежде ваши имена. Зар ничего не рассказывал мне о своей жизни в храме. Я услышала об этом только вчера… Вэ Иси мне поведал, — девушка кивнула в сторону слуги. — Наверное, Зар не хотел, чтобы я знала об этом… стыдился своего прошлого, хотя в нем не было ничего такого, что заслуживает порицания, — она вновь обернулась к мертвому и так ласково провела рукой по белым волосам, что Хекки невольно отвел глаза. — Но я понимаю, что дружба, обретенная там, значила для него очень много. Подойди ближе, дитя. Ты… ты можешь оставаться рядом, сколько сочтешь нужным.

Хекки послушался.

Наконец наступил тот момент, которого он так ждал весь день и так страшился — его ладонь осторожно коснулась неподвижного бездыханного тела.

— Но… — пробормотал Хекки. — Но он не холодный!

Да, он никогда не видел мертвых, но знал наверняка, что те не должны быть так похожи на живых.

Тале кивнула.

— Поэтому я и не открываю ворота. Перед… перед тем, как уйти, Зар сказал не отдавать никому его тело. Я думаю, он знал, каким ядом его отравили. Знал, что есть противоядие, что это не подлинная смерть… Здесь уже было столько людей… Они пытались забрать его, но я обманом упросила оставить хотя бы на несколько часов. А потом мы заперли ворота. Меня, наверное, считают обезумевшей от горя, но мне точно известно — мертвые выглядят иначе. Я видела…

В комнате натянулось звонкое, вибрирующее, как струна, молчание. Хекки смотре то на Зара, то на его возлюбленную, то на сестру. Мысли метались в его голове, точно летучие мыши.

— Значит… — сделал он неизбежный вывод, — вы полагаете, его можно… вылечить?

Девушка кивнула. И вдруг, закрыв лицо руками, горько расплакалась.

Сердцем Хекки понял, что она позволила себе это впервые после того, как случилась беда.

— Я не знаю, — всхлипывала она, — не знаю, как его вернуть! Я ничего не знаю… Я боюсь, что скоро люди из дворца взломают ворота и отнимут его у меня…

Краем глаза Хекки увидел, как Жун кивнула после эти слов. Похоже, она думала точно так же.

— Знаешь братец, — очень тихо произнесла сестра, — мне кажется, нам срочно надо к тетке Риш.

Хекки был полностью с ней согласен.

Когда они коротко рассказали о том, что слышали у главных ворот, хозяйка дома побледнела больше прежнего (хотя казалось, дальше уже и так некуда).

— Что же делать?.. — казалось, она спрашивает безмолвно лежащего рядом Зара.

— Я могу найти для вас немало хороших мест, госпожа, — подал голос слуга. — И как незаметно покинуть дом, я тоже знаю. Разве что нам потребуется повозка…

Повозку нашла Жун.

Пока остальные отсиживались в заброшенной аптечной лавке, что соединялась с домом через тайный ход, сестра быстро умчалась куда-то вглубь соседнего переулка и вернулась уже не одна, а с крепким высоким возницей.

— Ну, где твой пьяный дядя? — недовольно спросил этот хмурый парень.

— Да вон, валяется, — небрежно кивнула Жун в сторону того угла, где бледная Тале обнимала укутанного в плащ Зара. Его белые волосы были надежно скрыты под капюшоном. — Вечно так… Напьется, а нам потом ходи, ищи! Он ведь чудной у нас, может заблудиться сдуру, так что хлопот потом не оберешься. Вот мы и ходим всей семьей его искать. Хорошо хоть сегодня в свою же лавку и зашел. Он часто так делает. С горя наверное. Лавка-то разорилась уже давно, а этот все никак не утешится! Позор семьи!

Возница посмотрел на заплаканную Тале, Хекки и Вэ Иси с некоторым сомнением, но спрашивать больше ничего не стал. Проворчал только:

— Тяжелый небось!

— Так мы вам заплатим вдвойне, я же сказала, — сердито сказала Жун.

Возница вздохнул и без большого труда взвалил 'пьяного' Зара на плечо.

В повозке он без особого уважения сгрузил его на дощатый пол и недовольно сообщил, что за такие хлопоты можно и в три раза больше заплатить. Жун его слова проигнорировала, а остальным и вовсе было не до того. Хекки невыносимо хотел поскорей убраться подальше от этого квартала, где были отчетливо слышны сердитые возгласы у ворот брошенного дома. Очевидно, стражи там уже перешли к активным действиям.

Но вот, наконец, в воздух взвился тонкий хлыст — не коснувшись конской спины, он издал звонкий щелчок, и повозка резво тронулась с места. Очевидно, Жун заранее сказала, что ехать нужно не просто быстро, а очень быстро

Пока мимо проносились дома Старого Города, Хекки еще стискивал пальцы в охранном жесте на удачу, но как только дорога вышла к реке, а затем — и в сторону ремесленных кварталов, на сердце у него ощутимо полегчало.

— Кажется, мы успели… — тихо шепнул он на ухо сестре, и та кивнула.

Повозка быстро неслась в сторону городской окраины.

После короткого разговора в доме, Хекки сумел убедить Тале, что лучше всего будет скрыться на стоянке артистов. И даже Вэ Иси согласился с этой идеей, ибо никому не взбредет в голову искать мертвого Продолжателя среди людей Папаши Ло. А время лучше не терять… Чем быстрей Зар окажется в руках мудрой старой Риш, тем лучше.

Впрочем, до самой стоянки решили повозку не гнать — на всякий случай. Остановились недалеко от окраины, щедро заплатили ворчливому извозчику и укрылись от начинающегося дождя под крышей заброшенной харчевни.

— Ладно, — сказала там Жун. — Вы пока тут подождите, а я метнусь до наших. Найду кого-нибудь с телегой.

— Я с тобой! — воскликнул Хекки. — Сразу к тетке Риш побегу!

Колдунья выслушала его сбивчивый рассказ, хмуря брови и постукивая по краю своего стола пустой трубкой. По ее лицу Хекки никак не мог понять, удивляется она, сердится или вообще принимает его за лжеца.

— Я должна увидеть его своими глазами, — произнесла старая Риш, когда поток слов у Хекки иссяк, и он с мольбой взглянул на хозяйку задымленного шатра. У меня есть одна догадка, но покуда я не потрогаю твоего 'мертвого' друга, все это только домыслы, — она встала со своего удобного насиженного мета и подошла к выходу. Отодвинув занавеску, тетка Риш посмотрела на ливень снаружи и кивнула в сторону полупотухшего костра. — Давай-как дружок, садись к огню, да сними свою мокрую рубаху. Не хватало еще тебя потом лечить. У меня других дел достаточно…

Хекки охотно подошел к костерку, что еле заметно курился под навесом, растянутым у самого входа в шатер. Он добавил в него сухих веток из кучи рядом и раздул приникшее пламя. За несколько дней на стоянке ему волей-неволей пришлось научиться таким фокусам, хотя еще месяц назад он не знал бы с какого края подойти к огню.

Пока пламя недоверчиво набирало силу, тетка Риш широко распахнула занавеску, обычно закрывающую вход в шатер и начала быстро наводить внутри порядок. Несмотря на очевидную грузность своего старого тела, двигалась она на удивление резво. Вскоре внутри стало ощутимо просторней, и через открытый полог Хекки увидел, что на земляном полу расстелена широкая циновка.

Вопросов тетка Риш не задавала, только вручила Хекки небольшой закопченный котел да велела нагреть побольше кипятка, коль скоро придется отпаивать чаем целую кучу продрогших и мокрых гостей.

Стенки котла едва покрылись первыми пузырьками, когда телега с беглецами остановилась у шатра.

Первой с нее спрыгнула Жун и сразу метнула брату взгляд с вопросом. В ответ он пожал плечами — ничего еще не было ясно.

Следом выбрались Вэ Иси и Тале, а потом молодой и сильный парень, сидевший на месте возницы, осторожно перенес из телеги в шатер того человека, который еще совсем недавно был танцором, затем — наследником, а теперь стал просто неподвижным свертком в богато расшитом плаще…

— Сюда, — быстро велела тетка Риш и указала на циновку. — А теперь ступайте все к костру и не мешайте мне, покуда не позову.

И она плотно запахнула занавеску шатра.

Дождливый сумрак постепенно сменялся вечерними сумерками. Ливень почти утих, и только мелкая морось продолжала сыпать с темнеющего неба.

Хекки боялся, что время ожидания будет тянуться долго, но у них с Жун нашлась куча хлопот: нужно было заварить хорошего чая, достать посуду из кухонных запасов тетки Риш, найти для всех сухую одежду и хоть немного еды…

Он с удивлением понял, что чувство голода вернулось. Очевидно, вместе с надеждой, которая незримо витала в воздухе у шатра старой колдуньи.

Тале и ее старый слуга, впрочем, сказали, что им не нужно никакое угощение — лишь бы скорее услышать вердикт тетки Риш.

Лишь бы понять, что эта надежда не напрасна.

С аппетитом кусая еще теплую лепешку, что досталась им от щедрот одной из женщин, Хекки почти не скрываясь, разглядывал Тале. Теперь, когда отчаяние, боль и страх немного отступили, он наконец мог это сделать.

Избранница Зара ему понравилась. Она была красивая, нежная и такая хрупкая… как цветок. И где только этот скрытный демон сумел ее найти? Хекки строил догадки, делая вид, будто ему это важно. Он всеми силами старался не думать о том, что сейчас происходит внутри шатра тетки Риш.

Но когда занавеска снова колыхнулась, он первым вскочил с места.

— Да, — сказала ему колдунья. — Тебя-то мне и надо, шустрый маленький лисенок. Тебя и надо… — она перевела взгляд на Тале: — Я могу вернуть твоего мужа в наш мир, только не знаю, когда мне это удастся. И удастся ли вообще… Но вероятность высока. Надежда есть.

Хекки не удержал радостного вскрика.

Надежда есть! Это именно то, что он так хотел услышать.

— Как я могу вам помочь? — Тале с отчаянием схватила колдунью за руку. — Скажите, и я сделаю все, что в моих силах!

— Для начала, деточка, успокойся. Этим ты меня очень обяжешь. А потом тебе стоило бы вернуться домой и сказать всем, что ты уже похоронила своего возлюбленного. Чтобы никто даже и не пытался его искать и не помешал мне сделать то, что я начну. Да и для тебя будет лучше провести ночь дома, в тепле и покое.

Тале печально покачала головой.

— Никто не оставит меня в покое. Я не была Зару женой, у меня нет богатой и родовитой семьи. Стоит мне вернуться, я, скорее всего, окажусь под стражей, как преступница, похитившая тело Продолжателя… И я не хотела бы… не хотела бы расставаться с ним. Прошу вас, позвольте мне остаться!

— Что ж… — промолвила тетка Риш. — Тогда тебе придется ночевать в одном из наших шатров, а у нас нет ни горячей ванны, ни высоких кроватей.

— Спасибо! — горячо сказала Тале. — Спасибо… Мне ничего не нужно. Я могу остаться здесь, у костра, если не помешаю вам…

— Конечно, помешаешь! — сердито фыркнула колдунья. И обернулась к Жун: — Ну-ка, вертушка, пробегись по кибиткам, спроси, у кого найдется пара тепленьких местечек на ночь.

Жун усмехнулась.

— Чего искать… У нас и найдется. Ле все равно в последние дни ночует с Аму. А мы с братом можем и в повозке поспать.

— Нет, дорогая, братец твой останется здесь. Он мне нужен.

Хекки был удивлен, но виду не подал.

— А что с Заром? — спросил он вместо этого. — Значит, он правда не умер?

— Нет. Не умер… — старая Риш выглядела усталой и мрачной. — Но чтобы вернуть его, нужно очень постараться. И в первую очередь тебе, — она положила руку на плечо Хекки и подтолкнула его к шатру. — Идем, не стоит терять время.

Уходя, Хекки обернулся и бросил взгляд на сестру. Жун смотрела на него с тревогой, напряженно стиснув губы.

В шатре было уже совсем темно, а когда старая Риш опустила за собой полог, Хикки и вовсе пришлось пробираться на ощупь. К счастью, темноту вскоре растопил яркий свет множества ламп. Колдунья зажигала их одну за другой, пока весь шатер изнутри не наполнился мягким и ровным сиянием. Стало светло, почти как днем.

— Ложись рядом, — велела Риш, указывая на циновку, где спал своим бесконечным сном Зар.

Внутри у Хекки слегка похолодело, но он решил не поддаваться страху и решительно опустился туда, куда было сказано. Он лежал, приподнявшись на локтях, и внимательно смотрел за действиями колдуньи. Та возилась в другом конце шатра, отыскивая что-то среди своих вещей. Вскоре она вернулась с обрезком чистой тряпицы, длинной тонкой кистью, ножом и глубокой миской.

— Помнишь, ты хотел срезать свое клеймо? — спросила Риш, и Хекки кивнул, нервно сглотнув. — Время пришло. Лучше и не придумаешь. Твоя кровь вернет жизнь этому белому дракону.

— Дракону? — Хекки так удивился неожиданному прозвищу для Зара, что забыл про свой страх. — Почему дракону?

— Потому… Дракон — он и есть дракон, как его не называй. Самый настоящий. Если вернем его… ты увидишь сколько смертей породят эти когти.

Хекки слушал и не мог такого представить. Но потом вспомнил драку из далекого детства. То утро, когда один из мальчиков лежал на полу с месивом на месте лица. И понял, что старуха права. Впрочем, в бездумную жестокость своего друга он все равно не верил.

— Ложись, лисенок, — голос тетки Риш стал мягче. — Ложись и постарайся не бояться. Думай о том, как ты хочешь помочь своему другу. Думай о нем, а не о себе.

Хекки глубоко вздохнул и опустился на пол. Он хотел закрыть глаза, чтобы не видеть ничего, но вместо этого перевел взгляд на лицо Зара, которое оказалось совсем рядом. Длинные белые волосы рассыпались по циновке и в самом деле теперь напоминали Хекки об острых иглах на голове летучего дракона. Зар был такой тихий, беззащитный, как любой человек во сне. Хекки впервые почувствовал не ревность или зависть, а сострадание и желание оградить от зла. Это было так странно, так непривычно и так… больно, что он даже не вскрикнул, когда острый нож рассек кожу на ноге.

Но потом лезвие ушло глубже, и сдерживать крик стало почти невозможно.

Хекки стиснул зубы и одной рукой сжал край циновки, а другой — запястье Зара, которое оказалось в этот миг ближе всего… От нестерпимой боли тело выгнулось дугой, а скулы свело, и из глаз сами собой брызнули слезы. Он забыл, как надо дышать, забыл все мысли, самого себя и мир вокруг.

— Все, все… — донесся сквозь кровавый туман чей-то голос. — Уже все. Лежи спокойно, не дергай ногой. Сейчас я ее перевяжу.

Хекки с трудом разлепил глаза и громко всхлипнул.

Ему было ОЧЕНЬ больно.

Но осознание, что самое ужасное уже позади, делало эту боль вполне выносимой.

Ночь тянулась бесконечно. Хекки то засыпал, то снова выныривал на поверхность реального мира, и каждый раз он видел одно и то же — как старая Риш старательно перерисовывает красные узоры с его ног. Точно такие же символы она наносила на лодыжки Зара. Кровью из глубокой глиняной миски.

Проснулся Хекки поздно.

Он понял это сразу, едва только увидел, какой яркий солнечный свет падает через входной проем шатра. Дело было уже далеко за полдень.

Хекки осторожно пошевелился, ощутил тупую ноющую боль в пятке и запоздало обрадовался тому, что наконец избавился от проклятого клейма.

Теперь он совсем свободен.

Затем взгляд его упал на неподвижное тело друга, и хорошее настроение разом потускнело. Зар все так же спал своим беспробудным сном и, в отличие от Хекки, не спешил открывать глаза.

Встать было нетрудно, но попытка наступить на раненую пятку завершилась сокрушительным поражением. Хекки тихонько зашипел от боли и поджал ногу, точно аист. Почти в тот же миг на пороге появилась его сестра.

— Ха! — сказала она, — А тетка Риш была права. Ты достаточно глуп, чтобы попытаться сразу ходить. Я-то ей не поверила! Стой, где стоишь, дурень, я сейчас тебе палку принесу.

Она канула обратно в солнечный свет и почти сразу вернулась, сжимая в руке длинный гладко оструганный посох.

— Все утро для тебя старалась! — сообщила Жун, с усмешкой бросая ему палку. Хекки без труда поймал этот внезапный подарочек и сразу же с облегчением перенес часть веса на крепкую надежную жердь.

— Спасибо, — улыбка невольно наползла на его лицо. — Что бы я без тебя делал?

— Истек бы кровищей, — фыркнула Жун. Она пыталась придать себе строгий вид, но на губах у нее тоже играла усмешка. — Идем. Обед уже почти готов.

Снаружи Хекки обнаружил замечательный день без единого следа от плохой погоды, что так долго властвовала над городом.

— Кажется, дожди закончились, — негромко произнес он.

— Да… — кивнула сестра, наливая суп с рисом в большую миску, — похоже на то. Держи! Кажется, получилось вкусно. Тетка Риш сказала, что сегодня я тут буду всех кормить. Сама она уехала в город. Вместе с этим старым слугой. Кажется, на рынок. Чего-то не хватило вашему колдовству. Так что готовься к продолжению.

— Угу… — Хекки подул на горячий рис и с удовольствием сунул в рот полную ложку. Было и в самом деле вкусно. И про грядущее продолжение колдовства он старался не думать. — А где Тале?

— Ушла к реке, — лицо у Жун сделалось серьезным. — Ей нелегко, бедняге. Места себе не находит.

Если бы нога у Хекки была здорова, он бы, пожалуй тоже, не смог найти себе ни места, ни покоя, но плотная повязка и ощутимая боль решили все за него. Пришлось сидеть у шатра, пока тетка Риш не вернулась с рынка.

По всему было видно, что настроение у колдуньи — не ахти.

Оно и понятно… Едва ли тетке Риш удалось много поспать в эту ночь. Да и дело с первой попытки не удалось.

— Сидишь? — спросила она Хекки, хмурясь и сплевывая шелуху от ореха. — Вот и правильно. Чем меньше будешь скакать, тем быстрей поправишься. Я тебе там мазь наложила хорошую, но и с ней нужно время, чтобы рана затянулась.

Но Хекки думал вовсе не про свою ногу.

— А Зар? — спросил он. — Что с ним? Вы так и не рассказали мне вчера.

— Не догадался? Помнишь мой рассказ про знахаря, что искал путь в другой мир? Твои узоры на ногах и яд, которым отравили белого дракона — и есть две части одного колдовства. В неверной пропорции отвар становится ядом, я ведь говорила. Но он не убивает до конца, а лишь изгоняет душу из тела, отправляет ее в далекое путешествие… Я думала, что твой друг сможет вернуться, стоит подарить ему такие же узоры, как у тебя, но нет. Увы, все сложней. В том мире, где он сейчас оказался, кто-то должен нарисовать не его ногах такие же символы.

— Вот как… — пробормотал Хекки. — Но как это возможно?

Тетка Риш посмотрела на него странным, глубоким взглядом.

— Есть только один путь, мой мальчик. И пройти его придется именно тебе. Вы связаны одной кровью, одним прошлым, одним заклятьем. Если ты выпьешь отвар перемещения, то с большой долей вероятности твоя душа окажется где-то рядом с душой твоего друга. А там… все будет зависеть только от тебя.

Хекки почувствовал, как все у него внутри становится хрупким и звонким, точно ледяные нити. Дунь — и сердце рассыплется на сотни осколков. Это был даже не страх, а что-то неизмеримо более глубокое, сильное и непознаваемое. Словно перед ним распахнули дверь на изнанку мира, которую смертному лучше не видеть.

— Я… Да, конечно. Я готов, — выдохнул он и сглотнул.

Тетка Риш кивнула, будто и не ждала другого ответа.

— Как сварю, дам тебе знать. А пока не думай ни о чем, лишнее это.

И ушла в шатер, а следом за ней скользнул маленький, но жилистый Вэ Иси с большой корзиной, полной каких-то свертков с рынка.

Хекки со вздохом повалился на траву возле шатра и устремился взглядом в небо

Ни о чем не думать!

Если бы это было так просто…

Слишком многое изменилось за последние несколько часов. Еще день назад он был счастливым человеком, уверенным, что мир вокруг прекрасен, а потом одного за другим потерял обоих своих самых близких друзей.

Не думать об этом было невозможно. Ведь если для Зара еще оставалась надежда на спасение, то Шен ушел навсегда… И так глупо! Так нелепо… Под крышей собственного дома, под защитой своей семьи…

Тетка Риш нашла его с мокрыми дорожками на щеках и ничего не говоря вручила небольшую чашку с ароматным напитком.

— Пей до дна, лисенок.

Осушив чашку, Хекки не заметил, как задремал под теплыми лучами предзакатного солнца, а когда он снова открыл глаза, то увидел, что мир вокруг стал совсем иным.

Это походило на продолжение сна, но сном не являлось.

Сначала появились руки. Большие, как у великана и очень нежные. В этом мире Хекки не чувствовал своего тела, оно казалось разбитым, разрозненным на части… Но ощущение тепла и прикосновения пришло к нему как приходит осознание, что ты любим.

Потом он утратил связь с этим местом и на миг осознал себя лежащим в шатре тетки Риш, но спустя мгновение — или вечность — снова оказался в плену иной, непонятной и необъятной реальности. Теперь он был цельным, но его тело не подчинялось ему, оно не дышало, не двигалось и вовсе не походило на живое.

Это было тело куклы. Маленькой беспомощной куклы.

И все же глаза Хекки видели, а уши слышали. И вскоре он понял, что отвар старой колдуньи сделал свое дело — его душа очутилась там, где заблудился Зар.

Хекки словно видел удивительный, но очень яркий и живой сон.

Это было странное место. Мебель и предметы выглядели диковинно, и сам дом ничуть не походил на все, что прежде знал Хекки. Но больше всего он был изумлен образом той, что создала ему кукольное тело. Ее внешность была под стать богине или демонице: длинные огненные волосы, рыжие крапинки по всему телу, а главное — глаза… Невозможные, неправильные, колдовские глаза белого цвета с подвижными зелеными кругами в центре. Словно звериные. Хекки видел их близко, очень близко, и поначалу безмерно пугался этого взгляда, но постепенно привык и даже полюбил разглядывать чудо, которое существовало только в этом мире.

Иногда сон внезапно обрывался, и тогда Хекки находил себя в шатре. Он никогда не мог понять, сколько времени прошло там, где осталось его настоящее живое тело. Он не испытывал ни голода, ни жажды, ни усталости… И всякий раз почти сразу снова закрывал глаза и позволял своим красным узорам прочертить в темноте огненный путь к чужому миру.

Удивительному миру, где дни бежали, как минуты.

Хекки все больше привыкал к нему. Он полюбил ощущение теплых больших рук, что каждый день обнимали его, крутили кукольное тело из стороны в сторону, что-то подпиливали, подчищали, порой вовсе раскручивали на части (и это ощущение было самым безумным). Он полюбил смотреть в огромное прозрачное, как вода, окно, за которым шелестели ветвями деревья, порой шел дождь, пролетали мимо незнакомые птицы. Ему было занятно разглядывать других кукол, в изобилии разложенных по полкам и шкафам в комнате — обычных, совершенно неживых, но невероятно красивых.

Но самым интересным оказался кот. Вернее, кошка.

Эта серая умная красавица совершенно точно знала, что одна из кукол на столе ее хозяйки вовсе не является тем, чем кажется. Проходя мимо, она всегда бросала настороженный недоверчивый взгляд на Хекки и порой нервно дергала хвостом. А Хекки смеялся — беззвучно, по себя. И мысленно пытался разговаривать с кошкой.

Иногда ему казалось, что она его слышит — и пугается.

Благодаря хвостатой красотке Хекки осознал самое главное — и печальное — Белого Дракона не было в этой комнате. Ни в этой, ни в соседней. Здесь не было ни одной живой души, кроме него самого, кошки и огненноволосой женщины, что вылепила ему кукольное тело.

Сраженный этой мыслью, он проснулся в шатре. На сей раз окончательно.

Обхватив руками тяжелую голову, Хекки с трудом сел и огляделся.

В полутемном шатре старой колдуньи все было по-прежнему.

Горели лампы. Зар неподвижно лежал рядом. Из дверного проема доносились свежие ночные запахи.

— Эй! Эй, братец! Ты в порядке? — Жун тут же оказалась рядом с ним и осторожно взяла за плечи. — Ты так долго спал…

Через минуту рядом возникла Тетка Риш с лампой в руке. В свете огня она выглядела встревоженно, хотя и пыталась это скрыть.

— Ну-ка посмотри на меня, дружочек, — колдунья вручила лампу Жун и положила руки ему на виски. Легонько сдавила их, заглядывая в глаза. — Все хорошо… Да… Он вернулся.

— Сколько… — говорить оказалось неожиданно трудно, собственный голос показался Хекки невозможно тихим, — Сколько меня не было?

— Почти три дня, — так же тихо ответила сестра. — Я чуть не померла от страха, думала твоя тушка уже никогда не пошевелится.

— Глупости, — оборвала ее Риш. — Если бы он к утру не проснулся, я бы сама его вернула, — она еще раз внимательно посмотрела Хекки в глаза, кивнула своим мыслям и тут же потребовала: — Рассказывай, лисенок, что тебе удалось увидеть? Ты нашел своего друга.

Хекки вздохнул и покачал головой. Он коротко поведал об удивительном другом мире, безумных ощущениях от кукольного тела и… печальном осознании, что Зар если и есть где- то там, то очень далеко.

— Ну, ничего… — тетка Риш ласково похлопала его по руке. — Я уверена, кровь сильнее расстояний. Сейчас отдыхай, а завтра попробуешь снова. Если время там движется иначе, возможно, что-то уже изменится к тому моменту, когда ты снова окажешься в этом странном доме.

Хекки не стал спорить. Уничтожив изрядную порцию риса с овощами и совершив короткую прогулку до ближайших кустов, он с удовольствием провалился в обычный глубокий сон без сновидений.

А на следующий день его ждала новая порция отвара и продолжение путешествия.

Хекки уже не испытывал страха.

Опускаясь на циновку рядом с Заром, он нашел его ладонь, крепко сжал ее и только тогда позволил другому миру забрать себя.

Душа легко нашла путь в уже знакомое маленькое тело: удивительный сон распахнулся для него, оглушил, накрыл с головой и оставил сидеть в большой комнате со стеклянным окном.

Кошка испуганно шарахнулась прочь со стола, где сидела мгновение назад. Хекки услышал веселый звонкий смех женщины с огненными волосами и увидел, что в ее доме появился еще один странный человек. Его волосы были обычными, черными, но глаза — тоже, как у зверя, с темными острыми зрачками. Человек стоял рядом и задумчиво разглядывал Хекки, а потом и вовсе взял его в руки.

— Все-таки ты потрясающий мастер, Зо, — произнес он низким голосом и принялся разглядывать свою добычу. — Но этот парнишка… он — настоящее чудо. Я тебе сейчас расскажу почему. Стой и не падай. Поверить в это… непросто.

Когда в комнате зазвучал рассказ о безногом танцоре, белом драконе и девушке, которая может слышать их голоса, Хекки вовсе не удивился. Это лишь означало, что из с Заром связь наконец протянулась в чужой мир, соединяя его с другом, как и было задумано.

К тому же, сюда каким-то чудом занесло и Шена…

А потом он понял, что его ждет долгая дорога и позволил себе перейти в то странное состояние, которое было и сном, и явью, и его собственной фантазией. Он знал, что происходит с его кукольным телом, видел, как его завернули в плотный отрез ткани, но в темноте было слишком скучно, и потому Хекки с головой окунулся в чудесную реальность, созданную его воображением.

Он и сам не знал, откуда к нему пришел образ цветущего сада с хрустальными нитями, однако этот образ был так прекрасен, что Хекки легко отдался его очарованию и красоте. Среди опадающих розовых лепестков он почувствовал себя таким счастливым, словно вернулся в далекое детство, когда еще не было ни потерь, ни страхов, ни жестоких обид…

И когда его кукольные глаза снова увидели свет, Хекки не без сожаления покинул свой сад.

В новом незнакомом месте ярко горел свет, но больших людей не было видно.

Зато…

Он закричал бы от радости, если мог, потому что рядом с ним стояли оба его друга. Две прекрасно вылепленные куклы, невероятно похожие на живых Зара и Шен Ри.

Тетка Риш не обманула — сила крови сделала свое дело.

И когда Хекки подумал, что больше всего на свете хочет поговорить со своими друзьями, пространство вокруг неуловимо изогнулось, вспыхнуло цветными искрами и вывернулось наизнанку.

— Хекки! И ты здесь! — Шен, живой, совершенно настоящий, с полыхающей тревогой в глазах стиснул его в своих крепких горячих объятиях. — Неужели тебя тоже постигла наша злая участь?!

Зар, как всегда, оказался сдержанней в своих чувствах, но и он тепло обнял Хекки.

— Нет, нет! — все еще не веря своей удаче, своему счастью снова обрести друзей, Хекки поспешил успокоить их: — Я сам нашел к вам дорогу. Я знаю, как вернуться отсюда назад!

Неудержимая радость распирала его изнутри, не давая сделать ни одного ровного вдоха. От его глаз не укрылись ни воинский наряд Зара, ни суровые складки, что появились у его рта, ни деревянные ноги Шена… Но все это было не важно. Ведь друзья — вот они! Живые!

Оглядевшись, Хекки понял, что по-прежнему находится в той самой большой комнате, но теперь она оказалась им впору… И это пространство существовало только для них троих.

— Я знал, что так будет, — скупо улыбнулся Зар. — Знал, что помощь придет!

Он вновь горячо стиснул Хекки за плечи, а потом засыпал вопросами. Про положение в городе, про Тале, про бегство из храма… Хекки говорил и говорил, ему так много нужно было рассказать!

Когда Зар услышал, что Вершитель тоже мертв, в глазах его сверкнуло что-то поистине страшное. Но Белый Дракон моргнул, глубоко вдохнул и вернул себе самообладание.

— Значит, ты еще не знаешь, кто принял власть после всего этого? — спросил он каменным голосом, и Хекки лишь головой покачал.

— Понятия не имею. Нам едва удалось вытащить тебя из всей этой заварушки… Не до того было, чтобы про власть в городе узнавать. Вот вернешься — сам все выяснишь.

Зар кивнул.

— Вернуться… Да. Но как?

— Узоры! — Хекки поднял край ярко-красных штанов, в которые был облачен, и показал другу свои необычные отметины. — Тебя обманули, это не проклятье, это ключ к миру, где вы застряли. Если сделать тебе такие же, твоя душа сама найдет дорогу домой. Вот только… — он обернулся к Шену с бесконечной виной в глазах: — Прости… Я боюсь… боюсь, что не смогу сделать тое же самое для тебя. Мне сказали… сказали, что твое тело в нашем мире уже предано огню… — Хекки не выдержал и отвел глаза. Спросил уже совсем тихо: — Как же так вышло, что и ты здесь?

Вместо Шена ответил Зар.

— Это моя вина. Убить хотели меня… Но отрава досталась обоим, — он яростно стиснул зубы: — Мерзавцы! Даже если я смогу вернуться…

Он не договорил. И так было ясно, что Шен уже никогда не выберется из чужого мира. Это была горькая правда, с которой им предстояло жить до конца своих дней.

Шен Ри печально улыбнулся.

— Ничего… — промолвил он. — Может, все не так и плохо… Там я все равно стал тенью былого себя. А здесь… Возможно этот мир подарит мне что-то большее, чем кукольное тело. Всяко ведь бывает…

Какое-то время они молчали. Никто не находил в себе силы сказать что-то, пока этого не сделал сам Шен.

— Не надо обо мне горевать, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Лучше… лучше сейчас сделать все, чтобы Зар поскорее вернулся домой. Его место там. Это мы все знаем наверняка, — Шен посмотрел на младшего друга: — Хекки, ты должен поговорить с Ясей. С девушкой, которая умеет нас слышать. Это нетрудно. Главное, чтобы она догадалась взять тебя с собой. Или остаться здесь. Она уже все про нас знает… Ну, почти все. Она знает, кто ты и не удивится встрече с тобой. Тебе нужно будет проникнуть в ее сон и оттуда позвать в твой мир… Тот, который тебе так легко создавать здесь.

Хекки кивнул. Он и не догадывался, что про его новый дар может быть известно кому-то еще.

— Мы все здесь можем творить эти миры, — объяснил Зар. — Небольшое утешение за невозможность жить и дышать. То, где мы находимся сейчас, тоже является таким крошечным миром. Только для нас троих. Ты и сам, должно быть, это уже ощутил.

— Ну да… — Хекки задумался. — Значит, мне нужно застать момент, когда эта девушка уснет… Хорошо. Я попробую!

Все оказалось еще проще, чем он предполагал.

Хекки не смог бы объяснить словами, почему он действовал именно так, а не иначе — знание было внутри него. Вынырнув обратно в пространство живых людей этого странного мира, он без труда уловил момент, когда черноволосый мужчина и девушка затихли в своей кровати. Осталось только бережно прикоснуться к ее сознанию и позвать за собой…

Хекки знал наверняка, что не пойти следом она не сможет. Таково было ее благословение. Или наказание. Но там, в хрустальном саду опадающих лепестков ему пришлось долго ждать, пока девушка отыщет к нему дорогу.

Он даже заскучал и, чтобы скоротать время, отыскал под одним из деревьев свою любимую мезеру. Заботливо настроил инструмент и принялся перебирать струны, вспоминая один из тех простых мотивчиков, которым научил его сановник Гао.

Та беззаботная жизнь теперь казалась ему более сном, чем этот хрустальный сад, существующий лишь в его воображении.

Когда девушка наконец появилась, от радости он едва не выронил из рук свой инструмент.

— Ну наконец-то!

Объясниться с ней оказалось совсем нетрудно: Хекки легко понимал чуть странную речь этой забавной Яси. То, что они родились в разных мирах, не мешало им говорить на одном языке, и вскоре девушка уже дала ему слово сделать все для возвращения Зара.

А на утро сдержала его.

Хекки понял это, когда черноволосый человек закатал на нем штаны и, уложив на широкий стол у окна, принялся старательно перерисовывать красные узоры.

Днями он трудился над 'оковами' Хекки, а ночью оставлял его вместе с Заром и Шеном, очевидно догадываясь, что в этом беспомощном обличии кукольные танцоры могут общаться друг с другом, только будучи рядом.

И они общались.

Ведь для этого судьба отмерила им не так много времени…

Хекки чувствовал, что там, в их родном мире, Жун и Тале сходят с ума от страха и неизвестности, но он не хотел возвращаться назад.

Ведь это был последний раз, когда они собрались вместе.

Последний.

Законичив работу, черноволосый мастер устало откинулся на своем стуле и прикрыл глаза. Хекки хорошо запомнил его красивое небритое лицо, и тускнеющий свет дня за прозрачным окном, и пронзительный взгляд большого черного кота, что жил в этом доме…

Каждая мелочь навсегда впечаталась в его память, потому что в следующий миг Зар исчез.

Вот только что был здесь — и вдруг его душа покинула ненавистное кукольное тело. И Хекки совершенно точно знал, где она теперь.

Они с Шеном остались вдвоем.

— Кажется, мне пора… — тихо сказал Хекки в их маленьком мире на двоих. В мире, где Шен был живым и так печально, так пронзительно смотрел на младшего друга. — Мне нельзя оставаться здесь слишком долго. Прости…

Шен ничего не сказал, просто обнял его крепко и глубоко вздохнул.

Целую вечность они не могли разомкнуть объятий.

— Береги себя, Лисенок, — старший друг посмотрел Хекки в глаза и убрал непослушную прядь волос с его лица. Этот мимолетный ласковый жест стал последней каплей.

— Шен! Я не могу так! Не могу бросить тебя здесь одного! — Хекки почувствовал, что в глазах у него закипают слезы, а в груди — громкий крик. — Послушай! Послушай, я вернусь! Чего бы мне это не стоило! Я научусь сам варить этот проклятый отвар и стану приходить к тебе так часто, как это возможно! У меня получится!

Шен улыбнулся. Той самой улыбкой, которая всегда казалась Хекки слишком смиренной, а теперь чуть не разорвала душу в куски.

— Я буду ждать тебя. И… передай Зару, что он станет самым лучшим Вершителем.

Вдох… Выдох…

Хекки с трудом приоткрыл глаза. Мир вокруг словно вращался по спирали, бесконечно опрокидываясь куда-то вправо и вниз. От этого накатывала тошнота и хотелось провалиться в сон. Но с закрытыми глазами вращение словно становилось еще сильней.

Он облизал губы и тихо позвал:

— Жун…

В следующее мгновение теплые руки обняли его, закрыли от кружащегося мира, и горячий шепот защекотал ухо.

— Я здесь, братик! Я здесь! Как же хорошо, что ты очнулся… — Жун не то смеялась, не то всхлипывала. — Болотные демоны! Я думала, уже не услышу твой девчачий голос!

— И вовсе он не девчачий… — Хекки тоже обнял сестру, не пытаясь оторвать голову от циновки. Его пальцы натыкали то на острые лопатки, то на торчащие позвонки. — Просто нас в храме учили, как сохранить его звонким. Жун… помоги мне подняться.

— Сейчас! — сестра просунула руку ему под спину, и с этой опорой Хекки наконец нашел в себе силы если уж не встать, то хотя бы сесть.

— Голова кружится… — пожаловался он. Чтобы не свалиться снова, ему приходилось упираться обеими руками.

— Подожди, я тетку Риш позову! Она даст тебе нужную настойку!

Сестра метнулась к выходу, а Хекки набрался мужества и повернул голову в ту сторону, где лежал его друг.

Зар спал.

Спал, как все обычные люди — вытянувшись на циновке ничком, обхватив руками скомканное одеяло и зачем-то сурово сдвинув брови.

Хекки осторожно протянул руку и дотронулся до его плеча.

Теплое.

— Получилось…

До сих пор он не мог до конца поверить в то, что сумел сделать. Но Зар — вот он, тихо дышит во сне, его грудь вздымается и опадает, сердце бьется, и глаза подрагивают под веками.

Качнулась входная занавеска, но вместо Жун или тетки Риш в шатер вошла Тале. Бледная девушка с короткими волосами и взглядом раненой птицы.

Впрочем, на сей раз в ее глазах искрилось счастье.

— Хекки!.. Здравствуй! — Тале стремительно пересекла шатер и опустилась на циновку рядом с ним и спящим Заром. — Жун сказала, что ты пришел в себя… Я так рада! Я не знаю, как выразить тебе свою благодарность! — она отчаянно стиснула в кулаке край тонкой, перевязанной нитями косицы. — Хекки, могу ли я обнять тебя?

Он смутился и кивнул.

В его жизни было не очень-то много женщин, и он плохо представлял, как лучше вести себя с ними.

Объятия Тале оказались мягкими и нежными, ничуть не похожими на те, что дарила ему сестра. От возлюбленной Зара пахло цветами и еще чем-то неуловимо прекрасным. В этих руках так легко было почувствовать настоящий домашний уют, которого Хекки лишился много лет назад.

— Я ведь не мог иначе, — сказал он, когда Тале отстранилась, держа его за плечи и с теплотой глядя в глаза. — Это… это не моя заслуга. Просто повезло, что тетка Риш знала про яд. Зар сделал бы для меня тоже самое. Как и Шен…

Глаза Тале стали грустными.

— Шен… Это тот юноша, который пострадал при пожаре? Зар ничего не говорил о нем… Я узнала уже потом…

— Да, — Хекки вздохнул и печально улыбнулся. — Шен был нашим другом. И он был лучшим в театре. Я не шучу! Ты бы видела, Тале, как он танцевал! Словно сами небесные боги вселялись в его тело… Так жаль, что он остался там… — еще один вздох вырвался на свободу, но Хекки уже дал себе слово, что больше не будет предаваться унынию. — Зато Зар здесь! Давно он пришел в себя?

— Ночью. Тетушка Риш сказала, что проснулась от его крика, а потом увидела, что он уже спит.

— А сейчас?..

— Сейчас почти полдень.

Хекки видел, что через входную щель в шатер падает солнечный, свет, но сам не смог бы определить время.

— И… Сколько я на этот раз… гулял?

— Долго ты гулял! — тетка Риш с шумом отодвинула занавеску и вошла, неся за собой вкусный запах дыма и чего-то жареного на костре. — Еще бы немного, и остался бы там насовсем. Дурья башка! Неужели не чувствовал сам, что надо назад?!

Хекки улыбнулся. За гневными словами он слышал радость и облегчение.

Следом за колдуньей в шатер скользнула Жун, озорно поблескивая своим зеленым глазом. В руках она несла миску, в которой Хекки с восторгом обнаружил ароматные куски мяса, запеченного на углях.

— Еда! — радостно воскликнул он. — Мне ведь можно кусочек, правда?!

Тетка Риш была не против. Только прежде заставила его выпить горькой настойки, про которую говорила Жун.

— А когда Зар проснется? — спросил Хекки после того, как утолил первый город и окончательно пришел в себя.

— Не знаю, дружок, — тетка Риш сидела рядом и тоже неспеша попивала чай. — Думаю, скоро. Скоро…

Зар проснулся на закате.

В час, когда уходящее солнце окрасило все золотым светом, он едва заметно вздрогнул и широко распахнул глаза.

Хекки был в шатре в этот момент, но первой Белый Дракон увидел не его, а Тале, которая сидела рядом со своим избранником весь день, не отходя от него ни на миг.

— Это ты… — еле слышно выдохнул Зар. — Ты, птичка! Значит, все получилось… Я дома… — его губы дрогнули в улыбке, а во взгляде промелькнула радость, тут же сменившись таким знакомым холодным упрямством. — Мне… мне надо встать.

— Нет, милый, не спеши, пожалуйста! — Тале попыталась остановить своего возлюбленного, но, разумеется, ей это не удалось.

Упираясь локтями, Зар медленно попробовал подняться с циновки, и Хекки понимал, чего ему это стоит… Он сам только недавно сумел найти в себе силы на небольшую прогулку до реки и обратно (с удивлением обнаружив, что шрам на пятке уже почти затянулся). Но Белый Дракон был не из тех, кто отступает. С трудом он все же смог сесть и тут же обхватил голову руками, издав громкий стон.

— Боги! Почему эта лачуга так кружится?! — он ожесточенно потер виски, пытаясь справиться с головокружением и тут наконец увидел, что кроме них с Тале в шатре есть еще один человек. — Ох! Хекки! Ты здесь! Скажи мне, это все было на самом деле? Этот странный мир с прозрачными окнами, эти люди со звериными глазами… Или я просто бредил?

Хекки подошел к другу и сел рядом.

— Нет, — уверил он его. — Не бредил. Все было на самом деле.

За те дни, что они провели в старом шатре, Белый Дракон успел порядком осунуться, под его запавшими глазами пролегли темные круги, но этот взгляд… Он стал еще более острым, пронзительным и цепким. Хекки не помнил, чтобы прежде Зар выглядел таким… взрослым.

— Ты изменился, — тихо сказал он.

— Ты тоже, — не остался в долгу Белый Дракон. — Всегда думал, что это мне придется вытаскивать тебя из неприятностей. А вышло наоборот… — он устало потер лицо руками. — Спасибо тебе! Теперь я в неоплатном долгу перед тобой.

— Да брось! — возмутился Хекки. — Что за глупости, Зар?! Ты столько раз удерживал меня на краю… Какие могут быть долги? Лучше подумай о тех, кто тебе в самом деле задолжал…

А вот этого говорит, похоже, не стоило.

Скулы на лице у Зара закаменели, стали еще более острыми, чем обычно. Хекки показалось, он сейчас увидит тот самый хищный драконий оскал, который так напугал его когда-то в детстве.

Но нет. Зар быстро взял себя в руки. Прикрыл на мгновение глаза, справляясь с гневом, а когда открыл их вновь, Хекки увидел, что взгляд его друга полон скорби.

— Так много потерь… — промолвил Зар тихо. — Один Шен стоил сотен жизней таких, как его убийцы. А Вершитель… Хекки, он правда мертв?

— Да.

— Что ж… Думаю, и не он один. Похоже на то, что теперь на трон наконец взобрался тот, кто так старательно расчищал себе дорогу. И власть попала в те руки, что уже по локоть в крови, — он криво усмехнулся. — Тем лучше. По крайней мере, я сразу пойму, кому обязан этим путешествием в чужой мир, прахом Шена и тем, что мне раньше времени придется стать Вершителем.

— А ты не хочешь? — удивился Хекки.

Зар вздохнул.

— У меня нет права хотеть или не хотеть. Я должен. А теперь, пожалуйста, дай мне руку. Для начала мне надо встать.

Одной рукой дело не обошлось — Хекки пришлось подставить свое плечо целиком, чтобы Зар смог опереться на него и сделать хотя бы пару шагов. За время, проведенное в другом мире, тело Белого Дракона если и не умерло по настоящему, то уж точно забыло, что значит быть живым.

Тале пыталась остановить их, уверяла Зара, что нельзя вот так сразу заставлять себя делать то, что никак не под силу, но тот, конечно же, не слушал. Он упрямо стискивал плечо Хекки и, сцепив зубы, делал шаг за шагом, пока не добрался до выхода из шатра.

— У меня нет времени на отдых… — хрипло сказал Белый Дракон, выглянув наружу. — Я и так ждал слишком долго… Хватит.

Он, очевидно, хотел добавить что-то еще, но тут к шатру подошла тетка Риш, и Зар мгновенно замолчал.

— А, — усмехнулась колдунья. — Проснулся, красавчик. Вот и славно… Хотя вставать было вовсе не обязательно. Но раз уж смог… значит, все с тобой хорошо, — она чуть склонила голову на бок и улыбнулась Зару, сощурив свои старые темно-серые глаза. — А ты мне нравишься, будущий Вершитель. Я вижу в тебе настоящую добрую силу. Как и должно быть с драконами. Что смотришь так удивленно? Думаешь, твоя истинная сущность видна только тебе? Думаешь, старая Риш не узнает дракона? Ох, не смеши… Пойдем, Вершитель, я дам тебе одну хорошую настоечку. С нее тебе быстро получшеет.

— Я еще не Вершитель, — осторожно сказал Зар, когда тетка Риш подхватила его под вторую руку и потащила назад в шатер. — Пока рано об этом говорить…

— Ой, да ладно! — колдунья помогла ему опуститься обратно на циновку и принялась перебирать свои бутылки в одном из ларей. — Глаза у меня, может, и старые, но вот нутром я год от года вижу только лучше. Ты — Вершитель. И большие глупцы те, кто не разглядел этого с самого начала. Большие глупцы!

Тетка Риш на глаз отмерила темной пахучей жидкости в большую чашу и вручила ее Зару. Хекки сразу узнал сильный и немного едкий запах того напитка, который не так давно проглотил сам. Это не было вкусно, но зато помогло очень быстро избавиться от мерзкого головокружения, тошноты и ощущения тряпичной слабости во всем теле.

Зар выпил лекарство, не поморщившись.

— Спасибо, — сказал он, осушив чашу. — Спасибо вам за все. Я не забуду той доброты, что познал здесь. И если мне правда суждено занять свое место… я отыщу способ как вернуть вам этот неоплатный долг.

Тетка Риш махнула на него рукой.

— Хватит уж про долги! Для начала наберись сил, Белый Дракон. Сейчас это самое главное.

— Знаю, — мрачно ответил Зар. — Были бы у меня силы… я бы тут уже не сидел!

— А ты не спеши… — задумчиво промолвила колдунья. — Может статься, твои враги сами найдут тебя. так что отдыхай, Зар-Фа Тадэ. Отдыхай, пока есть время.

В тот миг, когда старая Риш назвала Зара его истинным именем, Хекки вдруг окончательно и бесповоротно понял, кем именно стал (а вернее уж был всегда) его старший друг. И это понимание накрыло его с головой. Хекки в полной мере осознал свою собственную ничтожность рядом с этим человеком, которого он так боялся в раннем детстве и над которым смеялся, став старше.

Белый Змей превратился в Белого Дракона.

Храмовый танцор обернулся воином, готовым сразиться за свое подлинное место в этом мире, определенное ему по праву рождения.

Хекки внезапно испытал невыразимый восторг, смешанный с тонкой звенящей грустью — он навсегда прощался с тем Заром, которого знал прежде, но вместе с тем понимал, что волею судьбы оказался в самом центре удивительных событий, о которых после сложат легенды.

Легенды о Белом Драконе, что восстал из мертвых, дабы занять свой трон.

Когда Хекки думал об этом, у него холодела кожа на затылке, и сердце начинало стучать быстрей.

На ночь Зар еще остался в шатре тетки Риш, и Тале, конечно же, вместе с ним. А Хекки и Жун наконец вернулись в свою скромную маленькую палатку у реки.

Утром Хекки проснулся с ощущением искрящейся радости.

Едва открыв глаза, он понял, что пугающая слабость больше не владеет его телом, нога не болит, а новый день обещает грандиозные события.

Хекки испытал непреодолимое желание немедленно пробежаться до реки, окунуться в прохладную воду и вынырнуть из нее новым, чистым человеком. Противиться этому желанию он не стал — вдоволь наплескался в бодрящем потоке, а затем поспешил к шатру старой колдуньи. Ему не терпелось узнать, как там Зар, и что его друг собирается делать в ближайшее время.

Жун была уже там. Она сидела в траве у шатра, грызла большое красное яблоко и с интересом наблюдала за тем, как чуть поодаль танцует Белый Дракон.

Таких танцев Хекки еще не видел.

Каждое движение было отточенным и резким, невыразимо красивым и совершенно очевидно смертоносным. Зар держал в руках ту самую палку, которую Жун вырезала для Хекки несколько дней назад, и наносил ею стремительные удары. Длинная жердь со свистом рассекала воздух и сплетала вокруг Белого Дракона кружево мгновенных росчерков.

— Красиво… — выдохнул Хекки, опускаясь на траву рядом с сестрой.

Та кивнула и протянула ему второе яблоко.

— Он с раннего утра тут упражняется. Сейчас уже хорошо стало получаться. А сначала все время ругался на себя. Я много узнала интересных слов.

Хекки усмехнулся.

— Не знал, что Зар так умеет, — сказал он, восхищенно провожая взглядом очередной плавный замах.

— Ну, ты много чего не знал, — не преминула отметить его ехидная сестра.

И, как ни крути, а она была права.

— А я ему дерзил… — удрученно пробормотал Хекки. — И думал, что он больше меня боится нарушить законы храма…

Жун покосилась на брата так, словно у того было не все в порядке с головой.

Но в следующий момент им стало уже не до болтовни.

Со стороны большой городской дороги послышался топот множества копыт.

Зар остановился, не закончив начатое движение, опустил жердь и приставил ладонь к глазам, всматриваясь в пыль у дороги. Хекки в мельчайших деталях увидел, как медленно, но неумолимо на лице его друга проступает драконий оскал. Хищный, смертельно опасный, не сулящий ничего хорошего.

— Это городская стража! — взволнованно сказала Жун. — Ох, и не только стража! Смотри сколько там важных физиономий! Похоже, это за ним! — она обернулась в ту сторону, где мгновение назад стоял Зар, но тот уже исчез в шатре.

— Кто-то разболтал, что Зар здесь! — воскликнул Хекки. — Вот же проклятье!

— Ты что! — сердито изумилась Жун. — Как тебе вообще такое в голову взбрело! Да наши люди скорей подохнут, чем выдадут кого-то стражникам! Эти жабы сами пронюхали, не иначе. Думаешь, только у нас есть такая тетка Риш? Наверняка у них свои колдуны имеются… на такие важные случаи. Но ох… как рано! Твой дракон еще даже не успел прийти в себя…

Хекки закусил губу. Он тоже не предполагал, что враги Зара явятся прежде, чем тот сам пожелает с ними встретиться. Прежде, чем Белому Дракону удастся собрать вокруг себя верных людей.

Он отбросил огрызок яблока в сторону и быстро метнулся следом за другом.

— Зар! Эти люди! Они ищут тебя! — Хекки ворвался в Шатер и увидел, как Белый Дракон быстро прикручивает найденный у тетки Риш кухонный тесак к своей жердине. Он как раз затягивал прочный большой узел из обрывка своей рубахи.

— Знаю! — Хекки не заметил ни страха в лице своего друга. И как он мог прежде думать, будто Зар — нерешительный и боится чего-то?.. — Думаю, живым они не рассчитывают меня найти, ищут лишь тело. Так что будет им сейчас подарочек!

Он подбросил самодельное копье и поймал его крепкой недрогнувшей рукой.

— Но Зар! — Хекки не удержался и схватил друга за локоть. — Их много! Они же убьют тебя! Лучше беги!

Зар улыбнулся, снисходительно, совсем как в старые времена. Растрепал и без того спутанные волосы на макушке у Хекки.

— Не бойся, Лисенок. Они не посмеют сделать это здесь. Слишком много свидетелей. Так наследников не убивают… Их обычно тихо травят там, где они этого не ждут, — по лицу Зара скользнула злая усмешка. — А сегодня… Сегодня убивать буду я.

И самым страшным было то, что Белый Дракон вовсе не впал в безумие. В его глазах застыло ледяное спокойствие.

— Не могу удержаться, — добавил он, — от маленького представления напоследок. — Будь так любезен, пойди, сообщи этим людям, где находится тот, кого они ищут.

— Я? — изумился Хекки. — Взять и привести их сюда? Самому?

— Да, — просто ответил Зар. — Именно. Только сделай лицо попечальней. Все же предполагается, что я мертв.

Спорить дальше Хекки не посмел. Но уже у самого выхода из шатра тихо спросил:

— Зар… А ты уже узнал, кто занял твое место? Кто убил Шена и Вершителя?

— Да, — ответил его друг. И кивнул в сторону доносящегося снаружи шума. — Ступай.

Когда всадники приблизились к шатру, Хекки достаточно громко сообщил, что 'этот белый демон' находится именно здесь. Он был уверен, что Зар услышит его.

Впрочем… от всадников было столько шума, что их появление при всем желании нельзя было бы пропустить. Они переполошили все поселение Папаши Ло, выспрашивая где тут скрывается безумная женщина, похитившая тело убитого Продолжателя. И в общем-то действительно сразу стало понято, что здесь никто и никогда не станет привечать такого рода гостей. Артисты стояли плотной толпой, окружив отряд стражников, они не боялись насмешничать и сквернословить, сообщая чужакам все подробности их родословной. И по большей части в эпитетах они не стеснялись.

А Хекки стоял и молился о том, чтобы Зару хватило ума не лезть в драку с этим нелепым копьем из старого ножа и палки.

Он очень сильно боялся за своего друга.

— Ну! — сердито сказал один из всадников имевший особенно важный вид. — Чего ждете, думаете я сам полезу в эту лачугу за мертвецом?

Пара стражников соскочили со своих коней и успели сделать всего по шагу в сторону шатра, когда полог откинулся и пред нежданными гостями во всей своей красе предстал Белый Дракон.

Зар не обманул Хекки, когда сказал, что жаждет представления. Обычно такой сдержанный во всех отношениях, на сей раз старший друг решил насладиться своим выходом в полной мере.

Обнаженный по пояс, с расплетенными своими демоническими волосами, с копьем в руке он смотрелся не смешно… Вовсе нет.

Белый 'призрак' выглядел пугающе.

Хекки увидел, как всадники попятились, разворачивая лошадей, глядя с ужасом на того, кого так старательно искали. Только один из них застыл на месте, то был немолодой уже, грузный человек, тот самый, что минуту назад понукал стражников.

— Здравствуй, дядя Хео, — насмешливо обронил Зар, легко оперевшись на копье. — Вот мы и свиделись. Ты, говорят, уже примерил корону Вершителя… Ну и как? Не жмет? Церемония назначена на послезавтра, я не ошибся? Боюсь, ты поспешил… Звезды в этот день стоят не так уж удачно. Точно не для тебя.

Хекки так и не понял, что именно произошло в следующий миг. Ему показалось, будто Зар всего лишь сделал шаг вперед, но вот уже острие его копья торчит в груди богато разодетого человека, и тот изумленно смотрит на гладко оструганную палку из светлого дерева…

— А?.. Ты… — больше этот дядя Хео ничего сказать не успел — Зар провернул свое копье, с силой вгоняя его еще глубже в податливую плоть толстяка. Тот захрипел, закричал и опрокинулся с лошади. Грузное тело упало в траву вместе с оружием Зара.

— Хорошо, что ты такой боязливый, дядя… — промолвил Белый Дракон, подходя к своему родичу. — Никому не доверял. Мог бы и не ехать сюда сам… В твоем-то положении. Да еще и с моим мечом.

Упавший еще был жив, он хрипел, пытаясь что-то сказать, слепо шарил руками в воздухе у груди, но Зар, казалось, этого не замечал. Он подошел ближе и молча отцепил ножны с клинком, украшавшие залитый кровью богатый пояс толстяка. Потом поднял голову и окинул взглядом остальных всадников.

В глазах его был такой холод, что у Хекки заледенела вся спина.

— Возвращайтесь ко дворцу, — велел Белый Дракон. — Сообщите, что Продолжатель жив и что убийца Вершителя сегодня обрел заслуженную кару.

Хекки был уверен, что стражники попытаются схватить его друга, но вместо того все они спешились, опустились на колени перед полунагим человеком с окровавленными руками и склонили головы в самом почтительном поклоне, какой только возможен.

В тот день Хекки понял простую истину: для того, чтобы победить в битве длиною в полжизни достаточно найти главный источник своих бед и уничтожить его. Все остальное решится само.

Ну, или почти само.

В то утро Зар вернулся в город, оседлав коня своего 'доброго' дядюшки и поручив старому Вэ Иси наконец уже вернуть Тале домой. Все еще потрясенная кровавой сценой у шатра, девушка была тихой и испуганной. Хекки здраво рассудил, что ей, бедняжке, еще не приходилось видеть своего любимого дракона во гневе.

По правде говоря, он и сам лишился дара речи при виде этой хладнокровной расправы, но все же у него уже было представление, на что способен Зар. А вот Тале впервые столкнулась с этой стороной будущего Вершителя. И Хекки был рад, что в этот трудный момент рядом с ней оказался мудрый старый слуга, который нашел для девушки и утешительные слова, и небольшую повозку, чтобы поскорее отвезти притихшую Тале домой.

Вскоре на стоянке среди шатров и повозок бродячих артистов уже не осталось ни одного напоминания о недавней встрече Зара со своим родичем. Даже кровь почти впиталась в землю… А само тело стражники забрали с собой.

Хекки сидел на широком валуне чуть поодаль от шатра тетки Риш и смотрел на реку. За спиной у него обитатели стоянки шумно обсуждали произошедшее, выпытывали у Жун все, что она знает, пару раз кто-то пытался окликнуть и его самого. Но Хекки сделал вид, будто ничего не слышит. Ему хотелось побыть одному.

Спустя какое-то время Жун молча опустилась на валун рядом с ним. Посидела, качая ногами и теребя дырку на рубахе. Потом вздохнула и произнесла:

— Что думаешь дальше делать, братец? — она пыталась изобразить равнодушие, но Хекки без труда различил под напускной маской спокойствия, как неровно бьется сердце его сестры. — Теперь ты не безродный сын табачника, удравший из храма… С таким другом и покровителем тебе открыты любые двери.

Хекки молчал. У него на рубахе тоже нашлась пара хороших дыр, из которых торчали нитки. Но долго так продолжаться не могло.

— Не знаю, — сказал он. — Конечно, хотелось бы увидеть другую жизнь… Но едва ли Зар сейчас вообще про меня вспомнит. Ему уж точно сейчас не до того. Да и вообще… — Хекки нашел в себе силы отбросить образ хладнокровного убийства в сторону и улыбнуться: — Куда я от тебя денусь, сестренка? Мы с тобой — как два семечка из одного яблока.

И он ласково толкнул ее плечом.

Жун неопределенно хмыкнула. Но в следующий момент на ее лукавой одноглазой физиономии тоже расплылась улыбка.

Хекки ошибся. Зар не забыл о нем. К вечеру у реки появился нарядный маленький экипаж. Возница, одетый в дворцовое платье, отыскал 'уважаемого юного танцора' и услужливо предложил проследовать в резную деревянную кабинку повозки. Он также передал запечатанный свиток для 'уважаемой старой целительницы'. Что было в том послании, Хекки не знал, но догадывался, что его друг успел отдать распоряжение о щедром вознаграждении.

Выслушивая витиеватые речи дворцового посланника, он смотрел на сестру. Лицо у Жун снова стало непроницаемым, да только кого это могло обмануть?

Хекки решительно взял ее за руку.

— Мы вместе, — сказал он вознице.

Конечно, Хекки надеялся, что попадет прямиком во дворец, но, очевидно, Зар счел это лишним. Повозка остановилась возле уже знакомого им маленького особняка в Старом Городе. В этот раз для гостей будущего Вершителя открыли главные ворота. Там их с улыбкой встречал Вэ Иси.

На первый взгляд внутри все было по-прежнему, но, присмотревшись, Хекки увидел следы поспешно устраненного беспорядка. Несомненно, несколько дней назад стражники перевернули весь дом, пытаясь найти потайную дверь и проследить путь бегства 'безумной женщины', которая 'похитила' мертвого Продолжателя.

Тале ждала их в большой гостевой комнате. Она все еще была чуть бледнее обычного, но уже не выглядела так, словно вот-вот лишится чувств от потрясения.

— Вы приехали вместе… — с теплотой промолвила девушка. — Это замечательно. Здесь слишком много комнат и очень мало людей… — Тале улыбнулась и склонила голову в поклоне. — Добро пожаловать, мои дорогие друзья! Здесь вам всегда будут рады.

Не без смущения Хекки и Жун тоже поклонились. Они оба не привыкли к таким церемониям. А Тале. между тем, уже разливала по чашкам ароматный горячий чай. Вэ Иси поставил перед ними полный поднос угощений.

— Ух ты! — не сдержала восторга Жун. — Вот это вкуснотища! Никогда ничего подобного не ела! — и она тут же ухватила один из самых аппетитных на вид пирожков.

У Хекки хватило воспитанности, чтобы промолчать и не наброситься на красивые маленькие закуски, точно голодная лиса. Он сначала, как это положено в хороших домах, выразил свое почтение трапезе и хозяйке и только потом позволил себе взять угощение.

Жун покосилась на него с удивлением, но не стала уточнять, где он набрался таких познаний в области этикета.

— А кто здесь готовит? — спросила она вместо этого.

— Прежде у нас была кухарка, — сказала Тале. — Но после всех этих событий… придется искать новую. Сейчас здесь женщина, которую Зар прислал из дворца.

— А зачем искать новую? — удивилась Жун. — Все равно скоро он станет Вершителем и вы переберетесь во дворец.

Тале улыбнулась печально и опустила глаза.

— Не думаю, что смогу последовать за ним, — ответила она. — Моя кровь недостаточно чиста, чтобы я могла стать официальной женой Вершителя. Я получила хорошее образование, но мои родители был простыми людьми, также, как, наверное, и ваши.

— У нас один папаша, — фыркнула Жун. — А разве Вершитель не может делать то, что ему хочется?

— Не думаю… Существуют определенные законы… Если он возьмет в жены женщину моего сословия, это очень сильно пошатнет его положение в высшем обществе.

— Как глупо… — разочарованно протянула Жун. — А я-то думала, у вас скоро будет свадьба.

Хекки не удержался и толкнул сестру локтем в бок. Чтобы не болтала лишнего.

— А зачем нас сюда привезли? — спросил он, переводя разговор в другое русло.

Тале задумчиво провела пальцем по губам.

— Думаю, Зар хочет быть уверенным, что ты никуда не уедешь, пока он решает все свои дела во дворце. Не хочет снова потерять близкого друга. Ведь никогда не известно, в какой момент бродячие артисты захотят уехать.

— Это точно, — хмыкнула Жун. — Папаша Ло уже несколько дней думает об отъезде. В городе такая была неразбериха — выступать почти невозможно, а есть что-то надо. Говорил, еще пару дней подождет и, если ничего не изменится, то будем сниматься в другие места. Но, я думаю, теперь изменится и еще как! Наверняка ваш Зар с церемонией возложения короны не затянет. А в честь такого события не грех и выступление устроить попышней, да не одно. Папаша такой шанс не упустит, пусть даже еще какое-то время придется отправлять людей только на окраины.

Зар появился в своем доме через два дня. Улыбнулся Хекки с Жун и первым делом крепко обнял Тале. Глядя на его лицо Хекки сразу понял, что друг весь, целиком и полностью, растворился в нежных руках своей любимой. Он стоял так очень долго, словно никак не мог разомкнуть объятий.

— Прости, что так долго, — сказал Зар спустя вечность. — Церемония назначена на первый день новолуния, мне так много дел нужно успеть сделать до этого…

Хекки усмехнулся про себя. Слыхали они уже про эти дела.

Оставшись без главного претендента на власть, остальные члены Совета растеряли половину своей спеси. Зар теперь был не просто одним из наследников — он был официально избранным Продолжателем, а значит уже почти Вершителем, поскольку прежний правитель оказался мертв. Белому Дракону никто не смел и слова сказать поперек, впрочем тот и не собирался никого выслушивать. По крайней мере, уж точно не тех, кто был против его становления на троне. Не далее, как вчера он позволил себе удовольствие разогнать половину Совета ко всем демонам, не боясь ни мести, ни пересудов за спиной. По той простой причине, что большая часть от этой половины оказалась под стражей и с очень суровыми обвинениями. А остальные были счастливы уже тем, что их отпустили домой и не лишили титулов.

— Зар, а ты нашел тех, кто дал вам с Шеном яд? — не удержался Хекки от главного вопроса, что волновал его все это время.

Зар кивнул. Выпустил наконец Тале из своих объятий и сел на циновку у столика для чаепитий.

— Это было не так сложно. Конечно, слугу в доме Ри подкупили, и заплативший пытался сохранить свою личность в тайне, но, как тебе сказать… есть хорошие способы развязать людям язык. Главное — знать, у кого спрашивать.

Хекки почел за лучшее не уточнять, какими именно способами его друг добился столь достоверных признаний. Тале тоже промолчала. И только Жун смотрела на Зара с искренним восторгом. Ее глаз ярко блестел из-под неровно остриженных волос, а брови хищно сошлись к переносице.

— Значит, они будут наказаны?! — воскликнула она, не скрывая радости.

— В полной мере, малышка, — криво усмехнулся Зар. — Казнь назначена на завтра, все желающие увидеть, как вершится правосудие, успеют добраться до города и занять лучшие места в зрительном зале.

— А где? — быстро спросила Жун.

— На главной площади, у храма, — Зар говорил вроде бы совершенно серьезно, но в глубине его глаз сверкал ядовитый отблеск злого смеха. — Не смог удержаться. Со святошами у меня будет особый разговор… Так что я хочу, чтобы они заранее поняли, чего ждать от этой беседы.

Хекки пару мгновений осмыслял услышанное.

— Ты хочешь изменить храмовые законы? — осторожно спрос ил он, чувствуя, как сильно забилось сердце.

— В том числе. У них там, вообще-то, много темных дел происходит. Насильное принуждение к служению Великой Богине — это только верхушка горы. Но — да, первым делом я издам указ, запрещающий лишать послушников свободы. Хватит…

Хекки прикрыл глаза и целую минуту слушал звонкую тишину внутри.

— Значит… я смогу просто жить? Не бояться, что меня схватят и запрут в подземелье?

Зар вздохнул. Встал со своего места, подошел к Хекки и положил руки ему на плечи.

— Ничего не бойся, Лисенок. Я обещал, что не забуду свой долг. Я помню это обещание. Подарить тебе возможность не оглядываться на храм — это самое меньшее, что я могу сделать.

Хекки улыбнулся. И все-таки задал еще один вопрос, который не давал ему покоя:

— Зар, а можно мне побывать во дворце?

— Можно, — рассмеялся его друг. — Конечно, можно. Ты будешь в числе почетных гостей на церемонии возложения короны.

На казнь Хекки идти не хотел — он еще несколько дней назад понял, что вид чужой смерти не доставляет ему радости. Но Жун упрекнула его в трусости и малодушии, после чего оставаться дома с Тале стало, по меньшей мере, стыдно. Да и любопытство внутри шевелилось мелким змеем. Все же казнили не абы кого, а тех, из-за кого Шен был так жестоко изувечен, а после и вовсе навеки покинул этот мир… Остальные-то ладно — Хекки ни прежнего Вершителя, ни других близких Зару людей никогда не видел, так что не особенно и горевал. Но вот вернуться к обреченному на одиночество другу и рассказать ему о заслуженной каре его убийц — это, пожалуй, стоило того.

Толпа у храма была такой, что в пору испугаться и залезть повыше, пока не затоптали. К счастью, Зар прислал за ними повозку с дворцовыми знаками, и Хекки с Жун оказались не только очень близко к наскоро сооруженному эшафоту, но и заняли почетные места для высокородных.

Сестра жадно всматривалась в лица тех людей, что были выстроены на верхней платформе эшафота. Глядя на ее искаженное злорадством лицо, Хекки силился понять, откуда в его маленькой Жун столько ненависти и жажды крови. Она почувствовала этот взгляд и вопрос, очевидно, тоже. Взяла Хекки за липкую от холодного пота ладонь и тихо сказала:

— Они всю жизнь ели и пили с золота и серебра, носили шелка, спали на высоких кроватях… и им этого не хватило. Эти люди — как пиявки… И твоя кровь им тоже досталась. Вспомни, каким ты пришел к дядюшке По. Если бы не мази старой Риш, у тебя бы навсегда на лице остались шрамы. А ваш друг! Когда ты рассказал, как ему перебило ноги, мне три ночи подряд снились кошмары! Я просыпалась от того, что видела, как сама остаюсь калекой! Боги! Хекки, вдумайся только! Это же ужас какой — оставить танцора без ног! Да, я никогда не знала его, но мне до сих пор думать об этом страшно! — ее голос перешел в крик, но по счастью гул толпы вокруг был слишком силен, чтобы кто-то обратил на это внимание. — Да ведь ты сам мог быть на его месте! Ты мог сгореть в этом проклятом театре, навсегда стать уродом после всего, что случилось! Ты хоть понимаешь, КАК тебе повезло? Да там несколько человек затоптали в тот день! Мне дядька По говорил потом! А ты уже все забыл!

Хекки больше не мог это слушать. Он крепко прижал к себе сестру, и ей не то что говорить, даже дышать стало трудно.

— Жун… Я ничего не забыл… Я ужасно скучаю без Шена! Мне тоже снятся сны… Что он снова танцует, что он живой, здоровый, и мы с ним вместе, на одной сцене… Жун, это так больно — просыпаться утром и понимать, что все — лишь сон… — он говорил и чувствовал, как в горло сдавливает невыносимо горький комок. — Жун… До тебя в моей жизни не было человека ближе, чем Шен! Если бы ты знала, как я любил его… — сказал и сам уткнулся лицом в лохматую макушку сестры, чтобы никто не увидел, как зажатая в тиски боль наконец вырвалась наружу. — Я ничего не забыл… Ни пожар, ни Шена, ни того, как ты меня забрала. Просто… его уже не вернуть! Понимаешь? И других — тоже. А смерть… в ней нет радости. Никогда.

Жун стояла, будто закаменев. Потом она глубоко вздохнула, и маленькие руки все же обняли Хекки. Ненадолго, как обычно.

— Я и не радуюсь, — сказала сестра, осторожно высвобождаясь. — Верней, не радуюсь смерти. Но эта казнь… Так будет честно. Так будет правильно, — Жун еще раз вздохнула и кивнула в сторону помоста. — Смотри, Зар там.

И в самом деле. Белый Дракон, будущий Вершитель поднялся на эшафот следом за одетым в черное палачом. Он поднял руку, и толпа мгновенно затихла.

— Сегодня свершится правосудие, — разнесся над площадью его громкий голос. — Много лет люди, стоящие здесь, пятнали свои руки кровью невинных, ждали смерти Вершителя и делали все, чтобы приблизить ее. Они добились своего, но ценой этого станут их собственные жизни. Смотрите и запомните этот день. Такая участь ждет каждого, кто осмелится притязать на чужое.

Зар подошел к палачу и взял из его рук глубокий узкий сосуд. Затем обернулся к осужденным на смерть.

— В этой чаше — ваша кара, — сказал Белый Дракон. — Она найдет вас в любом случае, но я даю вам возможность сохранить свое лицо и самим выпить яд, от которого умер Вершитель. Выбор за вами.

Зар вручил сосуд первому в цепочке из почти десятка людей. Хекки со своего места хорошо видел, как у высокого бледного человека задрожали руки, как он дернул головой, пытаясь удержать ее повыше и как, расплескивая густо-красную жидкость, сделал глоток. А затем передал чашу следующему.

Истерика случилась только с пятым по счету человеком. Он разрыдался, попытался вырваться из прочных деревянных колодок на ногах, бросил чашу на помост и начал громко кричать о том, что невиновен.

Разумеется, это ему не помогло. Палач силой влил ему в рот жидкость из бутылки, которую все это время держал наготове.

Остальные справились сами.

Яд подействовал прежде, чем толпа успела заскучать. Спустя несколько минут на эшафоте остался лишь один живой человек. Им был палач, бесстрастно смотревший на то, как бывшие вельможи и сановники в муках один за другим падали на помост и замирали навсегда.

А Хекки не выдержал и отвел глаза уже после первого, забившегося в агонии преступника.

Едва ли то была жалость. Скорее, просто животный страх перед смертью, которая прошла так близко и за короткий срок собрала столь богатую жатву.

Обратно в дом Зара они возвращались молча. Хекки смотрел в окно, ничего за ним не замечая, а Жун свернулась клубком на полу среди подушек и почти сразу уснула. Ее лицо было бледным. Еще бледнее, чем у того преступника, что первым выпил яд.

На следующий день Хекки с самого утра собрался к тетке Риш. Хоть Жун и сказала, что в ближайшие дни бродячие артисты едва ли снимутся с насиженного места, а все же рисковать он не хотел. Пока сестра еще крепко спала в их общей на двоих комнате, Хекки привел себя в порядок и тихо покинул дом.

Теперь он совсем не походил на оборванца, каким был еще недавно: по поручению Зара Вэ Иси позаботился о том, чтобы гости его господина получили все необходимое, от новых туфель до собственного кошеля с монетами. В красивой рубахе, с гладко причесанными волосами и полным карманом денег Хекки чувствовал себя непривычно. У него и прежде имелась красивая одежда, а среди забытых в театральной келье вещей осталось немало дорогих украшений, но еще никогда он не испытывал такой удивительной легкости, шагая по улицам Тары.

Хекки знал, что он свободен. И это знание было дороже всех монет, нарядов и подарков.

Маленький открытый экипаж на одного человека отвез его за город, туда, где на берегу реки раскинулось шумное и пестрое поселение артистов. Впрочем, Хекки еще издалека разглядел, что повозок на стоянке почти не осталось и дым от костров не поднимается в небо, а значит, все акробаты, жонглеры и глотатели огня наконец решились вернуться к своей работе.

Спешно приближаясь к шатру старой колдуньи, Хекки молился лишь об одном — чтобы тетка Риш не уехала вместе со всеми в город.

Ему повезло.

Под истертым непогодой навесом едва заметно курился светлый дымок, и старая Риш стояла над огнем, задумчиво помешивая в глубоком котелке какое-то варево.

— Пришел, — насмешливо отметила она появление гостя. — Ну рассказывай, дитя, куда ты уволок мою одноглазую вертушку-помощницу… И как там поживает твой друг-Вершитель. Слухов-то я уже досыта отведала, теперь хочу услышать все из первых уст.

Хекки улыбнулся. Рядом с теткой Риш он почему-то всегда чувствовал себя как дома. На удивление, рассказ не занял много времени, так что уже спустя полчаса Хекки наконец осмелился сказать свою просьбу.

— Зелье ему… — хмыкнула Риш. — Какой шустрый мальчик! А с чего ты взял, будто у меня оно осталось? Ну ладно, ладно… Не криви свои брови так жалобно. Все я понимаю… — колдунья отложила в сторону ложку и села на удобный деревянный чурбан возле костра. — Только отвар у меня в самом деле закончился. Он недолго хранится. Надо теперь новый варить. И тебя, уж прости, дорогой, я этому рецепту обучать не стану. Еще не хватало, чтобы глупые мальчики знали, как варить такой опасный напиток… Приходи ко мне завтра вечером. Я успею все приготовить. Да и пригляжу за тобой ночью, чтобы не заблудился где не надо.

— Завтра… — пробормотал Хекки и тут же отчаянно замотал головой: — Нет, завтра никак не получится! Завтра у Зара церемония возложения короны! И меня тоже туда пригласили…

— А и правда! Вот моя дырявая голова, — тетка Риш хрипло рассмеялась. — Ну значит, после этого. Тем лучше — твой бедный дружок сможет услышать историю о том, как ты побывал во дворце и своими глазами видел такое большое торжество.

Хекки задумался и решил, что старая Риш права. Шен будет счастлив узнать о том, как на беловолосую голову их старшего друга возложат корону Вершителя.

— Хорошо, — улыбнулся он. — А потом? Ведь одна встреча — это так мало…

— А потом — посмотрим, — ответила колдунья. — Чует мое сердце, мы в этом году надолго засидимся в Таре. До зимы у тебя еще не раз будет возможность повидать чужой мир. А к лету Папаша снова заявится сюда, как миленький. В Таре артистам щедро платят. Да и без своей любовницы Ло дольше полугода прожить не может. Так что мы с тобой увидимся еще не раз, — старая Риш достала из сладок платья трубку и ловко раскурила ее от огня. Выпустив в воздух долгую струю сизого дыма она добавила: — Только в другой раз сестренку свою бери с собой. Знаю, теперь она найдет себе судьбу получше, чем скитания без конца и края. Но… я буду по ней скучать.

— Конечно! — пообещал Хекки. — Мы обязательно придем вместе!

Он еще не знал, какую судьбу сможет предложить Жун, но был совершенно уверен, что теперь и он сам, и его сестра начнут совершенно новую жизнь.

Эпилог

Красивые длинные волосы — гордость хорошего актера. К тому моменту, когда у Хекки они отросли до середины лопаток, в Таре прошло почти два года. За это время он не раз наведывался к старой Риш, чтобы снова и снова совершать пугающее и удивительное путешествие в другой мир. В мир, где навсегда застрял лучший из всех танцоров, кого Хекки когда-либо знал.

За это время многое изменилось.

Навещая Шена, Хекки рассказывая ему о самом важном. О том, как Зар, вопреки всем старым законам, женился на своей любимой Тале. О создании нового большого театра, где сам Хекки быстро обрел большую известность. О новых порядках в городе, об изменениях в храме и многом-многом другом.

Они встречались нечасто, но Хекки привык, что всегда может застать Шена на месте, стоит лишь прийти… Не мог привыкнуть только к тому, что время в их мирах течет неодинаково. Иногда в Таре между их встречами проходили месяцы, а для Шена это было лишь несколько дней, а порой случалось ровно наоборот.

Но в этот раз время сыграло с ними слишком жестокую шутку.

Хекки сразу понял, что в чужом мире миновал не один год после того, как он навестил Шена в последний раз.

Все было другим.

И сама комната, и ее убранство, и даже неуловимое ощущение от этого места.

Только три куклы по-прежнему стояли на высокой полке, но Хекки с ужасом увидел, что кроме него самого, остальные две — лишь пустые оболочки. Не только та, что была похожа на Зара, но и вторая…

Душа Шена покинула свое хрупкое маленькое вместилище.

Хекки с тоской смотрел на кукольное тело, навсегда застывшее в одной позе, лишенное самого главного. Смотрел и понимал, что никогда не простит себе этого опоздания.

А потом…

Дверь в комнату открылась, и на пороге появился мальчик лет пяти. Стройный, с длинными черными волосами и неуловимо знакомыми жестами.

Он что-то сказал большому черному коту, почесал его за ухом и вдруг ткнул пальцем в серебристую коробку на столе. От одного его жеста все вокруг наполнилось музыкой — странной, непривычной, но очень красивой. На мгновение мальчик замер в центре комнаты, а затем закружился в танце.

И тогда Хекки, обозвав себя дураком, рассмеялся от радости.

Про себя, конечно же, ведь куклы не умеют делать этого вслух.

Content

Кочешкова Елена Болтливые куклы

Безногий танцор

История Шен Ри

Дракон

История Зара

Мальчик с узорами

История Хекки

Эпилог