Елена Арсеньева

Лаис Коринфская. Соблазнить неприступного

(Школа гетер)

Эрос… Летит от Киприды он —

Темный, вселяющий ужас всем, —

Словно сверкающий молнией

Северный ветер фракийский,

Душу мне мощно

до самого дна он колышет

Жгучим безумием…

Коринф, поместье Главков

Надо было всего лишь перебежать двор, потом взобраться на плоскую крышу пристройки и там затаиться в ожидании. Когда стемнеет и на небе появится вечерний Геспер, любимая звезда Афродиты (тот самый Геспер, брат-близнец которого Фосфорос появляется на утренней заре), в спальне зажгут светильники, и тогда с крыши будет прекрасно видно, что творится внутри.

Да уж, Лаис придется как-то исхитриться — и заглянуть туда самой, если она хочет разгадать тайну Артемидора из Коринфа, сына Ксантоса Главка. Ни один из его рабов, которых Лаис подкупала и расспрашивала, ничего толкового так и не смог рассказать. Рабов не пускали даже убирать в покоях господина, все там делал Мавсаний — старый раб, который служил Артемидору с самого его рождения и пользовался полным доверием.

Правда, в обязанности одной маленькой рабыни по имени Сола входило наполнять светильники в доме маслом и следить за тем, чтобы фитили из овечьей шерсти в них не прогорали больше положенного и не чадили. Именно благодаря этому Сола и могла попадать в спальню господина.

Сола была очень глазастая и приметливая. Она-то и сообщила Лаис, что хозяин частенько покупает новую роскошную ткань для женской одежды или прекрасные воздушные покрывала, достойные касаться волос богини. Покупает он также самые разнообразные парики, которыми в последнее время так полюбили украшать себя знатные красавицы и самые роскошные гетеры. А сандалиям с изящными позолоченными ремешками, а также серьгам, подвескам, ожерельям, диадемам, восхитительным карфитам — наплечным застежкам, фигурным гребням, заколкам для волос — всему этому и вовсе счету нет, хотя эти вещи стоят немалые деньги! Все это лежит в сундуках, ларцах, шкатулках, которыми загромождена спальня Артемидора, но для кого куплены эти подарки — неведомо.

Возможно, сказала Сола, обо всем этом знает Мавсаний, конечно же, посвященный во все секреты своего господина. Однако Сола предостерегла Лаис от попытки расспросить этого раба. Он был беззаветно предан своему молодому хозяину и скорее откусил бы себе язык, чем принялся болтать о его привычках с первой встречной. Да и не с первой — тоже не стал бы!

Сола заметила, что иногда какой-нибудь хитон, гиматий или покрывало[1] исчезали, также куда-то девались некоторые украшения, но потом это все возвращалось на место, зато пропадали другие вещи. Было, впрочем, очень странно, что никогда не исчезали сандалии: они висели на особых крючках в раз и навсегда установленном порядке.

Получалось, что неведомая особа, для которой Артемидор покупал все эти вещи, не носит сандалий. Ходит всегда босиком, что ли?! Или ни одна пара так и не пришлась ей по ноге? И весьма странно, что Артемидор не дарит ей эти вещи, а отдает лишь на время. Кто же она?!

Лаис щедро платила Соле, но служанка так и не смогла выяснить, для кого покупаются вещи и украшения. Никогда ни одна женщина, кроме нее самой, не переступала порога спальни Артемидора. Но Сола не шла в счет: господин не удостаивал ни ее, ни других рабынь даже взглядом, не то что словом или лаской.

Да что рабыни! Никогда ни одной женщине Артемидор не подарил ни нежного взгляда, ни любовного признания.

Он не обращался к сводням — ни за очаровательными любовницами, ни за хорошенькими любовниками. Мастропосы[2] портовых и уличных шлюх обоего пола призывали свою покровительницу Афродиту Порну в свидетельницы, что Артемидор не пользовался услугами их подопечных. На него были в обиде все коринфские гетеры: и молодые, свежие, подобные наливным яблочкам, которыми славится остров Мелон, и самые прожженные мастерицы раздвигать ноги перед мужчиной. Они клялись, что ни одна из них никогда не принимала Артемидора в своей постели и не встречалась с ним в каком-то другом месте. В этом же угрюмо признавались знаменитые коринфские кинеды — любители мужской любви.

А Бавкида, прославленная, хоть и немолодая, жрица любви, а также наставница знаменитой школы гетер в Коринфе на матиомах[3] по косметике и уходу за волосами, не далее как вчера сказала Лаис:

— Ох, не зря, не зря этому неприступному красавцу, засидевшемуся в холостяках, было дано при рождении имя Артемидор, то есть дар Артемиды, дар богини-девственницы! Неведомо, знал ли он радости плотской любви, этот мужчина! Так что перестань думать о нем, дитя мое. Да, тебе не повезло с докимис — выпускным испытанием. Думаю, оно будет одним из тех, которое останется неисполненным…

И хотя Бавкида при этом печально щурила искусно накрашенные глаза и сокрушенно качала великолепным париком (она прибыла с Крита, а там, как известно, искусство изготовления париков и косметики считалось непревзойденным еще в те времена, когда Тезей сражался с Минотавром, а Афины были всего лишь небольшой крепостью на скале!)[4], но Лаис почудилось, что сочувствие, которое звучит в голосе старой мымры Бавкиды, приправлено изрядной толикой злорадства. Ведь она и сама пыталась соблазнить Артемидора, получила отпор — и ее уязвленное тщеславие тешит, что и Лаис, пока еще аулетрида[5], которой все пророчили блестящую будущность на службе Афродите Пандемос, покровительнице вольной и продажной любви, — что и Лаис потерпит поражение, и она пополнит ряды женщин и мужчин, отвергнутых Артемидором, которого прозвали Апрозитосом, то есть Недоступным…

Но довольно этих унылых мыслей, а то Лаис утонет в них и не найдет в себе сил решиться сделать то, что задумала! А ведь храбрости ей не занимать, не зря же на языке сарацин ее имя значит «львица»! А львице не пристало так долго таиться тут, около ограды, под прикрытием буйно цветущего куста тамариска! У Лаис даже ноги занемели от долгого сиденья на корточках, а голова кружится от сладкого запаха пышных лиловых гроздьев. Уже достаточно стемнело, чтобы проскользнуть незамеченной через двор. Сейчас она или разгадает тайну Артемидора и отыщет путь к его сердцу (вернее, к телу, ведь именно это необходимо Лаис, чтобы успешно пройти испытание и удостоиться звания гетеры!), или признает, что насмешки и презрение зловредной Мауры, ее соученицы в школе гетер и первейшей неприятельницы и ненавистницы, были всегда справедливы и Лаис на самом деле ни на что не годна. И особенно обидно будет, если Маура свое весьма непростое испытание — соблазнить кинеда, то есть любителя мальчиков, — пройдет успешно…

Вся надежда на Афродиту! С тех пор как богиня явилась однажды ей, еще девочке, которую тогда звали просто Доркион, Маленькая косуля, и предсказала, что та станет служительницей прекрасной богини любви, она не оставляла Лаис своим попечением, своими подсказками и даже спасала ей жизнь. Неужто не поможет и сейчас, не подсобит совратить Артемидора?!

Однако Лаис опасается слишком уж полагаться на богиню, ибо та известна своим капризным нравом, да и мужчин она любит куда больше, чем женщин… Впрочем, ее ведь не может не злить холодность Артемидора, ведь пылкая Афродита не терпит людей, попусту расточающих бесценные дары богов — красоту и молодость, которые мимолетны и неуловимы. А поскольку Афродита покровительствует гетерам, она, наверное, обижается, что этот Апрозитос отвергает ее служительниц…

— Помоги мне слиться с ночью, Афродита Панихида![6]— тихонько прошептала Лаис, сдергивая с себя хламиду, переворачивая ее другой стороной и вновь прячась под ней.

Хитрость тут состояла в том, что она сшила вместе две хламиды — серую, под которой ее было непросто разглядеть возле светлой ограды, и черную, которая скрывала ее в темноте.

Лаис прикрыла лицо краем хламиды и на цыпочках побежала через двор, заодно помолясь и Сиопии, богине тишины, чтобы помогла не нашуметь и не привлечь внимание. Не хочется даже думать о том, что ждет Лаис, если ее заметят и поймают!

Ее ведь вполне могут принять за воровку. А за кражу карают жестоко… Если преступник пойман с поличным при свете дня, его ждет жестокая порка, а потом его отдадут в руки пострадавшего, который сам решит, добавить ли что-то от себя. Ну а вора, схваченного ночью, разрешалось тут же убить.

Конечно, у Лаис нет ничего в руках, но ведь злобный человек ее и оговорить может. Покажет какую-нибудь вещь, которую она якобы взяла, да бросила, когда поняла, что не сможет сбежать. Поди докажи, что тебя оболгали! Конечно, Лаис прославилась на весь Коринф и чуть ли не на всю Элладу[7], когда чуть больше полугода назад нашла в подземелье знаменитого храма Афродиты тайное святилище Кибелы и помогла уничтожить жреца, приносившего там кровавые жертвы. Конечно, весь Коринф, можно сказать, обязан своим процветанием непревзойденному мастерству служительниц Афродиты Пандемос, изведать ласки которых съезжаются мужчины из самых дальних пределов Ойкумены. Однако… однако все замужние женщины города — враги гетер! Разумеется, есть жены и у членов ареопага, городского совета, которые решают судьбу воров, и эти почтенные супруги примутся сверлить злобными речами уши своим мужьям до тех пор, пока одна из «этих потаскух» не будет примерно наказана.

Конечно, она может признаться, что пыталась исполнить свое выпускное испытание. Тогда ее не тронут, потому что за причинение вреда аулетриде во время испытаний карает Афродита. Однако нетрудно вообразить, какой град насмешек и оскорблений обрушится на ее голову! Люди с большим удовольствием насмехаются над теми, кто прославлен, радуются их неудачам.

Нет, если уж она попадется, то пусть ее лучше и в самом деле убьют на месте, чем подвергнуться унижениям!

А может быть, перебраться через ограду и уйти восвояси, признав свое поражение?!

Внезапно Лаис во что-то уткнулась, да так сильно, что зашибла плечо. Очнувшись от своих унылых дум, она обнаружила, что уже перебежала двор — и даже не заметила, как это сделала!

Теперь она стояла около стены дома, вернее, невысокой пристройки к тому крылу, в котором размещались покои Артемидора. Он жил в самой старой, судя по виду камней, части дома, а вообще строение это принадлежало к числу старейших в Коринфе: оно было даже более древним, чем храм Афродиты! Уже который век обитала здесь семья Артемидора… Но знатный род, начало которому когда-то положил Главк, чье имя теперь носят все его потомки, может вымереть и кануть в Лету, если единственный сын Ксантоса Главка, Артемидор, так никогда и не женится ни на одной из тех многочисленных юных дев, которых предлагали ему в супруги.

— Это будет очень обидно, — пробормотала Лаис. — Конечно, покровительница крепких браков Гера не слишком любит нас, соблазняющих мужчин и побуждающих их изменять супругам… Но, может быть, она поймет, что я служу сейчас не только Афродите, но и ей? Может быть, если я выведаю тайну Артемидора, его удастся на ком-нибудь женить? Помоги, о супруга Зевса, умножить ряды твоих покорных рабов!

Лаис стало не по себе от того, что она как бы торгуется с Герой. А впрочем, тут же успокоила она себя, разве всякая мольба — не подобие торга? Человек просит великих богов сделать то-то или то-то, а взамен обещает заколоть в жертву им козленка, возложить на алтарь цветы, воскурить благовония… О, такой красавец, как Артемидор, — вполне достойная жертва для любой богини, гораздо лучше какого-то там тельца!

Уверяя себя, что теперь не только Афродита, но и Гера на ее стороне, Лаис еще раз перевернула хламиду — вновь светлой стороной вверх, накинула на себя и, ставя ноги в выступы каменной стены, цепляясь за крепкие лианы плюща, проворно взобралась на крышу пристройки, где и затаилась, уповая на то, что ее невозможно разглядеть под прикрытием светлой ткани.

Крыша была сложена из плоских, тщательно отесанных плит, однако кое-где на ней были сложены груды камней — возможно, здесь собирались построить еще какое-то помещение, да так и оставили приготовленные камни. За ними и пряталась Лаис.

Наконец она решилась выглянуть.

Окно спальни Артемидора было прямо напротив, и там уже горел огонь в светильниках. Они напоминали две изящные округлые корзины, сплетенные из затейливо перекрученной бронзы и стоявшие на треножниках. В каждую «корзину» была вставлена чаша из прочного, толстого, но совершенно прозрачного стекла, которое делали только на Тринакрии[8], особым образом обрабатывая громадные куски сплавленной породы, которая вылетает из жерла вулкана Этна.

Все знают, что Этна извергается, когда бессмертный Энкелад, которого Афина придавила горой во время гигантомахии, войны богов против гигантов, пытается выбраться на волю. Впрочем, Лаис приходилось также слышать на матиомах по теологии, будто на Этне живет сам Гефест, бог огня и покровитель кузнечного ремесла, и вулкан извергается, когда божественный кузнец начинает раздувать мехи своей наковальни. Было также упомянуто, что некий философ Эмпедокл из Акраганта (там жил народ, называвшийся сикели[9]) бросился в кратер Этны, желая, чтобы его почитали как бога. Может быть, конечно, жители Тринакрии его и обожествили, однако во всей прочей Элладе, а также, очень может быть, и на самом Олимпе об этом и слыхом не слыхали!

Изделия из тринакрийского стекла, особенно чаши для светильников, стоили баснословные деньги благодаря своей прочности и прозрачности, и раздобыть их было очень трудно! Такие чаши Лаис прежде видела только в доме знаменитого художника Апеллеса, наложницей и натурщицей которого она когда-то была в Афинах…

Лаис привычным вздохом отдала дань воспоминаниям о той любви и ревности, которые некогда сжигали ее сердце и чуть не заставили погубить Апеллеса, очернив его перед самим царем Александром Великим, и которые в конце концов привели ее в Коринфскую школу гетер. Она принялась было разглядывать изысканную, хоть и очень простую обстановку спальни Артемидора, как вдруг открылась небольшая медная дверь и в спальню вошел седоволосый мужчина.

Он выглядел еще очень крепким, хотя и ссутулился под тяжестью прожитых лет и гнетом множества забот. Окинул комнату цепким взором, словно проверяя, все ли тут в порядке, и глянул на крышу, где пряталась Лаис.

Лаис невольно зажмурилась, боясь, что человек — это был тот самый Мавсаний, о котором ей рассказывала Сола, — заметит блеск ее не в меру любопытных глаз… Но все обошлось: Мавсаний спокойно отвел взгляд и посторонился, пропуская высокого молодого человека, при виде которого Лаис невольно затаила дыхание.

Она не раз видела Артемидора, привыкла к его красоте, к тому же сердце ее вовсе не было пронзено Эросом и следить за Артемидором ее заставляла только необходимость пройти выпускное испытание — соблазнить того, кого указали жрицы храма. И если аулетрида не справится с испытанием, то она лишается возможности быть гетерой. Служить при храме Афродиты, отдаваясь любому. Или, еще хуже, портовый притон… Мысль об этом сводила Лаис с ума. Но неприступный Артемидор!.. Однако, наверное, не нашлось бы женщины, сердце которой не дрогнуло бы при виде этого высокого красавца с крупными кольцами черных кудрей и черными глазами в обрамлении длинных загнутых ресниц. Судя по разрезу этих удлиненных глаз и бронзовой коже, в Артемидоре было немало критской крови. Сложением он отличался великолепным, хотя напоминал скорее изящного танцора, чем могучего борца, двигался легко и стремительно, однако поклонники грозной мужественности, возможно, сочли бы, что ему не мешает поднабрать веса.

— Принеси воды, Мавсаний, — сказал Артемидор голосом, который мог бы искусить самую неприступную из служительниц Геры. — Я жажду соединиться с нею, но должен быть чист и благоуханен.

С нею?! Лаис насторожилась. Неужели к Артемидору сейчас явится его возлюбленная?! Неужели повезло и Лаис сможет проникнуть в его тайну?!

— Все готово, мой господин, — сказал Мавсаний, и Лаис заметила, что в углу комнаты уже стоит большая чаша с водой, а также расстелен тугой коврик, сплетенный из холщовых лент и отлично впитывающий воду.

Мавсаний помог Артемидору раздеться, тот встал на коврик — и Лаис стала невольной свидетельницей его неспешного омовения.

Не без удовольствия, надо признать, наблюдала она за этой процедурой! Тело Артемидора было прекрасным, мужская оснастка — весьма впечатляющей, и Лаис подумала, что на матиомах, посвященных изучению мужского тела и тонкостям обращения с самыми чувствительными его местами, Артемидор был бы отличным фронтистирио[10].

К сожалению, сейчас в школе гетер роль фронтистириос исполняли прекрасные мраморные статуи богов и героев. Они в изобилии имелись в храме Афродиты и изображали ее многочисленных любовников: от Ареса, бога войны, до прекрасного Анхиза, породившего Энея — одного из героев великой Трои.

Еще совсем недавно школа держала красивых, молодых, а главное — сильных рабов, обладавших выдающимися статями, с чьей помощью совершенствовали свое мастерство будущие гетеры. Но после того, как евнух Херея принес всех этих рабов вместе с их мужественностью в жертву ненасытной Кибеле, нынешняя Никарета, великая жрица Коринфской школы гетер (надо сказать, что все великие жрицы носили это имя в память первой Никареты, несколько столетий назад основавшей школу), не покупала новых. Еще не изгладились ужасные воспоминания об этих молодых изуродованных оскоплением телах, валявшихся в залитых кровью клетках, где держали рабов!

Никарета словно бы опасалась, что культ кровожадного божества, которому тайно служила ее предшественница вместе со своим сыном Хереей, может возродиться, если чудовищная статуя Кибелы, замурованная в подземелье, прознает о том, что наверху появились новые мужчины, исполненные плотского сладострастия.

Причины эти были вполне понятны гетерам, однако одно дело — гладить холодные мраморные чресла, в которых никогда не вспыхнет любовный огонь, или обучаться владению мышцами лона с помощью лоури, искусственных фаллосов, — и совсем, ну совсем другое — ласкать живое тело и ощущать внутри себя живую, дарующую наслаждение плоть.

Лаис вдруг поняла, что жаждет успешно пройти свое выпускное испытание не только потому, что это означает быть посвященной в гетеры. Она ощутила желание потрогать Артемидора, вволю поласкать это обнаженное тело, которое будет содрогаться от страсти, а главное — показать Артемидору, какое несравненное наслаждение может доставить ему изощренное долгими тренировками лоно Лаис! И еще ей хотелось, чтобы он смотрел на нее, и восхищался ее красотой, и сжимал ее в объятиях…

Лаис презрительно улыбнулась своим мечтам. Влюбленная гетера — о Афродита Пасеасмена, Афродита Страстная! — ну что за нелепость! Влюбленная гетера — это обыкновенная женщина, а не владычица мужских страстей, не повелительница мужских желаний! Влюбившись, она дает мужчине власть над собой, и тогда он сам повелевает ею — а она становится игрушкой в его руках! И Лаис постаралась вновь думать об Артемидоре только как об идеальном фронтистирио, с которым можно было бы как угодно забавляться на матиомах.

— Не сомневаюсь, это заставило бы тебя забыть о твоей хваленой неприступности, особенно если бы за дело взялись мы с Гелиодорой! — пробормотала Лаис насмешливо.

Гелиодорой звали ее лучшую подругу, и она обещала, по мнению наставниц школы гетер, сделаться столь же обольстительной и изощренной в искусстве плотской любви, как Лаис. Собственно, они были, на зависть прочим аулетридам, лучшими ученицами, им прочили блестящее будущее… Но для того, чтобы эти надежды сбылись, надо было всего-навсего пройти выпускное испытание.

Когда девушки только поступили в школу, их стращали множеством грядущих испытаний. Мол, придется соблазнить кинеда, и какую-нибудь важную персону публично, и неприступного, и отдаться первому попавшемуся на глаза мужчине… Однако так уж вышло, что лишь только Лаис и Мауре выпали самые трудные жребии: одной — соблазнить неприступного, другой — кинеда. Остальным девушкам предстояло соблазнение случайных мужчин, которых, опять же, выберет жеребьевка. В числе этих девушек была и Гелиодора. Это задание считалось не столь трудным: в конце концов, какой мужчина устоит перед юной красавицей, обученной всем тайнам соблазнения?!

Лаис беспокоилась только об одном: а вдруг любовник, предназначенный Гелиодоре, окажется каким-нибудь гнилозубым, отталкивающим уродом?! Всем известно, что гетера сама выбирает поклонников и гостей… Но это правило, увы, не касается аулетриды на выпускном испытании!

Между тем омовение прекрасного Артемидора закончилось. Мавсаний поднес ему большое бронзовое зеркало, и Лаис вздохнула с невольной завистью: хорошие зеркала, которые отражали черты и цвета точно, без искажений, стоили дорого, полировка бронзы была делом очень сложным, и даже гетеры могли похвалиться только зеркалами величиной с ладонь. Мавсаний же подал своему господину зеркало, в котором Артемидор отразился по пояс.

Красавец остался, похоже, доволен своим видом и сделал несколько глотков из чаши, которую подал ему раб. Затем он наклонился над одним из сундуков, которыми и в самом деле была загромождена спальня. Оттуда были извлечены несколько кусков тонких разноцветных тканей, из другого — карфиты, из третьего — ожерелье. Постояв около вешалки с сандалиями, Артемидор только вздохнул, но не взял ни одной пары.

Вслед за этим Мавсаний, не спускавший глаз с господина, накинул ему на плечи алую хламиду, а затем не без усилия сдвинул с места один из светильников. И Лаис не поверила своим глазам, увидев, что стена, перед которой стоял Артемидор, как бы попятилась перед ним, и он шагнул в образовавшийся темный проем, приняв свободной рукой от Мавсания небольшую масляную лампу.

Через несколько мгновений фигура Артемидора исчезла в темноте.

Мавсаний собрал таз, губку, мокрый коврик и унес их, а Лаис изумленно таращилась на этот темный провал в стене.

Там, значит, какой-то потайной ход…

В прошлом году Лаис побывала в одном таком потайном ходе, где чуть не погибла, поэтому ее начало знобить, едва она об этом вспомнила. Ни от потайных ходов, ни от подземелий она не ждала ничего хорошего!

Неужели Артемидор держит свою любовницу в заточении? Но одна ли она там? Может быть, для него тайно похищают молодых красавиц? Привозят их в Коринф из других городов?

Лаис слышала множество ужасных рассказов о пропадавших девушках: даже тел их потом не находили! Досужие кумушки болтали, что злодеи, вволю натешившись красотой и невинностью, продавали бедняжек потом в дальние края, за пределы Аттики.

Да нет, не может быть, чтобы такой красивый мужчина, которому стоит лишь знак подать — и множество чаровниц слетятся к нему с надеждой на ласку, — разменивался на разбой! Хотя человеческая природа — вещь загадочная, страсть иной раз способна изменить мужчину до неузнаваемости!

Лаис размышляла, что ей делать: отправиться восвояси, пока не заметили, или все же дождаться возвращения Артемидора. Однако она уже устала лежать на каменной крыше; к тому же ворота школы с наступлением темноты закрывались накрепко, около них ставилась охрана, и хотя подруга Гелиодора должна была караулить около боковой калитки, ключ от которой загодя был украден у привратника, Лаис не хотела заставлять ее ждать слишком долго. А вдруг кто-то заметит, что одна из аулетрид притаилась у ворот? Еще решат, что поджидает тайного любовника, а это строжайше запрещено и грозит серьезным наказанием!

Но разве можно вернуться ни с чем сейчас, когда комната пуста, в нее можно перебраться с крыши пристройки — и хотя бы одним глазком взглянуть, куда отправился Артемидор! Попытаться проникнуть в его тайну!

Может быть, он и в самом деле преступник и злодей. Тогда его нужно изобличить.

Лаис уже совсем было собралась перемахнуть через подоконник, как вернулся Мавсаний. Страшно подумать, что случилось бы, если бы она не замешкалась, колеблясь! Верный раб не задумываясь убил бы ее!

Мавсаний заглянул в темный проем в стене, прислушался, покачал головой — и свернулся калачиком прямо на полу, словно пес, охраняющий незапертый дом. Видимо, Артемидор намеревался остаться у любовницы на всю ночь, а Мавсаний терпеливо ожидал его появления.

Лаис вздохнула. Ну что ж, придется возвращаться ни с чем.

Хотя почему ни с чем? Она разузнала, как открывается потайная дверь! Теперь надо найти возможность проникнуть в комнату Артемидора в его отсутствие — и открыть эту дверь.

Вообще-то судьба на ее стороне! Через несколько дней назначен храмовый праздник Афродиты Пандемос, в котором примут участие все горожане. К этому дню приурочены первые выпускные испытания в школе гетер. Это испытания по теологии и танцам. Обычно весь цвет города собирается взглянуть на них, кроме того, съезжаются ценители красоты, ума и образованности — а именно этим отличаются коринфские гетеры от прочих женщин, продающих любовь! — из Афин и даже других полисов Эллады. Некоторые из них задержатся еще на неделю, когда придет время подводить итоги главного испытания — соблазнения мужчины.

Артемидор непременно будет на первых испытаниях вместе с прочими богатыми и знатными коринфянами. После их окончания устраивается грандиозный пир, на котором аулетриды впервые появляются перед всеми горожанами обнаженными. Может быть, Лаис повезет — и она завлечет Артемидора в свои сети? Ну а если нет… Придется улучить мгновение и тайно забраться в его дом. Сола, конечно, поможет! Она жадна, а Лаис не поскупится ради своей цели.

Девушка огляделась — вокруг царила тишина, двор был пуст — и начала спускаться с крыши пристройки, надеясь, что делает это бесшумно. Однако спускаться оказалось трудней, чем подниматься. Босая нога соскользнула с предательского камня, и Лаис чуть не сорвалась. Кое-как удержалась, вцепившись пальцами в стену!

— Кто здесь? — послышался сверху окрик.

Мавсаний услышал шум и подошел к окну!

Лаис вжалась в стену.

— Да что такое? — проворчал Мавсаний. — Надо пойти посмотреть!

Хвала богам, он с годами, как и многие старики, обрел привычку разговаривать сам с собой!

Не дожидаясь, пока слуга появится во дворе, Лаис кинулась к стене, ограждавшей поместье Главков.

Да, подниматься и в самом деле легче, чем спускаться! Миг — и она уже сидела верхом на стене. Перекинула через нее обе ноги, спрыгнула, даже не успев взмолиться Афродите, чтобы не угодить в один из колючих розовых кустов, которыми были обсажены угодья Главков со стороны городской улицы. Однако повезло и без молитвы.

Удачно приземлившись на четвереньки, Лаис пустилась наутек.

Через несколько быстрых шагов она остановилась и прислушалась. Шума погони не слышно. Наверное, Мавсаний решил, что ему почудилось или что на крышу забралась ласка.

Рассказывали, что для многих хозяев эти зверьки становились истинным бедствием, зато они лихо уничтожали мышей, которые, в свою очередь, тоже были немалым бедствием, поэтому хозяева предпочитали покрепче запирать курятники, а не ставить силки на ласок.

Кругом царила темнота, ночь выдалась безлунная и беззвездная, лишь изредка мелькали огоньки в окнах тех домов, которые не прятались под прикрытием ограды. Однако впереди, словно огромная звезда, сиял огонь на самой высокой башне храма Афродиты Пандемос, и к этой путеводной звезде стремилась Лаис.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и она уже не рисковала врезаться в какую-нибудь стену или повернуть не в тот проулок.

Коринф, школа гетер

Вскоре Лаис дошла до храма. Поднялась на сорок ступеней и двинулась вдоль стены, ограждавшей школу, осторожно, ведя ладонью по шершавым камням.

Вдруг что-то пискнуло под ногой. Лаис от неожиданности поскользнулась и вцепилась в стену, чтобы не упасть. Но тотчас раздалось недовольное мяуканье, и она слабо улыбнулась.

Это кошка, всего-навсего кошка! Иногда в подземельях храма появлялись крысы. Даже храбрые ласки старались держаться от них подальше. И недавно Никарета, верховная жрица и начальница школы, велела поселить в храме кошек. Все они были злые, неласковые — вовсе не такие, которых Лаис видела когда-то в Афинах: причесанных, приглаженных, украшенных разноцветными нитяными косичками, милых, ласковых, хотя и своенравных полосатых красавиц. Здешних полудиких кошек не больно-то погладишь!

— Брысь! — прошипела Лаис и услышала частый тупой стук: коринфские кошки почему-то бегали, отчетливо стуча лапами по камням. Говорили, что именно этот забавный топот пугает крыс до того, что они теряют разум от страха и убегают прочь целыми стаями. Лаис не знала, верить или нет, но крыс в храме и впрямь с некоторых пор почти не стало.

Она пошла дальше, стараясь ступать во всяком случае тише, чем кошка, и вот ладонь провалилась в пустоту.

Кажется, это выступ, в котором прячется потайная калитка.

Девушки нашли ее недавно. Скрытая со стороны двора пышно разросшимся кустом глицинии, которая ароматом своим вполне оправдывала свое название[11], она казалась заброшенной. Потом выяснилось, что калитка тщательно очищена от мха, засовы и петли смазаны. Правда, открывалась она не слишком широко, но вполне достаточно, чтобы стройное девичье тело проскользнуло в нее, не оцарапавшись.

Лаис и Гелиодора не сомневались, что этой же калиткой пользовался кто-то еще кроме них, может быть, даже наставницы, но чужие тайны их мало интересовали — свои бы сберечь!

— Ф-р-р… — чуть слышно выдохнула Лаис, подражая вспугнутой ночной птичке, и немедленно услышала в ответ такое же тихое:

— Ф-р-р!

Гелиодора ждет!

На душе сразу стало спокойней.

Тихо-тихо зашуршала по каменным плитам медленно открывшаяся тяжелая калитка.

Девушки быстро обнялись, радуясь, что ночное приключение закончено.

Гелиодора была закутана в такую же двойную хламиду, как у Лаис, а потому казалась совершенно невидимой в темноте.

— Наконец-то! — с облегченным вздохом шепнула подруга. — Я тут чуть не попала в ловушку.

— Что такое? — встревожилась Лаис.

— Пока ждала тебя, затаившись, вдруг услышала чьи-то шаги за стеной. Думала, это ты, и чуть было не ринулась отпирать калитку, как вдруг вспомнила, что не подан условный знак. Решила подождать, и что ты думаешь?! Калитка приоткрылась, и вошла Элисса. И задвинула за собой засов. Наверное, она тихонько выскользнула наружу уже после того, как ты ушла, и оставила калитку незапертой.

— Не может быть! — изумилась Лаис. — Элисса где-то шляется по ночам? Вот никогда бы не подумала, что она способна на такое!

Элисса некогда звалась Телефтая, Последыш. Впрочем, все девушки при поступлении в школу по приказу Никареты оставили прежние имена и взяли новые. Например, Гелиодора предпочитала не вспоминать, что ее некогда звали Алого — Лошадка — из-за гривы великолепных волос, а Лаис лишь изредка вспоминала о Маленькой косуле Доркион, как она звалась некогда.

Элисса была родом из Коринфа, из того местечка близ Лехейской бухты, которое называлось Тения.

Это было поселение в небольшой возвышенности, где в давние времена обосновались пленные, привезенные с острова Тенедос, который находится в северной части Эгейского моря. Именно тенийские рабы построили главные пристани Коринфа и проложили удобные дороги к бухте. Постепенно тенийцы растворились среди коринфян, однако название первого их поселения осталось, хотя жившие там люди и думать забыли о своих предках. Единственное, что их отличало от прочих коринфян, это слишком светлые, почти белые волосы, а еще то, что у многих из них на щеках и носу были щедро рассыпаны солнечные спреи[12].

Элисса была самой старшей из аулетрид и в учебе — одной из самых усердных. Правда, все наставницы как одна говорили: ей приходится упорным трудом добиваться того, что, к примеру, Лаис и Гелиодоре дается само собой.

Элисса, не скрываясь, завидовала подругам и держалась с ними отчужденно. Предметом ее особой зависти являлись прекрасные волосы Лаис и Гелиодоры: ее волосы были жидковаты, что очень портило ее довольно красивую внешность.

Элисса и от всех других девушек держалась несколько в стороне, ибо с ней было отчаянно скучно: она, чудилось, постоянно погружена в какие-то невеселые размышления.

Уж и то хорошо, что хотя бы противную Мауру она тоже недолюбливала. Лаис однажды видела, как Маура с ехидной улыбочкой что-то говорит Элиссе, а та смотрит на нее с бессильной злобой и не может сдержать слез…

— Может быть, Элисса тоже искала способ исполнить свое выпускное испытание? — предположила Гелиодора. — А как твои дела? Удалось что-нибудь сделать? Или узнать?

— Потом расскажу, — шепнула Лаис. — Мы тут слишком долго стоим! Бежим, а то еще принесет кого-нибудь!

Они на цыпочках побежали к ступеням, ведущим во внутренние помещения школы. Предстояло самое опасное: по пути к своему доматио, то есть комнате, где девушки спали и проводили свободное время, нужно было миновать несколько других комнат, двери которых выходили в большой общий коридор — дидромос.

Аулетриды делили один доматио на троих. Раньше вместе с Лаис и Гелиодорой жила добродушная толстушка Нофаро, однако она ужасно не хотела становиться гетерой и даже умудрилась сохранить девственность. Нофаро повезло выйти замуж за Дарея, надсмотрщика водоносов, который увез ее в Мегару.

По соседству с доматио Лаис и Гелиодоры жили Маура, Клития и Филлис.

Маленькая критянка Филлис была довольно добродушным созданием. Она неплохо относилась к Лаис и Гелиодоре, хотя в общих спорах всегда принимала сторону Мауры, которая подруг люто ненавидела, особенно Лаис. Рыжая Клития во всем вторила своей тайной любовнице — да, они с Маурой вовсю предавались лесбийским забавам, которые могли кому-то нравиться или нет, однако не были запрещены в школе, ибо гетеры должны были уметь удовлетворить любого, будь то мужчина или женщина. Некоторые наставницы даже порицали Гелиодору и Лаис за то, что они продолжают оставаться женщинами для мужчин, но подругам и в голову не приходило стать любовницами. Они очень любили друг друга, но начать лизаться и тереться друг о дружку — это казалось им немыслимым! Женские ласки внушали обеим истинное отвращение, которого они не пытались скрыть, за что Маура, истинная трибада[13], еще больше их ненавидела.

Если бывает любовь с первого взгляда, то бывает и ненависть с первого слова! Стоило Лаис и Мауре впервые друг друга увидеть, как они начали ссориться. Маура не упускала случая оскорбить Лаис, да и та не оставалась в долгу. А потом, как бы невзначай, поссорила Мауру с ее любовником, евнухом Хереей, за что удостоилась и его ненависти, которая чуть не погубила Лаис.

Маура презирала мужчин для женщин, однако преотлично дружила с мальчиками и эфебами[14], которые были предметами страсти кинедов, предпочитавших рассеивать свои плотские томления в мужском обществе. Она говорила, что эти мальчишки — ее лучшие друзья, они ей как братья.

— Мне всегда хотелось иметь братьев! — вздыхала Маура. — Но у моей матери больше не было детей. Я некоторых из этих мальчишк так и называю — братья, а они меня называют сестрой.

— Я тоже очень хотела брата, — вздохнула Гелиодора. — Но у моих родителей рождались только девочки.

— Будущие шлюхи! — хмыкнула Маура. — Вроде тебя.

— И вроде тебя, — спокойно ответила Гелиодора. — Но мне было бы необычайно тяжело узнать, что мой брат, окажись он у меня, отдается мужчине!

— Ты что, думаешь, мальчикам доставляет это удовольствие? — с презрением взглянула на нее Маура. — Они зарабатывают деньги, только и всего! Когда мне взбредало в голову с кем-нибудь из них поболтать, а их ждали любовники, я просто-напросто давала им деньги — и они забывали о любовниках. А мы превесело проводили время! За деньги они готовы сделать что угодно… Так же, впрочем, как любая шлюха.

Что и говорить, Маура не знала недостатка в деньгах. Мать внесла за нее богатый вступительный взнос в школу и постоянно присылала ей увесистые мешки с монетами, только бы дочь не возвращалась домой, в Фессалию. Маура, которая была порочна до кончиков ногтей, однажды, поссорившись с матерью, решила отомстить ей — и соблазнила не только своего отчима, но и его младшего брата. Именно после этого мать готова была платить любые деньги, чтобы никогда не видеть дочь!

Злоязычная, коварная, Маура была сущей змеей, и для Лаис и Гелиодоры сейчас, когда они ночью возвращались в свой доматио, не могло быть ничего хуже, чем попасться на глаза ей или ее приспешницам. Ну вот разве что наткнуться на саму Никарету, великую жрицу!

Они уповали на удачу, однако не судьба им была добраться до постелей без приключений! Гелиодора вдруг налетела на кого-то, лежащего в темноте поперек их пути, с трудом удержалась на ногах и не заорала только потому, что раньше всполошенно заорал этот неизвестный.

Вернее, неизвестная, ибо это кричала женщина!

Но уже через минуту девушки узнали ее голос.

Клития!

Верная тень Мауры!

Неужели она подстерегала Лаис и Гелиодору? Тогда подруги попались…

Перескочив через орущую Клитию, девушки понеслись к своему доматио, не чуя ног.

Они едва успели отбросить хламиды, содрать с себя хитоны — в помещениях храма следовало постоянно ходить голыми, ибо аулетриды должны привыкнуть без смущения выставлять свое тело напоказ, — и плюхнуться на тюфяки, закрыв глаза и притворяясь спящими.

Однако поспать никак не удалось бы: в помещениях школы мгновенно поднялся шум, замелькали огоньки, отовсюду появлялись встревоженные наставницы со светильниками в руках.

Аулетриды высыпали из своих доматио в коридор. Теперь туда могли спокойно выйти и Гелиодора с Лаис.

Здесь в окружении сердитых наставниц стояла рыдающая Клития и пыталась объяснить, что ей было жарко спать на тюфяке и она решила охладиться на холодном каменном полу коридора. А потом ей приснилось, будто ее кто-то ударил, — и она закричала спросонок.

— А чем тебе не понравился пол в твоей собственной комнате? — спросила начальница школы Никарета, которая, конечно, появилась раньше всех. — Почему надо было улечься именно в коридоре?

— Здесь прохладней, — испуганно бормотала Клития, — здесь сквозняк.

И, словно в подтверждение своих слов, она расчихалась.

— Да ты простудилась, глупая! — сердито вскричала Никарета. — А ведь совсем скоро начинаются ваши испытания!

— Ты не тревожься, великая жрица, — послышался надтреснутый старушечий голос, который звучал едва слышно, однако как-то так, что долетал до каждого уха. — Дам я такое лекарство глупышке, что живо ее исцелится недуг… А заодно нам расскажет она, почему и зачем улеглась в темноте посреди коридора. То, что лжет эта глупая рыжая девка, для всех очевидно! Средства мои ей помогут язык развязать!

Гекзаметром в повседневной жизни выражался, насколько знала Лаис, лишь один человек на свете — старая-престарая наставница Кирилла, бывшая пифия Дельфийского оракула. Пребывание у подножия Парнаса[15] было самым ярким эпизодом ее жизни. Именно поэтому Кирилла всегда изъяснялась так, будто беседовала с богами, а не с обычными людьми, и этим повергала аулетрид в священный трепет.

Кроме того, Кирилла преподавала будущим гетерам простейшие основы колдовства и травознайства, причем было с первого взгляда ясно, что ей-то известно неизмеримо больше, чем она открывает девушкам, поэтому ее еще больше страшились.

Лаис тоже побаивалась старую колдунью, хотя знала, что Кирилла относится к ней превосходно и даже не раз помогала своей хитрой наукой.

Бедняжка Клития рухнула перед бывшей пифией на колени и, беспрестанно чихая (наверное, теперь больше с перепугу, чем от холода!), стала заверять всех в своей правдивости.

— Ты поклянись Афродитой, о рыжая лгунья, тогда мы поверим, — предложила Кирилла с откровенной насмешкой. — Но не забудь, что жестоко карает богиня тех, кто ее именем ложь прикрывает!

Клития умолкла, словно подавилась. И в это мгновение неподалеку раздался звон — ударили в медный диск.

— Клянусь священными жертвами, кто-то проник в подземное хранилище! — вскрикнула Никарета, и в голосе ее звучал такой ужас, что шум мгновенно стих.

Лаис покачнулась. Она однажды оказалась в подземелье храма, и это до сих пор оставалось ее самым страшным воспоминанием. Жуткие картины, увиденные ею в тайном святилище Кибелы, мгновенно промелькнули перед глазами. Эти картины иногда являлись ей в ночных кошмарах и заставляли просыпаться в ледяном поту, какая бы жара ни стояла в эту пору. И самым ужасным для нее было даже просто вообразить, что древний, кровавый, беспощадный, отвратительный культ может воскреснуть. Вот и сейчас — увидев приближающегося толстого человека в белоснежном хитоне с факелом в руке, Лаис почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.

Херея! Мстительный евнух Херея, который однажды оскопил всех храмовых рабов и принудил к оскоплению множество других мужчин и женщин, чтобы насытить ненасытимое лоно каменной Кибелы! Лаис зря надеялась, что труп его уже сгнил в замурованном подземном храме! Херея выбрался оттуда с помощью кровавой Кибелы. Вышел — и идет к Лаис, чтобы отомстить…

В это мгновение чья-то крепкая рука подхватила девушку и с силой встряхнула.

Гелиодора! Она знала обо всех тайных страхах подруги и сейчас угадала, что именно ей почудилось.

— Успокойся, — шепнула она. — Это всего лишь Галактион. Наш добряк Галактион!

По традиции, неведомо почему установленной еще первой Никаретой, хранителем подземных хранилищ обязательно должен быть евнух. Херея ведал также присмотром за рабами и наказаниями, и вот эту последнюю обязанность Херея исполнял с особенным наслаждением!

Галактион, которого взяли в храм после гибели Хереи, оказался совсем другим. Он не тяготился своим положением полумужа, что, к примеру, для Хереи являлось источником постоянной зависти и ненависти ко всем, кому доступны плотские наслаждения. Галактион относился к аулетридам с братской заботливостью и всегда был готов прикрыть их мелкие провинности.

Но, как немедленно выяснилось, не все и не всегда!

Девушки с изумлением разглядели, что Галактион тащит за собой Мауру, которая держала в руках целую охапку… лоури! И как ни были все напряжены и встревожены, они не могли не расхохотаться.

Лоури у коринфских гетер то же самое, что у афинских — олисб. Это искусственный фаллос, изготовленный из обожженной глины, или деревянный, золотой или серебряный, иногда обтянутый тканью или самой мягкой кожей. Это непременная принадлежность всякой гетеры, которой иногда приходится удовлетворять своих посетителей и посетительниц самыми причудливыми способами. После того, как гетеры умирали или, постарев, прощались со своим ремеслом, их лоури — весьма поношенные, стертые от частого употребления, заслуженные и почтенные, — отправлялись в подземное хранилище коринфского храма Афродиты.

— Теперь понимаю, что делала здесь эта рыжая лгунья, — сказала Кирилла, указывая на Клитию. — Вовсе ей не было жарко на ложе! Она караулила Мауру, очевидно, ревнуя, что милая сердцу трибада слишком уж задержалась, разными мощными лоури свой передок услаждая! А ведь тебе, фессалийка, баубон скорей пригодится, ежели вспомнить о страсти твоей обрабатывать девок, — грубо пошутила Кирилла, и все вокруг так и зашлись хохотом.

Баубон использовала в своих любовных игрищах именно та трибада-лесбиянка, которая изображала мужчину. В отличие от лоури или олисба, которые держали в руке, баубон привязывали тонкими кожаными полосами к бедрам, чтобы он торчал на передке и чтобы извращенное воображение могло принять его за настоящий фаллос.

— Да я и искала баубон, — огрызнулась Маура, которая нимало не была смущена тем, что ее застигли за воровством из священного хранилища.

— Неужели?! — возмущенно воскликнула Никарета. — Какая наглость! И ты в этом так спокойно признаешься?!

— Но ведь мне нужен баубон, чтобы пройти выпускное испытание! — гордо заявила Маура, и все мигом притихли.

Успешно пройденные всеми гетерами выпускные испытания — дело настолько серьезное и важное для репутации храма, что наставницы обычно закрывают глаза на некоторые нарушения правил и всячески помогают аулетридам советами.

Скажем, еще месяц назад аулетридам было строжайше запрещено выходить из храма днем без сопровождения наставниц. Но теперь самых красивых девушек стали приглашать на симпосии наравне с опытными гетерами, и пребывание вне храма днем или вечером до полуночи вполне дозволялось, тем более если это могло помочь девушке найти способ пройти выпускное испытание. Правда, отправляться на симпосий и возвращаться оттуда они должны были только в сопровождении Галактиона и ни в коем случае не могли задерживаться на всю ночь.

Все знали, что Мауре выпал жребий совершить одно из самых трудных дел, какое только доступно гетере: совратить любителя мужской любви, кинеда. Для этого, что называется, все средства были хороши, и Никарета, которая это прекрасно понимала, произнесла уже спокойней:

— Баубонов ты не найдешь ни в одном из наших хранилищ. Мы считаем их вредными игрушками. Женщина не должна пытаться изменить свою природу и изображать из себя мужчину! Единственный баубон, который заслуживал бы чести оказаться в нашем хранилище, — тот, которым некогда поигрывала великая Сафо. Однако ее почитательницы сбросили этот баубон с той же Левкадской скалы, с которой кинулась и она сама. Они хотели, чтобы он служил Сафо на полях асфоделей так же верно, как служил на родном Лесбосе. К тому же любой мужчина, к которому ты явишься с привязанным баубоном, изображая Эфеба, или со смеху умрет, или убьет тебя на месте. Так что тебе придется придумать что-то другое. Ну, довольно. Все отправляйтесь спать!

Никарета направилась к своим покоям.

Девушки послушно начали расходиться, чтобы успеть поспать до рассвета, который был уже не за горами.

Но Маура не спешила в свой доматио. Она подошла к Клитии и злобно прошипела:

— Чего ты орала? Всех всполошила! Дура! Ты мне надоела своей глупостью, больше не жди, что я буду играть с тобой в прежние игры!

— Маура, прости! — всхлипнула Клития. — Я закричала от боли, потому что меня кто-то неожиданно пнул! Кажется, в темноте о меня кто-то споткнулся!

— Споткнулся? — насторожилась Маура. — Ты хочешь сказать, что кто-то бродил в темноте по коридорам школы? А ведь это запрещено… Кто бы это мог быть?

И она повернула голову в сторону Лаис и Гелиодоры.

Что и говорить, в сообразительности вредной Мауре нельзя было отказать!

Гелиодора мигом шмыгнула в свой доматио, Лаис ринулась за ней, однако ей вдруг показалось, что кто-то тронул ее за плечо.

Она резко обернулась, не сомневаясь, что это Маура, и готовясь дать отпор, но за спиной никого не было. Вредная фессалийка уже вошла в свой доматио. Лишь в другом конце коридора стояла Кирилла и пристально смотрела на Лаис.

«Ох и наплачешься ты из-за этого когтя!» — прозвучал в голове голос бывшей пифии, и холодок пробежал по обнаженной спине.

«Какого когтя?!» — чуть не спросила Лаис, однако Кирилла уже повернулась — и меленькими старческими шажками устремилась к своим покоям.

Лаис вошла в темный доматио, ощупью нашла свою постель и села на нее, прижав руки к тревожно колотившемуся сердцу.

Померещились ей слова Кириллы? В прошлый раз предупреждение старой колдуньи оказалось пророческим — Лаис чуть не погибла в святилище Кибелы…

Коготь? Кирилла говорила о когте?

Но ведь коготь — это данкана! Накладной ноготь!

Лаис ощупала пальцы — да так и ахнула.

На указательном пальце правой руки данканы не было! Лаис ее потеряла!

Она не могла в это поверить.

Надо же было умудриться потерять данкану! Вот жалость-то! На свои данканы Лаис потратила целое состояние — двенадцать драхм. Рачительный хозяин мог козу купить за эти деньги!

Выросшая в нищете и ставшая богатой лишь благодаря баснословной щедрости своего бывшего любовника, знаменитого художника Апеллеса, который и отправил ее в Коринфскую школу гетер, Лаис не была жадной, но все же умела считать деньги. Обучение в школе стоило дорого, но еще дороже обходились все те мелочи, без которых невозможно сделаться истинной гетерой, ухоженной красавицей. Взять хотя бы данканы… Они совершенно преображали пальцы женщины, но то ломались, то терялись, а ведь каждый был плодом долгих трудов!

Моду на длинные и остро заточенные — не зря их называли данканы, то есть когти! — накладные ногти завезли в Элладу из Египта приближенные великого императора Александра. Рассказывали, будто умельцев, которые ухаживали за ногтями тамошних властителей-фараонов, настолько ценили, что даже хоронили в одних гробницах со своими господами!

Мастерицы брали за готовые данканы поистине несусветные деньги, но в Коринфской школе с недавних пор ввели матиомы по уходу за руками и изготовлению данкан. Преподавала на этих матиомах уже упоминавшаяся Бавкида. Данканы делали из особой вязкой и душистой древесной смолы, которую называли комми и которую завозили из каких-то еще более южных стран, чем Египет. Комми немного напоминала обычную древесную смолку, которую Лаис — в ту пору просто Доркион — ела в детстве, обирая ее с яблонь и вишен, однако комми была куда более жесткой, не растворялась в воде и хорошо держала на себе особые краски, которые выдумали все те же изобретательные египтяне.

Впрочем, приличные эллинки, замужние жены, хоть и любили ухаживать за собой, все же презирали накладные ногти — или, еще вероятней, жалели тратить на них деньги. Кроме того, заниматься домашними делами в данканах было, что называется, не с руки. Поэтому гетеры очень быстро, так сказать, прибрали к рукам эту привилегию — щеголять с разноцветными данканами на пальцах. Однако наставница Бавкида презрительно морщила нос при виде этого разноцветья и уверяла, что данканы на обеих руках должны быть одного цвета или с одинаковым узором.

Лаис долго не давалось мастерство изготовления данкан, и вот наконец позавчера у нее получились десять почти совершенных по форме миндалевидных скорлупок, которые, чуть разогретые на огне, плотно прилегли к ее естественным ногтям и сделали пальцы маняще длинными и изящными.

На первых порах аулетриды, надевшие данканы, не могли даже струны кифары ущипнуть: все из рук валилось без привычки! Бавкида советовала носить новые ногти не снимая, чтобы привыкнуть к ним. Вот Лаис и не снимала их… Нет, но какая глупость — отправиться искать ночью приключений, не сняв драгоценных данкан! Теперь придется мастерить новую для указательного пальца. Однако еще неизвестно, удастся ли подобрать точно такой же цвет и узор. Как назло, кончилась зеленая краска…

Вот жалость! Завтра ей предстояло быть на симпосии у коринфского судовладельца Клеарха Азариаса… И он сам, и все его друзья давно восхищались Лаис и обещали стать ее постоянными любовниками, когда она сможет называться настоящей гетерой.

Конечно, она нравится Клеарху и прочим и без накладных ногтей, а все-таки жалко потерянной данканы, такой красивой, изящной, так тщательно изготовленной…

А еще хуже, что вряд ли успеть сделать новую данкану ко дню испытаний!

Но где Лаис умудрилась ее уронить? Может быть, когда чуть не сорвалась с крыши пристройки в усадьбе Артемидора? Ну ладно, там, среди мелкого щебня, которым был усыпан двор, данкану никто не заметит, а если заметит, вряд ли поймет, что это такое. Но гораздо хуже, если «коготь» сорвался с пальца около стены храма, когда Лаис, испугавшись кошки, вцепилась в стену. Если ее найдут, будет нетрудно догадаться, кто ее потерял, ведь таких данкан, как у Лаис, больше нет ни у кого!

Конечно, она, как и Маура, может сказать, что искала способ исполнить свое испытание. Но Маура оставалась в пределах храма. А вот Лаис за то, что ночью, без сопровождения, оказалась за стеной, ждет непременная порка. Как она с иссеченной спиной сможет соблазнить хоть кого-нибудь?! Ей не пройти испытаний, ей не стать настоящей гетерой, которая сама выбирает любовников, ее ждет печальная участь — отдаваться на ступенях храма всякому, кто пожелает, а то и перейти в разряд портовых шлюх, участь которых позорна, а век короток…

Неужели именно это имела в виду вещая Кирилла?!

Лаис чуть не всплакнула от страха, но вдруг ее осенило: а кто сможет доказать, что она потеряла данкану ночью? Лаис будет утверждать, что это произошло днем, когда девушки ходили в храм Афродиты — убирать венками ее многочисленные статуи!

Надо поскорей заняться изготовлением новой данканы, а пока на указательный палец можно надеть перстень, который так и называется дактило — палец. Он изображает последнюю фалангу пальца с красивым длинным ногтем. Этот серебряный перстень Лаис подарил Клеарх, и она иногда надевала дактило, даже когда все данканы были целы.

И Клеарху будет приятно…

На душе стало легче, и Лаис, наконец, улеглась и уснула, совершенно забыв, что пифия, даже бывшая, никогда не пророчествует попусту!

Коринф, школа гетер

— Теперь твоя очередь, Лаис, — сказала наставница. — Вообрази, что ты — мужчина, ты — отец семейства, который с трудом урывает время посетить гетеру и испытать радость освобождения от семейных уз.

— Ну, если он встретится с Лаис, его надежды будут обмануты! — хихикнула Маура.

— Помолчи, Маура, ты всем мешаешь, — погрозила ей наставница. — Итак, Лаис… Не забудь, это должен быть гекзаметр. Ну, начинай!

— Как, наставница! Ты не дашь ей даже времени на подготовку? — вмешалась Гелиодора.

— А кто ей даст на симпосии время на подготовку, Гелиодора? Иногда от быстрого ответа зависит репутация гетеры: прослывет ли она сообразительной и острой на язык — или скучной тугодумкой! Я знаю, вы все недолюбливаете Мауру, но уж чего у нее не отнимешь, так это остроумия и острословия, которые подобны пряностям, делающим любое блюдо манящим и вкусным. Мужчина отведает это блюдо с удовольствием!

— Если только не отравится злобой, которую Маура использует вместо перца! — пробурчала Гелиодора — впрочем, достаточно громко.

— Гелиодора, помолчи! — одернула ее наставница и велела: — Ну, Лаис, начинай!

Лаис опустила голову, скрывая усмешку.

Маура, которая, как всегда, мечтала об одном: помешать и навредить той, которую с первого дня пребывания в школе яростно ненавидела, на сей раз невольно дала Лаис время подумать. Бесценная Гелиодора помогла тем, что ввязалась в спор. А наставница даже не заметила, что благодаря этому спору у Лаис оказалось то самое время на подготовку, которого она была бы лишена, если бы Маура промолчала. Впрочем, Лаис вполне могла отвечать сразу: тема простая, стихи сложились легко, хвала Афродите!

Итак…

Счастлив кузнечик — немою женой обладает!

Мне же супруга жизнь болтовней отравила.

Вечно корит, уверяя — неверен, мол, я.

Теперь еще дочь подросла — и туда же!..

Лаис декламировала, глядя поверх голов девушек и улыбаясь словам, которые являлись из неведомых далей — очень может быть, слетали прямиком с вершин Парнаса или Геликона или поднимались со дна Кастальского ключа![16] — и связывались в четкие строки как бы сами собой.

Наконец она закончила. Воцарилось молчание. Выражать восхищение поэтическими способностями подруг аулетридам было строго запрещено, не дозволялось никаких рукоплесканий, как на театральных представлениях. Лаис подозревала, что знаменитая поэтесса Анита Тегейская, которая вела матиомы по стихосложению в Коринфской школе гетер и славилась своими эпиграммами[17], просто не переносила похвал, адресованных кому-то другому, а не ей, поэтому и ввела такой порядок. Зато она очень поощряла презрительное освистывание, особенной мастерицей которого была, конечно, Маура.

Лаис поймала восхищенный взгляд Гелиодоры, усмехнулась в ответ на презрительную ухмылку Клитии, сделала вид, что не замечает злобной гримасы Мауры, подмигнула вытаращившей глаза Филлис, снисходительно кивнула Майе, Феодоре, Иантине, Хебе, Юдоксии и остальным девушкам, взиравшим на нее с откровенной завистью, — и повернулась к наставнице, ожидая ее приговора.

Анита Тегейская стояла с непроницаемым видом.

— Н-ну… неплохо, — наконец проронила она, с явным трудом расщедрившись на скупую похвалу. — Но сколько, сколько же раз можно говорить, чтобы ты не пялилась невесть куда, а смотрела на своих слушателей! Каждый должен чувствовать, что твои слова обращены именно к нему, а не некоему судилищу бессмертных богов, возглавляемому Аполлоном Мусагетом[18], у которого уже приготовлен для тебя лавровый венок!

— Наставница, ты слишком сурова! — перебил ее чей-то голос, и аулетриды увидели Галактиона, который топтался у входа в зал, где проходила матиома. Выражение лица добродушного евнуха было самое восторженное. — Со своим заданием Лаис справилась великолепно! Если бы я мог, немедленно отправился бы к гетерам!

Галактион частенько насмехался над своей довольно унылой участью полумужа, и за этот веселый нрав девушки очень его любили. Вот и теперь там и сям раздались смешки.

Недовольный вид был только у Аниты. И, встретив ее ледяной взгляд, Галактион сделал самое серьезное выражение лица, приложил руку к груди и поклонился:

— Да простит меня наставница, но я пришел за Лаис. Явился посланный от Клеарха Азариаса. Лаис ждут у него на симпосии. Никарета знает об этом, она уже дала разрешение.

Анита Тегейская откровенно надулась. Клеарх был одним из богатейших людей Коринфа, и те гетеры и аулетриды, которые удостаивались его внимания, за один вечер могли заработать небольшое состояние.

Известно было, что Клеарх — утонченный ценитель поэзии и музыки, однако он предпочитал приглашать на свои симпосии не всем известную и прославленную поэтессу Аниту Тегейскую, а начинающую импровизаторшу Лаис. Конечно, тщеславие Аниты было жестоко задето!

Проводив недобрым взглядом изящную фигуру Лаис, торопливо идущей за Галактионом, Анита вызвала отвечать Мауру.

Смуглая фессалийка, однако, замешкалась. Она тоже проводила завистливыми глазами Лаис, а перехватив насмешливый взгляд Гелиодоры, злобно оскалилась:

— Ходят слухи, будто кто-то из друзей Клеарха болен заразной болезнью рта и скрывает это от всех. Надеюсь, именно он пожелает остаться наедине с нашей пыльной львицей!

И Маура захохотала.

Гелиодора передернула плечами.

Маура верна себе! Чудесные пепельные волосы Лаис она называет пыльными и бесстыдно несет полную чепуху. Ведь отлично знает, что аулетридам запрещено отдаваться мужчинам — под угрозой проклятия Афродиты. Точно так же будет проклят тот, кто покусится на нее. Так что Лаис ничего не грозит.

И Гелиодора, едва сдерживая смех, стала слушать, как Маура бестолково блуждает на запутанных тропах гекзаметра.

Коринф, дом Клеарха Азариаса

— Воистину, Клеарх, ты на дружеской ноге с Посейдоном! — воскликнул невысокий смуглый человек в гиматии оливкового цвета, искусно расписанном по подолу причудливым узором более темного оттенка. — Иначе каким образом можно добиться такого разнообразия рыбных блюд на столе?! И эти моллюски… они достойны пира олимпийцев, так же, впрочем, как эта дивная рыба в белом вине с ломтиками ангурья…[19] Я ведь правильно называю это чудесное растение?

— Ангурья мне привозят из Сикиона, — сказал Клеарх. — Однако если тебя интересует, как называется это блюдо, надо спросить у моего повара, друг мой Неокл.

— Оно называется саламис, — шепнула Лаис, убирая со стола чашу, в которой гость омывал руки после еды. — Я тоже знаю, как его готовить.

Багроволицый толстяк в темно-красном гиматии, возлежавший на апоклинтре[20] рядом с тем человеком, которого хозяин назвал Неоклом, возмущенно взглянул на Лаис.

Однако никто из гостей не выразил возмущения тем, что женщина вмешалась в мужской разговор. Лаис была не просто женщиной, а прежде всего аулетридой, приглашенной прислуживать на пиру и развлекать друзей хозяина, поэтому ей дозволялось многое, за что девушка или замужняя женщина была бы крепко побита отцом или мужем.

Впрочем, судя по выражению лица толстяка, он с охотой наградил бы Лаис тумаком или оплеухой, а сдержался лишь потому, что опасался разгневать Клеарха.

Хозяин дома, в который Лаис пригласили на симпосий, был высокий, великолепно сложенный светловолосый мужчина с некрасивыми чертами веснушчатого лица, но с такой доброй и приветливой улыбкой, что всякий улыбался ему в ответ. Он был умен и приветлив, богат и щедр. За разговором с ним забывалось, что он некрасив: каждым словом, каждой улыбкой, каждым взглядом своих небольших, но умных и веселых глаз Клеарх вызывал восхищение.

При этом он воистину обожествлял красоту и относился к прекрасной Лаис с почти молитвенным восторгом. Между ними уже существовал уговор (одобренный верховной жрицей Никаретой), что именно Клеарх станет ее первым гостем после того, как Лаис пройдет выпускное испытание в школе гетер, и оба они не без удовольствия предвкушали эту встречу, а потому иногда обменивались острыми взглядами и улыбками, которые смутно волновали обоих и смысл которых был понятен только им двоим.

Оба предвкушали эту встречу с удовольствием…

— Подлей еще воды, Лаис, — с улыбкой попросил Клеарх, и Лаис послушно наклонила стеклянный кувшин, расписанный цветами ирисов, над кратером с вином.

Она нагнулась ниже, коснувшись обнаженной грудью плеча Клеарха, и почувствовала, что у того перехватило дыхание.

Однако ни один из них не подавал окружающим виду, как взволновало их это мимолетное прикосновение. Лаис надеялась, что никто не заметил мурашек, которые побежали по ее телу… и никто не обратил внимания, что гиматий на бедрах Клеарха предательски приподнялся.

Клеарх переменил позу, делая вид, что так ему удобнее изящной стеклянной ложкой в виде женской фигурки смешивать в кратере вино и воду.

— Давно ли ты превратился в трезвенника, Клеарх? — недовольно пробурчал толстяк, цвет лица которого доказывал, что он предпочитает неразбавленное вино. — Ты пользуешься своим положением симпосиарха и заставляешь нас пить какую-то полубесцветную жидкость, напоминающую слабительное! Ее даже как-то неловко сплеснуть в жертву богам! Или эта девчонка по своей воле льет слишком много воды в кратер? Не зря сказал великий поэт Алкей: «Вино — души людской зерцало!» Зеркало вина отражает скупую и лживую душу твоей аулетриды!

— В самом деле, Лаис? — нахмурив брови, повернулся к ней хозяин дома. — Неужели ты своевольничаешь? А ведь здесь я — симпосиарх, глава этого маленького собрания и распорядитель пира, а значит, именно мне принадлежит право определять крепость вина, которое будут пить мои гости!

Лицо Клеарха имело недовольное выражение, но глаза лукаво блестели из-под сурово сдвинутых бровей. Вдобавок он подмигнул… Это значило, Лаис следовало ответить ворчливому толстяку так, как она сочтет нужным.

— Клянусь вам, достопочтенные господа, что не налила ни капли воды сверх той меры, коя была отмерена нашим симпосиархом, — сказала она, обводя глазами собравшихся с самым невинным и скромным выражением. — А он, как мне кажется, озабочен прежде всего тем, чтобы каждый из вас и после окончания пира помнил свое имя, а не звался Порфирием.

Толстяка звали Порфирием, а его имя значило — багровый. Цвет его лица как нельзя лучше соответствовал этому имени!

Общий хохот показал, что гости должным образом оценили шутку Лаис. Громче всех смеялся Клеарх.

Порфирий криво усмехнулся и пару раз лениво хлопнул в ладоши, показывая, что он тоже воздает должное остроумию аулетриды:

— Ну что ж, язычок у нее работает бойко. В чем ты, Клеарх, конечно, уже не раз убеждался… вместе со своим лучшим дружком.

Подражая Лаис, Порфирий придал своему одутловатому лицу невинное выражение и потупился, не сомневаясь, что все вокруг с трудом удерживаются от смеха и не хохочут лишь потому, что не хотят обидеть хозяина.

Однако его ждало разочарование. Большинство гостей сделали вид, что даже не слышали этой рискованной шутки, а взгляды тех, кто все же посмотрел на Порфирия, выражали смущение и досаду.

Всем было известно, что аулетриды приглашаются на пиры только играть на флейтах, танцевать, петь или обносить гостей вином. Все прочие свои желания благовоспитанный коринфянин, почитавший Афродиту — а в Коринфе все почитали Афродиту! — должен был сдерживать до того момента, когда аулетриды сменят свои тоненькие пояски из золотистой кожи на пояса из чистого золота (их носили в подражание зачарованному волшебному поясу Афродиты, в котором заключались любовь, желание и обольщение) и получат право называться гетерами и выбирать себе любовников, друзей и покровителей, одаряя своими ласками кого пожелают и когда пожелают.

Предположить, что аулетрида, приглашенная на симпосий, состоит в связи с хозяином дома, значило оскорбить и ее, и самого хозяина.

— Кажется, это рецина? — явно желая прервать неловкий момент, спросил Неокл, указывая на кратер с вином. — У нас в Эфесе ее тоже любят. Видимо, пифос, сосуд, в котором она стояла у тебя в погребе, был щедро запечатан смолой? Я очень остро чувствую этот смоляной привкус! К тому же, мне кажется, твой винодел не пожалел изюма и меду. Вино очень вкусное, но слишком терпкое. Я бы на твоем месте разбавлял его не двумя, а даже тремя частями воды!

— Верно, верно, — поддержали другие гости.

— Я так и поступаю, — кивнул Клеарх. — И Лаис делает именно то, что ей велю я.

— Лаис, Лаис, только и слышно про эту Лаис, — проворчал Порфирий, раздраженный, что все поддержали Клеарха, а не его. — А она даже килик[21] подать не умеет! У нее слишком тонкие и длинные пальцы! Возможно, играть на арфе или кифаре с такими пальцами хорошо, однако для килика они слабоваты! Да еще ей мешает этот перстень-дактило! Ты, Клеарх, с твоим положением и состоянием, мог бы пригласить мальчиков и эфебов из лучших семей Коринфа служить виночерпиями тебе и твоим гостям! Когда я позову вас к себе, вы увидите, каковы мои юные друзья! Я покажу вам одного прелестного мальчика… он так восхитительно улыбается, поддерживая килик лишь кончиками пальцев и поднося его вам с таким выражением, что невозможно удержаться и не насладиться его вкусом…

Порфирий сладострастно причмокнул.

— Речь о мальчике или о вине? — с лукавым выражением пробормотала Лаис — вроде бы тихонько, однако достаточно громко, чтобы быть услышанной.

Со всех сторон послышались смешки, ибо Порфирий был известен своим пристрастием к молоденьким красавчикам и просаживал на них большую часть своего некогда немалого состояния.

Порфирий умолк, словно подавился, однако уставился на нее с таким свирепым выражением, что можно было не сомневаться: сейчас на чрезмерно осмелевшую аулетриду обрушится площадная брань.

Но он встретил предостерегающий взгляд хозяина и прикусил язык.

— Я не осуждаю твоих пристрастий, Порфирий, будь и ты снисходителен к моим, — проговорил Клеарх. — Мне гораздо больше нравится, когда полупрозрачная киосская ткань, в которой виночерпиям принято быть на пирах, задрапирована вокруг нежных и загадочных женских бедер, а не вокруг чресл какого-то юнца. Что имеется на чреслах мальчика, я и сам знаю, ведь это же самое есть и у меня! А вот межножье женщины, межножье изысканной гетеры…

Он улыбнулся, взглянув на бедра Лаис, и та тихонько вздохнула, подавляя волнение: оставалось совсем немного времени до окончания выпускных испытаний, а значит, до того дня, когда Клеарх первым явится почтить своими ласками новую гетеру…

Но эти выпускные испытания еще предстоит пройти! А она до сих пор не знает, как соблазнить Артемидора Неприступного!

«Афродита, помоги!» — в который раз взмолилась Лаис и словно бы увидела прекрасную женщину в белом, которая однажды явилась ей около горячего источника на острове Икария — и произнесла пророческие слова о ее будущем.

«О чем я так тревожусь, если мой жребий определила мне сама Афродита?!» — укорила себя Лаис и почувствовала, что на душе стало спокойней.

— Межножье гетеры! — фыркнул Порфирий. — Да что в нем особенного?! Юношеские части[22] у всех разные, а также не найдешь подобия в том, чем волнующе поднимает спереди свою одежду красивый мальчик, когда чувства его взволнованы… у всех у них настолько несхожи их прелестные торчащие игрушечки, что не устанешь наслаждаться их разнообразием! В то время как межножье у всех женщин одинаково. Если ты войдешь в реку и сначала зачерпнешь воды левой рукой, а потом правой и отведаешь этой воды поочередно, ты поймешь, что разницы между ними нет никакой. И то же самое, что таится между ногами твоей жены, находится между ногами гетеры. Не вижу смысла оставлять деньги шлюхам, если можно получить желаемое от супруги, причем совершенно бесплатно!

— В самом деле? — задумчиво произнес Неокл. — Тогда почему же мы ищем общества гетер?

— А давайте спросим у Лаис, — предложил Клеарх. — Что ты думаешь на сей счет, моя красавица?

Она едва не засмеялась от удовольствия. Да ведь именно на эту тему она совсем недавно импровизировала на поэтической матиоме!

Само собой, знать об этом почтенным гостям необязательно.

В углу пиршественной залы на сундуке лежала хламида кого-то из гостей, видимо, убоявшегося вечерней прохлады, когда будет возвращаться домой.

— Могу я это взять? — спросила Лаис, показывая на хламиду.

— Конечно, — сказал Неокл.

Лаис в одно мгновение накинула хламиду, задрапировав ее вокруг стана, чтобы скрыть грудь. Свободным краем она прикрыла лицо и, уперев руки в бока, заговорила самым грубым голосом, на который только была способна, подражая мужчине:

Счастлив кузнечик — немою женой обладает!

Мне же супруга жизнь болтовней отравила.

Вечно корит, уверяя — неверен, мол, я.

Теперь еще дочь подросла — и туда же!

Кто же им глупость такую внушил, будто мужчина

Дома должен несходно сидеть,

Взор супруги и дочки своей услаждая,

Пренебрегая при этом своими делами

И радости ввек не имея?!

Уныло жизнь протечет, коль человека

Цепью к семейству его приковать

И охаживать плетью попреков!

Взвоет бедняга и цепи свои перервет,

Чтоб хоть глоточек свободы отведать,

Чтобы из дому сбежать и в храмы Киприды явиться,

Где стройноногие, высокогрудые девы,

Глазами сияя, смеясь или томно вздыхая,

Чаши вином наполняют, наш слух услаждая

Песней или игрой сладкозвучной на струнах кифары,

Чтобы затем ублажить нас игрой сладострастной на флейте,

Которую мы им приносим с собой —

Молчаливой, унылой, поникшей…

Но какая восстанет в их нежных, умелых губах

И пальцах проворных —

И в лад с нею песню восторга и счастья

Мужчина исторгнет!

Вокруг восторженно закричали, раздались рукоплескания, одобрительные выкрики.

Лаис, открыв лицо, обвела гостей смеющимися глазами.

— Великолепно, даже Эринна[23] не управилась бы с гекзаметром лучше, чем ты, и даже Сафо, некогда обучавшаяся в той же школе, что и ты, не воспела бы лучше ремесло гетеры! — воскликнул Клеарх, хлопая в ладоши.

Впрочем, Лаис хлопали все, даже Порфирий хохотал от удовольствия.

— Беру все свои слова обратно! — закричал он. — Давно я так не тешился острой поэтической импровизацией! Тебя ждет блестящее будущее, Лаис! И, клянусь, если бы не был верным поклонником мужской красоты, я непременно искал бы радости в твоих объятиях!

Лаис еле сдержалась, чтобы не скорчить гримасу — велико ли удовольствие иметь такого неприглядного поклонника?! — однако она понимала, что Порфирий ей немало польстил, а это было весьма великодушно с его стороны.

Поэтому она благодарно улыбнулась, снимая хламиду и с поклоном возвращая ее Неоклу.

— Очень жаль, что уже послезавтра мы с дочерью должны взойти на корабль и покинуть Коринф, — пробормотал он. — Неотложные дела призывают меня обратно в Эфес, хотя я бы с удовольствием задержался до окончания твоих испытаний!

— Ты отправился в такое долгое и нелегкое путешествие с дочерью? — удивилась Лаис. — Сколько же ей лет?

— Пятнадцать. Видишь ли, моя мать умерла, родив меня на свет. Вырастила и воспитала меня ее сестра. Теперь она живет в Коринфе и служит в храме Асклепия, вернее, в лечебнице, которая открыта при нем. Она стара и слаба, за ней самой нужен уход… я хотел бы забрать ее в Эфес, но она отказалась покинуть храм, желает умереть в его стенах. Однако она мечтала повидать внучку — быть может, в последний раз. Вот я и воспользовался случаем и взял с собой дочь, поехав сюда по своим торговым делам. Тем более что я не хотел оставлять девочку рядом с ее матерью без моего присмотра.

Лаис хотела спросить, чем же провинилась его жена, однако не решилась и перевела разговор на другое:

— Понравился ли Коринф твоей дочери?

— Мелисса в совершенном восторге, — улыбнулся Неокл, с явным усилием прогоняя какие-то неприятные воспоминания. — Не пропустила ничего! Любопытна, словно птица каракакса[24], которая всюду сует свой нос, вернее, клюв! Думаю, она и сейчас следит за нами откуда-нибудь с галереи.

— Ты позволил своей дочери видеть мужской симпосий? — изумилась Лаис, невольно поднимая голову к верхней галерее, которая окружала всю пиршественную залу, и в самом деле замечая там скорчившуюся под прикрытием перил тонкую фигурку. — Но ведь… но ведь могло случиться…

— Клеарх клятвенно заверил меня, что, пока в его доме живет невинная девушка, моя дочь, ничего непристойного не произойдет: служить за столом будут только его рабы, а украшать пир будет самая скромная и прекрасная аулетрида, которую только можно сыскать в Коринфе. И он сдержал слово! Ты в самом деле красива, умна и скромна. К тому же, оказывается, ты посвящена в тайны хорошей кухни… Как, говоришь, называлось то дивное рыбное кушанье?

— Саламис, — подсказала Лаис. — Я бы рассказала, как его готовить, если тебе угодно. А дома ты научишь своего повара.

— Я сразу все забуду, — махнул рукой Неокл. — А ты можешь подняться на галерею и рассказать это моей дочери?

— Конечно, — пробормотала растерянная Лаис. — Но ведь я аулетрида… ты не сочтешь позором, что…

— Что она познакомится с тобой? — усмехнулся Неокл. — Ничуть. У меня очень умная дочь, в отличие от своей матушки, которая просто помешана на приличиях! Ее глупость уже погубила мою старшую дочь, Мелисса — это все, что у меня осталось! Жена чуть не удавилась, когда я решил взять Мелиссу с собой. Но желание моей тетушки для меня священно.

— Меня тоже воспитала сестра моей матери, — сказала Лаис. — И я тебя понимаю. Если угодно, я поднимусь на галерею и расскажу твоей дочери, как готовить саламис.

Лаис была немного смущена при этой встрече, но Мелисса, и в самом деле похожая на хорошенькую птичку своей черноволосой головкой, быстрыми движениями и остреньким носиком, держалась просто и взирала на аулетриду с таким восторгом, словно встретилась с самой Афродитой. Постепенно Лаис успокоилась.

Мелисса оказалась очень сметлива, внимательно выслушала, как готовить саламис, бормоча, чтобы лучше запомнить:

— Рыбу очистить от косточек… Шесть ложек оливкового масла и одну — винного уксуса, один килик терпкого белого вина, один большой ангури или два маленьких, черный перец не добавлять, чтобы не перебить вкус… Так, соль, красный перец, лук и чеснок, зелень…

В благодарность Мелисса открыла Лаис секрет, как правильно готовить яблочные китро[25].

Оказывается, перед тем, как сварить дольки яблок в меду, их надо замочить в подсоленной воде! Тогда они сохранят красивый бело-розовый цвет и не будут разваливаться при варке. Вот и весь секрет.

Словом, девушки почти подружились.

— Приезжай к нам в Эфес, — пригласила Мелисса. — Теперь, когда великий Александр освободил наш город от персов, это очень просто сделать! Я покажу тебе, где стоял храм Артемиды, разрушенный Геростратом… Говорят, после этого Эфес утратил половину своей красоты, но, по-моему, там и сейчас прекрасно. В Эфесе много храмов, а святилище Пана в прибрежных скалах…

Но тут же она умолкла, явно не желая рассказывать дальше, и лицо ее омрачилось, а на глазах показались слезы.

— Моя лучшая подруга давно мечтала побывать в Эфесе, — сказала Лаис, вспоминая, как ей недавно говорила об этом Гелиодора. — Может быть, мы когда-нибудь приедем к вам вдвоем.

— А моей лучшей подругой была моя сестра, — всхлипнула Мелисса. — Она была всего лишь на два года старше меня, но мы выросли вместе и не чувствовали этой разницы. Нас даже звали похоже: я — Мелисса, а она была — Мелита. Нас назвали в честь матери, которую зовут Мелина, однако мы обе пошли в отца. Мы были удивительно похожи с сестрой и очень любили друг дружку. — Девушка снова всхлипнула. — Не прошло дня, чтобы я не оплакивала ее гибель! Отец считает, что во всем виновата наша мать, но она ведь хотела как лучше… Она тоже не перестает корить себя и рыдать над участью бедной Мелиты. Было бы легче, если бы мы могли приходить туда, где стоит урна с ее прахом или зарыто ее тело, однако сестра исчезла около года тому назад… Говорят, Пан покарал ее за бесчестие, но я не могу в это поверить! Она не могла быть бесчестной!

Мелисса с тяжелым вздохом утерла слезы:

— Прости, что я так глупо веду себя. Умоляю, не говори отцу, что я рассказала тебе о сестре. Он не забыл этого горя и не простил мать, которая настояла на том, чтобы Мелита пошла в грот Артемиды…

Лаис очень хотела расспросить, что же это за грот, где пропадают люди, но понимала, что любопытство сейчас неуместно и оскорбительно.

— Я понимаю, — тихонько сказала она, — конечно, я ничего не скажу Неоклу…

Девушки простились; Мелисса ушла в свою спальню, а Лаис снова спустилась к гостям.

Клеарх сделал ей знак подойти.

— Послушай, Лаис, — сказал он. — Тебе пора возвращаться. Жаль тебя отпускать, но Галактион уже пришел за тобой. Однако тут довольно долго ждет один человек, который клянется богами, что у него есть для тебя важное известие. Поговоришь с ним?

— А кто он? — удивилась Лаис.

— Я его не видел. Слуги говорят, он уверяет, будто ты его знаешь. Позвать его? Встретишься с ним?

— Хорошо, — согласилась девушка, недоумевая.

В сопровождении Клеарха она прошла в отдельный покой, куда через мгновение слуга ввел невысокого и немолодого, но очень крепкого для своих лет человека.

Клеарх деликатно стоял в стороне, но не упускал ни слова из разговора.

Когда свет лампиона упал на лицо вошедшего, Лаис изумленно отшатнулась.

Это оказался Мавсаний, раб Артемидора!

— Ты узнала меня, госпожа? — спросил он.

— Нет, — стремительно соврала Лаис. — В жизни тебя не видела!

— И ты не была минувшей ночью в усадьбе Главков? — не без ехидства спросил раб.

— Конечно, нет! — со всем возможным возмущением вскричала Лаис.

— Если так, откуда мне известно, что именно той ночью ты потеряла одно из украшений для своих ногтей? — спросил Мавсаний. — Зеленое, с серебром… Изволь показать руки!

Лаис невольно спрятала за спину руку с дактило на указательном пальце.

Мавсаний держался без тени смущения и подобострастия. Так мог вести себя только человек, который совершенно уверен не только в себе, но и в том, что хозяин непременно заступится за него и ни в коем случае не позволит причинить ему зло.

— Что все это значит, Лаис? — настороженно спросил Клеарх, подходя ближе.

Лаис взглянула на него c мольбой:

— Это из-за моего испытания… ты же знаешь, мне выпал жребий соблазнить неприступного…

— Да, я слышал об этом, — кивнул Клеарх. — Жалею только, что это не я, тогда тебе не пришлось бы тратить силы! Но мне так и неизвестно, на кого именно указал жребий. Погоди… да ведь это раб Главков, вернее, раб Артемидора… Неужели тебе выпало совратить самого Артемидора?! Бедная моя девочка, совратить Артемидора невозможно, это всем известно! Это примерно то же самое, что искусить Демосфена, который ненавидит и презирает всех гетер!

Лаис скорчила брезгливую гримасу.

— Ого, — усмехнулся Клеарх, — я вижу, ты знакома с этим афинским краснобаем! Между прочим, он должен прибыть на ваше открытое испытание по общим знаниям, а потом остаться на искушение по жребию.

— Надеюсь, он в пути сломает ногу, — буркнула Лаис.

— Чем он перед тобой провинился?! — изумленно спросил Клеарх.

Лаис пожала плечами. Рассказывать об их с Демосфеном единственной мимолетной встрече в Афинах не было ни малейшего желания. Так же, как вспоминать, что неприязнь к знаменитому омилитэсу[26] в ней посеяли рассказы о его трусости во время боев афинян с македонцами.

— Ну хорошо, — покладисто кивнул Клеарх, — не хочешь говорить — и не надо. Вернемся к Артемидору… Еще раз повторяю — его совратить невозможно!

— Позволь тебе возразить, господин! — низко кланяясь, возразил Мавсаний. — Есть для этого путь, и я пришел подсказать его госпоже.

Услышав это, Лаис онемела от изумления.

— Ты?! — недоверчиво проговорил Клеарх. — Возможно ли такое? Мавсаний, подумай только, что ты говоришь? Ты пришел, чтобы предать своего господина?! За это ты достоин смерти!

— Я служу не только этому прекрасному, но неразумному ребенку, которому дано прозвище Апрозитос, но и всему роду Главков, — тихо сказал Мавсаний. — Мой отец служил Главкам и мой дед. И вот теперь я вижу, что этот древний и могучий род может пресечься из-за упрямства моего молодого властелина. Если бы вы знали, до чего его нежелание жениться и зачать наследника довело его несчастную мать! Она едва не лишила себя жизни! Артемидор вырвал нож из ее рук и дал клятву, что женится… если будет совращен женщиной, перед которой он не сможет устоять. Но это было два года назад, а Артемидор по-прежнему продолжает предаваться своей безумной страсти, не глядя ни на одну женщину.

— А как же наряды, украшения, сандалии, парики? — с любопытством спросила Лаис. — Для кого они?

— Это тайна, в которую я помогу тебе проникнуть, госпожа, — сказал Мавсаний. — И если с твоей помощью нам удастся сломить Артемидора, я готов буду понести кару за предательство, ибо я исполню свой долг перед родом Главков!

Коринф, усадьба Главков

— Господин, — произнес Мавсаний дрожащим голосом, — сделай милость, не ходи сегодня в подвал.

— Если ты еще раз назовешь его подвалом, я велю сечь тебя плетьми, — холодно отозвался Артемидор. — Смотрю, твоя спина уже зажила?

Не далее как в прошлой декаде[27] Мавсаний уже был отправлен на порку. Тоже непозволительно ворчал насчет страсти Артемидора… Потом на время притих, но вот снова приступил!

Однако сейчас угроза, видимо, подействовала, потому что Мавсаний поклонился с невеселой улыбкой:

— Я твой раб, господин, моя жизнь в твоей власти, да и спина тоже.

— Я рад, что ты это понимаешь, — буркнул Артемидор. — Подай вина!

Мавсаний поднес ему чашу. От одного запаха начинала приятно кружиться голова, а уж после того, как Артемидор сделал несколько глотков, сердце его согрелось, досада на Мавсания отступила, и весь мир словно бы исполнился той блаженной неги, которая уже овладела им самим.

Он любил эти мгновения ожидания, надежды… Она никогда не сбывалась, но Артемидор уже и не ждал ничего иного, кроме того, что получал. Любовь сбывалась в его сердце, и это было главное, а тело… Ну что ж, это во всяком случае лучше, чем любить мальчишек или красивых животных!

Несколько лет назад он прочел историю о каком-то человеке, который был влюблен в статую юного Эроса, обращался к колдунам, чтобы его оживить, а потом умер от этой любви. Но Артемидор, как ни становилось ему грустно при частых воспоминаниях о любви столь же безнадежной, как и его собственная, все же радовался, что нашел способ удовлетворять свою страсть, одновременно и возвышенную — и грубую, земную.

Он пошел было к сундуку, чтобы достать новые наряды и украшения, однако Мавсаний внезапно сказал:

— Да простит меня господин мой Артемидор… ты всего лишь вчера поднес своей возлюбленной великолепные ткани и камни. И взял новый парик… Черный как смоль, весь в локонах… Может быть, она еще не успела насладиться твоими подарками? Женщины, конечно, любят разнообразие, но точно так же они любят подолгу рассматривать то, что у них уже есть!

Его слова показались Артемидору разумными, тем более что дивная ткань из Индии, в которую он облек любимое тело не далее чем вчера, в самом деле была так легка, красива, так шла прекраснейшей из женщин… Прежде чем совлечь покровы с тела возлюбленной и насладиться им, Артемидор вновь полюбуется изяществом и роскошью ее одеяний.

На миг ему стало бесконечно грустно при мысли, что никто и никогда больше не увидит этой утонченной красоты, которой он владел, что не дано ему похвастаться ею перед другими мужчинами, которые знай рассказывают о красоте своих невест и жен, частенько привирая при этом.

И, словно почуяв это мгновение слабости, Мавсаний вновь простонал умоляюще:

— Не ходи… не ходи нынче в свой храм, господин!

Что-то особенное звучало в его голосе. Артемидор ощутил это, несмотря на снедавшее его страстное желание, и слегка встревожился. Но нетерпение его и жажда обладания красотой любимого тела оказались сильнее тревоги, сильнее разума, сильнее осторожности, сильнее всего на свете!

Он только отмахнулся от раба:

— Дай мне лучше еще вина!

Мавсаний покорно поднес чашу, с поклоном отворил потайную дверь, а потом, когда Артемидор уже вступил в темный проем, до него долетел слабый вздох верного слуги:

— Прости меня, господин!

Артемидор удивленно обернулся.

Ах да, Мавсаний подал ему факел.

— Ты думаешь, я могу там заблудиться? — усмехнулся Артемидор, но факел все же взял.

Показалось, или в глазах Мавсания блеснули слезы? Впрочем, сейчас для Артемидора уже ничто не имело значения, кроме нетерпеливого ожидания любовного свидания.

Ему предстояло спуститься с пяти высоких ступеней, прежде чем попасть в пещеру, ставшую храмом его любви.

Неведомо, кто продолбил эту пещеру: быть может, кто-то из далеких предков Артемидора, которые некогда выстроили дом Главков вплотную к одной из скал Акрокоринфа. Но вероятней всего, пещера была создана природой, а люди пробили в скале только ход к ней. Прошли годы и века, дом расширялся и перестраивался, о пещере забыли, хотя, вполне возможно, вход в нее был заложен нарочно. Артемидор в этом почти не сомневался! Возможно, обитательница этой пещеры когда-то свела с ума кого-нибудь из его предков… Так же, как она свела с ума самого Артемидора. Он опасался расспрашивать, кто поселил ее в пещере, опасался навести семью на ненужные подозрения. Смертельно боялся, что за ним станут следить, обнаружат храм его любви и разрушат его!

А между тем, если бы он поговорил с Мавсанием, он узнал бы некоторые древние тайны своей семьи…

Но Артемидору и в голову не приходило спрашивать старого раба! А Мавсаний был связан клятвой, которая передавалась в их семье из поколения в поколение, оттого молчал и он.

Артемидор наткнулся на подземный ход лет десять тому назад совершенно случайно, когда, после очередной перестройки дома, которые очень любил затевать отец, стена в спальне Артемидора вдруг дала трещину, а потом из нее выпал камень. Случилось это во время какого-то храмового праздника, на который отправились все домочадцы и слуги, кроме заболевшего Артемидора — и Мавсания, охранявшего его покой.

Юноша, который очень ослабел от болезни, волшебным образом почувствовал себя гораздо лучше, стоило ему лишь только увидеть, что за выпавшим камнем скрывается темное отверстие. Наверное, предчувствие грядущего само собой исцелило его, как исцеляет людей надежда на милость божества.

Он кликнул Мавсания и с его помощью извлек еще два камня. Образовалось отверстие, достаточно большое, чтобы в него можно было пролезть.

Как ни молил слуга, Артемидор не позволил ему сопровождать себя. Словно бы чей-то голос шепнул ему, что он должен пройти один этим путем.

Задыхаясь от сжигавшего его жара, на дрожащих ногах, еле удерживая в ослабевшей руке факел, юноша спустился по корявым ступеням, выдолбленным в горной породе, и очутился в небольшой пещере причудливых очертаний. Свод ее поднимался выше человеческого роста. Видимо, здесь оказался один из слоев того чудесного бело-розового мрамора, который иногда находили в горах близ Коринфа и которым, в частности, был изнутри облицован знаменитый храм Афродиты. Особенностью этой пещеры было то, что в мрамор оказались вкраплены созвездия фосфороса — загадочного, светящегося в темноте вещества, которое названо именем утренней звезды. Поэтому здесь никогда не было совершенно темно, а всегда царил некий смутный полусвет.

Воздух в пещере был чист и свеж — потом Артемидор выяснил, что к вершинам гор тянулся узкий лаз, недоступный для людей и животных, но служивший отличным воздуховодом. Из пещеры вело несколько ходов. Артемидор опасался слишком углубляться в них, но в одном отыскал подземный источник, источавший слабое журчание.

Впрочем, все это юноша разведал потом, много позже, а тогда, в первое мгновение, просто стоял неподвижно, потрясенный открывшейся ему картиной.

Посреди пещеры — прямо на каменном полу, без всякого пьедестала — лежала статуя, изваянная столь искусно, что она сначала показалась Артемидору живым, но крепко спящим существом.

Женщина лежала, опираясь на локоть правой руки, раздвинув согнутые колени. Голова ее была чуть откинута назад, глаза закрыты. Это не было изображение спящей женщины, ибо спать в такой позе невозможно. Это было изображение женщины, отдающейся любовнику в порыве страсти. О страсти говорили стоящие торчком груди с острыми сосками, приоткрытые губы, напрягшиеся мышцы ног. Указательный палец левой руки касался межножья, словно указывал путь любовнику.

Ничего более прекрасного, соблазнительного и искушающего не видел Артемидор в своей жизни, чем эта мраморная красавица, томящаяся от неудовлетворенного желания.

Юноша, пораженный страстью, как стрелой, прилетевшей из ночи, совершенно потерял голову. Он был еще слишком молод и скромен, чтобы посещать шлюх или гетер, да и не изведал еще неодолимой власти плоти, которая вынуждает мужчин совершать любовные безумства, однако сейчас темная сила Эроса безжалостно сломила его. Не владея собой, чувствуя, что умрет, если не получит желаемого, он упал на мраморное тело и принялся целовать неподвижные губы. Лишь только восставшая плоть Артемидора коснулась безжизненного лона статуи, как он, в страстных стонах, впервые в жизни излил семя и впервые в жизни ощутил то несказанное блаженство, которое дарует мужчине оргастическое содрогание. Впрочем, лишь только он осознал, что с ним произошло, как желание вновь заставило его плоть восстать, и он вновь приник к мраморному телу, уже немного согревшемуся в том жару, который сжигал тело Артемидора. Юноша терся об это тело, помогая себе руками, удовлетворяясь вновь и вновь, пока совершенно не изнемог и не лишился чувств во время одного из самозабвенных содроганий.

В это время Мавсаний, сходящий с ума от беспокойства, решился нарушить запрет и последовать за молодым хозяином. Он был потрясен до глубины души при виде открывшейся ему картины. Два неподвижных тела, истомленных любовью, пораженных ею, как смертью… женщина уже мертва, юноша на грани умирания…

Мавсаний, отчаянно испуганный, вынес Артемидора из пещеры, молясь всем богам вернуть ему сознание, и вскоре тот очнулся, чувствуя себя еще слабым, но небывало счастливым. Болезнь покинула его на другой же день, но страсть к мраморной любовнице овладела Артемидором безраздельно. Отныне он проводил рядом с ней каждую ночь, оставаясь равнодушным к живым женщинам, не мыслил своего существования без этой любви и поклонялся мраморной возлюбленной, как богине и подруге, принося ей в дар самые дорогие и изысканные наряды и украшения, какие только мог добывать.

У статуи были очень короткие, как у юноши или рабыни, мраморные волосы, и Артемидор покупал для нее роскошные парики, ибо ему нравилось перебирать эти пряди во время страстных объятий.

Шли годы, любовь Артемидора не иссякала, и если Мавсаний иногда думал о том, что его господин не иначе как околдован, то Артемидор был в восторге от этого колдовства.

Уходя от мраморной красавицы, он знал, что увидит ее во сне. Он любил эти сны, потому что в них женщина оживала, прижималась к нему, заключала его в объятия, целовала, называла ласковыми именами, а его плоть глубоко проникала в нежное, жаркое лоно и бурно извергалась там… и возлюбленная разделяла его пыл и его восторг.

Иногда, забывшись, Артемидор просил статую, чтобы она обняла его, и был настолько безумен в снедавшей его страсти, что ему всерьез казалось, будто он чувствует легкие касания ее рук на его спине. Иногда он просил поцеловать его — и тогда чудилось, будто каменные уста отвечают ему…

Прежде, бывало, Артемидор задумывался над тем, кто — боги или люди — изваяли это совершенное женское тело. Ему приходилось видеть в древних храмах или прямо при дорогах изделия ваятелей давно минувших времен. Они были несравненно более неуклюжими и безыскусными, чем произведения знаменитых Каллимаха, Фидия, Лисиппа или Праксителя! Обожаемая им статуя принадлежала к временам, бесспорно, древним, но при этом была изваяна с невероятным мастерством и тонкостью.

Возможно, она являлась творением Эндоя, ученика баснословного мастера Дедала. В Афинах Артемидор видел работы Эндоя: их отличали изумительная точность линий и редкостное мастерство, придающее лицам и телам не застывшую монументальность, а ощущение движения, остановленного лишь на миг. Говорили, именно Эндой некогда создал статую Артемиды Эфесской, стоявшую в храме, уничтоженном Геростратом. По рассказам современников, она была изваяна из кедра, затем позолочена — и поражала своим совершенством.

Однако Артемидор предпочитал думать, что его возлюбленная (он так и звал ее — Агапи, Любовь) создана теми же силами, которые некогда призвали к жизни олимпийских богов. Может быть, она была ореадой, нимфой гор, обитательницей Акрокоринфа[28], которая в незапамятные времена спустилась в пещеру — да и заснула там зачарованным сном.

Впрочем, чаще всего Артемидор ни о чем таком не думал, а шел к статуе с тем же ощущением, с каким всякий мужчина идет к своей женщине.

Сейчас он жаждал слиться с ней, как никогда раньше… вино туманило голову, но воспламеняло тело и пробуждало неистовое желание.

Артемидор оставил факел в светце, укрепленном на стене. Он любил, когда в пещере воцарялся легкий полумрак, в котором тело возлюбленной словно бы светилось, казалось живым и теплым. В отблесках далекого пламени искрилась дивная ткань, прикрывавшая ее манящие формы; сверкали камни драгоценного ожерелья и браслетов, унизывавших нежные руки.

Артемидор потянул на себя ткань, готовясь насладиться совершенством линий любимого тела.

В это мгновение факел вдруг затрещал и погас.

Артемидор хотел кликнуть Мавсания, чтобы тот принес новый факел, но словно онемел. Странный аромат коснулся его ноздрей… Он никогда не натирал мраморное тело любимой благовониями, потому что их резкий запах раздражал его чувствительное обоняние и как бы уравнивал Агапи с теми пошлыми созданиями, которые беспрестанно домогались Артемидора и надоедали ему своими приставаниями.

Наверное, этим ароматом была пропитана индийская ткань, странно, что он не заметил этого раньше! Впрочем, запах его ничуть не раздражал, а еще сильнее взволновал. Ноздри его затрепетали.

Артемидор сдернул ткань и прижал к лицу.

Странно — запах исчез.

Отбросил ткань в сторону — запах возобновился, пряный и манящий.

Почему-то показалось, что он исходит из межножья мраморной любовницы…

Артемидор почувствовал, что его желание становится почти невыносимым. И вновь, как это часто бывало, он мысленно вознес молитву Афродите, чтобы хоть однажды, хоть ненадолго наполнила жизнью чресла и губы возлюбленной, чтобы откликнулась на его мольбу, как некогда откликнулась на мольбу Пигмалиона — и оживила для него Галатею…

Он низко склонился на статуей и прошептал, как шептал не раз:

— Поцелуй меня…

Затем коснулся губами ее губ — и сердце его замедлило свой бег, когда губы Агапи дрогнули — и ответили ему!

Он понимал, что это всего лишь сладкий самообман — некое подобие его горячечных снов, что этого просто не может быть, — однако всем существом своим отдался наваждению. Он уже ощущал объятия нежных рук и ощутил, как лоно любимой раскрылось для его вторжения… О боги, о Афродита, насколько же превзошла реальность самые сладостные его сновидения!

Артемидор с мучительным и враз благодарным стоном изверг семя в это раскаленное лоно — и, едва переведя дух, ощутил новый прилив желания.

Точно так же было в ту первую ночь, когда он совокуплялся со статуей.

О да, сейчас все было как в первый раз!

Ни одна мысль более не посещала голову Артемидора. Он весь превратился в сгусток беспрестанно воскресающего желания — и его постоянного удовлетворения.

Раз за разом он овладевал покорным — и в то же время жарко отвечающим ему телом, гоня от себя прочь любые сомнения, не позволяя себе предаться даже мимолетным размышлениям, гоня их, как врагов, и самым лютым из них была трезвая мысль: «Этого не может быть!», изредка вспыхивавшая где-то на обочине помраченного страстью рассудка подобно тому, как вспыхивает огонь маяка, пытаясь направить заблудившийся корабль на верный путь.

Этого не могло быть, да, но это все же было! Афродита ответила на его мольбы, вот и все. Если Галатея могла сойти к Пигмалиону с пьедестала и даже родить ему детей, то почему однажды не могли наполниться огнем каменные губы его любимой, каменные руки не могли сделаться враз такими нежными и сильными, а каменное лоно не могло впустить в себя жаждущее естество?!

О, это лоно… волшебное, божественное лоно…

Конечно, волшебное, божественное! Ведь смертная женщина не могла обладать такой властью над желанием Артемидора, не могла по своей воле ускорять или замедлять приход его наслаждения!

О эти губы, конечно, волшебные, божественные… они порхали по его телу, ласкали, целовали — и стоны Артемидора переходили в крики блаженства столь острого, что оно казалось мучением.

Наконец он лишился сил и уснул в объятиях нежных рук и гладких, словно шелк, ног, обхвативших его поясницу, уснул посреди поцелуя — и не слышал, как приблизился Мавсаний и раскинул на полу ковер.

Двое мужчин вышли из темного угла пещеры и переложили Артемидора на ковер. Рядом с ним положили ту, в чьих объятиях он изнемог от страсти.

Затем мужчины вынесли из того же угла мраморную статую, предмет обожания Артемидора, и поставили на прежнее место.

Оттуда же появилась женщина в черном и набросила черную накидку на ту, которая изнурила Артемидора и теперь сама была бессильно простерта на полу.

Сняла с ее головы парик, надела его на голову статуи.

— Вставай, дитя мое, Лаис, — сказала она с нежностью и сочувствием.

Девушка слабо пошевелилась, но не смогла даже голову поднять.

— Ничего, привыкнешь, — усмехнулась женщина. — Ты пробыла с мужчиной всего лишь час, а после того, как станешь гетерой, тебе придется проводить с ними ночи напролет, причем не с одним, а с несколькими!

— Клянусь Афродитой, великая жрица Никарета права, — глухо проронил один из тех, кто переносили статую, — если бы ты не считалась еще аулетридой, а я не должен был сейчас исполнять обязанности одного из судей твоего испытания, я не стал бы ждать, пока тобою насытится Артемидор, а набросился бы на него и вырвал тебя из его объятий, не будь я Клеарх Азариас!

— И я присоединился бы к тебе, не будь я Неокл из Эфеса! — горячо воскликнул другой мужчина. — Не могу передать, как мне горько будет уехать завтра, не насладившись твоей красотой и мастерством, прекрасная Лаис!

— Я благодарна вам, бесконечно благодарна… — чуть слышно пробормотала девушка, а потом испустила вздох — и лишилась чувств.

— Этот молодой негодяй был ненасытен! — прорычал Клеарх.

— Разве ты вел бы себя иначе на его месте? — усмехнулся Неокл.

— Нам пора уходить, — напомнила Никарета. — Бывший Неприступный вот-вот придет в себя!

И она злорадно хохотнула.

Клеарх и Неокл осторожно подняли сонного Артемидора и уложили его на статую.

Поверженный любовник издал слабый стон, ощутив прикосновение ледяного мрамора.

— О мой бедный господин, — простонал Мавсаний. — Мой бедный господин! Что же я наделал!..

— Ты оказал ему огромную услугу, поверь, Мавсаний, — буркнул Клеарх. — Этому глупцу и во сне не могло присниться блаженство, которое он испытал!

— Добрые господа, возьмите эту бедняжку на руки, она все еще не очнулась, — сказала Никарета, придирчивым взглядом окидывая подземное святилище любви.

Клеарх выступил вперед и без малейшего усилия поднял на руки Лаис.

— Мы уйдем тем же потайным путем, каким пришли, — обернулся он к Мавсанию. — А ты оставайся с ним, пока он не очнется.

Мавсаний склонялся над бесчувственным хозяином с видом такого отчаяния, что Клеарх счел необходимым напомнить:

— Вся эта затея окажется пустой, если ты не явишься в назначенный день в храм Афродиты и не засвидетельствуешь случившееся. Ты должен подробно рассказать, как провел нас в эту пещеру, помог подстроить обман, как потом вывел нас отсюда. Иначе Артемидор вряд ли поверит, что женщине все же удалось его совратить — и что он теперь обязан исполнить клятву, данную матери: жениться и продлить род Главков.

Мавсаний на мгновение закрыл лицо руками, но все же потом покорно кивнул.

Неокл чуть слышно сказал:

— Ты вовремя напомнил ему об этом, Клеарх. Но думаю, что после того, как он засвидетельствует позор своего хозяина, Мавсаний покончит с собой.

— Я благодарен ему за то, что он помог Лаис, однако тому рабу, кто предал своего господина, другой дороги нет, — согласился Клеарх. — Иначе он будет распят по приказу архонта на городской стене. Однако пойдем скорей! Этот молодой паршивец приходит в себя!

Неокл покачал головой, услышав нотки свирепой ревности, отозвавшиеся в голосе Клеарха, однако не сказал ни слова.

Коринф, дом Олиса Хомера

— Что это значит, друг мой Олис? — спросил Порфирий, поправляя венчающий его голову венок из белых роз, поудобнее устраиваясь за столом и с улыбкой принимая килик с вином от стройного нагого юноши. — Ты решил изменить обычаям и совлек все покровы с наших виночерпиев? Даже самой узехонькой повязки на чреслах не оставил? Хм… Я-то ничего не имею против голеньких мальчишек, но…

— Здесь никто ничего не имеет против, — ответил высокий белокурый красавец в дивном хитоне такого же бледно-голубого цвета, какими были его глаза.

Поскольку на симпосии собрались исключительно свои, близкие приятели хозяина, все присутствующие сняли гиматии и возлежали на апоклинтрах в одних хитонах.

— На сей раз я пригласил только самых испытанных друзей: тех, кто не станет вести дурацких разговоров о женщинах и полностью разделит мое восхищение истинной красотой, — продолжал Олис. — А если ты изумлен, почему наши мальчики совлекли со своих нежных чресл покровы, то знай: они сделали это по моему приказанию. До меня дошел слух, что одной из глупых шлюх, которые обучаются в школе гетер, выпал жребий для ее выпускного испытания — соблазнить кинеда. Якобы она даже пыталась раздобыть баубон, которым утешаются трибады, привязать его к своим бедрам, прикрытым тканью, и явиться обманом на мой симпосий. Ну а потом проникнуть в мою постель!

Гости разразились хохотом.

— А куда бы она подевала свои груди? — давясь смехом, спросил Порфирий. — Завязала бы на спине?

Гости так хохотали, что с голов некоторых из них свалились венки.

Впрочем, раб немедленно подал свежие.

— Мне приходилось видеть довольно плоскогрудых девок, — сказал сосед Порфирия. — Постричь их покороче — и на первый взгляд не отличишь от юноши. Гораздо интересней было бы, если бы ленты баубона развязались — и он вывалился бы на пол, всем нам на потеху!

Смех сделался воистину гомерическим.

Только хозяин дома не участвовал в общем веселье и сидел с брезгливым выражением лица.

— Теперь мы можем быть убеждены, что нам не прислуживает ни одна шлюха, — сказал наконец Олис. — Но не могу передать, как меня оскорбляет это мерзкое словечко — кинед! Так бабы называют нас — тех, кто уподобляется богам в своих пристрастиях. Они презирают нас, но ведь никому и в голову не придет назвать кинедом Аполлона, который держал при себе Гиакинфа и Кипариса, а также был возлюбленным Гименея и Адмета, который, в свою очередь, был любовником Геракла, так же как и очаровательный Гинес… Рассказывают, даже Орфей, после того, как лишился Эвридики, пришел в объятия Аполлона! А Зевс, похитивший Ганимеда для своих утех?!

— Да-да, — поддакнул один из гостей, — говорят, у Аполлона было девятнадцать любимчиков. Но между нами и им есть разница. Аполлон любил также и женщин, ну а мы любим только мужчин.

— Как говорится, женщины для дела, а мальчики для удовольствия, — сказал Порфирий, нежно поглаживая бедра белокурого виночерпия, который от волнения расплескал вино из переполненного килика на его хитон.

Порфирий увесисто шлепнул мальчишку.

— Пошел прочь, невежа! — сердито крикнул хозяин. — Пошел вон, и чтобы я больше тебя не видел! Эй, Подарг! Иди сюда!

Появился высокий и очень худой длинноногий юноша с черными, круто завитыми волосами до плеч. Он был так же обнажен, как и все прочие, и гости немедленно и с одобрением принялись разглядывать его чресла, особенно тугой задок.

— Подарг? — повторил Порфирий. — Ну что ж, его ноги вполне подтверждают его имя[29]. А прежнего мальчишку я бы назвал Херейстосом — криворуким.

— Ты почти угадал, дорогой Порфирий, — сообщил хозяин, — его звали Хемейстос — кривоногий!

Опять все расхохотались.

— А этот Подарг — откуда он у тебя? — спросил Порфирий, давясь смехом. — Что-то я не видел его раньше.

— Да ниоткуда, — небрежно пожал плечами Олис. — Я его впервые вижу. Он попросил у домоправителя позволения прислуживать за моим столом. Сказал, что ему приходилось это делать у самых знаменитых симпосиархов. А я люблю новые лица, вы же знаете!

— Новые лица и новые задницы, — хихикнул кто-то из гостей.

— Однако ты рискуешь, — проговорил Порфирий. — Пускать незнакомого мальчишку ухаживать за твоими гостями…

— Ну, если он что-нибудь прольет, его будет очень приятно отшлепать по его очаровательной попке, — ухмыльнулся Олис.

— В самом деле, — томно протянул Порфирий, — попка просто создана, чтобы по ней шлепать!

И он немедленно наградил Подарга увесистым шлепком.

Отсмеявшись, гости принялись за еду.

Чем больше они пили, тем смелее становились их руки. Однако виночерпиев явно смущали слишком смелые ласки, которыми их награждали гости, поэтому то один, то другой мальчик проливал вино или ронял с блюд фрукты, так что гости наперебой бранили тех, кого только что ласкали.

— Что и говорить, не все юнцы одинаково хороши собой, и навыков, столь нами любимых, нет у многих, а все же я буду молить Эрота, чтобы пронзил меня стрелой любви к мальчишке, а не к женщине! — воскликнул изрядно опьяневший Олис. — Красота мальчиков и эфебов естественна — а у женщин это только ужимки и кривлянье, да еще метреты[30] разных красок и притираний!

— С мальчишками, — икая, вымолвил Порфирий, которому, очевидно, весьма по нраву было то, что симпосиарх не утруждал себя разбавлением вина, — можно и поговорить, а с девками что: только шутить, причем очень глупо. Ведь все они глупы! Хотя, признаюсь честно, не далее как вчера одна из них — по имени Лаис, аулетрида, — поразила меня своим поэтическим мастерством.

Подарг перестал наполнять килик Порфирия и бросил на говорившего острый неприязненный взгляд.

— Эту девчонку называют любимицей Афродиты, — продолжал Порфирий, — и клянусь, не зря!

— А я презираю Афродиту, — дерзко перебил его Подарг. — Да, она получила золотое яблоко, но с помощью взятки! Она подкупила Париса любовью Елены, и ей было совершенно безразлично, что эта любовь станет причиной горя и бедствий, гибели Трои и многих великих героев!

— Да ты неглуп, мой мальчик, — с удивлением воскликнул Олис. — А тебе не нравится только Афродита или женщины вообще?

— Женщины — источник всех бед, — уничтожающе проговорил Подарг. — Кто выпустил несчастья в мир? Женщина по имени Пандора!

— И верно, — согласился Олис. — Сколь многих красивых мальчиков отняли у богов проклятые похотливые бабы! Нимфы — Гиласа, Салмокис — Гермафродита…

— Но Подарга мы никому не отдадим, — перебил хозяина Порфирий. — Нужно только проверить, умеет ли он целоваться. Ну-ка…

И он запрокинул голову, толстым пальцем указывая на свои плотоядно приоткрытые губы.

По тонкому смуглому лицу Подарга прошла мгновенная судорога отвращения, он бросил молящий взгляд на хозяина, и Олис воскликнул:

— Эй, Порфирий! Откуда у тебя такие пошлые замашки? Ты слишком часто бываешь на симпосиях, куда приходят продажные девки. Они, конечно, отдаются гостям прямо возле пиршественных столов, но здесь другие порядки. Если ты хочешь, чтобы какой-нибудь юный красавец сопровождал тебя домой, увенчай его венком и лишь потом предложи последовать за тобой, вот так!

Он сделал знак рабу, и тот подал ему венок из нежно-желтых роз. Олис возложил его на черные вьющиеся волосы Подарга и сказал, кладя руку на бедро юноши:

— Отправляйся в мою опочивальню, длинноногий искуситель!

— Ну вот, — проворчал разочарованный Порфирий, — это не слишком-то гостеприимно, друг мой Олис. Я бы отдал мальчишку тому из гостей, кто вожделеет к нему так же страстно, как я!

И в доказательство он приподнял хитон на своих чреслах.

Гости одобрительными рукоплесканиями отдали должное его и впрямь откровенному вожделению.

— Я не могу предложить гостю кушанье, вкуса которого не знаю, — успокоил его Олис. — Однако, если, отведав его, я буду убежден, что оно вполне удалось, я охотно передам его друзьям. Поэтому прошу вас немного подождать, дорогие гости. Если лакомство под названием Подарг окажется вкусным, я немедленно приглашу вас разделить со мной трапезу.

И, поднявшись с апоклинтра, он направился по лестнице во внутренние покои дома.

Пир шел своим чередом. В отсутствие хозяина гости развлекались как могли: одни принялись играть в кости, другие затеяли какой-то спор, а Порфирий уныло бормотал стихи Аристофана из комедии «Облака», словно бы пытаясь подбодрить свое вожделение, угасающее от слишком долгого ожидания:

В гимнасии, сидя на солнце, в песке,

Чинно-важно вытягивать ноги

Полагалось ребятам,

Чтобы глазу зевак срамоты не открыть непристойно.

А вставали — и след свой тотчас же в песке заметали,

Чтоб взглядам влюбленных

Очертание прелестей юных своих

На нечистый соблазн не оставить.

В дни минувшие маслом пониже спины

Ни один себя мальчик не мазал,

И курчавилась шерстка меж бедер у них,

Словно первый пушок на гранате!

Внезапно сверху, из глубины дома, раздался яростный крик Олиса:

— Кто это? Что это?! Держите ее!

Полусонные гости с изумлением подняли отяжелевшие головы — и в то же время наверху, на галерее, появились Подарг, а рядом с ним еще один юнец, почти такой же худой, как Подарг, только чуточку ростом пониже, с волосами чуть длинней, и…

И!!!

Общий возмущенный вопль гостей засвидетельствовал, что чресла Подарга и столь похожего на него незнакомца самым существенным образом различались.

Собственно, это оказался не незнакомец, а незнакомка. Да и груди, хоть и не слишком пышные, никак не могли принадлежать мужчине.

Ну да, это была женщина!

— Шлюха! Баба! Держите ее! — заорал Олис, выскакивая на галерею в чем мать родила. — Они меня чуть не обманули. Она пряталась в моей спальне и в темноте прошмыгнула в мою постель вместо Подарга! Я думал, это мальчишка, а вместо него мне подставила свой зад она! Но я вовремя нащупал ее передок, а потом и сиськи!

Кое-кто из гостей, еще не лишившихся разума от чрезмерно крепкого вина, вспомнил, как Олис в начале пира рассказывал о дошедших до него слухах, мол, кому-то из аулетрид выпал жребий соблазнить кинеда.

Зевс свидетель! Ей это почти удалось!

Но каковы хитрецы!

— Злодеи! Какое кощунство! Обманщики! — заорали все. — Держите их!

Поднялся шум. Каждый пытался помочь хозяину изловить Подарга и его спутницу, но это было напрасно: гости были уже пьяны, а сильные, молодые, проворные, как акробаты, обманщики перескочили с галереи к верхним окнам террасы, опоясывающей дом.

Однако здесь их поджидали рабы.

Мгновение — и Подарг с девушкой были схвачены.

— Сейчас мы все попользуемся твоей хорошенькой задницей, мальчишка, — пригрозил Олис. — А девку я отдам рабам!

— Погоди! — схватил его за руку Порфирий. — Я ничего не имею против того, чтобы наказать этого наглеца, но девку трогать нельзя. Ты же знаешь, аулетриды, которые исполняют выпускное испытание, неприкосновенны — под страхом проклятия Афродиты! Ты можешь ненавидеть богиню, но если оскорбишь аулетриду из храмовой школы, против тебя поднимется весь город! Отпусти ее, послушай доброго совета!

— Порфирий прав, Порфирий прав! — закричали другие гости. — Утоли свой гнев с мальчишкой, а девку отпусти. Не пачкай об нее рук, не то тебе же плохо придется! Не губи свою жизнь из-за какой-то девки, которой к тому же не удалось совершить задуманное и опозорить тебя! Она сама опозорена!

— Как твое имя, бесстыжая тварь? — с ненавистью спросил Олис, не отпуская руки девушки.

Она угрюмо молчала, зыркая настороженными глазами по сторонам.

— Имя! — крикнул Олис.

— Лаис, — буркнула девушка, но Порфирий закричал гневно:

— Ты лжешь, паршивка! Я видел Лаис у Клеарха! Вас не перепутаешь даже в темноте, даже с закрытыми глазами!

— Ах ты дрянь! — взревел Олис. — Напакостила мне, да еще и подруге норовишь напакостить? Как твое имя, признавайся!

Девушка молчала.

— Скажи им, сестра, тогда они тебя отпустят, — крикнул Подарг.

— Меня зовут Гелиодора, — неохотно выдавила девушка.

— О боги Олимпа! — захохотал Олис. — Дар солнца! Какое высокопарное имя выбрала для себя эта черномазая шлюха, больше похожая на обугленную ветку! Пошла вон!

Даже не оглянувшись на Подарга, девушка бросилась в сад и, перемахнув через ограду, исчезла.

— Клянусь, я сумею отомстить! — пробормотал Олис, а потом крикнул: — Подать мне большой кувшин!

Тут же появился раб с глиняным кувшином в руках.

Олис швырнул посудину на пол, и она рассыпалась на десяток черепков.

Хозяин пересчитал их, потом пересчитал гостей и острием ножа принялся выцарапывать на черепках имена.

— Жребий, жребий! — возбужденно восклицали гости.

Однако мужчин оказалось больше, и тогда Олис начертал на некоторых жребиях по два имени.

Затем перемешал черепки на столе и приказал рабу, отвернувшись, взять один из них.

Раб с поклоном подал первый жребий хозяину, и Олис прочел:

— Порфирий! Ксенон!

— Ага! — радостно закричал толстяк. — Я же говорил, что с меня нужно было начинать!

— А почему это с тебя? — заносчиво спросил худощавый крючконосый Ксенон. — На черепке значатся оба наши имени!

— Неужели мы не договоримся, приятель? — ухмыльнулся Порфирий. — Подходи к нему спереди, а я приступлю сзади. Потом поменяемся, идет?

— Идет! — возбужденно согласился Ксенон.

— Эй вы, хватит болтать, начинайте! — нетерпеливо кричали другие гости.

Порфирий так напористо взялся за дело, что Подарг взвыл.

Ксенон поднял за подбородок голову юнца и пригрозил:

— Только попробуй пустить в ход зубы! Я тебе вышибу их по одному, понял?

— Понял, — прохрипел Подарг и покорно открыл рот.

Коринф, школа гетер

Лаис проснулась от крика Гелиодоры:

— Помогите! Держите ее! Она хотела меня убить!

В доматио было темно, однако в общем коридоре с той ночи, когда Маура пробралась в подземное хранилище, горели факелы.

В их свете метались две тени. Одна пыталась вырваться, другая держала ее.

Лаис разглядела коротко стриженную голову и поняла: это та злоумышленница, которая напала на Гелиодору!

Сорвалась с постели, вцепилась в неизвестную, но та вдруг закричала:

— Отпусти, Лаис! Это я!

Голос Гелиодоры!

Лаис от изумления разжала руки, и Гелиодора в отчаянном прыжке успела снова схватить неизвестную, которая пыталась убежать.

Лаис кинулась по помощь. Вдвоем они повалили пойманную на пол. Лаис на ощупь нашла свой хитон и опутала ее.

— Сядь на нее и прижми крепче к полу, — задыхаясь, велела Лаис. — А я принесу огня.

Она выскочила в коридор и уже выхватила факел из светца, как вдруг раздался новый вопль:

— Мои волосы! Кто это сделал?!

Лаис чуть не выронила факел, узнав голос Мауры. Да что происходит?!

Она вернулась в свой доматио и осветила залитое слезами лицо Гелиодоры. И Лаис опять чуть не выронила факел, разглядев, что чудесные золотистые волосы подруги откромсаны на уровне затылка. Ну да, казалось, кто-то сжал в одной руке волосы в жгут — и резанул острым ножом. А вот и этот нож — валяется в углу.

В это мгновение послышался топот босых ног, и в доматио ворвалась Маура, держа в высоко поднятой руке еще один факел.

Лаис взглянула на нее — да так и ахнула: волосы Мауры тоже были отрезаны!

— Это ты сделала! Ты? И твоя мерзкая подружка?! — визжала Маура сквозь слезы. — Так мне нагадить перед самым выпускным испытанием?! Да вас надо как следует высечь! Я сейчас пойду к верховной жрице и…

В это мгновение она увидела откромсанные волосы Гелиодоры и умолкла.

— Что здесь творится? — послышался недовольный голос, и в доматио появилась Никарета в длинном, ночном, едва подпоясанном хитоне. Волосы ее были кое-как убраны в плексиду[31].

Позади вроде бы неспешными, однако вместе с тем стремительными шажками следовала Кирилла. Ночное одеяние влеклось за нею, как если бы она была летучей мышью, которая вздумала прогуляться пешком и тащила за собой по мраморному полу свои слишком длинные крылья.

И у Никареты, и у Кириллы в руках были факелы, так что в доматио стало совсем светло.

Верховная жрица так и ахнула, переводя взгляд с одной остриженной, плачущей девушки на другую, а Кирилла одним движением своей сухонькой ручки заставила Гелиодору посторониться и наклонила факел над девушкой, лежавшей ничком.

— Взгляни на меня, прошлых дней и минувших грехов несчастная жертва, — донесся до Лаис голос старой колдуньи. — Наказанья, увы, не избегнешь, бедняжка… Не скоро увидишь ты снова того, о ком сердце тоскует! Но все-таки выживешь ты и к родимым вернешься.

Голос Кириллы был тих и невнятен, и вряд ли его кто-то расслышал, кроме Лаис — и пойманной девушки.

Та, наконец, подняла голову, и Лаис узнала Элиссу, которая с ужасом таращилась на старую колдунью — и вдруг разрыдалась в голос.

Потом неловко поднялась на колени, утирая глаза… пучком золотистых волос Гелиодоры.

На полу чуть поодаль валялись жесткие черные пряди, срезанные с головы Мауры.

Лаис не верила своим глазам. Она решила было, что это Маура заставила Элиссу остричь Гелиодору, а оказалось, что Маура и сама острижена!

В это время из прочих доматио повысыпали девушки; поднялся крик. Никарета приказала всем разойтись, пригрозив не допустить к завтрашним испытаниям.

Те неохотно вернулись в свои спальни.

— Зачем ты это сделала? — сурово спросила Никарета, не сводя глаз с Элиссы. — Или отправить тебя в темницу кошмаров, чтобы развязался твой язык?

Та лишь отчаянно мотала головой, похоже, вне себя от страха.

Еще бы!

Темница кошмаров… Самое страшное наказание! Там еще никто из девушек не бывал, но сами эти слова звучали так ужасно, что отнимали разум.

Кирилла снова заговорила едва слышно:

— Тяжелее всего пострадает другая, и много, ох, много слез горьких прольется и бедствий свершится, пока справедливость свой глас не возвысит в защиту гонимой, покуда она не вернется оправданной и не накажет злодеев как подобает!

Пробурчав это, Кирилла покачала головой и понуро побрела прочь.

Лаис только глазами хлопала.

Старая колдунья верна себе! Изрекает непонятные пророчества — и более не вмешивается в развитие событий!

Пророчества?..

Недавно Кирилла предрекла, что Лаис наплачется из-за потерянной данканы. А случилось наоборот: она раньше и успешней всех прошла выпускное испытание в присутствии всех необходимых свидетелей, в том числе и верховной жрицы. И завтра об этом будет во всеуслышание объявлено на ступенях храма Афродиты!

Так что иногда даже бывшая пифия может ошибиться!

Вот уж правда, что слова — это только слова, разве можно им верить?!

Вдруг мелькнуло какое-то сомнение… Тревожное, будто дуновение ледяного северного ветра, который способен превратить самый жаркий и восхитительный день в стужу. Но мысль тотчас перебил отчаянный крик Элиссы:

— Верховная жрица, смилуйся! Я… Я просто хотела заказать себе новый парик! Вернее, два новых парика! Черный и золотистый! У девушек красивые, густые волосы, а у меня какие-то жидкие белесые пряди! Я им страшно завидовала!

— Ты обезумела, — прошептала Никарета. — Накануне выпускного испытания так изуродовать своих подруг! Галактион!

Евнух появился мгновенно, что означало: он уже давно прибежал на шум и только ждал, когда его позовут. А что непременно позовут, сомнений и быть не могло!

— В темницу ее, — распорядилась Никарета. — В верхнюю темницу! Пока. А потом посмотрим, что с ней делать! Следовало бы тебя выгнать и отправить в портовые шлюхи.

Элисса, издав мучительное рыдание, на заплетающихся ногах потащилась за Галактионом, но через несколько шагов обернулась и воскликнула:

— Гелиодора, прости! Прости меня! Я не…

— С ума можно сойти! — возмущенно завопила Маура. — Можно подумать, ты обкорнала только Гелиодору! А я? Я ведь тоже пострадала! Ну что нам теперь делать?! Как мы в таком виде покажемся людям? Да нас же засмеют… может, нам вообще налысо обрить головы?! Как это делают жрицы в храме Артемиды Тринакрийской, приносящие в жертву богине свои прекрасные волосы, чтобы внушить отвращение мужчинам и остаться девственницами?!

— Необязательно, — послышался голос Бавкиды, и она сама вступила в освещенный круг. — Просто какое-то время вы будете носить парики. Я отдам вам два своих — вы их хорошо помните, других нет. Завтра на выпускное испытание в храме вы их наденете, а потом закажете себе новые, по своему вкусу.

И она показала два парика, которые принесла с собой: один со светлыми, почти белыми, длинными волосами, а другой — с черными, чуть покороче.

— Но эти волосы совсем не похожи на мои! — всхлипнула Гелиодора, с отвращением глядя на белокурый парик.

— Не нравится? Тогда я возьму его себе! — крикнула Маура, хватая парик и торопливо напяливая его на свою нелепо остриженную голову.

Ее смуглое лицо скрылось за массой светлых локонов. Казалось, что Маура украдкой выглядывает из зарослей выгоревшей на солнце травы.

— Нелепость какая! — фыркнула Никарета. — Немедленно надень черный парик. Тогда ты хоть немного будешь похожа на себя прежнюю.

— Не хочу, — буркнула Маура. — Не сниму этот парик, хоть режьте!

— Лучше сними, а то я ведь могу и не допустить тебя к выпускным испытаниям! — пригрозила Никарета. — Тем более что соблазнить кинеда тебе все же не удалось! Ты уже наполовину провалилась! Смотри, скатишься в портовые шлюхи!

Девушки так и ахнули. Маура, гордячка Маура, которая была уверена в своей обольстительности, провалила выпускное испытание?! И молчала об этом… Конечно, ей было стыдно!

— Верховная жрица, ну что скажут люди, если ты всех аулетрид отправишь раздвигать ноги перед грязными мореходами? — дерзко воскликнула Маура. — Разве ты решила закрыть школу, если предлагаешь всем нам непосильные выпускные испытания?! Да, я не смогла соблазнить кинеда, но ведь никто не смог бы! И еще неизвестно, справится ли со своими испытаниями хоть кто-то еще!

— Лаис уже соблазнила Неприступного, — запальчиво воскликнула Никарета. — Причем при нескольких свидетелях, как и положено!

Раздался хор восклицаний, причем в основном — злобных и завистливых. И Лаис вновь осознала, как трудно найти среди будущих аулетрид добрых подруг: ведь в самом скором времени им придется сражаться за одних и тех же посетителей. Мужчин, которые готовы вкусить их объятий, всегда найдется много, но ведь они служат Афродите Пандемос, богине любви всеобщей, продажной… Той любви, за которую мужчина готов заплатить — и чем больше, тем лучше. А богатых среди этих желающих не так и много.

— Я теперь тоже провалю свое испытание, — прошептала Гелиодора. — Особенно в этом ужасном черном парике!

— В ужасном?! — возопила оскорбленная до глубины души Бавкида. — Ну и ходи лысая!

И повернулась уйти, унося свой драгоценный парик.

— Да ты хоть примерь его! — хмыкнула Маура. — Глядишь, в кои-то веки глянешь на свое отражение с удовольствием!

— В самом деле, погоди, Бавкида, не уходи, — примирительно сказала Никарета. — Гелиодора, примерь парик, я тебе приказываю!

Гелиодора нехотя надела парик — и все так и ахнули. Черный цвет шел ей невероятно! Лицо ее, прежде очень хорошенькое, но не более того, приобрело яркость и законченность прекрасной картины. Глаза стали глубже, черты — определенней, более того — в лице появилось новое обольстительное выражение…

— Ого! — воскликнула Маура. — Да, тебя теперь нельзя назвать непропеченной пресной лепешкой! Ты напоминаешь темный беотийский хлеб с изюмом и орехами! Ты стала просто красавицей!

— Красавица, ты красавица, Гелиодора! — наперебой заверещали другие девушки, и даже Никарета одобрительно улыбнулась:

— В самом деле, ты совершенно преобразилась.

Бавкида горделиво кивнула:

— Да уж! Вот таковы наши критские парики! Они воистину творят чудеса!

Гелиодора недоверчиво посмотрела в поданное ей зеркало, потом повернулась к Лаис:

— Это правда? Я хорошо выгляжу?

Лаис не сразу смогла ответить, так изумило ее преображение подруги.

— Что, наша первая красавица онемела от зависти? — ехидно вскричала Маура. — То Гелиодора скрывалась в твоей тени, а теперь она затмила тебя? Похоже, Гелиодора, ты должна поблагодарить Элиссу! Наконец ты узнала, насколько к лицу тебе черное, а самое главное, узнала истинную цену своей лучшей подруге! Наша пыльная львица способна любить только тех, кто хуже ее! А тот, кто превосходит ее, становится ее врагом? Теперь Клеарх, возможно, предпочтет Гелиодору? Я однажды сама слышала, он говорил, что уже пожалел, что обещал быть первым гостем у Лаис, он хотел бы первым иметь ее подругу… Ну, берегись, Гелиодора, если он все же передумает! Лаис сживет тебя со свету, как норовила сжить меня!

— Да ты спятила, — пробормотала Лаис, сбитая с толку этими нелепыми обвинениями. — Ты просто спятила! Не слушай ее, Гелиодора, от нее не дождешься ничего хорошего!

— А все-таки ты еще не признала, что твоя подруга стала настоящей красавицей! — захохотала Маура. — Завистница! Завистница!

— Лаис завистница! — подхватили Клития и Филлис, верные приспешницы Мауры. Им вторили и другие девушки.

— Лаис, ты… Ты в самом деле завидуешь мне? — всхлипнула Гелиодора. — Неужели ты…

— Глупости! — отчаянно закричала Лаис. — Ну что за глупости! Что мне сделать, чтобы ты поверила? Хочешь, я… Хочешь, я тоже отрежу волосы?

— Ага, давай! — возбужденно взвизгнула Маура. — Обрежь волосы, и мы поверим, что ты не завистница! Только ведь ты никогда этого не сделаешь! Никогда! Ты носишься со своей пыльной красотой, как курица с яйцом!

— А ну, прекратите! — что есть мочи завопила Никарета, хватаясь за виски. — От всех этих глупостей у меня сейчас голова лопнет! Быстро разойдитесь по своим доматио! И немедленно спать! Завтра вам предстоит серьезное испытание по общим знаниям!

— Уже сегодня, великая жрица, — дерзко уточнила Маура. — Ведь полночь миновала!

— Тем более! — рявкнула Никарета. — И чтобы я больше не слышала ни звука!

— Девушки, советую вам не снимать на ночь парики, — сказала Бавкида. — Вы должны к ним привыкнуть так, словно это ваши собственные волосы. Впрочем, они изнутри смазаны особым составом, который готовили на Крите еще в древности, так что будут держаться, даже если вы упадете в воду!

— Слышишь, Гелиодора? — хихикнула Маура. — Ни в коем случае не снимай парик! Если повезет, твоя бывшая лучшая подружка за ночь лопнет от зависти!

— Смотри сама не лопни от своего глупого смеха! — огрызнулась Лаис, входя в свой доматио, ложась и отворачиваясь к стене.

— Нет, не ходи туда, Гелиодора! — верещала в коридоре неугомонная Маура. — Иди лучше спать в наш доматио! А то Лаис пострижет еще и парик! Вообще надо разобраться, почему Элисса обрезала наши волосы! Не иначе ее кто-то подкупил! И теперь я почти уверена, что это Лаис!

Лаис прикусила губу, чтобы промолчать. Она не сомневалась, что Гелиодора сейчас вступится за нее, ответит Мауре — со свойственным ей тонким и спокойным остроумием, — но подруга тоже молчала.

Лаис напряженно смотрела на дверной проем, однако Гелиодора не возвращалась в доматио, не ложилась спать.

Неужто она поверила Мауре?! Неужто оказалась настолько глупа?!

Лаис хотела подняться и пойти за подругой, но Маура опять поднимет крик… В конце концов, Гелиодора сама должна решить, кому верить и что делать!

Лаис прикрыла усталые глаза, но всем существом своим вслушивалась в ночные звуки.

Ладно. Лучше попытаться уснуть. Как говорят умные люди, на то, что было сделано ночью, день смотрит и смеется. Вот так и они с Гелиодорой утром вместе посмеются над клеветой Мауры.

Однако Гелиодора не возвращалась. Может быть, она и в самом деле легла спать в другом доматио?

Обида долго не давала Лаис уснуть, да еще мешали стоны и рыдания Мауры, громогласно проклинавшей Элиссу и оплакивавшей утрату своих волос.

Лишь на рассвете Лаис, наконец, смогла задремать.

Коринф, храм Афродиты

Великий Коринф прославлен в истории Аттики многими событиями. Именно здесь Геракл задушил немейского льва и убил птиц-людоедов у Стимфалийского озера. Беллерофонт поймал Пегаса близ источника Пирена в Акрокоринфе, а Сизиф закатывал на его вершину свой роковой камень. Конечно, всякий коринфянин поведает любому гостю эти и множество других легенд, однако, если спросить, чем ныне знаменит Коринф, ответ будет один: школой гетер!

Если гость задает вопрос мужчине, можно не сомневаться, что физиономия отвечающего расплывется в довольной ухмылке. Если женщине — она непременно подожмет губы, а в голосе ее прозвучит отвращение. В глазах юноши заблестит тайное вожделение, в глазах девушки — тайное любопытство…

Ну а если гость окажется здесь в середине месяца, который в Коринфе, Афинах, Делосе и Милете называют таргелион, в Дельфах — гераклий, в Этолии — агией, в Фессалии — гомолий, в Беотии — гомолой, на Родосе — аграиний, в Эпидавре — киклий, в Косе — агрианий, а в Македонии — дайсий[32], в том прекрасном месяце, когда яблони уже уронили лепестки, но обочины дорог еще не выжжены солнцем и пестрят сияющей зеленью травы, гиацинтами, дельфиниумом, шафраном и яркими маками, распустились розы, одуряюще благоухает акация, и воздух над цветами кажется пестрым от мельканья пчел и бабочек, — если гость окажется в Коринфе в этом благословенном месяце, он может считать, что ему необыкновенно повезло в жизни, потому что он может попасть на выпускные состязания в школе гетер!

Никто не знает, правда это или нет, но рассказывают, будто во времена первой Никареты, основавшей школу гетер, туда принимались все девушки подряд, богатые и бедные, потому что Никарета своим служением Афродите Пандемос несказанно разбогатела и хотела отблагодарить богиню-благодетельницу.

Затем времена изменились. В школу брали десяток, два или три девушек, но только тех, кто был готов заплатить за себя довольно большой вступительный взнос. Если девушка уходила из школы сама или бывала исключена, деньги ей не возвращали.

Наставниц для аулетрид приглашали из числа преуспевающих гетер, однако не коринфских, а из других городов. Местные гетеры меньше всего хотели содействовать успехам молодых и красивых соперниц, которые — благодаря от них же полученным умениям! — отнимут у них самых щедрых и веселых любовников. Поэтому — опять же по слухам! — бывали случаи, когда наставницы добивались исключения лучших аулетрид, а кое-кого даже со свету сживали.

Впрочем, возможно, это были только слухи, да и принадлежали они к старинным временам.

Учились в школе гетер недолго — всего лишь год, но этого хватало, чтобы познакомиться с основами мастерства, оттачивать которое предстояло весь недолгий отрезок быстротекущей жизни, когда женщина считается привлекательной.

В прошлом году в школу было принято двадцать девушек. До выпуска дошли девятнадцать. Одна аулетрида по имени Нофаро спустя какой-то месяц после начала занятий вышла замуж за стражника из службы водоносов и покинула Коринф вместе с ним.

Однако на просторных белоснежных ступенях храма появились почему-то лишь восемнадцать аулетрид. Как и положено, они были со скромно заплетенными в плексиды волосами, босые, одетые в простые белые хитоны и гиматии, которыми можно было при случае прикрыть лицо. Прикрывать лицо предстояло при неправильном ответе на вопрос наставниц.

Вообще со стороны могло показаться, будто на ступени храма опустилась стая чудесных белых птиц!

Все наставницы во главе с Никаретой были в перехваченных белой тканью камлиммах[33] (как и положено коринфским гетерам!), в белоснежных одеяниях, из-под которых, впрочем, сверкали яркие сандалии, изукрашенные каскадами драгоценных камней.

Как гласили легенды Коринфской школы, первая Никарета очень любила роскошные сандалии, украшенные разноцветными каменьями. Поэтому наставницы всегда чествовали ее память тем, что к самой скромной одежде надевали только яркие, искусно разукрашенные сандалии. Они единственные оживляли их несколько унылый белоснежный наряд!

Взгляды зрителей-знатоков, которые уже высмотрели среди аулетрид своих будущих пассий, были устремлены на лица милых их сердцам девушек. Ага — вот Аглея, Лаис, Дианта, Хеба, Юдоксия, Майя, Клития, Филлис и все прочие… Но тут в рядах поклонников смуглой и острой на язык фессалийки Мауры вспыхнуло беспокойство: ее не оказалось среди других! Однако когда девушки начали отвечать и зазвучали их голоса, обожатели Мауры успокоились: она все-таки на месте, однако была почти неузнаваема в белокуром парике.

Сначала это показалось ужасным, однако Маура всегда славилась на выдумки, так что парик скоро был признан остреньким, как моченый перчик, привезенный с Кипра и добавленный в сувлаки из штаподи[34], которыми славится коринфская кухня.

Однако те, кому нравились Гелиодора и коринфянка Элисса, напрасно пытались найти их среди девушек.

От испытания аулетриду могли отстранить только в случае самой серьезной провинности. Что же могли совершить Гелиодора и Элисса, которые считались образцом послушания в Коринфской школе?

Об этом можно было только гадать…

Началось испытание. Состояло оно в том, что каждая наставница поочередно задавала вопрос из той области знаний, которые она преподавала. Девушки, готовые отвечать, должны были поднимать руку, а тем, кто не знал ответа, следовало прикрыть лицо краем хламиды.

Как обычно, первыми задавала вопросы по теологии верховная жрица и начальница школы Никарета, потом настала очередь Бавкиды, затем выступила вперед Аглая, которая обучала аулетрид готовить возбуждающие блюда и напитки, затем Анита Тегейская, мастерица стихосложения…

Колдунья Кирилла отсутствовала. Впрочем, все коринфяне знали, что бывшей пифией иногда овладевает вещий сон, к этому относились с большим уважением… И все чаще слышался шепот: мол, Кирилла, честно говоря, ничего не потеряла, пропустив эти испытания!

Старожилы помнили, как весело проходили эти испытания в былые времена. Но сейчас они знай недоумевающе и разочарованно пожимали плечами: девушки отвечали так скучно и неуверенно!

Маура почти все время простояла, прикрывая лицо краем хламиды в знак того, что она не знает ответов, а Лаис, первая красавица и надежда школы, отвечала невпопад и все озиралась по сторонам, будто искала кого-то.

Впрочем, общее мнение решило, что Лаис просто ждет подсказки от кого-то из своих многочисленных почитателей.

Однако они были не на шутку разочарованы!

Даже когда из толпы зрителей раздавались эти подсказки, Лаис не обращала на них внимания. А уж ее импровизация вообще не удалась — вышла неуклюжей и нескладной.

— Зазналась девчонка! — перешептывались зрители. — Возомнила себя мечтой всего Коринфа! Что и говорить, она спасла наш храм Афродиты от позора, но ведь это было в прошлом году! Только воин, потерявший в сражении руку или ногу, может жить былыми достижениями. Женщине, которая избрала для себя стезю гетеры, нужно быть очаровательной всегда, каждый день!

Те, кто стоял в передних рядах, откровенно зевали, но, подпираемые сзади толпой, не могли уйти и втихомолку завидовали тем, кто стоял сзади, ибо они уже начали расходиться.

Цветы, принесенные поклонниками самых ярких аулетрид, той же Лаис, Гелиодоры, Мауры, засыхали в корзинах. Рабы отлично чувствовали настроение хозяев и перестали ежеминутно обрызгивать розы прохладной водой. По всему выходило, быть этим цветам выброшенными — или их вручат какой-нибудь там Иантине или Хебе, волею случая оказавшимся звездами этого выпуска. Не пропадать же добру!

Видно было, что происходящее стало пренеприятной неожиданностью не только для зрителей, но и для всех наставниц, которые явно не знали, куда деваться от стыда, и буквально испепеляли взглядами Лаис. Без труда можно было угадать, что на ее голову обрушатся несказанные громы и молнии, лишь только за наставницами и аулетридами сомкнутся храмовые ворота. Перепадет, конечно, и Мауре, и Гелиодоре с Элиссой, когда они объявятся, но в том, что Лаис не останется без хорошей порки, можно было не сомневаться.

Среди откровенно недовольных и даже разозленных зрителей находился, кажется, только один человек, который искренне волновался из-за перемены, происшедшей в Лаис. Это был Клеарх. Он пытался поймать растерянно метавшийся взгляд девушки и угадать, почему она обеспокоена до такой степени, что не может найти ответа на простейшие вопросы. Однако глаза Лаис то и дело застилали слезы, в конце концов она даже перестала их смахивать, и низкие души, обиженные тем, что за свои деньги — а разрешение присутствовать на испытании будущих гетер стоило четыре обола, в два раза дороже, чем посещение театра Диониса или Одеона! — они не получили ничего, заслуживающего внимания, теперь злорадно ухмылялись и даже хохотали, наслаждаясь отчаянием девушки как бесплатным развлечением.

Внезапно Никарета, стоявшая на своем возвышении с надменно-угрюмым выражением жертвы, прикованной к позорному столбу, встрепенулась и насторожилась, явно встревоженная.

И было от чего встревожиться! Сквозь толпу зрителей продвигался архонт, глава города, окруженный десятком общественных рабов-стражников.

Среди общественных рабов можно было насчитать несколько скифов (по примеру Афин, где завели дружину из трехсот скифов-стражников!) но, по большей части, это были самые обычные рабы разных национальностей, взятые в боях и принадлежавшие городским властям. Им была обещана свобода за самоотверженную службу, поэтому они отличались слепой преданностью архонту и ареопагу Коринфа. Они были сильны, проворны и считались поистине выдающимися лучниками. Рассказывали, будто их стрелы заговорены, и даже находились свидетели, уверявшие, будто эти стрелы способны лететь не только прямо, но и заворачивать за угол, а также огибать любую стену, любую, самую причудливую ограду, чтобы отыскать цель. В этом, конечно, было что-то от скифского колдовства…

Двое рабов шли впереди архонта, раздвигая толпу, четверо охраняли его с боков, четверо двигались позади, причем двое из них несли какой-то сверток, обернутый холстиной. С одной стороны свертка наружу торчала прядь черных волос.

Те, мимо кого проносили сверток, отшатывались от него и призывали на помощь богов. Ведь сквозь холстину прорисовывались очертания окоченелого тела, и без особого труда можно было понять, что рабы несут труп.

Архонт, подойдя к ступеням храма, сделал знак Никарете, и та немедленно приказала прекратить испытания и сбежала по ступеням к архонту.

Сейчас было не до соблюдения приличий и обычаев, предписывающих городскому управляющему подниматься к верховной жрице храма Афродиты и первым преклонять перед ней главу!

Что-то случилось… Случилось что-то ужасное!

— Госпожа, с сожалением должен прервать твой праздник, — сказал архонт негромко, но голос его долетел до всех собравшихся, такая вдруг наступила тишина. — Пусть простит меня Афродита, но произошло слишком страшное и прискорбное событие. Убита одна из служительниц богини, одна из твоих аулетрид.

— Кто? — одними губами выговорила Никарета, у которой внезапно сел голос.

— Гелиодора! — раздался вдруг пронзительный крик, и Лаис бросилась к страшному свертку.

Архонт повел глазами — и двое рабов удержали ее. Однако им пришлось приложить для этого немалую силу, так рвалась девушка вперед.

— Откуда же ты знаешь, чье это тело? — воскликнула Маура.

— В самом деле, — удивился архонт, — откуда ты знаешь?

Лаис слабо качнула головой, не в силах вымолвить слова, и слезы хлынули из ее глаз.

— Неужели это и в самом деле Гелиодора? — дрожащим голосом спросила Никарета, и когда архонт кивнул, аулетриды подняли крик, который, впрочем, был немедленно пресечен взмахом руки верховной жрицы и ее суровым окриком:

— Время плача еще не настало! Молчите! Ты сказал, архонт, она была… убита?

Архонт снова кивнул, но на сей раз никто и звука не издал.

Девушки молчали, подавляя свое горе в страхе перед начальницей, а толпа зрителей молчала, потому что была поражена внезапностью разразившейся трагедии — да и, что скрывать, любопытство заставляло всех затаить дыхание и ждать ответа на вопрос, который не был задан, но который витал в воздухе: кто?! Кто совершил страшное злодеяние и покусился на юную аулетриду, на будущую жрицу Афродиты, заведомо подвергнув себя проклятию богини и ненависти всего города, которому теперь угрожала немилость Афродиты — если злодеяние не будет раскрыто, а убийцу не найдут и жестоко не накажут?

В последний раз нечто подобное случилось так давно, что об этом помнили только самые немощные старцы. Тогда убийцу распяли на городской стене.

Что ждет злодея сейчас?

Но прежде, чем решать его судьбу, нужно его найти…

— Как она погибла? — хриплым голосом спросила Никарета, выражая общий вопрос.

— Она была жестоко изнасилована, однако умерла от того, что ее задушили, — ответил архонт, и как ни сдерживали себя люди, ловившие каждое его слово, все они единодушно исторгли вопль возмущения и ужаса.

Только Лаис зажала рот ладонями и не издала ни звука.

— Кто?! — простонала Никарета. — Кто осмелился покуситься на аулетриду накануне храмового празднества Афродиты?!

— Ее нашли близ мегарских ворот, — ответил архонт, делая знак стражникам, которые опустили тело на землю и начали разворачивать холстину, в которое оно было завернуто. — Разве мы можем знать, там ли она погибла или ее откуда-то туда принесли, где она встретила смерть, кто это сделал? Судя по всему, насильники были сущие звери… Но еще более страшным зверем была та, которая задушила эту несчастную.

— Ее задушила женщина?! — вскричала Никарета, и по толпе прокатился шум, подобный рокоту прибоя, когда там и сям зазвучали повторяемые потрясенными людьми слова:

— Ее задушила женщина?!

— Взгляни сама, великая жрица, — сделал приглашающий знак архонт. — Взгляни сама.

Никарета шагнула вперед, и все аулетриды и наставницы невольно потянулись следом, однако она поймала предостерегающий взгляд архонта — и выставила назад руку в воспрещающем жесте.

Белоснежная волна отхлынула.

Холст был поднят — и Никарета шатнулась с хриплым стоном, закрыла глаза рукой, а другой ухватилась за плечо архонта, чтобы не упасть.

— Скажи людям, что ты видишь, Никарета! — велел архонт. — Скажи им!

Верховная жрица пошевелила губами, но не смогла издать ни звука.

— Пустите меня!

Лаис метнулась вперед так стремительно, что рабы невольно расступились перед ней. Но, взглянув на мертвую, она испустила ужасный крик и рухнула бы на тело Гелиодоры, если бы архонт не поддержал ее.

— Стой! — крикнул он угрожающе и повелительно взглянул на рабов.

Те подхватили Лаис под мышки — у нее подкашивались ноги, — и она повисла, бессильно опустив голову, видимо, лишившись сознания.

В толпе прошло движение: Клеарх бросился было к Лаис, однако архонт в это мгновение вновь набросил на мертвое тело ткань и заговорил:

— Граждане Коринфа! Совершено страшное злодеяние против нашей великой богини! Убита ее жрица. Само по себе изнасилование аулетриды — тяжкое преступление, но власти города оставили бы его на разрешение властей храма, которыми руководит сама Афродита. Однако девушка была убита, а за убийство караем мы, городские власти. И мы же должны попытаться найти убийцу. Видимо, по соизволению богини, которая сочла, что это злодеяние ни в коем случае не должно остаться безнаказанным, убийца оставил явственное доказательство, которое безошибочно укажет на него. Вернее, на нее. Это почти наверняка была гетера или аулетрида, ибо только жрицы Афродиты носят на своих пальцах украшения, которые вы называете данканы. Когда злодейка душила несчастную жертву, она была так упоена своим омерзительным делом, что вонзила в ее горло свои данканы — и даже не заметила, как одна из них сломалась и осталась в кровавой ране. Мы извлекли это украшение и должны осмотреть руки у всех вас. Если мы не найдем владелицы этой данканы сейчас, мы должны будем обыскать все ваши вещи, ваши ларцы и…

Архонт вдруг осекся. Взгляд его упал на Лаис. Он подошел к девушке, которую по-прежнему поддерживали рабы, и взял ее бессильно висящую руку в свои.

— Зеленые с серебром данканы, — воскликнул архонт. — Но ведь именно такая была найдена вонзившейся в горло задушенной Гелиодоры! Вот она!

Он протянул руку, и один из рабов вложил в нее нечто очень маленькое, завернутое в лоскуток ткани. Архонт развернул ткань — и те, кто стоял поближе, смогли увидеть что-то вроде зеленоватой скорлупки.

— Совершенно такая же данкана, как на пальцах этой девушки! — воскликнул архонт.

— Ах! — выдохнула толпа, словно была одним существом.

— А это что такое? — с хищным выражением произнес архонт. — Перстень-дактило? А что под ним?

Архонт сорвал перстень и с торжествующим восклицанием поднял руку Лаис.

На всех пальцах отливали зеленью и серебром нарядные данканы, и только на указательном ничего не было.

— Это она! — взвизгнула Маура, смахнув с лица белокурые пряди парика. — Она убила Гелиодору! Данкана — доказательство! Вы все видите!

Толпа ошеломленно молчала, и голос фессалийки показался оглушительным в этой тишине, словно глас с небес.

Архонт несколько раз медленно кивнул в знак согласия.

Этого Клеарх уже не выдержал.

— Позволь вмешаться, архонт! — вскричал он. — Не далее как позавчера Лаис была на моем симпосии — и все гости могут подтвердить, что на ней был перстень-дактило. Порфирий даже сделал замечание, что дактило мешает ей подавать килики с вином! Порфирий, ведь ты помнишь? Помнишь, как это говорил?

Стоявший неподалеку толстяк нервно утирал пот со лба, косясь то на прикрытое холстиной тело несчастной жертвы, то почему-то на Мауру. Лицо его было сейчас отнюдь не багровым, а страшно бледным. Он с явным трудом заставил себя кивнуть.

— Что ты этим хочешь сказать, Клеарх? — устало спросил архонт. — Что данкана уже была потеряна, когда Лаис посетила твой симпосий? Но этого никто не может утверждать наверняка. Она могла ее снять, чтобы удобней было носить дактило. А потом снова надеть, но плохо приклеить. Именно поэтому данкана свалилась, когда Лаис душила Гелиодору!

— Да, как я посмотрю, ты все уже решил, архонт? — недобро прищурившись, спросил Клеарх. — Тебе уже все ясно: что было, как это произошло, кто виновник… А ты не припомнишь, по какой причине ты стал архонтом?

— Что ты имеешь в виду? — высокомерно поднял брови управитель города.

— Мы выбрали именно тебя, потому что нам надоел прежний архонт, который слишком уж наслаждался своим правом карать и миловать! — с ненавистью бросил Клеарх. — Он выносил приговоры коринфянам, даже не дав себе труда подумать, повинуясь лишь своим прихотям! Не уподобляешься ли ты ему? И не ждет ли тебя в таком случае та же самая судьба?

— Ты мне угрожаешь? — с ненавистью прищурился архонт. — Ты стремишься любым путем защитить свою преступную любовницу!

— Лаис не была моей любовницей, ибо я свято чту законы храма Афродиты, которые запрещают касаться аулетрид до выхода из храмовой школы, — резко ответил Клеарх. — А защищаю я ее потому, что не верю в ее виновность! Если она кого-то и любила, как любят родную сестру, так это Гелиодору!

— Конечно, любила, но лишь до тех пор, пока не узнала, что ты втайне отдаешь предпочтение Гелиодоре и раскаиваешься, что дал Лаис обещание стать ее первым гостем! Ты хотел бы стать первым гостем Гелиодоры! — закричала Маура.

— Я? — изумленно проговорил Клеарх. — Что за нелепость?!

— Я слышала, как они с Гелиодорой ночью спорили об этом! Все слышали! И Лаис уверяла, что считает Гелиодору уродиной, что не позволит ей отнять тебя у нее! Мы слышали, верно?

Маура обернулась к аулетридам, и все увидели, как некоторые из них кивнули: кто-то с готовностью, кто-то едва заметно…

— Погодите, — растерянно проговорила Никарета, — я не слышала ничего подобного!

— Это было уже потом, после того, как ты ушла, верховная жрица, — заявила Маура непререкаемым тоном.

— Клянусь богиней, — схватилась за голову Никарета, — я в жизни не испытывала ничего ужасней! Что же нам делать?! Надо для начала расспросить Лаис. Я не могу поверить, что она была способна убить Гелиодору, не могу!

Многие девушки и наставницы поддержали ее согласными восклицаниями, однако поэтесса Анита Тегейская мстительно проворчала:

— Кто знает, к чему могут подвигнуть женщину ревность и зависть?..

— Нужно расспросить Лаис! — крикнул Клеарх и вонзил в архонта такой яростный взгляд, что тот невольно поежился.

Семья Азариасов, к которой принадлежал Клеарх, была одной из самых влиятельных и богатых в Коринфе. На голосовании в ареопаге Азариасам принадлежало по два голоса, а не по одному, как прочим, к тому же они имели множество друзей в самых разных отделениях городского управления, так что напоминание об участи прежнего архонта было опасным намеком…

Сам архонт ничуть не сомневался в виновности Лаис, однако открыто ссориться с Клерахом, а также и с другими влиятельными лицами города, которые поддерживали жриц храма Афродиты, было опасно.

— В самом деле, надо ее допросить, — кивнул он примирительно. — Принесите воды и плесните ей в лицо.

— Будь милосерден, Сетос, — сказал Клеарх, и архонт снова вздрогнул, понимая, что Клеарх назвал его просто по имени, чтобы указать ему на его место перед лицом одного из могущественных Азариасов. — Девушка испытала сильнейшее потрясение. Вряд ли она сможет связно говорить сейчас. Дай ей возможность отлежаться, прийти в себя, собраться с мыслями…

— И выдумать для себя какое-нибудь оправдание? — взвизгнула Маура. — Или вовсе сбежать?! Ты стараешься защитить убийцу, Клеарх?

Архонт вздохнул. Он сейчас отчаянно завидовал этой тощей смуглой аулетриде в огромном белокуром парике. Она ничуть не боялась влиятельного представителя семьи Азариасов, а он… А он-то побаивался, честно говоря.

Однако на помощь пришла Никарета.

— Пусть простит меня архонт, — сказала она уже окрепшим голосом, — однако сейчас заниматься дознанием не время: ведь выпускное испытание еще не закончено, а оно должно быть доведено до конца, иначе мы еще больше разгневаем богиню. Мы продолжим испытание, а Лаис…

— Пусть ее заберут в темницу, — кивнул архонт милостиво. — В городскую темницу.

— Нет! — вскинула руку Никарета. — Вина девушки еще не доказана, и пока она — еще аулетрида храма Афродиты. Ее жизнь принадлежит богине, а не городским властям! К тому же погибшая — тоже аулетрида. Значит, городские власти вообще не должны вмешиваться в эту историю. Кроме того, в прошлом году Лаис спасла наш храм от осквернения и позора, а значит, спасла от позора и Коринф. Она заслуживает хоть некоторого снисхождения.

— Снисхождения за убийство аулетриды? — не унималась Маура.

— Если убийство совершила она, ее покарает богиня, — кивнула Никарета. — Если она невиновна, богиня защитит ее, как уже защитила однажды. Мы отправим Лаис в темницу кошмаров — и там решится ее участь.

Все аулетриды, которые поступали в школу вместе с Лаис, вспомнили, как верховная жрица в первый же день рассказывала им о наказаниях, которые применяют в школе: за драку, кражу или скандал бросают в верхнюю темницу, за вторичную провинность жди порки, но самое страшное наказание — нижняя темница, или темница кошмаров, в которой, как сказала Никарета, начинаешь мечтать о порке. И еще она добавила: «Тех, кто остается после темницы кошмаров в живых, мы изгоняем из школы».

Тех, кто остается в живых…

— Темница кошмаров! — с ужасом зашептались аулетриды. — Она ведь не выйдет оттуда живой!

Архонт после некоторого размышления кивнул, однако украдкой покосился на Клеарха.

К его удивлению, несговорчивый Азариас тоже кивнул. Да, Клеарх готов был сейчас поддержать Никарету и архонта, потому что понимал: какой бы ни была эта темница, она уж определенно не кошмарней городской тюрьмы, где вместе содержатся самые страшные преступники и мелкие мошенники, где Лаис была бы сразу изнасилована и не дожила бы до рассвета, особенно если кто-то из недоброжелателей пленницы шепнул пару слов на ухо старосте тюрьмы и поставил перед голодными людьми миску с мясом да подбросил несколько лишних хлебов. За возможность утолить голод там кого угодно удавят, а не только невинную девушку!

В том, что Лаис невиновна, Клеарх был совершенно убежден. Он был также почти убежден, что здесь не обошлось без интриганки Мауры — уж очень она нынче лезла вперед и норовила очернить Лаис. Именно Мауре было проще всего украсть данкану Лаис и подбросить на место убийства.

Однако зачем Мауре понадобилось убивать Гелиодору?! Клеарх знал, что та была очень добра, старалась ни с кем не ссориться и даже с Маурой и ее компанией уживалась довольно мирно, хотя самой близкой ее подругой была Лаис. И Гелиодора была самой близкой, вернее, единственной подругой Лаис.

По сути дела, если бы Маура оказалась среди подстрекательниц убийства, ее жертвой должна была стать Лаис…

Клеарх вздохнул, с болью в сердце глядя, как рабы уносят девушку, так и не пришедшую в сознание.

Потом он посмотрел на Никарету, которой предстояло продолжать испытание аулетрид. Вид у них был довольно жалкий и обескураженный: ведь почти все жители разошлись, потрясенные случившимся!

Клеарх тоже не мог дольше находиться около храма, на ступенях которого все еще лежало тело Гелиодоры. Ему нужно собраться с мыслями, чтобы решить, как спасти Лаис.

— Послушай, верховная жрица! — послышался вдруг звучный голос, и к Никарете сквозь ряды немногих оставшихся зрителей пробрался… Нет, важно прошествовал невысокий, немного плешивый и несколько кривобокий, довольно невзрачный человек, одетый в белый гиматий и живописно задрапированный в алую хламиду — настолько яркую, что на нее больно было смотреть.

Клеарх удивился, что не разглядел его раньше. Возможно, этот человек не мог пробраться из задних рядов, хотя всегда и везде предпочитал держаться на виду. Ведь это оказался знаменитый афинский омилитэс Демосфен.

Он был приглашен в школу гетер на общие испытания аулетрид, а потом должен был остаться на соблазнения по жребию. Люди, хорошо знающие его несговорчивый, заносчивый характер, заранее предрекали провал той девушке, которой выпадет жребий соблазнить Демосфена. Если Артемидор Главк был неприступен из равнодушия к плотской любви (то есть таково было общее мнение), то Демосфен — из чистой вредности и любви унижать других, особенно женщин.

Особенно продажных женщин!

Ходили слухи, что в молодости он был отвергнут одной гетерой и так возненавидел с тех пор это сословие, что не мог упустить случая унизить его представительниц.

Клеарх сразу вспомнил, как говорил о нем с Лаис и как она сморщила свой чудесный носик при одном упоминании имени Демосфена.

«Бедная девочка, — с болью подумал Клеарх, — удастся ли мне увидеть тебя вновь?»

Клеарх вспомнил, как встретил ее впервые на храмовом празднике, когда было обнаружено и закрыто тайное святилище Кибелы в подземелье. Лаис, увенчанная розами, была так прелестна, смущена и горда, что нежность и желание одолели Клеарха, и он поклялся, что рано или поздно эта девушка будет принадлежать ему. Он начал приглашать Лаис на свои симпосии, исподволь приучал к себе, страстно мечтая о том дне, когда сможет ею обладать, смиряя свою ревность, ибо понимал, что гетера не может принадлежать одному мужчине… Самым тяжелым испытанием для него было наблюдать, как Лаис отдается Артемидору — так пылко и страстно отдается, словно влюбилась в него!

Завтра о ее победе над Артемидором Апропозитосом, Артемидором Неприступным должны были объявить со ступеней храма Афродиты. Завтрашний день должен быть стать днем триумфа Лаис — ведь, насколько было известно Клеарху, она единственная из аулетрид выполнила свое задание. Теперь трудно предугадать, сообщит ли Никарета коринфянам об успехе аулетриды, которую подозревают в ужасном преступлении.

Едва ли…

И, возможно, Артемидор так и не узнает, что был совращен женщиной, а не своей бездушной мраморной любовницей, и, значит, теперь у него есть повод исполнить клятву, которую некогда дал матери, и жениться. То есть все труды по подготовке этого обмана, все старания, предательство Мавсания — все было бессмысленно!

При воспоминании о Мавсании какая-то мысль мелькнула в голове Клеарха, однако тотчас исчезла, спугнутая звучным голосом Демосфена:

— Желаешь ли ты, великая жрица, чтобы великий эллинский омилитэс избавил храм Афродиты от позора и спас эту несчастную аулетриду от обвинений?

Никарета, которая из последних сил старалась сохранить остатки самообладания и призвать к порядку своих перепуганных, плачущих питомиц и расстроенных наставниц, чтобы хоть как-то закончить испытания, недоверчиво взглянула на Демосфена:

— О чем говоришь ты, господин? Да возможно ли это?!

— Возможно ли это? Ты оскорбляешь меня сомнениями, — высокомерно ответствовал Демосфен. — О чем я говорю? Да лишь о том, что мне нужно совсем немного времени, чтобы поговорить с Лаис, — только и всего! И завтра — завтра же! — при полном собрании граждан Коринфа я избавлю Лаис от всех обвинений, а храм Афродиты — от позорного клейма.

Никарета умоляюще взглянула на архонта, который с любопытством прислушивался к этому разговору, хотя, конечно, и был изрядно уязвлен тем, что знатный афинский гость обратил свое красноречие к Никарете, а не к нему, главе городских властей. Однако он не мог противиться влиянию знаменитого афинянина.

— Ну хорошо, — смилостивился архонт наконец, — но только недолго!

— Могу я сопровождать нашего гостя? — спросил Клеарх.

Архонт растерялся. Он явно мечтал поставить на место хоть одного из этих заносчивых Азариасов, но не решался.

— Да простит меня господин коринфянин, — внушительно проговорил Демосфен, — но я должен поговорить с этой девушкой один на один.

Архонт едва сдержал довольную улыбку при виде поражения Клеарха, однако лицо его не утратило выражения суровой значительности.

— Прости, Клеарх, — сказал он, разводя руками. — Если в самом деле хочешь помочь Лаис, предоставь дело нашему уважаемому гостю.

Клеарх склонил голову, показывая, что смирился.

И тут он вспомнил, что за мысль его осенила при воспоминании о Мавсании!

Это открытие настолько потрясло Клеарха, что он замер, ошеломленно глядя в никуда, и больше не обращал внимания на то, что происходит на ступенях храма Афродиты.

Между тем Никарета позвала евнуха.

Подбежал, переваливаясь, Галактион. Его добродушная физиономия была донельзя обеспокоенной, а глаза покраснели от слез. Ему, конечно, было невыносимо жаль Лаис, однако он ни за что не решился бы ослушаться приказа Никареты.

Галактион взял бесчувственную девушку на руки и направился куда-то в обход храма. Демосфен, горделиво держа голову, следовал за ним. По приказу архонта туда же пошли также несколько рабов, которым следовало охранять знатного гостя из Афин, — однако только снаружи, не заходя в темницу кошмаров, о которой ходили самые ужасные слухи. Возможно, это были только слухи, но проверять их правдивость никто по доброй воле не решился бы. Архонту тоже меньше всего хотелось жертвовать хорошо обученными рабами, каждый из которых обошелся городской казне в изрядную сумму. Вздумалось Демосфену щеголять своей храбростью — его дело! Впрочем, архонт был почти убежден, что в темницу Демосфен не войдет: станет беседовать с девушкой из-за двери.

Площадь перед храмом опустела, и только тогда Клеарх очнулся от своих размышлений и поспешно зашагал куда-то, совершенно забыв о том, что в сторонке его ждут рабы с носилками, ибо приличия требовали, чтобы знатных горожан, по примеру изнеженных афинян, несли по улицам рабы. Клеарх этого обычая терпеть не мог и частенько забывал о приличиях. Тем более сейчас, когда можно было вообще обо всем на свете забыть!

Коринф, школа гетер, темница кошмаров

Лаис очнулась, когда ее грубо швырнули на холодный каменный пол. Вернее, пробудились все ее ощущения, которых она лишилась в то мгновение, когда увидела перед собой мертвое, изуродованное, оскверненное тело Гелиодоры с черными отпечатками чьих-то безжалостных пальцев на нежной шее. Больше она ничего не чувствовала, зато слышала почти все. И, главное, Лаис услышала, как в убийстве подруги обвинили ее — из-за данканы, ее данканы!

Той самой, потерянной.

Пока злорадно вопила Маура, пока Клеарх пытался защитить Лаис, пока с ним спорил архонт, пока что-то растерянно причитала Никарета и наперебой кричали люди, Лаис была погружена в телесное оцепенение. Однако разум ее отнюдь не оцепенел! Она в первое же мгновение угадала, кто убийца Гелиодоры, и поняла, что жизнь этой прекрасной, очаровательной, доброй и милой девушки была прервана лишь для того, чтобы отомстить ее подруге. Отомстить Лаис!

Кто мог желать этого настолько сильно, чтобы пойти на зверское преступление? Только один человек, которого Лаис недавно обманула и оскорбила своим обманом настолько, что он, конечно, готов на все, лишь бы уничтожить ее.

Это Артемидор Главк, кто же еще?!

Он каким-то образом дознался, что стал жертвой хитроумной аулетриды, которая во что бы ни стало хотела успешно выполнить свое выпускное испытание. Это Мавсаний проговорился, конечно… Артемидор что-то вспомнил из событий той ночи, заподозрил неладное и выпытал у раба правду. И решил отомстить.

И как же страшно он отомстил!..

Лаис сама виновата.

Когда Мавсаний явился в дом Клеарха и предложил свою помощь, он сразу сказал, что Лаис потеряла данкану. А он ее нашел… Почему, ну почему Лаис не потребовала ее вернуть?! Тогда все было бы проще. Тогда Артемидор, возможно, не задумал бы такой гнусный план. Тогда, возможно, он сразу убил бы Лаис. А сейчас…

Впрочем, нет, Артемидор желал не просто гибели Лаис. Он чувствовал себя таким опозоренным и униженным, что хотел и ее опозорить и унизить любой ценой!

Будь она просто убита, ее оплакивали бы горькими слезами. Ее все жалели бы! Теперь она будет казнена позорной казнью, она будет мучительно умирать, распятая на городской стене, а потом, когда смерть, наконец, соизволит за ней явиться, труп Лаис сбросят в какую-нибудь расщелину, где его будут клевать стервятники и все путники станут плевать туда, предавая проклятию убийцу Гелиодоры… Гелиодоры, ни в чем не повинной — только в том, что ей позавидовала злобная подруга.

Но ведь это же не так! Во всем виновата Элисса, которая остригла волосы Мауре и Гелиодоре. После этого они надели парики, и мерзкая Маура с чего-то взяла, будто Лаис завидует Гелиодоре. В самом деле, парик очень шел ей, но она стала так похожа на Мауру, ну просто до отвращения, что Лаис совершенно не могла выдавить из себя ни слова похвалы.

Что?.. Гелиодора стала похожа на Мауру? А может быть, Артемидор и его наемные убийцы просто перепутали? Может быть, они хотели убить именно Мауру? Все знали, что Лаис и Маура ненавидят друг друга, и никто бы не удивился этому убийству.

Конечно, Лаис не было бы так мучительно тяжело, у нее не разрывалось бы сердце, если бы ее обвинили в убийстве Мауры. Но считаться одной из убийц Гелиодоры… Жестоко изнасилованной, задушенной…

Лаис взвыла от боли в сердце и ударилась головой о каменный пол с такой силой, что на какое-то мгновение и впрямь лишилась сознания. Но тотчас ощутила, как чьи-то руки приподнимают ее, а голос бормочет:

— Лаис! Прекрасная Лаис! Я твой друг, я пришел спасти тебя и спасу!

Голос вроде был полон участия, однако он почему-то внушал Лаис неизъяснимое отвращение. Она попыталась вырваться из объятий его обладателя, однако тот оказался очень силен. И, хоть называл себя другом Лаис, объятия его были отнюдь не дружескими! Он тискал ее груди, шарил по бедрам и старательно пытался просунуть между ногами свой восставший мужской орган.

Лаис стискивала колени и изо всех сил изворачивалась, но он держал крепко, впивался губами в ее губы и шептал:

— Будь моей! Приласкай меня! И я спасу тебя, клянусь, даю тебе слово Демосфена!

Видят боги, Лаис на многое готова была ради спасения, которое позволило бы ей отомстить убийце любимой подруги! Она без малейших колебаний отдалась бы любому стражнику своей темницы, она соблазнила бы какого угодно, самого уродливого тюремщика, если бы он открыл ей дверь на свободу, однако имя Демосфена вызвало у Лаис прилив такого отвращения, что спазм сдавил ей горло — и ее едва не вырвало прямо во впившийся в ее губы рот знаменитого краснословца.

Лаис с силой отшвырнула его.

Демосфен отпрянул, возмущенно шипя:

— Дура! Неужели ты утратила всякий разум! Или хочешь висеть на городской стене, чтобы вороны выклевали тебе глаза еще живой? Чтобы зловонные мухи высосали твою кровь? Чтобы мокрицы грелись у тебя между ног? Хочешь сходить с ума от того, что не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой и даже не можешь отогнать от себя насекомых и гнусных птиц, пожирающих тебя, еще живую, словно падаль?!

Что и говорить, Демосфен блистал красноречием, как полуденное солнце — лучами, однако страшные картины, которые он рисовал перед Лаис, не повергли ее в безумный панический страх, а странным образом вернули хладнокровие.

Она огляделась.

В светце торчал факел, озаряя каменные стены мрачного помещения без окон. С одной стороны была тяжелая дверь, с другой — какое-то темное отверстие выше человеческого роста и довольно широкое. Возможно, там находилась еще одна темница?

Потом Лаис перевела взгляд на сидевшего перед ней Демосфена.

— Что ты потребуешь за мое спасение? — спросила она так спокойно, словно узнавала у него цену за какую-нибудь безделицу, а не за собственную жизнь.

— Я уже сказал! — тяжело дыша от неутоленного вожделения, простонал омилитэс. — Тебя! Твое тело, твою страсть! Ты можешь биться и орать, как девственная жрица Артемиды, которую насилуют разбойники, разрушившие храм; ты можешь лежать покорно и неподвижно, как лежала в первую брачную ночь моя невинная и непорочная невеста… К слову сказать, и сделавшись женой и родив мне трех детей, она продолжает так же уныло лежать в нашей постели… Но куда же это веду я свою тропу среди словесных дебрей?

Демосфен вдруг схватился за голову, и Лаис подумала, что он заблудился в этих самых «словесных дебрях», порожденных его же болтливостью, и забыл о сути дела, но тотчас сообразила, что это не более чем одна из фигур речи, к которым часто прибегают краснословцы во время своих выступлений!

— Я пролагаю тропу своих речений, — с новым пылом воскликнул Демосфен, — пытаясь дать тебе понять: ты можешь вести себя как угодно. Я настолько жажду тобой обладать — жажду с той минуты, как случайно встретил тебя в Афинах, нет, гораздо раньше, с тех пор, как увидел твое незабываемое лицо на одной из фресок этого бездарного мазилы Апеллеса, — настолько жажду обладать тобой, говорю я, что готов ради этого на все!

Лаис почувствовала себя глубоко оскорбленной из-за пренебрежительного отзыва о своем бывшем возлюбленном, знаменитом художнике Апеллесе, однако сдержала вспышку ярости.

Она отнюдь не чувствовала себя польщенной столь пылкой страстью Демосфена, которого презирала, — напротив, она была унижена этой страстью и даже ценой свободы не собиралась ее удовлетворять. Тем более что она всем существом человека, чья жизнь находится в опасности, кому смерть уже почти заглядывает в глаза, чувствовала не только фальшь в этих выспренних словесах Демосфена, но и некую ловушку.

— А что будет потом? — спросила она, намеренно не поправляя на себе растерзанный хитон, ибо понимала, что зрелище ее обнаженной груди и бедер лишает этого болтуна разума, а значит, он невольно будет искренен с ней. — Что произойдет после того, как я отдамся тебе? Разве двери темницы откроются? Там ведь еще стражники… Не получится ли так, что должна буду подставлять свою замочную скважину под множество мужских ключей?

Ее рассчитанная грубость заставила Демосфена еще больше возбудиться.

Впрочем, Лаис зрелище этого возбуждения было неприятно, даже отвратительно, и она поспешно отвела взгляд от нагих чресл краснословца.

— Ты отдашься только мне! — решительно заявил он, жадно протягивая к ней руки. — А затем мы призовем архонта, которому ты признаешься в совершенном злодеянии.

— Низко же ты ценишь себя, Демосфен, если считаешь покорность женщины твоим ласкам злодеянием! — съехидничала Лаис, и Демосфен так и вспыхнул:

— Что ты несешь?! Под злодеянием я разумею жестокое убийство твоей подруги, которое ты совершила!

От ярости у Лаис перехватило горло, и, хотя она готова была кричать, она смогла только прошипеть:

— Я не убивала Гелиодору! Слышишь?! Не убивала! И готова повторить это хоть сто раз!

— Можешь повторять хоть тысячу, — усмехнулся Демосфен, — тебе никто и никогда не поверит. Охлос[35] уже приговорил себя к смерти, твоей казни ждут с нетерпением, как редкостного зрелища, как представления в театре Диониса, и нужно создать еще одно зрелище, устроить еще одно представление, чтобы тебе позволили не только жить, но и вернули тебе народную любовь. Я могу сделать это! Только я могу это сделать! Ты признаешься в убийстве, а я произнесу в твою защиту такую речь, что тебе мигом вернут свободу. Тебя полюбят еще больше, чем прежде!

— Но ведь ты убежден, что я убийца… — удивленно проговорила Лаис.

— Какое это имеет значение? — высокомерно вскинул голову Демосфен. — Я не зря горжусь силой своего красноречия. Я способен на все, в том числе и заставить весь народ Коринфа думать так, как я хочу, заставить поверить в твою несуществующую невиновность. Я произнесу такую речь!.. Мы выставим твою подругу исчадием Аида, ламией[36], чудовищем, более беспощадным, чем все гарпии[37], вместе взятые, мы скажем, что она преследовала тебя, как черные эринии[38] — Ореста[39], что она отравила твою жизнь, как Деянира отравила хитон Геракла, мы скажем, что ее ревность жгла тебя, как жгла кожу Геракла кровь кентавра Несса…

Деяниру, жену Геракла, вожделел и похитил кентавр Несс. Геракл убил его, но перед смертью коварный Несс успел сказать Деянире, что его кровь обладает волшебным действием и поможет ей вернуть любовь Геракла, если тот ее покинет. Спустя некоторое время Геракл вознамерился жениться на другой; тогда Деянира пропитала кровью Несса хитон Геракла, однако кровь оказалась ядовитой, и Геракл умер в страшных мучениях.

— Нет! — закричала Лаис. — Замолчи! Твой язык еще более ядовит, чем кровь Несса! Чудится, что воздух здесь уже отравлен твоими словами! Я не позволю тебе оболгать Гелиодору! Она мертва, она не может опровергнуть твою клевету, но я не позволю и звуку сорваться с твоих лживых уст. И вообще, прикрой свой жалкий пеос[40] — на него смотреть противно. Да я никогда в жизни не отворю свое лоно этому блудливому недоростку! Лучше умру, чем буду принадлежать человеку, который настолько лжив, что готов ради обладания женским телом обмануть весь народ Коринфа!

Демосфен торопливо одернул хитон, поправил гиматий и живописно обмотал вокруг своего несколько кривобокого стана алую, пронзительно-алую хламиду.

Лаис, затравленно наблюдавшая за ним, сообразила, что в привычных действиях он обретает спокойствие. И в самом деле — тяжелое дыхание Демосфена выровнялось, лицо приобрело прежнее значительное выражение, движения стали ровными.

— Ну что ж, — наконец сказал Демосфен, — будь по-твоему, Лаис. Если ты предпочитаешь смерть моим объятиям — пусть будет так! Но я хочу облегчить твою участь. Вот здесь, — он снял с шеи шнурок с подвешенным к нему крохотным фиали[41] и показал Лаис, — заключена капля смертоносного яда. Он лишает человека жизни в одно мгновение! Я стал носить при себе этот фиали после того, как заимел страшного врага сначала в лице подлого завоевателя Филиппа Македонского, а затем, после его смерти, и Александра, который называет себя Великим. От этого ничтожества, возомнившего себя повелителем Ойкумены, никто не защищен: я могу в любой момент быть схвачен, подвергнут чудовищным пыткам и мучительной смерти. Поэтому я приготовил себе спасение: с помощью одной капли этого яда я в один миг отправлюсь в вечное странствие по полям асфоделей[42] — и никогда даже не вспомню имен своих гонителей! Теперь я дарю тебе это дивное зелье. Не тревожься — у меня есть еще один такой же фиали, который выручит меня в нелегкую минуту. А этот пригодится тебе. Советую тебе не ждать долго и выпить яд прямо сейчас. Ну?

Лаис недоверчиво смотрела на Демосфена. Судя по тому, как нетерпеливо поблескивали его глаза, в этом поступке тоже крылся какой-то подвох… Но какой? В доброту и в искреннее желание Демосфена помочь ей избежать смерти Лаис решительно не верила, просто не могла поверить!

В чем же тут разгадка?..

— Ты, конечно, сочла, что я вручил тебе какую-то мучительную отраву, от которой у тебя вылезут глаза и выпадут волосы, а кишки завяжутся узлом? — высокомерно спросил Демосфен, уловивший ее нерешительность и заметивший растерянность в ее глазах. — Это не так. Яд великолепный! Ты в этом убедишься, едва лишь он коснется твоих уст.

— Зачем ты решил избавить меня от мучений? — прямо спросила Лаис.

— Видишь ли, — вкрадчиво проговорил Демосфен, — я поклялся верховной жрице, что завтра спасу храм от позора, освободив аулетриду-убийцу, то есть тебя. Но ты не хочешь выйти на свободу. И у меня нет другого выхода сдержать слово, как убить тебя. Вернее, убедить тебя убить себя. Тем более… Тем более что ты все равно не доживешь до рассвета. Тебя уничтожит или сведет с ума то существо, которое обитает в подземелье. Его не зря называют терас![43] Это древнее чудовище, оно водилось здесь еще во времена первой Никареты. Это тайна храма, но я случайно проведал о ней.

Демосфен умолк, а потом снова заговорил, на сей раз едва слышно, словно боясь спугнуть неведомо кого, и, тревожно озираясь, добавил:

— Сначала ты услышишь легкий шорох, как будто кто-то ползет по подземному коридору, задевая его тесные стены своей чешуей. Потом… Ну, думаю, рассудок покинет тебя еще прежде, чем терас высунет вон оттуда свою страшную пасть и разинет ее… Смерть от его когтей и зубов не менее ужасна, чем медленная смерть на распятии! Но если ты покончишь с собой, выпив мой яд, я скажу, что ты перед смертью призналась мне в содеянном, однако честь храма и школы тебе дороже жизни, поэтому ты и убила себя. Твоя добровольная смерть спасет святое имя храма Афродиты. Я слышал, ты однажды уже избавила этот храм от позора. Так не задумайся совершить это еще раз!

С этими словами он положил фиали на пол перед Лаис, размеренным шагом подошел к двери и несколько раз стукнул в нее. Заскрежетал засов, дверь открылась.

Демосфен на миг помешкал на пороге, словно ожидал, что Лаис взмолится о пощаде и примет его условия. Однако она молчала, и краснословец, выдернув факел из светца, с достоинством удалился.

Дверь затворилась, вновь заскрежетал засов.

Лаис осталась одна — в кромешной тьме ожидания смерти…

Кажется, ждать осталось недолго…

Лаис нашарила на полу фиали и ощупала его. Флакончик, похоже, был сделан из тринакрийского стекла и казался очень легким.

А может быть, он пуст? Но вот пробка, и эта пробка залита воском…

Лаис надела тонкий кожаный шнурок, на котором висел фиали, на шею и подумала, что многое простит Демосфену, если это окажется не какой-нибудь обманкой и капля его яда в самом деле поможет ей избежать смерти. Однако она не спешила принять этот яд. Нет ничего более нелепого, чем умирать, когда тебя облыжно обвиняют, когда нужно найти человека, который в самом деле повинен в смерти Гелиодоры!

— Афродита, — прошептала Лаис, — ты видишь и знаешь правду. Неужто ты привела меня с далекой Икарии в Коринф лишь для того, чтобы я была опозорена и казнена? Чтобы свершилась великая несправедливость и смерть моей любимой подруги не была отомщена? Афродита, я в руке твоей, как цветочный лепесток на ладони ветра… Ты можешь сдуть меня наземь и растоптать, но подай, молю, хоть какой-то знак, чтобы я поняла, за что ты меня караешь! Я приму все смиренно, только яви мне волю твою! Проясни мне ее!

Лаис всматривалась в темноту, ждала хоть какого-то звука или промелька света, однако вокруг царила полная тишина.

Лаис вздохнула. Афродита дважды являлась ей, потом защитила ее от стрелы в жертвище Кибелы… Что же значат сейчас ее молчание, ее равнодушие?

Лаис понурилась, пытаясь хоть как-то смириться с мыслью о том, что богиня отвернулась от нее.

Почему? Неведомо…

Впрочем, умные люди говорят, будто иногда боги карают нас не только за то, что мы уже совершили, но и за то, что мы могли бы совершить, если бы остались живы! Возможно, и Лаис предстоит совершить какое-то злодеяние, вот богиня и отвернулась от нее.

Но что может быть большим злодеянием, чем зверское убийство Гелиодоры?!

Картина изуродованного, измученного тела вновь предстала перед глазами Лаис, и, пытаясь избавиться от нее, отогнать эти мучительные воспоминания, она тихонько запела песню, которую так любила в былые, невозвратные времена, когда звалась еще Маленькой косулей и жила на острове Икария со своей любимой тетушкой Филомелой, заменившей ей мать. Да, эту песню они часто пели вместе с Филомелой!

Где розы мои,

Фиалки мои?

Где мой светлоокий месяц?

Вот розы твои,

Фиалки твои,

Вот твой светлоокий месяц!

Вдруг почудилось, что она поет не одна, что ей вторит чей-то нежный голос… Точно так же было и на Икарии, когда Афродита впервые явилась ей, и на борту пентеконтеры[44] в минуту величайшего отчаяния и безысходности! Неужели богиня все же решила оказать ей свою милость здесь, в этой непроглядной тьме?

Лаис напряженно вслушивалась, но пения слышно не было. Однако какие-то звуки все же достигали ее слуха.

Шепот?.. Нет, едва различимый шелест. Словно сухие листья шевелятся под ветром.

Но откуда в каменной темнице дерево с сухими листьями?!

Шорох то громче, то тише…

Слух девушки был так напряжен, что, наверное, она могла бы расслышать топот паука по стене.

«Сначала ты услышишь легкий шорох, как будто кто-то ползет по подземному коридору, задевая его тесные стены своей чешуей…»

Все совершенно так, как говорил Демосфен!

Леденящий ужас подступает и берет в плен. Рассудок мутится…

«Думаю, рассудок покинет тебя еще прежде, чем терас высунет вон оттуда свою страшную пасть и разинет ее…»

Да, все так, как Демосфен предсказывал!

Лаис сжалась в комок и обратила испуганный взгляд в ту сторону, где, как она помнила, находилось отверстие. Она-то думала, это ход в другую темницу, а это, получается, проход, которым чудовище приползало к своим жертвам…

Шорох повторился, ледяной пот ужаса оросил лицо Лаис, волосы на голове зашевелились, дрожь сотрясла тело.

Оказывается, нет ничего страшнее темноты и неизвестности!

Да, не зря говорила Никарета, что заключенные в темницу кошмаров начинают мечтать о порке!..

Да? Но откуда это известно, если их здесь кто-то пожирает? Как они, пожранные, могли об этом рассказать другим?

А еще Никарета вскользь обмолвилась, что аулетрид, заключенных в темницу кошмаров и выживших, выгоняют из школы и они пополняют ряды самых дешевых портовых шлюх.

Получается, есть кого выгонять, и находятся те, кто пополняет эти самые ряды?

Значит, были девушки, которые как-то умудрились не только выжить, но и не сойти здесь с ума? Значит, чудище не всегда вылезает из норы, не всех уничтожает?

Лаис обхватила себя руками, чтобы согреться и унять дрожь, и вслушалась в шорох.

Он то прекращался, то возобновлялся, как будто обитатель тьмы двигался к ней неспешно, иногда останавливаясь и отдыхая.

Демосфен упомянул, что это — древнее чудовище. Видимо, настолько древнее, что стало почти немощным, если ему необходимо так часто отдыхать.

И еще одну странность заметила Лаис. Шорох слышался то ближе, то дальше. Можно было подумать, что терас иногда поворачивает обратно, а потом снова возвращается.

Он что, не голоден? Никак не может решить, пожрать ли приготовленную для него жертву или отправиться восвояси?

Нет, терас должен быть очень голоден, ведь на памяти Лаис никого не отправляли в темницу кошмаров! Она в школе почти год… Обитатель каменных пещер, что же, ничего не ел все это время?!

Даже самые страшные и могучие чудовища, о которых слышала Лаис, непременно нуждались в пище. Поэтому им приносили жертвы. Но чтобы какое-то из них не ело почти год!..

В это просто невозможно поверить.

Хотя вполне возможно, что это кошмарное существо питается не только здесь? Лаис отлично знала, что подземелье храма изрезано множеством коридоров и переходов, пронизывающих недра Акрокоринфа. Где-то в самых глубинах располагались даже старинные кладбища, куда теперь, конечно, никто не отваживался пойти, однако многие семьи до сих пор имели родовые склепы в пещерах Акрокоринфа.

Кроме того, некоторые ходы вели в совершенно обжитые дома, пристроенные к горе еще в древности, когда Коринф только заселялся людьми, и владельцы их порой даже не подозревали о том, куда можно выйти через эти катакомбы! Один из таких путей, например, очень причудливым образом соединял поместья Главков и Азариасов: именно благодаря этому Лаис, Клеарх, Неокл и Никарета смогли проникнуть в подвалы дома Главков и устроить достопамятную ловушку для Артемидора, чтобы Лаис смогла пройти выпускное испытание.

Возможно, терас этими переходами пробирается в какие-то другие места, где и наедается настолько, что сейчас никак не может решить, хочет он съесть новую жертву или нет?

А может быть, чудище вообще не придет? Может быть, наутро стража явится узнать, жива Лаис или нет, — и обнаружит ее и живой, и в здравом рассудке. То есть вполне готовой для того, чтобы быть распятой на городской стене…

Ну нет! Если есть хоть малейшая надежда выбраться отсюда, Лаис должна попытаться это сделать!

Она впотьмах добралась до стены и нашарила край отверстия. И, еще раз напомнив о себе Афродите и попросив ее о милости, вошла в неизвестность.

Если в темнице кошмаров было мрачно и холодно, то что же сказать об этом каменном коридоре! Мрак и стужа сгустились, казалось, стократно, хотя, очень может быть, это стократно сгустился страх Лаис. Она вела одной рукой по стене и каждый миг была готова к тому, что из-за угла высунется неведомое существо и откусит ей руку или вообще сразу же проглотит целиком.

Шла она медленно, но все же двигалась вперед, однако чудовище по-прежнему не набрасывалось на нее. Иногда доносилось некое дуновение, которое Лаис с перепугу приняла было за дыхание тераса, но тотчас поняла, что это веет легкий ветерок.

Здесь сквозило, а значит, где-то мог быть выход наружу! Это открытие несказанно ободрило Лаис, а еще больше ее воодушевило то, что вокруг постепенно становилось все светлей.

Скоро стало возможным разглядеть, что коридор выдолблен в некоем белом камне, испещренном зеленоватыми вкраплениями. Точно так же, вспомнила Лаис, было в пещере, где стояла любимая статуя Артемидора! Эти вкрапления и светились в темноте, а поскольку их было очень много, все вокруг оказалось залито бледным, неярким, тоже зеленоватым светом, в котором Лаис могла разглядеть, что она направляется…

О боги, милостивые боги! Лаис обнаружила, что направляется прямиком в пасть чудовищу!

Огромное существо стояло в начале пещеры, в которую переходил коридор. Миновать его было невозможно.

Лаис замерла, прижав руки к бешено колотящемуся сердцу. Биение крови в ушах мешало различить дыхание и движения чудовища. А оно двигалось, двигалось, это было понятно по тому, как переблескивала его чешуя в фосфорическом свечении стен!

Мелькнула мысль, что, кажется, настало время проверить, не обманул ли ее Демосфен и в самом деле подаренный им яд настолько действен. Если нет… ее перемелют в кашу огромные зубы, видневшиеся из оскаленной пасти!

Мысль была хороша, только вот беда: Лаис не могла пошевельнуть даже пальцем, такой страх ее сковал, такой ужас опутал покрепче любых веревок. Она даже не сможет сопротивляться, когда терас приблизится и начнет ее пожирать!

Когда терас приблизится?.. Но что же он не приближается?

Да, он стоял неподвижно. Когда сердце Лаис немного успокоилось, она расслышала то же легкое шуршание, которое доносилось до нее в темнице. Конечно, тут оно было куда более громким, однако не таким уж устрашающим и не оглушающим.

Там Лаис приняла это шуршание за звук продвижения чудовища.

Но вот что странно… Терас уже должен был бы добраться до Лаис, однако почему-то не добрался.

Испугался чего-то? Или ожидал, что жертва сама бросится ему в пасть? А может быть, упадет мертвой от страха ожидания?

Опьянение опасности внезапно овладело Лаис и помутило ей голову. Ждать смерти показалось нестерпимей, чем умереть! В нерассуждающем приливе храбрости и злости она бросилась вперед — но через несколько шагов остановилась, зажмурилась, потерла глаза и снова открыла их, не понимая, мерещится ей — или в самом деле чудовище… это чудовище… этого чудовища не существует?!

Когда-то — когда?! В сколь незапамятные времена?! — оно было, конечно, невообразимо страшным. Дракон… гигантская, непредставимо огромная ящерица, воистину терас! Но теперь от него остался всего лишь скелет, прикрытый иссохшей кожей. Да, мышцы давно сгнили, и теперь это были только кости — пожелтелые кости, прикрытые даже не истончившейся кожей, а каким-то полуистлевшим панцирем. На него, очевидно, со временем попали частицы фосфороса, поэтому панцирь тоже поблескивал и светился, создавая видимость движения, но на самом деле это была именно видимость. Да и как могут двигаться обглоданные временем кости?! А шелестела-шуршала именно эта почти невесомая кожа, задевая о стены пещеры… Ее слегка шевелил тот самый сквозняк, который недавно почувствовала Лаис.

Лаис протиснулась мимо иссохших останков тераса, прижимаясь к стене, чтобы не коснуться его, все еще смутно опасаясь, что он вдруг оживет и накинется на осмелевшую жертву, — но через мгновение забыла обо всем: и о чудовище, и о страхе, которое оно вызывало, потому что перед ней открылась пещера — и ее истинный обитатель и властелин.

Это была статуя — изваянная из бело-розового мрамора статуя обнаженного мужчины. Он был прекрасен так, что у Лаис счастливо дрогнуло сердце, как это часто бывает при виде безусловной красоты: закатов над морем, бирюзового сверканья волн в солнечных лучах, первых весенних цветов, проклюнувшихся на голой, еще пронизанной зимней стужей земле, прозрачного, бледного очерка луны, которая виднеется на голубом дневном небосводе, сонмища белых роз, обвивающих замшелую каменную стену и источающих волшебный, сладостный аромат…

Мужчина стоял на одном колене, опираясь одной рукой о землю и протянув другую вперед, как будто осторожно касался чего-то… Например, нагого тела женщины, распростертой перед ним и зовущей его к себе. Лицо его выражало восторг и нетерпение, каждая мышца совершенного тела была напряжена, он был готов слиться с возлюбленной, однако…

Лаис тихо вскрикнула от ужаса, увидев, что знак его мужской силы отбит или отломан! На его месте виден был только косой каменный обломок.

Мраморный красавец был оскоплен.

Как же ненавидел его тот, кто это сделал! Но почему, зачем? И где та женщина, в объятия к которой он стремился?..

Это было тайной. Вековой тайной! Возможно, принадлежавшей не такой незапамятной древности, как остов чудища, но тоже очень старинной — и потому недоступной разгадке.

Лаис несколько раз обошла вокруг статуи, восхищаясь прекрасным мужчиной и стараясь не смотреть на его увечье, и вдруг остановилась, насторожившись.

До нее долетел звук бегущей воды.

При этом звуке Лаис ощутила вдруг такую жажду, что сейчас все бы отдала за возможность попить! Она готова была камни пробивать голыми руками, лишь бы дотянуться до воды!

Однако ничего такого делать не пришлось. Лаис обнаружила несколько узких лазов, ведущих в глубину скал, послушала около одного, около другого — и догадалась, где шумит вода. Она прошла, согнувшись в три погибели, по узехонькому каменному коридорчику, ежеминутно рискуя ободрать плечи о стены, и наконец оказалась еще в одной большой пещере. Посреди находилась полукруглая каменная чаша, видимо, выдолбленная в толще породы тонкой струйкой воды, льющейся откуда-то со сводов пещеры, словно там, наверху, была еще одна каменная чаша, переполненная через край.

Очевидно, из-за того, что вкрапления фосфороса отражались в колеблющемся зеркале воды, в этой небольшой пещере было особенно светло.

Лаис с наслаждением напилась и умылась, а потом сняла свой хитон, который с утра, это она точно помнила, был белым, и помылась. Переплела волосы, снова оделась, чтобы не замерзнуть.

И вдруг ощутила, как она устала. Устала от потрясений, от страхов, от ожидания неминуемой смерти — и от того, что страшное воспоминание о погибшей Гелиодоре то и дело возвращалось и терзало сердце.

Лаис сердито отерла глаза, которые снова наполнились слезами, — да так и замерла, потому что ей послышался звук голосов.

Звук мужских голосов!

Лаис от изумления чуть не обратилась в камень и поначалу решила было, что это все ей мерещится, однако голоса продолжали звучать. Чудилось, что их обладатели разъярены и о чем-то спорят так страстно, что готовы поубивать друг друга.

Может быть, испуганно подумала Лаис, это какие-нибудь дактили, тельхины, куреты, курибанты — древнейшие духи земли? Может быть, здесь, в глубоких пещерах Акрокоринфа, они таятся от людей — ну и иногда затевают ссоры и свары? Только очень странно, что голоса обитателей подземных глубин кажутся чем-то знакомыми Лаис…

Преодолевая страх — это стало уже для нее чем-то привычным! — Лаис пошла на голоса. Пещера снова перешла в узкий короткий коридор, который окончился нагромождением камней. Голоса звучали из-за них! И Лаис едва не упала, когда узнала их обладателей.

Это говорили Клеарх и Артемидор.

Коринф, недра Акрокоринфа

— Не лги мне, красивый подлый мальчишка! — Голос Клеарха был полон такой ненависти, что Лаис даже усомнилась, что это говорит ее друг, всегда добрый, великодушный, улыбчивый, приветливо обращавшийся даже с рабами. Казалось, звуки с трудом прорываются через его губы, окаменевшие в судороге ненависти. — Это твоих рук дело!

— О чем говоришь ты, Клеарх Азариас, я не понимаю! — отвечал Артемидор, и в голосе его звучала такая же ненависть. — Как смел ты явиться сюда, в это святилище, как смел ты обвинить меня невесть в чем! Да неужели я стану пачкать руки, убивая одну шлюху ради того, чтобы за это убийство распяли другую?! Даже если эта тварь обманула меня так низко и так гнусно, даже если она собиралась выставить меня на публичное осмеяние…

— Та-ак… — протянул Клеарх. — Значит, ты ничего не отрицаешь… Ты уже знаешь о том, что происходило здесь! И признаешь, что у тебя были основания ненавидеть Лаис и желать ей зла! Ты рассказал ему, Мавсаний, не так ли?

— Ты и твоя гнусная шлюха довели до предательства моего верного слугу! — перебил раба Артемидор. — Я застиг его в то мгновение, когда он собирался перерезать себе горло! Он был мне больше, чем слуга, он не был рабом — он был моим другом! Верным другом! А вы заставили его…

— Это не так, мой господин, — тихо-тихо сказал Мавсаний, и Лаис показалось, что этот голос доносится из невозвратного далека, словно Мавсаний уже готовился войти в лодку перевозчика и отправиться в свой последний путь — за Ахерон, в Аид. — Я сам пришел за помощью к этой девушке. Мне нестерпимо было видеть, что молодость твоя проходит бесплодно, как ты губишь надежды своей матери, надежды всех предков твоих! Твоя сила, твой ум, молодость и красота должны жить, должны повториться в твоих детях! Я предал тебя, но во имя процветания рода Главков. За свое предательство я недостоин даже погибнуть от твоей руки, я хотел сам прервать нить своей недостойной жизни, надеясь, что духи твоих предков улыбнутся мне, когда мы встретимся с ними в полях асфоделей!

— Безумец, они там забыли обо всем! — яростно крикнул Артемидор. — Они тебя и не вспомнят! Ну что за нелепость — ради одобрения мертвых ты предал живого!

— Можно подумать, своим предательством он обрек тебя на страшные муки, — с ненавистью проговорил Клеарх. — Ты изведал блаженство, о котором я мог только мечтать! Я считал дни до того мгновения, когда Лаис станет моей, когда я смогу заключить ее в объятия и прошептать слова любви! Ты получил исполнение моих самых заветных желаний, ты получил то, за что я готов был жизнь отдать! Если бы ты только знал, как я желал убить тебя, когда ты обладал ею! Но я убоялся проклятия Афродиты, которое пало бы не только на меня, но и на Лаис. Однако теперь я жалею об этом, ибо ты обрек на смерть самую прекрасную и желанную из женщин! Но я спасу Лаис. Ты должен признаться, что повинен в гибели Гелиодоры!

— Я никого не убивал! — яростно закричал Артемидор.

— Тогда скажи мне, где ты был прошлой ночью! — потребовал Клеарх.

— Мой господин не мог никого убить, — дерзко вмешался Мавсаний. — Всю ночь он провел здесь, в своем храме!

— Молчи! — взревел Артемидор. — Ты опять предаешь меня!

— Ну и что ты здесь делал, в этом храме? Пытался воскресить мраморную куклу, которая украла твою душу? — с уничтожающей насмешкой спросил Клеарх. — Или ты хотел воскресить память о теле Лаис? О ее ласках и поцелуях?

— Что бы здесь ни делал, я никого не убивал! — с ненавистью ответил Артемидор.

— Но ты мог послать наемных убийц, — не унимался Клеарх.

— Я этого не делал, клянусь матерью! — застонал Артемидор. — Ну как мне тебя убедить?!

— Ты клянешься матерью? — процедил Клеарх. — Но что стоят твои клятвы? Ты и ей давал клятву, что станешь мужем и отцом, если будешь совращен женщиной. Это случилось! Ты был ею совращен! А ты исполнил клятву?

— Это совращение было обманом, предательским обманом! — буркнул Артемидор.

— Мы опять возвращаемся к тому же самому, — сердито сказал Клеарх. — Но ведь Мавсаний был в моем доме, он сказал Лаис о потерянной данкане и показал ее, а потом эта данкана оказалась на теле убитой девушки!

— Позволь тебе возразить, господин, — негромко, но решительно проговорил Мавсаний. — Да, я сказал Лаис о том, что нашел ее украшение, но не показал его. Потому что в это время у меня его не было!

— Скажешь, что ты потерял это украшение? — недоверчиво спросил Клеарх.

— Я его не терял, господин. Оно осталось у той самой девушки, которая опознала это украшение!

— У какой еще девушки?! — удивился Клеарх.

Лаис затаила дыхание. Она была настолько потрясена этим разговором, что онемела и вся обратилась в слух, боясь пропустить хоть слово.

— Я встретил ее в Тении[45], близ Лехейской бухты, — ответил Мавсаний. — Это была девушка, одетая так, как одеваются аулетриды, выходя в город. В сером хитоне и сером гиматии. У нее были очень светлые, почти белые волосы, а щеки испещрены солнечными спреями. Я легко узнаю ее, если увижу вновь.

«Да ведь это Элисса! — сообразила Лаис. — Ну конечно, она была в городе тем же вечером, когда я пробралась в усадьбу Главков, Мавсаний мог ее встретить и спросить… Хотя нет, Элисса вернулась в школу еще раньше, чем я. Ну что же, значит, она встретилась с Мавсанием на другой день, узнала мою данкану, назвала ему мое имя, а потом… О боги, но за что она так ненавидела меня, что убила ни в чем не повинную Гелиодору?! Впрочем, нет! Ведь той ночью, когда погибла Гелиодора, Элисса была отправлена в верхнюю темницу за то, что остригла Гелиодору и Мауру! А может быть, Элисса просто-напросто потеряла данкану и ее нашел истинный убийца?.. Но кто он?! Случайный человек? И подбросил данкану, просто чтобы сбить со следа тех, кто будет его искать? Но… Но каким образом Гелиодора встретилась с ним? Почему она оказалась ночью за пределами храма?! Неужели я никогда не найду ответа на эти вопросы? Неужели убийство моей дорогой подруги останется неотомщенным?!»

— Что это?! — изумленно воскликнул Клеарх. — Вы слышали? Кто это кричал?

Лаис оторопела. Неужели она нечаянно выкрикнула вслух свой отчаянный вопрос?

— Да… — растерянно проговорил Мавсаний. — От этого голоса я чуть не умер от страха!

— Хвала богам, что не умер! — буркнул Артемидор. — Ты забыл, что ты мой раб, Мавсаний, а значит, твоя жизнь принадлежит мне, только я могу отнять ее!

— Но я предал тебя, господин, — простонал Мавсаний.

— Я тебя прощаю, — торопливо сказал Артемидор. — В самом деле, ведь ты все это совершил ради процветания моего рода, чтобы я не стал клятвопреступником…

— Да помолчите вы оба! — рявкнул Клеарх. — Успеете наговориться! Вы же слышали этот голос! Это был голос Лаис или я схожу с ума?!

— Я здесь! — завопила Лаис. — Я здесь! За каменной насыпью!

— Говори, говори, Лаис! — закричал Клеарх. — Говори, я попытаюсь понять, где ты находишься!

— Я здесь, здесь! — твердила Лаис почти в забытьи от счастья.

В это мгновение казалось, будто все беды кончились. Клеарх не даст ее в обиду, он ее спасет!

— Здесь такое нагромождение камней и плит, что нам его быстро не разобрать! — в отчаянии крикнул Клеарх. — Нужно принести инструменты, привести рабов, трудиться несколько дней! За это время ты умрешь от голода и жажды!

— От жажды я не умру, — пытаясь сдержать свое страшное разочарование, сказала Лаис. — В соседней пещере большая каменная чаша, в которую с потолка струится вода.

— Что? — громко спросил Артемидор. — Полукруглая каменная чаша?

— Да… — робко проронила Лаис.

— Я знаю ход, который ведет туда! — сказал Артемидор. — Вернись сейчас же туда и стой там. Жди!

Лаис поспешила обратно, изумленная тем, что в голосе его нет гнева и негодования, — и глазам своим не поверила, когда из щели в стене появился Артемидор. Он замер, исподлобья глядя на Лаис. А она смотрела на него, прижимая руки к груди, пытаясь понять, что за чувства владеют им сейчас.

Глаза Артемидора были холодны, спокойны, непроницаемы, и таким же холодным, спокойным и непроницаемым было и выражение его лица.

Лаис, волнуясь, отвела взгляд. Артемидор был так красив! Неужели всего лишь несколько дней назад она всецело обладала им — так же страстно, как он обладал ею?

Тогда, в те минуты, она думала лишь о том, какие умения, приобретенные в школе гетер, нужно применить, чтобы Артемидор окончательно лишился рассудка в ее объятиях. Артемидор был именно фронтистирио, великолепным фронтистирио! Но только сейчас нахлынули воспоминания — ошеломляющие, возбуждающие воспоминания! — о его объятиях, о его теле, о его поцелуях и стонах, и Лаис с ужасом подумала, что она стоит перед Артемидором в изорванном, перепачканном хитоне, кое-как причесанная, измученная, и в этом зеленоватом, призрачном свете она, наверное, похожа на явившийся с полей асфоделей призрак — призрак, внезапно вспомнивший то счастье и ту радость, которые ему доводилось испытывать при жизни…

Артемидор шевельнул губами, словно хотел что-то сказать, но в это мгновение из щели в стене выскочил Клеарх и, бросившись к Лаис, заключил ее в объятия.

Он целовал ее, прижимал к себе, бормотал ласковые слова, признаваясь, что был страшно обеспокоен ее судьбой и готов на все, чтобы ее спасти. Лаис что-то шептала тоже, и отвечала на его поцелуи, и прижималась к нему, чувствуя себя счастливой и спокойной в его объятиях. Однако всей кожей, всем телом, всем естеством своим Лаис ощущала взгляд Артемидора, устремленный на нее, и знала, что он сейчас тоже вспоминает… Вспоминает то, что хотел бы забыть.

— Мы нашли виновника, Лаис! — радостно воскликнул Клеарх. — Мавсаний вспомнил, кому отдал твою данкану!

— Я слышала эти слова, — созналась Лаис. — Но та девушка была заключена в темницу еще до того, как погибла Гелиодора. Она никак не могла совершить убийство или участвовать в нем, поэтому я по-прежнему не могу понять, кто убил мою милую подругу. И по-прежнему остаюсь подозреваемой в этом убийстве.

— Тебе надо уехать, скрыться, Лаис! — горячо сказал Клеарх. — Если ты не можешь доказать свою невиновность, значит, тебе лучше бежать, причем как можно дальше.

— Я должна найти того, кто убил Гелиодору! — покачала головой девушка. — Я жить не смогу, если не отомщу за ее смерть! Зачем мне бежать? Все уверены, что меня пожрало чудовище темницы кошмаров…

— А как ты от него спаслась? — спохватился Клеарх, и девушка торопливо рассказала о своих приключениях.

— Такого никто даже представить не мог, — Клеарх покачал головой. — О терасе, который живет в темнице кошмаров храма Афродиты, наверное, вся Эллада знает! А это чудовище, оказывается, давно сдохло! Ну, поистине, ты рождена для того, чтобы открывать самые страшные тайны этих подземелий! В прошлом году уничтожила святилище Кибелы, теперь нашла мертвого тераса… И все-таки ты должна скрыться. Ты слишком известная персона в Коринфе. После вчерашнего происшествия на ступенях храма Афродиты, где собрался чуть ли не весь город, ты, к сожалению, так «прославилась», что только малые дети, остававшиеся в колыбелях, не знают тебя в лицо. И если возникнет хоть тень подозрения, что ты могла спастись из темницы кошмаров, тебя будут искать. Причем искать очень тщательно! Я хорошо знаю нашего архонта. Сетос неплохой человек, но власть совершенно одурманила его. Кроме того, он злопамятен. Мы с ним еще мальчишками, бывало, дрались, и Сетос всегда оставался бит! И эти обиды он не забыл. Он и Коринф, и Акрокоринф перевернет не только потому, что верит в твою вину, но и потому, что знает, как ты дорога мне. Послушайся меня, тебе нужно скрыться! А в это время я отправлю своих людей высматривать и выспрашивать все, что имеет отношения к страшной смерти твоей подруги. Обычным рабам простонародье расскажет больше и охотней, чем свите архонта! Я приложу все силы, чтобы открыть эту тайну. И ты вернешься, когда твое имя будет очищено от обвинений.

— Но куда мне отправиться? — растерянно проговорила Лаис. — В Афины? Там у меня никого нет…

Она вспомнила Апеллеса, своего ненаглядного возлюбленного, знаменитого художника. По слухам, он уже покинул Афины и отправился куда-то вслед за своим покровителем, императором Александром Великим. Да и зачем ему Лаис? Он упоен любовью к прекрасной Кампаспе, бывшей наложнице Александра… Да и разве сама Лаис желает вспоминать о любви и ревности, которые владели ею и которые едва не погубили Апеллеса и Кампаспу?

Она когда-то мечтала появиться в Афинах прославленной гетерой, к ногам которой падут все самые блестящие мужи города, и в их числе — Апеллес. Но притащиться туда жалкой, гонимой, подозреваемой в убийстве — нет!

— Я поеду в Мегару! — вспомнила Лаис. — Там живет моя лучшая подруга… мы дружили втроем — Нофаро, я и Гелиодора. Нофаро поверит мне! Она спрячет меня! Она жена Дарея, который служил при храме начальником водоносов, и он тоже захочет мне помочь!

— То есть в школе известно, что вы с Нофаро дружили? — с сомнением сказал Клеарх. — А если кому-то придет в голову, что ты нашла убежище именно у нее? Тогда это первое место, куда за тобой придет погоня. Мегара — маленький город. Гостья начальника службы водоносов будет на виду у всех. И все же Мегара нам пригодится! Она послужит недолгим перевалочным пунктом. Я намерен отправить тебя в более надежное место, например, в Эфес. Там ты будешь в безопасности, тебя приютит Неокл… Через неделю будет готов один из моих кораблей, которому предстоит путь в Эфес. Конечно, его тщательно проверит Сетос, который думает, что я так же глуп, как он. Однако я устрою так, что на этот корабль ты сядешь около берегов Мегары.

— Как я рада, что скоро увижу Нофаро! — воскликнула Лаис. — Она была мне не только подруга, она была мне как сестра!

И проглотила комок в горле, вспомнив, что раньше у нее было две подруги и две сестры…

— Позволь отправить твоего раба к моему домоправителю, Главк, — с ледяной вежливостью обратился Клеарх к Артемидору. — Нужно приготовить одежду, съестные припасы и лошадь для Лаис. Нужно дать ей людей в сопровождение…

— Позволь возразить тебе, Азариас, что это не лучший выход, — ответил Артемидор с тем же выражением ледяной вежливости. — Если кто-то из твоих рабов сболтнет, что ты отправил людей в Мегару, да еще заговорят о женской одежде и запасе продовольствия, это может навести на след Лаис. Всем известно, что ты ради нее готов на все. Будет куда лучше, если я сам займусь этим. У меня огромный запас женской одежды, как известно, — он криво усмехнулся, — а Мавсаний — самый подходящий человек для того, чтобы сопровождать Лаис в Мегару. Для всех это будет выглядеть так, будто он отправился туда с моим поручением: ведь в Мегаре сейчас находится моя матушка, которая отправилась навестить сестру. Мавсаний повезет им подарки от меня, а Лаис отправится под видом рабыни, которая ему помогает.

Лаис с изумлением смотрела на Артемидора. Вот чего она ожидала меньше всего на свете, так это помощи от обманутого ею человека!

Клеарх шумно выдохнул, стиснул кулаки… На мгновение Лаис показалось, что он откажется от этого предложения, дав волю своей ревности, однако Клеарх проговорил ровным голосом:

— Это очень великодушно с твоей стороны, Главк. Однако именно твое великодушие меня смущает. Согласись, у меня есть основания для сомнений: ты оскорблен этой девушкой — и готов сделать все, чтобы ей помочь. Как это понимать?

— Ты несправедливо обвинил меня в убийстве ее подруги, она тоже несправедливо обвинена, мы товарищи по несчастью, и я сочувствую ей. А Главки всегда готовы выручить из беды невинного человека, — ответил Артемидор. — Дело не в великодушии, а в справедливости, только и всего. Однако ты, я вижу, мне по-прежнему не веришь? Что же, мне клятву дать тебе?!

— Неплохо было бы, — кивнул Клеарх. — Поклянись, что не причинишь вреда Лаис и мне, каковы ни были бы твои обиды на нее и на меня! Клянись именем своего дома, который падет, если ты окажешься клятвопреступником.

— Клянусь в этом именем своего дома, Зевсом, покровителем наших предков, и Афродитой, покровительницей Коринфа, — с достоинством ответил Артемидор. — А теперь позволь мне послать Мавсания готовиться в путь.

— Хорошо, — сказал Клеарх. — Я верю тебе. Иди. Мы будем ждать здесь.

Артемидор исчез в узком проходе, ведущем в глубь скал, а Клеарх стремительно заключил Лаис в объятия и покрыл ее лицо поцелуями.

— Я даже не подозревал, что чувство, которое влечет меня к тебе, настолько сильно, — признался он. — Когда я осознал, какая страшная опасность грозит тебе, когда представил, что больше никогда не увижу тебя, мне показалось, будто сердце вырывают из моей груди. Я потерял рассудок, оттого и вломился в дом Главка…

— Оказалось, тебя привела сюда Афродита, которая указала и мне этот путь, — ласково прошептала Лаис. — Она-то знает, что я ни в чем не повинна и должна спастись, чтобы найти и покарать убийцу Гелиодоры!

— Афродита, — пробормотал Клеарх, еще крепче прижав к себе Лаис, — она смотрит на нас сейчас. Она улыбается нам.

Лаис ощутила, как его руки скользнули под ее одежду.

— Лаис, если бы не случилось этой ужасной беды, в одну из будущих ночей ты стала бы моей, — бормотал Клеарх. — Ты уже звалась бы гетерой, и я мог бы обладать тобой, не опасаясь разгневать Афродиту тем, что покушаюсь на ее аулетриду. Но прежние правила рассыпались в прах там, на ступенях храма, когда тебя отправили в темницу кошмаров, когда тебе грозили смертью за то, чего ты не совершала. Я думаю, Афродита привела нас обоих сюда потому, что она благословляет нас. Она не покарает меня, если я возьму тебя сейчас, — напротив, она желает этого! Иначе мы не встретились бы здесь…

Шепот его обжигал щеки Лаис, его поцелуи прожигали ее кожу, а когда он впился в ее губы, у нее подогнулись ноги. Клеарх был вне себя от вожделения, и Лаис понимала, что, если воспротивится ему, он просто-напросто овладеет ею силой. Она не могла и не хотела оскорбить его отказом, и ее уступчивость была единственной ценой, которую она могла ему заплатить за его верность, преданность, за желание спасти ее во что бы то ни стало, рискуя и собой, и своим добрым именем, и отношениями с властями города. И она с готовностью легла на каменный пол пещеры, раскрывшись перед Клеархом.

Взрыв его страсти потряс Лаис, сила его желания была настолько велика, что зажгла и ее лоно. Страхи, горе, усталость, ощущение близкой смерти — все исчезло, все ушло, все оставило ее, и только жажда жизни владела ею в это мгновение — воплотившись в жажде соития с мужским телом, с мужской плотью. Прижимаясь к Клераху, дыша в унисон с ним, не ощущая жесткости каменного ложа, вся погрузившись в счастье плотской любви, Лаис крепко зажмурилась — и вдруг лицо Артемидора возникло перед ней — лицо Артемидора, который извергался в ее лоно, как тогда, ночью, в его тайной пещере. И бурное наслаждение накрыло ее, помрачая рассудок, а Клеарх содрогнулся, мучительно застонав:

— Лаис!..

Лаис же прикусила губу, чтобы не выдохнуть имя… Не его имя, другое…

С трудом переводя дыхание и еле-еле с трудом расцепив объятия, они, наконец, поднялись, обмениваясь усталыми поцелуями и смущенными взглядами насытившихся любовников. И ахнули в один голос, увидев Артемидора, какого-то особенно бледного в зеленоватом свечении фосфороса.

Он стоял, прислонившись к каменной стене, опираясь о нее, словно у него подкашивались ноги, и лицо его выражало неприкрытую ненависть.

— Ты сделал это, чтобы утолить свое вожделение или свою ревность, Клеарх? — пробормотал он. — Ты решил отомстить мне за то, что я на твоих глазах владел женщиной, о которой ты мог только мечтать? Ты хотел, чтобы я наблюдал за вашим соитием, как ты наблюдал за нашим?.. Ну что ж, могу одно сказать: ты вовремя взял с меня клятву не причинять вреда этой женщине и тебе! Я не смогу преступить этой клятвы, но это не уменьшит моей ненависти и презрения к тебе… И к ней!

На миг он прикрыл глаза рукой, а когда опустил ее, выражение его лица было совершенно спокойно. Так же спокойно звучал и голос:

— Нам пора идти. Лошади готовы!

Дорога в Мегару. Мегара, дом Дарея

Лаис в прошлом году уже проделала нелегкий путь из Коринфа в Афины и обратно, однако дорога в Мегару все же показалась ей несравненно трудней и опасней. Вообще расстояние между городами можно было преодолеть за одиннадцать часов пешего пути, но это если идти самой оживленной дорогой. Мавсанию же было предписано доставить Лаис пусть и трудным, но безопасным путем.

Безопасным, впрочем, этот путь можно было назвать только сгоряча.

Тропинка вилась, поднималась, опускалась, снова ползла вверх и кружила по бокам скалы, покрытой елями и мастиковыми деревьями. Снизу доносился резкий запах моря. Стоило покоситься вниз, и можно было разглядеть, как оно колышет водоросли; по водной глади были разбросаны крупные пятна свинцового цвета, словно продолговатые куски зеленого мрамора, а по ту сторону залива уходили в бесконечность линии гор. Шума моря почти не было слышно, и ощущение огромной высоты внушало ужас.

Были места, где лошади едва-едва проходили по узкой тропинке, высеченной в самой скале. На таких тропах Лаис сжималась от ужаса, что кто-нибудь попадется им навстречу: ведь двум всадникам на этой тропе не разминуться и повернуть назад невозможно…

В тишине разносились удары окованного железом посоха, которым Мавсаний зачем-то бил в скалы. Сначала при каждом таком ударе Лаис содрогалась, а потом привыкла.

На привале Мавсаний рассказал, что у путников и всадников, которые преодолевают эти кручи над морем, есть свой непреложный закон: прежде чем встать на тропу, нужно прислушаться, не раздаются ли в тишине мерные звонкие удары посоха о скалу или лошадиных копыт. Это значит, кто-то едет навстречу, и нужно переждать, чтобы кому-то из встречных не погибнуть где-нибудь посреди тропы.

— Поговаривают, что это правило было некогда установлено самим Тезеем[46], — сообщил Мавсаний. — Ну что ж, это вполне возможно. Мой господин рассказывал, что именно Тезей очистил Истм[47] от многочисленных разбойников, которые здесь обитали. Кого тут только не было, и как же жестоко обходились они с проезжающими! Был среди них злодей по имени Прокруст. Он укладывал пленных на ужасное ложе. Если рост несчастного превышал длину ложа, Прокруст обрубал ему ноги. Если пленный был меньше ложа, злодей подвешивал его с грузом на ногах, чтобы растянуть тело… Когда Тезей и его товарищи ворвались в крепость, они нашли там множество едва живых, изувеченных людей — и отдали им Прокруста на расправу. Калеки растерзали его своими руками в клочки…

Лаис понимала, что Мавсаний по доброте душевной старается отвлечь ее от тяжких мыслей о прошлом и страхов перед грядущим, показывая, что иным приходилось куда тяжелее, чем ей, однако от этих рассказов становилось еще печальней. Отчего люди так жестоки к другим? Отчего не щадят жизнь человеческую?! Они иногда хуже зверей, ибо те убивают сразу, а не мучают жертву!

Ненависть к убийцам Гелиодоры переполняла ее, однако частенько Лаис думала, что жестокость свойственна всем, в том числе и ей.

Она и сама в Афинах едва не погубила Апеллеса и Кампаспу своей непомерной ревностью. Если бы не великодушие Александра, влюбленных ждала бы ужасная смерть, и Лаис (тогда еще Доркион) тогда с восторгом предвкушала их мучения…

А участь Орестеса, друга детских лет! Виновницей всех его бед вполне можно считать Доркион. Конечно, кто-то скажет, что он заслужил ужасную кару (Орестес был распят на городской стене) своими злодеяниями, однако если бы не его любовь к Доркион, он не встал бы на путь, который привел его к злодейству…

А бедняга Хэйдес, вина которого состояла только в том, что он безмерно вожделел Доркион и готов был ради нее на все?! Хэйдес, правда, остался жив, но претерпел жестокую порку из-за того, что потворствовал непомерной ревности и мстительности Доркион!

А погибший из-за нее Кутайба, побратим отца? А Терон, Терон?![48]

Воспоминаниями о несчастьях, причиной которых она вольно или невольно стала, Лаис довела себя до такого состояния, что стала считать себя виновницей вообще всех бед, постигших мир, и даже полагала Афродиту избыточно великодушной, поскольку та спасала ее раньше и даровала ей спасение вновь. Наверное, Лаис и впрямь заслуживала наказания за те злодейства, которые совершала сама или которые совершались из-за нее, но почему должна была пострадать Гелиодора?!

Слезы хлынули — это были первые слезы с той минуты, как она узнала о смерти подруги, — и они лились неостановимо. Вот такую — рыдающую, почти обезумевшую от слез, — ее и привез Мавсаний к дому начальника службы водоносов Дарея и вручил его жене Нофаро.

Некогда эту девушку из Триполиса звали Фатса — Толстуха. Имя Нофаро — Кувшинка — было дано ей в школе гетер, да так и осталось: ведь под этим именем она встретилась с Дареем и нашла свое счастье.

В первую минуту Нофаро остолбенела от изумления, когда незнакомый раб вручил ей задыхающуюся от слез Лаис. А потом она и сама едва не зарыдала, когда Мавсаний рассказал о гибели Гелиодоры и о бедах, которые обрушились на Лаис, и поведал историю ее спасения. Однако за время семейной жизни Нофаро приобрела уверенность в себе и рассудительность, которых ей так недоставало прежде. Она поблагодарила Мавсания и предложила ему стол и кров. Однако тот спешил к госпоже Роксане, матери Артемидора, чтобы отвезти дары ей и ее сестре, после чего ему предстояло ждать известий из Коринфа о том, как и когда отправить Лаис на корабль Клеарха.

Госпожа Роксана, как и положено добропорядочной эллинской жене и матери, была добра, покорна и бессловесна. Она заранее одобряла все решения, которые принимал ее муж, а после его смерти — сын, готова была ради Артемидора на все, считала своим священным долгом ему помогать — и, не задавая никаких вопросов, со слепой готовностью согласилась участвовать в спасении Лаис.

Конечно, она и знать не знала, что помогает аулетриде, которую обвиняют в убийстве! Для госпожи Роксаны это была всего лишь рабыня — обученная музыке и танцам, дорогостоящая рабыня из Тринакрии, которую Артемидор собирался отправить в Эфес, в подарок жене своего друга.

Вопросом, почему девушку нельзя было отправить прямо из Коринфа, а следовало привезти в Мегару, чтобы потом посадить на корабль в открытом море, госпожа Роксана не задавалась. Точно так же она не собиралась выяснять, почему до прихода корабля эту рабыню следует поселить у жены начальника службы водоносов. Впрочем, Дарей считался в Мегаре столь важной особой, что даже знатной коринфской даме было не зазорно оказать его жене мелкую любезность и на время одолжить рабыню.

Так что появление какой-то неизвестной девушки в доме Дарея и Нофаро никого не должно было насторожить.

Проводив Мавсания, Нофаро немедленно занялась гостьей.

Задумчиво поглядев на обессилевшую от слез и причитаний подругу, Нофаро взяла кувшин с ледяной водой и опрокинула его на Лаис, а когда та от изумления и ужаса замерла, не в силах перевести дыхание, Нофаро закатила ей две увесистые пощечины.

Несколько секунд Лаис таращила глаза, потом перевела дыхание и пробормотала:

— Нофаро? Это ты? А почему я такая мокрая?

Они бросились друг другу в объятия, расцеловались — и заговорили наперебой.

Когда Лаис попыталась рассказать о случившемся в Коринфе, Нофаро остановила ее. Сказала, что уже все знает от Мавсания, что они принесут жертвы тени бедной Гелиодоры, однако сейчас надо заняться делами: ведь скоро придет со службы Дарей, а рабыни у Нофаро нет, все хозяйство на ней, хлопот много!

— А почему у тебя нет рабыни? — спросила Лаис, приглядываясь к подруге и пытаясь понять, почему от нее так странно пахнет.

Собственно, этот запах стоял по всему дому, а также на небольшой дворовой кухне, где летом готовили еду.

Это был стойкий запах чеснока.

Конечно, всем и в Ойкумене, и, очень возможно, даже за ее пределами известно, что чеснок изгоняет из дому злых духов. В этом убеждена не только Аттика, но и вся Эллада. Но в Мегаре и ее окрестностях пуще всех почитают чеснок и считают его любимым растением Панакеи[49], дочери Асклепия, бога врачевания. Рассказывают, будто Панакея исцеляла с помощью чеснока все болезни. Она варила его в вине, добавляя лечебные травы, — и получалось великолепное средство, заживляющее самые опасные раны.

Конечно, все эллины любят приправлять еду чесноком.

Даже пословица есть: элиа[50] и чеснок всегда себя покажут!

И это истинная правда: подобно тому, как побег элии прорастет даже сквозь пепел, так и запах чеснока почувствуешь и в цветущем розовом саду!

Но такого пронзительного чесночного духа, как тот, который исходил от Нофаро, Лаис в жизни не чувствовала!

— Почему у меня нет рабыни? — пробормотала Нофаро, отводя глаза. — Ну… Ой, возьми-ка почисти вот эти белые бобы, Дарей очень любит их.

— Ты сваришь похлебку?

— Нет, — почему-то смущенным тоном ответила Нофаро, — я их варю просто так, потом заправляю маслом… Дарей ест с удовольствием.

Лаис взглянула на охапку чуть пожелтелых зеленых стручков, на которых еще кое-где сохранились подсохшие белые с черными пятнышками цветки, и нахмурилась.

— А что у тебя на ужин, рыба или мясо? — спросила она самым невинным голосом.

Нофаро бросила на подругу быстрый взгляд, но Лаис сделала вид, что не заметила его, продолжив старательно чистить бобы.

— Сыр, — буркнула Нофаро.

— Сыр? — задумчиво повторила Лаис. — И какой же? Козий? Овечий?

— Да нет, в последнее время Дарей полюбил коровий сыр.

Лаис прищурилась.

Некоторые подозрения появились у нее, еще когда она ощутила этот ужасный запах чеснока, исходящий от Нофаро, теперь же они окрепли…

Странные дела творятся в этом доме!

— Что ты говоришь? — хмыкнула Лаис. — Коровий сыр? Ну надо же! И белые бобы… Ты ешь чеснок, чтобы он к тебе не прикасался, а коровий сыр и эти бобы даешь ему, чтобы его мужская сила ослабела и чтобы он почаще бегал в отхожее место?! Ты что, разлюбила Дарея?!

Мгновение Нофаро смотрела на нее испуганными голубыми глазами, а потом слезы хлынули из них с такой стремительностью и так обильно, что потоками скатились с тугих щек Нофаро на пышную грудь и намочили ее тщательно вышитый желтый хитон.

— Что ты такое говоришь?! — прорыдала Нофаро. — Я разлюбила Дарея?! Нет, просто я не хочу, чтобы он разлюбил меня!

Лаис даже не успела воскликнуть: «Что за ерунда!» или спросить: «Что произошло?!» — слова полились из Нофаро такими же бурными потоками, как слезы:

— Мы предавались любви каждую ночь, по нескольку раз в ночь, а иногда и днем — кроме того времени, когда я нечиста. Однако прошло уже полгода, а я не могу зачать. Мне даже казалось, что кто-то заговорил меня или наш дом. Но я положила у входа тряпку, пропитанную своими первыми месячными выделениями, которые пришли после утраты девственности… Я сделала все так, как учила Кирилла, помнишь? Но ничего не изменилось. Я по-прежнему неплодна. И я страшно боюсь, что Дарей охладеет ко мне из-за этого. Потому-то я не завожу рабыни: а вдруг она совратит Дарея и понесет от него? Он такой пылкий…

И Нофаро зарыдала в голос.

— Погоди! — Лаис зажмурилась и выставила вперед ладони, пытаясь остановить эти потоки бурных слез и бессвязных слов. — Ты не можешь зачать — и при этом пытаешься умерить мужскую силу своего супруга? Я ничего не понимаю! Или тебе не доставляет удовольствия его пылкость, раз ты набиваешь себе рот чесноком?!

— Ну как же ты не понимаешь?! — возмущенно завопила Нофаро. — Ведь с завтрашнего дня начинаются Фесмофорис! Поэтому я так и поступаю!

Лаис только и могла, что растерянно моргать. Она в жизни не слышала ни о каких Фесмофорис! Уж чему только не обучали в школе гетер! Уроки по теологии были одними из самых любимых у Лаис. Еще Леодор, ее отец, когда-то приучил свою маленькую львицу интересоваться жизнью богов и богинь. Благодаря рассказам Леодора они казались Лаис не просто вершителями судеб, но и напоминали людей с их страстями и радостями. Она с замиранием сердца слушала истории о богах и героях, она знала все их имена, однако о Фесмофорис слышала впервые.

— Ах да, — всхлипнула Нофаро, — об этом аулетридам не рассказывают! Это магия замужних женщин!

Лаис отлично знала, что жизнь гетеры весьма отличается от жизни жены. Те почти все время проводили в гинекеях — особых «женских» помещениях дома. Там они ожидали исполнения своего предназначения — рождения ребенка. После этого жизнь становилась несколько свободней: женщины могли даже бывать на театральных представлениях, на гуляньях, в храмах и на рынках, но только в сопровождении мужа, отца или брата. Никому из мужчин и в голову не могло бы прийти позвать свою жену или жену друга на симпосий, куда охотно приглашали гетер или аулетрид! Женщины не могли появляться в гимнасиях… Вообще им не было места там, где происходило воспитание мужчин.

Конечно, гетеры обладали неизмеримо большей свободой, однако, по сравнению с замужними женщинами, их было гораздо меньше. Эллинские девушки предпочитали спокойную, уважаемую, пусть и скучноватую, семейную жизнь! Не всем самостоятельность и независимость казались привлекательными. Нофаро попала в школу гетер по произволу отца, присвоившего ее приданое, и была счастлива, когда Дарей забрал ее с собой в Мегару…

— Фесмофорис, — утирая слезы, начала рассказывать Нофаро, — справляются только женщинами в честь двух богинь — Деметры и Персефоны. Ведь они покровительницы всяческого плодородия! Фесмофорис празднуют и весной, и осенью, а в Мегаре — в разгар лета, когда плоды и семена только начинают завязываться. В празднике может принять участие любая женщина, желающая благополучного зачатия и разрешения от бремени, однако она не должна спать с мужем в течение девяти дней до праздника. Поэтому нам предписано давать мужьям успокаивающую еду и жевать чеснок. Ах, как мне трудно отказывать Дарею, если бы ты только знала! — простонала Нофаро. — Его не останавливает даже запах чеснока, он все время пытается приблизиться ко мне. Я уже подумывала о том, чтобы использовать какое-нибудь зелье, ослабляющее желание, да совершенно забыла, что советовала Кирилла.

— «Трава сатирьон возбудит любого мужчину, коли у головы ты положишь эту траву, но если ж во время соитья положить ее в ноги, самый неистовый муж ослабеет и будет с тоскою взирать на орудие, что вдруг поникло бессильно», — произнесла Лаис, стараясь подражать величественным интонациям бывшей пифии, и погрозила подруге пальцем: — Не вздумай это сделать! А вдруг орудие Дария навсегда ослабеет? Ты же потом сама с ума сойдешь! Лучше поговори с ним, объясни ему, почему его избегаешь. Если он хочет ребенка, он пойдет на любые жертвы ради этого.

— Да я уже говорила, — вздохнула Нофаро. — Он злится и ругается, уверяя, что хочет ребенка, но меня хочет еще больше. И вообще, он уверен, что ребенок от него получится гораздо лучше, чем от каких-то там заклинаний.

— Не в заклинаниях дело! — раздался сердитый голос, и на пороге появился Дарей, имевший такой разъяренный вид, что Нофаро в ужасе вскрикнула, а Лаис даже попятилась.

Впрочем, Дарей тут же заметил ее и стиснул в объятиях:

— Сестренка! Ну до чего же я рад тебя видеть! Не устаю благодарить богов, что ты повстречалась нам с Нофаро! Ты нас познакомила, ты помогла нам разбогатеть, ты уговорила великую жрицу отпустить Нофаро из школы гетер. Вот и теперь боги послали тебя к нам очень вовремя. Думаю, только ты поможешь уговорить Нофаро не участвовать в этих Фесмофорис. Знаешь, что мне рассказали? Знаешь, почему женщины должны целых девять дней не позволять мужьям дотрагиваться до себя? Чтобы изголодаться по мужской ласке, вот зачем! Потом они идут в храм Персефоны, и там жрецы, окурив их каким-то дурманом, сношаются с ними напропалую! А одурманенные женщины с радостью им отдаются, надеясь зачать от посланцев Персефоны и Деметры!

Лаис задумчиво кивнула. Она вспомнила, что слышала о чем-то подобном. Храмовые таинства — это не всегда суровость и мрачные покровы неразгаданного. Куда чаще это разгул страстей и буйство распутства, прикрываемого именем того или иного божества, которому якобы угодны случайные ласки…

— Знаешь, что говорят опытные люди? — с горечью продолжал Дарей. — Иной раз в бесплодии не виновны ни муж и ни жена: просто нужно сдобрить квашню другими дрожжами, чтобы тесто забродило, просто в лунку нужно пролить другое семя, чтобы оно взошло. То есть женщина должна отдаться другому мужчине, и тогда забеременеет… Мне рассказал об этом один стражник из нашей службы водоносов. Пару лет назад его жена вот так же участвовала в Фесмофорис. И понесла. Они были необычайно рады! Стражник и знать не знал о том, что там происходит, между женщинами и жрецами. И вот в этой семье родился мальчик, но… Но жена умерла при родах. Этот стражник очень любит сына, однако чем старше тот становится, тем больше дивится отец. Мальчишка как две капли воды похож на одного молодого жреца из храма Персефоны, есть там один такой большеглазый красавчик… Ну и у мальчишки такие же глазищи! Стражник смирился с этим, он привязался к сыну, но я… Но я, Нофаро, не смогу жить, если буду подозревать, что ращу чужого ребенка!

— Если ты любишь меня, ты будешь любить и моего ребенка! — запальчиво вскричала Нофаро, и Дарей воздел руки:

— Подумай, что ты говоришь, жена?! Да неужели ты готова валяться с кем попало, только чтобы понести?!

Нофаро опять зарыдала, Дарей выглядел ничуть не веселей, и глаза его тоже были полны слез.

Лаис сочувственно вздохнула.

Что и говорить, боги иной раз подбрасывали в гнезда человеческие своих птенчиков. Геракл был сыном Алкмены и Зевса, а не царя Амфитриона. Елена, Эмен и Полидевк родились у Леды тоже от Зевса, принявшего образ лебедя, а не от спартанца Тиндарея… Однако людям не дозволяется то, что дозволено богам! Да и ни к чему это — испытывать любовь огнем невыносимой ревности!

Лаис вспомнила Фания, который когда-то спас ее от оголодавших моряков на пентаконтере. Фаний страстно хотел ребенка… Он получил дочь в конце концов, — однако ценой ее рождения стала мучительная, страшная смерть его жены и его собственные страдания — страдания человека, измученного ревностью, лишенного памяти, попавшего в рабство, потерявшего все, что некогда имел, обреченного на смерть… Если бы Лаис случайно не признала старого знакомого в забитом рабе по прозвищу Килида, Фаний бы погиб! И только нечеловеческие страдания, испытанные им, позволили ему простить умершую изменницу-жену и принять маленькую Альфию как родную дочь.

Фаний был мудр и добр. Дарей, конечно, тоже добряк, однако… Однако лучше не подвергать таким ужасным испытаниям его душу. Одно только подозрение, что Нофаро принадлежала другому мужчине, может заставить его разлюбить жену, может превратить их жизнь в сущие бездны Тартара[51].

— Нофаро, тебе ни в коем случае нельзя участвовать в Фесмофорис! — решительно заявила Лаис. — Вообще, знаете, что я слышала? Если в семье нет детей, нужно усыновить сироту или чужого ребенка из бедной семьи. Это угодно Гере, которая смягчается — и начинает смотреть на неплодную мать более снисходительно. Может быть, Гера поможет скорей, чем эти ваши Фесмофорис!

— Усыновить младенчика? — недоверчиво проговорила Нофаро. — Я бы с удовольствием! А ты, Дарей? Сможешь ли ты любить чужого ребенка?

— Если буду знать, что ты не родила его от чужого мужчины, — буркнул ревниво Дарей.

— Да кто же согласится отдать свое родное дитя? — снова приуныла Нофаро, но Лаис отмахнулась от нее и продолжала:

— Если ты любишь мужа, ты больше никогда не поставишь на стол бобы и коровий сыр. А сейчас мы пожарим добрый кусок мяса. Ты, Нофаро, как следует вымоешь рот, возьмешь толченый мел и почистишь зубы, пожуешь мяту и гвоздику. Потом мы накормим Дария мясом — и вы с ним отправитесь в постель.

— Но у нас нет ни мяса, ни рыбы, — ошеломленно всхлипнула Нофаро.

— Мне в дорогу дали немало всяких припасов, — решительно сказала Лаис. — Там еще остался изрядный кусок солонины. Нам вполне хватит на ужин. А завтра мы с тобой сходим на рынок…

— На завтра нет торговли, мяса нигде не купишь, ведь завтра Фесмофорис! — испуганно возразила Нофаро.

— Забудь это слово! — рявкнул Дарей.

— Забудь! — кивнула Лаис. — Значит, с самого утра мы спустимся в бухту, там всегда можно купить рыбы, верно? Иди чисти зубы, а я пока нарежу мясо.

— Поужинай сама, сестренка! — вскричал Дарей, подхватывая на руки жену с такой легкостью, как если бы в ней было не три-четыре таланта весу, а какая-нибудь парочка статеров![52] Я не хочу солонины! Я вообще ничего не хочу! Я хочу свою жену, и только она может утолить мой голод!

С этими словами Дарей утащил Нофаро в глубину дома, а Лаис осталась одна.

В очаге еще горел огонь, поэтому она согрела воды — в доме у начальника службы водоносов ее было вволю! — и как следует смыла дорожную пыль. Затем поела — и развязала один из узлов, которые передал ей Мавсаний по приказу Артемидора.

Это был самый большой узел — с роскошными хитонами и гиматиями, а также покрывалами. Во втором лежали сандалии. Большая кожаная дорожная шкатулка была полна украшений, от наплечных карфит до драгоценных поясов, от гребней до ожерелий, от серег до ножных и ручных браслетов безмерной цены.

Губы Лаис невольно расплылись в улыбке, пока она созерцала все это богатство, которое Мавсанию, на счастье, хватило ума скрыть от Клеарха, иначе тот просто вцепился бы в горло Артемидору. Сам Артемидор не вышел проводить Лаис, поэтому она была лишена возможности поблагодарить его. А любопытно было бы взглянуть в его глаза и попытаться понять, что означают эти столь щедрые дары…

— Хотелось бы мне знать, накупит он своей мраморной подруге новые наряды и украшения или отныне перестанет играть в куклы? — пробормотала Лаис не без ехидства, любуясь роскошными вещами, — и в это мгновение девушку поразила догадка, заставившая ее остолбенеть.

Статуя Артемидора выглядела как женщина, ожидающая возлюбленного, готового слиться с ней. Но ведь тот мраморный красавец, которого нашла Лаис во время своих блужданий по недрам Акрокоринфа, имел вид мужчины, готового слиться с возлюбленной! Обе статуи были изваяны из чудесного бело-розового мрамора с одинаковым безупречным мастерством. А что, если они принадлежали руке одного и того же ваятеля? Конечно, конечно, это так! Правда, странно, почему они находятся в разных пещерах, но, быть может, те же злодеи, которые оскопили статую, и разлучили любовников?..

И тут Лаис поразила новая ошеломляющая догадка! Может быть, прекрасная статуя Афродиты Пасеасмены, Афродиты Страстной, которую благодаря Лаис нашли в подземелье кровавой Кибелы и перенесли в храм, тоже изваяна руками того же мастера?

«Удастся ли мне выяснить это? — грустно подумала Лаис. — Вернусь ли я в Коринф?»

Мысль о том, что этого может не произойти, что она не откроет тайны гибели Гелиодоры, не отомстит ее убийцам, не очистит своего имени от гнусных обвинений, никогда больше не увидит полюбившийся, ставший родным город, не встретится с Клеархом и Артемидором, вновь заставила слезы выступить на ее глазах.

Но девушка так устала за этот день, что у нее даже плакать не было сил. Поэтому она поскорей завернулась в теплый дорожный гиматий, подаренный ей Клеархом, и прикорнула прямо на полу: ведь Нофаро была настолько озабочена улаживанием своих семейных отношений, что забыла приготовить гостье постель.

Впрочем, Лаис вовсе не была на нее в обиде!

Водоносы в Мегаре, как и в Коринфе, приступали к работе ни свет ни заря: ведь людям вода нужна с самого раннего утра! — поэтому Дарей ушел, когда подруги еще спали. Лаис проснулась, когда Нофаро начала хлопоты по хозяйству, и с удивлением обнаружила себя не на голом полу, а на двух толстых тюфяках.

Видимо, хозяева среди ночи вспомнили о гостье и прервали свои бурные ласки, чтобы устроить ее поудобнее. А она так устала, что даже и не проснулась!

Нофаро прятала счастливые глаза, а Лаис старалась не хихикать, поглядывая на ее шею со следами жарких поцелуев. Судя по всему, времена белых бобов, пахучего чеснока и таинственной травы сатирьон удалились в невозвратное прошлое!

— Если мы хотим купить рыбы на обед, нужно идти поскорей, — сказала Лаис после того, как подруги позавтракали небезызвестным коровьим сыром, который оказался довольно вкусным, тем более что для них-то он совершенно никакой опасности не представлял. — Если будем копаться, рыбаки, пришедшие с ночного лова, все самое лучшее распродадут.

Однако Нофаро что-то не спешила и вместо того, чтобы одеваться, принялась перебирать наряды и украшения в узлах Лаис:

— Красота какая, какая роскошь! Какие щедрые дары! И что же ты нынче наденешь? Этот гиматий будет очень хорош вот с этими сандалиями. И нужно пристегнуть карфиты из электрона[53]. Ну-ка, примерь! А потом вот это, и это, и еще это!

— Да ты надо мной смеешься, Нофаро?! — Лаис и сама засмеялась. — Я — простая девушка с Тринакрии, рабыня госпожи Роксаны, меня тебе дали в помощь на время, а ты хочешь, чтобы я отправилась на рыбный рынок, нарядившись подобно гетере, желающей покорить всех окрестных мужчин! Я пойду в той же серой одежонке, в которой сюда приехала, да прикрою голову, чтобы никто не заметил, что у меня волосы не острижены! — И в подтверждение своих слов Лаис набросила покрывало. — А уж ты наряжайся во что хочешь из этих вещей и красуйся, как и подобает жене старшины водоносов! Только как же мы отправимся вдвоем? Лишь гетеры и рабыни могут ходить сами по себе, а важные супруги достопочтенных горожан должны появляться с сопровождением… Что же нам делать? Может быть, сбегать за Мавсанием и попросить его пойти с нами?

— Здесь не такие строгие порядки, как в Афинах и даже в Коринфе. Довольно будет и твоего общества, рабыня, — хихикнула Нофаро. — Как же мне тебя называть? Рабыне имя Лаис не очень-то пристало…

— Ну, зови Доркион, — пожала плечами Лаис. — Я с удовольствием вспомню прошлое.

— А вообще-то ты верно сказала, — вдруг испуганно проговорила Нофаро, глянув в окно, — лучше и в самом деле позвать Мавсания. Сходишь за ним? Только не сейчас, а немного погодя. А я пока окно закрою. Что-то дует…

— Дует? — изумилась Лаис. — Да нынче ни ветерка!

И вдруг она заметила, что Нофаро отпрянула от окна и прижалась к стене. У нее было такое испуганное лицо, что Лаис и сама встревожилась. И в это мгновение до нее долетело нестройное пение:

Деметра, матерь земная, забудь о печалях,

Вернулась к тебе дочь твоя, Персефона.

Вот радость, вот счастье —

Родную в объятьях держать,

Вновь вспомнить, как девочкой малой была:

Не отходила тогда Персефона от матери милой.

Деметра, к тебе мы мольбы

Сейчас обращаем: нам помоги, благослови наши лона!

Ведь сохнут они, словно поля без дождя,

И те семена, что в нас засевают мужья,

Не прорастают, увы.

О Деметра, Деметра, о мать Персефоны!

Яви свою милость! Дай силу животворящую тем семенам!

И пусть прорастают в нас дети, словно цветы,

Чтобы и нам заключать их в наши объятия,

Подобно тому, как милую дочь ты обнимаешь!

Лаис открыла дверь и выглянула на улицу. Мимо дома, по середине пыльной дороги, тянулась небольшая процессия женщин в белых одеяниях. Головы у них были покрыты белыми покрывалами, а вокруг себя женщины распространяли сильный запах чеснока. На некотором отдалении их сопровождали четверо жрецов в алых хламидах, напомнивших Лаис о Демосфене.

Неприязненно сморщив нос, она рассматривала идущих. Легко было догадаться, что это женщины, которые отправляются на Фесмофорис. И Нофаро ужасно боится, что они ее заметят и начнут уговаривать идти тоже! Вот почему жена Дарея тянула время и не шла на рынок — чтобы не столкнуться по пути с этой процессией!

Наконец женщины, увлеченные своим пением и радужными надеждами на счастливое оплодотворение, миновали дом. Лаис вздохнула было свободней, но как раз в это мгновение жрец, шедший последним, оглянулся и, заметив на крыльце женскую фигуру, вернулся к дому.

Лаис поспешно прикрыла лицо, порадовавшись, что успела набросить покрыло. Впрочем, она разглядывала жреца с нескрываемым любопытством: он был очень красив, с тонкими чертами лица и огромными черными глазами, взгляд которых был так ласков и приветлив, словно он смотрел на первую красавицу Аттики и даже всей Эллады, а вовсе не на какую-то незнакомую рабыню.

Лаис мигом вспомнила одно насмешливое стихотворение знаменитой Эринны, которое было написано словно бы нарочно для этого случая:

Не стану, сестра, я скрывать: бывают такие мужчины,

Что сердце способны разбить одним взглядом,

Подобно тому, как охотник стрелою одной

Дичь подбивает.

Давай пожалеем, сестра, ту, что их повстречает

Средь мореходов, или жрецов, или бродячих танцоров,

Или средь важных господ, кои речи свои на агоре глаголют…

Все они очень опасны и для девиц, и для замужних особ,

Ведь на уме у них только лишь блуд да распутство!

А впрочем, порою блудливы у них лишь глаза,

А сами — трусливы, как мыши! Предпочитают собой любоваться

И женское сердце тревожить несбыточной жаждою

Блуда, распутства и счастья…

Однако этот жрец никого не стал бы тревожить попусту! Неистовая жажда порока так и сверкала в его прекрасных глазах!

— Девушка, позови свою госпожу, — сказал красавец голосом, который, как понимала Лаис, способен был пробрать до печенок любую, самую добродетельную особу и обратить ее мысли от супружеской верности к тому самому, о чем писала Эринна.

— Хозяйка с утра ушла на рынок, — сообщила Лаис, с трудом сдерживая смех.

Лицо жреца омрачилось. Как видно, он уже давно облюбовал хорошенькую жену начальника службы водоносов, намереваясь вдоволь попользоваться ею под совершенно благовидным предлогом Фесмофорис, — и теперь был страшно разочарован. Надо думать, его и запах чеснока не отпугнул бы! И то сказать, никто из этих бесплодных, тощих жительниц Мегары и в подметки не годился очаровательной Нофаро с ее роскошным телом!

— Давно ли? — спросил жрец.

— Да не слишком, — ответила Лаис.

— Ну что ж, — вздохнул жрец, — значит, мы ее подождем. Я знаю, она очень желала принять участие в обрядах Фесмофорис, и богини не простят нам, если мы оставим без внимания эту достойную женщину.

Ну и наглец! Надо его спровадить, да так, чтобы больше не вздумал домогаться Нофаро ни под каким самым благовидным предлогом!

— Ох, господин, как бы не было худа! — испуганно воскликнула Лаис.

— А какое же худо может случиться? — немедленно задал жрец тот самый вопрос, которого и ждала Лаис.

— Да видите ли, госпожа отправилась на рынок не одна, — пояснила девушка. — Супруг ее сейчас на службе, ну и попросил сопроводить ее одного из своих стражников. Того самого, жена которого пару лет тому ходила на Фесмофорис и благополучно понесла. Сама-то она померла, бедняжка, а малыш жив и здоров… Только, беда, уродился ни в мать, ни в отца. Они-то собой неприглядны, а мальчик — красавец… Глаза у него в точности как твои, господин, черные да большие. Ну и тот стражник говорил, мол, кабы удалось ему найти человека, на которого мальчишка похож, он бы ему сынка и отдал. А мой-то хозяин сказал, что, приключись с ним такая же история, он бы нашел этого любителя чужих жен — и глаза бы ему вырвал, чтобы не сверкал ими попусту да не смущал порядочных женщин!

Жрец при этих словах сделался столь бледен, что Лаис даже испугалась: не грянется ли без чувств? И он задрожал всем телом, так что многочисленные амулеты, висевшие на его шее, громко зазвенели.

— Ох, что-то жарко нынче, — промямлил он, — Лучше уж мы пойдем, пока солнце в зенит не поднялось. Празднества Фесмофорис не простят нам опоздания.

— Как тебе угодно, господин, — сказала Лаис. — А я уж передам госпоже Нофаро и ее супругу, что ты за ней заходил.

— Нет! — севшим голосом воскликнул жрец. — Ни в коем случае! Не говори! Я… Я тебя умоляю! — Он пошарил в большом кошеле, висевшем на поясе, однако тот, видимо, был пуст. Тогда жрец сорвал с шеи один из амулетов и сунул его Лаис: — Вот, возьми! Это тебе за молчание!

И он ринулся наутек, смешно размахивая руками, словно пастух, который подгоняет замешкавшихся гусынь, и громко крича женщинам:

— Пошли, пошли! Фесмофорис ждут нас! Поторапливайтесь!

Лаис вернулась в дом. Восхищенная Нофаро налетела на нее и принялась целовать:

— Спасибо, спасибо тебе! Ты его здорово напугала! Смотри, какой амулет он тебе дал! Удивительная красота!

Амулет и в самом деле оказался редкостно красив. Он был искусно выточен из белого камня и изображал небольшой белый цветок с пятью острыми лепестками.

— Кажется, это лотос, — сказала Лаис. — Тот самый, плодами которого питались лотофаги. Помнишь, как их описывает Гомер? Мы читали об этом на матиомах поэзии. К лотофагам попал Одиссей и с трудом увез с этого острова своих спутников, ведь плоды лотоса сходны с асфоделями — они заставляют человека забывать свое прошлое.

— Наверное, вы читали про лотофагов уже после того, как я покинула школу, — усмехнулась Нофаро. — Я про них первый раз слышу. Помню только про какую-то нимфу Лотис, дочь козлоногого Пана. Но если говорить о лотофагах… Послушай, а что, если этот жрец дал тебе амулет для того, чтобы ты забыла, что видела его, и ничего не сказала Дарею?!

— Дарею я и так ничего не скажу, а в то, что камни могут внушать забвение, я не верю! — решительно заявила Лаис. — Например, я отлично помню, что мы с тобой собирались на рынок в гавань, а вот ты, кажется, об этом совершенно забыла!

И она надела шнурок с цветком лотоса на шею.

— А это что такое? — удивилась Нофаро, увидев фиали Демосфена, доселе спрятанный под хитоном Лаис. — Еще один амулет?

Лаис кивнула и поспешно пошла к выходу. Рассказывать историю этого амулета у нее не было ни малейшего желания!

Мегара, бухта Нисея

Спустя несколько минут подруги вышли из дома Нофаро и, наконец, двинулись в бухту.

— Наш порт называется Нисея, — рассказывала Нофаро. — Вон тот маленький островок напротив — Миноя. А вон там, на горизонте, — Саламин. Твой путь будет лежать во-он туда, далеко за Саламин, за горизонт!

Лаис смотрела на море. Именно около Минои в скором времени ее будет ожидать снаряженная Клеархом галера, на которой она сможет добраться до Эфеса. Но сначала из Коринфа приедет посланный, который сообщит точное время отплытия и расскажет, не улеглась ли шумиха вокруг убийства Гелиодоры и исчезновения Лаис.

Поверили в школе и храме, что узницу темницы кошмаров пожрал терас? Или нет?

Ох, как не хотелось уезжать!..

«Может быть, мне удастся пересидеть самое опасное время у Нофаро?» — снова подумала Лаис, однако тут же вспомнила, что, оставаясь здесь, может навлечь беду на друзей. Коринф слишком близко, и города постоянно связаны оживленной торговлей. К тому же многие коринфяне отправляются на разработки месторождений красной глины, которой богата Мегара. Риск встретить здесь знакомых очень велик… По-хорошему, даже в гавань идти не следовало бы! Но Лаис отчаянно надеялась, что на нее в серой одежде рабыни никто не обратит внимания. Правда, на всякий случай она пониже опустила на лицо покрывало и пошла не рядом с Нофаро, а чуть позади, как и полагается рабыне.

Подруги уже приближались к гавани, когда услышали, что за ними кто-то бежит. Это оказался Мавсаний, который поклонился Нофаро, а потом взглянул на Лаис исподлобья:

— Госпожа, ты рискуешь жизнью — и своей, и множества людей, которые взялись тебе помогать! Будет лучше, если ты вообще не станешь из дому выходить.

Нофаро была изумлена тем, с какой злостью смотрел Мавсаний на ее подругу, однако Лаис отлично понимала, что старый раб Артемидора прав, и виновато потупилась:

— Клянусь, что больше не допущу такой глупости! Но мы уже почти на месте. Позволь мне помочь Нофаро купить рыбы — и мы все вместе вернемся домой.

Мавсаний нехотя кивнул и, взяв у Лаис корзину, пошел впереди женщин.

Нофаро только ахнула:

— Сначала он показался мне таким злым, а оказывается, он заботится о тебе!

Лаис криво усмехнулась. Единственным человеком, о котором мог заботиться Мавсаний, был его драгоценный господин, Артемидор Ксантос Главк, а о Лаис его раб пекся лишь потому, что она представляла собой угрозу покою Артемидора. Можно не сомневаться, что Мавсаний в лепешку разобьется, только бы помочь Лаис убраться как можно дальше от Коринфа, чтобы никто не заподозрил, будто Артемидор имеет хоть какое-то отношение — и очень немалое! — к ее бегству!

Береговая линия близ Мегары была изрезана бухтами, однако все они были достаточно скалистыми, кроме Нисеи, имевшей пологое дно, удобное для пристани. Сюда и подходили рыбачьи лодки.

Когда подруги спустились к морю, от лодок к ним бросились полуголые мальчишки — сыновья или младшие братья рыбаков, пришедших с уловом. Мальчишки наперебой хватали их за руки и тянули в разные стороны: каждый старался подтащить покупательниц к своей лодке.

Там рыбаки уже нахваливали товар, держа на весу поблекших на солнечном свету каракатиц и раковины «морские блюдечки», плоские, как настоящие блюда; красных каменных окуней и пестрых рыб-попугаев; серебристых большеротых атерин и округлых стрепи, тоже серебристых, но опоясанных яркими золотистыми полосами. Кое-кто размахивал кусками уже выпотрошенных и разрубленных осьминогов и громогласно зазывал к себе.

Покупателей, впрочем, было немало, и Нофаро озабоченно сказала, что надо поспешить, не то все лучшее разберут.

Мавсаний отогнал чрезмерно навязчивых мальчишек и последовал за подругами к лодкам.

У Лаис кружилась голова от живых запахов моря и рыбы. Как давно — со времен отъезда с родной Икарии! — не слышала она этих острых, волнующих ароматов! В Афины рыбу привозили из порта Пирей, и во время пути, пусть недолгого, она успевала несколько поблекнуть и утратить этот острый аромат морских глубин. На Коринфском рыбном рынке в Лехейской бухте ей бывать не приходилось. И сейчас она вдруг почувствовала себя маленькой Доркион, которая прибегает на берег, когда односельчане причаливают с уловом, и жадно смотрит на сверкающее морское серебро, надеясь, что кто-то расщедрится — и швырнет ей рыбешку-другую, а они с тетушкой Филомелой сразу сварят похлебку и наконец-то вдоволь поедят… Две нищенки, у которых в целом свете не было никого, кроме друг дружки — да еще Леодора, отца Доркион, Леодора, возвращения которого из плаванья они ждали каждый день!..

Лаис почувствовала, как слезы выступили на глазах, и поспешно смахнула их, со слабой улыбкой пробуждаясь от воспоминаний.

Внезапно рядом с ней зазвучал пронзительный женский голос:

— Эй, Вувоса! Ты что, хочешь, чтобы я сама несла корзину? Чего стоишь?

Лаис вздрогнула и оглянулась. Тощая немолодая женщина кричала на коротко остриженную черноволосую рабыню, которая бросила корзину, полную рыбы, и обеими руками поддерживала свой живот, казавшийся огромным для ее тщедушного тела. Она была беременна, и корзина, полная рыбы, являлась для нее, конечно, чрезмерно тяжела.

Рабыня шевелила губами, словно пыталась что-то сказать, но не могла, так что не зря хозяйка звала ее Вувоса — Немая.

— Ах ты неряха! — завопила тощая. — Да ты обмочилась? Бесстыжая! Ну, я уж тебя выпорю, дай только домой вернуться. А ну, быстро подними корзину! Да рыбу подбери! Вон сколько выпало на песок.

— Да у нее воды отошли! — ахнула Нофаро. — Смотри, Олкиппа!

— Позоришь меня, негодяйка! — завопила Олкиппа и хлестнула рабыню по щеке.

Та повалилась навзничь, слабыми руками пытаясь поднять намокший в ногах хитон. Внезапно она ужасно закричала, выгнулась, воздев к небесам огромный живот, — и умолкнув, словно подавившись своим воплем, распростерлась на песке недвижима.

— Ах ты бесстыжая тварь! — надсаживалась ее хозяйка. — Вставай, чего разлеглась!

Однако Нофаро вдруг оттолкнула ее от упавшей:

— Перестань, Олкиппа! Неужто у тебя нет сердца?! Ведь бедняжка сейчас родит!

Олкиппа отлетела в сторону — сила у Нофаро была немалая! — с трудом удержалась на ногах и была, по-видимому, так поражена, что замерла с открытым ртом.

А Нофаро и Лаис кинулись к роженице.

Та была бледна и неподвижна, глаза ее закатились, руки и ноги безвольно раскинулись. Можно было подумать, что она умерла — только живот ее, чудилось, жил сам по себе, содрогался то реже, то чаще, словно ребенок бился в него изнутри, искал выхода.

Нофаро уставилась на подругу полными слез глазами:

— Ты знаешь, что надо делать?

Лаис сразу вспомнила тот ужас, который она пережила в подвале дома Фания в прошлом году, когда нашла его жену Алфию умирающей и едва успела спасти ее новорожденную малышку. У девушки дух захватило от страха, что вновь придется пережить что-то подобное, однако бояться просто не было времени. К тому же среди многочисленных знаний и умений, которые она получила на уроках Кириллы, были и кое-какие сведения о том, как вести себя при родах.

Хотя и предполагалось, что беременность и роды — это самое большое несчастье, которое может приключиться с гетерой, все же Кирилла полагала, что ее ученицы должны быть готовы ко всему.

И она, как всегда, оказалась права! Может быть, бывшую пифию и по этому поводу посетило некое предвидение? Может быть, она знала, что Лаис придется этим заняться?..

— Мавсаний! — крикнула девушка. — Иди сюда! Подними ее за плечи и поддерживай.

Старый раб, сам бледный и перепуганный, не глядя швырнул куда-то корзину с покупками и упал на колени сзади роженицы. Приподнял ее — и женщина безвольно поникла, свесив голову на грудь.

— Госпожа моя, — простонал Мавсаний, глядя на Лаис огромными от страха и волнения глазами, — мне кажется, она уже умерла!

— Зато ребенок пока еще жив! — пробормотала Лаис и повернулась к Нофаро: — А ты подними ей хитон и поддерживай колени!

Нофаро оголила бедра женщины, согнула ей ноги, однако движения крупной Нофаро мешали Лаис, и тогда, не сговариваясь, они нагребли две кучи песка и уперли в них безвольные, ослабевшие ноги несчастной. В это самое мгновение тело рабыни пронзила судорога, и Лаис увидела, что из лона Вувосы показалась головка ребенка!

Роженице следовало тужиться, чтобы облегчить младенцу путь на свет, но она была либо без сознания, либо и в самом деле уже умерла, поэтому Лаис поняла, что ей самой придется вытаскивать дитя из чрева матери. Она уже потянулась было к показавшейся головке, как вдруг сообразила, что руки ее в песке и пыли.

— Воды! — вскричала Лаис что есть сил, и через мгновение рядом взвихрился песок. Лаис повернула голову: с десяток мальчишек, которые только что зазывали покупателей к лодкам с рыбой, протягивали ей фляги, которые берут с собой в море рыбаки. Во флягах плескалась вода.

— Лей мне на руки! — приказала Лаис ближайшему мальчишке, кое-как ополоснула ладони — и погрузила их в трепещущее лоно женщины. Нащупала крохотное извивающее тельце — и осторожно вытянула его.

Окровавленный комочек забился в ее руках, закричал, давясь и кашляя. Лаис поняла, что рот младенца забит слизью, и, нажав на крошечные щечки, заставила открыть рот, а потом прочистила его пальцем. Ребенок задышал легче и закричал громче.

Однако, как ни странно, ручки его были плотно прижаты к груди, а ножки поджаты к животу. Он дергался, пытаясь их распрямить, но не мог.

— В рубашке! Он родился в рубашке! — ахнула Нофаро, и только теперь Лаис обнаружила, что малюсенькое тельце покрыто словно пленкой, напоминающей рыбий пузырь.

Лаис вспомнила наставления Кириллы: если ребенок рождается в такой оболочке, нужно ее как можно скорее снять, иначе она ссохнется — и дитя задохнется.

— Нож! — крикнула Лаис, оглядываясь.

Снова взвихрился рядом песок — это мальчишки кинулись к лодкам за ножами, однако их опередил Мавсаний: выхватил из-за пояса маленький нож, которого даже видно не было раньше, и подал Лаис.

Она осторожно — нож был очень острый! — надрезала полупрозрачную оболочку, сковавшую тело малыша.

Мальчик — теперь было видно, что это мальчик! — заорал во всю мощь, словно радовался, что может, наконец, свободно вздохнуть.

Лаис смотрела на него с восторгом. Окровавленный комочек с разинутым орущим ртом казался ей прекрасным!

Осторожно провела пальцем по лбу и вискам — это был жест благословения, которым непременно нужно встретить всякого младенца, пришедшего в этот мир, — и разглядела сквозь кровь и слизь две крошечные родинки на виске.

Она сорвала с себя покрывало и завернула в него ребенка, скомандовав:

— Нужно его помыть и накормить.

— Госпожа! — закричал один из рыбаков, свешиваясь с борта ближайшей лодки. — У нашей соседки недавно родился младенец, думаю, она не откажется покормить и этого.

— Пойдемте туда! — кивнула Лаис.

— Дорос, проводи! — приказал отец, и лохматый мальчишка ринулся наверх, по тропе, ведущей в город, изредка оборачиваясь и приглашающее взмахивая рукой.

— Дорос, — пробормотала Нофаро. — Какое красивое имя…

Лаис бросила внимательный взгляд на подругу, но та смотрела только на новорожденного, а глаза ее были полны слез.

— Подержи его, — сказала Лаис, — а то у меня руки в крови.

Нофаро взяла ребенка, коснулась губами окровавленной головки — и прижала мальчика к груди.

Лаис оглянулась на роженицу. Она лежала неподвижно, и Мавсаний поправлял ее вытянутые вдоль тела руки. В сгибе правого локтя мелькнула овальная темная родинка.

Мавсаний поднял голову:

— Она умерла, госпожа.

И вдруг отвернулся, плечи его затряслись.

— Вот так же и я появился на свет, — пробормотал он едва слышно, и в голосе его слышались слезы. — Добрая женщина вынула меня из чрева умирающей матери. Имени спасительницы моей я не знаю, но всю жизнь благословляю ее. Так и тебя будет благословлять этот ребенок!

Лаис печально смотрела в лицо рабыни. Черные, запыленные, небрежно остриженные волосы обрамляли голову и прикрывали бледный лоб, черты были тонкими, красивыми, да и сложением она отличалась изящным. Глаза были окаймлены длинными ресницами, на правом виске темнели две маленькие родинки.

Сейчас, с опавшим животом, тоненькая, маленькая, она казалась совсем девочкой. Смерть стерла следы страданий с ее лица, только рот был еще чуть искривлен, но казалось, она пытается улыбнуться тому, что открылось ей за порогом избавления от земных мучений.

Лаис задумалась. Почему-то показалось, будто она уже видела эту юную женщину раньше. Но ведь она в Мегаре со вчерашнего вечера и никого еще не успела тут увидеть и узнать…

Может быть, эта маленькая рабыня некогда жила в Коринфе и Лаис где-то случайно встретила ее? Какие превратности судьбы привели бедняжку в рабство? Она жертва войны? Похитителей? Врагов? Есть ли у нее семья, жива ли родня? Где ее муж, отец этого младенца? Погиб? Или ищет жену по всему свету?..

А впрочем, какое это имеет теперь значение? Бедняжка покинула мир своих страданий…

— Умерла? Вувоса умерла?! — послышался возмущенный вопль, и Олкиппа нависла над трупом как стервятник. — А кто же понесет домой мою корзину?! И кто позаботится о том, чтобы эту безродную тварь перенесли в нашу усадьбу?! Нашла время умирать!

По тощему лицу Олкиппы заструились слезы:

— И вот еще горе на мою голову! Этот младенец! Лучше бы он умер во чреве матери! Теперь мне платить двойной налог в казну! Сущее разорение с этими рабами! Корми их, пои, да еще плати за их смерть![54]

Мавсаний при этих словах вскочил, сжимая кулаки, но Лаис утихомирила его властным жестом.

— Муж побьет меня за такое расточительство! — причитала Олкиппа.

Лаис посмотрела на Нофаро, прижимавшую к себе притихшего ребенка и что-то мурлыкавшую над ним.

Почувствовав ее взгляд, подруга подняла голову. Подруги посмотрели в глаза друг другу, и Нофаро понимающе кивнула.

— Это слуги госпожи Роксаны, приехавшей недавно из Коринфа, — сказала она, указывая на Мавсания и Лаис. — Если тебе угодно, они займутся погребением твоей рабыни. Деньги на уплату двойного налога тебе даст мой муж.

— Двойного? — растерянно хлопнула глазами Олкиппа. — Но ребенок остался жив…

— Ребенка я заберу, — твердо сказала Нофаро. — Он будет жить в моем доме как мое родное дитя.

— Но я могу продать его тебе, — заикнулась Олкиппа.

— Нет! — покачала головой Нофаро. — Тогда он будет считаться рабом. Если же ты отдашь его в обмен на налоги и хлопоты по погребению, я никому не расскажу, что эта бедняжка умерла от того, что ты заставляла ее тащить тяжеленную корзину, хотя видела, что она вот-вот родит! Ты ударила ее, она упала… Если об этом прознают, тебе придется заплатить еще и пеню за жестокое обращение.

Олкиппа заломила руки и залилась слезами:

— Тогда муж точно меня убьет! Я согласна, согласна, забери его! Но только пусть они, — дернула она подбородком в сторону Лаис и Мавсания, — вдобавок ко всему отнесут ко мне мою корзину!

И Олкиппа неуклюже заковыляла по дороге, то и дело всплескивая руками и всхлипывая.

— Неси Дороса к кормилице, — сказала Лаис подруге, улыбаясь. — Мальчишка тебя проводит!

Нофаро бросила на нее сияющий взгляд — и ринулась догонять лохматого мальчишку, который нетерпеливо топтался на взгорке.

Галера Клеарха Азариаса

…Когда лодка, в которой сидели Лаис и Мавсаний, причалила к борту галеры, стоявшей на якоре близ Минои, сверху немедленно была сброшена веревочная лестница.

— Позволь мне взобраться первым, госпожа, — сказал Мавсаний. — Потом я втащу твои вещи, а затем поднимешься ты.

— Ты все так же намерен меня сопровождать? — в который раз спросила Лаис.

И Мавсаний в который раз кивнул и с прежней твердостью ответил:

— Такова воля моего господина.

В Мегару гонец Артемидора привез два письма. Одно предназначалось Лаис и было от Клеарха, другое — Мавсанию от его господина. Оказывается, в своем письме Артемидор приказал Мавсанию сопровождать Лаис в Эфес.

Когда об этом стало известно Дарею и Нофаро, они искренне обрадовались. Несмотря на то, что они теперь были всецело поглощены заботами о маленьком Доросе, который, конечно, сделал их жизнь более беспокойной, но в то же время наполнил ее тем чистым счастьем, которое могут привнести в дом только невинные младенцы, — несмотря на это, они оба очень тревожились о Лаис, которой придется пуститься в дальний путь совсем одной.

А Лаис, напротив, стало тревожно… Но не стоило ожидать, что Мавсаний воспротивится приказу обожаемого господина, особенно после того, как был столь великодушно им прощен! Он скорей решился бы горло себе перерезать своим спрятанным в поясе ножом, чем ослушается Артемидора.

— Кажется, неприступный красавец в тебя влюбился, — хихикнула Нофаро, которой Лаис, конечно, рассказала обо всей этой истории. — Видишь, как он о тебе заботится! Сначала дал тебе своего лучшего слугу помочь добраться до Мегары, а теперь и в Эфес его отправляет!

— А мне кажется, Артемидор просто видеть этого Мавсания не хочет. Может, боится, что тот его снова в чем-то предаст, — буркнул Дарей, который имел о случившемся свое мнение. — Я бы такого человека рядом больше не потерпел!

Подруги незаметно переглянулись, вспомнив, как Дарей заявил, что не мог бы любить ребенка, рожденного Нофаро от другого мужчины. Для него это было бы таким же предательством… На счастье, появление Дороса на свет не было омрачено никакими сомнениями, поэтому Дарей радостно принял его и частенько уверял, что видит в этом промысел небес: чтобы у него, Дарея, появился приемный сын, которого зовут Дорос, что означает дар!

Что бы там ни было на уме у Артемидора, верный Мавсаний безропотно покорился воле обожаемого господина. И вот Дарей поздней ночью сам повез на лодке Лаис и старого раба к Миное.

Мавсаний все время пути угрюмо молчал и лишь иногда тяжело вздыхал. Конечно, несмотря на его покорность, ему совсем не хотелось отправляться в Эфес… Лаис только надеялась, что Артемидор не приказал Мавсанию торчать рядом с ней во все время ее изгнания! Однако когда она пыталась выспросить, скоро ли Мавсанию предписано вернуться в коринф, старый раб отвечал, что должен получить на сей счет особый приказ.

И вот они приблизились к борту галеры, стоящей на якоре близ Минои. Весла были подняты, однако никто из гребцов не свешивался через борт, не наблюдал за прибытием пассажиров.

Только один человек, стоявший наверху, — в темноте его лицо было неразличимо, — опустил веревочную лестницу, и Дарей, поймав, натянул ее, чтобы Мавсанию было удобнее карабкаться.

Тот оказался очень проворен и вскоре, сбросив веревку, крикнул сверху:

— Давай вещи!

Лаис привязала свои узлы.

— Покрепче вяжи! — ворчал Дарей, который одной рукой помогал ей, а другой работал веслом, пытаясь удержать пляшущую на волнах лодку. — Нофаро мне все уши прожужжала, какие там роскошные тряпки. Жалко будет, если пропадут! Тогда придется Нофаро возвращать тебе те, что ты ей подарила!

Дарей не жалел денег на прихоти жены, да и богатое приданое позволяло Нофаро одеваться роскошно — другое дело, что в Мегаре было просто невозможно найти такие великолепные наряды и украшения, как те, в которые наряжал когда-то Артемидор свою мраморную любовницу и которые отдал на прощанье Лаис. Она без всяких сожалений подарила Нофаро все, что той особенно понравилось. Поскольку Артемидору об этом все равно не суждено узнать, он не рассердится!

Наконец Мавсаний крикнул сверху:

— Теперь твой черед, госпожа!

Лаис и Дарий обнялись и расцеловались.

— Береги себя, — буркнул бывший коринфский стражник. — Мы с Нофаро обязаны тебе своим счастьем. Вот боюсь: а вдруг, если что с тобой случится, и наше счастье кончится? Ты за него отвечаешь, поняла? Так что уж постарайся не попасть в беду, хорошо?

— Делать нечего! — усмехнулась Лаис. — Придется постараться! А теперь отвернись!

На ней был короткий, выше колен, хитон, удобный для того, чтобы карабкаться по веревочной лестнице, но слишком многое открывавший нескромному взгляду снизу.

— Не бойся, — сказал Дарей, — все мои вожделения принадлежат Нофаро. А ты мне — как сестра! Так что задирай ноги, как тебе угодно, и ничего не стесняйся!

Еще раз поцеловав его, Лаис полезла вверх по мокрым и скользким веревочным перекладинам.

Дарей сильно натянул лестницу снизу, сверху тоже держали крепко, так что Лаис поднялась, даже ни разу не ударившись о борт судна.

Мавсаний помог ей перебраться на палубу.

Лаис прощально махнула Дарею, и он, помахав в ответ, немедленно развернулся и принялся грести назад, к Мегаре, где мерцал огонь маяка, обозначая вход в бухту, самую удобную для высадки на берег.

Когда они теперь встретятся? Встретятся ли они хоть когда-нибудь?

Только теперь Лаис осознала, что для нее значили эти двое: Дарей и Нофаро, ее названые брат и сестра… Кажется, даже в темнице кошмаров не чувствовала она такого одиночества, как теперь!

Конечно, при ней был Мавсаний, но кто он? Чужой раб. Конечно, более заботливого человека трудно было найти, однако, как ни странно, при этом Лаис всем существом своим ощущала его неприязнь.

Еще бы! Ведь из-за Лаис на Мавсания разгневался его обожаемый господин!

Словом, она осталась одна, совершенно одна!..

Лаис отерла невольные слезы и огляделась.

Палуба была пуста, все весла укреплены в стойках, на скамьях гребцов никого. Только на возвышении у кормы маячила фигура рулевого.

Мавсаний был тут же, держал узлы Лаис. Рядом, подняв факел, стоял какой-то невысокий, но очень широкоплечий человек, одетый в кожаную безрукавку и короткие, до колен, кожаные штаны, какие носили многие мореходы, с заткнутым за пояс коротким кривым ножом. Он поклонился девушке:

— Рад тебя видеть, госпожа. Твоя рабыня уже ждет.

— Моя рабыня?! — изумленно воскликнула Лаис, изумленно оглядываясь. — Но у меня нет и не было никакой рабыни!

— Щедротами господина моего Артемидора, — произнес Мавсаний сдавленным голосом, — теперь она у тебя есть.

Невысокая тоненькая фигурка выскользнула из небольшой палатки, стоявшей под возвышением на корме судна, и подбежала к Лаис.

Это была Сола!

— Что все это значит? — пробормотала Лаис. — Как ты сюда попала?

— Господин велел сказать, что дарит меня тебе, — смиренно склонилась перед ней девушка.

Лаис оглянулась на Мавсания. Выражения лица его было не разобрать, и Лаис понимала, что вопросы задавать бессмысленно: даже если старый раб и знает о причинах, которые побудили Артемидора быть таким щедрым с женщиной, которая его коварно обманула, но перед которой он чувствовал себя должником, — он все равно не скажет.

Конечно, Нофаро и Дарей снова начали бы твердить, что Артемидор просто-напросто влюблен в Лаис, вот и стремится окружить ее заботой, однако Лаис была совершенно убеждена, что дело тут не в любви. Артемидор хотел показать Лаис, что стремится избавиться именно от тех двух слуг, которые его предавали, но помогали ей. То, что он подарил ей Солу и приказал Мавсанию служить ей неизвестно сколько времени, было вовсе не знаком любви к Лаис и доверия — к Мавсанию и Соле. Это было знаком презрения к ней и этим слугам!

Точно таким же знаком презрения, конечно же, были и подаренные вещи и драгоценности.

Лаис тут же дала себе слово, что ничего из этих подарков больше не наденет!

— Клеарх не простил бы мне, если бы с тобой хоть что-то приключилось, — донесся до слуха Лаис голос морехода, и она встрепенулась, сделав вид, что внимательно слушает. — Будем надеяться, плавание наше окажется удачным. Всего идти нам до Эфесской бухты[55] немногим больше суток, если ветер не переменится. Клеарх направляет весь груз Неоклу — стало быть, в гаванях на островах попусту стоять не будем. Там грузчики — превеликие лентяи, сколько времени, бывало, теряли из-за них!.. Ты поселишься в моей палатке на палубе, я буду поблизости. Если что понадобится, посылай ко мне своего человека. Ему мы приготовили место рядом с палаткой. Клеарх приказал устроить тебя как царицу! Внутри перины да подушки, одеяла и покрывала! Будет мягко, и не замерзнешь, — он усмехнулся. — Если захочешь подышать свежим воздухом, выходи на палубу, только закрыв лицо. Да нет, матросов моих не бойся. Им известно, что тебя до Эфеса надо доставить в целости и сохранности, а они приучены не совать нос в чужие дела. Но все-таки, сама понимаешь, тебе лучше быть осторожней.

Лаис испытующе взглянула в смуглое лицо моряка, по которому плясали причудливые тени: ветер трепал пламя факела.

Известно ли этому человеку, кого он взял на борт? Или ему тоже скормили сказочку о тринакрийской рабыне?

По его лицу ничего невозможно понять. Похоже, он тоже приучен не совать нос в дела Клеарха, хозяина и судна, и груза, и команды. Поэтому он ни за что не подаст виду, что и сколь много ему известно!

— Скажи, как мне называть тебя? — спросила Лаис.

— Просто капетаниос, — слегка улыбнулся мореход. — А тебя, если позволишь, я буду называть просто госпожой. Как говорится, не обременяй свою память лишним грузом — и его тяжесть не помешает тебе уснуть! А теперь иди отдыхай. Да и мне нелишне будет немного поспать. Чуть рассветет, я подниму гребцов — и снова тронемся в путь!

В своей еще недолгой жизни Лаис всего лишь дважды путешествовала по морю. В первый раз оно было спокойным и тихим, как сон ребенка, однако на борту пентеконтеры разыгрались страшные, роковые события, совершенно изменившие судьбу Доркион. Сейчас море слегка волновалось, тогда как на душе Лаис было куда неспокойней…

Бедная Сола маялась морской болезнью. Лаис позволила девушке лежать в углу палатки и дремать, лишь бы та не докучала ей своими заботами!

Кое-как вздремнув под неумолчный шум моря, Лаис снова и снова перечитывала послание Клеарха.

Верный друг писал, что в гибель Лаис в темнице кошмаров коринфяне не слишком поверили, потому что Кирилла пробудилась от своего очередного сна и сообщила, что Лаис ни в чем не виновна, что она жива и скоро вернется в Коринф с таким же триумфом, с каким некогда вышла из капища Кибелы. Кое-кто Кирилле поверил, ну а кое-кто счел ее слова бредом бывшей пифии, пережившей свой век и уже впавшей в то состояние, которое называется маразмос[56].

Нетрудно догадаться, что больше всех против Лаис злобствует Маура! Она теперь живет отдельно, называется свободной гетерой, причем показывается на люди только в светлых париках. Поскольку выпускное испытание Маура не прошла, она считается гетерой не самого высокого ранга, поэтому вынуждена время от времени служить всеобщей подстилкой на ступенях храма Афродиты. Деньги матери позволили избежать продажи Мауры в портовые проститутки, так что судьба ее устроилась. Вокруг нее по большей части вьются женщины, которые называют себя ее подругами, вот только ночевать у нее остаются куда чаще, чем подругам положено. Хотя и мужчины среди ее поклонников тоже есть. Маура, как говорят, привлекает и мужчин, и женщин своим острым язычком, которым она без устали работает и днем, и ночью.

Клеарх признавался, что однажды пригласил Мауру на свой симпосий, но и пальцем к ней не прикоснулся: посмотрел на ее посредственные танцы, заплатил ей и отправил восвояси. Он позвал ее исключительно ради того, чтобы выяснить, что она знает о событиях той роковой ночи. Оказалось, что ничего такого, что не было бы известно и другим. Зато Клеарху удалось совершенно точно выяснить: Маура к смерти Гелиодоры непричастна. Остатки той ночи, когда Гелиодора зачем-то покинула храм и отправилась в свой последний путь, Маура провела в доматио, в школе, оплакивая во всеуслышание свои остриженные волосы и не давая никому спать. Тому было множество свидетелей.

Клеарх был убежден, что, если удастся узнать, куда и зачем отправилась ночью Гелиодора, можно будет выйти на след убийцы, однако пока ничего выяснить он не смог.

Далее Клеарх писал, что среди тех, кто поверил Кирилле насчет невиновности и спасения Лаис, нашлись храбрецы, которые прошли подземными коридорами из темницы кошмаров и наткнулись на останки тераса. Однако идти дальше и исследовать лабиринты Акрокоринфа никто не решился, поэтому путь, которым исчезла Лаис, по-прежнему остается неизвестен. Артемидора в помощи беглянке никто не подозревает, самого Клеарха — тоже.

Еще Клеарх сообщил, что отправил почтового голубя в Эфес, чтобы предупредить Неокла: пусть не верит никаким слухам, долетавшим из Коринфа! Лаис ни в чем не виновата, но все же ей необходимо укрыться в его доме. Неоклу следовало распустить слух, что его коринфские друзья посылают ему в подарок обученную танцам и пению дорогостоящую рабыню из Тринакрии. Клеарх прекрасно понимал, что вести тихую и незаметную жизнь в чужом доме Лаис будет трудно, и не хотел, чтобы она в изгнании забыла свое танцевальное и музыкальное мастерство, которым будет радовать его, вернувшись.

В письме Клеарха был совет не менять имени — в конце концов, мало ли Лаис на свете?! — но всегда присовокуплять к нему название места, откуда она якобы прибыла. Лаис Тринакрийская — звучит великолепно! Кто знает, может быть, потом, воротясь в Коринф избавленной от всех обвинений, Лаис захочет и впредь зваться именно так!

Прочитав эти строки, Лаис задумалась. Клеарху и в голову не пришло выдать ее за какую-нибудь скромную девушку, например, родственницу кого-то из своих знакомых, которая едет в Эфес просто погостить в семье друзей. Он прекрасно понимал, что вести существование затворницы Лаис будет невыносимо! Она гетера, она хотела оставаться гетерой и жить именно жизнью гетеры.

Возможно, Клеарх даже готов к тому, что «рабыня Лаис Тринакрийская» заведет себе в Эфесе новых покровителей, которых будет развлекать не только пением, танцами, веселыми беседами, но и своими ласками?

Если это в самом деле было так, Лаис могла только радоваться, что ее верному другу удалось изгнать из сердца ту ревность, которую он испытывал, например, к Артемидору, и вновь увидеть в ней не просто возлюбленную женщину, а возлюбленную гетеру, которая просто не может принадлежать какому-то одному мужчине, а создана быть любовницей многих — в том числе и его.

Лаис вновь поразилась уму Клеарха и его преданности ей. И она впервые взглянула на свое пребывание в Эфесе не как на безысходную трагедию, не как на унылое прозябание в печальном изгнании, а как на предоставленную ей судьбой возможность отточить свое ремесло.

Нет уж, она не даст пропасть и засохнуть тем бесценным навыкам, которые приобрела в школе гетер!

К тому же, хоть Клеарх и дал ей в дорогу немалую сумму денег, Лаис не сможет вечно жить его щедротами. А ведя жизнь гетеры, она сможет зарабатывать.

Конечно, в Эфесе есть и свои гетеры, однако, может быть, Неокл поможет Лаис собрать круг гостей и поклонников?..

Девушка вновь вернулась к письму.

Клеарх повторял, что не сомневался: Лаис вернется, он сможет ее оправдать! Однако пока, вновь с сожалением сообщал он, ему еще ничего не удалось узнать об истинных виновниках убийства Гелиодоры. У него создалось впечатление, что кое-что об этом известно Порфирию — тому самому толстяку-кинеду, которому понравилась импровизация Лаис на симпосии. Клеарху так показалось потому, что уж очень подозрительно бледнело обычно багровое лицо Порфирия при любом упоминании Гелиодоры и Лаис (а город все еще ни о чем другом не говорит, как о зверском убийстве прекрасной аулетриды, и горожане разделились на два непримиримых лагеря: на тех, кто не верит в виновность Лаис, и на тех, кто в ней убежден). Однако разговорить Порфирия Клеарху пока не удается — даже крепко напоив его, потому что Порфирий приятеля старательно избегает, на симпосии не является, и вообще — ходят слухи, что он тяжко болен.

Элисса, которая могла бы пролить хоть какой-то свет на эту темную историю, по-прежнему содержится в верхней темнице храма, и верховная жрица никого к ней не подпускает, уверяя, что это запретила делать Кирилла.

Конечно, кое-кому это показалось странным: Кирилла, уверенная в невиновности Лаис, мешает ее оправдать! Очень может быть, что бывшая пифия и впрямь уже впала в тот самый маразмос. Если бы она в самом деле обладала колдовским мастерством, она бы поименно назвала виновников гибели Гелиодоры, а не разводила словеса, мутные, как дым!

В конце письма Клеарх заверял Лаис, что она может не сомневаться: ради ее возращения и ее любви он сделает все! От имени Лаис он принес жертвы духу Гелиодоры, которую похоронили на старом кладбище, где покоился прах первой верховной жрицы, начальницы школы Никареты, и многих других знаменитых гетер, живших некогда в Коринфе.

…Лаис помнила это печальное место — старое коринфское кладбище. Они побывали там — все аулетриды школы гетер, — когда в поля асфоделей внезапно отправилась одна из их первых наставниц, та самая, которая некогда рассказывала девушкам, чем должен быть заполнен кипсел[57] настоящей гетеры.

На могилах служительниц Афродиты Пандемос там и сям торчали фаллосы, на некоторых памятниках был изображен Приап[58] — и чтобы дать понять, каким именно ремеслом занимались погребенные женщины, и ради того, чтобы отогнать злых духов, которые, как известно, в избытке водятся на кладбищах и падки на всякий порок, даже зарытый в землю.

Лаис и Гелиодора, подбирая полы своих неподшитых хитонов — являться в таких одеяниях было непременным знаком траура при посещении кладбищ! — пробрались в самый угол печального места, к старой-престарой плите, окруженной темными, почти черными вьёлетами[59]. Известно, что эти цветы пробуждают память: усопшие, чьи могилы окружены вьёлетой, незабываемы! Именно здесь была похоронена первая Никарета, основательница Коринфской школы гетер. Плита на ее могиле, хоть и вросла в землю, оказалась старательно отчищена от мха и плюща, так что легко можно было разобрать выбитые в камне слова:

«Ты, Никарета, всем услужала любовью и была искусна в сладостных утехах, как никто ни на земле, ни на Олимпе. Драконт, любивший тебя, сделал эту надпись и тем показал, какая страсть его душою владела: сердце его и тело размягчались, как воск, от любви, однако ревность его была так же сильна, как любовь, и неодолима, как смерть!»

Имя Драконт была вполне обычным именем в Элладе, однако ходили слухи, будто плиту на могилу положил и эти слова на ней выбил не кто иной, как афинский правитель Драконт: тот самый, издававший столь суровые законы, о которых говорили, что они писаны не чернилами, а человеческой кровью. Однако, если это в самом деле был тот жестокосердный Драконт, видимо, даже его смогла смягчить любовь…

Теперь неподалеку от могилы Никареты появится могила Гелиодоры.

Что будет выбито на плите? Простые слова: «Гелиодора, аулетрида, убитая неизвестным злодеем»? Или что-то вроде: «Гелиодора, аулетрида, жертва злобы и ревности своей подруги Лаис»? Клеарх не сообщал о надгробной надписи, но Лаис снова и снова твердила себе, что она должна начертать на этой плите имя истинного убийцы, чтобы предать его вечному позору.

Только удастся ли?..

Лаис снова погрузилась в сомнения и начала проклинать себя за то, что оказалась слаба и малодушна, что безропотно подчинилась Клеарху, что отправилась в этот дальний и тяжкий путь по бурному морю. Морское волнение терзает желудок, а тяжкие воспоминания — душу! Еще хорошо, что морем путь до Эфеса совсем недолог!

Отложив письмо, Лаис погрузилась в дремоту…

Ей приснилась Кирилла. Бывшая пифия стояла в коридоре школы гетер и печально смотрела на скорчившуюся у ее ног девушку. У той были очень светлые, почти белые волосы, и Лаис узнала Элиссу.

— Взгляни на меня, прошлых дней и минувших грехов несчастная жертва, — донесся до Лаис тихий голос старой колдуньи. — Наказанья, увы, не избегнешь, бедняжка… Не скоро увидишь ты снова того, о ком сердце тоскует! Но все-таки выживешь ты и к родимым вернешься…

Лаис вскинулась, испуганно озираясь и вспоминая, что слышала эти слова не только во сне, но и наяву. Это тоже было пророчество, пророчество Кириллы, произнесенное в ту ночь, когда Элисса остригла Гелиодору и Мауру! И ему надо верить, как всем пророчествам Кириллы. Вот ведь предсказала она Лаис, что та наплачется из-за своей данканы. «Ох и наплачешься ты из-за этого когтя!» Лаис тогда решила, что Кирилла ошиблась, а зря! Так и вышло! Наплакалась она, ничего не скажешь… Но как разгадать те слова, которые Кирилла обращала к Элиссе? Почему-то Лаис казалось, что в них кроется некая разгадка свершившейся потом трагедии…

Лаис в ярости ударила кулаком по ковру, на котором сидела (по приказу Клеарха скромная палатка капитана была и в самом деле украшена, как дворцовые покои!). Если бы Лаис осталась в Коринфе, то, наверное, смогла бы разгадать тайну этого пророчества, она бы нашла способ пробраться к Элиссе!

Лаис упала лицом в подушки, чуть не кусая их от злости и безысходности.

И вдруг в памяти воскресли следующие слова Кириллы:

«Тяжелее всего пострадает другая, и много, ох, много слез горьких прольется и бедствий свершится, пока справедливость свой глас не возвысит в защиту гонимой, покуда она не вернется оправданной и не накажет злодеев как подобает!»

Но ведь и это пророчество почти сбылось! Лаис и была той, другой, которая пострадала несправедливо, но… Судя по словам Кириллы, она вернется оправданной и накажет истинных убийц Гелиодоры!

Когда? Когда же это свершится?!

Неведомо. Остается только ждать и верить…

Лаис снова задремала, и опять явилась ей в этой полуяви-полусне Кирилла. Она что-то говорила, Лаис казалось, что и эти слова она уже слышала раньше… Но тут сон наконец одолел девушку, и образ Кириллы рассеялся вместе с этими словами, которые так и не удалось вспомнить!

Эфес, дом Лаис

Трискелион — нашей Тринакрии знак —

Заключает в себе лик горгоны Медузы[60],

Коя от бед и напастей хранит этот остров,

Некогда родиной бывший ее.

Прежде Медуза прекрасной и нежной девицей была,

Да, к несчастью, однажды она прогневила Афину,

В храме ее девство свое подарив Посейдону…

Бог-соблазнитель отправился в синие нивы морские,

Даже не ведая, что заронил свое семя в женское лоно.

С ним не решилась тягаться Афина:

Гнев свой направила весь на любовницу бога,

В чудище змееволосое ту обратив.

Отныне ярость и злоба снедали Медузу!

Весь человеческий род ненавидя, страшный талант обрела:

Взором одним обратить могла в камень любого,

Кто лишь в лицо ее глянет.

После, мы знаем, Персей отрубил ей главу,

Глядя на образ ее в щит волшебный,

Ну а Медуза кровью тогда истекла.

Кровь из горла ее хлестала потоком —

И народились на свет сыновья Посейдона:

Конь крылатый Пегас и великан Хрисанор.

Каплями крови был порожден василиск,

А в океане кораллы явились…

В левой Медузы руке яд ужасный по жилам струился,

Ну а в правой — кровь оказалась целебной.

Ею Асклепий затем — врачеватель великий! —

По наущенью Афины многих людей излечил,

Даже не ведавших, что их спасла

Кровь змеевласой горгоны Медузы,

Коя грозной главою своею отныне

В центре трискелиона[61]

Тринакрию, остров родной, от бед охраняет!

Лаис умолкла и опустила голову.

— Лаис! Лаис! — раздались крики. — Бесподобно, прекрасная Лаис!

Цветы полетели со всех сторон, и Лаис, смеясь, прикрыла руками лицо. Одна роза с шипом ударила ее по руке и оцарапала.

— Кто ее бросил?! — гневно вскричал Неокл, грозно оглядываясь. — Клянусь, он должен загладить свою вину!

— Позволь мне загладить ее поцелуями! — вскричал молодой человек с тонкими чертами лица, необыкновенно щегольски одетый, звенящий ожерельями и браслетами.

Слова его не шли вразрез с делом: он подскочил к Лаис и проворно поцеловал царапину.

— Как ты смеешь, Аминтас?! — с преувеличенным гневом вскричал кряжистый рыжеволосый мужчина, которого звали Зотикос. — Это была моя роза! Мне и заглаживать вину!

Зотикос кинулся к Лаис, однако руку целовать не стал: заключил девушку в объятия и попытался припасть к ее губам.

— Нет, это была моя роза, моя! — закричали со всех сторон, и еще трое мужчин, находившихся в комнате, бросились к Лаис, однако она ловко выскользнула из объятий Зотикоса и отскочила к стене, забившись в угол комнаты.

Она выставила перед собой в качестве защиты треножник со стоявшей на нем глубокой прозрачной чашей. Чаша была полна белых и розовых лепестков.

— Выйди, выйди, Лаис! — кричали мужчины. — Позволь нам излечить твою царапину и вымолить у тебя прощение!

— Я выйду не раньше, чем здесь окажется больше драхм и оболов, чем лепестков! — крикнула она, хохоча.

Отталкивая один другого, мужчины принялись выворачивать кошели, висевшие на их поясах.

Однако монеты, даже щедро рассыпаемые, тонули в лепестках.

Мужчины обескураженно отходили: ни у кого больше не было ни монеты.

Наконец вперед вышел Неокл.

— Я послал раба за деньгами к себе домой, — сказал он с усмешкой, — и велел ему принести полсотни драхм оболами[62]. Их точно будет больше, чем розовых лепестков! После этого ты позволишь мне исцелить твою царапину?

— К тому времени, когда вернется твой тихоходный раб, царапина уже сама собой заживет, — воскликнул нетерпеливый Аминтас. — И что, все это время Лаис будет стоять в углу?

— Хорошо, — сказала Лаис, отодвигая треножник, — посылай раба за деньгами, Неокл, а чтобы не было скучно ждать, я станцую.

Снова разразились крики и рукоплескания, и даже сад, зашумевший под вечерним ветром, прилетевшим с моря, казалось, рукоплещет всеми ветвями предстоящему зрелищу!

Дом Лаис был окружен великолепным садом…

После того как из Эфеса Александром Македонским были выбиты персидские войска, с ними ушли и некоторые мирные жители, персы. В городе осталось немало брошенных, опустевших домов, однако самые роскошные были тотчас заняты предприимчивыми эллинами, которые радостно хозяйничали в Эфесе и теперь сдавали жилье за непомерные цены. Среди самых проворных эфесцев, изрядно приумноживших свое недвижимое имущество, был и Неокл.

Дом, в котором он поселил Лаис, находился неподалеку от Эгейского моря, поблизости от того места, где в него впадала река Каистр. От ветра этот дом защищал роскошный сад. В глубине сада таился бассейн, устроенный хозяином, который, как и все богатые персы, чрезвычайно ценил негу и всевозможные удобства. Вся обстановка — ковры, мебель, прекрасные вазы и посуда — тоже сохранились.

В такой роскоши Лаис не жила еще никогда! Даже дом Апеллеса в Афинах, убранный со строгим вкусом художника, любившего, однако, все самое лучшее, меркнул перед его вызывающим великолепием. Сад был невыразимо прекрасен; раб и повариха, отряженные Неоклом в услужение «тринакрийской рабыне» (которую, к слову сказать, он немедленно объявил вольноотпущенницей), ловили каждое движение бровей госпожи, чтобы немедленно броситься исполнять приказания.

Мавсаний тоже оставался при ней, исполняя обязанности сторожа и садовника. Он поселился в шалаше в саду, и Лаис не сомневалась, что сделал он это потому, что не хотел находиться рядом с той, из-за которой впал в немилость обожаемого господина Артемидора Главка.

Разумеется, за свои щедроты Неокл не взял с Лаис ни единой самой ржавой лепты, как и за те овощи и фрукты, которые ежедневно посылал ей из своих садов и огородов, за мясо и молоко, которые шли с его подворий. Считалось, что все это делается из любезности к дорогому другу Клеарху.

Однако Лаис была уже достаточно искушена в жизни, чтобы понимать: за все надо платить. И лучше предложить эту плату самой — прежде, чем тебе о ней напомнят. Именно поэтому уже на второй вечер, который проводил у нее Неокл — якобы желавший убедиться, что его гостья устроилась достаточно удобно, — Лаис обошла вокруг него, легонько касаясь кончиками пальцев его шеи и волос, а услышав, как прерывисто вздохнул, взволновавшись от этих умелых, рассчитанных прикосновений, Неокл, подобрала до пояса хитон и, пошире раздвинув ноги, устроилась верхом на его коленях так проворно, что Неокл стал ее любовником еще прежде, чем смог понять, что же это с ним делает женщина, которую он столь долго вожделел.

Несколько дней Неокл владел Лаис безраздельно и самозабвенно, делая ей дорогие подарки и осыпая ее цветами, деньгами и поцелуями. Однако он очень быстро смекнул, что теперь ему предстоит решить серьезную задачу, вернее, выбрать один путь из двух. Либо он оставит Лаис только для себя и невольно обречет ее на существование затворницы, при котором заскучает она, а значит, станет скучно и ему, — либо преодолеет естественную мужскую ревность и познакомит с Лаис своих лучших друзей, которые тоже будут дарить ей дорогие подарки, осыпать цветами, деньгами и поцелуями — ну и заодно обладать ею так же, как обладает он…

Неокл был самым обыкновенным ионийским эллином. Слыл заботливейшим мужем и отцом — и в то же время следовал правилам приличия своего времени, которые буквально обязывали мужчину посещать гетер. А вот содержать кроме жены еще и любовницу, которая принадлежала бы лишь ему так же верно, как жена, и отдавать ей свое внимание и деньги — считалось дикарством. Это могло вызвать домашние раздоры и осуждение соседей, друзей, старейшин. С другой стороны, если бы Неокл пустился в разгул и забыл о чадах и домочадцах, он тоже был бы постоянно осуждаем всем эфесским обществом. «Хризи томи», золотая середина, премудрое правило жизненного равновесия, было необходимым условием счастливой семейной и общественной жизни. Точно такому же правилу жизни следовали его друзья, родственники и товарищи по торговым делам.

Они ссужали друг другу деньги, если случалась какая-то неудача, делились сведениями о том, где и в каком порту какой товар удается продать особенно выгодно, посылали на выручку своих грузчиков и гребцов, обсуждали самые безопасные и удобные морские пути, нанимали вскладчину лоцманов, услуги которых порой были очень дороги… Ну неужели Неокл решился бы утаить от них женщину, которая могла озарить серую мглу их повседневности яркими красками не только плотского восторга, но и духовной радости?!

Разумеется, нет! И очень скоро ближайшие друзья Неокла стали завсегдатаями Лаис Тринакрийской. Их вполне устраивало то, что все они — в случае неудовольствия жен или матерей — могут сослаться на остальных и заявить недовольно: «Но ведь Неокл (Аминтас, Зотикос, Идума и так далее) тоже проводят у нее время! Не могу же я отставать от друзей!»

Жены смирялись и хотя поджимали губы при одном только имени Лаис, но больше для порядка. На самом деле они не держали на нее обиду, а втайне были ей даже благодарны. Если уж мужчина по природе своей не способен оставаться верным жене, то пусть изменяет ей с этой гетерой!

В пользу Лаис работали два обстоятельства, о которых она, как человек в Эфесе новый, знать не могла, но которые были отлично известны всем женам.

Первое обстоятельство состояло в том, что слишком долгое владычество персов, для которых сношаться с мальчиками — самое обычное дело, довело число кинедов в Эфесе до совершенно непристойного количества. Доходило до того, что уже не юные девушки боялись без охраны выйти на улицу, а мальчики! На невинных дев никто и не глядел с вожделением, зато некоторые чадолюбивые родители вынуждены были растить сыновей взаперти. Это оказывалось лучше, чем обнаружить однажды сына игрушкой компании важных распутников с окладистыми, завитыми бородами, источающими приторный аромат персидских благовоний.

Но вот персов изгнали, и мужчины постепенно вспомнили, что и женщины могут не только детей рожать, но и еще на кое-что годны. Тем более что в Эфесе появились новые эллинские и македонские гетеры. Однако их вид и манеры оскорбили богатых горожанок!

Потрепанные долгими переходами и необходимостью то и дело раздвигать ноги перед солдатней, разгоряченной боями, эти гетеры и сами огрубели, а главное, утратили умение быть соблазнительными и очаровательными. Зачем, в самом-то деле, изощряться, если на каждом привале к твоей палатке и без того выстраиваются очереди оголодавших мужчин, которые не могут дождаться, когда доберутся до твоего тела?!

Эти жалкие подобия гетер решительно не могли приспособиться к мирной, оседлой жизни. Кроме того, они считали себя такими же победителями, как и солдаты великого Александра, которым был отдан город в качестве воинской добычи, но если те ни в коем случае не убивали и не грабили эллинов, а притесняли только персов и разоряли лишь их дома, то полковые шлюхи требовали непомерную дань со всех подряд, кто ни попадался на пути. Им ничто не мешало ворваться в любой эллинский дом и начать копаться в вещах хозяек, забирая себе все, что понравится, и угрожая за сопротивление карами своих любовников-солдат.

Большинство этих «боевых подруг» ушли из Эфеса вместе с армией, а те немногие, которые остались, со временем чуть поумерили свою прыть. И все же им оказалось невероятно трудно приспособиться к мирной жизни! Они то буйствовали, то пьянствовали, а что было хуже всего, им начали подражать гетеры, и прежде жившие в Эфесе и считавшиеся вполне приличными представительницами своего ремесла.

Те мужчины, которые их посещали, начали буйствовать и пьянствовать тоже. Доходило до того, что самые достойные господа пили на симпосиях неразбавленное вино и даже виноградный самогон, который, как известно, превращает человека в скотину одним глотком! А после, не сказав ни слова умного или тонкого, впадали в свальный грех, пока не лишались сознания и сил!

Эфесские жены пришли в ужас от этих превращений, происходивших с их супругами, и не знали, что делать. Кое-кто из женщин поначитанней призывал обратиться к примеру Лисистраты[63], да вот в чем беда: перепившим и обессилевшим эфесцам отказ в супружеских ласках уже казался не горем, а облегчением!

Но однажды в городе появилась эта Лаис Тринакрийская, которая чудесным образом преобразила всех мужчин, заставив их забыть попойки до потери сознания, блуждания по улицам в пьяном виде, буйные песнопения, драки и — вообще презреть потерю человеческого облика.

Эфесские гетеры, у которых оставалась еще хоть капля ума — того женского, цепкого, проворного ума, который придает им силу, позволяет вертеть мужчинами и выживать в самых трудных обстоятельствах, — мигом смекнули, откуда и куда дует ветер, и сами повернулись, словно флюгеры, в направлении этого дуновения.

Прошло совсем немного времени, и нравы в Эфесе ощутимо изменились.

Теперь еженощный блуд на стороне считался нарушением правил хорошего тона. Лаис принимала гостей раз в три дня — тому же правилу следовали и другие гетеры, приспособив свои приемные дни так, чтобы не перебивать друг у дружки поклонников.

Гетеры Эфеса с изумлением убедились, что мужчин гораздо больше возбуждают и удерживают около женщины не откровенная распущенность и оголтелое бесстыдство, а блуд утонченный, разврат изысканный, не скотское сношение, а изощренный порок, на который наброшен прозрачный и почти невесомый, словно киосская ткань, налет нежности и даже некоей духовности.

Гетеры, которые в былые времена посещали Коринфскую школу, поднапрягли память, освежая воспоминания о тех навыках, которые там приобретали, и о стихах, которые там учили.

Имя Лаис Тринакрийской было теперь у всех на устах.

Когда она появлялась на городских улицах, за ней следило множество глаз, и первое время она едва подавляла малодушное желание закрыть лицо, что было, конечно, совершенно недопустимо для уважающей себя гетеры (кроме тех случаев, когда она отправлялась в сопровождении рабов и рабынь за покупками, тогда можно и даже нужно было идти под покрывалом и в скромной одежде).

Сначала Лаис опасалась, что среди глазеющей на нее толпы непременно найдется хоть кто-то, видевший ее в Коринфе или слышавший о беглой аулетриде, которую звали так же и которая обладает теми же приметами, что и новая эфесская гетера.

Ей очень хотелось повидаться с Мелиссой, дочерью Неокла, которая так понравилась ей в Коринфе на симпосии у Клеарха, однако это было опасно. Девушка могла бы выдать Лаис — вольно или невольно. Кроме того, при первой их встрече Лаис была всего лишь скромной аулетридой — теперь же она стала любовницей отца Мелиссы и понимала, что Неокл этой встречи ни за что не допустит, даже если бы в ней не заключалось никакой опасности для Лаис.

Шли дни, и Лаис окончательно убедилась: Клеарх был безусловно прав, заставив ее принять имя Лаис Тринакрийской. Само это диковинное название обозначало настолько дальние и почти баснословные места, что люди были просто не способны увязать одно с другим, а блестящую Лаис Тринакрийскую — с какой-то скромной аулетридой из Коринфа.

Собственно, самое большое затруднение в ее теперешнем положении состояло лишь в том, что Лаис приходилось очень часто рассказывать своим любопытствующим гостям о Тринакрии, которую она и в глаза не видела. Лаис, понятное дело, приходилось выдумывать! Однако Тринакрия находилась гораздо дальше от Эфеса, чем от Коринфа и даже от Афин, поэтому не было ни одного человека, который там побывал бы и мог бы уличить Лаис во лжи.

Лаис с благодарностью вспоминала уроки географии в школе гетер, а еще с большей благодарностью — уроки теологии, которые позволили ей ловко и хитро сводить расспросы о Тринакрии к рассказам о населявших ее богах, богинях и нимфах, о страстях, которые ими владели, о радостях, которые заставляли их улыбаться.

Когда Лаис спрашивали о торговле Тринакрии, она декламировала из Гомера описание Харибды, которая поглощала морскую воду вместе с кораблями и от которой спасся лишь один Одиссей — благодаря своей храбрости и хладнокровию. Шла ли речь о сельском хозяйстве — Лаис рассказывала историю о нереиде Галатее: та, пытаясь спасти своего возлюбленного Акида от мести влюбленного в нее циклопа Полифема, обернула Акида прозрачной речкой, или о нимфе Алтее и прекрасном юноше Дафнисе, которые сделались ручьями. Очень любили ее слушатели также рассказы о серных источниках близ подножия Этны, называющихся Палики. В них обратились когда-то близнецы, дети Этны[64].

Поскольку каждый свой рассказ Лаис непременно облекала в стихотворную форму, слушатели настолько восторгались легкостью и изысканностью ее импровизации, что даже не замечали, как искусно она переводит разговор с забот земных на заботы обитателей Олимпа и уходит от рассказов о подлинной, а не сказочной Тринакрии.

Лаис, учившаяся в школе гетер всего год, казалась весьма хорошо образованной, а ее поэтический талант частенько приводил слушателей в сущее неистовство — так же, впрочем, как знание ею великого множества стихов великих эллинских поэтов. Кроме того, она умела декламировать эти стихи так, что у ее гостей слезы наворачивались на глаза. Ведь мужчины любят не только смеяться и обсуждать состязание в беге и кулачные бои, но и с наслаждением уронят порой слезу-другую (а если вы думаете иначе, вы ничего не понимаете в мужчинах)!

Лаис не терпела шумных пьяных компаний, оттого в доме у нее собиралось не больше четырех-пяти гостей одновременно. Чтение стихов, песни и танцы, которые предшествовали пирушкам, а иногда и заменяли их, необычайно возбуждали ее поклонников, с нетерпением ожидавших, когда же Лаис выберет того — или тех! — кто останется с нею на ночь. Как правило, это был один мужчина, очень редко — двое.

Письма от Клеарха приходили редко, и ничего нового прочитать в них Лаис не могла. Постепенно тяжелые воспоминания сглаживались, уходили в прошлое, и Лаис ощущала, что все глубже и глубже, все с большим удовольствием погружается в некое вязкое, душистое спокойствие своей новой жизни — очень приятной, очень удобной, полной сладострастия и лишенной даже намека на тревогу…

Вот и сейчас, в ожидании денег, за которыми послал Неокл, Лаис задумалась о своей жизни и неведомом будущем. Что-то ее ждет, грядут ли изменения?.. Тем временем Сола, маленькая и проворная рабыня, которая внимательно следила за происходящим из-за занавеси, подбежала к Лаис и подала ей кроталы[65]. Сама она села в углу, взяв кимвалы[66]. Лаис медленно вышла на середину комнаты и начала медленно переступать с ноги на ногу, изредка прищелкивая кроталами в поднятой вверх руке. Под ритмическое щелканье она другой рукой начала медленно развязывать свой пояс.

На вечеринки для эфесцев, ставших ее добрыми друзьями (а некоторым уже повезло сделаться и любовниками!), Лаис обычно надевала полупрозрачный хитон. К слову сказать, это был один из подарков Артемидора. Лаис так и не нашла в себе силы с ними расстаться, уж очень они были красивы и роскошны. И — хотя она сама не желала себе в этом признаться! — это была память об Артемидоре.

Как ни странно, Лаис все чаще вспоминала о нем — и все более странным и непостижимым казалась ей та странная ночь, проведенная в его объятиях, когда она заменила собой его мраморную возлюбленную.

Иногда, проводив кого-то из своих новых любовников (Лаис никогда и никого из них не оставляла до утра) и засыпая, утомленная, а порою измученная их страстью, но не пресыщенная, она видела во сне то Артемидора, то мраморную статую мужчины из подземной пещеры и в этих снах не отдавала себе отчета, то ли она — мраморная статуя, которой владеет Артемидор, то ли она — Лаис, которой владеет мраморное изваяние…

Подобные сны приходили слишком часто, и это очень огорчало Лаис. Меньше всего она хотела бы полюбить человека, который не испытывал к ней ничего, кроме ненависти и презрения… Именно поэтому она так часто и охотно откликалась на ласки своих новых друзей, являя собою образец пылкости, однако постепенно с ужасом осознала пугающую истину: чтобы достигнуть пика наслаждения, ей нужно представить лицо Артемидора, его глаза, губы, его тело, а уж если удавалось почти беззвучно — распаленный любовник вряд ли мог расслышать это за шумом собственного загнанного дыхания! — произнести его имя, шквал чувственного восторга накрывал ее почти до потери сознания — к восторгу ее любовника, который, конечно, приписывал ее блаженство только своим умениям.

…Перезвон кимвал в руках Солы участился, но проворные пальцы Лаис все же успевали вставлять между их звоном вкрадчивое щелканье кротал. Она знала, что чередование этих двух звуков производит на мужчин необычайно возбуждающее действие.

И вот Сола перестала бить в кимвалы. Лаис по-прежнему стояла с поднятой рукой, все быстрей и быстрей щелкая пальцами, а полоса ткани, опоясывавшая ее и прикрывавшая нижнюю часть тела, упала.

Лаис осталась в коротеньком хитоне, едва прикрывающем бедра, и принялась пританцовывать, причем шаги ее, сначала легкие и почти невесомые, становились все более резкими и увесистыми, так что ягодицы ее под тончайшей тканью так и сотрясались, словно крепкая трехдневная простокваша, вызывая восторженные стоны у мужчин. При этом корпус ее и грудь оставались неподвижны.

Лаис приподнимала рубашку то справа, то слева, и дрожь то левой, то правой ее ягодицы была так тонко рассчитана и соблазнительна, что зрители наперебой завопили:

— Лаис Каллипигоя! Лаис Прекраснозадая!

Это был один из эпитетов Афродиты, и то, что Лаис оказалась его удостоена, говорил о многом!

Внезапно ноги и бедра Лаис словно окаменели, однако начали трепетать плечи, груди и руки. Чудилось, будто по ним пробегают волны сладострастной неги, и мужчины уже не кричали, не хлопали в ладоши, а жадно, почти мучительно стонали.

Лаис настолько изощренно владела своим телом, что этот самый простой танец распалил мужчин невероятно! Каждый желал ею обладать, однако никто не двигался с места: все ее поклонники знали, что Лаис сама сделает выбор.

Очень вовремя появился раб Неокла с увесистым мешком. Как Неокл и обещал, монеты были высыпаны в чашу с лепестками и, конечно, придавили их своей тяжестью. Теперь не могло возникнуть сомнений, кто будет тем счастливчиком, который проведет нынешнюю ночь с Калипигоей Лаис. Остальным пришлось уйти, терпя почти невозможные мучения и пытаясь хоть как-то усмирить свое возбуждение.

Все холостые мужчины мечтали сейчас оказаться женатыми, чтобы было в кого излить переполнявшее их чресла семя, а женатые спешили по домам ради этого же.

Что и говорить, жительницам Эфеса было за что благодарить Лаис Тринакрийскую!

Эфес, агора

Лишь только Эфес избавился от персидского владычества, как улицам и вещам вернулись прежние названия. Никто больше не называл площадь — миданом, улицу — хеябуном, хлеб — наном, а агору — базаром! Эллины старательно выкорчевывали из речи персидские словечки, и если кто-то, благодаря, по привычке говорил: «Ташакор!» — то немедленно извинялся и клялся, придя домой, как следует промыть рот древесной золой.

— Женщины раньше должны были выходить из дому только с большой свитой, — рассказывала Сакис, повариха, которая досталась Лаис от Неокла вместе с рабом, домом и прочими благами жизни.

Лаис — со своей немногочисленной свитой, которую составляли Сакис, Сола и сопровождавший их раб по имени Эмен, неспешно шла на агору за припасами.

При персах пыточная площадь была беспорядочно уставлена палатками торговцев — теперь, как и следует, на ней вновь проложили «круги» с разными видами товаров: там — мясо, там — рыба, там — мука и хлебы, там — зелень и фрукты, там — керамика, там — ткани… Персы разрушили ограду, отделявшую агору от городских улиц, однако ныне ее срочно восстановили и даже начали прилаживать ворота.

День разгорался, и агора постепенно заполнялась покупателями и досужей толпой.

Лаис отправила раба и Сакис за овощами и рыбой, а сама подошла к прилавкам с благовониями. Вот чего в Эфесе было в изобилии, так это волшебных ароматов! От персов остались баснословные запасы этого душистого богатства. Около каждого продавца стояли ликифы — большие сосуды, наполненные маслами, смолами и порошками, — а также лежали крошечные глиняные фиали, в которые тщательно, по каплям, отмеряли одуряюще пахнущее сладкое розовое и горьковатое лимонное масло, кипарисное и пальмовое, взвешивали стиракс и мирру, нард и сандал, тщательно мерили полущепотками киннамон и ладан.

Лаис, которая, как и все эллины — неважно, мужчины или женщины, — с ума сходила от благовоний, никак не могла оторваться от этих прилавков, и корзинка Солы пополнялась все новыми и новыми фиали. Голова юной гетеры сладостно кружилась, а продавцы приглашали ее все к новым и новым ликифам.

— Знаете ли вы, госпожа, что масло разных роз благоухает по-разному? — завел разговор один из торговцев, скрюченный и лысый смуглый старик в черном, очень похожий на сарацина. — Роза субх, утренняя, несет следы ночной прохлады, оттого аромат ее легок и не кружит голову. Роза ходафез, прощание, самая душистая, и сильнее всего аромат ее чувствуется поздним вечером в темном саду, где пахнет не только цветами, но и тайной встречей влюбленных! Роза шекар, сахарная, пахнет сладко, словно мед, и даже еще слаще!

— Да ты истинный поэт! — улыбнулась Лаис.

— Как можно не быть поэтом, вдыхая аромат розы и глядя на розу в образе женщины? — воздел руки к небу старик.

Лаис склонилась к широкогорлому сосуду, млея от волшебного сладкого запаха, как вдруг увидела пчелку, которая висела над прозрачной, совсем даже не розовой, а бледно-желтой, даже немножко зеленоватой поверхностью, — висела, еле трепеща крылышками, словно в опьянении, словно позабыв, куда она летела и зачем.

Сейчас пчелка упадет в масло и, немедленно задохнувшись от его тяжко-сладкого аромата, увязнет в нем, даже не понимая, что тонет и гибнет…

Вот точно так же и сама Лаис погрузилась в душистое благополучие своей новой жизни! Да что с ней творится?!

Она резко хлопнула в ладоши рядом с пчелкой. Та всполошенно метнулась вниз, чуть не зацепив крылом маслянистую поверхность, но тотчас взмыла, с жужжанием пронеслась около самого носа Лаис — и улетела.

В то же мгновение позади истошно взвизгнула Сола.

Лаис резко обернулась, уверенная, что одуревшая пчела с перепугу укусила рабыню, однако та, прижимая к груди корзинку с покупками, стояла, огромными, вытаращенными глазами глядя на клубившуюся по агоре толпу.

— Что с тобой? — встревожилась Лаис. — Что случилось? У тебя такой вид, будто на твоих глазах кого-то убили!

— Ах нет, госпожа моя, — наконец обрела дар речи Сола, — мне показалось, ах, мне просто показалось, будто я вижу… Но этого ведь никак не могло быть, он ведь остался в…

— Перестань кудахтать! — рассердилась Лаис. — Кого ты видела? Кто где остался?

— Я видела… Э, мне показалось, я видела Мавсания, хотя он остался дома…

— Конечно, тебе померещилось, — пожала плечами Лаис. — Мавсаний не мог здесь появиться без позволения! Однако где же Сакис? Нам пора возвращаться, у меня от этих ароматов уже голова разболелось.

В это время на рыночной площади что-то произошло. По ней словно ветер пронесся — ветер, напоенный тревогой, ветер, возвещающий беду!

Вещий холодок пробежал по спине Лаис, и ей на миг почудилось, что этот ветер взметнула она сама, когда хлопнула в ладоши… Она сама вызвала ветер, который совершенно перевернет ее жизнь и вырвет ее из сладкого забытья, как она только что вырвала пчелу!

Что-то и в самом деле случилось… По площади пронеслась ватага полуголых мальчишек, которые кричали на разные голоса:

— Пойдакацикас идут! Пойдакацикас идут!

Лаис непонимающе вскинула брови. В разных местностях Эллады некоторые слова произносили на свой лад. В Эфесе тоже было немало таких слов, которые поначалу озадачивали, и сейчас она никак не могла разобрать, что кричат мальчишки, а главное, почему люди с таким испугом ринулись с агоры. Правда, уходили не все, а только те, рядом с которыми были молоденькие девушки — так сказать, на выданье. Они все кинулись было к недостроенным воротам, но, видимо, эти неведомые пойдакацикас шли именно оттуда, потому что матери и отцы с дочерьми метнулись обратно, прячась за спинами других людей и явно стараясь смешаться в толпе.

Их скрывали, как могли: некоторые торговцы даже показывали под прилавки, куда родители и прятались вместе с девушками.

Сквозь шум и крик толпы Лаис услышала резкий звон тимпан, визгливые трели свиринг и густые, пронзительные звуки авлосов[67].

Вместе с остальными Лаис и Сола отошли в сторону, освобождая путь группе высоких людей, одетых в короткие белые хитоны, из-под которых видны были их ноги, до колен обмотанные шкурами с мехом наружу и обутые в странные башмаки на котурнах высотой не менее чем в палестру[68], так что Лаис немедленно вспомнила представления в театрах Афин и Коринфа. Там актеры, чтобы казаться выше на сцене, тоже взбирались на котурны, сделанные из наклеенных одна на другую полосок толстой кожи. Здесь же котурны были деревянные, причем выточенные в форме копыт, и наконец-то Лаис догадалась, что означает загадочное слово «пойдакацикас» — козлоногие! В Афинах и Коринфе это слово произносили несколько иначе, однако всюду им называли сатиров — козлоногих и похотливых спутников Пана, бога лесов, пастухов и стад. Однако обычно актеры, изображавшие сатиров на сцене или на дионисиях, празднествах в честь бога виноделия, были закутаны в шкуры с ног до головы или лишь по пояс, оставляя торсы обнаженными, а эти незнакомцы шли в белых одеяниях, в которые могли бы нарядиться жрецы Артемиды-девственницы! Лица их были завязаны белой тканью, оставляя открытыми только глаза.

Конечно, это были жрецы, но какого бога они славили? И почему на них с такой неприязнью поглядывают люди, почему норовят убраться с их пути, не встретиться с ними глазами?

Не говоря ни слова, только издавая звуки своей раздирающей уши музыки, пойдакацикас обходили рыночную площадь, и когда они вдруг замедлили шаги около Лаис, та невольно поежилась под их взглядами.

— Порна! Шлюха! — прошипел один из них, проходя мимо, и девушка невольно прикрыла лицо краем покрывала, такая ненависть звучала в его голосе.

Откуда этому человеку известно, кто такая Лаис? И почему он решил вдруг оскорбить ее? Ведь козлоногие спутники Пана, так же как и сам лесной бог, отнюдь не отличались сдержанным нравом, а, напротив, вовсю буйствовали плотью, и среди их любовниц были не только богини, нимфы, менады, но и обычные женщины, и даже козы!

— Кто это? — спросила Лаис тихо, и Сола испуганно прошептала в ответ:

— Не знаю! Но какие же они страшные!

— Это жрецы грота Артемиды, — раздался рядом голос Сакис, и, всегда громкий и веселый, сейчас он был еле слышен, вдобавок в нем звучал откровенный ужас.

Лаис обернулась — и увидела свою повариху необычайно бледной и настороженной.

— Эти проклятые убийцы… — пробормотала Сакис. — Из-за них погибла госпожа моя Мелита, из-за них погибло еще несколько юных и прекрасных девушек! Мои бедные хозяева, они пережили столько горя!

— О ком ты говоришь? — недоумевающе спросила Лаис, но вдруг Сакис стиснула ее руку своими еще пахнущими рыбой пальцами и прошипела:

— Погоди, госпожа моя! Что ж это творится такое, а?

Лаис проследила направление взгляда Сакис и обнаружила, что та теперь смотрит вовсе не на «козлоногих», а на какую-то низенькую, толстую старуху в неопрятном, замызганном хитоне, едва прикрытом обрывком холстины, служившим накидкой, а ночью, возможно, одеялом. Ее седые волосы, грязные до того, что торчали дыбом, почти беззубый рот и единственный глаз придавали ей вид всех грай[69], вместе взятых. Впрочем, граи были худющими, а эта отличалась изрядной толщиной.

В отличие от всех прочих эфесцев старуха отнюдь не сторонилась козлоногих жрецов, а наоборот — изо всех сил старалась привлечь их внимание, гримасничала и взмахивала руками, но старалась делать это украдкой от стоящих рядом людей.

Наконец тот самый «козлоногий», который оскорбил Лаис, заметил ее знаки и, легонько кивнув, принялся поправлять ткань, прикрывавшую его лицо. Однако делал он это неловко, и лоскут упал наземь.

— Эй ты! — властно крикнул жрец, указывая на старуху и хмуря и без того сурово сросшиеся на переносице широкие брови. — Подними и дай сюда!

— Ты говоришь это мне, господин? — делано испуганным голосом вопросила старуха.

— Да, тебе! — кивнул жрец. — И поторопись, не то я призову на твою голову проклятие Пана, и он обратит тебя в недойную козу, которую никто не будет кормить и ее бросят волкам!

Старуха послушно подхватила упавший лоскут и подала жрецу, однако, поскольку она была низенькой, а он — высоким, да еще котурны увеличивали его рост, ему пришлось наклониться к ней. Полы его широкого белого одеяния на миг заслонили старуху от остальных, однако, когда жрец выпрямился, на его лице мелькнула довольная улыбка.

— Что она ему сказала, эта старая ведьма? Неужто о Мелиссе?! — испуганно простонала Сакис. — Нужно немедленно предупредить господина моего Неокла!

— Что все это значит? — требовательно спросила Лаис. — При чем здесь Неокл и Мелисса?! А Мелита… Ты упомянула какую-то Мелиту… Это его пропавшая дочь? Как это связано с «козлоногими»? И кто такая эта старуха?

— Умоляю тебя, госпожа, позволь мне сейчас же побежать в дом господина моего Неокла! — чуть не плача, проговорила Сакис. — Я должна ему рассказать, что Травлоса о чем-то шепталась с этими злодеями!

— Она заикается? — удивилась Лаис: ведь имя Травлоса значило Заика.

— Может, в детстве и заикалась, а теперь стала даже слишком болтлива! — с ненавистью буркнула Сакис и снова взмолилась: — Позволь мне поспешить, госпожа!

— Хорошо, — сказала Лаис, — беги. Но поскорей возвращайся. Я хочу знать, что здесь происходит!

Сакис всплеснула руками:

— Да благословит тебя Афродита, госпожа, за твою доброту! Но… прости меня… Позволь мне сначала спросить у Неокла разрешения рассказать тебе эту историю. Если он до сих пор не обмолвился ни словом о Мелите, значит, не хочет, чтобы ты об этом знала.

Лаис взглянула на свою повариху с невольным уважением за такую преданность хозяину и не стала рассказывать, что сама Мелисса однажды упомянула при ней имя ее пропавшей сестры, так что Лаис уже кое о чем осведомлена.

— Пусть будет так, — согласилась она. — Беги, не медли.

— Я скоро вернусь, госпожа! — радостно воскликнула Сакис. — Вернусь — и приготовлю тебе отличный обед!

И она понеслась прочь с агоры, вздымая пыль.

Лаис покосилась в сторону Травлосы. Та с ухмылкой смотрела вслед убегающей Сакис. Вид у нее был злобный и торжествующий. Потом она повернулась и со всех ног, косолапо переваливаясь, устремилась в ту сторону, куда направилась процессия «козлоногих».

— Эмен, — обернулась Лаис к рабу, — оставь корзины и немедленно догони Сакис. Скажи, что Травлоса заметила, как она кинулась бежать, и, наверное, догадалась, что та решила предупредить Неокла об опасности. И еще скажи, что она почти наверняка сообщит об этом жрецам. Не медли.

— Но как же тяжелые корзины?.. — начал было раб, но Лаис властно взмахнула рукой:

— Мы возьмем носильщика. А ты не медли! Да постарайся уйти так, чтобы эта старая гадюка тебя не заметила.

Эмен поклонился и растворился в толпе.

Лаис исподтишка следила за Травлосой, но та была слишком занята тем, чтобы подобраться поближе к «козлоногим».

Тем временем несколько носильщиков подошли к девушке и предложили помочь. Лаис спешила поскорей оказаться дома и не стала торговаться.

Уже выходя из недостроенных ворот агоры, она вдруг спохватилась, что Солы нет рядом.

Обернулась — девушка стояла посреди площади, внимательно вглядываясь в толпу.

— Сола! — сердито окликнула Лаис. — Что ты там застряла?!

— Прости, госпожа! — Девушка мигом оказалась около хозяйки. — Мне снова показалось…

— Что ты видишь Мавсания? — усмехнулась Лаис. — Может быть, ты влюбилась в него, если он тебе кругом мерещится?

Сола вытаращилась на нее испуганными глазами:

— Что ты, госпожа, ведь Мавсаний мне в отцы годится!

— Да я шучу! — усмехнулась Лаис, и Сола робко хихикнула в ответ.

Эфес, дом Лаис

Разумеется, Мавсаний оказался дома: он катил по садовой дорожке тачку, доверху полную сорной травы, и имел вид человека, который трудился полдня не покладая рук.

Лаис не знала, когда Сакис вернется и сможет заняться обедом, поэтому она послала Солу на кухню, велев попросту пожарить рыбу с овощами, чтобы хватило и хозяйке, и слугам, а сама отправилась в бассейн смыть пыль и усталость. Она едва успела искупаться и встала на солнцепеке, чтобы побыстрее обсохнуть, как вдруг услышала голос Неокла, который звал ее.

Лаис уже бросилась на зов, как была, нагая, однако какое-то неясное предчувствие заставило ее надеть хитон, а сверху накинуть легкий короткий гиматий. Сырые волосы она отжала и небрежно закрутила в жгут на затылке, воткнув в него вместо заколки только что сломанную веточку сливового дерева.

Лаис сначала прошла в главную комнату, где обычно принимала гостей и которую использовала как пиршественный зал, однако Неокла там не оказалось.

Зато ее встретила вспотевшая, раскрасневшаяся от беготни по жаре Сакис:

— Господин ждет тебя в твоей спальне.

— Ты смогла его предупредить? — начала было спрашивать Лаис. — Эмен успел догнать тебя? А это еще что такое?! — Она показала на высокую плетеную корзину, которая стояла у двери. Раньше корзины тут не было. — Ее прислал Неокл?

— Господин все расскажет тебе сам, — непривычно сдержанно ответила Сакис, загораживая собой корзину, словно во что бы то ни стало решила помешать Лаис к ней подойти. — Изволь пройти к нему.

Лаис только плечами пожала и поспешила в спальню.

Неокл, сидевший в кресле посреди спальни, поднялся ей навстречу. Лаис сразу поняла по его виду, что он вовсе не собирается сейчас же увлечь ее на ложе, так что она правильно поступила, что оделась.

— Лаис, я должен просить у тебя помощи, — сказал Неокл серьезно и взволнованно.

— Ты знаешь, что я ни в чем не откажу человеку, который помог мне спастись и стал моим верным другом, — так же серьезно ответила Лаис. — Прошу тебя, скажи скорей, что я должна сделать, и я все исполню с радостью.

— Позволь мне сначала кое-что поведать тебе.

Неокл перевел дыхание, словно набираясь решимости, и заговорил:

— Всем известно, что наш город некогда был знаменит храмом Артемиды Эфесской, который считался одним из семи чудес света. Храм был сожжен Геростратом. Однако дева Артемида неизменно, с самых давних времен, считалась богиней-покровительницей Эфеса. Здесь, на окраине города, в скалах у моря, есть один грот. Говорят, сам Пан в незапамятную пору посвятил его Артемиде — в знак великого уважения и почтения, которые этот козлоногий распутник питал к вечно девственной и неприступной богине. Где-то в гроте он спрятал свою зачарованную свирель, которая пела лишь тогда, когда в грот входила невинная девица. Если же туда входила та, что не сохранила доброе имя, свирель Пана молчала. Долгое время об этом гроте сохранялось лишь смутное предание, ведь здесь господствовали персы. Говорят, царь Ксеркс уважал верования ионийских эллинов, но это было очень давно, а его потомки вынуждали нас поклоняться своим богам почти украдкой. Когда, чуть больше года назад, войска Александра Великого выгнали персов из Эфеса, здесь сразу стали возрождаться наши храмы. И вот вдруг в городе появились какие-то жрецы, уверявшие, что они пришли из самой Авлиды — из того храма Артемиды, на алтаре которого Агамемнон готов был принести в жертву свою дочь Ифигению, чтобы боги послали ему благоприятные ветра для плавания в Трою. Всем известно, что Артемида спасла Ифигению, заменив ее на алтаре ланью, и незаметно перенесла девушку в Тавриду, где та служила ей вместе с другими девственницами. И вот эти жрецы объявили, что однажды им в Авлиде явилась сама Артемида, которая изрекла, что нравы персов испортили ионийских девушек и каждая из них обманывает родителей или будущих мужей, поэтому необходимо, чтобы невесты Эфеса непременно навещали грот Артемиды перед тем, как сделаться женами. Девственниц она спасет, как спасла Ифигению, ну а тем, кто успел развязать свой пояс и отдать девственность мужчине до свадьбы, от нее не будет прощения.

Неокл перевел дыхание.

— Это долгий рассказ, долгий и трудный, — произнес он, словно извиняясь.

— Позволь подать тебе вина или воды, — предложила Лаис, однако Неокл отказался и заговорил вновь, глядя в высокое окно, за которым шумел листвой великолепный сад и откуда пахло ветром, морем, зноем и цветами:

— На этих козлоногих ряженых сначала мало обращали внимания. Однако они оказались весьма велеречивы и сумели расположить к себе сердца старых дев, вдов, несчастливых в браке женщин и злых уродин, которые всегда завидуют молодым и красивым девушкам, особенно если у них есть хорошие женихи. Я и сам толком не знаю, как так вышло, но эта мысль — непременно испытывать невесту в гроте Артемиды — проникла в головы чуть ли не всех матерей. Если какая-нибудь из них отказывалась повести в грот свою дочь, говорили, что она покрывает распутницу. Бывали даже случаи, что матери женихов отказывались сватать девушек, не побывавших в гроте! Ну что ж, туда отвели одну, другую, третью… Иногда флейта пела, иногда молчала, и девушка выходила опозоренной. Некоторые матери, точно знавшие, что их дочери невинны, звали на помощь повитух, которые должны были принародно удостоверить девство. Однако молва твердила, будто повитухи подкуплены. Каюсь — я был слишком занят поправлением своих торговых дел и не обращал внимания на все эти бабьи дела. Воспитание дочерей — дело женское, считал я, а сыновей мы не нажили. Но вот один юноша посватался к моей Мелите. Сговорились о женитьбе, однако его мать и моя жена решили непременно отправить Мелиту в грот Артемиды. Их подзуживала одна наша служанка, уродливая, словно выходец из Тартара. И случилось нечто ужасное — флейта не только не подала голос, но и сама Мелита исчезла из грота…

Неокл замолчал, схватив край покрывала, застилавшего ложе, и с силой скомкав его.

Лаис хотела что-то сказать, утешить его, но не посмела и слова молвить, только прикрыла глаза рукой в знак горя и сочувствия.

— За минувшие месяцы я уже почти смирился с моим несчастьем, — заговорил Неокл наконец, — но сейчас весь этот ужас ожил передо мной вновь. Кто-то предположил, что Мелита просто бежала из грота с любовником, с тем самым, с которым утратила свое девство, однако жрецы уверяли, будто из грота только один выход — он же вход, что это сама Артемида настолько разгневалась на мою дочь за блуд, что уничтожила ее, превратила в незримый прах. Не стану вспоминать, как мы пережили этот позор и это горе! Я возненавидел жену, которая проглядела, что Мелита с кем-то спуталась. А еще больше возненавидел ее за то, что отправила девочку в проклятый грот… Волю своему гневу я дал и в том, что отколотил и выгнал мерзкую служанку, которая вечно пела глупости в уши моей жене. Это была та самая Травлоса, которую ты видела нынче на агоре. За Мелиссой я присматривал уже сам. Ты знаешь — я даже в плавания ее брал с собой и вообще старался поменьше оставлять около выжившей из ума мамаши, которая помешалась на девичьей скромности… Мне не стало легче оттого, что после Мелиты из грота пропало еще несколько девушек. Но в городе поселился страх. И не только в Эфесе, но и в окрестных селениях тоже. Я твердо решил, что Мелисса никогда и ни за что не пойдет в эту мерзкую дыру. Более того — я решил найти ей жениха не из Эфеса, а из другого города! Пусть она лучше живет далеко от меня, но останется жива! Многие мои друзья, у кого дочери на выданье или хотя бы подрастают, тоже решили искать им женихов на стороне. Но тут я узнал, что жрецы требуют непременного посещения грота всеми девушками, иначе грозят распустить о них такую дурную и такую громкую славу, что их даже чужие замуж не возьмут. И мы, дескать, разоримся на выплате пени за обман после первой брачной ночи!

Лаис знала, что в некоторых полисах Эллады, в том числе в Эфесе, существовал обычай «возмещать ущерб», если жених обнаруживал, что невеста утратила невинность до свадьбы. Это были немалые деньги, приплачиваемые в дополнение к приданому, и ходили слухи, будто некоторые женихи нарочно совращали своих невест или даже тайком подсылали к ним насильников, чтобы содрать с родителей пеню и нажиться на собственной бесчестности. Разумные люди поговаривали, что этот нелепый обычай давно пора отменить, да что-то никак не отменяли.

— Откуда узнают эти «козлоногие» о наших намерениях, мы не подозревали, — продолжал Неокл. — Однако сегодня я это понял! Травлоса свела дружбу с нашими служанками и рабынями, которые вечно чешут языками друг с дружкой, выбалтывая хозяйские секреты. И наверняка она стала главной осведомительницей жрецов: сообщает им, когда до нее доходят слухи, будто какую-то девушку хотят выдать замуж на сторону. То-то мне показалось, будто она дня три назад отиралась возле моего дома! Я даже спрашивал слуг, что она там делала, но они же знают, что я поклялся язык вырвать тому, кто будет болтать с Травлосой. Разве признаются! Я даже поговорил с Сакис — ей-то я вполне доверяю, она мне молочная сестра, — и спросил, с кем из моих слуг могла встречаться Травлоса. Именно поэтому Сакис так перепугалась сегодня на агоре, когда увидела, что Травлоса перекинулась словечком с жрецом. И вот о чем я прошу тебя, Лаис…

Неокл встал:

— Пойдем.

Они вышли в зал. Сакис сидела на полу, прислонившись к корзине, которая стояла на прежнем месте, однако Лаис показалось, будто Сакис шепчется с корзиной.

С корзиной?..

Нет, кажется, Лаис уже поняла, что это за корзина и какой помощи будет просить Неокл!

Опередив его, она быстро подошла к корзине и сняла с нее крышку:

— Здравствуй, Мелисса. Бедняжка, да ты, наверное, пошевельнуться не можешь! Эх вы, да надо было ее сразу же выпустить! Разве можно было сомневаться, Неокл, что я соглашусь помочь тебе и твоей дочери!

С помощью отца смущенная Мелисса выбралась из корзины и принялась поправлять одежду и волосы. Она подняла к голове руки, и Лаис случайно глянула в сгиб ее правого локтя.

Темное овальное пятнышко скрывалось там…

У Лаис вдруг ослабели ноги.

— Мелисса, — проговорила она голосом, который ей самой показался странным и чужим, — покажи мне свой правый висок.

Девушка послушно приподняла пушистую черную прядь. Висок был чист.

Но это ничего не значило! Лаис смотрела в ее изумленное лицо — и узнавала эти тонкие черты, нежные губы, кайму этих длинных ресниц. Она узнавала эти волосы, заплетенные в разлохматившуюся плексиду. Если их обрезать, как обрезают волосы рабыням, они окружат голову Мелиссы таким же темным пушистым облаком, каким окружали голову Вувосы… нет, злосчастной Мелиты!

— У твоей сестры были две родинки? — выкрикнула она, указывая пальцем на висок Мелиссы. — Вот здесь? Да? У тебя их нет, а у нее были? И в сгибе локтя у нее была такая же родинка, как у тебя?!

— Клянусь водами Стикса, — пробормотал Неокл, — ты видела Мелиту?! Где она? Где?! Она жива?!

Лаис беспомощно переводила глаза с него на Мелиссу, не в силах заставить себя говорить.

У нее не оставалось никаких сомнений, что маленькая рабыня, которая умерла от родов в бухте Мегары, — это старшая дочь Неокла!

— Госпожа сейчас упадет! — вскричала Сакис.

Неокл бросился вперед и подхватил Лаис. Усадил ее в кресло; в это время на крик прибежала перепуганная Сола, брызнула в лицо Лаис водой, сильно растерла ей ладони остро пахнущим мятным маслом, и та наконец-то смогла овладеть собой и произнести:

— Неокл, теперь мой черед кое о чем тебе рассказать…

Эфес, грот Артемиды

К ночи ветер усилился, сад и море тревожно шумели за окнами. И на сердце было так же тревожно. Лаис никак не могла уснуть. Такое было для нее редкостью, а если это случалось, она зажигала светильник и доставала какой-нибудь папирус из тех, которые присылал ей Неокл или которые она сама заказывала у местных книготорговцев. Но сейчас она лежала неподвижно на своем широком ложе, боясь потревожить Мелиссу, которая спала тут же.

Лаис снова и снова вспоминала минувший день и вечер.

Они с Неоклом пытались понять, что же все-таки происходило в гроте Артемиды. Кажется, именем этой прекрасной, хоть порой и слишком суровой богини прикрывали свою жестокость и алчность самые обыкновенные люди. Судя по участи Мелиты, богиня вовсе не испепеляла своим гневом девушек, утративших невинность! Это жрецы похищали самых красивых из них и продавали в рабство.

Неокл припомнил, что на агоре кто-то однажды обронил с горечью: принеси, мол, жертву пощедрее Пану и Артемиде (в смысле, отдай кошель потяжелее жрецам грота!) — и на дочку твою боги взглянут благосклонно. Тогда он оглянулся, пытаясь найти говорившего, но человек растворился в толпе. У Неокла такое святотатство просто в голове не укладывалось. При всей своей неприязни к «козлоногим» он посчитал это наговором, а теперь готов был поверить…

Лаис настаивала, чтобы он завтра же повстречался с теми мужчинами, чьи дочери были «наказаны» в гроте, и выспросил, не требовали ли «козлоногие» с них выкуп. Однако Неокл не слишком-то верил, что ему кто-нибудь скажет правду: все таились друг от друга, все боялись позора — и мести не столько Артемиды, сколько жрецов.

— А что ж ты думаешь? — горячился Неокл. — Разве богиня не благосклонна к тем, кто ради ее прославления служит? Наши дочери для нее — всего лишь девственницы, которые развязали свой пояс до времени, к таким она и в самом деле беспощадна. Она и честных-то жен недолюбливает, ей лишь бы девы свою невинность блюли, а блудливых покарает немедленно! Получается, «козлоногие» все во имя нее делают, а уж какими средствами — это богине лучше знать, чему она их наущает!

— Да ты-то сам веришь, что твоя Мелита была распутница? — наконец не выдержала Лаис.

Неокл тяжело вздохнул. Видно было, что, при всей ненависти к «козлоногим», при всем страхе за судьбу младшей дочери, он не знает, что ответить. По его мнению, даже если девушка утратила невинность, эту позорную тайну следовало хранить в семье. Вина жрецов в глазах Неокла состояла именно в том, что они норовили сорвать покровы с того, с чего срывать их не следовало.

Для Лаис была совершенно очевидна лживость того, что происходило в гроте Артемиды. Неокл и сам не знал, что думать, однако ради того, чтобы уберечь от посещения страшного грота младшую дочь, он готов был на все! Поэтому и отправил Мелиссу к Лаис, чтобы «козлоногие», которые порой наглели до того, что являлись за девушками в дома их родителей, не смогли ее найти.

Неокл предложил прислать людей для охраны дома, однако Лаис отказалась, потому что это могло привлечь излишнее внимание. Исчезновение Мелиссы из дома уже, конечно, замечено слугами. И кто-нибудь из них мог сообразить, что некая загадочная корзина не просто так была принесена в дом Лаис…

Неокл возразил, что в совершенно таких же корзинах он отправил кое-какие товары на свой корабль, который должен был через день выходить в Коринф. Да и раньше в подобных корзинах в дом Лаис приносили овощи и фрукты из его садов и огородов. К тому же вряд ли кому-то придет в голову, что Неокл мог дойти до такого бесстыдства: спрятать дочь у гетеры!

Но что делать, если гетера Лаис была единственным человеком, которому он мог доверить спасение дочери!

Уговорились, что Мелисса укроется у Лаис на несколько дней, чтобы Неокл, не опасаясь «козлоногих», мог поговорить со своими товарищами по несчастью и попытаться выяснить, что на самом деле творится в гроте. Он даже надеялся, что сможет собрать компанию смельчаков и пробраться в это страшное место ночью, когда там никого не будет. Если удастся найти выход из грота на морской берег, можно быть уверенным, что жрецы все это время лгали и что в самом деле похищали девушек, как похитили Мелиту…

Мелисса не смогла сдержать слез, узнав, что ее сестра родила сына, который был назван Доросом и остался в Мегаре, в семье ближайшей подруги Лаис. Однако Неокл сначала даже слышать о нем не хотел и называл ребенка отродьем «козлоногих». Услышав это, Мелисса залилась слезами и вскричала, что это прежде всего сын ее родной сестры, а значит, они должны принять его как родного, ибо он кровь от их крови и плоть от плоти.

Однако Неокл только неуступчиво и угрюмо качал головой.

— Дорос не может быть сыном кого-то из «козлоногих», — наконец вмешалась Лаис. — Мелита пропала больше года назад, а после его рождения миновал всего какой-то месяц. Значит, Мелита зачала его уже в неволе. Кто знает, может быть, его отцом был такой же несчастный раб, как и она. Воин, попавший в плен, или путник, захваченный разбойниками и проданный в рабство… Кто знает, может быть, они с Мелитой полюбили друг друга, может быть, ночи, проведенные в объятиях этого человека, были для твоей дочери, Неокл, самыми счастливыми?

От этих слов Неокл чуть не разрыдался и, называя себя глупцом, воскликнул, что Лаис и Мелисса правы: он должен поехать в Мегару и разыскать сына любимой дочери! Он будет счастлив взять его в свой дом, тем более что ему самому боги не дали сына. А теперь появился наследник, которому можно оставить все торговое дело…

— Но не забывай, что теперь Дорос — сын Нофаро и Дарея, — напомнила Лаис, однако Неокл заявил, что готов предоставить им дом в Эфесе, если они не захотят расстаться с его внуком: пусть видятся с ним каждый день, пусть остаются ему родными людьми, но жить Дорос будет в доме своих предков, в родном доме своей матери!

— Вот интересно бы знать, делили аргонавты золотое руно прежде, чем его добыли?[70] — с невинным видом спросила Лаис, и Неокл усмехнулся: да, прежде чем решать судьбу Дороса, следовало его найти, а еще раньше следовало отомстить похитителям его матери!

Наконец Неокл отправился домой, а девушки улеглись спать. Мелиссе приготовили ложе в комнате по соседству с опочивальней Лаис, однако вскоре та услышала, что ее гостья плачет сквозь сон. Лаис разбудила ее, успокоила, но Мелиссе было страшно оставаться одной, поэтому Лаис уложила девушку рядом с собой. И Мелисса немедленно уснула, уткнувшись в ее плечо.

Лаис не слишком хорошо знала, сколько лет дочери Неокла. Вряд ли Мелисса была многим младше, и все-таки Лаис чувствовала себя по сравнению с ней гораздо более взрослой и опытной. К тому же, искренне любя Неокла — хоть и не той страстной любовью, которая внушена Эросом, а всего лишь как друга и покровителя, — Лаис полюбила и его дочь. Она с нежностью слушала ее легкое, полудетское дыхание, и в этом странном состоянии между сном и бодрствованием Лаис казалось, что Мелисса ее сестра: такая же названая сестра, как Нофаро, какой была Гелиодора…

При воспоминании о Гелиодоре Лаис почувствовала острую боль в сердце. Совесть угрызала ее. Да, больше нельзя ни дня оставаться в Эфесе! Нужно так или иначе вернуться в Коринф. Изменить облик, выдать себя за другого человека — но непременно выяснить, что же все-таки случилось в ту страшную ночь, когда погибла любимая подруга.

Постепенно сон начал туманить голову и Лаис, однако вдруг ей послышались крадущиеся шаги.

— Кто там? — шепотом, чтобы не разбудить Мелиссу, позвала Лаис, однако ответа не последовало.

Кажется, шаги были мужские.

— Ты, Мавсаний? — настороженно приподнялась она в постели — и тотчас сильные руки скрутили ее!

Лаис попыталась крикнуть, однако ей проворно вбили кляп в рот и обмотали покрывалом с ее же кровати. Рядом билась и стонала Мелисса.

Лаис стащили с постели и куда-то понесли. Издалека донесся возмущенный крик Мавсания:

— Что вы делаете, негодяи? — затем глухой удар упавшего на пол тела.

Но думать об участи Мавсания Лаис уже не могла: она была слишком плотно завернута в покрывало и задыхалась. Через несколько мгновений девушка лишилась сознания.

Очнулась она от того, что могла свободно дышать, и от боли в спине. Еще не открывая глаз, ощутила сырость и холод. Руки и ноги были связаны грубой веревкой, от которой саднило кожу.

Неподалеку кто-то плакал, стонал и жалобно призывал на помощь добрых богов.

Это была Мелисса: даже не видя девушку, Лаис узнала ее голос — и поняла, что им пока есть за что этих богов благодарить. Они обе еще живы!

Однако до нее доносились еще какие-то звуки — словно бы где-то трубил испуганный осел. Или это только чудилось?..

Кто-то бесцеремонно шлепнул Лаис по щеке:

— А ну, открой глаза! Хватит притворяться!

Лаис приподняла ресницы, огляделась, с трудом поворачивая голову на занемевшей шее, и обнаружила, что находится в какой-то пещере — сырой, холодной, насквозь продуваемой ветром.

Сильный сквозняк рвал пламя факелов, и отсветы огня буйно плясали на влажных каменных стенах. Обнаженная Лаис лежала на плоском камне, настолько большом, что помещалась на нем во весь рост.

Невдалеке был слышен рокот моря: оно хлестало о скалы и наполняло пещеру своим соленым дыханием. Лаис снова мысленно возблагодарила богов за то, что они с Мелиссой еще на земле, что их, бесчувственных, не погрузили на какой-нибудь корабль и не увозят в неведомые страны, чтобы продать там в рабство, как продали Мелиту и других эфесских девушек.

О да, Лаис уже не сомневалась, где находится и в чьи попала руки! Не сомневалась потому, что над ней нависало лицо того самого козлоногого жреца, который утром оскорбил ее на агоре.

Ее приволокли в пресловутый грот Артемиды!

Заметив, что Лаис открыла глаза, жрец поднес к ее глазам какой-то предмет, и девушка узнала подвеску в виде цветка лотоса, которую ей дал в Мегаре перепуганный служитель Фесмофорис.

— Откуда это у тебя, шлюха?

И, поскольку Лаис замедлилась с ответом, жрец ударил ее по губам. Девушка почувствовала во рту вкус крови.

— Отвечай! — яростно требовал «козлоногий». — Это символ нимфы Лотис, дочери Пана! Это тайный знак, его могут носить только посвященные, но ты не принадлежишь к их числу, ибо в число посвященных входят только мужчины. Признавайся, кого ты убила, чтобы украсть этот амулет, грязная тварь?

— Клянусь, что никого, — с трудом смогла пошевелить Лаис разбитыми губами. — Это дал мне один человек в Мегаре, служитель храма…

— Чтобы служитель Артемиды дал знак Лотис какой-то шлюхе? — взревел жрец и снова хлестнул Лаис по лицу.

— Не слишком усердствуй, Оместер, — послышался голос, и Лаис, приоткрыв глаза, увидела вокруг камня еще нескольких мужчин. Все они были обнажены, только ноги закутаны шкурами. — А то она не понравится своему новому любовнику!

«Козлоногие» захохотали, а тот, кого назвали Оместером, воскликнул:

— Не тревожься, Аргос, он возьмет ее сзади!

Кругом снова раздался хохот, а Лаис сотрясла дрожь. Эти страшные, древние, почти забытые имена сыновей Пана, известных своей жестокостью и впадавших раз в год, по весне, в такое буйство, что от них, как от лесного пожара, искало спасения все живое!.. Оместера называли сыроядцем, потому что он разрывал на части попавшихся ему на глаза животных и наслаждался их окровавленной плотью. Аргоса называли белым, потому что бежал за братом и обгладывал кости его жертв до белизны… Какие еще имена сыновей Пана выбрали себе эти мужчины, которые навели ужас на Эфес и готовы расправиться с Лаис? Дафеней, кроваво-красный, тот, кто высасывает кровь из своих жертв? Келеней, черный, пожирающий во время приступов безумия зарытые в землю трупы?..

— Отвечай! Откуда у тебя знак нимфы Лотис? — вновь потребовал Оместер.

— Мне дал его в Мегаре жрец Фесмофорис, — тихо ответила девушка, и лица «козлоногих» искривились отвращением: еще бы, для этих «охранников девственности» слышать имя богинь-покровительниц чадородия было отвратительно!

А Лаис с болью подумала, что люди способны извратить ради наживы все самые лучшие и светлые замыслы богов. Ведь и эти «служители Пана и Артемиды», и «служитель Фесмофорис» по сути своей одинаковы — просто-напросто распутники! Да, ничего не скажешь, Лаис тоже служит распутству, она жрица Афродиты Пандемос, однако она не набрасывает на себя белоснежные одеяния непорочности, она никого не упрекает и не позорит других за то, в чем повинна и сама!

— Ты, конечно, лжешь, — сказал Оместер. — Ты убила одного из наших, чтобы завладеть красивой вещицей. А может быть, ты, как служительница Афродиты Порны, убила его по наущению своей развратной богини?

Ненависть к этим гнусным существам, которые клеветали на имя любимой богини, лишила Лаис осторожности.

— А вы сами кто, если не развратники? — вскликнула она яростно. — Взгляните на свои чресла!

Да, видно было, что жрецы явно лгали, прикрываясь именем девственной Артемиды. Неуемный распутник Пан, всегда готовый к соитию с любым существом женского или мужского пола, будь то человек или животное, гораздо больше годился им в покровители! Сам Пан не являлся чудовищем, хотя и порождал чудовищ. И эти жрецы, наживавшиеся на его имени и имени Артемиды, тоже были чудовищами.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — с ухмылкой спросил Оместер. — Но даже не мечтай, что мы опоганим себя сношением со служительницей Афродиты Порны! Мы сами владеем своим вожделением, мы не дарим его ни женщинам, ни мужчинам.

И он сделал несколько столь выразительных движений рукой, что Лаис больше не сомневалась: перед ней стоят те, кого называют херогины[71], те, о ком говорят, что они «поют свадебную песнь рукой»… Видимо, именно так «козлоногие» понимали служение одновременно и распутному Пану, и девственной Артемиде!

— Но тебе, посмевшей надеть на себя знак дочери Пана, мы не позволим попусту томиться плотской жаждой, — продолжал Оместер. — Как известно, нимфу Лотис спас от буйствующего плотью Приапа заревевший осел. Некоторые уверяют, что потом она отблагодарила его так, как женщина может отблагодарить своего спасителя. Ты надела знак Лотис — значит, ты уподобишься ей!

Послышался какой-то шум, и Лаис увидела, что в пещеру вталкивают здоровенного осла.

Так вот чей рев она слышала!

Осел упрямился, однако жрец, носивший имя Аргоса, подал ему пучок какой-то травы. Осел немедленно сжевал ее и закрыл глаза. Если морда животного вообще может выражать блаженство, то именно это выражение имела сейчас морда осла.

— Смотри! — вскричал Оместер, поворачивая осла боком, и Лаис испуганно вскрикнула, увидев, что детородный орган животного начинает увеличиваться.

— Ну да, — злорадно подтвердил Оместер, — это трава возбудила твоего будущего любовника так, что он готов обладать тобой до тех пор, пока ты дух не испустишь от его страсти! А девчонку мы увезем отсюда нетронутой и продадим за хорошие деньги — так же, как продали ее сестру. Эй, ты! — повернулся он в ту сторону, откуда доносился тихий, безнадежный плач Мелиссы. — Смотри внимательней и учись у этой шлюхи, как нужно вести себя с мужчиной. Тебе это пригодится у твоих новых хозяев!

Между тем Лаис в ужасе уставилась на возбужденного осла. Да она немедленно умрет, когда примет своим лоном этот ужасный орган длиной не меньше чем в два пуса[72] и толщиной чуть ли не с кулак!

От потрясения девушка была почти в обмороке и едва ощущала, как ее перевернули, поставили на колени, а потом мазнули между ног чем-то влажным, пахнущим остро и пряно. От этого запаха осел требовательно, жадно взревел.

— Принимай его, шлюха! Вот твой последний любовник! — заорал Оместер, и Лаис уже ощутила на своей обнаженной, похолодевшей, исцарапанной о камень спине частое дыхание возбужденного животного.

Она испустила пронзительный вопль, полный ужаса, и вдруг осел захрипел… Потом послышался гулкий звук, словно чье-то тяжелое тело упало на каменный пол пещеры; наперебой, яростно закричали что-то жрецы, раздался шум драки.

Внезапно чья-то рука с силой перевернула Лаис на спину, и она увидела, что над ней склоняется… Артемидор!

Двумя взмахами он перерезал веревки, стягивающие ее запястья и щиколотки, и крикнул:

— Беги!

Лаис не понимала, жива ли она еще и все это происходит на самом деле, или это ее первый сон на полях асфоделей. Однако тело, полное жажды жизни, встрепенулось и проворно задвигалось.

Девушка соскочила со своего ужасного ложа и, стремительно оглядевшись, успела увидеть, что Артемидор, почти обнаженный, в одной короткой кожаной набедренной повязке, и Мавсаний, в грязном, изодранном хитоне, с перевязанной головой, держа в руках нож, наступают на перепуганных жрецов, которые явно не привыкли противостоять такой ярости, а потому пятились куда-то в глубь пещеры. Лаис еще успела увидеть, что на камнях валяется осел с перерезанным горлом, — а потом кинулась в ту сторону, откуда доносились стоны Мелиссы.

Та лежала прямо среди обломков скал, связанная по рукам и ногам. Ее глаза были полны слез. Не тратя времени на то, чтобы развязывать веревки, девушка взвалила Мелиссу на плечо и, в запале не чувствуя ее веса, кинулась куда-то, сама не зная куда, в какой-то полутемный проход, но тут же ее окружили люди, и сам Неокл снял дочь с ее плеча.

Держа на руках Мелиссу, он торопливо коснулся губами лба Лаис, а потом, снова положив Мелиссу на пол, проворно перерезал ее веревки — и кинулся в гущу кипевшей в гроте драки. Он был не один, с ним были еще какие-то мужчины… Лаис узнала друзей Неокла, посещавших ее дом.

Исход этого боя был предрешен: жрецы, кто раненый, кто с перерезанным горлом, валялись на камнях, Оместера держали несколько человек, которых он пытался пугать именем Пана и Артемиды, но хороший бой и запах крови — лучшее средство для мужчин преодолеть долгий и мучительный страх, так что на его угрозы уже никто не обращал внимания.

Двое мужчин углубились в переходы пещеры и через минуту вернулись, крича, что там есть выход к морю, в удобную бухту.

— Ты была права! Они увозили девушек на кораблях! — сказал Неокл, подходя к Лаис и помогая подняться Мелиссе, однако Лаис его не слушала: она смотрела на Артемидора, который, прижимая руку к плечу, стоял на коленях в углу пещеры. Сквозь его пальцы сочилась струйка крови, а у его ног лежал Мавсаний.

В груди его торчал нож.

Эфес, берег моря

— Мавсаний! — в ужасе крикнул Артемидор.

— Я умираю, господин мой, — тихо сказал Мавсаний, и голос его был едва слышен сквозь запаленное дыхание разгоряченных боем мужчин и грозный рокот моря. — Какое счастье, что милосердные боги послали мне смерть не раба, а воина!

— Ты закрыл меня собой, ты спас мне жизнь, — твердил Артемидор, — ты не должен умереть! Мы перевяжем твою рану, мы позовем лекарей…

— Да ты и сам ранен! — ахнула Мелисса, подойдя к нему. — Позволь перевязать твое плечо, о мой спаситель!

Она потянулась к Артемидору с каким-то лоскутом, похоже, оторванным от ее собственного хитона, однако тот, не глядя, выхватил тряпку из ее рук и прижал к своему плечу, буркнув:

— Нож только чуть вспорол мне кожу, это никакая не рана. Но мой верный друг… Нужно унести его отсюда, да поскорей!

— Не тревожься обо мне, господин мой, — чуть приподнял руку Мавсаний. — Если вы поднимете меня, да еще если вытащите нож из моей груди, я немедленно умру. А я должен кое-что рассказать.

Мавсаний повел вокруг глазами и встретился взглядом с Лаис.

Побледневшие губы чуть дрогнули в улыбке:

— Ты здесь… Хорошо, это хорошо… Послушай меня, и пусть все, кто собрался здесь, дослушают до конца мои последние слова. Ведь это поможет оправдать тебя, госпожа, очистить твое имя от всех обвинений! На самом деле во всем виноват я…

Неокл, мигом понявший, о чем идет речь, знаком утихомирил удивленный ропот своих друзей. Теперь голос Мавсания звучал чуть более отчетливо.

— Что значит — ты во всем виноват? — дрожа от холода и волнения, спросила Лаис. — Не может быть, чтобы Гелиодору убил ты!

— О нет, я не убивал ее, руки мои чисты от ее крови! — Голова Мавсания слабо мотнулась по камням туда-сюда. — Но я сделал все, что мог, чтобы в ее смерти обвинили тебя, госпожа!

— Зачем?! — простонала Лаис, с трудом сдерживая слезы. — Почему?

— Потому что я возненавидел тебя.

— За что?!

— За то, что ты сделала с моим господином, — проговорил Мавсаний, и отзвуки ревности и ненависти пронзили его голос, как молнии пронзают небо во время грозы. — Я видел, что стало с ним после того, как он насладился твоими объятиями. Его любовь к статуе была ничем по сравнению со страстью, которая охватила его. Эрос не просто пронзил его стрелой — он пригвоздил его этой стрелой к тебе! Я проклинал себя, я хотел, чтобы все стало так, как было раньше, до того, как я по глупости вмешался в это и захотел помочь продлению рода Главков. И я решил убить тебя, а потом себя. Но я не мог придумать, как подстеречь тебя, как незаметно подобраться к тебе… Той ночью я не мог спать. Должно быть, вещие боги заставили меня выйти из усадьбы. Я бродил по закоулкам Лехея и вдруг услышал какую-то возню, шумное дыхание, смех… Я ничего не видел в темноте, но осторожно крался ближе. Наконец я замер, когда какой-то мужчина испуганно воскликнул: «Мне это не по нраву! Зачем, зачем вы убили ее?!»

Другой мужчина засмеялся и сказал: «Порфирий, ты ничего не понимаешь!»

— Порфирий?! — ошеломленно повторила Лаис.

— Да, я слышал именно это имя, — подтвердил Мавсаний. — Затем второй голос продолжил: «Если уж мы осквернили себя сношением с женщиной, то это могло быть сношение только с мертвой женщиной! Мы получили удовольствие не столько от ее гнусного передка, сколько от свершившейся мести! Никто и не догадается, что эта шлюха Гелиодора была сначала убита, а потом изнасилована!»

— Боги, вы, верно, спали в это время! — потрясенно простонал Неокл, а Лаис зажала руками рот, чтобы заглушить крик ужаса.

Мавсаний продолжал:

— Тогда Порфирий простонал: «Лучше насиловать, чем убивать! Я благословляю богов, что мои руки не запятнаны этой смертью!» А другой мужчина ухмыльнулся: «Но тебя нисколько не смущает, что вчера ты вместе со всеми нами довел до смерти ее брата!» — «Я был первым, кому он принадлежал, — буркнул Порфирий. — И я довольно быстро оставил его в покое. Это уже потом вы прикончили его… Конечно, разве мог он выдержать вас всех, да еще не по одному разу!» — «Ладно, хватит спорить! — прервал третий голос. — Ну что, бросим эту мерзкую аулетриду в ту же яму, где мы вчера утопили ее длинноногого братца? Пусть Подарг и Гелиодора вместе гниют на дне?» — «Нет, — сказал второй мужчина, — мы бросим девку в таком месте, где ее сразу найдет утренняя стража. Я хочу, чтобы эти шлюхи из школы гетер хорошенько налюбовались на нее!»

Лаис глухо застонала, услышав это, и еще крепче прижала ладони ко рту.

— В это мгновение я, — продолжал Мавсаний, — устав стоять неподвижно, переступил с ноги на ногу, и камень, выскользнув из-под моей ноги, покатился в сторону. Злодеи, видимо, чувствовали себя в полной безопасности, однако этот легкий шум поразил их, как удар грома! Раздался глухой звук, будто на землю упало что-то тяжелое, а затем топот убегающих людей. Я постоял немного, а потом, убедившись, что остался один, достал из сумки огниво и поджег один из жгутов соломы, которые всегда носил с собой. При свете я увидел тело мертвой женщины. Черные волосы падали ей на лицо, а на шее видны были багровые отпечатки чьи-то толстых и очень сильных пальцев и царапины от ногтей. И тут меня словно осенило! Я понял, как могу погубить тебя, Лаис!

— Ты солгал, когда говорил, что Элисса взяла у тебя мою данкану, да? — чуть слышно спросила девушка. — Она осталась у тебя?

— Ты угадала, — отозвался Мавсаний, слегка усмехнувшись, и кровавый пузырь вспух на его губах. — Этот острый коготь оставался у меня, и я вонзил его в одну из царапин на шее мертвой девушки.

Он перевел дыхание и взглянул на Лаис, словно ожидая от нее упреков, но она не издала ни звука.

Неокл что-то хотел сказать, однако, увидев, что Лаис молчит, тоже не стал вмешиваться. Остальные, присутствовавшие при этой сцене, вообще, чудилось, боялись дышать, чтобы не пропустить ни слова.

— На душе у меня тогда стало легче, — снова заговорил Мавсаний. — Я понял, что теперь моя месть тебе свершилась, и я могу спокойно умереть. Однако, когда я попытался убить себя, господин остановил меня, схватил за руку… Я вынужден был рассказать о своем предательстве. Он был в ужасе — не из-за меня, а из-за тебя! Из-за того, что ты сделала!

Мавсаний сделал такое движение, словно намеревался указать на Лаис, но не смог и пальцем шевельнуть.

— Но я был счастлив из-за того, что мой господин возненавидел тебя! А еще более счастливым я стал, когда к полудню все узнали, что тело Гелиодоры нашла стража и в ее убийстве обвинили тебя. Мой замысел удался! Я был уверен, что сами боги привели меня ночью к месту убийства, сами боги дали мне в руки средство погубить тебя. Но потом… Потом ты сбежала из темницы кошмаров, и я ужаснулся, что ты можешь избежать кары. Вдобавок мой господин взялся за твое спасение! Я жаждал твоей смерти, носил в поясе нож, готовый в любой миг нанести тебе смертельный удар, но никак не мог ухитриться убить тебя так, чтобы никто и помыслить не мог, что это сделал именно я. Уж этого мой господин мне бы не простил и собственноручно прикончил бы меня! Но теперь я не хотел умирать, я мечтал увидеть, как женится мой господин, я мечтал подержать на руках его детей… И я решил, что незаметно сброшу тебя в море, когда мы будем садиться на корабль Клеарха. Однако после того, как ты спасла новорожденного в Мегаре, я вспомнил свое собственное рождение — и понял, что не смогу поднять на тебя руку. И тем не менее я по-прежнему желал тебе гибели… Когда ты здесь завела себе любовников, я обрадовался, уверенный, что, если господин мой узнает об этом, он проникнется к тебе отвращением. Но ничего подобного не случилось, несмотря на то, что он тайно приехал в Эфес и следил за каждым твоим шагом.

— Так вот кого видела Сола на агоре… — пробормотала Лаис, и Артемидор в первый раз после того, как развязал ее веревки, поднял на Лаис глаза.

Она покачнулась, вдруг осознав, что по-прежнему стоит обнаженная среди всех этих мужчин. Их Лаис не стыдилась, даже не замечала, да и они не смотрели на нее, завороженные словами Мавсания, — но взгляд Артемидора пронзил ее, как удар кинжала.

Одежду взять было негде, поэтому Лаис проворными пальцами расплела и без того растрепанную плексиду и перекинула волосы на грудь.

Артемидор медленно перевел дыхание и отвел взгляд.

— Да, — прохрипел Мавсаний, и ненавидящая усмешка искривила его губы, — Сола видела нашего господина, хотя он старался оставаться незамеченным. Конечно, она не выдала его тебе! Я тоже встречался с ним и понял, что ты околдовала его, что стрела Эроса вечно будет бередить его сердце, пока ты жива. Что бы ты ни сделала, он не перестанет вожделеть тебя. О, как я тебя ненавидел!.. Когда господин Неокл привел в твой дом свою дочь Мелиссу, я смотрел на нее со слезами восторга. Вот оно, воплощение невинности, чистоты и красоты, вот та, которая достойна стать женой моего господина и продлить род Главков! Но этого не будет, пока ты владеешь его сердцем и помыслами!.. Я подслушал твой разговор с Неоклом — и на закате солнца пошел к гроту Артемиды. Я открыл жрецам, что ты пытаешься их разоблачить, что способна поднять против них весь город с помощью своих друзей. Я рассказал им, где они могут захватить тебя, в какой комнате ты спишь, но я взял с них слово, что больше они никого не тронут. Откуда я мог знать, что Мелисса будет спать на твоей постели?.. Они унесли ее с собой тоже, и я ужаснулся, ибо из-за моего нового предательства могла погибнуть и та, которую я мечтал увидеть госпожой в доме Главков! Я отправил Сакис к господину Неоклу с известием о случившемся, а сам побежал в тот дом, где тайно поселился мой господин, и рассказал, что обе женщины похищены. Мы бросились в грот, и по пути я молил богов уберечь моего господина. Как же я счастлив, что они вняли моим мольбам! А еще больше счастлив, что в уплату они возьмут мою жизнь. Я думал, что понесу кару, а вышло, что я вознагражден! Прощай, господин мой… Не смею ни о чем тебя просить, но все же прошу, умоляю: продли свой род, женись на дочери господина Неокла… И забудь, забудь ее!

Мавсаний воздел руку, указывая на Лаис, и тут силы его оставили. Рука упала, голова запрокинулась… Раздался предсмертный хрип, и верный раб Главков отправился на поля асфоделей.

Артемидор молча склонился над трупом, закрыв лицо рукой. Мелисса плакала рядом, а Лаис стояла неподвижно. Ей казалось, что ненависть Мавсания оставила на ее лице и теле грязные пятна, которые никогда не удастся отмыть.

Неокл подошел к ней и подал то самое покрывало, в котором жрецы Артемиды принесли Лаис в грот. Девушка наконец-то смогла прикрыть наготу.

— Забудь о том, что наговорил этот несчастный, — сочувственно шепнул Неокл. — Теперь ты оправдана. Кроме того, ты спасла эфесских дев от гибели, помогла мне отомстить за Мелиту. Весь Эфес должен благодарить тебя. Чуть рассветет, я отправлю голубя с письмом Клеарху. Он должен объявить весть о твоей невиновности всему Коринфу!

— Нет, — сказала Лаис, бросив еще один взгляд на Артемидора и медленно, не чуя замерзших ног, двинувшись к выходу из пещеры, — я сама напишу Клеарху. И я не хочу никакого шума, особенно в Коринфе. Сначала я должна понять, правду ли говорил Мавсаний.

— А почему ты сомневаешься в этом? — удивился Неокл.

Лаис устало вздохнула:

— Потому что у Гелиодоры никогда не было брата.

Коринф, Лехей

В каждом порту обычно царит суматоха, однако знающие люди уверяли, что такой сутолоки, какая творится в главной бухте Коринфа, в Лехее, и вообразить невозможно. Галеры норовят первыми пристать к тем местам, которые наиболее удобны для выгрузки и погрузки товара, и отталкивают друг друга, порою ломая весла. В таком случае немедленно вспыхивает потасовка, которая может перейти в очень серьезное сражение. Стражники порта и старшина его на части разрываются, пытаясь утихомирить купцов и мореходов. За места на охраняемых складах тоже может разразиться драка.

Люди, прибывшие из дальних мест, чье путешествие заканчивается в Коринфе, кое-как спускаются с бортов галер и спешат покинуть берег, пока их не зашибли грузчики, волокущие поклажу с галер или на галеры, или пока их втихаря не обобрали здешние воришки, которых так и называют: лехейские антропы, то есть лехейские жители, и которые с непостижимым проворством тащат все, что плохо лежит, а потом стремительно улепетывают со всех ног. Их частенько догоняют, тут же торопливо колотят, но они, стряхнув с лица пыль и утерев разбитые носы, вновь норовят затеряться меж прибывшими гостями Коринфа и обчистить очередного раззяву.

Словом, в Лехейской гавани всем надо держать ухо востро!

Торговцы побогаче, имеющие постоянных сотоварищей в Коринфе, беспокоятся куда меньше. Те загодя присылают своих рабов на прибывающие суда — и для переноски груза в собственные, хорошо охраняемые склады, и для сопровождения прибывших либо в богатые лесхи[73], либо к себе в дом, если их связывают не только деловые отношения, но и приятельские.

Неокл, прибывший из Эфеса, отправил в дом своего старинного друга Клеарха в богатом фарео[74] дочь (которая почему-то плакала и не хотела покидать корабль), а сам остался наблюдать за разгрузкой своей галеры. Как обычно, Неокл привез в Коринф знаменитый эфесский мед и ароматические масла уже свежей, весенней перегонки, а главное — большое количество высушенного ила, который вывозят с берегов реки Каистр и который служит великолепным удобрением для коринфских каменистых, скудных полей и садов, а также, как уверяют знатоки, вполне может заменить знаменитый и чрезмерно дорогой нильский ил при склейке папирусов.

На этой же галере прибыл в Коринф угрюмый и бледный молодой человек, который был поглощен печальными заботами: он привез из Эфеса мертвое тело, погребением которого следовало заняться как можно скорей.

Молодого человека встречали рабы, извещенные Клеархом, который с почтовым голубем получил письмо от Неокла и скрупулезно исполнил все, о чем просил эфесский купец… И не только он.

Мертвое тело, запеленутое в льняные покровы бальзамировщика и источающее сильный запах камфары, канифоли, ароматических смол и ладана, было перегружено на носилки, и вот по дороге Лехейон в гору, к Акрокоринфу — туда, где в старейших кварталах города находились самые богатые усадьбы, — двинулась небольшая процессия. Первыми следовали мрачные носилки с мертвецом; их сопровождал крытый черной тканью роскошный форео, в котором устроился молодой человек, изнуренный не только путешествием и воспалившейся раной на плече, но и глубокой печалью; замыкала шествие маленькая рабыня, которая еле поспевала за носилками, но все же часто оглядывалась на берег бухты, утирая слезы и причитая:

— Моя госпожа, ах, моя бедная госпожа, как я буду тосковать по тебе!

Впрочем, той, к которой были обращены эти слова, в Лехее уже не было.

Лаис спустилась в лодчонку, которая подошла к борту галеры со стороны, противоположной пристани, и вскоре перевозчик высадил ее в неприметном месте на берегу. Лодочник указал девушке направление, в котором она должна была идти, хотя Лаис и без того знала, где находится Тения, а еще сообщил, где именно стоит дом, в котором ей предстояло поселиться.

Скоро Лаис поднялась на небольшую возвышенность и пошла кривыми улочками, отсчитывая повороты и не без любопытства заглядывая за низкие заборы. При каждом доме имелся хоть и маленький, но все же садик или огород, дворы были аккуратно выметены, под навесами голосили куры, дети возились с собаками… Между домами на аккуратных пятачках травы паслось по несколько коз, путаясь веревками, привязанными к одному общему колышку. Изредка то из одного, то из другого дворика выбегала хозяйка и растаскивала коз по разные стороны лужка, но бестолковые твари, кося глазами и строптиво взмекивая, так и норовили снова сбиться в кучу.

А вот, кажется, и дом, который Лаис разыскивала. Выглядит побогаче своих соседей, и черепица, сразу видно, новая, и сад побольше, и огород более ухоженный. Да, сразу видно, что Клеарх не оставляет заботами свою бывшую кормилицу, которая живет здесь и у которой он решил укрыть Лаис!

А вот и сам Клеарх. Вот он встречает Лаис на пороге, и обнимает ее, и ведет в дом, разделенный на две половины — мужскую и женскую… Старая, почти глухая хозяйка скрипит колесом прялки в своем гинекее, а в другой части дома Клеарх торопливо утоляет свою страсть, вне себя от счастья, что снова держит в объятиях эту молодую женщину, которая владеет его сердцем и влечет к себе его мужскую суть так неодолимо, как никогда не случалось в его жизни.

Лаис отдавалась ему с радостью, нежностью и благодарностью, только иногда морщилась, когда губы Клеарха невзначай касались ее губ, разбитых «козлоногим», и вспоминала, какую боль причиняли ей во время путешествия соленые брызги, иногда долетавшие на палубу галеры.

Да разве только брызги?!

Она не хотела вспоминать это мучительное путешествие, особенно в объятиях Клеарха, но память против воли снова и снова возвращалась к нему.

…Галера отошла от причала, и Лаис оглянулась. Чудилось, Эфес, который сходил с ума от радости, что отныне юные девушки избавлены от страха быть опозоренными, медленно уплывает вдаль.

Неокл не уставал восхвалять Лаис, но та прервала его, заявив, что настоящие герои этого события — мужчины: сам Неокл, его друзья и, конечно, Артемидор.

— Но если бы ты не узнала мою Мелиту, если бы не рассказала об этом, никто бы даже не заподозрил козлоногих в злодействах! — горячился Неокл.

— А если бы не Артемидор, мы с Лаис погибли бы! — внезапно подала голос Мелисса.

Лаис хотела сказать, что, замешкайся Артемидор еще на несколько мгновений, погибла бы только она, а Мелиссу все равно успел бы спасти ее собственный отец, но только вздохнула, увидев, с каким обожанием девушка таращится на Артемидора.

Неокл радостно улыбался, глядя на дочь, и подмигнул Лаис, показывая, что всячески одобряет выбор Мелиссы. А та почувствовала, как сжалось ее сердце… Она взглянула на Мелиссу ревниво, неприязненно и обнаружила, что та смотрит на нее совершенно так же.

Да, Мелисса не находила себе места с тех пор, как услышала слова Мавсания о неистовой страсти Артемидора к Лаис. А та вспоминала другие его слова, о том, что Мелисса — это воплощение невинности, чистоты и красоты, что лишь она достойна стать женой Артемидора и продлить род Главков. И глаза наполнялись слезами, хотя Лаис уже и забыла, когда плакала в последний раз: слезы не выступили, даже когда «козлоногий» ударил ее по губам.

Лаис и сама прекрасно понимала, что Мелисса — самая что ни на есть подходящая жена для Артемидора. Даже если в сражении между страстью и ненавистью, которые Артемидор испытывал к Лаис, победит страсть, все равно это будет временная победа. Лаис может быть всего лишь мгновением его жизни. Одним из многих таких мгновений! Только жена может безраздельно и вечно владеть супругом, а гетера рано или поздно потеряет самого пылкого поклонника, ибо всякой страсти рано или поздно приходит конец, в то время как взаимные уважение и нежность, которые вызывает у своего мужа умная, заботливая, верная жена, могут длиться всю жизнь.

Лаис совершенно точно знала, что именно так будет у Дарея и Нофаро. И у Артемидора и Мелиссы — тоже…

Можно было подумать, что Кирилла проснулась от одного из своих вещих снов и нашептала ей это пророчество!

И тут же Лаис начинала твердить себе, что это ерунда, что Артемидор даже не смотрит на Мелиссу!

Впрочем, на Лаис он тоже не посмотрел ни разу с того мгновения, как они встретились глазами в гроте Артемиды во время предсмертных откровений Мавсания. Теперь, на корабле, Артемидор все время сидел над телом своего раба, и гримаса боли порою искажала его лицо. Конечно, его не могла не мучить рана, которую вовремя не залечили, и теперь она начала воспаляться и гореть, но еще больше — и это Лаис было совершенно ясно! — его терзала гибель Мавсания.

Открытие, что старый раб, бывший больше другом, чем рабом, оказался замешан в таких коварствах против него и Лаис, наполняло сердце Артемидора и скорбью, и горем, и в то же время обидой, и эти чувства можно было легко прочесть на его лице.

Иногда Артемидор прикрывал лицо рукой, словно не хотел, чтобы все присутствующие смотрели на него; тогда Лаис и Неокл отворачивались, и лишь Мелисса не спускала с него обожающих и тоскующих глаз.

Едва выбрались из ужасного грота, Неокл, который сначала жаждал всенародного чествования и восхвалений Лаис, внезапно сообразил, что, если она вернется в Коринф оправданной и всеми уважаемой, он уже больше не сможет видеть ее и владеть ею, когда ему заблагорассудится, и начал бормотать, что, пожалуй, ей еще рано уезжать, что он сам сначала отправится в Коринф, все выяснит, поговорит с Клеархом, ну а Лаис пусть останется в Эфесе, присмотрит за Мелиссой, а та, в свою очередь, присмотрит за Артемидором, которому нужно залечить свою рану…

Однако Артемидор резко воспротивился и заявил, что должен как можно скорее вернуться в Коринф, чтобы похоронить Мавсания рядом с его предками в огромной семейной усыпальнице Главков под Акрокоринфом, ибо это его священный долг перед человеком, спасшим ему жизнь. Поэтому, если Неокл отправится в путь завтра, то и Артемидор намерен отправиться завтра на его судне, а сейчас он просит указать ему наилучшего эфесского бальзамировщика, который приготовит тело Мавсания к морскому путешествию.

Лаис тоже заявила, что поедет с Неоклом, а через минуту сопровождать отца решила Мелисса.

То есть это так прозвучало — «сопровождать отца», но только безголовый не догадался бы, кого она на самом деле намерена сопровождать и почему.

Неокл, впрочем, поглядывал на дочь одобрительно. Артемидор, представитель одного из лучших семейств Коринфа, ему очень нравился, выбор дочери пришелся по душе, и он, со своим чисто купеческим умением быстро считать выгоды, уже строил планы насчет Мелиссы и Артемидора. Похоже, Неокла нисколечко не смутили слова Мавсания о смертельной страсти Артемидора к Лаис. Не смутило, что молодой Главк прибыл в Эфес ради Лаис, ради нее рисковал жизнью, да и Мелиссу спас лишь постольку, поскольку она находилась в это время рядом с Лаис. Точно так же Неокл не видел ровно ничего страшного в том, что, даже если ему удастся устроить этот блестящий брак, любовь к Лаис будет продолжать мучить Артемидора и он станет изменять жене напропалую.

Чувства женщины для Неокла вообще не существовали, даже если речь шла о его дочери: она должна была покоряться своей участи и сносить от своего мужа и господина все — от любви до ненависти, от страсти до безразличия, от верности до измен.

Когда судно Неокла отошло от Эфеса, ветер был попутный, однако вскоре он переменился; парус пришлось убрать, гребцы напрягали все силы, и Лаис показалось, что судьба противится ее возвращению в Коринф. А впрочем, она была даже рада небольшой задержке, которая давала ей возможность все обдумать.

Во время предсмертных откровений Мавсания у Лаис на многое открылись глаза, многое стало понятным, хотя и новых вопросов появилось множество. Но она решила опять, как и прежде, ждать, терпеть и доверяться Афродите. В конце концов, там, на Икарии, около источника своего имени, богиня предрекла, что Лаис будет служить ей в Коринфском храме. Лаис уже знала, что этим выражением обозначают судьбу гетеры очень высокого класса, ибо только самые лучшие допускались в сам храм для жертвоприношений во время Афродизий — во дни чествования Афродиты, — а остальные должны были служить богине своим телом, отдаваясь всем, кто их пожелает, на ступенях святилища.

И тут Лаис вспомнила другие слова Афродиты: «А все, что может помешать исполнению пророчества, будет сметено с пути человека!»

Болью стиснуло сердце: неужели и Гелиодора могла чем-то помешать Лаис, если Афродита убрала ее с пути? Или… Или Лаис ошибается, взваливая чрезмерно тяжкий груз на нежные плечи богини? Или она слишком самонадеянна, полагая, что богиня следит за каждым ее шагом, знает в лицо всех ее друзей и недругов? Может быть, и впрямь смерть подруги — дело людей и только людей, отнюдь не вдохновленных богами, а всего лишь только пленников самых низменных и гнусных человеческих страстей и страхов?

От этой мысли Лаис стало полегче. Если придется иметь дело только с происками людей — она их преодолеет!

Как всегда в ту минуту, когда она обращалась с мольбой к Афродите, Лаис ощущала странное, возвышенное вдохновение.

Ей вдруг стало понятно, почему Кирилла, убежденная в невиновности Лаис, никому не открывала имени подлинного убийцы. Найти убийцу должна была сама Лаис! Но сначала — прославить свое имя в Эфесе, чтобы Коринф с большей готовностью воспринял ее оправдание. А вместе с вдохновением на Лаис снизошло и великодушие.

Ей вдруг стало жаль Мелиссу, точившую ревнивые слезы. Чем живет душа этой юной девушки, кроме полудетских мечтаний? Что знает она о любви, что понимает в ней? Мелисса жаждет Артемидора, словно ребенок — игрушку, ради этой игрушки она готова ненавидеть, унижаться, враждовать с той, в которой лишь недавно видела лучшую подругу и спасительницу… А на самом деле ревность ее к Лаис — это всего лишь детская зависть к подруге, у которой более красивая лента или игрушка ярче и новей.

— Перестань лить слезы, — шепнула Мелиссе Лаис, — а то глаза распухнут так, что будешь похожа на подушку! Если ты хочешь этого мужчину, он должен смотреть на тебя с удовольствием. Но сейчас, поверь, ему не до женских красот. Лучше сядь рядом с ним и своим опахалом отгоняй от тела Мавсания мух. Поверь, сейчас это то, что больше всего нужно Артемидору!

Мелисса торопливо утерла слезы, благодарно шмыгнула носом и на коленках переползла под тент, где Артемидор склонялся над стянутым пеленами, источающим запах ароматических смол телом Мавсания, над которым и впрямь уже начали виться вездесущие мухи, видимо, учуявшие неизбежный запах разложения даже сквозь мирру и ладан.

А Лаис осталась одна — смотреть на море и думать, думать…

И к тому времени, как она вышла из лодки на берег Лехея, юная гетера уже совершенно точно знала, что ей делать, с кем повидаться и кого о чем спросить.

Коринф

Названия улиц и площадей разных городов Аттики могли быть разными, но в каждом из них обязательно имелось место, которое называлось Керамик и где испокон веков селились только гончары. Причем коринфский Керамик был даже более знаменит, чем афинский, ибо только в Коринфе создавали знаменитую на всю Ойкумену чернофигурную посуду, а также необычайно прочную черепицу. Оттого все дома, даже самые бедные, крыты здесь черепицей, чему, к примеру, немало завидуют Афины. Коринфские гончары даже злословят: на стене афинского Керамика, мол, чаще пишут свои имена и свою цену шлюхи обоего пола, чем гончары — названия и цену своих изделий! А вот в Коринфе все наоборот. Здесь стена Керамика принадлежит керамике. Имена шлюх достаточно редко увидишь. Гончары их просто-напросто затирают: мол, или платите пошлину за место, или царапайте свои имена и цены на глиняных стенах агоры — если вас за это не будут гонять городские стражники.

Из-за такой строгости коринфские гетеры вечно ссорятся с гончарами и тоже иногда затирают их записи — правда, тайком. Но те, кто поумней, все же платят пошлину — а оттого их имена красуются на самом видном месте, ну и посетителей у них побольше, чем у прочих.

Недавно, говорят, около стены Керамика жестоко подрались две гетеры. Одна из них, заплатившая за место, вдруг обнаружила свое имя затертым. Вместо него там красовалось совсем другое имя.

И не только имя! Рядом стояла и его обладательница. Увидев возмущение на лице подошедшей, она злорадно рассмеялась, ринулась вперед, словно гарпия, и кулаком ударила соперницу в лицо, выбив два передних зуба, что, конечно, для гетеры, внешний вид которой должен быть безупречным, почти смертельно!

Заливаясь кровью, та упала и, почти лишившись чувств от возмущения, лежала так до тех пор, пока какие-то добрые люди не подняли ее и не унесли домой. Однако прошло немало времени, прежде чем она нашла лекаря, который удалил остатки зубов, а потом залечил раны и сделал ей новые зубы из слоновой кости совершенно такого же оттенка, как и ее собственные. Зубы крепились к остальным шелковыми нитями, жевать с ними, конечно, было невозможно, однако красота гетеры была восстановлена.

Все деньги ее ушли на лечение, а пока она не встречалась с прежними гостями — ну кому нужна беззубая красавица?! — она ничего не зарабатывала, про нее стали забывать в Коринфе, где продажных женщин всех мастей, разрядов и классов гораздо больше, чем в любом другом городе Аттики. Поэтому она была просто счастлива, получив приглашение на симпосий. Правда, устраивал симпосий какой-то неизвестный человек по имени Неокл из Эфеса, однако он сослался на одного из самых богатых судовладельцев Коринфа и одного из самых пылких поклонников женской красоты — Клеарха Азариаса, который был его другом.

Бедняжка воспрянула духом. Если друг Клеарха хотя бы вполовину столь же щедр, как сам Клеарх, она мигом поправит свои дела. Главное — постараться избежать пипы[75], потому что можно забыться и проглотить вставные зубы! Она нарядилась как можно роскошнее, набелила лицо — ибо терпеть не могла солнечные спреи, покрывавшие ее нос и щеки, подтемнила нижние веки и высветлила верхние, удлинила краской ресницы, покрыла губы кармином, а линии рта очертила охряной палочкой, чтобы он казался больше и соблазнительней, потом надела пышный рыжий парик, взяла павлинье перо, служившее ей опахалом, и накинула на плечи прозрачное покрывало. Потом обула сандалии, порадовавшись, что не продала их, ибо они были украшены необычайно красивой синей яшмой, и вышла из дому.

В письме было обещано, что ее будет ждать фарео. И в самом деле, два могучих раба переминались с ноги на ногу в ожидании.

Они помогли гетере сесть в фарео, подняли его и проворно затопали ногами по каменистым дорожкам, держа путь… Куда?

Гетера выглянула было, но вокруг царила полная темнота, ночь нынче выдалась беззвездной и безлунной. Ей показалось, что где-то слева промелькнули огни храма Афродиты — но может быть, это ей лишь показалось. Да какая разница, где именно состоится симпосий? Главное, чтобы хорошо заплатили.

Легкая дрема овладела женщиной, и она стала думать о единственном существе, которое любила в жизни. Эта любовь приносила ей много горя — и в то же время она была единственным счастьем ее жизни… Гетера еще и потому так сильно волновалась из-за того, что потратила слишком много денег на зубы, что деньги были гораздо нужнее этому бесконечно любимому и дорогому существу.

Она уснула под мерный бег носильщиков — и почему-то увидела во сне место, о котором очень не любила вспоминать, хотя и провела там целый год своей жизни и очень многим была этому месту обязана. Снилось, будто она идет по темному коридору, сжимая в руке нож… А другой рукой утирает слезы, потому что ей страшно не хочется делать то, что должна… Должна, и никак не избежать этого!

Она проснулась, ощутив, что носилки стоят на земле, и кто-то открывает их, говоря:

— Изволь, госпожа, тебя уже ждут.

Гетера оперлась на протянутую руку и выбралась на землю. Потопталась, разминая ноги, подобрала край легкого хитона, который красивыми волнами должен ниспадать из-под гиматия, чуть-чуть опустила складки на груди, чтобы их манящие полушария были лучше видны, встряхнула павлинье перо, поправила круто завитые локоны парика…

В эту самую минуту кто-то резко заломил ей руки назад так, что она согнулась, и пинками погнал вперед, приговаривая:

— Изволь, госпожа, не гневайся, тебя ждут, и велено не мешкать!

Гетера ничего не видела в темноте, вдобавок масса волос ее густого парика свалилась ей на лицо, лезла в нос, она чувствовала, что глаза слезятся, краска начинает течь… В это время ноги ее поднялись по каким-то неровным каменным ступеням — ее втолкнули в помещение, где сильно пахло горящей смолой, а по полу плясали неровные тени.

Человек, стоявший сзади, помог ей разогнуться, откинул волосы с глаз.

И еле успел подхватить ее, когда она вгляделась в лица тех, кто уже находился в этом помещении, — и чуть не упала, увидев еще одну гетеру.

Одетая с необычайной роскошью, тоже в парике — но светлом, белокуром, необыкновенно пышном, — в углу, среди каких-то других людей, сидела та самая злобная гарпия, которая выбила ей зубы!

— Элисса?! — взвизгнула гарпия при виде вошедшей. — Это ты подстроила, этакая дрянь?!

— Что ты такое говоришь, Маура? — растерянно пролепетала Элисса, а в следующее мгновение ее руки были связаны, и она оказалась сидящей рядом с каким-то багроволицым толстяком в грязном, пахнущем потом гиматии. С другой стороны от нее лежали трое мужчин, связанных по рукам и ногам, с кляпами во рту.

Когда Элиссу усаживали, она невольно привалилась к багроволицему, и тот отшатнулся от нее с такой брезгливостью, словно она была прокаженной. Однако при этом он прижался к Мауре, снова отшатнулся, с неожиданным проворством перекатился на колени и пополз прочь от женщин, вереща:

— Отпустите меня! Я рассказал все, что знал! Я ни в чем не виноват, я не трогал твою подругу, я даже не знал, что она убита!

Элисса повернула голову — и издала невольный крик при виде девушки, одетой в черное. Она была ярко освещена факелами, и можно было разглядеть ее пышные пепельные волосы, заплетенные в плексиду, ее печальное и вместе с тем суровое лицо и ясные серые глаза. За ее спиной стояли какие-то мужчины, вроде бы мелькнуло лицо Клеарха Азариаса, но Элисса смотрела только на девушку в черном.

— Лаис? — пролепетала она ошеломленно. — Это ты?!

— Что, не веришь своим глазам? — ухмыльнулась Маура. — Она, наша пыльная львица. Сожрала тераса в темнице кошмаров и выбралась на волю. А теперь и нас сожрет.

— За что… за что?.. — пролепетала Элисса. — Я ничего не сделала тебе!

— А Гелиодоре? — спросила Лаис. — Скажи, зачем ты остригла ей волосы?

— Да она и мне, и мне остригла волосы! — заверещала Маура. — Ты что, забыла?! Почему ты спрашиваешь только про Гелиодору?

— Да потому, что ты сама приказала Элиссе, чтобы она остригла и тебя, и Гелиодору, — с ненавистью бросила Лаис. — Ты спасала свою жизнь, и тебе было совершенно безразлично, что ты губишь Гелиодору. Более того! Ты даже хотела, чтобы она погибла! Это ведь ты заморочила ей голову тем, что Клеарх якобы желает стать ее первым гостем. Ты уверяла, что я завидую ей. Гелиодора была вне себя от горя — остриженная, уверенная, что я — ее враг…

— Ну и что? — хмыкнула Маура. — Это же не я выволокла ее за ограду школы гетер! Я всю ночь рыдала в своем доматио, а уж что там делала Гелиодора и где она шлялась, я не знаю! Нам было запрещено выходить за ворота ночью — а она вышла, вот и поплатилась.

— Вот они, — показала Лаис на связанных мужчин, — признались, что в ту ночь должны были пробраться в школу гетер и похитить аулетриду по имени Гелиодора. Они знали, что у нее черные волосы. Они нашли потайную калитку и пробрались через нее. В это время во двор вышла плачущая девушка. У нее были черные волосы, злодеи схватили ее. Правда, они не хотели, чтобы пострадала невинная, а потому спросили ее имя. Она назвала свое имя… После этого ее судьба была решена. Ее утащили в порт… Правда, она билась и кричала, поэтому ее задушили, чтобы она молчала. Потом они изнасиловали ее, потешаясь, что удовольствие от женского тела можно получить, только если это мертвое тело, а потом хотели утопить в той же яме, куда уже бросили тело ее, как они думали, сообщника. Скажи, Маура, ты когда-нибудь вспоминаешь Подарга?

— А это кто такой? — буркнула Маура.

— Ах ты гнусная лгунья! — взревел толстяк с багровым лицом. — Уж не знаю, как ты заставила беднягу тебе помогать, небось заплатила ему, но как же подло ты его бросила! Да еще чужим именем назвалась! И другая из-за тебя погибла! Там, на ступенях храма Афродиты, когда принесли ее труп и развернули, я сразу увидел, что убили мы другую, не ту, которая пыталась обманом Олисба соблазнить. Если бы я видел ее ночью еще живой, я бы не позволил… Я бы их остановил… А ее принесли уже мертвой, я на нее и смотреть не хотел… Но кто твою данкану оставил на ее мертвом теле, я не знаю, клянусь!

— Я знаю, — кивнула Лаис.

— Зна-аешь? — протянула Маура издевательски. — Откуда? Потому что ты сама ее душила?

— Замолчи! — раздался голос невысокого черноволосого и черноглазого мужчины, стоявшего позади Лаис. — Я своими ушами слышал признание человека, который это сделал. Он хотел, чтобы обвинили Лаис, — и добился своего. И я готов подтвердить это где угодно, не будь я Неокл из Эфеса!

— А, так это ты обманом зазвал нас всех на свой выдуманный симпосий! — взвизгнула Маура.

— Ты должна получить то, что заслуживаешь, гнусная тварь! — проговорил еще один мужчина, и Элисса узнала Клеарха Азариаса. — Сколько бед из-за тебя случилось!

— Вот уж верно! Все вышло из-за того, что ты пробралась в дом Олиса! — подхватил Порфирий.

— Да что же мне было делать?! — возмущенно вскричала Маура. — Вы, мужчины, не знаете, но они, — Маура подбородком указала на Лаис и Элиссу, — они-то отлично знают, что такое и сколь важно для аулетриды выпускное испытание! Да мы должны исполнить его любой ценой!

— Да, — сказала Лаис, опуская голову. — Любой ценой… И я не виню тебя за то, что ты пыталась это сделать, Маура! Но ты виновна в том, что пыталась спасти свою жизнь ценой другой жизни! Ты как-то ухитрилась узнать, что у Элиссы есть ребенок, которого она скрывает от всех, потому что иначе ее выгонят из школы гетер. Ты угрожала, что всем расскажешь об этом, а если Элисса пожалуется на тебя верховной жрице, ты убьешь ее ребенка! И она, запуганная тобой, делала все, что ты хочешь…

— Лаис, прости меня! — зарыдала Элисса. — У тебя нет детей, и ты не можешь понять, что такое для матери — жизнь ее малыша. Я так любила его отца! Мы бы поженились, да он ушел в море и не вернулся. Кто кормил бы нас с сыном? Я знала, что гетеры зарабатывают хорошо. Я продала все, что могла, чтобы собрать взнос в школу. Как болела моя душа после смерти Гелиодоры! Сколько слез я пролила, сколько жертв принесла ее памяти! Наконец мои дела стали как-то налаживаться, мой сын не знал отказа ни в чем, я мечтала отдать его в гимнасий… Но ты, Маура, захватила мое место на стене Керамика, которое стоило мне так дорого, да еще и выбила мне зубы! Неужели я никогда не смогу избавиться от тебя? Неужели ты вечно будешь портить мою жизнь и не только мою?!

— Нет, Элисса, — сурово сказала Лаис. — Маура получит по заслугам. Скажи, Порфирий, — обернулась она к толстяку, — готов ли ты повторить перед архонтом и всем ареопагом все, что рассказывал нам, — о том, как кинеды решили отомстить обманувшей их аулетриде, но вместо одной убили другую?

— И не забудь еще рассказать архонту и всему ареопагу о бедняжке Подарге, которого вы довели до смерти своими ласками! — издевательски хохотнула Маура.

Порфирий только ахнул, беспомощно переводя глаза с Мауры на Лаис.

— Нет, я никому ничего не стану говорить! — пробормотал он.

— Жалкий трус! — махнул рукой Клеарх. — Мы и без тебя можем оправдать Лаис. У нас есть свидетели, слышавшие, как один человек рассказывал истинную правду о том, что случилось!

— Да кто вас будет слушать! — протянула Маура. — Эта мерзкая девка умудрилась бежать из темницы кошмаров, нарушив приговор верховной жрицы и ареопага! За это она тоже должна быть наказана!

— Порфирий, даю тебе клятву, что, если ты выступишь в защиту Лаис, ни слова о Подарге не будет сказано, — взволнованно проговорил Клеарх.

— Ну, если вы об этом промолчите, то я не буду молчать! — закричала Маура. — Он был мне как брат… Он помог мне спастись… Я не позволю, чтобы его убийцы избегли наказания!

— Ах ты лживая тварь… — протянул Порфирий, от возмущения разводя руками.

— Не слушай ее, Порфирий, — отмахнулся Клеарх. — Она не выйдет из этого дома. Убийцы Гелиодоры понесут наказание — но первой будет очередь этой гнусной девки.

— Что?.. — протянула Маура вдруг севшим голосом. — Вы собираетесь убить меня? Нет! Вы не посмеете! Отпустите меня! Я никому ничего не скажу! Никому и ничего! Я буду молчать! Клянусь… Я клянусь…

Захлебнувшись слезами ужаса, она перекатилась на колени и поползла к Лаис, умоляюще воздевая руки, называя ее самыми ласковыми именами, униженно выпрашивая пощаду.

Лаис отпихнула ее ногой и уткнулась в грудь Клеарха. Тот легонько целовал ее в висок и поглаживал по голове.

Неокл тяжело вздохнул, глядя на них.

Левая щека Лаис горела, будто к ней поднесли факел. Но это не факел, это всего лишь взгляд Мауры… Если бы можно было убивать взглядом, Лаис давно уже была бы мертва!

— Знаете, о чем я мечтала? — глухо проговорила она, слегка повернув голову, чтобы избавиться от этого злобного взгляда. — Я выдумывала самые страшные казни, которым подвергну Мауру. То мне хотелось медленно душить ее, чтобы она мучилась и долго умирала. То я хотела отдать ее самым гнусным и грязным трибадам, которые измывались бы над ней баубонами до тех пор, пока она не испустит дух. То я хотела бросить ее изголодавшимся по женской плоти рабам, которые насиловали бы ее, пока она не умрет. Не было такой гнусности, которая была бы слишком гнусной для этой гнусной твари! А сейчас я хочу только вернуться в Коринф оправданной. Но не желаю ради этого пачкать руки в крови — даже если это будет кровь Мауры!

Она отстранилась от Клеарха и взглянула на тихо стонавшую от ужаса фессалийку.

— Поклянись мне проклятьем Аида, что, если я отпущу тебя, ты немедленно покинешь Коринф и никогда не ступишь больше на его землю, — сказала Лаис. — Если ты дашь такую клятву, я отпущу тебя.

— Я клянусь! — радостно закричала Маура. — Клянусь чем хочешь!

— Она поклянется чем угодно, но нарушит эту клятву, выйдя за порог! — с ненавистью сказал Неокл.

— Я знаю, что ей нельзя верить, — кивнула Лаис, — но послушай, Маура: сейчас же, немедленно ты будешь вывезена за пределы Коринфа. А мы отправляемся к архонту и рассказываем о том, кем и по чьей вине была убита Гелиодора. И знаешь, кто будет назван главной убийцей? Ты.

— Но ведь это ложь… — возмущенно протянула Маура.

— А разве ты не лжешь на каждом шагу?

— Да кто тебе поверит…

— Поверят Порфирию, поверят Элиссе и вон тем негодяям. Чтобы спасти свои никчемные жизни, они будут повторять все, что я им прикажу. И после этого никто не поверит ни одному твоему слову, Маура! Тебя даже не станут слушать, а распнут на городской стене. Поэтому… Советую тебе лучше выполнить эту клятву!

— Но я… Я должна забрать свои вещи… — залепетала Маура. — Мне нужно зайти домой, взять…

— Ты никуда не зайдешь, — прервала Лаис. — А с собой возьмешь только свою жизнь. На тебе надето достаточно драгоценностей и золота, чтобы заплатить за дорогу в Фессалию. Прощай… И горе тебе, если хотя бы тень твоя мелькнет близ Коринфа!

Не успела Маура ахнуть, как рабы по знаку Лаис набросились на нее, связали, заткнули рот, сунули в носилки и спешной рысцой ринулись к городским воротам, выходящим на северо-восточную дорогу. Потом, отойдя на приличное расстояние, они небрежно вывалили Мауру из носилок на дорогу, развязали ей затекшие, онемевшие рук и ноги — и поспешно отправились в город.

С трудом приоткрыв глаза, ничего не видя от слез и расплывшейся краски, она пробормотала:

— Я отомщу, клянусь Аидом!

И лишилась сознания.

Как только Мауру уволокли, Лаис сама развязала руки и ноги Порфирию и Элиссе.

— Иди домой, — тихо сказала она перепуганной молодой женщине. — Ты свободна! Но мне понадобится твое свидетельство о том, что именно Маура заставила тебя остричь Гелиодору.

— Я все сделаю! — моляще сжала та руки. — Все!

Элисса села в те же носилки, в которых ее принесли сюда. Однако она не поехала прямо домой, а по пути приказала рабам свернуть к Керамику. Около стены с надписями по ночам всегда зажигали фонари в плошке, чтобы ночные прохожие могли сообразить, где находятся. В Коринфе было несколько таких освещенных мест: храм Афродиты Пандемос с его бессонным огнем на самой высокой башне, театр Одеон, театр Диониса, ну и, конечно, Керамик.

При свете этого фонаря Элисса отыскала на стене имя Мауры, заколкой, вынутой из волос, соскребла его, а потом с силой нацарапала на стене: «Элисса, гетера».

Снова уселась в носилки и наконец отправилась домой.

Эпилог

Фессалия

…Эти проклятые гарпии все никак не уходят. Хоть у них нет крыльев и ходят они на двух ногах, а не на лапах грифа, но они так же безобразны и злобны, как те полуженщины-полуптицы, которые напали на корабль Одиссея! Похоже, они готовы торчать тут часами, а то и сутками, подкрадываясь ближе и ближе. Так гиены потихоньку подкрадываются к раненой львице, готовые не только отнять у нее добычу, но и убить ее саму.

Ишь, устроили погоню! И за кем?! За Лаис Коринфской, знаменитой, великолепной Лаис! Да они, эти унылые, преждевременно увядшие, невежественные уродины, в жизни ничего не видевшие, не знавшие никого из мужчин, кроме своих угрюмых мужей, эти прилежные почитательницы Геры, которые кичатся своей унылой супружеской верностью, должны забрасывать Лаис цветами, а не камнями!

Вот еще один просвистел мимо, и Лаис отпрянула за колонну.

Отчего так запаздывает Хризос? Он назначил ей встречу здесь, в храме Афродиты, и это показалось Лаис прекрасным предзнаменованием: ведь Афродита — ее покровительница и путеводительница. Как только Лаис получила послание Хризоса, вмиг развеялась дымом тоска, вмиг забылись печали и обиды, которых так много накопилось за то время, как Эрос пустил свою стрелу — и Лаис отчаянно влюбилась в этого хладнокровного красавца.

Имя Хризоса недаром значило — золотой. Он был хорош собою необычайно, невероятно, сокрушительно! Он ослеплял. Одни его черные глаза чего стоили!..

Восемнадцатилетний Хризос отлично знал о своей удивительной красоте, оттого и не отягощал тело лишними покровами. Что и говорить, сам Аполлон мог бы позавидовать его сложению, его воистину золотистой коже, его горделивой поступи! Счету не было восхищенным взорам, посылаемым ему вслед пылкими гимнофилами[76], и страдальческим вздохам, которые исторгались влюбленными обоего пола, когда этот юный сердцеед шествовал по улицам Коринфа обнаженным, лишь увенчанным лавровым венком победителя очередного состязания атлетов. Впрочем, иногда мучитель нарочно являлся на симпосии задрапированным с ног до головы в темную невзрачную хламиду, да еще держал глаза опущенными, и ни слова не отвечал на подобострастный лепет поклонников, и не внимал музыке, и отворачивался от самых хорошеньких виночерпиев, которые так и донимали его своей услужливостью, а гетер и флейтисток и вовсе не замечал. Ту же из них, которая решалась приблизиться и робко коснуться края его одежды, он отвергал столь презрительным движением краешка рта, что бедняжка ударялась в слезы и убегала прочь.

Вот и с Лаис он поначалу обошелся так же.

Хризос слишком долго пренебрегал ею, так долго, что она уже разуверилась в своих силах и втихомолку стала задумываться: да неужели правы те, кто уверяет, будто ее время миновало?! И вот его призыв, и вот она здесь…

Да, она-то здесь, а вот где же Хризос? Скорей бы он пришел и разогнал этих гнусных гарпий, этих алчных гиен, которые охотятся на нее… На Лаис, на прекрасную львицу, гордость Коринфа и всей Аттики!

…С тех пор как она была оправдана перед ареопагом и верховной жрицей храма Афродиты Пандемос и получила дозволение архонта вести в Коринфе такую жизнь, какую ей будет угодно, Лаис стала самой обожаемой гетерой города. Кто-то называл ее Лаис Коринфской, кто-то, особенно гости из Эфеса, — Тринакрийской, и она отзывалась на оба эти имени.

О спасении девушек Эфеса, которое совершилось благодаря ей, быстро стало известно, поэтому Лаис славилась не только красотой и мастерством, но и умом и храбростью.

Плата за ее ласки и общество была баснословной! Именно благодаря ей возникла в Аттике пословица: «Не всякому плавать в Коринф!» — что означало: не всякому по карману провести время в этом городе. Однако были люди, с которых она никогда не брала денег за свою утонченную любовь, дарующую такое наслаждение, которое можно было испытать только в ее объятиях. Это были Клеарх, Неокл и Артемидор Главк.

Артемидор все-таки женился на Мелиссе, которая родила ему двух детей, но вся его любовь принадлежала Лаис, хотя он так и не смог простить ей тот обман в мраморном подземелье.

И Лаис оказалось очень нелегко уговорить Артемидора пожертвовать той статуей, которая так долго была для него идеалом возлюбленной. Однако все же в один прекрасный день ту мраморную красавицу вынесли из подземелья и поставили в храме Афродиты — рядом с мраморным же красавцем, которого случайно нашла Лаис во время своего побега из темницы кошмаров.

Знатоки, глядя на эти статуи, уверяли, будто они изображают живших в давние времена любовников и принадлежат резцу того самого скульптора, который изваял статую Афродиты Пасеасмены, найденную в капище Кибелы.

Воистину, Афродита не напрасно благословила ее путь в Коринф, в свой храм!

Лаис была одной из тех великолепных женщин, о которых говорили: «Подлинное наслаждение можно познать только у гетер, которые отдаются, как шлюхи, и в то же время умеют вести себя, как самые изысканные и высокородные госпожи!»

Народ стекался смотреть на роскошные колесницы Лаис, когда она, одетая в одежды из драгоценных тканей, отправлялась на прогулку. Вокруг нее постоянно толпились богатые поклонники, художники и поэты прославляли ее. Без нее не начинали ни народного праздника, ни храмовой церемонии…

Наслаждаясь жизнью, для которой она была рождена и на которую она была благославлена Афродитой, наслаждаясь всеобщим поклонением, Лаис и не заметила, как прошло двадцать лет.

Двадцать лет…

И куда они подевались?! Вчера еще она была юной, как полураспустившаяся роза, а нынче с пышной розы вот-вот облетят лепестки…

Ярким сиянием своей красоты Лаис все еще затмевала остальных женщин, однако чувствовала, что время ее как похитительницы мужских сердце проходит. Только верные друзья не изменяли ей, а остальные поклонники приходили и уходили… Причем уходили теперь гораздо чаще, выбирая более молодых и свежих, хоть, возможно, и менее искушенных в любви гетер. Но где Лаис блистала по-прежнему, так это в импровизации и танцах!

Тем временем утонул во время бури у берегов Эфеса Неокл. Ушли на поля асфоделей Артемидор и Клеарх…

Давно умерла Кирилла, да и верховной жрицей школы гетер стала уже другая Никарета.

Лаис покинули все, кого она любила.

И лучшая коринфская гетера решила, что ее жизнь тоже кончена…

Она все чаще приходила на могилу Гелиодоры, гладила рукой плиту с надписью: «Прекрасная Гелиодора, подруга Лаис, жертва коварства Мауры» — и думала, что пора бы уже сочинять и надпись для собственного надгробия. Только кто придет сюда вспомнить о ней и принести жертву ее тени?

Как Лаис жалела теперь, что у нее не было детей! Она оставалась одна. Правда, Нофаро и Дарей, у которых, кроме Дороса (он жил поочередно то в Мегаре, то в Эфесе, а теперь стал наследником Неокла и окончательно перебрался в дом своего деда), было еще пятеро детей, не забыли Лаис и звали ее к себе в Мегару. И Лаис все чаще думала, что, наверное, надо и впрямь поехать туда, выстроить себе дом над бухтой Нисея и жить поблизости от людей, которые одни только и остались от ее прошлого.

И вот однажды в Коринф приехал юноша из Фессалии по имени Хризос…

…Хризос все не появлялся. Однако и гарпии перестали швыряться камнями. Наверное, устали и присели отдохнуть.

Лаис облегченно перевела дух, устроилась поудобнее под прикрытием колонн и стала смотреть на дальний луг, откуда должен был прийти ее несравненный возлюбленный.

О цветущие луга Фессалии!.. Ничего подобного не видела Лаис в жизни, а она прожила достаточно, чтобы пресытиться виденным. Эти луга, исполненные красок и ароматов, и, конечно, Хризос, неодолимая страсть к нему, по сравнению с которой все прочее, ею испытанное, казалось лишь бледными лунными лучами по сравнению со жгучим солнцем (о это великое и безжалостное свойство любви — затмевать прошлое!), — вот что вывело ее душу из дремотного оцепенения, вот что заставило ощутить себя молодой, пылкой, безрассудной — и снова полюбить жизнь.

О Хризос, дитя Афродиты! Клянусь, вы с Эросом братья,

Но он разит нас стрелами любви к другим —

Ты же тратишь все стрелы на то, чтобы сердца поразить

Любовью к себе одному!

Так сказала ему Лаис — и этих слов оказалось достаточно, чтобы у Хризоса раскрылись глаза. Он увидел и красоту, и обольстительность, и ум — и пал к ее ногам, так что Лаис вновь ощутила себя первой красавицей и первой гетерой Коринфа.

Она с нетерпением ждала ночи, которая сделает Хризоса рабом Лаис и рабом лона Лаис, какими всегда становились все ее поклонники.

Однако он не пришел. Он исчез…

Наутро Лаис получила письмо. Это было письмо не мужчины, а мальчишки, испуганного тем вожделением, которое она в нем пробудила, испуганного тем смятением, которое поселилось в его сердце.

А больше всего его испугали ее годы. Она годилась ему в матери, она была старше его почти на двадцать лет!

Лаис в ярости разорвала письмо в клочки и пролила столько слез, сколько не проливала их, чудилось, за всю жизнь. А потом засмеялась.

Она смеялась над Хризосом, который отказался от счастья, за которое другие мужчины готовы были отдать не только деньги, но и жизни. А Лаис предлагала ему это счастье даром! Она готова была осыпать его этим счастьем, как некогда влюбленные мужчины осыпали ее лепестками роз и золотыми монетами, когда она танцевала перед ними, а они кричали наперебой:

— Лаис Каллипигоя! Лаис, о Лаис!

Лаис смеялась долго, но смех скоро сменился унынием.

Вот теперь она точно решила покинуть Коринф!

Дом в Мегаре был куплен, почти все свои вещи Лаис отправила туда. Не сегодня завтра она должна была уехать и сама, как вдруг пришло новое письмо от Хризоса!

Совсем другое письмо, полное такой любви и нежности, от которых Лаис снова заплакала — на сей раз счастливыми слезами. Он писал, что горько раскаивается в своем малодушии, что страстно любит Лаис и больше не может бороться с этой любовью, что жаждет заключить возлюбленную в объятия, однако он болен и не может приехать в Коринф. И у него нет сил ждать своего выздоровления, он даже боится умереть и больше никогда не увидеть Лаис! О, если бы она сама могла приехать… он был бы счастливейшим человеком в Ойкумене!

Лаис умчалась из Коринфа с такой невероятной быстротой, словно у нее выросли крылья. Вернее, крылья выросли у того корабля, который она наняла, чтобы добраться до Фессалии морем: морские путешествия были ей знакомы с ранней юности и она любила море.

Ее корабль пристал к берегу в Волосе, а оттуда она наняла носильщиков, чтобы ее доставили к храму Афродиты, где ей назначил свидание Хризос. Да, сначала это показалось Лаис прекрасным предзнаменованием, однако чем дальше она продвигалась к храму, тем медленней шли носильщики. Наконец они отказались следовать дальше, потому что испугались женщин.

— Женщин?! — засмеялась Лаис.

— Да ты только посмотри, госпожа…

Она выглянула из-за занавесок своих носилок — и тотчас отпрянула внутрь с криком ужаса. Почудилось, будто к ней со всех сторон слетаются жительницы Аида или гарпии: уродливые, иссохшие, ужасно одетые, какие-то косматые…

Носильщики бросились бежать с криком:

— Спасайся, госпожа! Они забьют тебя камнями!

Лаис высунулась и снова отпрянула — камень ударил ее в плечо. В руках у всех этих уродин были камни, и в подолах они несли камни!

Если сидеть на месте, так наверняка погибнешь!

Лаис выпрыгнула из носилок и в ужасе огляделась. И отлегло от сердца, когда увидела невдалеке беломраморные развалины старинного храма с колоннами.

Вот он, храм Афродиты! Любимая богиня спасет ее! И, конечно, Хризос уже ждет!

Лаис припустила к храму, изредка оглядываясь и в гневе наблюдая, как мерзкие гарпии треплют ее разбросанные вещи, тупо разглядывая роскошные одежды, а потом отбрасывают их с ненавистью и отвращением.

Уворачиваясь от камней и проклятий, выкрикиваемых со страшной ненавистью, Лаис влетела под защиту колонн и села на пол, оглядываясь.

Хризоса еще не было, но он, конечно, сейчас придет!

Однако время шло, а он не появлялся. Что-то случилось? И что же делать? Эти безумные твари не уходят, только снова и снова выкрикивают проклятия.

У Лаис мелькнула ужасная мыль, что Хризос нарочно заманил ее сюда, чтобы погубить. Знал, что она ринется за своей любовью в огонь и воду!

О, какой мучительной была эта мысль…

А между тем гарпии начали приближаться к колоннам. Лица их были мрачны, неумолимы и свирепы. Да, они из числа тех, для кого Лаис — гетера Лаис! — первый враг женщин, потому что она отвращает мужчин от скучного семейного очага и побуждает их изливать свое семя не ради оплодотворения женского лона, а ради наслаждения, которое кажется несчастным женам отвратительным. Да ведь они этого наслаждения никогда не знали, оттого и ненавидят Лаис, и завидуют ей!

Они способны убить ее! Неужели здесь некуда скрыться?..

Некуда…

Страх начал овладевать ее смелой душой, и в это мгновение Лаис вспомнила…

Однажды, давно-давно, она уже стояла вот так же на пороге смерти и думала, что сейчас будет убита озверевшим насильником, но ей вовремя пришло на ум заклинание, которому учила на своих колдовских матиомах Кирилла, бывшая пифия дельфийского оракула. С его помощью можно было на несколько минут сделаться невидимой. Если удастся, Лаис выскользнет из храма и кинется вон в тот овраг. Она как раз успеет добежать и спрятаться там. А оттуда уже пробираться дальше. Нужно узнать, что случилось с Хризосом…

Это было трудное заклинание, но Лаис никогда не жаловалась на память.

— Скиа, скотади, спориа, тифлоси, мистерио![77] — зашептала она. — Скотади, спориа, тифлоси, мистерио, скиа! Спориа, тифлоси, мистерио, скиа, скотади! Тифлоси, мистерио, скиа, скотади, спориа! Мистерио, скиа, скотади, спориа, тифлоси!

Пока звучали эти слова, произносимые в особом, выверенном веками порядке, заклинание действовало.

Лаис увидела растерянность на свирепых лицах гарпий. Но времени терять было уже нельзя! Она шагнула на ступеньки храма, подобрала подол, чтобы быстрее бежать… И вдруг пошатнулась, услышав хриплый голос, звучащий с такой силой ненависти, что она, казалось, обжигала:

— Оиретсим, исолфит, аиропс, идатокс, аикс! Исолфит, аиропс, идатокс, аикс, оиретсим…

У Лаис подогнулись ноги.

Кто-то читал заклинание наоборот, и от этого оно теряло силу!

Но кто, кто мог оказаться здесь, знакомый с тайной магией бывшей пифии Кириллы, с тайной магией школы гетер?!

— Вот она, вот! — закричали женщины, показывая на возникшую перед ними Лаис, и вдруг один пронзительный голос заглушил их вопли:

— Неужели ты не узнаешь меня, пыльная львица?!

Маура?! Да, это Маура…

Эта старуха — беззубая и согбенная. Вся в морщинах, окутанная седыми прядями.

— Ну что, настал и мой час увидеть тебя связанной и беспомощной? О, ты будешь умирать долго-долго… Проклятая красавица! Ишь, все такая же гладкая и сладкая, как прежде! Как ты смела не измениться? Как ты смела свести с ума моего единственного сына?! Как ты смела погубить его?

— Твоего сына? — изумленно повторила Лаис.

— Да! Хризос — мой сын! Он сошел с ума от любви к тебе! С трудом нам удалось его связать и запереть в погребе. Но он оказал мне огромную услугу: он заманил тебя сюда!

Лаис снова отпрянула за колонны.

Смерть смотрела ей в глаза, но сердце пело от счастья. Значит, Хризос ее не предал! О, благодарение Афродите!.. Теперь не страшно и умереть, правда, смерть от рук мстительной и безжалостной Мауры наверняка будет ужасна…

Лаис в смятении провела рукой по шее — и вдруг ладонь ее стиснула крошечный фиали. Она так привыкла к нему — ведь носила не снимая двадцать лет! — что даже не замечала его почти невесомой тяжести. Это был давний подарок Демосфена… И Лаис вспомнила, что Демосфена тоже нет на свете. Враги загнали его в какой-то храм и хотели забить камнями, но он успел выпить яд — и им достался только его труп.

Лаис тихо покачала головой и улыбнулась. Демосфен… Она всегда ненавидела его, но если он спасет ее от лап разъяренных гарпий, спасет от Мауры, то Лаис готова будет попросить у него прощения за свою несправедливость… Если только вспомнит о нем в полях вечного забвения!

Она огляделась, ловя нежно-золотые лучи заходящего солнца, которые играли на белом мраморе полуосыпавшихся колонн. Не странно ли, что свою смерть она найдет не в новом и сверкающем, а в полуразвалившемся храме Афродиты?

В этом крылся какой особый смысл — возвышенный, а может быть, низменный, — однако у Лаис не было времени до него доискиваться.

Она с трудом расковыряла воск, запечатывавший пробку фиали, и вытащила ее. Поднесла крошечный сосуд к губам и тихо пропела:

Где розы мои,

Фиалки мои?

Где мой светлоокий месяц?

Дальше должны были следовать слова:

Вот розы твои,

Фиалки твои,

Вот твой светлоокий месяц!

Но песня осталась недопетой.

Маура ворвалась в храм и увидела, что Лаис ускользнула от нее. Тогда, в ярости, что она больше не может причинить ей мучений, она стала уничтожать ее красоту, и гарпии помогали ей с наслаждением, и остановились они лишь тогда, когда руки их, лица и тела были сплошь запятнаны кровью.

Тогда они разошлись, и, когда наутро горожане, узнавшие об этом страшном злодеянии, прибежали в развалины храма, им досталось похоронить очень немногое — останки Лаис были расклеваны птицами и растащены зверьем.

Однако фессалийцы все же выкопали могилу и похоронили то, что осталось от Лаис.

Потом все ушли, остался только один юноша. Это был Хризос. Он долго смотрел по сторонам, и ему казалось, что каждая птица поет ему голосом Лаис, каждый цветок смотрит ее глазами и каждая травинка манит ее пальцами. Он был не в силах справиться с горем и любовью, а поэтому перерезал себе горло на небольшом травяном холме.

Спустя некоторое время его труп погребли на городском кладбище. А на могиле Лаис около развалин храма Афродиты поставили изображение львицы и выбили у подножия надпись:

«Славная и непобедимая Эллада была покорена божественной красотой Лаис. Дитя любви, воспитанная Коринфской школой, она отдыхает на цветущих полях Фессалии».

Примечания

1

Хитон — одеяние мужчин и женщин в Древней Греции, как правило, исполнявшее роль нижнего белья. Появиться на люди в одном хитоне могли позволить себе только бедняки или рабы. Зажиточные люди могли остаться в хитоне только в кругу самых близких людей, а вообще считали неприличным ходить без верхней одежды — гиматия. Гиматии носили аулетриды, ученицы школы гетер, выходя в город. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Сутенеры (греч.).

3

Матиома — урок (греч.).

4

То есть во времена незапамятные. Тезей, сын Эгея, царя Афин, победил на Крите человеко-быка Минотавра, после чего древняя критская цивилизация погибла, а «дикари» эллины, ранее подавляемые критским владычеством, обрели свободу и объединили многие свои племена под властью Тезея.

5

Аулетридами называли учениц школы гетер, а также флейтисток и танцовщиц, приглашаемых на симпосии — пиры знати.

6

Афродита Ночная (греч.).

7

Так в описываемое время называли Грецию.

8

Так в описываемые времена эллины (древние греки) называли Сицилию, омываемую тремя морями и по форме похожую на треугольник.

9

Сикели (римский вариант — сикулы) — племя италийского происхождения. После того, как римляне завоевали Сицилию (примерно через сто лет после описываемых в этом романе событий) и выбили оттуда эллинов, они стали называть остров по имени этого племени, родственного с римлянами-италийцами.

10

Учебное пособие (греч.).

11

Гликос — сладкий (греч.).

12

Спреи — брызги (греч.). Солнечными брызгами называли веснушки.

13

Слово «трибада» по-гречески означает — трущаяся.

14

Эфебами в описываемое время называли юношей 16–18 лет.

15

Одна из священных гор Древней Греции, у подножия которой находилась священная роща Аполлона — обиталище Дельфийского оракула.

16

Парнас и Геликон — священные горы, где обитают музы, Кастальский ключ на Парнасе — источник поэтического вдохновения.

17

В античные времена эпиграммой называли не краткое сатирическое или ироническое стихотворение, а некую посвятительную надпись на изваяниях богов или на предметах, им преподносимых. Иногда даже эпитафии, то есть надгробные надписи, назывались эпиграммами.

18

Один из титулов Аполлона: Мусагет — предводитель муз.

19

Ангури (мн. ч. ангурья) — огурец (греч.). В описываемое время этот овощ был довольно большой редкостью, его выращивали в городе Сикионе, который называли Поли ангурья, город огурцов.

20

Особое ложе для еды. В описываемое время на долгих пирах со многими переменами блюд, а именно такими были симпосии, ели, полулежа на особых сиденьях. Их название происходит от слова «апоклино» («разгибаю спину»). На апоклинтре полулежали, опираясь на левый бок, чтобы желудок, который находится слева, не давил на другие органы, переполняясь. Три апоклинтра ставили в виде буквы П, а внутри находились столики с едой. Вином гостей обносили виночерпии или аулетриды.

21

Небольшая плоская чаша для вина. Пирующие держали ее за две ручки, чтобы было удобнее пить. Однако подавать ее следовало, поддерживая под дно двумя или тремя пальцами, так что для ремесла виночерпия требовалось немалое искусство.

22

Так любители мужской красоты иносказательно называли ягодицы молодых людей.

23

Эринна — одна из девяти наиболее известных древнегреческих поэтесс, жила, предположительно, в IX веке до н. э. Считалось, что она настолько же превосходит Сафо в гекзаметре, насколько Сафо превосходит ее в мелосе, то есть в лирических стихах.

24

Сорока (греч.).

25

Цукаты (греч.).

26

Олимитэс в Древней Греции — то же, что оратор в Древнем Риме.

27

Месяц в Древней Греции делился на три декады.

28

Так назывались горы над Коринфом. Слово «акро» значит — выше, отсюда Акрополь, то есть нечто, находящееся выше полиса.

29

Имя Подарг по-гречески значит — длинноногий.

30

Метрет — мера объема, около 40 литров.

31

Плексида — коса, заплетенная очень слабо и низко: плетение начиналось чуть ли не от плеч.

32

Речь идет об одиннадцатом месяце античного календаря, который длился примерно с середины мая до середины июня.

33

Камлимма (колпак греч.) — женская прическа, весьма модная среди гетер в Коринфе и на Крите. Основой ее была прическа лампадион (факел), которую особенно любили афинянки. Для того чтобы соорудить лампадион, волосы собирали в пучок на макушке и укрепляли его широкими металлическими кольцами или драгоценной тканью: чтобы держался вертикально. Камлимма — это лампадион, укрепленный полосой ткани, причем такой широкой, что из него виднелись только завитые концы волос.

34

Сувлаки — старинное блюдо коринфской кухни, которое затем стало популярно во всей Греции: нанизанные на палочки ломтики мяса или рыбы, поджаренные на угольях. Штаподи — осьминог (греч.). Сувлаки из штаподи с кипрским перцем считались особенным деликатесом в описываемые времена.

35

Простонародье, чернь (греч.).

36

Ламия — ночное чудовище, которое похищает детей. Иногда обращается в красавицу и высасывает кровь у путников, оказавшихся в ее власти.

37

Гарпии — злобные, кровожадные полуженщины-полуптицы.

38

Эринии — страшные, уродливые богини мести. Тело их черного цвета, и только в редкие мгновения, когда их одолевает жалость к жертве, оно становится белым.

39

Орест — сын участника Троянской войны Агамемнона и его жены Клитемнестры. Та убила мужа, чтобы править вместе с любовником. Оресту было предначертание Дельфийского оракула от имени Аполлона отомстить убийцам, что он и совершил, однако за это преступление он был гоним эриниями по всей Элладе и нигде не мог найти себе пристанища, пока Афина не оправдала его перед ареопагом.

40

По-гречески то же, что фаллос, только более пренебрежительно и вульгарно.

41

Чаша, маленький сосуд (греч.). Отсюда позднее произошло латинское слово фиал.

42

Иносказательное название загробного мира, одной из частей Аида, где блуждают лишенные памяти призраки.

43

Монстр (греч.).

44

Так назывались пятидесятивесельные галеры.

45

Один из районов древнего Коринфа.

46

Тезей — легендарный герой Эллады, сын афинского царя Эгея, победитель Минотавра, которого он одолел в Критском лабиринте. Тезей совершил множество подвигов и объединил разрозненные царства Аттики.

47

Истм — древнее название Коринфского перешейка.

48

Об этих событиях можно прочитать в романе Е. Арсеньевой «Школа гетер», издательство «Эксмо», 2014.

49

От этого имени произошло слово «панацея» — универсальное средство от всех болезней.

50

Олива, оливка (греч.), отсюда слово «елей» — масло.

51

Тартар — самая ужасная часть Аида, царства мертвых, где для злодеев приготовлены страшные мучения.

52

Талант весил около двадцати шести килограмм, статер — чуть больше восьми граммов.

53

Так древние греки называли янтарь.

54

В описываемое время в некоторых полисах и городах Аттики законы по отношению к рабам были относительно гуманны. Господин мог наказывать раба по собственному усмотрению, но не имел права убить. Погребением рабов должны были заниматься их хозяева. Городские власти предписывали отвозить умерших рабов в особые, отведенные для этого места, где их складывали в одну яму, и, когда она наполнялась, забрасывали ее камнями или засыпали землей. Хозяева были должны платить налог на похороны и еще один, особый, — если раб, безразлично, взрослый или ребенок, умирал из-за жестокого обращения с ним, причем этот налог был достаточно велик.

55

В описываемое время город-полис Эфес находился на берегу моря и был одним из самых больших торговых портов Ионии: области Малой Азии, где он находился. С течением веков море отодвинулось от Эфеса, берег оказался заболочен — и это стало одной из главных причин упадка и запустения некогда славного полиса.

56

Старческое слабоумие (греч.).

57

Кипсел — ларец, шкатулка (греч., коринфский диалект); слово из лексикона гетер.

58

Божество вечного, неутолимого вожделения и постоянной эрекции.

59

Вьёлета — фиалка (греч.).

60

Горгоны — змееволосые дочери морского божества Форкия и его сестры Кето. Медуза — самая известная из горгон. Единственная смертная, убита Персеем по заданию царя Полидекта.

61

Древний символический солярный знак: три бегущие ноги, выходящие из одной точки. На Тринакрии в центре этого знака помещали голову горгоны Медузы, по преданию, бывшую отсюда родом.

62

Самой крупной денежной единицей описываемого времени был талант, включавший шестьдесят мин. Одна мина составляла сто драхм, одна драхма — шесть оболов, один обол — шесть халков, один халк — две лепты. То есть Неокл предлагает принести триста монет.

63

Главная героиня одноименной комедии Аристофана. Лисистрата убедила женщин не исполнять супружеские обязанности, пока не прекратится затянувшаяся война. Комедия была написана примерно за полсотни лет до описываемых событий.

64

Этого песонажа древнегреческой мифологии, сицилийскую Нимфу, полюбил Зевс. Но земля поглотила будущую мать, однако ее дети — палики — вышли на поверхность в виде серных источников.

65

Кроталы — инструменты, напоминающие кастаньеты.

66

Кимвалы — прообраз современных медных тарелок, только значительно меньше. Эти инструменты использовались при ритмических танцах.

67

Тимпаны — предшественники современных литавр, свиринга — прародительница флейты, авлос — прообраз многих духовых инструментов.

68

Палестра — ладонь (греч.). В описываемое время — мера длины, около 7 см.

69

Граи — мифические старухи, олицетворение старости, имевшие на троих один глаз и один зуб.

70

Аналог русской пословицы: «Делить шкуру неубитого медведя».

71

Херогины — онанисты (греч.). По-гречески хери — рука. Именно отсюда, между прочим, происходит старославянское название буквы Х — хер ( буква напоминает скрещенные руки), а уж от названия этой буквы произошло слово похерить — зачеркнуть крест-накрест, уничтожить.

72

Пус — ступня (греч.), в описываемое время мера длины, около 27 см.

73

В описываемое время так назывались дома для приезжающих, устроенные в крупных портах.

74

Паланкин, носилки, в которых путешествовали люди. Их несли рабы, иногда их укрепляли между двух обученных мулов или ослов. Они могли быть самыми простыми, холщовыми, и сделанными из дорогих тканей.

75

Это слово по-гречески означает — труба. В описываемое время служило синонимом того, что теперь называется минетом или фелляцией.

76

Так в античные времена назывались почитатели красоты обнаженного тела.

77

Тень, тьма, тишина, слепота, тайна! (греч.)

Content

Елена Арсеньева
Лаис Коринфская. Соблазнить неприступного
(Школа гетер)

Коринф, поместье Главков

Коринф, школа гетер

Коринф, школа гетер

Коринф, дом Клеарха Азариаса

Коринф, усадьба Главков

Коринф, дом Олиса Хомера

Коринф, школа гетер

Коринф, храм Афродиты

Коринф, школа гетер, темница кошмаров

Коринф, недра Акрокоринфа

Дорога в Мегару. Мегара, дом Дарея

Мегара, бухта Нисея

Галера Клеарха Азариаса

Эфес, дом Лаис

Эфес, агора

Эфес, дом Лаис

Эфес, грот Артемиды

Эфес, берег моря

Коринф, Лехей

Коринф

Эпилог

Примечания