Филип Дик

Обман Инкорпорэйтед (сборник)

© А. Юрчук, Н. Екимова, В. Нугатов, С. Трофимов, перевод с английского, 2014.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Обман инкорпорэйтед

Глава 1

Обслуживающий техник подловил компьютерную систему Субинфо, принадлежащую «ОбМАН Инкорпорэйтед», на извращенном поведении. Пятый компьютер Субинфо передавал достоверную информацию.

Провинившийся аппарат подлежал разборке для установления причины сбоя. А также адресата, которому отправляли правдивые данные.

Скорее всего, обнаружить получателя верной информации не удастся. Однако служба контроля автоматически регистрирует все, что передается компьютерными банками данных на Терре. Информация, похоже, касалась крысы. Согласно данным контрольной службы, она жила в колонии себе подобных на мусорной свалке в Оукленде, штат Калифорния.

Что важного может содержаться в информации о какой-то крысе? Вот над чем раздумывал главный техник «ОбМАН Инкорпорэйтед» Льюис Стайн, обесточивая Пятый компьютер Субинфо и готовясь разобрать его. Разумеется, он мог бы спросить у самого компьютера… но запрограммированная на обман машина наверняка солжет, пусть даже самой корпорации. Ирония ситуации была не по душе Стайну. Данная проблема неизменно возникала при необходимости демонтажа одного из компьютеров.

Можно бы запросить любой другой компьютерный банк данных, подумалось Стайну. Восстановив на минуту электропитание Пятого Субинфо, он постучал по клавишам на пульте терминала. «Кому ты передал данные?» – осведомился техник.

БЕН АППЕЛЬБАУМ, РАХМАЭЛЬ.

– Замечательно, – сказал Стайн. По крайней мере он кое-что понял. Видимо, некий житель Терры по имени Рахмаэль бен Аппельбаум знал теперь о крысах куда больше положенного, пусть даже на подсознательном уровне.

– Кажется, вы нынче много думаете о крысах, мистер бен Аппельбаум, – пробормотал Стайн. – И сами удивляетесь почему. – Он снова отключил питание компьютера и принялся за работу.

Бреясь перед зеркалом у себя ванной, Рахмаэль бен Аппельбаум размышлял о восхитительном вкусе чизбургера – не о целом чизбургере (они попадались редко), а о чудесных высохших кусочках, разбросанных там и сям среди кофейной гущи, кожуры грейпфрута и яичной скорлупы.

«Схожу-ка я к Бобу в «Здоровяк», – решил он, – закажу чизбургер на завтрак».

Но тут же подумал: во всем виноваты проклятые сны.

Точнее говоря, один без конца повторяющийся сон. Он всегда снился Рахмаэлю около трех часов ночи. Несколько раз он просыпался, вылезал из постели, смущенный и встревоженный яркостью сна, и смотрел на часы. Место, снившееся ему, было ужасно. И все же, когда он находился там – во сне, – оно казалось ему замечательным. Больше всего его тревожило, что место ему нравилось. Оно казалось знакомым, он словно бы считал его своим домом.

Впрочем, так же поступали и другие люди…

Люди. Они не выглядели именно людьми, хотя разговаривали как люди.

– Это мое, – заявил Фред, вцепившись в горсть сухого собачьего корма.

– Черта с два, – сердито возразил Рахмаэль. – Я первый его заметил. Отдай, а то получишь.

Они с Фредом подрались из-за пригоршни собачьего корма, и Рахмаэль все-таки победил. Он не ударил его, а укусил, вот ведь как.

«Странно», – думал Рахмаэль, продолжая бриться.

«Придется посетить психиатра, – решил он. – Возможно, это воспоминания о прежней жизни. За миллионы лет до превращения в человеческое существо я находился в самом низу эволюционной лестницы. Подумать только, кусать людей! Или, скорее, животных. Да, Фред был каким-то животным. Но мы говорили с ним по-английски».

Во сне он хранил в тайнике груду ценностей, о которой не знали другие обитатели поселения. Он задумался об этих предметах, которые берег и которые ему удалось собрать с таким трудом. В основном, конечно, это была пища – для него не было ничего важнее. У него было много тесемки, замечательной коричневой тесемки, наваленной в кучу, посреди которой он имел обыкновение спать днем. Моток веревки успокаивал его, баюкал, навевал мирные сны. Кроме одного кошмара, который то и дело возвращался к нему, пока он спал на веревочном ложе.

В кошмаре присутствовала огромная, широко разинутая, усеянная большими страшными зубами пасть рыбины, которая норовила схарчить его, причем с нескрываемым смаком.

– Господи, – произнес Рахмаэль. – Может быть, я сейчас не бреюсь в ванной, а просто вижу это во сне. Может, я сплю сейчас на груде тесемки и вижу хороший сон – сон, где я…

«Где я – человек», – подумал он.

«Отсюда следует, что в поселении я не человек. Тогда понятно, почему я кусаюсь и почему кусается Фред. Сукин сын, добавил он про себя. Фред знает, где лежит куча собачьего корма, и не говорит никому из нас. Я найду его, найду этот клад.

Однако, пока я буду его искать, этот самый Фред (либо кто-то другой) найдет мой клад и украдет мою тесемку. Мою чудесную тесемку, которую так трудно было утащить в тайное место, она то и дело цеплялась за что ни попадя… Я буду защищать эту тесемку даже ценой собственной жизни, – решил Рахмаэль. – Любому сукиному сыну, который попытается стянуть ее, я расквашу физиономию».

Он посмотрел на часы. «Нужно торопиться. Уже поздно, я опять проспал. И не могу выкинуть сон из головы. Слишком он был отчетливым для сна. Возможно, то был не сон, а некая непроизвольная телепатия. Либо контакт с альтернативной вселенной. Вот, наверное, и разгадка: он отображает другую Землю, на которой я родился животным, а не человеком.

Или меня используют для микроволновой передачи, подключая мой мозг в качестве передатчика без электронного интерфейса. Такие штуки бывают, они есть у полицейских».

Он очень боялся всемирной сети полицейских агентств. Особенно худшего из них, обычно называемого «ОбМАН Инкорпорэйтед». Его боялась даже советская полиция.

«Во сне на мое подсознание воздействуют психотронными сигналами», – подумал он. И тут же осознал параноидальность этой мысли. Господи, ведь ни одному нормальному человеку такое не придет в голову. И даже если «ОбМАН Инкорпорэйтед» действительно передавала ему во время сна усиленную микроволнами телепатическую информацию, какое это имеет отношение к крысам?

Крысы!

«Я и есть крыса, – понял он. – Ложась спать, я возвращаюсь на сотни миллионов лет назад, во время, когда я был крысой. Тогда мне в голову приходят крысиные мысли, и я ценю все, что ценят крысы. Это объясняет мою драку с Фредом за собачий корм. Все просто: воспоминания приходят скорее из палеокортекса, чем из неокортекса»[1].

Вот и физиологическое объяснение. Вся проблема в разрастании отделов мозга; ведь среди них есть старые, которые пробуждаются во время сна.

Как же плохо жить в полицейском государстве, подумалось ему. Мыслишь, воображаешь – а полиция тут как тут. Становишься параноиком и думаешь, что тебя облучают информацией во сне ради контроля на уровне подсознания. На самом деле полиция этим не занимается. Полиция – наш друг.

«А может, именно эту идею внушают мне подсознательно? – внезапно поразился он. Полиция – наш друг». Черта с два!

Впав в мрачное настроение, он продолжал бриться. «Быть может, этот сон перестанет мне сниться, – подумал он. – Или…

Стой! Не пытается ли этот сон что-то сообщить мне?..»

Он долго стоял неподвижно, отведя от лица руку с бритвой. «Сообщить что? Что я живу на помойке среди высохших остатков пищи, гнилья и других крыс?»

Он задрожал.

И продолжал бриться по возможности тщательно.

Глава 2

– Хотите син-кофе? – сочувственно спросила секретарша. – Или предпочитаете марсианский фник-чай?

– Я просто посижу, спасибо, – отозвался Рахмаэль бен Аппельбаум, вынимая настоящую «Гарсию Вега» – тонкую сигару из Флориды. Он раскурил ее и принялся ждать. Он ожидал мисс Фрею Холм и гадал, как она выглядит. Если она такая же хорошенькая, как секретарша…

– Мистер бен Аппельбаум? – произнес почти застенчиво мягкий голос. – Прошу в мой кабинет…

Она придерживала открытую дверь и была само совершенство; позабыв о тлеющей в пепельнице сигаре, он поднялся. Ей было не больше двадцати – свободно падающие на плечи иссиня-черные длинные волосы, зубы белоснежные, как на снимках из дорогих глянцевых инфожурналов ООН… Он глазел на маленькую девушку в поблескивающем золотом топике, шортах и сандалетах, с камелией за левым ухом. «И это моя полицейская защита», – продолжая глазеть, подумал он.

– Конечно. – Он покорно прошел мимо нее в маленький современный кабинет и сразу заметил артефакты исчезнувших культур шести планет. – Послушайте, мисс Холм, – искренне заговорил он. – Возможно, ваше начальство не объяснило вам: меня преследует один из сильнейших экономических синдикатов Солнечной системы. «Тропа Хоффмана лимитед»…

– ТХЛ, – перебила мисс Холм, усаживаясь за свой стол и дотрагиваясь до кнопки «пуск» на диктофоне, – владелец системы телепортации доктора Зеппа фон Айнема. Монополия позволила ему выставить все устаревшие модели гиперскоростных лайнеров и грузовых судов компании «Аппельбаум энтерпрайз». – На столе перед ней лежало досье, с которым она сверялась. – Видите ли, мистер Рахмаэль бен Аппельбаум… – Она подняла на него глаза. – Мне хотелось бы не ассоциировать вас с вашим покойный отцом, Мори Аппельбаумом. Нельзя ли мне называть вас Рахмаэлем?

– М-да, – позволил он, задетый ее холодностью и суровостью, а также видом лежащего перед ней досье. Задолго до того, как он навел справки в Образовательно-менторской ассоциации наблюдения (или, как ее насмешливо прозвали в народе по наущению ООН, «ОбМАН Инкорпорэйтед»), полицейское агентство собрало с помощью своих многочисленных систем наблюдения всю информацию о нем и о внезапном технологическом отставании некогда мощнейшей «Аппельбаум энтерпрайз».

– Ваш отец, – продолжала Фрея Холм, – очевидно, расстался с жизнью по собственной инициативе. Официально полиция ООН числит его смерть в графе «Selbstmort»… самоубийство. Впрочем, мы… – Она помедлила, сверяясь с досье. – Гм-м-м.

– Я не удовлетворен, – произнес Рахмаэль, – но смирился. – В конце концов, он не мог вернуть к жизни своего грузного, краснолицего, близорукого, обремененного налогами отца. Пусть даже там Selbstmort, пусть на немецком, официально принятом в ООН. – Мисс Холм, – заговорил было он, но она мягко перебила:

– Рахмаэль, компания «Телпор» – электронное детище доктора Зеппа фон Айнема, разработанное, исследованное и созданное в нескольких межпланетных лабораториях «Тропы Хоффмана», – сумела лишь вызвать хаос в индустрии перевозок. Должно быть, председатель правления ТХЛ Теодорих Ферри знал об этом, финансируя фон Айнема и его лабораторию, где упомянутый «Телпор»…

Ее голос постепенно стих.

Рахмаэль бен Аппельбаум сидел среди друзей вокруг самой высокой персоны, весьма мудрой и древней. Они звали его Аввой, то есть Папочкой. Когда говорил Авва, все поселение слушало и каждый как мог старался усвоить сказанное. Ибо все, что говорила сия древняя особа, относилось к высшему знанию. Хотя не Авва основал поселение, ему были известны не ведомые никому вещи, и он всех вел за собой.

– …случился прорыв, – говорил Авва тихим, нежным голосом. – Но тем не менее ТХЛ владела – совместно с вашим отцом – крупнейшим самостоятельным холдингом ныне почившей в бозе «Аппельбаум энтерпрайз». Итак, дети мои, знайте: «Тропа Хоффмана лимитед» намеренно разрушила корпорацию, в которой держала крупные вложения… и все это, признаюсь, показалось нам странным.

Мудрый старый Авва затих. Фрея Холм настороженно подняла глаза и отбросила назад гриву черных волос.

– А теперь с вас требуют возмещение убытков, верно?

Рахмаэль моргнул и сподобился молча кивнуть.

– Сколько времени занимал у пассажирского лайнера корпорации путь до Китовой Пасти с грузом, скажем, из пятисот колонистов плюс их личные вещи? – спокойно спросила мисс Холм.

После мучительной паузы он выдавил:

– Мы так и не попробовали. Много лет. Даже на гиперскорости.

Девушка, сидевшая напротив, ждала ответа.

– На нашем флагмане – восемнадцать лет, – сдался Рахмаэль.

– А с помощью телепортации доктора фон Айнема?

– Пятнадцать минут, – решительно сказал он. Китовая Пасть, единственная открытая то ли управляемыми, то ли беспилотными кораблями девятая планета системы Фомальгаута, считалась обитаемой – настоящая Терра номер два. Восемнадцать лет… срок столь долгий, что не поможет и глубокий сон. Старение, пусть замедленное, все-таки наступает и при заторможенности сознания. С системами Альфы и Проксимы все было в порядке – до них недалеко. Но система Фомальгаута, до которой двадцать четыре световых года пути…

– Мы не справились с конкуренцией, – признался он. – Просто не способны были доставлять колонистов в такую даль.

– А попробовать обойтись без прорыва фон Айнема вы не хотели?

– Отец…

– Об этом подумывал. – Она кивнула. – Но, когда он умер, было уже поздно, а с тех пор вам пришлось продать фактически все ваши корабли, чтобы расплатиться по текущим счетам. Теперь, Рахмаэль, вернемся к вам. Вы хотели…

– У меня остался наш самый быстрый, самый новый и большой из кораблей – «Омфал»[2]. Его так и не продали, несмотря на все давление ТХЛ, примененное ко мне внутренней и внешней судебной системой ООН. – Он помедлил, затем решился: – Я хочу отправиться к Китовой Пасти. На корабле. Без помощи «Телпора» фон Айнема. Именно на собственном корабле, который должен был стать нашей… – Он не договорил. – Я хочу лететь на нем один восемнадцать лет до Фомальгаута. А по прибытии на Китовую Пасть докажу…

– Что же вы докажете, Рахмаэль? – перебила Фрея.

Сидя перед ней и обдумывая ответ, он снова увидел силуэт умного, любящего Аввы, но тот не походил на гуманоида. Его облекал темный меховой покров, а голос мудреца звучал пронзительно и зловеще. «Остатки сна, – понял Рахмаэль, – они возвращаются ко мне, когда я бодрствую».

– Там есть замечательное местечко, – сказал Авва. – Там обычно все замечательно. Обычно… обнимут… обман.

Последнее слово отпечаталось в мозгу Рахмаэля. Обман.

Девушка ждала ответа.

– Обман, – произнес он. – Что-то связанное с ложью.

– Ах, вы о прозвище, которым нас наградили. – Фрея рассмеялась.

– Мы могли бы добиться успеха, – сказал Рахмаэль. – Не объявись фон Айнем со своей телепортацией… – Он в бессильной ярости махнул рукой. И все же словечко осталась у него в мозгу, куда было внедрено Аввой, мудрым, но не человечным.

Обман.

– «Телпор» – одно из важнейших открытий в истории человечества, Рахмаэль, – сказала Фрея. – Телепортация из одной звездной системы в другую. Двадцать четыре световых года за пятнадцать минут. Когда вы достигнете Китовой Пасти на «Омфале», мне, к примеру, будет… – она подсчитала, – сорок три.

Он промолчал.

– Чего вы добьетесь своим путешествием? – мягко спросила Фрея.

Ему вдруг пришло в голову, что он сидит в «ОбМАН Инкорпорэйтед», а ведь общаться с этими людьми ни в коем случае не стоило. Возможно, он запрограммирован на то, чтобы прийти сюда, запрограммирован подсознательно, во сне… это объясняет словечко «обман».

Тем временем Фрея прочла ему из своих бумаг:

– Вот уже шесть месяцев вы досконально проверяете системы вашего «Омфала» в скрытом – даже от нас – ремонтном доке на Луне. Сейчас считается, что корабль готов к межзвездному перелету. Корпорация «Тропа Хоффмана» пыталась завладеть им по судебному иску, объявив его своей законной собственностью, но вам удалось это оспорить. Пока что. Но теперь…

– Адвокаты говорят, что у меня осталось три дня до захвата «Омфала» корпорацией ТХЛ.

– Вы не можете стартовать за это время?

– Проблема в оборудовании для глубокого сна. Оно будет готово через неделю. – Он судорожно вздохнул. – Важные комплектующие изготавливает филиал ТХЛ. Их работу… тормозят.

Фрея кивнула:

– И вы пришли просить нас направить на «Омфал» пилота-ветерана, который исчезнет с кораблем как минимум на неделю, пока тот не будет готов к полету к Фомальгауту. Верно?

– Верно, – подтвердил он и продолжал выжидать.

– Вы не можете сами пилотировать корабль? – осведомилась она после паузы.

– Я не настолько опытен, чтобы спрятать его, – сказал Рахмаэль. – Меня найдут. Но один из ваших лучших пилотов мог бы… – Он не смотрел на нее прямо, это значило бы слишком многое.

– И вы готовы выплатить нам… сколько?..

– Нисколько.

– Нисколько?

– Я совершенно без средств. Позже, продолжая ликвидацию активов корпорации, я, возможно…

– У меня здесь записка от моего начальника, мистера Глэйзер-Холлидея. Он отмечает в ней вашу некредитоспособность. Его инструкции таковы… – Она молча прочла записку. – Так или иначе, нам предписано с вами сотрудничать.

– Почему?

– Мой начальник этого не сообщает. Нам уже некоторое время известно о вашей финансовой несостоятельности. – Бросив на него быстрый взгляд, она продолжала: – Мы одобрим отправку опытного пилота, который возьмет на себя…

– Значит, вы ожидали моего появления.

Она задумчиво уставилась на него.

– Вы же предполагали, что я приду? – настаивал он. – Поскольку, честно говоря, я не доверяю «ОбМАН Инкорпорэйтед».

– Что ж, мы лжем вволю. – Она улыбнулась.

– Но вы можете спасти «Омфал».

– Возможно. Наш пилот – а он будет одним из лучших – уведет «Омфал» туда, где его не отыщут ни ТХЛ, ни даже агенты ООН, работающие на генерального секретаря герра Хорста Бертольда.

– Возможно, – эхом отозвался он.

– Наш парень займется этим, – продолжала Фрея, – пока вы добываете последние комплектующие для систем глубокого сна. Но я сомневаюсь, что вы их добудете, Рахмаэль. У меня здесь дополнительное примечание на этот счет. Вы правы: Теодорих Ферри председательствует в совете директоров, и монополия, которой владеет фирма, вполне законна. – Она криво улыбнулась. – Согласно санкции ООН.

Он промолчал. Очевидно, все было бесполезно, и, сколь бы долго назначенный корпорацией профессионал и ветеран-космонавт ни прятал «Омфал» между планетами, комплектующие неизбежно будут «задержаны», как укажут на счетах-фактурах.

– Думаю, – заговорила Фрея, – ваша проблема не только в том, чтобы добыть комплектующие для глубокого сна. Это можно уладить, есть способы… мы, например, можем – хотя это обойдется вам в круглую сумму – купить их на черном рынке. Ваша проблема, Рахмаэль…

– Знаю, – перебил он. Его проблема заключалась не в том, чтобы добраться до Китовой Пасти – девятой планеты системы Фомальгаута, которая…

И снова материализовалось мохнатое тело.

– Там обычно, – сказал Авва. – Обычно… обнимут… обман.

«Проклятая двойная реальность, – подумал Рахмаэль и моргнул. – Может, это какое-то нарушение восприятия реальности? Или некая важная информация, доступная правой половине мозга и поступающая из нее в левую половину?»

…которая была единственной процветающей колонией Терры. По сути, его проблемой было вовсе не путешествие длительностью восемнадцать лет.

Его проблемой было…

– Зачем вообще лететь? – убеждал Авва, звероподобная могучая фигура, на которую все смотрели как на кладезь мудрости. – Когда есть «Телпор» доктора фон Айнема, доступный по номинальной стоимости в многочисленных розничных филиалах «Тропы Хоффмана»…

«Да, да», – раздраженно подумал Рахмаэль.

– …и путешествие превращается в пятнадцатиминутную поездку, доступную в финансовом смысле любой терранской семье, даже с самым скромным доходом. – Авва одарил его заботливой улыбкой. – Подумай об этом, сынок.

– Фрея, – произнес вслух Рахмаэль. – Путешествие к Китовой Пасти с помощью «Телпора» заманчиво. – Преимуществом этого способа уже воспользовались сорок миллионов терран. И поступившие по системе «Телпора» аудио– и видеоотчеты восторженно рассказывали о просторной планете, о высокой траве, о странных, но добродушных животных и о новых чудесных городах, выстроенных роботами-помощниками, отправленными на Китовую Пасть за счет ООН. – Однако…

– Однако, – подхватила Фрея, теперь слившаяся с Аввой в одно нежное, мудрое существо, огромное, покрытое мехом и прекрасное, – его особенность в том, что это путешествие в один конец.

– Да, это так, – с готовностью кивнул он.

– Еще бы, – прозвучал единый голос Фреи-Аввы.

– Никто не сможет вернуться, – сказал Рахмаэль.

Двойственное существо лукаво улыбнулось:

– Это вполне объяснимо, сынок. Солнечная система расположена на оси вселенной.

– Какого черта это означает? – спросил Рахмаэль.

– Разбегание внегалактической туманности доказывает Первую теорему фон Айнема, которая… – Голос превратился в искаженное бормотание, сдвоенная проекция расплылась, словно отказал контроль блокировки, затем изображение исказилось и двойная фигура напротив Рахмаэля вдруг перевернулась вверх ногами.

– В числе этих сорока миллионов людей, – невозмутимо продолжал Рахмаэль, обращаясь к перевернутому двойственному существу, – должна найтись горстка тех, кто хочет вернуться. Но отчеты ТВ и прессы уверяют, что все они исступленно и абсолютно счастливы. Вы видели бесконечные телешоу из жизни на Неоколонизированной территории. Это…

Перевернутая вверх тормашками фигура рыгнула. «Обман», – проговорила она.

– Что? – переспросил Рахмаэль.

– Слишком уж идеально, Рахмаэль, верно? – Фигура медленно начала вращаться, поднимаясь правым боком вверх, после чего Авва исчез, осталась только девушка.

– По статистике должны существовать недовольные. Но почему мы о них никогда не слышим? И не можем прилететь туда и взглянуть на них.

Потому что тому, кто отправится «Телпором» до Китовой Пасти и увидит все собственными глазами, придется остаться там с остальными. Скажем, он найдет недовольных – и чем он им поможет? Назад их не вернешь, можно только присоединиться к ним. А чутье подсказывало ему, что в этом будет мало проку. Даже ООН оставила в покое Неоколонизированную территорию. Врата «Телпора» не переступили бесчисленные социальные агентства ООН, штат и руководство были недавно утверждены нынешним генеральным секретарем Хорстом Бертольдом из Новой Единой Германии – крупнейшей административной единицы Европы. Neues Einige Deutschland… НЕГ. Куда более мощная, нежели шелудивая хиреющая Французская империя или Соединенное Королевство – бледные тени прошлого. В отличие от них Новая Единая Германия – как показали выборы генерального секретаря ООН Хорста Бертольда – представляла Волну Будущего, как любили говорить немцы.

– Иными словами, – продолжала Фрея, – вы доставляете к системе Фомальгаута, проведя восемнадцать лет в дороге, пустой пассажирский лайнер – вы, единственный нетелепортированный человек из семи миллиардов граждан Терры, одержимый идеей (или надеждой?) найти по прибытии на Китовую Пасть в 2032 году комплект из пятисот пассажиров или бедолаг, желающих покинуть планету. И затем возобновить коммерческие перевозки… Получается, что фон Айнем доставил их туда за пятнадцать минут, а через восемнадцать лет вы вернете их домой, на Терру, в родную Солнечную систему.

– Да! – резко бросил он.

– Плюс еще восемнадцать лет – для них тоже – на обратный полет. Для вас получается всего тридцать шесть лет. Вы вернетесь на Терру в… – она подсчитала, – 2050 году нашей эры. Мне будет шестьдесят один, Теодорих Ферри и даже Хорст Бертольд успеют умереть; «Тропа Хоффмана лимитед», возможно, прекратит существование… доктор Зепп фон Айнем наверняка давно умрет – ведь ему сейчас за восемьдесят. Нет, он не доживет даже до вашего прилета на Китовую Пасть, не говоря уж о возвращении. Так что, если вы намерены просто испортить ему настроение…

– Разве это безумие? – заговорил Рахмаэль. – Во-первых, поверить в то, что несколько несчастных могли застрять на Китовой Пасти… а мы не знаем о них из-за монополии ТХЛ на все СМИ и всю тамошнюю энергию. И во-вторых…

– Во-вторых, – продолжила Фрея, – желание потратить восемнадцать лет жизни на путь к их спасению. – Она впилась в него профессионально настойчивым взором. – Разве это не идеализм? Или это месть доктору фон Айнему за создание «Телпора», из-за которого ваши семейные лайнеры для межсистемного путешествия устарели? По крайней мере если вам удастся улететь на «Омфале», это будет гвоздь теле– и газетных новостей здесь, на Терре. Даже ООН не сможет замять такую историю. Первый управляемый полет в систему Фомальгаута – это вам не рейс какого-то там допотопного грузового тихохода. Вы станете настоящей капсулой времени, мы все будем ожидать вашего прибытия туда, а затем возвращения домой в 2050-м.

– Капсула времени, – повторил он. – Наподобие той, которой выстрелили с Китовой Пасти. И которая так и не долетела до Терры.

Она пожала плечами:

– Та капсула пролетела мимо Терры, попала в гравитационное поле Солнца и бесследно исчезла.

– Не отслеженная ни одной станцией наблюдения? Из шести с лишним тысяч следящих станций на орбите Солнечной системы ни одна не засекла прибытия капсулы времени?

Фрея нахмурилась:

– На что вы намекаете, Рахмаэль?

– Капсулу времени, запуск которой с Китовой Пасти мы несколько лет назад наблюдали по ТВ, наши следящие станции не запеленговали, потому что она сюда не прилетела. А не прилетела она, мисс Холм, потому что она не была отправлена, несмотря на представление на космодроме.

– Вы хотите сказать, что увиденное нами по ТВ…

– Видеоизображения радостных толп народа, приветствующих запуск капсулы с Китовой Пасти, передаваемые через «Телпор», – подделка. Я несколько раз прогонял записи и обнаружил, что шум толпы – фальшивка. – Он извлек из плаща семидюймовую кассету с железоокисной пленкой «ампекс» и бросил ей на стол. – Послушайте это. Внимательно. Там не было восторженных людей. И по веской причине: никакую капсулу времени с необычными артефактами древних цивилизаций Фомальгаута с Китовой Пасти не запускали.

– Но почему? – Она уставилась на него с недоверием, затем неуверенно взяла со стола кассету с записью.

– Не знаю, – сказал Рахмаэль. – Но, когда «Омфал» достигнет системы Фомальгаута и Китовой Пасти и я увижу Неоколонизированную территорию, буду знать. – При этом он засомневался, что найдет десяток или шесть десятков недовольных из сорока миллионов… хотя к тому времени колонистов, разумеется, будет около миллиарда.

Он заставил себя перестать раздумывать над загадкой. Он не знал ответа.

Но он его узнает. Через какие-то восемнадцать лет.

Глава 3

Владелец «ОбМАН Инкорпорэйтед» Мэтсон Глэйзер-Холлидей сидел в роскошной гостиной своей виллы на спутнике, вращающемся вокруг Терры. На нем был халат ручной работы, он курил редкую сигару «Антоний и Клеопатра» и слушал аудиозапись шума толпы.

Одновременно он следил за стоящим напротив него осциллографом, отображающим на мониторе звуковой сигнал.

– Да, здесь есть цикл, – сказал он Фрейе Холм. – Его видно, хотя и нельзя услышать. Эта запись повторяется бесконечное число раз. Следовательно, парень прав: это фальшивка.

– Не мог ли Рахмаэль бен Аппельбаум…

– Нет, – сказал Мэтсон. – Я взял эту копию из информационного архива ООН. Рахмаэль не подделывал пленку и охарактеризовал ее совершенно точно. – Он задумчиво откинулся в кресле.

Ему казалось странным, что «Телпор» фон Айнема действует только в одну сторону, излучая материю в космос… но не обеспечивая ее возвращение с помощью хотя бы той же телепортации. Весьма удобно для «Тропы Хоффмана», решил он, ведь вся получаемая здесь с помощью «Телпора» информация с Китовой Пасти представляет собой электронный сигнал, энергетический импульс… который в итоге оказался фальшивкой. Ему, руководителю исследовательского агентства, следовало обнаружить это давным-давно – Рахмаэль, несмотря на охотящихся за ним как за лакомой добычей кредиторов, от которых ему не было покоя ни днем ни ночью и которые осаждали его с помощью бесчисленных технических средств, не давая спокойно работать, все же сумел обнаружить подделку, а он, Мэтсон – черт побери, он дал маху. У него испортилось настроение.

– Виски «Катти Сарк» с водой? – предложила Фрея (его любовница).

Он рассеянно кивнул, и она исчезла в вестибюле, где хранилось спиртное, чтобы проверить, не опустела ли еще бутылка 1985 года, стоившая целое состояние.

Он с самого начала сомневался в так называемой Первой теореме доктора фон Айнема – та слишком напоминала прикрытие для множества обслуживаемых техниками ТХЛ пунктов односторонней трансляции. «Напиши домой с Китовой Пасти, сынок, когда доберешься туда, – ядовито подумал он. – Расскажи своей старухе мамаше, как живется на колониальной планете со свежим воздухом, солнечным светом, маленькими, славными зверюшками и постройками, которые сооружают роботы ТХЛ…» И письмо, точнее электронный сигнал, должным образом приходит. Но любимый сынок не может отчитаться перед мамашей лично, напрямую. Не может вернуться, чтобы поведать свою историю, и это смахивает на древнюю легенду о пещере льва: все следы простодушных существ ведут внутрь и ни один – наружу. Все та же старая басня, но с еще более зловещим сюжетом. Похоже, насквозь лживый поток исходящих сообщений передавали с помощью специальных электронных агрегатов. Мэтсон решил, что их изобрел человек, искушенный в новейшем оборудовании. Возможно, стоит посмотреть, кто стоит за изобретателем «Телпора» фон Айнемом с его командой высокопрофессиональных техников из Новой Единой Германии, обслуживающих розничные сети Ферри.

Он почему-то недолюбливал немецких техников, управлявших системой телепортации. Они казались ему чересчур деловитыми. Совсем как их предки из двадцатого века, с бесстрастным спокойствием загружавшие тела в печи либо загонявшие живых людей в эрзац-бани, которые оказывались газовыми камерами с цианидом «Циклона Б». Финансируемыми, кстати, уважаемой в Третьем рейхе компанией герра Круппа и сыновей. Точно так же фон Айнема финансирует «Тропа Хоффмана лимитед» с ее центральными офисами в Большом Берлине – новой столице Новой Единой Германии, откуда родом наш почтенный Генеральный секретарь ООН.

– Дай-ка мне вместо виски с водой досье на Хорста Бертольда, – сказал Мэтсон Фрее.

В соседней комнате Фрея связалась с встроенной в стену виллы системой автономного поиска, в которую входило миниатюрное электронное оборудование в основном для обработки и приема информации, плюс архивы файлов и…

Некоторые полезные артефакты, не включавшие в себя данных, зато включавшие ракеты с атомными боеголовками, предназначенные в случае нападения на спутник для боевых действий и уничтожения любых снарядов из внушительного ассортимента ООН, прежде чем те поразят цель.

На своей вилле, построенной на вращающемся по эллипсу Брокара спутнике, Мэтсон был в безопасности. Из осторожности он вел большинство дел отсюда, а внизу, в новоньюйоркских офисах «ОбМАН Инкорпорэйтед», всегда чувствовал себя голым. По сути, его смущало там присутствие легионов «Миролюбцев», серолицых вооруженных мужчин и женщин, скитающихся по планете во имя мира на земле и забредающих даже на жалкие, но все еще существующие «лунники» – ранние колонии-спутники, появившиеся до прорыва Айнема и открытия Джорджем Хоффманом девятой планеты Фомальгаута, ныне колонии, называемой Китовой Пастью.

«Очень жаль, – язвительно подумал Мэтсон, – что Джордж Хоффман не открыл в других звездных системах других планет, населенных хрупкими мыслящими двуногими существами, такими, как мы, люди. Планет сотни и сотни, но…»

Температура на них расплавляет термопредохранители. Там нет воздуха. Нет почвы. Нет воды. О таких планетах – типичный пример Венера – вряд ли скажешь, что жизнь там беззаботна. Фактически жизнь на таких мирах заключена в гомеостатические купола с автономным контролем климата.

На один такой купол приходится около трех сотен физических лиц. Не слишком много, принимая во внимание, что в этом году население Терры составило семь миллиардов.

– Вот досье на Х. Б. – Фрея мягко опустилась рядом с Мэтсоном на толстый ковер из настоящей шерсти, уселась, подогнув ноги, и наугад открыла папку. Агенты поработали на славу: в отчетах присутствовали данные, не допущенные жесткой цензурой ООН в СМИ, а потому не известные ни общественности, ни горстке «критично» настроенных аналитиков и обозревателей. Закон позволял им критиковать сколько вздумается характер герра Бертольда, привычки, способности и манеру бриться… но факты им не были известны.

В отличие от «ОбМАН Инкорпорэйтед», прозвище которой звучало в эту минуту иронически ввиду высокой точности сведений, представленных владельцу корпорации.

Читать эти материалы было тяжело даже ему.

Год рождения Хорста Бертольда: 1954-й. Он родился вскоре после начала Космической эры. Как и Мэтсон Глэйзер-Холлидей, он был реликтом тех времен, когда в небе изредка мелькали только «летающие тарелки» – так ошибочно называли противоракетное оружие американских ВВС, доказавшее свою неэффективность в кратковременной конфронтации 1982 года. Хорст, уроженец Берлина – Западного Берлина, как его тогда называли, поскольку (и это нелегко вспомнить) Германия была в те дни разделена, был выходцем из среднего класса. Его отец владел мясным рынком. Весьма показательным Мэтсону показалось то, что Бертольд-старший в прошлом офицер СС и член особого подразделения, уничтожившего тысячи невинных людей славянского и еврейского происхождения… хотя рыночный бизнес Иоганна Бертольда в 50-х и 60-х годах тут ни при чем. В 1972 году восемнадцатилетний Бертольд-младший впервые проявил себя. (Излишне упоминать, что на его отца были наложены некие ограничения, хотя официальные власти Западной Германии не преследовали его за преступления 40-х, и он даже избежал расправы израильских отрядов коммандос, прикрывших к 1970 году свою лавочку по выслеживанию бывших массовых убийц.) В 1972 году Хорст стал лидером организации «Рейнхольдюгенд».

Уроженец Гамбурга Эрнст Рейнхольд возглавлял партию, стремившуюся еще раз объединить Германию, представив ее нейтральной в военном и экономическом смысле силой между Востоком и Западом. Это заняло еще десять лет, но в конфликте 1982 года он получил от США и СССР то, чего хотел: объединенную свободную Германию под ее нынешним именем, полную энергии и сил.

Под началом Рейнхольда Новая Единая Германия изначально вела нечестную игру, но никого это по-настоящему не удивило. Восток и Запад торопливо строили в крупных населенных центрах типа Чикаго и Москвы палаточные лагеря в тайной надежде, что китайско-кубинское крыло коммунистической партии не воспользуется ситуацией и не вторгнется в их пределы…

Секретный протокол Рейнхольда гласил, что НЕГ не будет сохранять нейтралитет. Напротив.

Новая Единая Германия уничтожит Китай.

Такова была неприглядная основа, на которой рейх вновь обрел единство. Его военные специалисты изобрели в соответствии с директивами оружие, нанесшее в 1987 году окончательный удар по Народному Китаю. Изучая досье, Мэтсон просмотрел эту часть бегло, поскольку рейх применил столь ужасающие технологии, что в сравнении с ними нервнопаралитический газ американцев казался полем с маргаритками. Мэтсону не хотелось видеть даже упоминаний об изобретениях «Круппа и сыновей», встретивших тысячи миллионов китайцев, разлившиеся до самой Волги и вторгшиеся из захваченной в 1983 году Сибири на Аляску. В итоге был заключен мирный договор, от которого побледнел бы даже Фауст; отныне планете предстояло бороться с Новой Единой Германией взамен Народного Китая.

Разумеется, это запутало ситуацию до крайности. Ведь Новая Единая Германия законным образом добилась контроля над землями всей планеты, а следовательно, и над ООН как организацией, управляющей всей Солнечной системой. Теперь она была у них в руках. А бывший член «Рейнхольдюгенда» Хорст Бертольд стал ее генеральным секретарем и пообещал своим избирателям – к 1985 году должность стала выборной – заняться вопросом колонизации. Он обязался окончательно решить мучительную проблему Терры, ныне перенаселенной под стать Японии в 1960-м, ибо попытки колонизовать другие планеты Солнечной системы с их спутниками, искусственными куполами и тому подобным потерпели полный крах.

С помощью изобретения доктора фон Айнема Хорст отыскал обитаемую планету в звездной системе, слишком далекой от Солнца, чтобы до нее могла дотянуться компания коммерческих перевозок Мори Аппельбаума. Решением проблемы стала Китовая Пасть и агрегаты «Телпора» при розничных филиалах «Тропы Хоффмана лимитед».

На первый взгляд решение казалось восхитительным, однако…

– Видишь? – сказал Мэтсон Фрее. – Вот письменный вариант речи Хорста Бертольда перед его избранием и перед тем, как объявился фон Айнем со своим «Телпором». Обещание было дано до того, как телепортация на систему Фомальгаута стала технически возможна – фактически перед тем, как беспилотные разведывательные корабли открыли существование Девятой планеты Фомальгаута.

– И что же?

– А вот что: полномочия у нашего генерального секретаря появились прежде решения проблемы. Для немецкого менталитета это означает лишь одно – проблему с крысами на ферме решает кошка. – Или, как теперь ему стало казаться, ее решает фабрика собачьего корма.

Некий литератор 1950-х иронически предлагал в подражание Свифту решить «негритянский вопрос» в США строительством гигантских фабрик по переработке негров в собачий корм. Разумеется, сатира, подобная «Скромному предложению» Свифта – трактату, в котором проблему голода среди ирландцев предлагалось решить поеданием детей… Свифт при этом горько сожалел о собственной бездетности и о том, что ему нечего предложить на этот рынок. Ужасно. Но тем не менее…

Все указывало не только на серьезность проблемы перенаселенности и недостаток пищи, но и на то, что всерьез рассматривались безумные, шизофренические решения. Недолгая Третья мировая война (которую официально именовали не иначе как «миротворческой акцией», по примеру Корейской войны, называемой «полицейской акцией») позаботилась об участи нескольких миллионов человек. Этого оказалось недостаточно, войну признали «частичным решением» и рассматривали во многих влиятельных кругах именно таким образом. Не как катастрофу, а как полумеру.

А Хорст Бертольд пообещал идеальное решение. И его козырем была Китовая Пасть.

– Я всегда с подозрением относился к Китовой Пасти, – еле слышно произнес Мэтсон. – Не прочти я Свифта, К. Райта Миллза и отчет Германа Канна по корпорации Рэнд… – Он взглянул на Фрею. – Всегда найдутся люди, которые предпочитают решать проблему таким образом. – И, продолжая слушать шум толпы на аудиозаписи, якобы представляющей собой празднование запуска с Китовой Пасти капсулы на Терру, он подумал, что они опять столкнулись именно с такими людьми и таким решением.

Иначе говоря, уже нашлись – генеральный секретарь Хорст Бертольд вкупе с «Тропой Хоффмана» и ее империей с колтуном из экономических выростов. И еще дражайший доктор Зепп фон Айнем с многочисленными филиалами «Телпора», действующими, как ни странно, только в одностороннем режиме.

– Эта земля, – пробормотал Мэтсон, вольно цитируя давно забытого мудреца из прошлого, – которую все мы должны посетить однажды, лежит по ту сторону могилы. Но никто не вернулся, чтобы рассказать о ней. И до тех пор, пока…

– Пока никто не вернется, – подхватила Фрея, – ты будешь подозревать все поселение Неоколонизированной территории. Аудио– и видеозаписей недостаточно, поскольку тебе известно, как легко их подделать. – Она указала на магнитофон, продолжавший воспроизводить запись.

– Заказчик, – поправил Мэтсон, – с его голосом крови, говоря словами наших друзей из рейха, и единственным стóящим межзвездным флагманом – кажется, под названием «Средоточие», если перевести «Омфал» с надменного греческого. Так вот, он подозревает, что через восемнадцать лет изнурительного путешествия к Фомальгауту в глубоком сне, который на самом деле заставляет человека ворочаться в гипнотическом забытье при замедленном метаболизме, прибудет на Китовую Пасть и не найдет там ни пива, ни кегельбанов. Там не будет общежитий со счастливыми поселенцами, улыбающихся детишек в независимых школах и ручных экзотических представителей местной фауны.

Однако что же он тогда найдет?

Если, как ему казалось, аудио– и видеозаписи, поступающие с Китовой Пасти на Терру через «Телпоры» фон Айнема, не более чем прикрытие, то какова стоящая за ними реальность?

Мэтсону трудно было представить себе это, поскольку речь шла о сорока миллионах человек. Фабрика собачьего корма? Или, не дай бог, все сорок миллионов мужчин, женщин и детей мертвы? Не превратилась ли планета в погост, где не осталось никого и некому даже выдернуть золотые зубные коронки, поскольку отныне мы пользуемся нержавеющей сталью?

Это было для него загадкой, но кто-то знал ответ. Возможно, на подсознательном, инстинктивном уровне его знала вся Новая Единая Германия, обеспечившая себе львиную долю власти в ООН и управляющая отныне девятью планетами Солнечной системы. Как и в 1940-х, немцы осознавали существование газовых камер, отгораживаясь от этого осознания клетками с щебечущими пташками и высокими звуконепроницаемыми стенами… вот если бы трубы не извергали день напролет странный едкий дым…

– Они знают, – произнес вслух Мэтсон. Ответ был известен Хорсту Бертольду, и совладельцу ТХЛ Теодориху Ферри, и дряхлому, но по-прежнему могущественному старику фон Айнему. А заодно ста тридцати пяти миллионам жителям Новой Единой Германии – впрочем, до известной степени не на вербальном уровне. Бесполезно вызывать специалиста-психолога из «ОбМАН Инкорпорэйтед» в комнатку мюнхенского сапожника, чтобы вколоть ему ряд положенных препаратов, провести стандартные квазипсионные расшифровки, снять электроэнцефалограмму его парапсихологических реакций и узнать истину.

Это проклятое дело оставалось туманным. И на сей раз суть была не в клетках с щебечущими птицами и немецких газовых камерах, а в чем-то другом, не менее действенном. «Тропа Хоффмана лимитед» публиковала многоцветные, объемные, великолепно исполненные брошюры, представляющие захватывающую жизнь по ту сторону «Телпоров», телевидение день и ночь гоняло нескончаемую дурманящую рекламу – почти безлюдная степь на Китовой Пасти с ее благоухающей атмосферой (применен обонятельный сигнал) и теплыми ночами в сиянии двух лун, которым невозможно сказать «нет»… В общем, земля романтики, свободы, эксперимента и кибуцев без пустыни – природа, готовая к сотрудничеству; апельсины зреют в естественных условиях и вырастают до величины грейпфрутов, а последние напоминают арбузы или женские груди.

Мэтсон решительно объявил:

– Я пошлю через обычный «Телпор» опытного агента под видом холостого бизнесмена, который надеется открыть на Китовой Пасти часовую мастерскую. Ему будет имплантирован под кожу мощный передатчик, который…

– Знаю, – терпеливо вставила Фрея. Был вечер, и она, очевидно, жаждала отвлечься от суровой реальности их общего дела. – Он будет регулярно посылать на особой волне сигнал сверхвысокой частоты, который будут принимать здесь. Но на это уйдут недели.

– Хорошо. – Его осенило. Оперативный агент «ОбМАН Инкорпорэйтед» отправит с помощью «Телпора» обычное письмо, содержащее кодированное послание. Вот и все. Если письмо придет – прекрасно. Если нет…

– Ты будешь ждать долго-долго, – сказала Фрея. – Никакое закодированное письмо не придет. И тогда ты заподозришь, что наш заказчик мистер бен Аппельбаум наткнулся в долгой тьме, которая есть наша коллективная жизнь, на что-то зловещее и огромное. Что тогда? Полетишь туда сам?

– Тогда я пошлю туда тебя, – сказал Мэтсон. – Оперативным агентом.

– Нет, – мгновенно ответила она.

– Значит, Китовая Пасть пугает и тебя. Несмотря на все эти бесплатные блестящие брошюры, которые стоят бешеных денег.

– Я уверена, что Рахмаэль прав. Я знала об этом, еще когда он только вошел в офис – и когда прочла твое примечание. Я не полечу, и точка. – Она спокойно смотрела на своего шефа-любовника.

– Тогда я возьму наугад любого из наших оперативных агентов. – Он говорил не всерьез – стоит ли делать любовницу разменной пешкой в игре? Но доказал желаемое: их общие страхи имели не только умозрительный характер. На этой стадии размышлений ни Фрея, ни он не рискнут отправиться с помощью «Телпора» на Китовую Пасть, как это делают ежедневно тысячи простодушных граждан Терры с их пожитками и высокими непорочными надеждами.

«Терпеть не могу делать из кого-то козла отпущения, – подумал он. – Однако…»

– Это будет Питер Бернсайд. Наш агент в Детройте. Скажем ему, что намерены учредить на Китовой Пасти филиал «ОбМАН Инкорпорэйтед» под прикрытием. Магазин скобяных товаров либо мастерскую по ремонту телевизоров. Отыщи досье Питера – изучим его способности. «Принесем в жертву одного из наших людей», – решил Мэтсон, и при этой мысли ему стало больно и муторно. Впрочем, это следовало сделать уже давно.

Однако побудить их к действию смог лишь обанкротившийся Рахмаэль бен Аппельбаум. Человек, преследуемый чудовищами-кредиторами, готовыми сыграть на всех его личных недостатках и секретах. Человек, пожелавший предпринять путешествие длиной в тридцать шесть лет из желания доказать, что кто-то ведет нечистую игру в стране молока и протеина, лежащей за вратами «Телпора», в стране, куда за пять поскредов может отправиться любой взрослый терранин, затем чтобы…

Бог весть зачем.

Он не питал иллюзий: ни богу, ни главенствующей над ООН немецкой иерархии, а заодно и ТХЛ ни к чему анализировать запись с шумом толпы на церемонии запуска капсулы времени, чтобы узнать ответ.

А ему пришлось анализировать. Его работой были расследования, и он вдруг с растущим страхом понял, что, возможно, он единственное существо на Терре, действительно способное разгадать эту загадку.

Правда, через восемнадцать лет космического полета… За это время бессчетные миллионы и даже миллиарды (если экстраполяции точны) людей смогут отправиться с помощью «Телпора» в ужасающее путешествие в один конец.

«Если ты умен, – мрачно решил Мэтсон, – то никогда не соблазнишься путешествием в один конец. Куда бы то ни было. Даже в Бойсе, штат Айдахо… или через улицу. В начале пути будь уверен, что сможешь добраться назад».

Глава 4

В час ночи сон Рахмаэля бен Аппельбаума был грубо прерван – дело обычное, поскольку разнокалиберные механизмы-кредиторы доставали его теперь круглосуточно. Впрочем, сейчас это был не робот-кредитор в обличье хищника, а человек. Негр, маленький, с лукавой физиономией. Он стоял в дверях жилища Рахмаэля, держа в вытянутой руке удостоверение личности.

– Я из Образовательно-менторской ассоциации наблюдения, – произнес негр и добавил, что у него есть лицензия пилота межпланетных перевозок класса «А».

Это разбудило Рахмаэля.

– Вы стартуете на «Омфале» с Луны?

– Если отыщу корабль. – Темнокожий человечек коротко улыбнулся. – Я могу войти? Мне хотелось бы проводить вас до ремонтного дока на Луне, чтобы без ошибок. Я знаю, что ваши служащие вооружены, ведь иначе… – Он последовал за Рахмаэлем в гостиную – по сути, его единственную комнату. Таковы уж были условия жизни на Терре. – Иначе «Тропа Хоффмана» уже с прошлого месяца перебрасывала бы на «Омфале» оборудование для своих куполов на Марсе, верно?

– Верно, – согласился Рахмаэль, машинально одеваясь.

– Меня зовут Ал Доскер. Я невзначай оказал вам еще услугу, мистер бен Аппельбаум. Завалил робота-кредитора, поджидавшего в холле. – Он продемонстрировал пистолет. – Полагаю, в суде дело назвали бы «уничтожением собственности». Хотя, когда мы с вами уйдем, ни одно устройство ТХЛ нас не отследит. – Добавив вполголоса, что Аппельбаум сможет убедиться в этом лично, пилот похлопал себя по груди, увешанной «охотниками на жучков» – миниатюрными электронными приборами, засекающими присутствие в непосредственной близости видео– и аудиорецепторов.

Вскоре мужчины уже поднимались на летную площадку на крыше.

И вдруг Рахмаэль снова очутился в поселении.

– Эта еда моя, – сказал Фред.

«Боже мой, – подумал Рахмаэль. – Я снова здесь».

– Дело в том, – дружелюбно втолковывал Фред, волоча индюшачью ногу по заросшей сорняками земле, – что компьютер Субинфо облажался. Подкорковая информация, понятно? Его чинят, но он успел многое передать правому полушарию или полушарию… как его там. – Оставив индюшачью ногу в покое, он протянул Рахмаэлю руку. – Меня зовут Стайн, – сказал он. – Льюис Стайн. Черт побери, я уже почти починил его.

Рахмаэль ошеломленно пожал ему руку, гадая, что случилось с Доскером.

– Хотите узнать, каким образом я его чиню? – спросил Фред.

– Я предпочел бы…

– Вот этим, – сказал Фред, указывая на свою индюшачью ногу. – Это специально сконструированный прибор, технологическое совершенство которого…

– Ты просто чертова крыса, – сказал Рахмаэль. – Тебе и двух слов не связать. Я живу в крысиной норе с другими крысами.

– Нет, я высококлассный мастер по ремонту компьютеров, – с обиженным видом возразил Фред (или Льюис Стайн). – Разве нет? – Он задумчиво уставился на индюшачью ногу. – Ты прав. Не похоже, что этим можно чинить компьютер. Не полежать ли мне и не подумать ли над этим? Сложность в том, что я намерен съесть эту ногу. Если это и впрямь нога. Видишь ли, пока я работаю над этим компьютером – а сейчас я именно этим занимаюсь, хотя тебе это неведомо, – мои мысли передаются тебе, поскольку я не смог отключить компьютер. То есть я могу его отключить, но это противопоказано.

– Противопоказано, – поправил Рахмаэль.

– Ага, противопоказано. Благодарю. – Фред не сводил с него глаз. – Ты тоже мастер по компьютерам?

– Слава богу, нет, – сказал Рахмаэль.

– Крысы весьма восприимчивы к телепатии, – сказал Фред. – Это было доказано еще в 1978 году русскими. Если коротко, они взяли и закрыли крыс в свинцовом контейнере, экранирующем все их мысли. Затем подсоединили этих тварей к энцефалографу. А потом… – Фред ухмыльнулся. – Смотри: они убили крыс. Знаешь, что показала энцефалограмма?

– Прямую линию, – сказал Рахмаэль.

– Верно. И тогда они быстренько привели экстрасенса. Тот послал свои мысли мертвым крысам, и энцефалограф показал активность их мозговых волн. Правда, здорово?

– Эти русские сродни фашистам, – горячо сказал Рахмаэль, которого история не позабавила.

– Признайся, они ловко придумали, как доказать телепатические способности крыс! – настаивал Фред.

– Нет, – возразил Рахмаэль. – Это доказывает лишь телепатические способности экстрасенсов.

– Я тебе башку разобью вот этим разводным ключом, – сказал Фред, покрепче хватая индюшачью ногу. – Все великие научные открытия сделаны крысами – и делаются крысами.

– Сделаны благодаря использованию крыс, – поправил Рахмаэль. Он видел, что Фреду ни за что не поднять индюшачью ногу с земли.

– Крысы сдерживают прирост человеческого населения, – заметил Фред, оставив попытки поднять ногу. – Это объяснил нам Авва перед смертью. А еще он объяснил, куда мы уходим, когда умираем.

– Я знаю, – сказал Рахмаэль. – Я там был. И я его слышал.

Площадка на крыше вновь материализовалась, заменив заросшее сорняками поселение, и Фред исчез вместе с индюшачьей ногой.

Доскер поставил свою маркированную под такси «летягу» чуть в стороне.

– Садитесь, – пригласил он.

– А я все время здесь был? – спросил Рахмаэль.

– Простите, не понял? – отозвался Доскер, посмотрев на него.

– Да ладно, – стушевался Рахмаэль.

Космолет выглядел довольно заурядно. Но, когда он взмыл в ночное небо, Рахмаэля удивила скорость, и он поневоле признал очевидное: у аппарата была необычная тяга. Они разогнались до трех с половиной маков за несколько наносекунд.

Управляя «летягой», Доскер полез в бардачок, извлек индюшачью ногу и принялся грызть ее. Рахмаэль изумленно уставился на него.

– В чем дело? – осведомился Доскер. – Никогда раньше не видел индюшачьей ноги?

– Все в порядке, – сказал Рахмаэль. – Отличная индюшачья нога. Просто классная. – И он погрузился в молчание.

Компьютерный сбой. Но над ним работают. Неужели он действительно получает указания от крысы? Впрочем, нежный и мудрый Авва уже отправился за своей небесной наградой. Но он возродится, Авва всегда возрождается. Примерно раз в год. Ведь он их вечный вождь.

– Указывайте дорогу, – говорил Доскер, вгрызаясь в индюшачью ногу. – Ведь даже у нас в «ОбМАН Инкорпорэйтед» нет данных о том, где вы держите «Омфал». Вы неплохо спрятали его. Ну, или мы начинаем терять чутье – а может, и то и другое.

– Хорошо. – Установив шарнирный рычаг над трехмерной картой Луны, он взял указатель и начертил маршрут, доведя кончик указателя до углубленной впадины, где вокруг «Омфала»… «Когда же он перестанет грызть эту проклятую ногу?» – подумал Рахмаэль. – …суетились его техники. В ожидании компонентов, которые никогда не поступят.

– Мы сбились с курса, – рявкнул вдруг Доскер. Он сказал это не Рахмаэлю, а в микрофон на пульте. – Черт, нас сцапали.

Сцапали… жаргонное словечко. Рахмаэль испугался, поскольку это означало, что их подхватило поле, столкнувшее маленький космолет Доскера с его траектории. Пилот немедленно запустил ракетный двигатель «Ветстон-Милтон», пытаясь вернуться на прежний курс… но поле удерживало аппарат, невзирая на мощную тягу двойного двигателя, который действовал реактивными струями, препятствуя усилиям невидимого поля, которое регистрировали только приборы на пульте.

После напряженного молчания Рахмаэль осведомился у Доскера, куда их тащит поле.

– Разумеется, с Третьего на Л-курс, – лаконично ответил Доскер, откладывая наконец в сторону индюшачью ногу.

– Значит, не на Луну. – Теперь ясно было, что они не доберутся до стоянки «Омфала». Но куда они в таком случае прилетят?

– Мы на Т-орбите, – сказал Доскер.

Несмотря на тягу спаренного «Ветстон-Милтона», они не покинули земную орбиту. Доскер неохотно, словно признавая поражение, выключил двигатель. Запас топлива оказался опасно малым: если поле отпустит, они станут кружить по орбите, не имея возможности выйти на траекторию, которая привела бы их к посадке на Луне или на Терре.

– Нас поймали, – сказал Доскер не то Рахмаэлю, не то в торчащий из пульта управления микрофон. Затем произнес в него ряд закодированных команд, прислушался, чертыхнулся и сообщил Рахмаэлю: – Нам отрезали аудио– и видеосвязь, я не могу послать сигнал Мэтсону. Все пропало.

– Что пропало? – осведомился Рахмаэль. – Хотите сказать, что мы сдаемся? И обречены кружить вокруг Терры вечно, пока не умрем, когда у нас кончится кислород?

Неужели «ОбМАН Инкорпорэйтед» не способна дать надлежащий отпор «Тропе Хоффмана лимитед»? Рахмаэль даже в одиночку сражался лучше, но теперь ему оставалось лишь в изумлении и смятении следить за тем, как Доскер осматривает комплект «охотников на жучков» у себя на груди. В эту минуту интересы пилота «ОбМАН Инкорпорэйтед», похоже, ограничивались тем, действительно ли траектория их корабля под контролем и контролируется внешними системами слежения.

– Нет внешних систем слежения, – сообщил Доскер и торопливо продолжал: – Послушайте, дружище бен Аппельбаум. Они отключили радиосигнал, который передавал с помощью микроретранслятора на спутник Мэтсона, но, разумеется… – Его темные глаза весело заблестели. – На мне закреплено «реле покойника»; если исходящий от меня бесперебойный сигнал оборвется, в главном офисе «ОбМАН Инкорпорэйтед» в Нью-Йорке, а также на спутнике Мэтсона автоматически включится тревога. Поэтому им уже известно, что с нами непорядок. – Понизив голос, он продолжал бормотать себе под нос: – Придется подождать, может, нас сумеют выручить, пока еще не поздно.

Корабль с отключенной энергией беззвучно скользил по орбите.

Неожиданно последовал сильный лобовой удар, и Рахмаэля отбросило к стене. Он увидел, что Доскер тоже рухнул, и понял, что к ним пристыковался другой корабль либо нечто схожее – но, к счастью, взрыва не последовало. По крайней мере это не была ракета. Будь это ракета…

– Они могли бы уничтожить нас, – проговорил Доскер, неловко поднимаясь на ноги. Он тоже имел в виду нечто взрывающееся. Пилот повернулся к трехъярусному входному люку, служащему для проникновения в безвоздушное пространство.

Рычаги герметизирующих механизмов начали вращаться под воздействием внешних импульсов, и люк распахнулся.

Вначале появились трое (из них двое вооружены лазерами) с пустыми глазами купленных с потрохами и давно пропащих наемников. За ними следовал элегантный ясноликий господин, купить которого было невозможно, поскольку он сам был крупнейшим покупателем на человеческом рынке, дилером, не предназначенным на продажу.

Это был Теодорих Ферри, председатель совета директоров «Тропы Хоффмана лимитед». Двое служащих, вошедшие первыми, взяли наизготовку смахивающий на пылесос жужжащий прибор, и тот немедленно приступил к поискам, суя повсюду свой хобот. Наконец удовлетворившись, операторы кивнули Теодориху, и тот обратился к Рахмаэлю:

– Могу я присесть?

– Конечно, – ответил тот после удивленного молчания.

– Извините, мистер Ферри, – вмешался Доскер. – Единственное место занято. – И он уселся за пульт управления таким образом, что его маленькое тело заполнило своим основанием оба ковшеобразных сиденья. Лицо у него было гневное и решительное.

– Хорошо, – пожав плечами, согласился грузный седовласый мужчина. Он впился взглядом в Доскера. – Кажется, вы лучший пилот «ОбМАН Инкорпорэйтед»? Ал Доскер… да, я узнал вас по нашим снимкам. Вы летите к «Омфалу». Но, чтобы найти корабль, вам не нужен Аппельбаум. Спросите лучше нас. – Теодорих Ферри порылся в своем плаще, извлек пакет и перебросил Алу Доскеру. – Здесь координаты доков, где Аппельбаум прячет корабль.

– Спасибо, мистер Ферри, – процедил Доскер с такой долей сарказма, что слова едва можно было разобрать.

– Послушайте, Доскер, – сказал Теодорих. – Сидите спокойно и занимайтесь своим делом, пока я говорю с Аппельбаумом. До сих пор я не встречался с ним лично, но был знаком с его покойным, оплакиваемым всеми нами отцом. – Он протянул руку.

– Если вы пожмете ему руку, Рахмаэль, – предупредил Доскер, – он заразит вас вирусом, который в течение часа разрушит вашу печень.

– Я, кажется, посоветовал вам не соваться, куда не просят? – злобно уставившись на негра, произнес Теодорих и снял с руки незаметную до сих пор перчатку из пластика. «Значит, Доскер прав», – подумал Рахмаэль, следя за тем, как Теодорих осторожно отправляет перчатку в устье корабельного мусоросжигателя. – И вообще, – почти жалобно продолжал Теодорих, – мы могли распылить здесь смертоносные бактерии.

– И заодно покончить с собой, – вставил Доскер.

Пожав плечами, Теодорих обратился к Рахмаэлю:

– Я уважаю ваши поступки. Не смейтесь.

– Но я и не думал смеяться, – возразил Рахмаэль. – Просто удивился.

– Вы хотите продолжать свое дело после экономического краха, хотите удержать своих законных кредиторов от изъятия последнего и единственного актива компании «Аппельбаум энтерпрайз». Похвально, Рахмаэль. Я поступил бы так же. А еще вы произвели впечатление на Мэтсона, вот почему он предоставил вам своего единственного приличного пилота.

Безмятежно улыбаясь, Доскер полез в карман за сигаретами. Пара пустоглазых охранников Теодориха мгновенно перехватила его руку – одно ловкое движение, и безобидная коробочка с куревом упала на пол.

Сигареты были поочередно взрезаны и исследованы людьми Теодориха… пятая по счету оказалась твердой, она не поддалась острому перочинному ножичку, и через миг более сложное аналитическое устройство показало, что эта сигарета не что иное как гомеостатический цефалотропный дротик.

– На чей режим альфа-волн он настроен? – осведомился у Доскера Теодорих Ферри.

– На ваш, – равнодушно ответил тот, сохраняя невозмутимость, пока пара пустоглазых, но весьма способных служащих ТХЛ выводила дротик из строя, топча его каблуками.

– Значит, вы ожидали меня, – слегка озадаченно произнес Ферри.

– Мистер Ферри, я ожидаю вас всегда.

Вновь обратившись к Рахмаэлю, Теодорих Ферри выразил свое восхищение и желание покончить с конфликтом между ним и ТХЛ.

– У нас имеется инвентарная опись ваших активов. Прошу. – Он протянул Рахмаэлю лист бумаги, и тот обернулся к Доскеру за советом.

– Возьмите, – разрешил пилот.

Приняв опись, Рахмаэль пробежал ее глазами. Список был точным и содержал подробные данные обо всей собственности, оставшейся у «Аппельбаум энтерпрайз». Увы, Ферри был прав в том, что подлинную ценность имел лишь «Омфал» – огромный лайнер плюс ремонтный комплекс со специалистами, трудившимися над кораблем, подобно пчелам в улье. Он вернул опись Ферри, и тот, взглянув в лицо Рахмаэлю, кивнул.

– Итак, договорились, – сказал Теодорих Ферри. – Условия таковы, Аппельбаум. Можете оставить себе «Омфал». Я прикажу моим юристам снять иск, поданный в судебные инстанции ООН с требованием взять корабль под арест.

Доскер встревоженно хмыкнул, а Рахмаэль уставился на Ферри.

– И что взамен? – спросил Рахмаэль.

– «Омфал» никогда не покинет Солнечную систему. Вы легко можете освоить выгодные маршруты перевозки грузов и пассажиров между девятью планетами и Луной. Несмотря…

– На тот факт, что «Омфал» предназначался для межзвездных, а не межпланетных путешествий, – подхватил Рахмаэль. – Это все равно что использовать…

– Только так, – перебил Ферри. – Или «Омфал» переходит к нам.

– Значит, Рахмаэль соглашается не лететь на «Омфале» до системы Фомальгаута, – уточнил Доскер. – В письменном договоре не будет упомянута определенная звездная система, но это не Проксима и не Альфа. Верно, Ферри?

– Хотите соглашайтесь, хотите – нет, – отозвался после паузы Ферри.

– Но почему, мистер Ферри? – вмешался Рахмаэль. – Чем плоха планета Китовая Пасть? Ведь это доказывает мою правоту.

Это было очевидно и для него, и для Доскера – да и Ферри должен был понимать, что поддерживает своими действиями их намерения. Ограничить «Омфал» девятью планетами Солнечной системы? И при этом корпорация «Аппельбаум энтерпрайз», по словам Ферри, продолжит существование в качестве законного предприятия. А Ферри позаботится о том, чтобы ООН позволила им существовать в приемлемых коммерческих рамках. Рахмаэль распрощается с «ОбМАН Инкорпорэйтед». Сперва с чернокожим суперпилотом, а затем с Фреей Холм и Мэтсоном Глэйзер-Холлидеем – по сути, отрезав себя от единственной вставшей на его сторону силы.

– Смелее, примите эту идею, – сказал Доскер. – Ведь компонентов систем глубокого сна не будет, да и бог с ними – вы же ни за что не отправитесь в открытый космос. – Он выглядел усталым.

– Ваш отец Мори, Рахмаэль, – заговорил Теодорих Ферри, – пошел бы на что угодно, лишь бы сохранить «Омфал». Вы же знаете, через пару дней корабль будет нашим – а тогда у вас не останется ни малейшего шанса заполучить его обратно. Подумайте об этом.

– Я уже все понял, – сказал Рахмаэль. Ах, если бы сегодня вечером им с Доскером удалось улететь на «Омфале» и спрятать корабль в космосе, где его не нашла бы ТХЛ… но момент упущен, все кончилось, когда поле пересилило мощную тягу спаренного двигателя корабля Доскера, собственности «ОбМАН Инкорпорэйтед». «Тропа Хоффмана лимитед» успела вмешаться. Причем вмешаться вовремя.

Теодорих Ферри своим чутьем прагматика с самого начала предугадал их замысел.

– У меня составлены официальные бумаги, – сказал он. – Прошу со мной. – Он кивнул в сторону люка. – По закону необходимы три свидетеля, и мы обеспечили их присутствие со стороны ТХЛ. – Он улыбнулся: дело завершилось, и он это знал. Ферри повернулся и вразвалочку зашагал к люку. Двое пустоглазых подручных преспокойно направились следом. Они прошли в круглое отверстие открытого люка…

И тотчас содрогнулись с головы до пят, разрушаясь изнутри. Потрясенный Рахмаэль с ужасом увидел, как выходят из строя их нервная и двигательная система и дают сбой организмы, каждая частица которых начала бороться с остальными за главенство. Так продолжалось до тех пор, пока оба рухнувших на пол тела не превратились в поле битвы, где мышцы сражались с мышцами, внутренности напирали на диафрагму, а желудочки и предсердия трепетали, охваченные мерцательной аритмией. Бедняги лежали, выпучив глаза, не могли дышать и уже лишились кровообращения, но продолжали внутренне сражение в оболочках, которые по-настоящему уже не были телами.

Рахмаэль отвернулся.

– Газ, разрушающий холинэстеразу[3], – произнес позади него Доскер, и в тот же миг Рахмаэль ощутил, как к шее прижалась трубка медицинского прибора, впрыснувшего ему в кровоток запас атропина – противоядия, нейтрализующего зловещий нейротоксический газ корпорации ФМС, прославившейся тем, что изначально она поставляла это пагубное для живой силы противника оружие в предыдущей войне.

– Спасибо, – поблагодарил Рахмаэль Доскера, и люк захлопнулся у него на глазах – спутник «Тропы Хоффмана» вместе со своим полем отъединялся от корабля Доскера, унося с собой не тех, кого служащие ТХЛ хотели забрать из «летяги» Доскера.

Сигнальное «реле покойника» (вернее, датчик отсутствия сигнала) выполнило свою задачу. Эксперты «ОбМАН Инкорпорэйтед» прибыли и теперь педантично занимались демонтажем оборудования ТХЛ.

Теодорих Ферри стоял с видом мыслителя, засунув руки в карманы плаща, не говоря ни слова и даже не замечая на полу около ног судорог двух своих служащих, словно те, позволив себе поддаться воздействию газа, оказались недостойны его внимания.

– Я рад, что ваши сотрудники ввели атропин не только мне, но и Ферри, – сумел сказать Рахмаэль Доскеру, когда дверца люка вновь распахнулась, впуская на сей раз нескольких служащих «ОбМАН Инкорпорэйтед». – Обычно в таких делах не щадят никого.

– Ему не вводили никакого атропина, – пристально глядя на Рахмаэля, возразил Доскер.

Протянув руку, он извлек из собственной шеи пустую трубку с полой иглой, затем точно такую же – из шеи Рахмаэля.

– В чем дело, Ферри? – осведомился Доскер.

Ответа не последовало.

– Это невозможно, – продолжал Доскер. – Всякий живой организм… – Неожиданно схватив Ферри за руку, он заломил ее и сильно дернул.

Рука Теодориха Ферри отвалилась в плечевом суставе, открывая повисшие провода и миниатюрные детали, продолжавшие функционировать в плече, но лишенные питания и безжизненные в руке.

– Сим, – прокомментировал Доскер и, видя, что Рахмаэль не понял, пояснил – перед ними симулякр[4] Ферри, лишенный нервной системы. – Значит, Ферри здесь не было. – Он отбросил руку прочь. – Естественно, с чего бы важной персоне рисковать собой? Сидит, наверное, на своем личном спутнике на орбите Марса и наблюдает за происходящим через сенсорные датчики своей имитации. – Доскер сурово обратился к однорукой копии Ферри:

– Мы действительно держим с вами связь через двойника, Ферри? Мне просто любопытно.

Симулякр Ферри открыл рот и произнес:

– Я слышу сам, Доскер. Не хотите проявить гуманность и доброту и ввести атропин служащим ТХЛ?

– Это уже делают, – сказал Доскер и подошел к Рахмаэлю. – Похоже, председатель совета директоров ТХЛ так и не почтил своим присутствием наш скромный корабль. – Он нервно улыбнулся. – Я чувствую, что меня обманули.

Однако Рахмаэль осознал смысл переданного симулякром Ферри подлинного предложения.

– Давайте немедленно отправимся на Луну, – предложил Доскер. – Говорю вам как советник… – Он крепко ухватил Рахмаэля за запястье. – Очнитесь. После введения атропина эти ребята оклемаются. Мы освободим их на спутнике ТХЛ, лишенном, разумеется, силового поля. И как ни в чем не бывало полетим за «Омфалом» на Луну. Если вы не согласны, я все равно воспользуюсь картой, которую дал мне сим, и уведу «Омфал» в космическое пространство, где его не сможет выследить ТХЛ.

– Но разве нам не поступило предложение? – машинально произнес Рахмаэль.

– Это предложение лишь доказывает, что ТХЛ многим готова пожертвовать, лишь бы не пустить вас в восемнадцатилетнее путешествие к Фомальгауту с целью взглянуть на Китовую Пасть, – пояснил пилот, пристально глядя на Рахмаэля. – А вы уже меньше заинтересованы в том, чтобы увести «Омфал» в неизведанный космос между планетами, где ищейки Ферри не смогут…

«Я мог бы спасти «Омфал», – подумал Рахмаэль. – Но пилот прав: разумеется, ему придется и дальше выполнять задание, ведь Ферри снял барьер, невольно доказав необходимость длительного путешествия».

– А как насчет компонентов систем глубокого сна? – спросил он.

– Просто доставьте меня к кораблю, – спокойно и терпеливо сказал Доскер. – Ведь вы не против, Рахмаэль бен Аппельбаум? – Проникновенный голос профессионала подействовал, и Рахмаэль кивнул. – Мне нужно узнать координаты от вас, а не по оставленной симом карте. Я решил не притрагиваться к ней. Жду вашего решения, Рахмаэль.

– Да, – сказал Рахмаэль и на негнущихся ногах прошел к корабельной трехмерной карте с подвесным указателем. Опустившись в кресло, он принялся прокладывать курс для темноглазого, темнокожего сверхопытного пилота «ОбМАН Инкорпорэйтед».

Глава 5

В «Лисьей норе», крошечном французском ресторанчике в центре Сан-Диего, метрдотель взглянул на имя, витиевато выведенное Рахмаэлем бен Аппельбаумом на листке, и сказал:

– Да, мистер Аппельбаум. Сейчас… – он посмотрел на часы, – восемь. – Рядом поджидала очередь хорошо одетых людей, что на перенаселенной Терре было обычным явлением. Каждый вечер после пяти все рестораны, даже скверные, заполнялись, а этот ресторан никак нельзя было отнести даже к числу посредственных, не говоря уж о плохих. – Жанет! – окликнул метрдотель официантку в модном комплекте из кружевных чулок и жилета нараспашку, оставляющего открытой правую грудь, сосок которой элегантно прикрывало украшенное швейцарским орнаментом устройство в форме золотой чашечки. Устройство воспроизводило псевдоклассическую музыку и отбрасывало на пол перед девушкой притягивающие взгляд движущиеся узоры, освещая ей путь в тесно уставленном крошечными столиками ресторане.

– Да, Гаспар, – ответила девушка, тряхнув высоко взбитыми на макушке светлыми волосами.

– Проводи господина Аппельбаума к двадцать второму столику, – приказал метр и с несгибаемой ледяной выдержкой проигнорировал взрыв возмущения посетителей, устало стоявших в очереди перед Рахмаэлем.

– Мне ни к чему… – заговорил было Рахмаэль, но метр оборвал:

– Все устроено. Она ждет вас за двадцать вторым столиком. – В голосе метрдотеля угадывался намек на его полную осведомленность о сложных эротических отношениях клиента, которых на данный момент, увы, не существовало и в помине.

Рахмаэль последовал за Жанет с ее швейцарским чудо-фонариком на груди в темноту под стук ножей и вилок людей, торопливо поглощавших ужин. Они ели в тесноте, ощущая гнет собственной вины, и торопливо освобождали места ожидающим, с тем чтобы те успели поесть до двух ночи, когда кухни «Лисьей норы» закрывались. Не успел Рахмаэль посетовать на тесноту, как Жанет остановилась и обернулась; в бледно-красном, восхитительно теплом ореоле света, исходящем из чашечки на ее соске, за двадцать вторым столиком сидела Фрея Холм.

– Вы не зажгли настольную лампу, – заметил Рахмаэль, усаживаясь напротив.

– Я, конечно, могла это сделать. И заодно сыграть «Голубой Дунай». – Она улыбнулась. Глаза темноволосой Фреи сияли в сумраке – официантка уже ушла. Перед ней стояла маленькая бутылка шабли урожая 2002 года – одно из самых изысканных фирменных лакомств ресторана, чрезвычайно дорогое. Интересно, кто заплатит за это старое калифорнийское вино двенадцатилетней выдержки? Ей-богу, Рахмаэль с удовольствием оплатил бы счет, однако… Он машинально прикоснулся к своему бумажнику. Это не укрылось от Фреи.

– Не беспокойтесь. Владелец ресторана – Мэтсон Глэйзер-Холлидей. Счет будет выставлен на шесть поскредитов. За порцию орехового масла и сэндвич с виноградным джемом. – Она рассмеялась, в отраженном свете подвесных японских фонарей в ее темных глазах плясали огоньки. – Это место внушает вам опасения?

– Нет. Я постоянно в напряжении. – Вот уже шесть дней как «Омфал» исчез. Не только для него, но, возможно, и для Мэтсона. Не исключено, что (в целях безопасности) о маршруте корабля знал лишь сидящий за его многоярусным пультом пилот Ал Доскер. Для Рахмаэля было потрясением наблюдать, как его корабль уносится в безграничный мрак космоса. Ферри оказался прав: «Омфал» был sine qua non[5] «Аппельбаум энтерпрайз» – без него компания не существовала.

Но только так он еще мог вернуть корабль… точнее, «ОбМАН Инкорпорэйтед» могла бы доставить его туда на высокоскоростной «летяге», дать взойти на борт «Омфала» и начать восемнадцатилетнее путешествие. В противном случае…

– Не надо сосредоточиваться на предложении Ферри, – мягко сказала Фрея. Она кивнула официантке, и та поставила охлажденный бокал перед Рахмаэлем, который послушно отпил глоток белого буэна виста 2002 года. Воздержавшись от повторного глотка, он кивком выразил одобрение, делая вид, что для него вполне привычен ошеломляющий букет и аромат божественного напитка. По сравнению с ним все, что он до сих пор пил, низводилось до абсурда.

– Я и не думаю, – сказал он Фрее, размышляя скорее о том, что может лежать у нее в сумке.

Эта большая сумка из черной кожи, смахивающая на сумку почтальона, стояла на столике так близко, что он мог до нее дотянуться.

– В сумке компоненты, – тихо пояснила Фрея. – Они в круглом контейнере из поддельного золота с пометкой «Аромат бесконечной сексуальности № 54» – обычные континентальные духи, не привлекающие внимания при обыске сумки. Все двенадцать компонентов, разумеется, сверхминиатюрны и размещаются под внутренней крышкой. На обороте бумажного ярлыка – диаграмма подключения. Сейчас я встану и уйду в дамскую комнату, а вы, Рахмаэль, несколько секунд должны просидеть спокойно. Вероятность того, что агенты ТХЛ следят за нами напрямую, прикидываясь посетителями, либо с помощью приборов, составляет семьдесят к тридцати. Обнаружив, что я не возвращаюсь, вам следует занервничать и привлечь внимание Жанет, хотя бы чтоб заказать себе ужин, а главное – добыть меню.

Он кивнул, внимательно слушая.

– Официантка заметит вас и даст вам меню; оно жесткое и довольно большое, поскольку содержит карту вин. Вы положите его на стол так, чтобы оно накрыло мою сумку.

– После чего я ненароком роняю сумку на пол, – подхватил Рахмаэль, – и, собирая рассыпавшееся содержимое…

– Вы спятили? – холодно перебила Фрея. – Вы накроете сумку. На оборотной стороне меню справа есть полоска из титана. Контейнер с духами содержит титанотропный датчик, благодаря чему за пару секунд выберется из сумки, которую я оставляю открытой, и переместится на нижнюю обложку меню. Полоска находится у нижнего края листа, где ваша рука, пока вы держите это неудобное меню, покоится совершенно естественно. Коснувшись титановой полоски, контейнер выбросит слабый заряд, вольт на десять, – вы ощутите его, возьмете контейнер четырьмя пальцами и отсоедините от титановой полосы, к которой он притянут, и под меню уроните его себе на колени. Затем переложите контейнер другой рукой с коленей в карман. – Она поднялась. – Я вернусь через шесть минут. До свидания. И удачи.

Он проводил ее взглядом.

Когда она ушла, ему захотелось тоже встать и что-нибудь сделать. Переместить компоненты систем глубокого сна, добытые для него на черном рынке, было непросто, поскольку с тех пор, как «ОбМАН Инкорпорэйтед» отобрала у Теодориха Ферри его спутник с экипажем, а заодно и симулякр, тот вел тотальную слежку за всем, что делал Рахмаэль, введя в игру все технологические и кадровые ресурсы ТХЛ, усугубленные личной неприязнью Теодориха.

Прежде далекий и безликий конфликт вновь превратился в глубоко человеческую, неимоверно важную проблему, изначально стоявшую перед его отцом. Эта борьба в конечном итоге принесла гибель отцу и распад организации.

Размышляя над этим, Рахмаэль заерзал, как ему было сказано, затем встал и принялся отыскивать взглядом девушку со швейцарским устройством, испускавшим свет и игравшим жизнерадостную музыку.

– Меню, сэр? – Жанет стояла перед ним, протягивая огромное, роскошно отпечатанное тисненое меню. Он поблагодарил ее, покорно принял меню и вернулся за свой стол. В ушах звучала приятная мелодия Иоганна Штрауса.

Меню размером с конверт из-под старинного винилового диска с легкостью накрыло сумку Фреи. Сидя за столом, он изучал карту вин, обращая особенное внимание на цены. Господи! Вино здесь стоило целое состояние. К примеру, четверть галлона белого вина трехлетней выдержки…

Все розничные заведения типа «Лисьей норы» эксплуатировали перенаселенность Терры. Люди, прождавшие три часа, просто чтобы очутиться здесь, поесть и выпить, готовы платить – к этому времени у них не остается психологического выбора.

Правая рука Рахмаэля дернулась от слабого электрического разряда. Он коснулся круглого контейнера с миниатюрными компонентами для систем глубокого сна и, охватив пальцами, отделил от меню. Контейнер упал ему на колени, и он ощутил его тяжесть.

Выполняя указания, он потянулся к нему левой рукой, чтобы переложить в карман…

– Извините – ой! – На него наткнулся, заставив покачнуться на стуле, нагруженный тарелками по самую грудь робот – помощник официанта. Кругом царила суета: покидали и занимали места посетители, прибирали столы роботы-подручные, обслуживали гостей официантки со своими фонариками и мелодиями… Рахмаэль смущенно уселся поудобнее и снова потянулся к контейнеру на коленях.

Контейнера не было.

Упал на пол? Он недоверчиво поглядел вниз, увидел свои ботинки, ножки стола, пустой коробок. Никакого круглого золотистого контейнера.

Они украли его. Те, кто подослал механического «помощника официанта». А теперь в общей суматохе исчез и он со своей грудой посуды.

Побежденный Рахмаэль сидел, уставясь в пространство. Наконец он налил себе из бутылки второй бокал вина и поднял его, словно признавая поражение и поздравляя с успехом невидимую сеть агентов ТХЛ, в решающий момент вступивших в игру и лишивших его средства, насущно необходимого для того, чтобы покинуть Солнечную систему на своем корабле.

Теперь неважно, встретится ли он с Доскером на борту «Омфала»: отправляться в путь без компонентов – безумие.

Вернулась Фрея, уселась напротив и улыбнулась:

– Все в порядке?

– Все пропало, – мрачно пробормотал он, решив про себя, что дело все же еще не закончено.

И с колотящимся сердцем выпил нежный, дорогой, восхитительный и совершенно бесподобный напиток – вино сокрушительного (хотя и временного) поражающего действия.

Омар Джонс, президент Неоколонизированной территории и чиновник высшего эшелона в огромном модуле-поселении на Китовой Пасти, весело произнес с телеэкрана:

– Я обращаюсь к вам, ребята, к тем, кто живет на родине в тесноте своих крошечных клетушек, – мы приветствуем вас и желаем удачи. – Знакомую приятную, круглую физиономию осветила теплая улыбка. – Нам здесь хотелось бы знать, ребята, когда вы присоединитесь к нам на Китовой Пасти? – Он приставил к уху сложенную лодочкой ладонь, и это напомнило Рахмаэлю двустороннюю трансляцию. Ложное впечатление: эту видеопленку прислали в виде сигнала с помощью филиала «Телпора» фон Айнема в Швайнфорте, Новая Единая Германия. Далее сигнал транслировали на телеприемники всей Терры посредством сети принадлежащих ООН орбитальных спутников.

– Извините, президент Неоколонизированной территории на планете Китовая Пасть Омар Джонс, – произнес Рахмаэль вслух, а про себя добавил, что сделает это по-своему. Не с помощью «Телпора» фон Айнема, за пять поскредитов оказывающего услуги в одном из розничных филиалов ТХЛ… Да и вообще, ему показалось, что ко времени его прибытия президента Джонса уже не будет в живых.

Впрочем, после поражения в «Лисьей норе»… По сути, противник отрезал его от источника снабжения, от «ОбМАН Инкорпорэйтед». Рахмаэль сидел напротив представляющей компанию хорошенькой темноволосой Фреи Холм, пил с ней вино, болтал и смеялся. Но когда пришла пора переместить важные компоненты от «ОбМАН Инкорпорэйтед» к себе на какие-то пять дюймов…

– Бз-з-з! – пронзительно просигналил видеофон в крошечной спаленке его общественного жилища, извещая, что кто-то желает с ним связаться.

Выключив жизнерадостную физиономию Омара Джонса, президента планеты Китовая Пасть, он подошел к видеофону и поднял трубку.

На сером маленьком экране появились черты Мэтсона Глэйзер-Холлидея.

– Мистер бен Аппельбаум, – произнес Мэтсон.

– Что нам теперь делать? – отозвался Рахмаэль, ощущая тяжесть потери. – Эти люди, скорее всего, следят за нашей…

– Ну еще бы, мы отмечаем прослушивание на этой линии. – Мэтсон кивнул, но не казался расстроенным. – Нам известно, что они не только отслеживают этот вызов, но и записывают его в аудио– и видеоформате. Однако у меня к вам короткое сообщение, и пусть они пользуются им на здоровье. Свяжитесь с отделом информации вашей местной библиотеки микрофильмов.

– И что дальше? – спросил Рахмаэль.

– Исследуйте историю открытия Китовой Пасти, – пояснил Мэтсон Глэйзер-Холлидей. – Историю первых автопилотируемых накопителей данных и передатчиков, прилетевших много лет назад с Солнечной системы в систему Фомальгаута, – в общем, назад, в двадцатый век.

– Но для чего…

– Мы будем держать связь, – быстро проговорил Мэтсон. – До свидания. Рад был… – Он впился взглядом в Рахмаэля. – Пусть вас не расстраивает маленькая неприятность в ресторане. Заурядный случай, уверяю вас. – Он шутливо козырнул, и его изображение исчезло с крошечного черно-белого («Видфон корпорейшн Вес-Дем» предоставляла минимум обслуживания, и ей, общественному предприятию, лицензированному ООН, это сходило с рук) экрана.

Рахмаэль смущенно повесил трубку видеофона.

Записи, сделанные первыми автоматическими кораблями-наблюдателями, отправленными когда-то в систему Фомальгаута, были достоянием общественности – да и что в них могло быть ценного? Тем не менее он набрал номер местного филиала Нью-Йоркской общественной библиотеки микрофильмов и ксерокопий и попросил прислать ему весь имеющийся материал по теме «Первые исследования системы Фомальгаута». Подразумевая допотопные детища Джорджа Хоффмана, благодаря которым была открыта обитаемая планета Китовая Пасть.

Вскоре в дверь постучал робот с комплектом микрофильмов. Рахмаэль уселся перед сканером и ввел в него первую бобину, заметив на ней надпись: «Общий отчет по данным рапортов автоматических кораблей из системы Фомальгаута, сокращенная версия» (подписано неким Г.С. Пурди).

Он просматривал запись два часа. Вначале появлялось солнце, затем одна за другой планеты, увы, не оправдывающие ожиданий. Но вот на экране расцвела планета номер девять, и случилась метаморфоза!

Никаких голых скал и остроконечных гор. Никакой безвоздушной, лишенной бактерий, стерильной пустоты, заполненной метаном или кристаллизованной ввиду особой удаленности от солнца. Перед ним вдруг мягко заколыхался зелено-голубой мир. Именно это побудило доктора фон Айнема немедленно выставить свое оборудование «Телпор» и установить прямую связь между этим миром и Террой. Сей лакомый кусочек живо заинтересовал «Тропу Хоффмана» в коммерческом смысле – и подписал приговор компании «Аппельбаум энтерпрайз».

Последняя видеоинформация с системы наблюдения поступила пятнадцать лет назад. С тех пор благодаря прямой связи посредством телепортации прежний допотопный способ безнадежно устарел. Соответственно первые автоматические спутники-наблюдатели, кружащие вокруг Фомальгаута…

Что с ними случилось? Их забросили, если верить автору отчета Пурди. Их батареи отключила дистанционная команда, и, по-видимому, они до сих пор вращаются вокруг солнца в пределах орбиты Китовой Пасти.

По-прежнему там.

Батареи давно выключены и, значит, законсервированы, сохраняют энергию. Причем они были современного типа, жидкогелиевые, № 3.

Не это ли хотелось знать Мэтсону?

Вернувшись к бобине со справочными данными, Рахмаэль просматривал ее до тех пор, пока не усвоил всю информацию. Наиболее совершенный видеонаблюдатель принадлежал компании «Видфон корпорейшн Вес-Дем». Кому, как не им, знать, по-прежнему ли находится аппарат «Принц Альберт» на орбите системы Фомальгаута.

Рахмаэль направился было к видеофону, но передумал. В конце концов, его жилище прослушивали. Поэтому он вышел из дома, поднялся на пешеходный «бегунок» и продолжал движение до тех пор, пока не приметил будку видеофона. Отсюда он позвонил в действующий круглосуточно центральный офис «Видфон корпорейшн» в Детройте.

– Соедините меня с архивом, – приказал он роботу на коммутаторе.

Вскоре на экране появился морщинистый, но бодрый, похожий на гнома человек в серой куртке, придававшей ему сходство с бухгалтером.

– Да?

– Мне нужна информация о спутнике-наблюдателе «Принц Альберт», запущенном на орбиту вокруг Фомальгаута семнадцать лет назад. Будьте любезны, проверьте, на орбите ли он еще и если да, то каким образом его можно включить, чтобы…

Сигнал пропал. Служащий «Видфон корпорейшн» на другом конце линии повесил трубку. Рахмаэль подождал. Коммутатор не вышел на связь, не дал о себе знать и местный робот.

«Черт побери», – подумал Рахмаэль и в расстроенных чувствах покинул будку. Продолжив путь на «бегунке», он сошел у следующей кабинки общественного видеофона. На этот раз он набрал номер спутника Мэтсона Глэйзер-Холлидея, и вскоре с экрана смотрел владелец «ОбМАН Инкорпорэйтед».

– Извините за беспокойство, – тщательно подбирая слова, заговорил Рахмаэль. – Но я просмотрел пленки с информацией о первых наблюдениях в системе Фомальгаута с помощью автоматов.

– Узнали что-нибудь?

– Я осведомился в «Видфон корпорейшн Вес-Дем» насчет их спутника «Принц Альберт»…

– И что они сказали?

– Немедленно прервали связь.

– Этот спутник все еще на орбите, – сказал Мэтсон.

– И посылает сигналы?

– Молчит последние пятнадцать лет. В гиперпространстве его сигнал преодолевает расстояние до Солнечной системы в двадцать четыре световых года за одну неделю. Не в пример быстрее, чем понадобится «Омфалу», чтобы достичь системы Фомальгаута.

– Есть ли способ активировать спутник?

– «Видфон корпорейшн» могла бы связаться с ним напрямую через «Телпор», – сказал Мэтсон. – При желании.

– Но его нет?

– Они только что отказались с вами говорить? – после паузы уточнил Мэтсон.

– А может ли кто-нибудь другой послать сигнал на спутник? – задумчиво спросил Рахмаэль вместо ответа.

– Нет. Только «Видфон корпорейшн» известен код, на который он реагирует.

– Вы хотели, чтобы я узнал именно это? – осведомился Рахмаэль.

– До свидания, мистер бен Аппельбаум, – улыбаясь, произнес Мэтсон Глэйзер-Холлидей. – Желаю удачи в дальнейших исследованиях. – Он повесил трубку, и перед Рахмаэлем вновь очутился пустой экран.

На своей вилле Мэтсон повернулся от видеофона к Фрее Холм. В модной прозрачной голубой блузке из паучьего шелка и спортивных брючках она устроилась на диване, поджав под себя ноги.

– Он только что нашел его, – сказал Мэтсон. – Я о спутнике «Принц Альберт». – Мэтсон, хмурясь, зашагал по комнате. – Ну хорошо, – решил он наконец. – Через шесть часов на Китовую Пасть отправится под именем Бергена Филлипса наш агент. Попав туда с помощью филиала ТХЛ в Париже, он передаст нам через «Телпор» шифрованный документ с описанием истинного положения на планете.

Впрочем, к тому времени люди из ТХЛ могут раскрыть «Бергена Филлипса» и известными любому профессионалу методами выведать все, что известно этому ветерану «ОбМАН Инкорпорэйтед». Далее им останется послать Мэтсону поддельное шифрованное сообщение о том, что на планете все в порядке, – получив такие сведения, шеф никогда не узнает, действительно ли они пришли от «Бергена Филлипса» или от ТХЛ. Однако…

Фрея угадала его мысль.

– Пусть этот агент, попав на планету, отправит на спутник «П. А.» включающий код, чтобы тот снова начал передавать данные напрямую в Солнечную систему.

– Если по прошествии пятнадцати лет он еще работает. И если «Видфон корп.» не отменит команду в тот миг, когда начнет поступать информация. – Кстати, агент может прослушивать линии корпорации и даже перехватить первые данные. К примеру, прежде чем поток информации прервется, он может получить графический снимок Китовой Пасти – и тогда пусть отключают спутник сколько угодно. Естественно, контролирующая «Видфон корпорейшн» ТХЛ непременно так и поступит.

– Один хороший снимок, – заключил Мэтсон. – И мы узнаем.

– Что узнаем? – Она потянулась к ближайшему антикварному столику (настоящий кофейный столик со стеклянной столешницей), чтобы поставить на него свой бокал.

– Я скажу тебе, дорогая, когда увижу снимок, – сказал Мэтсон. Подойдя к пульту коммутатора, он отправил заранее подготовленный приказ доставить на спутник оперативного агента, который должен был лететь на Китовую Пасть. Его надо было проинструктировать устно – любые указания по линии связи были равносильны провалу.

Не исключено, что Мэтсон и без того сообщил Рахмаэлю слишком много. Впрочем, в подобном деле риск неизбежен. К тому же он мог предположить, что ответный вызов Рахмаэля пришел из уличного видеофона – парень новичок, но в осторожности ему не откажешь. А в наше время подобная осторожность говорит не о паранойе, а о практичности.

– Эй вы, ребята на перенаселенной старушке Терре! – на цветном трехмерном телеэкране, снабженном стереозвуком и обонятельной дорожкой, появилась жизнерадостная физиономия президента Неоколонизированной территории Омара Джонса, за его спиной уходила вдаль бесконечная панорама парка. – Вы удивляете нас. Мы узнали, что вы намерены послать сюда через гиперпространство корабль и он прибудет… минутку… – Он притворился, что усиленно подсчитывает.

Сидя перед телевизором (еще не полностью оплаченным), усердный трудяга и добродушный парень по имени Джек Макэлхаттен заметил жене:

– Ты погляди только, какой простор. – Картинка напомнила ему давно минувшие годы славного нежного детства, прошедшего в Орегон-Трэйл – части Вайоминга западнее Шайенна. Джек вдруг почувствовал горячее непреодолимое желание. – Мы должны эмигрировать, – сказал он Рут. – Просто обязаны, ради детей. Они тогда смогут вырасти…

– Тс-с-с, – отозвалась Рут.

– Через каких-то восемнадцать лет, ребята, – продолжал на экране президент Неоколонизированной территории Омар Джонс, – этот корабль прибудет сюда и встанет к причалу. И вот что мы сделали: мы назвали день его прибытия, 24 ноября 2032 года, Днем Летучего Голландца. – Он усмехнулся. – Мне будет… гм-м… девяносто четыре года, и, к сожалению, я едва ли смогу принять участие в Дне Летучего Голландца. Но потомки – в их числе будут некоторые из вас, ребята…

– Слышала? – изумленно сказал жене Макэлхаттен. – Какой-то псих собирается лететь старым способом. Восемнадцать лет в межкосмосе! Когда нужно всего лишь…

– ПОМОЛЧИ! – яростно прошептала Рут, прислушиваясь.

– …придут сюда, чтобы приветствовать мистера Аппельбаума, – с насмешливой торжественностью продолжал президент Омар Джонс. – Знамена, лозунги… К тому времени наше население достигнет примерно миллиарда, но свободных земель останется много. Мы сможем принять до двух миллиардов, ничуть не потеснившись. Так что присоединяйтесь к нам, летите сюда, будьте с нами на праздновании Дня Летучего Голландца, ребята. – Он махнул рукой – и Джеку Макэлхаттену показалось, что именно ему. Желание усилилось.

Он вспомнил о своих соседях по тесному жилищу, с которыми приходилось делить ванную комнату… вернее, приходилось до прошлого месяца – Паттерсоны эмигрировали на Китовую Пасть. От Джерома Паттерсона приходили видеописьма: боже, как соседи восторгались условиями на планете! Похоже, информационные выпуски (точнее, реклама) недооценивали прелести истинных условий жизни. Не говоря уже о перспективах!

– Нам нужны мужчины, – провозгласил президент Омар Джонс. – Славные сильные парни, готовые к любой работе. Не ты ли такой парень? Умелый работяга, которому уже есть восемнадцать, готовый немедленно сняться с места? Желающий начать новую жизнь, используя мозги и ловкие руки, дарованные ему господом? Подумай! К чему ты прикладываешь свои руки и умения сейчас?

Макэлхаттен, занимавшийся контролем качества на автоматической линии, с горечью подумал, что с его задачей лучше справился бы голубь – впрочем, как раз голубь и проверял его работу.

– Представляешь, у какого-то голубя глаз наметан на ошибки лучше, чем у меня? – посетовал он жене. Однако факт оставался фактом. Джеку полагалось отбраковывать плохо пригнанные детали, а когда он допускал оплошность, голубь замечал пропущенную дефектную деталь, ударял клювом по кнопке сброса, и деталь автоматически сбрасывало с конвейера. Контролеров качества, увольнявшихся из «Крино и партнеры», чтобы отправиться в эмиграцию, постепенно заменяли голубями.

Джек работал до сих пор лишь потому, что его профсоюз был достаточно силен, чтобы настоять на выслуге лет и заставить компанию сохранять за ним место. Но стоит ему уволиться…

– Тогда и на моем месте появится голубь, – сказал он жене. – Да ладно, мы улетим на Китовую Пасть, и мне уже не придется соревноваться с птицами. – «И проигрывать, показывая худшие результаты», – мысленно добавил он. – А «Крино» будет довольна.

– Мне просто хочется, чтобы на Неоколонизированной территории ты получил конкретную работу, – сказала Рут. – Они говорят о «разнообразии рабочих мест», но ты не можешь занять всякое. В чем ты… – она засомневалась, – действительно мастер? – В конце концов, он работал в «Крино и партнеры» целых десять лет.

– Я стану фермером.

Она уставилась на него.

– Нам дадут двадцать акров. Мы купим здесь овец, этих, с черными мордами. Саффолков. Возьмем на развод шесть штук – пять овец и барана, – огородим участок, поставим дом из сборных конструкций… – Он знал, что у него получится. Удалось же это другим, они сами рассказывали – и не в безликих рекламах, а в письмах, пришедших в виде аудиовидеосигнала, а затем расшифрованных «Видфон корпорейшн» и вывешенных на доске объявлений в их общественном здании.

– Но, если нам там не понравится, – опасливо пробормотала Рут, – мы не сможем вернуться… это так странно. Ведь эти машины телепортации… они работают только в одну сторону.

– Внегалактическая туманность, – терпеливо сказал он. – Материя разбегается, вселенная взрывается, растет; в этом потоке «Телпор» перемещает твои молекулы в виде энергетических конфигураций.

– Не понимаю, – призналась Рут. – Но понимаю вот это. – Она достала из сумочки листовку.

Изучая ее, Макэлхаттен нахмурился.

– Чушь. Это литература ненависти, Рут. Не принимай ее всерьез. – Он комкал листовку в руках.

– Но они не говорят о ненависти. «Друзья объединенных людей» – это маленькая группа обеспокоенных убежденных противников…

– Я знаю, чьи они противники, – перебил Макэлхаттен (некоторые из этих субчиков работали в «Крино и партнеры»). – Они говорят, что нам, терранам, следует оставаться в пределах Солнечной системы. И держаться вместе. Послушай. – Он смял листовку. – Человеческая история – это одно долгое переселение. И величайший пример – миграция на Китовую Пасть, путь длиной в двадцать четыре световых года. Нам надо гордиться. Но, само собой, всегда найдется горстка болванов и психов, выступающих противниками хода истории.

Да, это была история, и ему хотелось стать ее частицей. Вначале была Новая Англия, затем Австралия, Аляска, затем попытка (неудачная) на Луне, потом Марс и Венера и вот теперь – долгожданный успех. Но, прождав слишком долго, он состарится, а переселенцев станет столько, что свободной земли не останется и правительство Неоколонизированной территории в любой момент решит отменить выдачу земли из-за ежедневного притока людей. Офисы «Телпора» и без того переполнены.

– Ты хочешь, чтобы я отправился? – спросил он у жены. – Чтобы очутился там первым и известил тебя, как только получу землю и буду готов строить дом? Чтобы ты смогла тогда прилететь с детьми?

– Мне ужасно не хочется расставаться, – боязливо произнесла она.

– Решайся.

– Пожалуй, нужно лететь вместе. Если мы вообще полетим. Но эти письма… Это всего лишь импульсы в энергетических линиях.

– Как и телефон, видеофон или телепередачи. Их транслируют уже сотню лет.

– Ах, если бы сюда приходили «настоящие» письма!

– Ты испытываешь суеверный страх, – сказал он укоризненно.

– Может быть, – признала Рут. – Но по крайней мере он настоящий. Глубокий и всеобъемлющий страх перед путешествием в один конец, из которого никому не дано вернуться. – «Кроме корабля, который через восемнадцать лет достигнет системы Фомальгаута», – мысленно добавила она.

Она взяла вечернюю газету и просмотрела статью, высмеивающую этот корабль, «Омфал». Он рассчитан на пятьсот пассажиров, но в этот раз возьмет одного-единственного человека – владельца. К тому же в статье говорилось, что этим человеком движет желание сбежать от кредиторов.

Зато он может вернуться с Китовой Пасти, решила она.

Сама не зная почему, она завидовала этому человеку, которого газета называла Рахмаэлем бен Аппельбаумом. Ах, если бы полететь вместе с ним, если бы попросить его об этом…

– Если ты не согласна, Рут, мне придется отправиться одному. Я не собираюсь гробить жизнь на этой станции контроля качества, чувствуя, как в затылок дышит проклятый голубь.

Она вздохнула. И ушла на общую кухню (они делили ее с соседями справа – семейством Шортов) посмотреть, не осталось ли от их ежемесячного пайка горсти синтетических кофейных зерен (значащихся в счете «коф-зен»).

Кофе не было, и она угрюмо заварила себе синтетического чаю. Тем временем беспокойные Шорты то приходили, то уходили с кухни. А в гостиной сидел перед телевизором ее муж и, словно восторженное дитя, доверчиво впитывал вечернее сообщение с Китовой Пасти. Отслеживая события на грядущем новом мире.

Кажется, он прав.

Но что-то потаенное в ее душе невольно противилось этому, и она гадала о причине. Ей снова вспомнился Рахмаэль бен Аппельбаум, задумавший, по словам газеты, восемнадцатилетнее путешествие без оборудования для глубокого сна. Он якобы пытался раздобыть его, глумливо отмечала газета, но этот тип такой жалкий деляга и мошенник, что ему веры нет. Бедняга, мысленно пожалела его Рут. Готов к долгому путешествию в одиночку – неужели компания, производящая требуемое оборудование для глубокого сна, не могла пожертвовать его бен Аппельбауму?

– Помните, ребята, – объявил голос из телевизора в гостиной. – Разве не у вас на Терре были Старушка с пуделем и Старушка, которая жила в башмаке[6]? У вас полно детей, что вам остается?

«Эмигрировать», – решила Рут без восторга.

Несомненно – и поскорее.

Глава 6

Крошечная «летяга» Рахмаэля бен Аппельбаума стукнулась в темноте об огромный корпус его единственной финансово значимой собственности, и в тот же миг включилась автоматика. С визгом распахнулся люк, закрылись створки внутренних шлюзов, и в них, замещая вакуум, начал поступать воздух. У Рахмаэля на пульте загорелся зеленый огонек. Это означало, что он мог, не опасаясь, перейти из жалкой арендованной «летяги» на «Омфал», зависший с выключенными двигателями на орбите Марса на дистанции 0,003 астрономической единицы.

Едва он успел пройти через ряд шлюзов (не пользуясь скафандром или кислородным оборудованием), как его встретил настороженный Ал Доскер с лазерным пистолетом в руке.

– Я едва не принял вас за симулякр, подосланный ТХЛ. Но электроэнцефалограмма и электрокардиограмма опровергли мои подозрения. – Он протянул руку, и Рахмаэль пожал ее. – Итак, вы решились на путешествие даже без компонентов систем глубокого сна. Надеетесь сохранить рассудок через восемнадцать лет? Сомневаюсь. – Его темное лицо с резкими чертами источало сочувствие. – Могли бы прихватить с собой даму. Одна пассажирка могла бы кардинально изменить ситуацию, особенно если она…

– И вызвать ссору, – возразил Рахмаэль, – после которой появился бы труп. Я беру с собой огромную образовательную библиотеку; достигнув системы Фомальгаута, я буду говорить на древнегреческом, латыни, русском и итальянском. Я буду читать в оригинале алхимические тексты средних веков и китайскую литературу шестого века. – Он улыбнулся, но улыбка вышла бессмысленная, застывшая – она не обманула Доскера, понимавшего, что означает попытка межсистемного полета без глубокого сна. Ведь за плечами Доскера было трехлетнее путешествие на Проксиму. И на обратном пути исходя из собственного опыта он настоял на непременном глубоком сне.

– Меня тревожит то, что ТХЛ проникла на черный рынок, – заметил Рахмаэль. – И ее агенты смогли перекрыть нелегальное снабжение минизапчастями. – Впрочем, он сам упустил шанс в ресторане, когда стоило только протянуть руку, чтобы взять компоненты ценой в пять тысяч поскредов. И с этим ничего не поделаешь.

– Знайте, – медленно заговорил Доскер, – на Китовую Пасть обычным терминалом «Телпора», как простой парень, отправляется один из опытных оперативных агентов «ОбМАН Инкорпорэйтед». Если в течение следующей недели мы свяжемся с «Омфалом», вы сможете повернуть назад. Мы сэкономим вам восемнадцать лет пути, а заодно, если помните, столько же лет обратного полета.

– Не уверен, что, добравшись до цели, захочу вернуться, – сказал Рахмаэль. Он не обманывался: после путешествия к Фомальгауту его физическое состояние вряд ли позволит пуститься в обратный путь – ему придется остаться на Китовой Пасти независимо от тамошних условий. Телесные силы небезграничны. Небезграничен и рассудок.

Во всяком случае, у них появилась дополнительная информация. Мало того что исходная капсула не достигла Солнечной системы (о чем легко забыли СМИ), – «Видфон корпорейшн» категорически отказалась реактивировать спутник «Принц Альберт» на орбите Фомальгаута по прямому официальному запросу Мэтсона Глэйзер-Холлидея. По мнению Рахмаэля, одного этого хватило бы, чтобы напугать рассудительного гражданина. Но…

Народ остался в неведении, потому что СМИ об этом не сообщали.

Впрочем, Мэтсон поделился сведениями с небольшой военизированной антиэмиграционной организацией «Друзья объединенных людей». В основном в ней состояли отсталые пожилые пугливые люди старого закала, чье недоверие к работе «Телпора» проистекало из причин невротического свойства. Но они печатали листовки. И отказ «Видфон корпорейшн» был немедленно отмечен на одном из распространенных по всей Терре плакатов.

Хотя Рахмаэлю и не было известно, скольким людям довелось увидеть этот плакат, чутье подсказывало ему, что их совсем мало. Эмиграция продолжалась.

Недаром Мэтсон уверял, что следов, ведущих в логово хищника, становится все больше. А обратные по-прежнему отсутствуют.

– Ну хорошо, – сказал Доскер. – Сейчас я официально возвращаю вам «Омфал». Поскольку корабль прошел проверку всех систем, вам нечего опасаться. – Его темные глаза блеснули. – Вот что я скажу вам, бен Аппельбаум. Во время полета без глубокого сна вы можете развлечься по моему примеру. – Он поднял со стола книгу в кожаном переплете. – Ведите дневник, – негромко заключил он.

– Но о чем?

– О том, как деградирует ваш разум. Это будет представлять интерес для психиатров. – Кажется, он не шутил.

– Значит, даже вы считаете меня…

– Отправляясь в путешествие без систем глубокого сна, замедляющего метаболизм, вы совершаете ужасную ошибку. Поэтому дневник вряд ли будет летописью человеческой деградации – возможно, она уже произошла.

Рахмаэль молча проводил взглядом гибкого темнокожего человека, шагнувшего за порог шлюза, чтобы перебраться из «Омфала» в крошечную арендованную «летягу».

Люк с лязгом захлопнулся. Над дверцей загорелся красный сигнал. Он остался один на гигантском пассажирском лайнере, где ему придется пробыть восемнадцать лет, и как знать – не прав ли был Доскер?

Но он все равно намерен был совершить это путешествие.

В три часа утра Мэтсона Глэйзер-Холлидея разбудил одон из роботов, обслуживающих его виллу.

– Господин, вам сообщение от Бергена Филлипса. С Неоколонизированной территории. Только что получено. Вы просили…

– Да. – Мэтсон сел, ненароком сбросив покрывало с непроснувшейся Фреи. Он схватил халат и домашние туфли. – Подай мне его сюда.

Отпечатанное на казенных бланках «Видфон корпорейшн» сообщение гласило:

«КУПИЛ ПЕРВОЕ АПЕЛЬСИНОВОЕ ДЕРЕВО. КАЖЕТСЯ, УРОЖАЙ БУДЕТ БОЛЬШОЙ. ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ С МОЛЛИ».

Фрея пошевелилась и приподнялась, бретелька ночной сорочки из паучьего шелка соскользнула с бледного обнаженного плеча.

– В чем дело? – пробормотала она.

– Первое кодированное сообщение от Б. Ф., – пояснил Мэтсон, рассеянно постукивая себя по колену сложенным посланием и погрузившись в размышления.

Она села в постели и потянулась за пачкой сигарет «Беринг».

– Что он пишет, Мэт?

– Шестая версия сообщения.

– Значит, обстановка вполне соответствует описанной. – Фрея, казалось, окончательно проснулась и закурила, не сводя с него глаз.

– Да. Но психологи ТХЛ, работающие там, могли прихватить оперативного агента. Промыть ему мозги, получить всю информацию и послать сообщение, утратившее смысл. Имела бы ценность только трансляция одним из нечетных кодов, показывающая, что условия на Китовой Пасти не соответствуют описанным. У психологов ТХЛ не было бы повода подделывать такое сообщение.

– Следовательно, тебе ничего не известно.

– Но, возможно, ему удастся включить «Принца Альберта». – Неделя пролетит быстро, к тому времени с «Омфалом» легко будет связаться. И ввести в курс дела его единственного пилота, не погрузившегося в глубокий сон.

Впрочем, если через неделю…

– Если данные со спутника не поступят, – задумчиво продолжал Мэтсон, – это по-прежнему ничего не будет доказывать. Потому что тогда Берген передаст сообщение «н», означающее, что спутник неисправен. Они сделают то же самое, если поймают агента. И мы снова окажемся у разбитого корыта! – Он зашагал по спальне, затем взял у девушки, сидящей на смятых простынях, тлеющую сигарету, несколько раз жадно затянулся и обжег пальцы. – Мне не прожить восемнадцать лет, – сказал он. И мысленно посетовал на то, что никогда не узнает правды о Китовой Пасти. Ему просто не дано прожить такой срок.

– Тебе будет семьдесят девять, – деловито заметила Фрея. – Ты еще будешь жив. Но с массой искусственных органов взамен настоящих.

«Я не настолько терпелив, – осознал Мэтсон. – Ведь за восемнадцать лет новорожденный становится, по сути, взрослым!»

Фрея отобрала у него свою сигарету и поморщилась, обжигая пальцы.

– Что ж, не отправить ли тебе туда…

– Я полечу сам, – перебил Мэтсон.

Она молча уставилась на него.

– Боже, только не это.

– Я буду не один, а с «семьей». Из каждого филиала «Тропы Хоффмана лимитед» одновременно отправится команда из «ОбМАН Инкорпорэйтед»… – У него было две тысячи бойцов, среди них много ветеранов войны; на Китовой Пасти они объединятся. Персональное снаряжение отряда, в том числе оборудование для передачи, записи и контроля, позволит учредить частное полицейское агентство. – Итак, ты остаешься командовать здесь, на Терре, – сказал он Фрее. – До моего возвращения. «То есть на тридцать шесть лет, – мысленно съязвил он. – Тогда мне будет девяносто семь… Нет, нам удастся добыть на Китовой Пасти оборудование для глубокого сна. Я помню, как их переправляли туда, – наверное, поэтому здесь их и не хватает. Изначально предполагалось, что, если колонизация не удастся, они смогут покинуть колонию – отчалить, как они говорили между собой, – вернуться в Солнечную систему на корабле с оборудованием для глубокого сна… на одном из гигантских лайнеров, построенных на Китовой Пасти из сборных конструкций, высланных через врата «Телпора» доктора фон Айнема».

– Переворот, – вмешалась в ход его мыслей Фрея. – Фактически это будет государственный переворот.

– Что? – испуганно переспросил он. – Нет, о господи. Я никогда…

– Если ты уведешь две тысячи агентов, «ОбМАН Инкорпорэйтед» перестанет здесь существовать, от нее останется лишь тень. Но там, на планете, она будет чудовищной. А тебе известно, Мэтсон, пусть на подсознательном уровне, что у ООН нет армии на Китовой Пасти. Кто сможет оказать тебе сопротивление? Президента Неоколонизированной территории Омара Джонса через два года ждет переизбрание – может, ты хочешь подождать…

– По первому зову с Китовой Пасти к Омару Джонсу через каждый пункт «Телпора» по всей Терре устремятся войска, – резко заговорил Мэтсон. – Вооруженные всевозможным тактическим оружием вплоть до цефалотропных снарядов.

Последние внушали ему особенную ненависть – и страх.

– При условии, что такое требование поступит. Но, оказавшись на той стороне, ты сможешь контролировать ситуацию. Тебе под силу будет заблокировать любой вызов такого рода. Ведь мы только об этом и говорим. Признайся, ты увлекся идеей Рахмаэля, понимая, что можно управлять всей информацией на той стороне. – Она смолкла и продолжала курить, по-женски пристально следя за ним.

– Да, – коротко бросил он. – Нам это под силу. Психологи ТХЛ могут быть вооружены и готовы действовать против индивидов. Но не против двух тысяч обученных полицейских. Мы захватим контроль примерно за полчаса. Если только Хорст Бертольд уже не посылает туда тайно войска. «Но к чему ему это? – подумал Мэтсон. – Сейчас им противостоят лишь сбитые с толку эмигранты, ищущие работу, новый дом и новые корни… в мире, который не могут покинуть».

– И помни, – заговорила Фрея, снова поправляя бретельку ночной сорочки на усыпанном бледными веснушками плече. – Принимающие станции телепортационной системы должны быть оборудованы в космосе, и сначала каждую из них придется доставить туда на межзвездном гиперкосмическом корабле, а на это потребуются годы. Поэтому ты можешь воспрепятствовать Бертольду и ООН, просто выведя из строя приемные станции «Телпора» – если там что-то заподозрят.

– И если я смогу отреагировать достаточно быстро.

– Еще как сможешь, – спокойно сказала она. – Возьмешь своих лучших людей со снаряжением – если только… – Она помолчала и облизнула губы, словно задавшись чисто академическим вопросом.

– Договаривай, черт побери! – потребовал он.

– Твоих агентов могут раскрыть в пути. И тебя тоже. И подготовиться. Теперь мне это ясно. – Она весело рассмеялась. – Ты платишь поскреды, улыбаешься похожим на горгулий лысым техникам из Новой Единой Германии, управляющим «Телпорами», отдаешь в их руки свое тело для обработки полем… и как ни в чем не бывало исчезаешь, чтобы появиться в двадцати четырех световых годах оттуда на Китовой Пасти, – а тебя срезают лазером, прежде чем ты окончательно сформируешься. Это займет пятнадцать минут. Целых пятнадцать минут, Мэт, ты будешь беззащитен, наполовину материализован и здесь и там. И все твои оперативные агенты тоже. И все их снаряжение.

Он уставился на нее.

– Такова кара за гибрис, – подытожила она.

– О чем ты?

– Это греческое слово обозначает гордыню. Кара за попытку подняться над местом, назначенным тебе богами. Быть может, они не желают, чтобы ты захватил контроль над Китовой Пастью, милый Мэтти. Быть может, богам не угодно, чтобы ты превысил свои полномочия.

– Черт побери, но мне так или иначе нужно будет отправиться туда…

– Верно, почему бы тогда не взять власть и не отодвинуть с пути общительного и безвольного Омара Джонса? В конце концов… – Она загасила сигарету. – Так или иначе, ты обречен остаться там; почему бы тебе не пожить рядом с обычными ои полои, простолюдинами? Здесь ты силен… но Хорст Бертольд и ООН с финансовой поддержкой «Тропы Хоффмана» сильнее. Ну а там… – Она пожала плечами, словно ей опостылели человеческие амбиции или человеческое тщеславие. – Там совсем другая ситуация.

Мэт понял, что никто не составит ему конкуренции, если он разом перебросит весь свой эскорт и оружие на Китовую Пасть, пользуясь по иронии судьбы не чем иным, как официальными станциями фон Айнема. Он невольно ухмыльнулся: его позабавила мысль о ТХЛ, которая всерьез заботится о том, чтобы он и его ветераны-агенты достигли Неоколонизированной территории.

– Представь, как в 2032 году, – продолжала Фрея, – появляется немытый, бородатый, несущий чепуху Рахмаэль бен Аппельбаум на своем огромном «Омфале» и обнаруживает на планете предвиденные им адские условия – и тебя в роли главного заправилы. Готова поспорить, что именно это поразит его больше всего.

– Я больше не могу об этом думать, – раздосадованно сказал он. – И снова ложусь спать. – Сняв халат и шлепанцы, он устало плюхнулся в постель, чувствуя себя совсем старым. Не слишком ли он слаб для подобных приключений? Речь шла не о постели – ей же ей, он не так стар, чтобы не возлечь рядышком с Фреей Холм, – до поры до времени. Но слишком стар для плана Фреи, который она словно с помощью телепатии выудила из его подсознания. Да, она попала в точку.

Краем сознания он обдумывал этот план с тех самых пор, как с ним впервые связался по видеофону Рахмаэль.

Именно по этой причине он и помогал (вернее, пытался помочь) хмурому, затравленному кредиторами Рахмаэлю бен Аппельбауму.

Исходя из опубликованной информации Мэтсон предполагал наличие на Китовой Пасти так называемой внутренней армии из трех сотен граждан-добровольцев. Для использования в качестве национальной гвардии в случае бунта. Три сотни! И ни одного опытного профессионала. Это ведь пасторальная земля, если верить рекламе. Эдемский сад без Змея. К чему нужна армия, когда на планете изобилие всего и для всех? И разве здесь есть бедняки, завидующие богачам и одержимые стремлением отобрать у них имущество?

Мэтсон Глэйзер-Холлидей пришел к выводу, что все неимущие остались здесь, на этой стороне, причем и Мэтсона, и тех, кто на него работает, постепенно истирают в порошок и подчиняют себе такие гиганты, как ООН и ТХЛ, а значит…

Богачи сидят за двадцать четыре световых года отсюда, в системе Фомальгаута, на ее девятой планете.

«Да, мистер бен Аппельбаум, – размышлял он, раскинувшись на постели и машинально привлекая к себе Фрею Холм, – по прибытии на Китовую Пасть вас ожидает немалый сюрприз». Жаль только, ему самому (он знал это наверняка) не дожить до этого дня.

Даже его уникальное чутье помалкивало о причине этой уверенности.

Фрея что-то промычала в полусне, уютно устроилась рядышком и затихла.

В отличие от нее Мэтсон лежал без сна, открыв невидящие глаза, обдумывая новую нелегкую проблему. Из тех, с какими никогда не сталкивался раньше.

Глава 7

Наблюдающий и передающий спутник «Принц Альберт» выдал свой первый видеосигнал – расшифровку первых телескопических видеозаписей поверхности планеты, сделанных им по прошествии десяти с лишним лет. Долгое бездействие сказалось на работе отдельных микросхем, поэтому задачу взяли на себя дублирующие системы, частично также отказавшие. Однако сигнал тем не менее был отправлен в Солнечную систему, расстояние до которой составляло двадцать четыре световых года.

Одновременно на поверхности 9-й планеты системы Фомальгаута мигнул «глаз». Из него взмыла в небо ракета «земля-воздух», которая через уловимый лишь точнейшими приборами миг достигла цели – спутника-наблюдателя, похожего силуэтом на морковь и до этой минуты находившегося в молчаливом бездействии (а следовательно, не представлявшего угрозы). До этой минуты.

Боеголовка ракеты взорвалась, и «Принц Альберт» перестал существовать – беззвучно, поскольку на орбите отсутствовала атмосфера, способная передать шум, возвещающий о его кончине.

При этом внизу, на поверхности, мощный передатчик принял плотно упакованные данные, после чего сигнал, усиленный превосходной системой пульсаров, достиг уровня трансляции и был отправлен – причем его частота странным образом совпала с частотой сигнала, посланного с ныне не существующего спутника.

Идущий от двух разных передатчиков сигнал смешался в бессмысленную какофонию. Довольные техники, обслуживающие наземный транслятор, переключились на более привычные каналы – и задачи.

Сознательно искаженный смешанный сигнал ринулся обезумевшим лучом через космос к Солнечной системе, не неся принимающей планете ничего, кроме своего рода кошачьего концерта.

Со спутником окончательно покончила ракета, низведшая его до молекулярного уровня.

Все происшествие от первой передачи спутника до окончательной обработки сигнала наземным передатчиком заняло пять минут, включая полет ракеты и уничтожение бесценной неповторимой цели.

Цели, которой определенные круги давно уже определили роль жертвы, с готовностью приносимой при первой необходимости.

Такая необходимость возникла.

И спутник был надлежащим образом уничтожен.

На пусковой ракетной площадке солдат в шлеме лениво снарядил очередную ракету. Присоединив анодный и катодный терминалы и повторно закодировав сигнал на пульте (ключом, ранее обеспечивавшим ему официальный доступ к пуску), он вернулся к своим повседневным обязанностям.

Общий промежуток времени – не более шести минут.

Девятая планета системы Фомальгаута продолжала вращение.

Фрея Холм сидела в удобном кожаном кресле такси-«летяги», когда ее вдруг вывел из глубоких раздумий механический голос речевого устройства летательного аппарата.

– Сэр или мадам, прошу прощения, но разрядка моей метабатареи заставляет меня безотлагательно приземлиться для быстрой подзарядки. Прошу дать устное разрешение в подтверждение вашего согласия, иначе мы начнем свободное падение и будем уничтожены.

Глядя вниз, она разглядела шпили-небоскребы Нового Нью-Йорка, внешнее кольцо города вокруг старого кремля – самого Нью-Йорка. «Опоздаю я на работу, черт побери», – сказала она себе. Но «летяга» была права: если ее единственный источник энергии, метабатарея, разрядилась, то необходимо сесть возле ремонтной мастерской, а долгий свободный полет без энергии означает смерть в результате столкновения с одним из высотных коммерческих зданий. «Да», – покорно согласилась она и застонала. Ну и денек выдался сегодня.

– Благодарю вас, сэр или мадам. – Распыляя остаток энергии, «летяга» пошла вниз по спирали, удерживая контроль над снижением, пока не приземлилась (довольно грубо, но безопасно) у одной из бесконечного множества станций обслуживания.

Через мгновение вокруг «летяги» засуетился рой служащих в униформах, отыскивая – как один из них вежливо объяснил Фрее – короткое замыкание, истощившее метабатарею, которой, по словам техника, обычно хватало на двадцать лет.

Открыв дверцу «летяги», техник сказал:

– Могу я проверить проводку под пассажирской консолью? Провода там подвергаются жесткой нагрузке, с них могла сойти изоляция. – Негр-техник показался ей симпатичным и сообразительным, поэтому она без колебаний отодвинулась в угол кабины.

Чернокожий служащий скользнул в кабину и закрыл дверь «летяги».

– Корова взобралась на небеса, – произнес он нынешнюю (то и дело меняющуюся) кодовую фразу членов полицейской организации «ОбМАН Инкорпорэйтед».

– Играет кот на скрипке, – пробормотала отзыв захваченная врасплох Фрея. – Кто вы? Я вас раньше не встречала. – Он не казался ей похожим на оперативного агента.

– Я пилот Ал Доскер. Ну, а вы – Фрея Холм. – Присев рядом с ней, он со спокойным и серьезным лицом небрежно пробежал пальцами по проводке пассажирского пульта управления. – Некогда болтать, Фрея, – произнес он почти нараспев. – У меня не более пяти минут, я знаю, где неисправность, потому что сам отправил за вами именно эту «летягу». Ясно?

– Да, – сказала она и надавила во рту на фальшивый зуб. Зуб раскрылся, и она ощутила горькую пластиковую оболочку пилюли – контейнера с синильной кислотой, которой было достаточно, чтобы убить ее, если окажется, что этот человек из враждебного лагеря. Затем она завела часы на запястье – на самом деле взведя пружину низкоскоростного гомеостатического дротика с наконечником из цианида, которым могла управлять с помощью кнопок на своих «часах». Дротик мог убить этого парня или (если покажутся другие) прикончить ее, если не подействует яд. В общем, она напряженно застыла в кресле.

– Вы любовница Мэтсона, – сказал негр. – У вас есть доступ к нему в любое время – вот почему я искал встречи с вами. Сегодня в шесть вечера по новоньюйоркскому времени Мэтсон Глэйзер-Холлидей прибудет в один из филиалов «Тропы Хоффмана» с двумя тяжелыми чемоданами в руках и запросит разрешения на эмиграцию. Он заплатит шесть поскредов, хотя, может, и семь, если вес багажа окажется больше положенного, и будет затем телепортирован на Китовую Пасть. Одновременно во всех пунктах «Телпора» нашей планеты то же самое проделают примерно две тысячи бывалых оперативных агентов.

Она ничего не сказала, просто смотрела перед собой. Все это бог весть зачем фиксировало записывающее устройство у нее в сумочке.

– На той стороне он предпримет попытку военного переворота с помощью агентов, снаряженных вооружением, собранным из привезенных в багаже компонентов, – продолжал негр. – Остановит эмиграцию, немедленно выведет из строя все «Телпоры», вышвырнет президента Омара Джонса…

– Так что? – перебила она. – Зачем рассказывать мне то, что мне и так известно?

– А вот что: я отправляюсь к Хорсту Бертольду за два часа до шести, – ответил Доскер. – То есть в четыре часа. – Его голос был ледяным и суровым. – Я служащий «ОбМАН Инкорпорэйтед», но вступил в эту организацию не для того, чтобы участвовать в борьбе за власть. На Терре Мэтсон Г.-Х. занимает положенное ему третье место в иерархии подчинения. На Китовой Пасти…

– Уточните, что именно мне следует сделать до четырех часов, – сказала Фрея. – У меня в запасе семь часов.

– Сообщите Мэтсону, что, когда он с двумя тысячами оперативных агентов «ОбМАН Инкорпорэйтед» прибудет на системные пункты ТХЛ, их не телепортируют, а арестуют и, вероятно, безболезненно убьют. Как это принято у немцев.

– Так вот чего вы хотите? Мэтсон погибает, а мошенники в лице… – она судорожно взмахнула руками, словно цепляясь за воздух, – Бертольда, Ферри и фон Айнема будут управлять совместным политико-экономическим предприятием на Терре и Китовой Пасти, не опасаясь…

– Я не хочу, чтобы он предпринял подобную попытку.

– Послушайте, – горько перебила Фрея. – Переворот, который Мэтсон намерен совершить на Китовой Пасти, основан на его предположении о существовании местной армии из трех сотен ни о чем не подозревающих добровольцев. Думаю, вам не о чем беспокоиться: проблема в том, что Мэтсон действительно доверяет лживым телепередачам. Он и впрямь невероятно наивен. Неужели вы полагаете, что земля обетованная с крошечной добровольческой армией поджидает вождя вроде Мэта с реальной, подкрепленной современным вооружением силой – и готова подчиниться ему по первому требованию? А если так, почему же ни Бертольд, ни Ферри до сих пор не сделали этого сами?

Доскер в замешательстве уставился на нее.

– Мне кажется, – продолжала она, – Мэт совершает ошибку. Дело не в безнравственности, а в том, что на той стороне ему и двум тысячам его ветеранов придется столкнуться… – Она запнулась. – Не знаю с чем. Но никакой государственный переворот у него не получится. Кто бы ни правил Неоколонизированной территорией, он справится с Мэтом, и это меня пугает. Конечно, я хотела бы остановить его, с радостью объяснила бы, что один из его старших служащих, знающий все подробности о планируемом перевороте, собирается предупредить власти в четыре часа дня. Я приложу все старания, Доскер, чтобы он оставил эту идею и осознал, что его, как последнего глупца, в терминалах поджидает западня. Но и моих, и ваших доводов может оказаться…

– А что, по-вашему, там на планете, Фрея?

– Смерть.

– Для всех? – Он впился в нее взглядом. – Сорок миллионов? Неужели?

– Время Гилберта, Салливана и Джерома Керна ушло. Мы живем на планете с населением семь миллиардов. Китовая Пасть могла бы решить проблему, но медленно, тогда как существует более эффективный способ, известный всем высшим чиновникам в ООН и предложенный герром Хорстом Бертольдом.

– Нет, – сказал Доскер, и его лицо приобрело неприятный серый оттенок. – С этим покончено в 1945 году.

– Вы уверены? А вам не хотелось бы эмигрировать?

Он помолчал, а потом изумил ее своим ответом:

– Да.

– Но почему?

– Я эмигрирую сегодня вечером, в шесть по новоньюйоркскому времени, – ответил Доскер. – С лазерным пистолетом в левой руке. Я угощу их пинком в пах, потому что мне не терпится добраться до них.

– Вам не удастся даже шелохнуться. Едва вы покажетесь на планете…

– Я достану хотя бы одного из них голыми руками. Мне сгодится любой.

– Начните здесь. С Хорста Бертольда.

Он уставился на нее.

– У нас есть военные технологии, – сказала Фрея и замолчала, потому что дверцу «летяги» открыл другой – веселый – служащий.

– Нашел, где закоротило, Ал? – осведомился он.

– Да, – ответил Ал Доскер и для вида повозился под приборной панелью, пряча лицо. – Теперь все должно быть в порядке. Перезаряди метабатарею, вставь ее на место, и «летяга» готова к старту.

Удовлетворенный служащий удалился, оставив дверцу «летяги» открытой, и Фрея снова ненадолго осталась наедине с пилотом.

– Вы можете ошибаться, – заметил Ал Доскер.

– Вряд ли, – возразила Фрея. – Там не может быть армии всего из трех сотен рядовых-добровольцев, поскольку в этом случае Ферри и Бертольд (как минимум один из них) уже вмешались бы. Ведь нам прекрасно известен образ их мыслей. На Китовой Пасти, Доскер, просто не может быть вакуума власти.

– Все готово к полету, мисс, – окликнул один из техников, и его слова подтвердило речевое устройство «летяги»:

– Я чувствую себя в миллион раз лучше и теперь готова отправиться по вашему маршруту, сэр или мадам, как только отсюда удалится лишний индивид.

– Не знаю, что и делать, – содрогнувшись, произнес Доскер.

– Для начала не ходите ни к Ферри, ни Бертольду.

Он кивнул. Ей все же удалось убедить его, с этой частью работы было покончено.

– С шести часов Мэту пригодится любая помощь, – сказала она. – С момента, когда его первый оперативной агент ступит на Китовую Пасть. Доскер, почему бы вам не полететь туда? Пусть вы пилот, а не агент, вы могли бы помочь.

«Летяга» раздраженно взревела двигателем.

– Не угодно ли вам, сэр или мадам…

– А вы телепортируетесь вместе с ними? – поинтересовался Доскер.

– По графику я отправляюсь в пять. Чтобы снять жилье для нас с Мэтом. Меня будут звать – запомните это имя, чтобы найти нас, – миссис Сильвия Трент. А Мэт станет Стюартом Трентом. Ладно?

– Ладно, – пробормотал Доскер, вылез из кабины и захлопнул дверцу.

«Летяга» немедленно начала подъем.

Фрея успокоилась. Выплюнув капсулу с синильной кислотой, она бросила ее в устье мусоропровода «летяги» и вернула в исходное положение свои наручные «часы».

Она сказала пилоту чистую правду. Она знала это – знала, но никак не могла переубедить Мэтсона. Профессионалы будут ждать наготове на далекой планете, но, даже если они не ожидают переворота и не видят ничего особенного в том, что две тысячи мужчин занимают филиалы «Телпора» по всей Терре… даже в этом случае они сумеют справиться с Мэтом. Он просто не настолько силен, и они наверняка справятся с ним.

Однако сам Мэт в это не верил. Он видел возможность захвата власти, и это знание впилось в его тело острым гарпуном, и из этой раны истекала кровь желаний. Предположим, существует армия всего из трехсот добровольцев. Предположим. Надежда и возможность ее осуществления воспламенили его.

«А детей находят в капусте», – вертелось у нее в голове, пока «летяга» уносила ее к новоньюйоркским офисам «ОбМАН Инкорпорэйтед».

«Валяй, Мэт, продолжай верить».

Глава 8

Рахмаэль бен Аппельбаум сказал юной, симпатичной и весьма одаренной в смысле бюста секретарше:

– Мое имя Стюарт Трент. Сегодня была телепортирована моя жена, и мне ужасно хочется проскользнуть за ней следом. Я понимаю, что вы уже закрываетесь.

Он уделил своему замыслу достаточно времени. Это был его козырь, которому предстояло стать в игре сюрпризом для всех.

Девушка устремила на него проницательный взгляд:

– Вы уверены, мистер Трент, что желаете…

– Моя жена, – решительно повторил он, – уже там. Она отправилась в пять часов. – После короткой паузы он добавил: – У меня два чемодана. Их несет мой слуга. – В офис «Тропы Хоффмана» уверенно вошел робот с парой пухлых чемоданов из искусственной воловьей кожи.

– Пожалуйста, заполните эти формуляры, мистер Трент, – произнесла сексапильная секретарша. – Я попрошу техников «Телпора» принять еще одного пассажира, поскольку, как вы сказали, мы действительно закрываемся.

Вообще-то, входные ворота были уже заперты.

Он заполнил бумаги, объятый холодным нерассуждающим страхом. Господи, как он боялся! По сути, в эту последнюю минуту, когда Фрею уже перенесли на Китовую Пасть, он почувствовал, как его нервная система выбрасывает гормоны паники, и ему хотелось отступить.

Но план был слишком хорош. Если там кого-то и ожидают, то Мэтсона Глэйзер-Холлидея. Никто не ждет его, Рахмаэля.

Впрочем, несмотря на панику, он сумел заполнить формуляры. Потому что над его нервной системой господствовало осознание лобными долями большого мозга безвозвратности развития событий после телепортации Фреи.

Ее следовало отправить заранее именно потому, что он знал о собственной нерешительности. Фрея сделала из его нерешительности изящную западню – отправив ее вперед, он вынужден был довести задуманное до конца. Что ж, оно и к лучшему: в жизни необходимо уметь бороться с собой и побеждать… нет врага хуже, чем ты сам.

– Уколы, мистер Трент – Рядом встала медсестра из ТХЛ со шприцами. – Попрошу снять верхнюю одежду. – Сестра указала на заднюю комнатку, он вошел туда и начал снимать одежду.

Вскоре инъекции были сделаны; у него болели предплечья, и он вяло гадал, не ввели ли ему под видом профилактических уколов нечто смертельное.

Появились два пожилых техника-немца, оба лысые, как бильярдные шары, и в специальных очках, положенных операторам «Телпора». При долгосрочном наблюдении поле вызывало необратимое разрушение сетчатки.

– Будьте любезны, сэр, снимите всю одежду, – произнес первый техник. – Sie sollen ganz unbedeckt sein[7]. Нельзя, чтобы какая бы то ни было материя мешала силовому полю. Все предметы, включая ваш багаж, последуют за вами через несколько минут.

Рахмаэль полностью разделся и в страхе последовал за ними по отделанному плиткой коридору в неожиданно огромное и почти пустое помещение. Он не увидел в нем ни рядов разнокалиберных реторт в духе доктора Франкенштейна, ни кипящих котлов – только пару одинаковых столпов под стать бетонным стенам хорошего теннисного корта, накрытых сферическими чашами терминалов.

Ему предстояло встать между этими столпами, словно покорному волу, тогда энергия поля устремится от полюса к полюсу, окутывая пассажира. И он умрет (если им известно, кто он такой) или исчезнет с Терры, рискуя лишиться жизни или как минимум тридцати шести лет.

«Боже мой, – подумал он. – Надеюсь, Фрея добралась благополучно». Во всяком случае, от нее прибыло краткое шифрованное сообщение, из которого он узнал, что у нее все в порядке.

Об этом ему сказал Авва. Возрожденный в мозгу у Рахмаэля Авва, бессмертный и бестелесный, готовый слиться с одним из верующих.

– Мистер Трент, – сказал техник (он не мог определить который, они казались ему одинаковыми), прилаживая на глаза очки. – Bitte, пожалуйста, смотрите вниз, чтобы ваши глаза не подверглись излучению поля; Sie versteh’n[8] опасность для сетчатки.

– Ладно, – кивнул он и почти застенчиво склонил голову. Затем поднял руку и прикоснулся к обнаженной груди, словно прячась или защищаясь от внезапного оглушающего и слепящего таранного удара, поразившего его одновременно с двух сторон.

Абсолютно равные силы заставили его застыть на месте, словно облитого полиэфирным волокном. Любой наблюдатель сказал бы, что он может двигаться. Но он был надежно пойман в ловушку летящего от анода к катоду потока, превращенный в ионное кольцо. Его тело притягивало поле, он чувствовал, как оно напитывает его, словно растворителем.

Вдруг поток слева прекратился. Он пошатнулся и непроизвольно взглянул вверх. И подумал: «Авва, ты со мной?»

Но ответа в его сознании не прозвучало.

Два лысых очкастых «рейх-техника» исчезли. Он находился в значительно меньшей камере, где за старомодным столом сидел пожилой человек и тщательно заполнял журнал соответственно нумерованным ярлыкам на огромной груде чемоданов и перевязанных бандеролей.

– Ваша одежда, – произнес чиновник, – в металлической корзине под номером 121628 справа от вас. Если вас мутит, можете прилечь вот на этой кушетке.

– Со мной… все хорошо, – сказал Рахмаэль. «Авва! – мысленно воззвал он в панике. – Неужели они уничтожили тебя во мне? Ты ушел? Неужели мне предстоит пройти это испытание одному?»

Внутри царило молчание.

Он нетвердой походкой направился к своим вещам, трясущимися руками оделся и неуверенно замер.

– Вот ваш багаж, – проговорил бюрократ за стеклом, не поднимая глаз. Он походил на древнего кивающего божка, дремлющего под посвященный ему ритуал. – Номера 39485 и 39486. Прошу забрать их из помещения. – Он извлек старинные золотые карманные часы, щелкнул крышкой и взглянул на циферблат. – Нет, прошу прощения. Из новоньюйоркских филиалов за вами никто не следует. Можете не торопиться.

– Спасибо. – Рахмаэль поднял тяжелые чемоданы и пошел к большой двустворчатой двери. – Мне сюда? – спросил он.

– Это выход прямо на авеню Смеющейся Ивы, – сообщил служащий.

– Мне нужны гостиница или мотель.

– Любой наземный транспорт подвезет вас.

Служащий вернулся к своей работе, прекратив разговор. У него не было дополнительной информации.

Распахнув дверь, Рахмаэль вышел на тротуар. И застыл на месте как вкопанный.

Вокруг, обжигая ноздри, витал едкий дым. Он машинально пригнулся и чуть присел. Затем Рахмаэль бен Аппельбаум, отныне находившийся здесь, на Девятой планете системы Фомальгаута, нащупал в кармане брюк плоскую жестянку – секретное оружие, которым его снабдил на прощание Архив усовершенствованного оружия, замаскированное столь радикально, что оно не походило ни на один образчик стандартного вооружения из арсеналов ООН. Когда он увидел это сверхминиатюрное устройство, искажающее время, впервые, его маскировка показалась Рахмаэлю непременным свойством такого рода обманчивых штук – оружие выглядело контрабандной жестянкой генотропного профоза с Юкатана, полностью автоматизированного, с питанием от гелиевой батарейки (гарантированный пятилетний срок службы).

Прячась у стены, в тени, он быстро извлек уместившееся в ладони оружие. На нем был даже скопирован красочно выполненный идиотский девиз центральноамериканского завода. Теперь на незнакомой планете в другой системе он перечел знакомые ему с отрочества лет слова: «КОНЧИЛ ДЕЛО – ГУЛЯЙ СМЕЛО!»

«И с помощью этой штуки я собираюсь вернуть Фрею», – подумал он. Замаскированная дебильно яркой эмблемой коробочка с оружием казалась ему оскорблением или чем-то вроде непристойного комментария к ситуации, с которой ему придется столкнуться. Тем не менее он сунул ее в карман и, выпрямившись, вновь уставился на туманные волны взвешенных частиц – облачные массы, возникающие при молекулярном преобразовании соседних зданий. Он увидел также силуэты людей, движущиеся с нелепой быстротой, каждый в свою сторону, словно в это опасное время, когда столь многое поставлено на карту, вдруг отключился надежный механизм управления, предоставив каждую из бегущих фигурок самой себе.

Тем не менее их действия казались не случайными, а подчиненными командам. Справа от Рахмаэля группа людей собралась для монтажа сложного оружия, они ловко и грамотно собирали его компоненты. Это были профессионалы, и он гадал (не видя в зыбком свете, в какой они униформе), к какой фракции они принадлежат. По-видимому, решил он, лучше приписать их к ТХЛ – так безопасней. Пока ему не докажут обратное, он склонен относить к той же организации и всех остальных, встреченных здесь, на этой стороне, на Неоколонизированной территории, которая никоим образом…

Прямо перед ним появился солдат с огромными, немигающими совиными глазами, он глазел на Рахмаэля, словно отныне не намерен был отводить взор от пойманной добычи. Бросившись на землю, Рахмаэль машинально потянулся к жестянке с профозом. Все произошло чересчур быстро и внезапно, он не успел даже подготовить оружие, доставленное для спасения Фреи, что уж говорить о собственной защите. Бен Аппельбаум дотронулся до жестянки, спрятанной глубоко в кармане брюк… и в тот же миг у его лица что-то приглушенно хлопнуло, а стоявший над ним солдат ТХЛ пригнулся, чтобы прицелиться и повторить выстрел.

К Рахмаэлю, покачивая стабилизаторами, устремился высокоскоростной дротик. Рахмаэль по его виду догадался, что дротик снабжен ЛСД-наконечником. Галлюциногенный алкалоид спорыньи со времени своего внедрения в военную сферу превратился в уникальный инструмент полной нейтрализации противника. Вместо того чтобы уничтожить самого человека, введенный внутривенно с помощью дротика ЛСД уничтожал его вселенную.

В предплечье на мгновение вспыхнула острая боль, дротик вонзился и прочно застрял в теле. ЛСД проник в систему кровообращения. Теперь у него оставалось всего несколько минут, и обычно в таких обстоятельствах человек терялся – ему хватало осознания неминуемого крушения защитных механизмов и структуры личности, формировавшейся постепенно, годами, с минуты рождения…

Поток мыслей прекратился. ЛСД достиг лобных долей коры мозга, и абстрактные мыслительные процессы немедленно отключились. Он продолжал видеть окружающий мир, видел солдата, лениво перезаряжающего стреляющий дротиками пистолет, клубящееся облако пепла, зараженного взрывом ядерного заряда, полуразрушенные здания и суетившихся там и сям по-муравьиному людей. Он узнавал все эти составляющие и мог понять суть каждой из них. Но – не более того.

Лицо солдата изменилось у него на глазах, и Рахмаэль понял, что наступила стадия трансформации цвета. Наркотик усиливал свое губительное действие; находясь в кровотоке, он подталкивал Рахмаэля к прекращению существования в этом многообразном мире. Рахмаэль сознавал, что происходит, но утратил способность размышлять об этом, поднимаясь по ступеням логической лестницы. Осведомленность оставалась при нем наряду с пониманием происходящего. Он увидел, как губы солдата ТХЛ стали яркими и засветились ядовито-розовым сиянием, образуя идеальную дугу, после чего плавно отделились от лица, оставив вместо себя обычные блеклые губы – одно полушарие мозга Рахмаэля приняло ЛСД и подчинилось (несомненно правое, поскольку он был правшой). Левое все еще держалось, и он продолжал видеть обычный мир даже сейчас, лишенный абстрактного мышления и не способный рассуждать как взрослый человек. Высшие отделы левого полушария его мозга пытались стабилизировать картину мира, каким он его знал; они боролись, зная, что эта картина через секунды рассыплется под напором потока необработанной информации – неконтролируемой, неупорядоченной и не имеющей смысла. Тогда часть его мозга, налагающая систему пространства и времени на поступающие данные, перестанет справляться со своей задачей, и в тот же миг его отбросит назад на десятилетия. Отбросит к начальному интервалу после рождения – ко входу в абсолютно незнакомый и совершенно непостижимый мир.

Он уже пережил это однажды. Как и любой человек в миг появления на свет. Но сейчас у Рахмаэля была память – способность удерживать исчезающую повседневную реальность. Память и речь, а вдобавок осознание того, во что вскоре превратятся его обычные ощущения. И как долго, в субъективном смысле, они продлятся, прежде чем к нему вернется (если вообще вернется) его привычный мир.

Перезарядив оружие, солдат ТХЛ пошел прочь, подыскивая очередную цель и больше не обращая внимания на Рахмаэля. Он тоже знал, что того ожидает. О Рахмаэле можно было забыть, отныне он не принадлежал к окружающему миру, он больше не существовал.

Подстегиваемый командой оцепеневшей, но продолжающей функционировать доли мозга, Рахмаэль машинально побежал за солдатом. Не теряя ни секунды, не заметив преодоленного расстояния, он схватил его, оттащил в сторону и завладел длинным метательным ножом, висевшим у того на поясе. Стискивая солдату горло левой рукой, Рахмаэль широко размахнулся. Очертив воображаемую дугу, лезвие устремилось к животу жертвы, проследившей движение взглядом. Удерживаемый Рахмаэлем солдат дернулся всем телом, его глаза внезапно потускнели и высохли, словно влага из них испарилась тысячу лет назад. А нож в руке Рахмаэля вдруг стал чем-то незнакомым.

Существо, которое он держал в руке, прекратило горизонтальное движение. Оно перемещалась теперь в ином направлении – ни вверх, ни вперед. Рахмаэль никогда не видывал такого и испугался, ибо существо перемещалось, но и оставалось на месте, поэтому не было необходимости напрягать глаза. Он видел, как сияющее, хрупкое и прозрачное существо украшает себя, извлекая из собственного главного ствола тонкие ветки, напоминающие стеклянные сталагмиты. Перемещаясь судорожными рывками и прыжками во внепространственное измерение, существо-дерево развивалось до тех пор, пока его совершенство не ужаснуло Рахмаэля. Теперь оно заполняло собой весь мир; выйдя из его руки и претерпев ряд изменений, оно оказалось повсюду, не оставив места ничему иному и вытеснив из пространства прежнюю реальность.

И продолжало развиваться.

Тогда Рахмаэль решил отвести от него взгляд. С великим трудом сосредоточившись, он представил себе во всех подробностях солдата ТХЛ и засек то место относительно гигантского, заполняющего мир существа-дерева, где мог быть этот солдат. Затем с усилием повернул голову и устремил туда взгляд.

Маленький круг, словно дальний конец опускающейся трубы, открыл перед ним крошечную частицу прежней реальности. Внутри этого круга он различил лицо солдата ТХЛ, сохранившее обычные свежесть и форму. Одновременно в бесконечном пространстве вне далекого кругляша реальности замигала и заискрилась такая масса нестерпимо ярких пятен, что, даже не сосредоточиваясь на них, он почувствовал боль. Они привели в смятение его систему зрительного восприятия, хотя и не оставляли в ней своих отпечатков. Невыносимо яркие пятна продолжали вливаться в него, и он знал, что они останутся надолго. Вернее, навсегда. Никогда не уйдут.

Он осмелился на кратчайший миг взглянуть на одну из световых фигур, притягивающую взгляд своей бешеной активностью. Находящийся под ней круг с прежней реальностью изменился. Рахмаэль торопливо отвел взгляд от фигуры. Слишком поздно?

Лицо солдата ТХЛ. С опухшими глазами. Бледное. Он ответил на взгляд Рахмаэля, их глаза встретились, они увидели друг друга, и после этого физиогномические качества пейзажа реальности быстро рассыпались за новым изменением: глаза превратились в скалы, которые мгновенно поглотил леденящий ветер, затянувший их снежным покровом. Скулы, щеки, рот и подбородок, даже нос исчезли, обратясь в голые валуны меньшей величины, также сдавшиеся снежной буре. Остался торчать лишь кончик носа – одинокая вершина над раскинувшейся на десятки тысяч миль пустошью, губительной для всего живого. Перед глазами Рахмаэля прошли годы, отмеченные внутренними часами его разума, он ощущал ход времени и сознавал причину упорного нежелания пейзажа ожить. Он понял, где находится, увидев знакомую картину, не узнать которую никак не мог.

Это был пейзаж ада.

«Нет, – подумал он. – Это надо прекратить». Потому что увидел возникшие повсюду крошечные фигурки, они оживляли ад своими лихорадочными приплясываниями, привычными для них – и для него, как будто он снова видел нечто знакомое и знал наверняка, что вынужден будет созерцать это ближайшую тысячу лет.

Его сосредоточившийся на этой единственной мысли страх навалился на ад обжигающим лучом и сдернул снежный покров, испаряя его тысячелетнюю глубину. Скалы опять появились, затем отступили во времени, чтобы снова оказаться чертами лица. Ад с пугающей покорностью перешел в прежнее состояние, словно вытолкнуть его из занятой им крепости реальности не составляло никакого труда. И это напугало Рахмаэля больше всего, ибо сулило страшные неприятности. Чтобы обратить вспять процесс возникновения извечного адского пейзажа, достаточно было ничтожно малой частицы жизни, хотя бы капли воли, желания и намерения. А значит, во время недавнего появления перед ним ада в Рахмаэле отсутствовали какие бы то ни было признаки жизни. Ему отнюдь не противостояли мощные внешние силы. У него не было противника. Ужасные всевозможные трансмутации окружающего мира появились стихийно по мере затухания его собственной жизни и (хотя бы на миг) перекрыли ему реальность.

Он умер.

Но сейчас снова ожил.

Спрашивается где? Не там, где жил прежде.

В съежившемся отверстии, сквозь которое проглядывала реальность, маячило обычное, нормальное лицо солдата ТХЛ – лицо без всякой печати ада. Все будет в порядке, пока он, Рахмаэль, удерживает это лицо перед собой. И пока говорит. Это поможет ему пройти испытания.

«Но солдат не ответит, – подумал Рахмаэль. – Ведь он пытался убить меня, хотел, чтобы я умер. Он действительно убил меня. Этот парень – единственная связь с внешним миром – не кто иной, как мой убийца». Он вгляделся в лицо солдата и натолкнулся на ответный взор немигающих совиных глаз, в них читались жестокость и отвращение, желание убить его, причинить страдания. Солдат ТХЛ молчал, Рахмаэль ждал долгие десятилетия, но так и не услышал ни единого слова. Или не смог расслышать?

– Черт тебя побери, – не выдержал Рахмаэль. Собственный голос не дошел до него, он ощущал в гортани дрожь звука, но его слух не воспринимал внешних изменений – ничего. – Сделай хоть что-нибудь, – сказал Рахмаэль. – Пожалуйста.

Солдат улыбнулся.

– Значит, ты меня слышишь, – закончил Рахмаэль. Его удивило, что этот парень все еще живет по прошествии стольких столетий. Но он не собирался сосредоточиваться на этом, для него имела значение лишь реальность маячившего перед ним лица. – Скажи что-нибудь, или я тебя пришибу, – произнес Рахмаэль, сознавая ущербность своих слов. Они несли в себе смысл, но почему-то звучали неуместно, и это поразило его. – Как железный брусок, – добавил он. – Разнесу на куски, как сосуд горшечника. Ибо аз есмь огнь очищающий. – Он в ужасе пытался постичь смысл собственной искаженной речи, гадая, куда делся привычный повседневный…

Внутри его исчезли все слова, составляющие речь. Анализирующий участок мозга, некое органическое поисковое устройство просмотрело многие мили пустоты, не находя в кладовых ни единого слова; он чувствовал, как оно расширяет зону поиска до каждого темного уголка, не пропуская ничего, – в отчаянии оно готово было принять сейчас что угодно. Но год за годом поиски обнаруживали лишь пустые ячейки, где были когда-то залежи слов, но теперь исчезнувшие.

– Tremens factus sum ego et timeo[9], – произнес он тогда и увидел краем глаза, как перед ним беззвучно развертывается сверкающее драматическое зрелище на основе света. – Libere me[10], – сказал он и принялся повторять эту фразу раз за разом. – Libere me Domini[11]. – Он смолк и целое столетие прислушивался, наблюдая за беззвучно проецируемой перед ним чередой событий.

– Отпусти меня, гад, – произнес солдат ТХЛ. Он схватил Рахмаэля за шею, причиняя невыносимую боль. Рахмаэль отпустил его – и физиономию солдата исказила злобная ухмылка. – И наслаждайся расширением сознания, – добавил солдат с такой всепоглощающей ненавистью, что Рахмаэль испытал приступ физической боли, поселившейся в нем надолго.

– Mors scribitum[12], – воззвал Рахмаэль к солдату ТХЛ. Он повторил фразу, но ответа не было. – Misere me[13], – сказал он, не находя в своем запасе других слов. – Dies Irae[14], – он пытался объяснить происходящее внутри него. – Dies Illa[15]. – Он с надеждой прождал ответа годы, но не дождался. И понял, что не дождется. Время остановилось. Ответа нет.

– Ну и повезло, – сказало вдруг лицо. И начало отступать, уходить в сторону. Солдат покидал его.

Рахмаэль ударил его. Разбил ему рот, и оттуда вылетели и исчезли белые осколки зубов, а кровь пролилась ослепительным огненным потоком, заполняя новым чистым пламенем поле зрения. Исходящий от крови свет заполнил собой все, Рахмаэль видел только его сияние и (впервые с тех пор, как в него полетел дротик) почувствовал изумление, а не страх и обрадовался. Новое зрелище пленило его, нравилось, и он созерцал с радостью.

Через пять столетий кровь постепенно начала тускнеть. Пламя угасло. И снова он смутно различил перед собой за пологом дышащего цвета блеклое лицо солдата ТХЛ, неинтересное и незначительное из-за отсутствия в нем света. Оно казалось унылым надоедливым призраком, давно знакомым и донельзя скучным – Рахмаэль испытал мучительное разочарование при виде затухания пламени и проявляющейся физиономии солдата. Как долго ему придется видеть перед собой эту тусклую картину?

Впрочем, лицо не было прежним. Ведь он сломал его, разбил кулаком. Вскрыл, выпустил драгоценную ослепительную кровь, превратив в лишенный оболочки зияющий каркас, во внутреннее устройство которого он мог теперь заглянуть снаружи.

Откуда-то появилось, как бы выжимая себя из пространства, другое лицо, прежде скрытое. Рахмаэлю показалось, что оно стремится ускользнуть от него, зная, что он его видит, и не в силах вынести его взгляд. «Внутреннее» лицо, выскользнувшее из вскрытой серой хитиновой маски, попыталось закрыться, лихорадочно свернуть складками собственную полужидкую ткань. Влажное, вялое лицо, творение моря, истекающее вонючими каплями; Рахмаэля затошнило от его соленого едкого запаха.

У океанического лица был единственный фасеточный глаз. Он помещался под клювом, и, когда пасть распахнулась, простор ее темной полости поделил физиономию на две отдельные части.

– Esse homo bonus est[16], – произнес Рахмаэль и ошеломленно поразился тому, как странно прозвучала в его ушах фраза «хорошо быть человеком». – Non homo, – сказал он смятой и располовиненной морской физиономии, – video. Atque malus et timeo; libere me Domini[17]. – Лицо, которое он видел перед собой, не принадлежало человеку, это было плохо и пугало. Но ничего не поделаешь – лицо не исчезало и никогда не исчезнет, поскольку фактор времени не действовал, исключив возможность изменений. Существо будет пялиться на него вечно, а он столько же проживет с этим осознанием, и передать его будет некому, ведь рядом никого нет. – Exe[18], – беспомощно произнес он, понимая, что бессмысленно упрашивать существо уйти – оно не сможет, оно в ловушке, как и он, и, возможно, испытывает тот же страх. – Amicus sum[19], – сказал он в надежде, что существо поймет. – Sumus amici[20], – продолжал он, зная, что это не так – они с существом не были друзьями и не знали даже, из чего состоит каждый и откуда прибыл. А значит, он останется в тусклых темно-красных истечениях гниющего времени, в его энтропной финальной фазе, внедренный сюда вместе с чуждым существом на миллион лет, которые тяжкими размеренными ударами отсчитает внутренний часовой механизм. И ни разу за весь этот гигантский период он не получит никаких новостей о природе этой гадкой уродливой твари.

Она что-то означает, понял вдруг Рахмаэль. Океаническая физиономия этой твари, ее присутствие на дальнем конце трубы, за отверстием, где нет меня, думал Рахмаэль, это не моя внутренняя галлюцинация, это существо неспроста сочится, собирается липкими складками, упирается в меня немигающим взглядом и хочет, чтобы я умер и никогда уже не вернулся. Достаточно было взглянуть на существо, чтобы осознать его враждебность, неопровержимо подтверждаемую наблюдаемой реальностью. Враждебность составляла его неотъемлемую часть: тварь истекала влагой и ненавистью. Ненавистью и абсолютным презрением, в ее влажном глазу он прочел отвращение – существо не только ненавидело, но и не уважало его. Интересно почему?

Боже мой, ему, должно быть, что-то известно обо мне, догадался Рахмаэль. Возможно, оно видело Рахмаэля раньше, хотя он его прежде не видел. Теперь он понял, что это означает.

Оно было здесь все время.

Глава 9

Он сидел в симпатичной гостиной напротив грузного мужчины с добродушным лицом, грызшего зубочистку, который вначале поглядывал на него с легким изумлением и сочувствием, затем повернулся и хмыкнул, адресуясь к узколицему пожилому щеголю, также изучавшему Рахмаэля сквозь очки в золотой оправе. Лицо щеголя было при этом суровым, укоризненным.

– Наконец-то вернулся глотнуть настоящего воздуха, – заметил толстяк, кивая на Рахмаэля.

– Настоящего воздуха не существует и в помине, – заметила сидящая напротив обоих мужчин смуглокожая высокая женщина. Она уставилась на Рахмаэля хитиново-черными проницательными глазами, и на миг ему показалось, что он видит перед собой Фрею. – Любой воздух реален, или это никакой не воздух. Если только вы не предполагаете существование фальшивого воздуха.

Толстяк ухмыльнулся и подтолкнул своего компаньона.

– Слышал, что она сказала? Тогда все, что ты видишь, – настоящее, и подделывать нечего. – Затем добавил, обращаясь к Рахмаэлю: – Все, включая умирание и пребывание в…

– Нельзя ли обсудить подобные вещи позже? – раздраженно перебил светловолосый кудрявый юноша в дальнем конце гостиной. – Ведь он подводит важнейший итог, в конце концов, он избранный нами президент, и каждый из нас обязан уделить ему самое пристальное внимание. – Юноша оглядел со вкусом обставленную комнату, не упуская из виду никого из присутствующих, в том числе и Рахмаэля. – Всего одиннадцать человек, не считая меня, – был итог. Одиннадцать плюс он сам. Но что он сейчас являет собой? Разум словно затянуло непостижимым мраком или туманом, который ослаблял его способность мыслить. Он видел людей и комнату, но ни с чем и ни с кем не мог отождествить ни место, ни собравшихся и опасался чересчур большого разрыва между привычным миром и собственной физической личностью – не была ли она ненароком стерта и не заместила ли ее некая новая материя? Он осмотрел свои руки. Просто руки, они ни о чем ему не говорили, лишь подтверждали собственное присутствие и тот факт, что Рахмаэль мог их видеть – он без труда видел все окружающее. Цвет не сползал со стен, штор, гравюр и платьев сидящих женщин, никакие искажения или увеличения не стояли между четко видимым окружением и его собственной врожденной системой восприятия.

Симпатичная высокая девушка рядом с ним вдруг наклонилась и сказала ему на ухо:

– Как насчет чашечки син-кофе? Вам нужно выпить чего-нибудь горячего. Вообще-то, это поддельный син-кофе, но вам наверняка известно, что подлинного продукта у нас здесь не бывает, разве что в апреле.

Начальственного вида тощий мужчина средних лет сказал с энергичностью, выдававшей привычку постоянно судить обо всех и обо всем:

– Это хуже «настоящего воздуха». Речь о подлинном синтетическом кофе. Любопытно, как выглядел бы растущий в поле куст син-кофе? Да, Китовой Пасти следовало бы вложить средства в подобный проект, мы бы разбогатели через неделю. – Он добавил, обращаясь к сидевшей рядом с ним платиновой блондинке: – Согласитесь, Грет: нельзя оспорить тот факт, что у каждого чертова растения или куста син-кофе, растущего на Терре, есть… как его там? Напой-ка мне, Грет. – Он мотнул головой в сторону Рахмаэля. – Он тоже пусть послушает: он еще не слышал ваших пикантных попыток воспроизвести старинные народные песенки Терры.

Платиновая блондинка безжизненным усталым голосом напела не то себе под нос, не то Рахмаэлю, на которого смотрела:

– Мальчонка с мискою в руках был смыт волною в море… – Она с загадочным видом продолжала смотреть на Рахмаэля. – Волною, – повторила она, и ее голубые глаза засияли в ожидании его реакции. – Видели вы что-нибудь похожее…

– Заткнитесь и слушайте, – громко приказал кудрявый юнец. – Никто не ждет от вас пресмыкательства, но проявите хотя бы надлежащее уважение. Этот человек… – Он указал на экран телевизора: там разглагольствовал в давно знакомой Рахмаэлю жизнерадостной манере Омар Джонс. Президент Неоколонизированной территории в эту минуту распространялся насчет своего восторга, который он испытал, впервые увидев, как из атомной печи на заднем дворике (которую в колонии можно приобрести за номинальную сумму вместе с домом) выскальзывает высококачественный слиток рексероидного металла. «Обычная болтовня», – язвительно подумал Рахмаэль. Все эти предназначенные для общественности нудные разглагольствования в многочисленных вариантах, подходящих для любого случая, приходилось выслушивать обитателям Терры. – Этот человек говорит для нас, для всех, кто в той комнате, что на экране, – втолковывал кудрявый юнец. – Разве президент Джонс на прошлой неделе не сказал в интервью, что, отвергая его, мы отрекаемся от себя? – Он повернулся к большеносому хмурому типу, сидевшему, сгорбясь, рядом с ним, но в меру уродливый женственный персонаж лишь скорчил гримасу и продолжал жадно внимать монологу Омара Джонса.

Знакомы ли его набившие оскомину речи людям в этой комнате?

И где же Фрея? Тоже здесь, а значит… где это «здесь»?

Нет, он ни за что не найдет ее сейчас, это абсолютно безнадежно.

Между тем кудрявый юноша обратился ко всем в комнате:

– Я не намерен всю жизнь оставаться чертовым долгоносиком, уж поверьте. – Внезапно охваченный гневом, исказившим его черты, он уверенно зашагал к большому изображению на телеэкране.

– Омар Джонс, – хрипло промолвил Рахмаэль. – Где он выступает? – Определенно не на Китовой Пасти. И речь, и слушавшие ее люди – все, что видел и слышал Рахмаэль, – противоречило здравому смыслу, было просто-напросто невозможно. По крайней мере в том случае, если Омар Джонс подделка. А он ею был, вот в чем соль.

Если это Китовая Пасть, то эти люди должны знать об этом не хуже, чем он. Но допустим, что солдат ТХЛ, подстрелив его отравленным ЛСД-дротиком, отвез его на ближайший филиал «Телпора» и сбросил обратно на Землю, откуда Рахмаэль недавно явился, прихватив с собой искажающее время устройство, замаскированное под жестянку юкатанского контрабандного профоза на гелиевой энергии. А Фрея? Она на Земле? Или погибла здесь, на Китовой Пасти, если это действительно колония… но это не так. Иначе чем можно объяснить доверчивое внимание людей в этой комнате к гипнотической заунывной речи человека на экране? Они просто не знали. Значит, Рахмаэль уже не на Девятой планете системы Фомальгаута, сомневаться не приходится. Вторжение двух тысяч бывалых оперативных агентов «ОбМАН Инкорпорэйтед» провалилось. Даже помощь ООН, ее контроль над всеми станциями «Телпора», войска ООН, снабженные совершенным оружием, не… Рахмаэль устало закрыл глаза, принимая ужасающий факт, покончивший с любыми иллюзиями относительно возможного свержения ТХЛ и нейтрализации Зеппа фон Айнема. Теодорих Ферри провел операцию успешно. Столкнувшись с опасностью разоблачения аферы с Китовой Пастью, Ферри отреагировал быстро и профессионально, решив проблему; на один краткий миг занавес был приподнят, и население Терры с помощью всепланетных СМИ получило представление о реальности, лежащей в основе тщательно обдуманного мифа…

Значит, Рахмаэль сейчас и не на Терре. Ведь, несмотря на то что во внезапной решающей схватке ТХЛ опрокинула объединенный десант ее двух сильнейших противников, граждан Терры уже систематически осведомляют о правде, и отменить этот факт мог лишь геноцид в планетарном масштабе.

Во всем этом отсутствовал здравый смысл. Рахмаэль в замешательстве прошел через комнату к окну; если он сможет выглянуть и найти знакомый пейзаж или хоть какое-нибудь доказательство его очевидной теории – любой очевидной теории, – это поможет ему переориентироваться в пространстве и времени… он выглянул наружу.

Внизу простирались широкие улицы с буйно цветущими розовыми деревьями; схема расположения общественных зданий определенно выдавала эстетские притязания опытных строителей, имевших в своем распоряжении по сути неограниченный выбор материалов. Видневшиеся за окном улицы с их внушительными надежными домами явно появились не абы как. И отнюдь не собирались рассыпаться в прах.

Он не припомнил ни одного городского района на Терре, столь же свободного от функциональных построек; промышленное производство здесь находилось под землей – или же здания были столь искусно замаскированы в общей схеме, что разглядеть их было не под силу даже его наметанному глазу. И никаких реактивных воздушных шаров-кредиторов. Он машинально поискал их взглядом, но вокруг в эксцентричной манере порхали туда-сюда лишь привычные «летяги». А на пешеходных «бегунках» деловито сновали толпы людей; дробясь на перекрестках, они выплескивались за пределы его обзора (привычное, извечное и повсеместное явление его жизни на Терре), спеша по своим делам. Жизнь и движение, активность целенаправленной, почти навязчивой серьезности: инерция города подсказывала ему, что увиденное внизу не появилось там послушно извне в ответ на его пристальный взгляд. Жизнь здесь существовала задолго до него, ее избыток кинетической энергии нельзя было объяснить проекцией его собственных представлений – то, что он видел, не было иллюзией, порожденной ЛСД, введенного ему в кровь солдатом ТХЛ.

– Чашечку син-кофе? – тихо проворковала ему на ухо появившаяся рядом платиновая блондинка. – Она помолчала, но Рахмаэль все еще был слишком ошеломлен, чтобы ответить, даже машинально. – Это вам действительно поможет, – продолжала девушка после паузы. – Я знаю, как вы себя чувствуете, мне прекрасно известны ваши переживания, потому что, впервые очутившись здесь, я прошла через то же самое. Мне казалось, я схожу с ума. – Она похлопала его по руке. – Пойдемте-ка на кухню.

Он доверчиво взял ее за маленькую теплую руку, и девушка молча провела его через гостиную, где люди сосредоточено внимали увеличенному до божественных пропорций изображению Омара Джонса на телеэкране. Вскоре они сидели друг против друга за декоративным столиком с пластмассовой столешницей. Блондинка ободряюще улыбнулась, и Рахмаэль, все еще не находя слов, улыбнулся в ответ на ее спокойное дружелюбие. Живость девушки, близость ее теплого тела пробудили его от вызванного потрясением оцепенения. Впервые после того, как в него вонзился дротик с ЛСД, он почувствовал прилив энергии и как будто ожил.

Обнаружив вдруг у себя в руке чашку син-кофе, Рахмаэль сделал глоток, пытаясь освободиться от давящей тяжелой апатии и сформулировать нечто вроде краткой благодарности. На это как будто бы ушли миллион лет и вся доступная энергия, из чего он заключил: что бы с ним ни случилось и где бы он ни был, от хаоса, порожденного стирающим разум галлюциногеном, он еще не избавился окончательно. До полного освобождения от действия наркотика запросто могло пройти несколько дней и даже недель… но он готов был стоически выдержать подобное испытание.

– Спасибо, – с трудом пробормотал он наконец.

– Что вы пережили? – спросила девушка.

Он отвечал, запинаясь и сосредоточенно обдумывая каждое слово:

– В меня попал дротик с ЛСД. Не знаю, сколько он во мне пробыл. «Тысячи лет, – мысленно добавил он. – От Ромула до наших дней. Столетняя эволюция, каждый час словно год». Но сообщать об этом не было смысла, он не скажет девушке ничего нового. Несомненно, она жила на Терре и наряду со всеми была подвержена опасности получить самое малое остаточную дозу химикалий, распространяющихся через системы водоснабжения крупных населенных центров, – все еще смертельно опасное наследие войны 92 года, превратившееся в неотъемлемую часть окружающей среды, с чем приходилось неохотно и молчаливо мириться.

– Я спросила вас, – повторила девушка со спокойной, почти профессиональной настойчивостью, сосредоточивая его внимание на себе и своем вопросе, – что вы пережили и что видели? Лучше рассказать кому-то сразу, пока воспоминание не потускнело. Позже припомнить будет очень трудно.

– Военная диктатура, – хрипло сказал он. – Казармы. Я там был. Но недолго, до меня добрались довольно быстро. Но я видел.

– Что-нибудь еще? – Девушка не казалась взволнованной. Но она слушала внимательно, стараясь ничего не упустить. – Как насчет солдата, выстрелившего в вас дротиком? В нем было что-то примечательное? Странное или необъяснимое?

Он помедлил.

– Всего лишь галлюцинация. Вы же знаете, что такое лизергиновая кислота и ее действие. О боже, да меня переполняли всяческие ощущения. Хотите еще раз услышать о Судном дне в дополнение к собственному опыту? Или…

– О солдате, – терпеливо произнесла девушка с серебристыми волосами.

– Ладно, – прерывисто дыша от боли согласился Рахмаэль. – Мне привиделся циклоп из головоногих. – Он ненадолго умолк, усилие, понадобившееся ему для передачи воспоминания словами, истощило ненадежный запас его сил. – Этого достаточно? – сердито добавил он.

– Обитающий в воде? – Она не сводила с него сияющих умных глаз, не позволяя ускользнуть. – Нуждающийся или явно желающий…

– В соляной оболочке… – Он заставил себя дышать размеренно, оборвав фразу на середине. – Признаки обезвоживания, трещины кожных складок. Судя по миазмам, я предположил быстрое испарение эпителиальной влаги. Возможно, указывающее на гомеостатические нарушения. – Он отвел глаза, не выдержав ее упорного требовательного взора, – напряжение оказалось не по силам его убывающей энергии, способности сосредоточивать свое внимание. Пятилетний срок абреакции[21] от наркотического периода, сказал он себе. Возвращение к пространственно-временной оси раннего детства наряду с ограниченной областью сознания и незначительными способностями мальчишки-дошкольника – вот проблема, которую следует решить, но она слишком сложна. И останется таковой, даже если он сможет вырваться и восстановить функцию взрослого со зрелой способностью рассуждать. Рахмаэль потер лоб, чувствуя боль и напряжение, словно мучимый хроническим синуситом в опасной стадии. «Изменение болевого порога, – тупо подумал он. – Из-за наркотика. Привычный дискомфорт, обычные соматические импульсы – все усилено до невыносимого предела и при этом абсолютно ничего не значит».

Заметив его угрюмую внутреннюю сосредоточенность, девушка сказала:

– Вы не испытывали прежде под действием ЛСД физиогномических изменений такого типа? Вспомните об исходном побуждающем эпизоде во время учебы в начальной школе. Можете вернуться в воспоминаниях так далеко?

– Тогда это контролировали, – сказал Рахмаэль. – Один из психологов Квалификационного совета компании «Вес-Дем», этих никчемных дам в синих халатах – как там они называли себя? – кажется, психолетиками. Или психоделитрисами – я забыл, как именно. Наверное, мною занимались в разное время обе эти группы. Разумеется, я снова прошел этот курс и позже, в двадцать три года, согласно закону Маклина о психическом здоровье. «Однако все дело именно в контроле, – мысленно добавил он. – Когда рядом некто обученный, способный делать и говорить то, что нужно, поддерживать контакт со стабильным, объективным коинон космос, общим миром, с тем чтобы я не забыл: видимые мною базисные типы – порождение моей собственной психики и являются, по определению Юнга, архетипами, возникающими из подсознания, чтобы заполнить сознание личности. Порождения коллективного, надличностного внутреннего пространства, великого моря неиндивидуальной жизни… Море, – подумал он. – Отсюда мое восприятие физиогномических трансформаций солдата ТХЛ. Следовательно, я видел базисный тип, как неоднократно ранее, – не тот же самый, конечно, поскольку каждый эпизод воздействия наркотика уникален».

– А если бы я сказала вам, что ваши видения не были мистикомиметизмом? – спросила девушка.

– То, что я видел, не могло быть психоделикой, – отозвался Рахмаэль. – Это не было ни расширение сознания, ни повышение чувствительности моей системы восприятия.

– Почему нет? – Девушка с интересом уставилась на него. Из гостиной, оторвавшись от телевизора с громогласным изображением несгибаемого президента Омара Джонса, явились еще двое – тощий угрюмый мужчина в очках с золотой оправой и пожилая женщина с обвисшей складками плотью, безжизненными, крашенными в черный цвет волосами и множеством чрезмерно изукрашенных браслетов на пухлых запястьях. Обоим, похоже, непонятно было направление разговора, они вслушивались молча, почти завороженно, а вскоре к ним присоединилась третья особа – ярко наряженная женщина слегка за тридцать, с тяжелыми веками. На ней были подпоясанная по талии синяя мексиканская рубашка из хлопка, открывающая эффектно затененную гладкую кожу, крашеные джинсы в обтяжку, а под рубашкой – блузка, расстегнутая с целью демонстрации поразительно гибкого тела. Рахмаэль не мог отвести от нее глаз, совершенно забыв о разговоре.

– Это мисс де Рангс, – проговорил угрюмый мужчина в золотых очках, кивая на потрясающе яркую красотку в мексиканской рубашке. – А это Шейла Куам. – Он указал на девушку с серебристыми волосами, приготовившую для Рахмаэля син-кофе.

В дверях кухни появился здоровяк, не выпускающий изо рта зубочистки. Он улыбнулся кривой, но дружелюбной улыбкой, открывающей сколотые неровные зубы.

– Я Хэнк Шанто, – представился он и протянул руку, которую Рахмаэль пожал. – Все мы долгоносики, – пояснил он Рахмаэлю. – Вы тоже долгоносик – вы этого не знали? В какую из псевдореальностей вы попали? Видимо, она не из худших? – Он изучающе уставился на Рахмаэля, работая челюстями, на грубом лице читалось лукавое, но никоим образом не злобное любопытство.

– Все мы учимся, – вызывающе и с необъяснимым волнением произнес курчавый юноша, обращаясь прямо к Рахмаэлю, словно бросал ему вызов, подразумевавший скрытые разногласия, о которых тот не имел понятия. – И все мы больны, нам нужно выздороветь. – Он вытолкнул вперед стройную, коротко стриженную, нарядно одетую девушку с резко очерченным изящным лицом. Она уставилась на Рахмаэля взволнованно, почти с мольбой – но почему, если юноша (чьи непомерно развитые плечи и мускулатуру он впервые заметил) уже отпустил ее. – Верно, Грет? – требовательно осведомился парень.

– Я Гретхен Борбман, – представилась Рахмаэлю девушка тихим, но абсолютно спокойным голосом. Она протянула руку, и, машинально пожимая ее, он почувствовал гладкую и слегка прохладную кожу. – Добро пожаловать в нашу маленькую революционную организацию, мистер… – Она сделала вежливую паузу.

Он назвался.

– Арабо-израильтянин? – поинтересовалась Гретхен Борбман. – Из Федерации семитских народностей? Или из фирмы, занимавшейся перевозками, – она раньше была крупной, а теперь исчезла… Кажется, она называлась «Аппельбаум энтерпрайз»? Вы имеете какое-то отношение к тому, что случилось с ней и их прекрасным новым кораблем «Омфалом»… кажется, это был ваш флагман?

Поразительно, что она этого не знала; СМИ сделали из полета «Омфала» в систему Фомальгаута событие столь грандиозное, что знать о нем обязан был каждый, по крайней мере на Терре. Но здесь была не Терра, а привычная для гуманоидов среда обитания вокруг Рахмаэля давно поблекла, обратившись в гротескный призрак из клейкой морской тины, налипшей на испаряющую влагу циклопическую физиономию, которая источала едкую вонь, словно ее полоскали в нечистотах: признак вырождения до состояния гидрокинетически управляемой органической ткани того, что некогда было – или казалось – человеческим существом (хотя бы убийцей-наемником из «Тропы Хоффмана лимитед»).

– Да, – осторожно согласился он, и в глубину его мыслительного аппарата отправился по проводящим цепям тревожный сигнал, настороживший особый чувствительный механизм. Отныне он будет на взводе до тех пор, пока не прозвучит команда отмены, и Рахмаэль не сможет на него повлиять.

– «Омфал» был – и до сих пор остается – единственным активом нашей фирмы. Без него мы ничего собой не представляем. – Он осторожно рассматривал группу людей, называющих себя долгоносиками, желая выведать, не подозревает ли кто-либо из них о мучительной и бесплодной попытке полета к Фомальгауту. Никто из них не подал виду, никто не заговорил и не состроил знающей мины. Столь долгое общее отсутствие ответной реакции ввергло Рахмаэля в тревожную растерянность. И на него снова накатила пугающая и внезапная, как и прежде, волна наркотического опьянения, время в его восприятии вдруг сделало скачок, изменив все предметы и людей в комнате. ЛСД вернулось, по крайней мере ненадолго, и это не удивило его, но время было выбрано неудачно. Он вполне мог бы обойтись без сюрприза в эту решающую минуту.

– У нас никаких новостей с Терры, – посетовал здоровяк с зубочисткой по имени Хэнк Шанто вполне обычным голосом. В отличие от внешности, которая превратилась в пугающий цветной коллаж, где текстура плоти и одежды приняла фантастический вид, а световой фактор удваивался до тех пор, пока перед Рахмаэлем не очутилась бесформенная лужица нагретого металла. Ему пришлось отодвинуть стул от зловещей раскаленной пластины, заменившей человека. За ней маячил Хэнк Шанто, чья шарообразная голова словно по чьей-то прихоти помещалась над коллажем из языка пламени, в который превратились одежда и плоть человека.

Тем не менее лицо Шанто, утратив долю живости и солидности, не претерпело искажений, оставаясь спокойным лицом грубоватого, но дружелюбного, терпеливого и грузного гуманоида.

– Я вижу испуг в ваших глазах, мистер бен Аппельбаум, – лукаво заметила Шейла Куам. – Это галлюциноген? – Она обратилась к остальным: – Думаю, в его мозговом метаболизме снова происходит смена фазы, очевидно, еще не все выведено из организма. Не торопитесь. Выпейте син-кофе. – Она сочувственно подала Рахмаэлю чашку, очутившуюся между углом его зрения и радужным нимбом Хэнка Шанто; он ухитрился сосредоточиться, различить чашку, взять ее и сделать глоток. – Просто подождите, и ощущение уйдет. Всегда уходит; мы вполне освоились с этой болезнью – как в субъективном, так и в объективном смысле. И помогаем друг другу.

Она придвинула поближе свой стул, чтобы сесть рядом. Несмотря на свое волнение, он заметил это, а заодно и то, что благодаря этому нарочито небрежному маневру она отгородила его собой от выразительной фигуры смуглой мисс де Рангс и гибкой смазливой Гретхен Борбман с роскошными волосами. Он погрустнел от такой утраты, ощущая свое бессилие и сознавая, что сейчас в наркотическом опьянении ему никак не под силу изменить вливающийся в него поток сенсорных данных, значимость и степень которых вновь принижала его до роли пассивного устройства, безответно воспринимающего внешние сигналы.

Шейла Куам ласково обхватила ладонью его руку.

– Болезнь называется синдромом «Телпор», – продолжала Гретхен Борбман. – Размыкание системы восприятия и подмена ее бредовым миром. Если она и проявляется, это случается вскоре после телепортации. Никто не знает почему. Болезни подвержены лишь некоторые, их ничтожно мало. Сейчас она поразила нас. Мы излечиваемся один за другим, но всегда появляются новые такие больные. Не беспокойтесь, мистер бен Аппельбаум, обычно болезнь проходит. Время, покой и, конечно, лечение.

– Лечение ученика чародея, – пояснил Хэнк Шанто из вектора пространства, недоступного зрительному диапазону Рахмаэля. – Они называют ее ЛУЧ, эти промыватели мозгов, то и дело наведывающиеся сюда, и среди них доктор Лупов – здоровяк из швейцарского города Бергольцляй. Боже, как я ненавижу этих пройдох, всюду сующих носы, словно мы лишь стая животных.

– Парамир, – произнес Рахмаэль после паузы, показавшейся ему из-за наркотика невыносимо долгой. – Что это?

– То, что видит долгоносик, – ворчливым капризным голосом, словно обсуждение данной темы вызывало в ней мучительный приступ некоего костногенетического недуга, сказала женщина постарше с лицом из тестообразных складок. – Страшно даже представить столь ужасное преступление – позволять им на пути сюда программировать нас таким образом! И, разумеется, техники «Телпора» уверяют, что ничего подобного случиться не может. – Ее пронзительный осуждающий голос действовал на мозг Рахмаэля, боль в ушах, вызванная звуком, превратилась в белый режущий язык пламени, вращавшийся подобно циркулярной пиле, и, защищаясь, он зажал уши.

– Бога ради, – сердито сказал Хэнк Шанто таким же отвратительно рокочущим голосом, но звучащим в низком регистре, словно содрогание почвы при катастрофически близких взрывных работах с применением мощной водородной бомбы. – Не вините людей из «Телпора», во всем виноваты проклятые маздасты. Разве нет? – Он обвел окружающих взглядом, в котором дружелюбие и любезность уступили место угрожающей подозрительности. – Идите и вырежьте у маздаста глазные линзы. Если найдете его. И подберетесь достаточно близко. – Переходящий с одного на другого взор упал на Рахмаэля и замер, некоторое время он изучал его со смесью презрения, гнева и… сочувствия. Постепенно возмущение угасло, затем полностью исчезло. – Круто, да, Аппельбаум? Шутки в сторону. Расскажите всем, что видели. Я слышал, вы рассказывали Шейле. – Он шумно вздохнул, воздух вырвался из него, словно вдруг иссяк источник энергии, регулирующий подачу жизненно важного кислорода. – Некоторые приобретают свойства мистикомиметизма, мы называем его Часами.

– Часы, – пробормотала Гретхен Борбман, хмуро кивая. – Но здесь их нет, и я не верю в их существование – это было бы все равно что встретить собственную копию, только гипнотического происхождения. Уравновешенная личность должна преодолеть эту болезнь без необходимости пройти через класс… Проклятый класс, – добавила она вполголоса. – Чертов бесконечный, бессмысленный, отвратительный класс! Боже, ненавижу. – Она скользнула свирепым взглядом по комнате. – Кто сегодня на контроле? Ты, Шейла? Держу пари, что ты. – Она говорила испепеляющим голосом, звериная свирепость которого на миг возродила в слуховых органах Рахмаэля видение ада, к счастью, нестабильное – оно колыхалось, спроецированное на пластиковую поверхность кухонного стола, прямо на чашки с син-кофе, шейкер с коктейлем и кувшинчик из поддельного серебра с суспензией восстановленного органического жира. Рахмаэль беспомощно наблюдал за тем, как натюрморт из безобидных предметов преображается в миниатюрное непристойное сплетение тел наряду с иными, совершенно невинными, штучками. Затем видение исчезло, и он расслабился, чувствуя на сердце тошнотворную тяжесть – то, что ему пришлось наблюдать в этот фрагмент времени, внушило страх его биохимической субструктуре. Хотя наркотик продолжал цепляться за разум, извращая восприятие, тело Рахмаэля оставалось свободным – и разъяренным. С него уже было достаточно.

– Что касается контроля, – заговорил Хэнк Шанто с ироничной сентиментальностью и подмигнул Рахмаэлю, – он у нас имеется. Посудите, Аппельбаум: ваш парамир, для которого вас запрограммировали маздасты (если таковые существуют) и наверняка возникший во время телепортации, пока вы были демолекуляризированы, закодирован властями здесь как версия «Ужасного водяного призрака». Чертовски редкая версия, по-видимому, предназначенная для людей, зарезавших в прошлой жизни свою бабушку по материнской линии и скормивших ее кошке. – Он ослепительно улыбнулся, обнажив огромные зубы с золотыми коронками. Рахмаэлю благодаря бурлящему у него в мозгу возбуждению, вызванному лизергиновой кислотой, они показались отвратительно гигантскими. Это уродство заставило его вцепиться в чашку с син-кофе и зажмуриться. Золотые коронки вызывали у него ряд спазм и немыслимую тошноту, узнаваемое ощущение было усилено до стадии судорог. Он съежился над столом, ухватившись за него в надежде переждать приступы расстройства желудка. Все молчали. Он корчился во мраке личного ада, что есть мочи стараясь побороть непроизвольные телесные страдания и не имея сил даже на попытку осмысления только что сказанного.

– У вас сильный приступ? – мягко прозвучал у самого уха голос девушки. Шейла Куам, он узнал ее. Рахмаэль кивнул.

Ее рука нежно и сочувственно поглаживала его шею под затылком, успокаивая безумные метания истерзанной, охваченной паникой нервной системы. Он ощутил долгожданный успокаивающий спад мышечных судорог, вызванный ее прикосновением спад, за которым следует длительное выздоровление, когда больной возвращается к нормальным соматическим ощущениям и времени. Рахмаэль открыл глаза и с немой благодарностью посмотрел на девушку. Шейла улыбнулась, и непрерывный контакт с ее поглаживающей ладонью стал еще надежнее. Она сидела рядом, запах ее волос и кожи окружал его, девушка продолжала укреплять жизненный тактильный мостик между ними, придавая Рахмаэлю сил. Постепенно далекая реальность вокруг него словно сдвинулась, а люди и предметы вновь втиснулись в объем маленькой, залитой желтым светом кухни. Он перестал бояться сразу, как только его высшие мозговые центры ощутили слабость – шла очередная волна наркотической осцилляции.

– Версия «Ужасный водный призрак», – с дрожью вымолвил он, положил руку на ласковую руку Шейлы Куам, прекращая ее движение (она выполнила задачу), и обхватил ее ладонью. Девушка не отняла руки, маленькой и прохладной, способной возвращать силы, исцеляя любовью, и одновременно, как ни смешно, неимоверно слабой. Он сознавал, что рука эта уязвима для чего угодно и без его немедленного покровительства окажется всецело во власти любого пробуждающегося, зловещего, обуреваемого жаждой разрушения существа.

Интересно, к какой категории будет относиться следующее явление? Для него – и всех остальных.

И не произошло ли нечто подобное с Фреей? Он всей душой надеялся, что нет. Но чутье подсказывало – с ней случилось то же и продолжает угрожать ей… возможно, еще в большей степени, чем угрожало ему.

Глава 10

Он внимал энергичному резкому тону беседы, а лица окружавших его людей вдруг стали плоскими и мертвенно-бледными. Словно мультяшные персонажи, подумалось ему, и эта мысль потрясла его отрезвляющей ледяной реальностью. Он продолжал неподвижно сидеть, не желая двигаться, поскольку даже неприметное шевеление усиливало удушающую назойливость окружавших его грубо размалеванных псевдочеловеческих физиономий.

Беседа перешла в озлобленный пронзительный спор.

Два противоположных объяснения парамиров, понял он наконец, боролись подобно живым существам, и сторонники обоих объяснений с каждой минутой проявляли все больше одержимости и язвительности. К Рахмаэлю вдруг пришло полное понимание необычного убийственного упорства каждого из находящихся в комнате… Никто из них, даже те, кто решил остаться в гостиной и дальше восхищаться дергающимся изображением президента Омара Джонса с его занудливой речью, не избежал участия в споре.

Рахмаэль прошелся взглядом по их поразительным лицам. Людей вокруг него сжигало ужасающее воодушевление, они спорили воинственно, с неумолимым упрямством, увязая в болоте бесформенных, бессмысленных слов. Он испуганно слушал их, съеживаясь и невольно отстраняясь от них, испытывая желание вскочить и бежать куда глаза глядят, лишь бы это помогло найти себя, понять, где он и кто эти озлобленные спорщики, мужчины и женщины, которые совсем недавно – несколько секунд или дней назад (под действием ЛСД нельзя быть сколько-нибудь точным) – праздно отдыхали перед телевизором, слушая человека, не существующего нигде, кроме профессиональных мозгов разработчиков из ТХЛ, действующих, вероятно, из швайнфортских лабораторий фон Айнема.

Прежде это устраивало его. А теперь…

– Это не было программирование! – пронзительным истеричным голосом, от которого содрогнулась комната, настаивала крашеная пожилая женщина с дряблым лицом. – Дело в отсутствии программирования.

– Она права, – писклявым безжизненным фальцетом подтвердил тощий суровый мужчина в золотых очках, энергично размахивая руками в попытке быть услышанным. – Все мы были ложно запрограммированы, чтобы видеть рай, который нам посулили. Но почему-то с теми, кто собрался сейчас в этой комнате, номер не прошел, мы исключения из правила, и в игру теперь вступают эти ублюдки-психиатры, исправляя свой промах.

– Черт с ними, – произнесла мисс де Рангс с усталым сарказмом, не обращаясь ни к кому конкретно. – Оставьте это нашему контролю, пусть это будет их проблема. – Она наклонилась к Рахмаэлю, в ее темных губах торчала незажженная сигарета. – Спичку, мистер бен Аппельбаум?

– Кто представляет наш контроль? – спросил он, доставая книжечку спичек.

Мисс де Рангс презрительно и враждебно дернула головой в сторону Шейлы Куам.

– Она. На этой неделе. И ей это нравится. Верно, Шейла? Ты просто обожаешь, когда всех в комнате корежит при твоем появлении. – Она обожгла Шейлу Куам мстительным взглядом, отвернулась и погрузилась в молчаливую задумчивость, с нарочитой неприязнью отказываясь общаться с присутствующими в комнате. Ее темные глаза заледенели от гнева.

– Головоногая тварь, привидевшаяся мне под действием ЛСД, – обратился Рахмаэль к Шейле Куам, – которую Хэнк Шанто называл Водным призраком. Она мне привиделась? Или я зацепил всамделишное существо, проникнув в некое гипнотическое защитное поле? Тогда…

– Ну да, существо было всамделишным, – подтвердила Шейла бесстрастно, словно участвуя в технической профессиональной дискуссии, имеющей исключительно научный интерес. – Антропологи предполагают наличие в этой местности головоногих подобного типа – во всяком случае, рабочая гипотеза независимо от их предпочтений такова: форма жизни – головоногие, которую мы называем Синим парамиром, это туземная раса, обитавшая здесь до того, как объявилась ТХЛ с ее… – Шейла помолчала, теряя безмятежность, и продолжила энергично и резко: –…наиболее совершенным наступательным вооружением. Хитроумные чудовища старого папаши фон Айнема. Продукция фирмы «Крупп и сыновья» и прочей мрази из НЕГ. – Шейла вдруг смяла сигарету в пепельнице, сотворив из нее нечто отталкивающее. – Во время телепортации на Китовую Пасть «Телпор» скормила вам свою принудительную чушь, но с нами, остальными долгоносиками, у нее не получилось. Едва в вас попал дротик с ЛСД, как вы принялись постигать окружающую новую реальность, иллюзорная наружная оболочка стала прозрачной, вы заглянули в нее и, изрядно насмотревшись…

– А как насчет других псевдомиров? – спросил он.

– А что с ними? Они тоже настоящие. Например, Часы – они обычны. Или Серебро, оно возникает снова и снова. Я здесь уже давно и вижу их опять и опять… думаю, с этим смириться проще, чем с Синим парамиром. Ваш случай хуже всего. Кажется, с этим согласны все, даже те, кто сам такого не видел. Когда вы прошли через Компьютерный день и ввели свои переживания в память проклятой штуковины так, чтобы каждый в классе смог…

– К чему эти разные психоделические миры? – осторожно перебил Рахмаэль. – Почему бы не повторяться одному и тому же?

Шейла Куам подняла тонкую, аккуратно подведенную бровь:

– Для каждого? Для всего класса, пока он существует?

– Да.

– Не знаю, – произнесла она, помолчав. – Я задумывалась над этим много раз. Это интересовало многих, в том числе доктора Лупова, чью лекцию на эту тему я однажды слышала. Он не знает об этом ни черта, как и все другие, а потому…

– Почему мисс де Рангс говорит, будто всех корежит, когда вы входите в комнату? – Он подождал ответа, не собираясь позволить ей «соскочить с крючка».

Безмятежно закурив новую сигарету, Шейла Куам сказала:

– Контроль, кто бы его ни представлял (а мы меняемся каждый месяц), вправе приказать ликвидировать любого, кого он счел угрозой Неоколонизированной территории. Сейчас в отсутствие апелляционного совета это простейшая процедура: я заполняю формуляр, получаю подпись лица, и на этом все. Разве это жестоко? – Она смотрела на него изучающе, ее вопрос прозвучал вполне искренне. – В следующем месяце, точнее через шестнадцать дней, наступит очередь другого, и корежить будет меня.

– Но к чему убивать? – спросил Рахмаэль. – Зачем контролю дана подобная власть? Столь суровые полномочия для спорных…

– Существуют одиннадцать парамиров, – перебила Шейла. Она понизила голос; в переполненной кухне накаленный до предела спор быстро угас и теперь все молча прислушивались к словам Шейлы Куам. Включая мисс де Рангс, чье лицо выражало страх перед грядущим. То же выражение преобладало на лицах всех присутствующих. – Вместе с этим двенадцать, – продолжала отстраненно и раздумчиво Шейла, которую наличие замерших безгласных слушателей, кажется, нисколько не смущало. Она обвела рукой собравшихся в кухне людей и кивнула в сторону рокочущего телевизора в гостиной, передающего прямую трансляцию записанного ранее голоса президента Неоколонизированной территории Омара Джонса. – На мой взгляд, в этом жуков больше, чем во всех остальных.

– Но как же санкционированные убийства? – произнес Рахмаэль, глядя на девушку с сияющими белыми волосами, огромными голубыми непорочными глазами и маленькими упругими грудями под свитером с глухим воротом. Она казалась неуместной в этой конторе, невозможно было представить, что она подписывает смертные приговоры. – На чем основана система, да и есть ли вообще основание? – Она непроизвольно повысила голос, и в нем появились визгливые нотки. – Полагаю, основание ни к чему, если в систему включен каждый! – Не посоветовавшись ни с кем в классе, он пришел к этому очевидному заключению, которое так и витало в здешней атмосфере боязливой покорности. Он уже чувствовал ее влияние, и ощущение постепенного влияния с этим деморализованным сборищем было дурманящим, почти ядовитым в физическом смысле. Ожидание по любому поводу реакции контроля. – Вы действительно считаете людей врагами этого государства? – Он судорожно махнул рукой на бормочущий телевизор в гостиной, затем повернулся и резко стукнул о стол своей чашкой син-кофе.

Шейла Куам вздрогнула и моргнула… он схватил ее за плечи и приподнял со стула. Она опять вздрогнула, уставилась на него круглыми глазами и встретила его пронизывающий беспощадный взгляд. Шейла не испугалась, однако его руки причиняли ей боль, и она стиснула зубы, стараясь успокоиться, но он заметил промелькнувшее в ее глазах страдание – и еще изумление. Он понимал, откуда это изумление: никто не поступал так с исполняющим обязанности контролера. Это было самоубийство или просто безумие.

– Ладно, – хрипло отозвалась Шейла. – Возможно, когда-нибудь нам придется признать наличие системы в том, что Омар Джонс и колония, которую мы здесь построили, всего лишь очередной парамир. Я это признаю. Но до тех пор пусть остается ссылкой в справочнике. Довольно с вас? А пока что восприятие прибывшим альтернативной искаженной субреальности расценивается как внешнее свидетельство необходимости промыть ему мозги. И если психиатрическая помощь не вернет его на ту ступень, где вы сейчас находитесь, осознавая именно эту реальность…

– Поясните ему суть парамиров, – перебил Хэнк Шанто.

В комнате воцарилась тишина.

– Хороший вопрос, – незамедлительно заметил тощий пожилой тип с суровым взглядом.

– Это работа фон Айнема, – сказал Рахмаэлю Шанто.

– Но вы этого не знаете, – спокойно возразила Шейла.

– У него есть какой-то хитрый прибор, с которым он забавляется в швайнфортской лаборатории, – продолжал Шанто. – Несомненно украденный у ООН, он там засекречен как новейшее оружие. Ладно, мне это неизвестно наверняка, я не видел его в действии и незнаком с его схемой. Но я знаю, что он управляет чертовыми псевдомирами, а ООН изобрела это искажающее время устройство недавно, после чего Грегори Флок…

– Плок, – поправила мисс де Рангс.

– Глок, – едко уточнила Шейла. – Грегори Арнольд Глок. Впрочем, не все ли равно – Глок, Флок или Плок? – Она обратилась к Рахмаэлю: – Это перебежчик. Возможно, вы помните, хотя под жестким давлением ООН об этом тогда умолчали все СМИ.

– Да, – отвечал он, вспоминая. – Пять или шесть лет назад. – Грег Глок, потомственный вундеркинд, продукт ООН, безусловно, был в то время единственным многообещающим конструктором нового оружия в Архивах наступательного вооружения и сбежал по явно финансовым соображениям в частный промышленный концерн, «Тропу Хоффмана лимитед». Откуда затем отправился прямиком в Швайнфорт с его гигантскими исследовательскими возможностями.

– А потом появился искажатель времени, – продолжал Шанто, подчеркивая свои слова судорожными быстрыми жестами. – Разве не так? Думаю, никто не будет возражать, потому что иначе быть не может. – Он постучал себя по лбу, энергично кивая.

– Чепуха, – парировала мисс де Рангс. – На ум приходит масса других объяснений. Его сходство с искажающим устройством ООН может быть всего лишь…

– Честно говоря, – вмешался пожилой тип с суровыми глазами, спокойно, но непререкаемо, – следует ознакомить вновь прибывшего с каждой из достойных логических альтернатив теоретическим объяснениям, которые предпочитает стойко защищать мистер Шанто. Разумеется, наиболее вероятна теория Шанто. На втором месте, по-моему, собственно ООН, поскольку они главные пользователи устройства… которое, как заметил мистер Шанто, их изобретение, попросту украденное Глоком и фон Айнемом. Это если принять версию, что фон Айнем получил искажатель, чему у нас, к сожалению, нет доказательств. В-третьих…

– С этого момента вероятности быстро уменьшаются, – сказала Шейла Рахмаэлю. – Он не повторит затхлую теорию о виновности маздастов – старую страшилку, с которой нам приходится уживаться, но в которую всерьез никто не верит, сколько бы о ней ни твердили. Это объяснение – из категории невротических, а то и психотических расстройств.

– К тому же, – добавила мисс де Рангс, – это мог сделать один Ферри, без помощи фон Айнема или Глока. Вполне возможно, что фон Айнем даже не подозревает о существовании парамиров. Однако ни одна теория не согласуется с предположением о неведении Ферри.

– Это по-вашему, – пробормотал Хэнк Шанто.

– Что ж, мы действительно здесь, Хэнк, – сказала Шейла. – Жалкая колония долгоносиков. Нас пристроил сюда Тео Ферри, и вам это известно. ТХЛ – главный заправила динамики этого мира, к какой бы категории он ни относился – псевдореальности, реальности или сплошному «псевдо». – Она криво улыбнулась Хэнку Шанто, достойно ответившему на ее ледяной пронзительный взгляд.

– Но если парамиры порождает устройство искажения времени, – сказал пожилой мужчина с суровым лицом, – то они сочетают в себе спектр версий настоящего времени, которые разделяются в одном из спорных эпизодов прошлого, из тех допотопных, но критических пунктов, в которых некто – кем бы он ни был – забавлялся с проклятым искажателем. Тогда миры никоим образом не являются «псевдо». Взглянем на это честно: если тут замешан искажатель времени, можно покончить с размышлениями о том, какие миры реальны, а какие нет, поскольку термин теряет смысл.

– Теоретически теряет, – ответила мисс де Рангс, – но не для находящихся в этой комнате. И, по сути, не для тех, кто обитает в этом мире. Наша главная ставка на то, что другие миры, «псевдо» или нет, остаются на своих местах, поскольку все они не в пример хуже нашего.

– Я не уверен и в этом, – пробормотал пожилой мужчина себе под нос. – Насколько хорошо мы их знаем? Наше восприятие искажено. Возможно, существует мир лучше прочих. – Он махнул рукой в сторону гостиной, где из телевизора лился поток слов – напыщенный нескончаемый словесный мусор из уст нереального президента нереальной (о чем было известно Рахмаэлю, а заодно всему населению Терры), искусственно состряпанной и насквозь липовой колонии.

– Но этот мир не может быть «псевдо», – сказала Гретхен Борбман, – поскольку все мы в нем живем и он служит нам единственным мерилом и точкой опоры. – Она обратилась к Рахмаэлю: – До сих пор никто не поделился с вами важной особенностью: если двое из нас вдруг соглашаются одновременно… – Она вдруг смолкла. И с отвращением и страхом уставилась на Шейлу. – В ход идут надлежащие формуляры, – продолжила она наконец через силу. – В частности, формуляр 47-Б.

– Добрый старый 47-Б, – скрипучим голосом отозвался кудрявый юноша, и его лицо немедленно исказила гримаса. – Да, мы обожаем подобные случаи – тогда к нам применяют рутинную проверку.

– Контроль, – продолжала Гретхен, – предписывает 47-Б после того, как в Компьютерный день, обычно приходящийся на последнюю среду, он или она (в данном случае она) введет данные персонажа из чужого парамира. После этого они становятся общественным достоянием и служат не просто субъективным воображаемым миром или вообще чем-то субъективным – скорее, они становятся чем-то вроде древних глиняных черепков в витрине музея, где мимо прогуливаются проклятые зеваки, разглядывая их в мельчайших подробностях. Поэтому едва ли можно сомневаться, что два индивидуальных псевдомира придут к согласию.

– Именно этого мы и боимся, – не обращаясь ни к кому конкретно, вяло и машинально произнесла пожилая женщина с дряблой кожей и безжизненными крашеными волосами.

– Беда в том, – сказала Гретхен, – что это действительно пугает нас, мистер Аппельбаум. – Она улыбнулась, сохраняя на лице окаменелую бесстрастную безысходность – маску глубокого отчаяния, накладывающую на ее мелкие, тонкие черты тень полного поражения, словно опасность уже подкралась к ней и к остальным, утратив свой теоретический аспект.

– Не понимаю, почему биличностный взгляд на один и тот же псевдомир может… – начал было Рахмаэль, но помедлил, оценивающе глядя на Шейлу. Впрочем, он никоим образом не способен был постичь ее холодное напряжение. Потерпев в своих попытках полное фиаско, он сдался: – Почему это расценивают как нанесение ущерба?

– Ущерб? – отозвался Хэнк Шанто. – Нет, черт побери, не нам, долгоносикам. Напротив, мы бы стали лучше общаться друг с другом. Но всем начхать… Ну да, всем начхать на подобные ничтожные мелочи – они лишь служат утверждением, способным сохранять нам рассудок.

– Рассудок, – бесстрастно повторила Шейла.

– Да, рассудок, – огрызнулся Хэнк Шанто.

– Folie à deux[22], – мягко сказала Шейла. – Нет, разумеется, это не наносит нам ущерба, – добавила она, обращаясь к Рахмаэлю. – То есть этим людям. – Она вновь указала на пустую гостиную, где не было никого и ничего, кроме нескончаемого гула записанного монолога Омара Джонса. – Но, видите ли, – она подняла голову и безмятежно уставилась на Рахмаэля, – в смысле опыта это не может быть реальным. ЛСД и подобные психоделические препараты реальны, но если одно из переживаний появляется более чем у одного индивида, последствия вполне ощутимы: двое способны говорить о нем, полностью понимая друг друга, и… – Она слабо махнула рукой, словно развивать эту мысль было ни к чему.

– Скоро может произойти замена, – с запинкой произнесла мисс де Рангс. – Замена всего этого! – Она будто выплюнула последнее слово и тотчас погрузилась в отстраненную грусть.

В комнате воцарилась могильная тишина.

– Интересно, чем именно? – пробормотал себе под нос, но достаточно громко Хэнк Шанто. – Синим дурманом, бен Аппельбаум? Вашим? Или Зеленым, Белым и бог весть каким еще? Синий – из худших. Ну да, это несомненно и всеми признано. Синий – колодец.

Никто не произнес ни слова. Все выжидательно смотрели на Рахмаэля.

– А кто-либо из вас, оставшихся… – пробормотал Рахмаэль.

– Очевидно, никто из нас не прошел через Синий парамир, – коротко и жестко перебила мисс де Рангс. – Но до нас это несколько раз бывало, и, полагаю, совсем недавно. По крайней мере так говорят промыватели мозгов, если только им можно верить.

– Но не всех нас тестировал компьютер, – заметила Гретхен Борбман. – Например, меня. Это требует времени, поскольку необходимо прокачать всю кору головного мозга клетка за клеткой. А большая часть памяти, хранящейся в виде воспоминаний, подсознательна. Сознание подавляет ее, особенно в случае… неблагоприятных парамиров. По сути, весь эпизод можно отделить от личностной системы через пару минут после возобновления индивидом контакта с реальностью. Затем у него полностью отключается сознательная память о происшедшем.

– Кстати, автоматически подменяется псевдопамять, – добавил, почесывая массивную челюсть и хмурясь, Хэнк Шанто. – Тоже функция внесознательного контроля. Синий парамир… ну разве нормальному человеку придет в голову, если он не хочет окончательно спятить, вспоминать о нем?

Бесстрастная, обессиленная и бледная Гретхен Борбман отправилась налить себе очередную чашку все еще теплого син-кофе и неловко стукнула ею о блюдце. Все присутствующие повели себя точь-в-точь как каменные истуканы, притворяясь, будто не слышат, как нервно дрожат ее руки, несущие чашку к столу, и не видят, как она с неимоверной осторожностью присаживается рядом с Рахмаэлем. Никто из прочих долгоносиков не подал виду, что замечает ее присутствие среди них, они нарочито смотрели в сторону, пока она неуклюже шла через тесную кухню, будто ни ее, ни Рахмаэля не существовало и в помине. Он понял, что все они объяты ужасом, не похожим на прежние неопределенные опасения, – страх был новый, гораздо более острый и, несомненно, был связан именно с ней.

Из-за сказанных ею ранее слов? По-видимому – ведь леденящее напряжение возникло в атмосфере привычного благополучия в тот миг, когда Гретхен Борбман произнесла нечто, показавшееся ему вполне обычным. Дескать, она, как и другие в этой группе, не выставляла напоказ содержимое их иллюзорных (или созданных потоком расширенного сознания) псевдомиров. Страх присутствовал, но не был сосредоточен на Гретхен, пока та не признала открыто и не привлекла общее внимание к тому, что сама она, в частности, наблюдает реальность, полностью совпадающую с реальностью одного из участников группы. И следовательно, как говорила мисс де Рангс, мир, в котором они живут, заменит новая реальность… та, которую им навяжут по своим насущным жизненным потребностям мощные неведомые силы.

Те силы, с которыми, как признался себе Рахмаэль, ему уже пришлось столкнуться лоб в лоб. «Тропа Хоффмана» с системой телепортации Зеппа фон Айнема и швайнфортскими лабораториями. Любопытно, что вышло из этих «лаб» в последнее время? Что состряпал ренегат из ООН Грегори Глок для своих работодателей? И чем они уже могут пользоваться? Впрочем, в новых устройствах пока нет необходимости, поскольку прежние, как видно, действуют удовлетворительно. Потребность в чудаковатом псевдогении и псевдоясновидящем (если это справедливо характеризует Глока), кажется, еще не прошла… однако Рахмаэль с грустью сознавал, что вклад Глока давно уже стал доступным при необходимости тактическим оружием.

– Сдается мне, – обратилась к нему Гретхен Борбман более спокойным, умиротворенным тоном, – что в нашей сомнительной «реальности», где мы вынуждены куковать вместе с этим несносным типом Омаром Джонсом, жалкой карикатурой на политического лидера, чертовски мало привлекательного. Вы чувствуете приверженность этому миру, мистер бен Аппельбаум? – Она пронзила его ироничным, мудрым взором. – А если бы он уступил иной структуре? – Гретхен обращалась теперь ко всему толпящемуся в кухне классу. – Неужели Синий парамир, в котором вы побывали, Рахмаэль, действительно был хуже некуда?

– Да, – ответил Рахмаэль. Необходимости распространяться далее не было, поскольку никто из теснящихся в помещении людей не нуждался в доказательствах – это подтверждали их напряженные мины. Теперь он понял, почему их общие опаска и враждебность по отношению к Гретхен Борбман указывали на грядущие зловещие события. Сканирование Гретхен никоим образом не было очередной репетицией рутинного анализа мозга, через который каждый из них уже проходил в прошлом. Гретхен уже знала содержание своей псевдореальности. Ее реакция проявилась давно, и теперь в ее отношении к остальной группе четко прослеживались черты этого парамира и того, в какую категорию он укладывался. Очевидно, все это было знакомо и Гретхен, и группе в целом.

– Возможно, – язвительно заговорил кудрявый юноша, – Гретхен меньше очаровал Синий парамир, проведи она в нем некоторое время, как вы, бен Аппельбаум. Что вы на это скажете? – Он впился в Рахмаэля взглядом в ожидании ответа, словно предполагая увидеть его, а не услышать. – Или она успела довольно пробыть в нем, бен Аппельбаум? Вы могли бы это определить? Скажем, по неким признакам или некой… – Он запнулся, подыскивая слова, его губы дрожали.

– Альтерации, – подсказал Хэнк Шанто.

– Я вполне прочно привязана к этой реальности, Шанто, поверьте мне на слово, – отозвалась Гретхен Борбман. – А вы? Все в этой комнате вовлечены в непроизвольное субъективное психотическое проецирование фантазий на обычную структуру, как я, а кое-кто из вас, возможно, вовлечен больше прочих. Не знаю. Кто знает, что творится в мозгу у других людей? Не хочу судить и не думаю, что способна на это. – Она неторопливо, с великолепной напускной бесстрастностью отразила взглядом безжалостную враждебность, излучаемую окружавшими ее людьми. – Не пересмотреть ли вам повторно структуру «реальности», которая, по-вашему, подвергается опасности? Возьмем телевизор. – Ее голос посуровел, он подавлял слушателей своей ироничной энергией. – Отправляйтесь в комнату и взгляните на него, на эту жуткую пародию на президента!

– По крайней мере он реален, – сказал Хэнк Шанто.

– Неужели? – уставилась на него Гретхен и сардонически усмехнулась. Эта абсолютно нечеловеческая улыбка предназначалась всем присутствующим; Рахмаэль заметил, как сник под ее испепеляющим воздействием весь кружок – они буквально отпрянули. Впрочем, его это не коснулось. Гретхен исключила его из числа своих жертв, и он ощутил властность ее решения – он не походил на других, и оба они понимали важность этого факта.

«Нас здесь только двое, я и Гретхен, – думал он, – и по веской причине. Альтерация. Хэнк Шанто прав».

Всматриваясь в массивное лицо Гретхен Борбман, он долго пытался понять выражение ее глаз. Она сохраняла неподвижность и молча отвечала немигающим взором на его упорное аналитическое проникновение в ее внутреннюю вселенную… Никто из них не шевелился; постепенно ему начало казаться, будто неприступная темная пелена в ее зрачках вдруг раскрывается влажным туннелем – и в то же мгновение ему навстречу гостеприимно открылись множество ярких матриц, в которых, похоже, гнездилась ее суть. У него закружилась голова, и он чуть не упал, но успел удержаться, моргнул и выпрямился. Они не обменялись ни единым словом, но теперь Рахмаэль понял, что прав. Он угадал.

Рахмаэль поднялся и неуверенно прошагал в гостиную, где очутился перед заброшенным телевизором – громогласная штуковина сотрясала воплями и визгом комнату, искривляя оконные шторы, стены, ковры и некогда симпатичные керамические лампы. У него на глазах телеприемник искажал окружающее, в нем судорожно кривлялась приземистая укороченная фигура, лихорадочно жестикулирующая, насколько было позволено (или задумано) специалистами по видеозаписи, крутившими пленку на полной скорости.

Увидев Рахмаэля, существо по имени Омар Джонс замерло. Оно уставилось на него с опаской и удивлением; как ни странно, телеверсия президента колонии изучала Рахмаэля не менее пристально и напряженно, чем он ее. Обоих охватило неосознанное тревожное ожидание, оба ни на миг не сводили друг с друга глаз, как будто их жизнь внезапно подверглась опасности извне.

Уставившемуся на телеверсию Омара Джонса немигающим взором Рахмаэлю вдруг стало ясно, что оба они в ловушке, откуда не могут сбежать. До тех пор, пока один из них не сможет… что-то сделать?

Скованный отупляющей усталостью Рахмаэль, словно сквозь туман, увидел, как неумолимые глаза телефигуры начали смещаться, сходиться и наползать один на другой, пока не слились в единственный, четко обозначенный глаз, пугающий своей яркостью. Перед ним очутилось влажное озерцо, оно вбирало в себя свет и силы из любых измерений и источников, не оставляя противнику никакой возможности отвести взгляд.

Позади прозвучал голос Гретхен Борбман:

– Теперь видите? Некоторые парамиры… – Она помедлила, возможно, оберегая его от переживаний (ей хотелось, чтобы он узнал, но не слишком страдал). – Трудно распознать сразу, – мягко закончила она. Ее ласковая успокаивающая рука опустилась ему на плечо, повлекла прочь от телеобраза на экране, от источающей влагу циклопической твари, прекратившей свои ускоренные разглагольствования и молча излучавшей в его сторону губительные флюиды злобы.

– У него тоже есть описание? – хрипло вымолвил Рахмаэль. – Кодированное обозначение?

– Это реальность, – пояснила Гретхен.

– Синий парамир…

Развернув Рахмаэля так, чтобы он смотрел на нее, Гретхен потрясенно повторила:

– Синий парамир? Неужели вы сейчас видите его? На телеэкране? Но я не верю в водного цефалопода с единственным глазом. Нет, не могу поверить.

– А я было подумал, что вы тоже увидели его, – недоверчиво отозвался Рахмаэль.

– Нет! – Она яростно тряхнула головой, ее лицо окаменело, превратилось в маску. Вначале изменение ее черт на долю секунды показалось ему обычной гримасой, затем вместо традиционной плоти перед ним очутилась маска из старой рассыпающейся древесины, обугленной, словно в пламени, и предназначенной внушить страх наблюдателю. Эта пародия на физиономию гримасничала подвижными, точно ртуть, чертами, отражавшими череду бесконечных нелепых переживаний, и у него на глазах вбирала сразу по нескольку личностей, которые сливались в сочетании, не присущем человеку и не постижимом рассудком.

Медленно и постепенно начали проступать ее подлинные (или обычно воспринимаемые) черты. Маска упала, спряталась, исчезла из виду. Разумеется, она никуда не делась, но хотя бы не угрожала ему. Рахмаэль обрадовался, его охватило облегчение, но вскоре и оно исчезло наподобие личины из обугленного дерева, и он перестал вспоминать о нем.

– С чего это вы решили, будто я увидела нечто такое? – говорила между тем Гретхен. – Нет, ничего подобного. – Ее рука оставила его плечо и дрогнула. Она отодвинулась, словно безвозвратно удаляясь в сужающийся туннель, оставляя его, подобно высосанному насекомому, – назад, в кухню с ее плотной толпой.

– Типичный образец, – сказал он ей вслед, пытаясь «достучаться» до нее, удержать. Но она удалялась, продолжая уменьшаться. – Не может ли быть так, что лишь проекция из подсознания…

– Но ваша проекция неприемлема! – хищно рявкнула Гретхен. – Ни для меня, ни для других.

– Что вы видите? – спросил он наконец. Она уже почти исчезла из виду.

– Даже не надейтесь узнать это от меня, мистер бен Аппельбаум, после всего сказанного вами.

Последовала тишина. Затем в динамик телевизора с мучительным трудом пробился слабый стонущий звук, который постепенно перешел в разборчивую речь сносного тембра и темпа – категории восприятия Рахмаэль вновь достигли функциональной параллели с осью пространства-времени образа Омара Джонса. Или же прогрессирование этого образа возобновилось в прежней манере? Остановилось ли время, образ или и то и другое разом… и существует ли время вообще? Он хотел вспомнить, но обнаружил, что это ему не под силу из-за угасшей способности мыслить абстрактно.

На него смотрела какая-то тварь. Смотрела своей пастью.

Потому что сожрала большую часть собственных глаз.

Глава 11

«Людей, находящихся вне фазы времени, следует убивать, – язвительно решил для себя Зепп фон Айнем. – А не сохранять подобно насекомым в янтаре». Он поднял взгляд с закодированного разведывательного отчета и с неприязнью уставился на своего наделенного таинственным – и весьма гадким – талантом выскочку-сотрудника Грегори Глока в его стучащей и жужжащей терапевтической камере. Сейчас этот тощий, высокий и очень сутулый юноша говорил в аудиорецептор своей герметичной камеры, и его губы изгибались так, словно были из допотопного пластика, а не из живой плоти. Движениям губ также недоставало подлинности, они были слишком медленными, отметил фон Айнем, даже для Глока, заторможенного балбеса. Впрочем, аудиокассеты в камере запишут все сказанное Глоком на любой скорости. После чего эти речи, разумеется, воспроизведут с надлежащей скоростью… хотя частота будет жуткая, возможно, удвоенная. При мысли об ожидающем его пронзительном визге фон Айнем застонал.

Чувствительная запоминающая система на аудиовходе терапевтической камеры уловила его стон и подвергла обработке: сделанная на скорости двадцать дюймов в секунду на железоокисной магнитной пленке запись автоматически отмоталась назад и начала воспроизводиться на скорости шесть дюймов в секунду, поступая в наушники, закрепленные на костистой голове Глока. Вскоре Глок отреагировал на стон начальника с характерной чудаковатостью: надул щеки, затаил дыхание и побагровел. Одновременно он злобно ухмыльнулся, покачивая головой и превращаясь в пародию на безмозглого дебила – дважды пародию, поскольку подлинной целью этих ужимок были его собственные фантастические ментальные процессы. Фон Айнем с отвращением отвернулся, скрипнул чрезвычайно дорогостоящими, сделанными по индивидуальному заказу зубами и вернулся к изучению недавно поступивших разведматериалов.

– Я Билл Бейрен, – весело объявил жестяной механический голос. – Оператор мухи 33408. Как вы помните, а может, и нет, муха 33408 – настоящий чемпион. То есть она проникает куда надо и отлично справляется с добычей информации, самой что ни на есть ценной. Лично я был оператором приблизительно пятидесяти мух… но за все это время ни одна из них не показала столь блестящих результатов, как эта малышка. Думаю, что она (или он – не знаю, как их сейчас называют) заслужила благодарность всех, кто вовлечен в нашу деликатнейшую работу. Верно, герр фон Айнем? – Оператор домашней мухи 33408 Билл Бейрен с надеждой смолк.

– Благодарность, – сказал фон Айнем, – следует выразить вам, мистер Бейрен, за ваши острые глаза.

– Вот как, – смягчился голос оператора. – Что ж, думаю, всех нас вдохновляет…

– Информация, – договорил фон Айнем. – Касающаяся оружия ООН. Что конкретно означает кодовый номер вариант № 3 искажателя времени, столь ценимого организацией? – «Как странно, – мысленно добавил он, – наверное, весь персонал конструкторов оружия берет его с собой в постель по очереди».

– Дело в том, сэр, – энергично отвечал оператор мухи 33408 Билл Бейрен, – что вариант № 3 – это эдакий симпатичный приборчик, хитроумно замаскированный под консервную банку, содержащую психоэнергетик с шоколадным вкусом.

На экране системы считывания разведывательных донесений появилось объемное изображение портативного прибора, и фон Айнем посмотрел на Глока в жужжащей терапевтической камере, чтобы узнать, принимает ли трансляцию сутулый гримасничающий молодой человек. Очевидно, Глок запаздывал с приемом не менее чем на пятнадцать минут, и пройдет некоторое время, прежде чем его синхронизирующее устройство доставит ему изображение. Ускорить сей процесс невозможно – это обессмыслит терапевтическую камеру.

– Я правда сказал «со вкусом шоколада»? – взволнованно жужжал Бейрен. – Нужно было сказать в шоколадной оболочке.

«Неужели ООН надеется выжить с подобным оружием?» – размышлял фон Айнем. Разумеется, это подразумевало точность полученного донесения.

Его интерес к достоверности информации мухи 33408 вызвал мгновенную реакцию оператора Бейрена.

– Эта муха превосходит разумом всех мух на свете. Я не пытаюсь вас облапошить, герр фон Айнем, отнюдь нет. Примите сведения, добытые номером 33408 с помощью многофункциональных рецепторов, и советую приготовиться, поскольку они поразительны. – Бейрен с важностью откашлялся. – Слышали когда-нибудь о Чарли Фолксе?

– Нет, – ответил фон Айнем.

– Вернитесь мысленно в свои детские годы. Ну, скажем, вам было тогда лет восемь или чуть больше. Вспомните задний дворик, ваши игры и Чарли, склоняющегося над забором…

– Так вот что ваша vervluchte[23] муха выудила из Архива усовершенствования оружия ООН? – Пора заменить Бейрена вместе с его двукрылым насекомым на одного древесного американского прямокрылого кузнечика, способного нести вдвое больше рецепторов и записывающих кассет, чем 33408-я. При этом в его мозгу вполне может быть столько же извилин, сколько у Бейрена вместе с его мухой. Фон Айнем помрачнел; по сути, уныние уже граничило с отчаянием. Ладно хоть Тео Ферри сумел успешно справиться со сложной ситуацией на Китовой Пасти – в отличие от нынешней. И это было сейчас самое важное.

Успешно, если не считать несчастных долгоносиков с их смехотворными нарушенными криптографическими ощущениями. Фон Айнем с досадой и удовлетворением подумал, что его старые товарищи в далеком 1945-м сумели бы разделаться с этими недочеловеками. «Одержимость подобными субреальностями ясно указывает на генетическое разложение, – хмуро размышлял он. – Низшие типовые базисы преобладают над слабыми неустойчивыми характерными структурами – несомненно, в этот процесс включена идеоплазма»[24].

– Старина Чарли Фолкс, индивид из вашего детства, как никто из гуманоидов сформировал вашу онтологическую[25] природу, – сказал оператор Бейрен. – Все переживания вашей взрослой жизни полностью и по существу зависят от того, как старина Чарли…

– Тогда почему же я не припоминаю его? – едко перебил фон Айнем.

– Тактики из лабораторий секретного оружия ООН еще не поместили его в вашу память, – пояснил оператор Бейрен.

Внутри своей камеры-оболочки (сработанной фирмой «Крупп и сыновья» много лет назад и позволяющей сотрудничать с обычными людьми, ориентированными во времени) воодушевленный извращенец протеже Зеппа фон Айнема изучал пакеты сообщений, регулярно выбрасываемые хранилищами информации его сложного механизма. Как обычно, он чувствовал себя слабым: частые вбросы стимуляторов перегружали метаболизм… К сожалению, регуляторы периодических вбросов находились вне его мануальной досягаемости.

В эту минуту поставляемые данные представляли собой нелепицу из нелепиц, белиберду, с какой он еще не сталкивался. Ошеломленный Глок пытался сосредоточить на ней свое иссякшее внимание, но перед умственным взором проплывали лишь жалкие фрагменты разведданных:

«…скованный утробный плод домашних яблочек шатается… ищет… нечто вроде паторадикальных комплектов кружев. Железные кровати из раскаленных докрасна сабратондий мелькают по кран-балкам…»

Грегори Глок безропотно слушал беспомощный лепет, передаваемый контрольной башней камеры, гадая, что выбило ее из колеи на сей раз. На него уже наползала апатия, как вдруг он встрепенулся, уловив смысл и с жадностью прислушиваясь.

«Говорит оператор Бейрен, у меня ценная информация по Чарли Фолксу, которого, если помните, специалисты ООН по секретному оружию поместили в формирующие годы герра фон Айнема на альтернативной тропе времени с целью переключить фон Айнема с избранной им (и важной в военном смысле) профессии на сравнительно безобидное призвание, выраженное в…» К досаде Глока, четкий фрагмент вербальной информации завершился, возобновилось бессмысленное бормотание, к которому он с годами успел привыкнуть:

«…Из фибергласса окна/ Запачканные жиром/ Из полиполусферной двойной-надголовной камеры/ НАРУЖНЫЙ импульсивный движок выплывает/ В гигантскую машину по изготовлению денег-существ/…пеленочный феномен дезинтегрируется/ в вонючее свирепое/ крутится крутится/ поднимая тяжелый/ вдох/ удар – существо еще здесь/ Слава богу…»

Сквозь сильный сигнал этого потока белиберды продолжали, несмотря на перебои, поступать данные разведотчета. Глок сосредоточил внимание на них и сумел уловить суть передачи.

Очевидно, мушиный техник Бейрен собрал наконец важнейший материал относительно того, где ООН разместит свое близкое к совершенству устройство. Главный стратег Джейми Вайсс – ренегат, работающий ныне под началом Хорста Бертольда (когда-то он был блестящим и многообещающим открытием фон Айнема в области изобретения оружия, но перебежал к тем, кто платил больше), – с помощью энергичной, беспощадной логики нашел верный ответ на стратегические запросы ООН.

Убивать Зеппа фон Айнема было теперь бессмысленно – «Телпор» уже существовал. Однако ликвидировать фон Айнема где-нибудь в прошлом, прежде чем он откроет основы телепортации…

При менее изящном манипулировании факторами прошлого задачей было бы дешевое, примитивное убийство – полное физическое устранение Зеппа фон Айнема. Но это, разумеется, оставило бы поле открытым для других, и со временем одному из ученых мог оказаться доступным принцип, на котором успешно строилась телепортация. Необходимо было обезвредить не Зеппа фон Айнема, а «Телпор» – что требовало присутствия необычайно сильной личности. Это было не по силам Джейми Вайссу и Бертольду, они не производили столь сильного впечатления. По сути, лишь один человек на свете мог справиться с этим… успешно.

Сам Зепп фон Айнем.

Грегори Глок решил, что мысль хороша. Теперь следовало высказать вслух официальное профессиональное одобрение тактическому плану, запущенному ООН, чтобы отменить эволюцию орудия «Телпора». Тщательно подбирая слова и одновременно включая запись, Глок заговорил в микрофон, постоянно находящийся у его губ.

– Они хотят заполучить вас, герр фон Айнем, в свое распоряжение, – объявил он. – Другие не подходят. Это комплимент… но такой, без которого вы вполне обошлись бы. – Он задумчиво помолчал. Тем временем бобина неумолимо наматывала пленку, но то была мертвая пленка. На Глока давила насущная необходимость выдать тактическое решение в противовес недругам его начальника, наступавшим на него творчески и хитроумно. – Гм-м… – пробормотал он себе под нос. Теперь он еще больше ощущал себя вне фазы времени, и между ним и всеми остальными, пребывавшими в разумной жизни за пределами его терапевтической камеры, лежала пропасть. – По моей оценке, – продолжал он, – полезнее всего вам будет… – Он вдруг умолк: у него в ушах вновь возникло прерывистое бормотание «словесного салата».

Впрочем, на сей раз шум носил абсолютно непривычный – и пугающий – характер.

Словесная чушь вдруг приобрела некоторый смысл… и это на время разрушило его тактический замысел. Не был ли этот шум электронным сигналом, посланным ООН, чтобы сбить настройку его нормально функционирующей камеры? При этой мысли, пусть ничем не подтвержденной, Глока покрылся ледяным потом. Не имея возможности уклониться, он продолжал слушать любопытную смесь чепухи – и смысла. Причем смысла высшего порядка.

«…Впрочем, я понимаю, почему сало, масло, маргинаты и прочее от Зубко раздувают слово «спора» в весьма зловещий слоган мужской споры. Их инструкция по пользованию на трехмерном видео предназначена, грубо говоря, женщинам-потребителям. Хи-хи, не в обиду будь сказано. Если подробнее, она гласит: «Мужская спора, дорогуши, как известно, неудержима в своем безумном стремлении (наперекор здравому смыслу и моральным ограничениям) достичь женского яйца. Уж так устроены мужчины. Верно? Все мы это понимаем. Дайте мужской споре полдюйма, и она отхватит себе семьдесят две целых одну шестую мили. БУДЬТЕ ГОТОВЫ! ВСЕГДА ГОТОВЫ! ОГРОМНАЯ, СКЛИЗКАЯ, КОСОГЛАЗАЯ, ЖЕЛТОКОЖАЯ МУЖСКАЯ СПОРА, ВОЗМОЖНО, СЛЕДИТ ЗА ВАМИ В ЭТУ МИНУТУ!» И, с учетом ее дьявольской способности шустрить милю за милей, в этот миг вы, может быть, в смертельной опасности! Цитируя Драйдена: «Горнист трубит, к оружию нас призывая» – и так далее. (Дамы, не забывайте о внушительном призе, ежегодно назначаемом фирмой «Зубко продактс Инкорпорэйтед» за максимальное количество мертвых мужских спор, высланных почтой на нашу фабрику на Каллисто в старой наволочке из ирландского льна, в знак признания, во-первых, вышей стойкости в борьбе с проклятыми злодейками и, во-вторых, того факта, что вы покупаете нашу пенообразную эмульсию в стофунтовых аэрозольных баллонах.) Кстати, помните: если перед законным супружеским интимом вы не в состоянии надлежащим образом запасти в подходящем месте обильную дозу дорогостоящей патентованной эмульсии «Зубко», просто опустошите банку спрея, направив сопло прямо в гримасничающую грибовидную мерзкую физиономию, парящую в шести футах над вами. Наилучшая дистанция…»

– Наилучшая дистанция, – повторил вслух Грегори Глок, заглушая навязчивый шум в ушах, – приблизительно два дюйма.

«…два дюйма, – вторил ему жестяной механический голос, – от глаз. Патентованная эмульсия «Зубко» не только…»

– Классно истребляет мужские споры, – пробормотал Глок, – но также вышибает к чертям слезные железы. Жаль тебя, парень. – «Конец инструкции, – подумал он. – Конец монолога. Конец секса. Конец Зубко… или зуб Конецко. Реклама это или анализ разбазаренной жизни? Эта лекция известна мне наизусть. Но как? Откуда? Она как будто возникает у меня в мозгу, не приходя извне. Что это значит? Необходимо узнать».

«Всегда помните, – продолжал неумолимый голос, – что мужские споры обладают устрашающей способностью продвигаться вперед на собственной энергии. Если вы обдумываете это постоянно, дамы…»

– Устрашающей, да, – повторил Глок. – Но ПЯТЬ МИЛЬ? – Он вспомнил, что когда-то давно уже говорил эти слова. В детстве. «Да нет же, – подумал он. – Я не говорил об этом вслух, а только думал, замышлял как злую шутку в школе. Но сейчас в этой треклятой камере мне перекачивают перефразированные сенсорные данные из внешнего мира – и мои собственные давние мысли возвращаются ко мне: сделав петлю, приходят обратно в мою голову – с десятилетним запаздыванием».

«Сплаб – гног – форб – СКУАЗ», – безжалостно дребезжал в его беспомощных ушах голос из провода аудиовыхода.

«Мое оружие противодействия, – думал Глок, – они блокировали собственным таким же оружием. Кто же…»

– Да, сэр, гног форб, – сердечно, но коверкая звуки, объявил голос на аудиовходе. – Говорит славный мальчуган Чарли Фолкса по имени Марта, сейчас я отключаюсь, но скоро вернусь, а со мной мои хохмочки для поднятия настроения, чтобы все было светло, весело и СКУАЗно! Пока-пока! – Голос умолк, тишину нарушали лишь слабые потрескивания электрических разрядов.

«Не знаю никакого мальчишки по имени Марта», – подумал Глок. И понял, что здесь что-то неладно: имя с окончанием на «а» не могло принадлежать мальчику. Логический подход подсказывал имя Март. Но, может быть, они – и Чарли Фолкс – об этом не знали? Наверное, не слишком начитанны. Насколько Глок помнил, Чарли был из разряда чертовски невежественных самоучек, прикрывающихся тонким слоем культурных, научных, случайных и сомнительных полудостоверных фактов, о которых обожают часами бубнить любому подвернувшемуся зеваке в пределах слышимости. А когда Чарли повзрослел, можно было просто уйти от него: он продолжал говорить, ни к кому не обращаясь. Но, разумеется, в те дни у Глока не было своей камеры, зато ощущение пространства-времени было нарушено, и минуты казались ему годами, по крайней мере в этом его давным-давно убеждали промыватели мозгов, тестируя его при подготовке к жизни и работе в специально спроектированной и смонтированной камере.

Глок с тоской мечтал вспомнить принцип оружия противодействия, хранившийся, как ему казалось, у него в памяти перед тем, как по проводам к нему начал поступать словесный мусор. Это было бы превосходнейшее оружие против Хорста Бертольда и ООН. Глок в этом не сомневался.

Но, возможно, он вспомнит его позже. Вообще-то, принцип представлял собой лишь ядро противотактической идеи и едва начал оформляться. Это потребует времени. Если Глока не будут отвлекать… если эта идиотская каша опять не хлынет в ту секунду, когда он начнет превращать изначальный замысел в нечто рабочее, в то, что герр фон Айнем сможет ввести в сражение, в котором они бесславно увязли на Китовой Пасти и где-нибудь еще… возможно, во всей вселенной. А сейчас Глок опаздывал недель на шесть, и данные были готовы для передачи ему еще в прошлый четверг, если не в прошлом году.

«Марта, – раздумывал он. – Кажется, это из «Последней розы лета». Кто же автор? Флотов[26]? Легар[27]? Один из сочинителей легких оперетт».

– Гуммель, – неожиданно объявил в наушниках мужской голос, напугав Глока. Голос был знакомый, пожилой. – Иоганн Непомук Гуммель[28].

– Перестаньте молоть чепуху, – машинально откликнулся Глок, раздосадованный очередным типичным для старины Чарли Фолкса обрывком ложной информации. Грегори охватила смертельная усталость и безразличие ко всему происходившему в последние унылые годы.

Он поневоле пожалел, что не родился плотником. Тогда ему не нужно было бы думать – знай себе меряй доски, распиливай и бей молотком, чисто физическая работа. И неважно, что там сморозил Чарли Фолкс и о чем вдобавок наплел паренек Марта – никакая их болтовня не имела бы значения.

Как здорово было бы вернуться назад и прожить жизнь сначала. Только на этот раз прожить по-другому, попав в нужную колею. Получить второй шанс при всех его нынешних знаниях…

Но что именно он знает сейчас?

Глок ни за что на свете не мог этого припомнить.

– Каков каламбур, – заметил голос в наушниках. – Ни за что на свете не прожить жизнь сначала… верно? – Голос усмехнулся.

Глава 12

В дугообразной пасти существа перекатывалась по поверхности влажного жадного языка горсть недоеденных глаз. Уцелевшие и сохранившие свой блеск глаза уставились на Рахмаэля, они продолжали функционировать, хотя уже были отделены от маслянистой наружной плоти, смахивающей на луковицу головы. На ней заметны были висевшие гроздьями заново нарождающиеся глаза, подобные бледным крошечным икринкам.

Он видел перед собой не деформированный, рожденный галлюцинацией псевдообраз, а подлинное существо, населявшее этот парамир либо сумевшее как-то укорениться в нем на длительное время – возможно, навечно. При мысли об этом он вздрогнул.

Подобный временной диапазон поражал воображение, тормозя всякое рациональное мышление. Существо было старым. И научилось питаться собственной плотью. Интересно, сколько столетий прошло с тех пор, как оно наткнулось на такой способ выживания? Чем оно спасалось изначально и к чему могло прибегнуть по необходимости теперь?

Несомненно, в затруднительных обстоятельствах у этой твари найдется в запасе ряд уловок. Акт поглощения собственного сенсорного аппарата… казался рефлекторным, даже бессознательным. Он превратился в заурядную привычку – существо продолжало лениво жевать, и вскоре блеск наполовину съеденных глаз угас. Зато на голове теперь повсюду возникали гроздья новых, постепенно оживавших органов зрения. Некоторые обогнавшие сородичей в развитии глаза уже обнаружили его и с каждой секундой смотрели настороженнее. Их начальное взаимодействие с реальностью включало в себя его, и от этой мысли Рахмаэля затошнило. Быть первым объектом, который заметили подобные полуавтономные организмы…

– Доброе утро, – заговорило существо сиплым из-за наполнявшей пасть пищи голосом. – У меня здесь ваша книга. Подпишите тут. – Одна из его псевдоподий вздрогнула, ее кончик вспенился от усилий. Через некоторое время существо неуклюже протянуло Рахмаэлю массивный том старинного формата и положило его перед ним на маленький пластиковый столик.

– Что это за… книга? – осведомился он. Его оцепеневший мозг отказывался работать, а пальцы наугад заскользили по предъявленному существом нарядному тому с золотым тиснением.

– В этом отчете содержится фундаментальный справочный материал, – пояснил головоногий, старательно заполняя длинный формуляр. При этом он пользовался двумя псевдоподиями и двумя пишущими модулями одновременно, что радикально ускоряло выполнение сложной задачи. – Прославленный основополагающий труд доктора Блода. – Существо повернуло книгу, показывая ее изукрашенный корешок. – «Правдивая и полная экономическая и политическая история Неоколонизированной территории», – сообщило оно сурово и важно, словно порицая Рахмаэля за неведение относительно этой книги. Или, как вдруг показалось Рахмаэлю, существо полагало, что достаточно увидеть название книги, чтобы это стало потрясением.

– Гм-м, – протянул он, по-прежнему в замешательстве. И подумал, что всего этого не должно быть, но оно есть. Парамир – который? Не совсем тот, что появлялся прежде, определенно не Синий, поскольку там он видел циклопический организм. А у этого существа, несмотря на некоторое сходство с Ужасным водным призраком, был благодаря сложной зрительной системе совершенно иной облик.

«Может ли это быть подлинная базовая реальность? – задавался он вопросом. – Этот макрокошмар, не сравнимый ни с чем виденным прежде? Это гротескное чудище, бросавшее в пасть и пожиравшее (к полному своему удовольствию) у него на виду остатки своих глаз – эта пародия на Ужасный водный призрак?

– Эта книга, – продолжало существо, – без сомнения, подтверждает глупость плана колонизации девятой планеты системы Фомальгаута. Поселение типа Неоколонизированной территории основать невозможно. Мы в большом долгу перед доктором Блодом за четкое прояснение столь сложной темы. – Существо захихикало. Сиплый прерывистый смех означал восторженное веселье.

– Но почему тогда книга называется…

– Ирония, – пискнуло создание. – Конечно. Ведь, в конце концов, такой колонии не существует. – Он задумчиво помедлил. – Или существует?

Рахмаэль молчал. По некой непонятной причине он почувствовал в этом вопросе затаенную угрозу.

– Любопытно, почему вы молчите, – бесстрастно продолжало существо. – Неужели вопрос настолько сложен? Разумеется, существует горстка безумных фанатиков, утверждающих, что подобная колония может тем или иным необычным способом… – Оно смолкло, и над его головой (к обоюдному их изумлению) начала материализоваться зловещая фигура. – Ненавижу этих тварей, – сказало существо с равнодушной усталостью. – Хуже нет во всей известной вселенной. А как вы, мистер бен Рахмаэль?

– Да, – подтвердил Рахмаэль. Поскольку формирующийся объект был в равной степени знаком и ему тоже (и вызвал отвращение).

Воздушный шар-кредитор.

– Ах вот вы где! – пропела спускающаяся аморфная масса живой ткани. Шар снижался сбоку от пожирателя глаз, очевидно, опознав в нем свою цель.

– Тьфу, – брезгливо отозвался пожиратель глаз и раздраженно замахал псевдоподиями на непрошеного гостя.

– Вам необходимо заботиться о своей кредитоспособности и репутации! – пискнул шар, покачиваясь и продолжая спуск.

– Убирайтесь отсюда, – сердито пробормотал пожиратель глаз.

– Мистер Трент! – взвизгнул шар. – Ваши долги чудовищны! Масса мелких бизнесменов обанкротятся, если вы немедленно не выполните свои обязательства! Неужели вы чужды элементарных приличий? Все приняли вас за особу, умеющую держать слово, за честного человека, которому можно доверять. Ваши активы будут арестованы по суду, мистер Трент, приготовьтесь к немедленным законным искам! Если вы не начнете платить хотя бы символически, то вся сеть «ОбМАН Инкорпорэйтед»…

– Я больше не владею этой корпорацией, – мрачно перебил пожиратель глаз. – Теперь она принадлежит миссис Трент, Сильвии Трент. Предлагаю вам отправиться с вашими претензиями к ней.

– Никакой миссис Сильвии Трент не существует, – сказал шар-кредитор с гневной укоризной. – И вам это известно. Ее настоящее имя Фрея Холм, и она ваша любовница.

– Вранье, – зловеще пробурчал пожиратель глаз и снова свирепо замолотил псевдоподиями в попытке достать проворного кредитора, ловко уклонявшегося от взмахов усеянных присосками щупальцев. – Насколько мне известно, – он указал на Рахмаэля, – между сим господином и этой дамой существует эмоциональная связь. Мисс Холм мой друг (или была им), весьма близкий. Но едва ли моя любовница. – Пожиратель глаз явно смутился.

– Вы – Мэтсон Глэйзер-Холлидей, – заметил на это Рахмаэль.

– Да, – подтвердило существо.

– Он принял этот злодейский облик, чтобы ускользнуть от нас! – вскричал шар-кредитор. – Но, как видите, мистер… – Покачиваясь в воздухе, он изучающе уставился на Рахмаэля. – Кажется, вы нам тоже знакомы, – объявил он вскоре. – Не из тех ли вы, кто пренебрегает моралью и долгом службы, бесчестно отказываясь от своих финансовых обязательств? – Шар медленно поплыл в сторону Рахмаэля. – Пожалуй, я лично гонялся за вами совсем недавно, сэр. Вы бен Аппельбаум! – торжествующе взвизгнул он, посовещавшись с электронными схемами, связывающими его с центральным компьютером агентства. – Классно! Я поймал двух уклоняющихся ОДНОВРЕМЕННО!

– Я удаляюсь, – объявил пожиратель глаз, как выяснилось (если не сейчас, то в прошлом) – Мэтсон Глэйзер-Холлидей, и начал перетекать прочь, двигаясь на одном щупальце и стараясь по возможности быстрее избавиться от неприятностей. За счет Рахмаэля.

– Эй, – слабо возразил последний. – Не торопитесь так, Мэтсон. Все это для меня чересчур! Да погодите, бога ради!

– Ваш покойный отец, – загремел ему шар-кредитор усиленным голосом, сообщая данные, поступавшие в него из центрального компьютера, – на пятницу десятое ноября 2014 года был должен благородной фирме «Тропа Хоффмана лимитед» четыре целых одну третью миллиона поскредов, и в качестве его наследника, сэр, вы обязаны предстать перед Верховным судом округа Марин в штате Калифорния и назвать веские и убедительные причины своей неуплаты (либо заплатить, если данная сумма окажется неким чудесным образом при вас), а если вы надеетесь избежать… – Тут звучный голос кредитора смолк, поскольку, пытаясь подобраться поближе к жертве, чтобы легче было ей досаждать, шар забыл о проворных псевдоподиях пожирателя глаз.

Одна из них обвилась вокруг тела кредитора. И стиснула шар.

– Ик! – пропищал шар-кредитор. – Ох! – Он шумно выдохнул, и его хрупкая конструкция сложилась. – Бульк! – вздохнул он и окончательно смолк под сминающим ударом псевдоподии. Вниз посыпались осколки. Тихий звук неизбежного финала.

А затем – тишина.

– Спасибо, – поблагодарил Рахмаэль.

– Не благодарите, – мрачно сказал пожиратель глаз. – Ведь у вас есть куда более серьезные проблемы, чем этот жалкий объект. Например, Рахмаэль, вы больны. Синдром «Телпора». Верно?

– Верно, – подтвердил он.

– Итак, вам необходимо старое доброе лечение, с которым справился бы один из психиатров Лупова – этого захудалого провинциала, на которого налогоплательщикам не стоило тратить деньги. Одним словом, долбаного лекаришки. – Пожиратель глаз философски ухмыльнулся. – Ну что ж. Кстати, что с вами такое, Рахмаэль? Последнее время вы были… гм… долгоносиком, входили в их класс и видели Синий парамир… это так? Да, так. – Пожиратель глаз умудренно кивнул. – И неплохо позабавились с Шейлой Куам на контроле. И готовы были согласно формуляру 47-Б подвергнуться утилизации, если окажетесь в одном и том же иллюзорном мире. – Существо хихикнуло, вернее, хихикнул Мэтсон Глэйзер-Холлидей. Рахмаэль то и дело забывал, что колышущаяся напротив него органическая масса – Мэтсон.

Но почему такое обличье? Неужели шар-кредитор прав? Однако бегство от кредитора не оправдывало столь чрезмерных усилий. Рахмаэля не оставляли сомнения, он чувствовал, что под внешней оболочкой кроется нечто гораздо большее.

Под поверхностью. Не прячется ли разгадка рядом? И не обернется ли все происходящее наконец чем-то иным? Он почувствовал усталость – и равнодушие. Нравится ему это или нет, но ничего не меняется. Обстоятельства могут быть иллюзорными, но определенно не меняются в соответствии с его желаниями. Ни в малейшей степени.

– Что вы можете рассказать мне о Фрее? – спросил он, мысленно готовясь к худшему и ожидая ответа с мужественным спокойствием.

– Ей-богу, с ней все в порядке, – ответил пожиратель глаз. – Никто до нее не добрался, они добрались до меня. Разнесли на кусочки.

– Однако вы живы, – возразил Рахмаэль.

– Отчасти. – Существо казалось разочарованным. – Вы называете это жизнью? Что ж, технически я, может, и не мертв. Ладно, признаю, что жив – я могу двигаться, питаться, дышать, возможно, даже способен к воспроизведению. Вы довольны?

– Вы маздаст, – хрипло отозвался Рахмаэль.

– Черт побери!

– Но мой парамир – Синий, – бросил Рахмаэль. – Я воочию видел Ужасный водный призрак, Мэтсон, и знаю, как он выглядит. – Он помолчал и безжалостно добавил: – Он похож на вас.

– Почти. – Пожиратель глаз казался безмятежным, а его полнейшее спокойствие – неколебимым. – Но ты сам подметил основные различия, сынок. Например, у меня множество сложных глаз, они богаты протеином и – в тяжелые времена – поставляют мне обильное питание. Это я недавно демонстрировал. Показать столь замечательное качество еще разок? – Существо потянулось парой псевдоподий к свежевыращенным органам зрения. – Весьма вкусно, – пропело оно, сосредоточиваясь на трапезе.

– Минутку, – хрипло вмешался Рахмаэль. – Что за несносная прожорливость, подождите!

– Как угодно, – с готовностью отозвался пожиратель глаз. – Лишь бы порадовать сородича-гуманоида. Как вы понимаете, в этом мы одинаковы. Я-то точно человек. В конце концов, разве я не бывший владелец «ОбМАН Инкорпорэйтед»? Нет, я не маздаст, не один из этих древних, первобытных обитателей Девятой планеты системы Фомальгаута. Они низшие организмы, я плюю на них. – Существо решительно сплюнуло. Судя по нему, оно ничуть не сомневалось, что на самом деле презирает маздастов. – Я представляю исключительно человеческую природу, а не каких-то там гнусных тварей-пришельцев, которых люди намеревались разводить в этой затерянной в космосе вырождающейся колонии. Что ж, когда настанет Компьютерный день, обо всем этом позаботятся. В том числе о случайных формах жизни вашего типа. – Существо снова хихикнуло. – А теперь насчет одолженной вам книги доктора Блода. Мне сдается, что, если вы хотите узнать о Неоколонизированной территории как можно подробнее, вам следует внимательно ее изучить. Прочтите ее! Не откладывая! Хи-хи… – Голос постепенно перешел в неразборчивое вязкое бормотание, и Рахмаэля охватили глубокие сомнения: неужели перед ним человек, которого он знал под именем Мэтсона Глэйзер-Холлидея? Он ощущал его чуждую природу. Несомненно, нечеловеческую, чтобы не сказать больше.

– Я прочту ее. Когда будет время, – сказал он с достоинством.

– Но она вам понравится, мистер бен Аппельбаум. Эта книга не только поучительна, но и весьма занимательна. Позвольте процитировать один из существизмов доктора Блода.

– Существизмов? – озадаченно и с опаской переспросил Рахмаэль. Интуиция подсказывала ему, что существизм никоим образом не может быть занимательным. Во всяком случае, для него или для любого другого человека.

– Мне всегда нравился вот этот, – пропел пожиратель глаз, истекая слюной и корчась от восторга. – Ведь вы все равно прочтете книгу, поэтому выслушайте существизм номер Двадцать, относящийся к книгам: «Книжный бизнес – шкурное дело».

– И все? – спросил Рахмаэль после паузы.

– Возможно, вы не поняли. Подарю вам другой перл из моих излюбленных. Но если и он не тронет вас… У-у-ух, что за существизм! Слушайте! «Представитель фирмы местных перевозок не сумел меня тронуть». Ну как? – Он с надеждой подождал.

– Не улавливаю, – смущенно признался Рахмаэль.

– Ну хорошо. – Голос пожирателя глаз посуровел. – Тогда прочтите книгу чисто в познавательных целях. Пусть так и будет. Вам хочется узнать, откуда взялось обличье, которое я принял. Что ж, рано или поздно его примет каждый. Все мы станем такими после смерти.

Рахмаэль уставился на существо.

– Пока вы раздумываете, я порадую вас еще несколькими существизмами доктора Блода. Например, я каждый раз восторгаюсь следующим: «Компания «Видфон» сняла меня с крючка». Каково? Или вот этим: «Бензовоз загрохотал по улице на сорока милях в час». А вот еще: «Нынешнее положение не позволяет мне получить удовольствие от сексуальных отношений». Или…

Заткнув уши и не обращая внимания на болтливого пожирателя глаз, Рахмаэль осмотрел книгу и открыл наугад страницу. Текст вначале расплылся, затем сделался предельно четким.

«Зигота[29], образовавшаяся из клеток коренных жителей Девятой планеты и гомо сапиенсами, доказывает доминантный аспект так называемого «маздастного» генетического наследия. Из пары радикально противоположных штаммов возникает чистый в номинальном смысле «маздаст» с характерным исключительным преображением видимых органов – головоногое существо, действующее во всем прочем в своей привычной манере».

– Значит, – ошеломленно произнес Рахмаэль, взглянув на пожирателя, – что в качестве Мэтсона Глэйзер-Холлидея вы потомство этого господина и…

– И женской особи маздаста, – спокойно договорил пожиратель глаз. – Продолжайте читать, мистер бен Аппельбаум. Там для вас еще много интересного. Вы обнаружите, что там объяснены все парамиры и структура каждого из них четко видна благодаря раскрытию лежащих в их основе логических принципов. Взгляните на содержание. Выберите псевдомир, интересующий вас более прочих.

Рахмаэль немедленно обратился к Синему парамиру.

– И Фрея Холм, – добавил пожиратель глаз, пока Рахмаэль дрожащими пальцами отыскивал страницу в книге. – Вам хочется найти ее, это главное, из-за чего вы прибыли сюда, на Девятую планету. Вам пришло в голову, что в книге может быть ссылка на мисс Холм, сэр?

– Вы шутите, – хриплым от волнения голосом сказал Рахмаэль. Это казалось невозможным.

– А вы проверьте. Поищите в указателе: Холм – запятая – Фрея.

Он повиновался.

В содержании значились две ссылки на Фрею. Одна на 50-й странице. Другая где-то в середине текста, на 210-й.

Для начала он выбрал первую.

«Тогда Фрея заглянула в могилу и пронзительно вскрикнула; она бежала и бежала, пытаясь удрать подальше, догадываясь, что это была очищенная разновидность нервного газа, – на этом ее связные мысли оборвались, и она просто бежала».

– Действия мисс Холм по эту сторону врат «Телпора» во всех подробностях, – сообщил пожиратель глаз. – Вплоть до настоящего времени. Просто прочтите, если хотите знать, что с ней приключилось… И со мной, – хмуро добавил он.

С трясущимися руками Рахмаэль продолжил чтение. Теперь он обратился к странице двести десять. Перед глазами заплясали черные слова, похожие на жучков, и в них – подробности о судьбе Фреи на Неоколонизированной территории. Он стал читать, осознавая, зачем прибыл сюда. Как и сказал пожиратель глаз, здесь было именно то, что он искал.

«Глядя на изуродованное существо, когда-то известное ей под именем «промывателя мозгов» доктора Лупова, Фрея остолбенело прошептала: «Значит, трансформация обеспечена вашими технологиями и всеми проклятыми устройствами, которые вы используете, чтобы заставлять людей думать в заданных вами рамках. А я-то принимала все это за биологию, была абсолютно уверена». – Она в полном изнеможении закрыла глаза. И поняла, что это конец, что она пройдет дорогой Мэта и Рахмаэля бен Аппельбаума…»

– В каком смысле? – осведомился Рахмаэль, отрываясь от страницы и глядя на существо перед ним. – Превратится в ваше подобие? – Он непроизвольно съежился и отступил при мысли об этом, не говоря уж об облике существа.

– Вся плоть непременно умирает, – произнес пожиратель глаз с усмешкой.

Еле удерживая том доктора Блода в руках, Рахмаэль снова обратился к указателю. На сей раз он выбрал строку «бен Аппельбаум, Рахмаэль».

И продолжал угрюмо читать.

– Думаю, мы можем считать Третий метод реконструкции успешным, – сказал Лупов стоящему рядом решительному юноше с резкими чертами. – По крайней мере в его начальной стадии.

Джейми Вайсс кивнул.

– Согласен. А есть ли у вас другие версии текста? Связанные с появлением новых персонажей. – Он не отрывал глаз от экрана, не упуская ни малейших подробностей зрелища, воспроизводимого портативной установкой на замедленной скорости специально для него и для доктора Лупова.

– Несколько вариантов готовы. – Лупову важно было одновременное существование всех вариантов текста (который читал сейчас Рахмаэль бен Аппельбаум). Впрочем, некоторые изменения в других версиях могут быть показаны в зависимости от того, куда кинется бен Аппельбаум. Его реакция на текст – особенно когда он прочтет строки о собственной «смерти» – может наступить в любой миг.

На маленьком экране Рахмаэль бен Аппельбаум медленно закрыл книгу, неловко поднялся и сказал существу:

– Так вот, значит, как меня угробят. Раз – и нет. Как не бывало.

– Примерно так, – беззаботно отозвался пожиратель глаз.

– Хорошо сработано, – одобрительно заметил Джейми Вайсс.

– Да, – кивнул Лупов. – Пожалуй, с этим бен Аппельбаумом все обойдется. – Но про себя он сомневался насчет девушки. Мисс Холм… до сих пор с ней ничего не получалось. Однако это не значит, что неудачи будут продолжаться. Она долго сопротивлялась, но она, разумеется, профи. А бен Аппельбаум нет. В деле мисс Холм не уступала пилоту Доскеру, а потому отнюдь не просто будет исследовать ее интеллект с помощью разнообразных «гнусных (по ее определению) устройств, применяющихся с тем, чтобы заставить людей мыслить в строго определенных рамках».

«Хорошее определение для нашего инструментария, – размышлял Лупов. – Этот тип, Вайсс, не лишен способностей. Его изобретение, начальный вариант так называемого теста доктора Блода, – шедевр. Мощное оружие в этой последней битве».

Кстати, крайне любопытна будет реакция на одну из версий текста. Реакция Теодориха Ферри. Ее предвкушали и Джейми Вайсс, и доктор Лупов. Ждать оставалось недолго. Скоро Теодорих Ферри окажется там, где ему представят текст. В эту минуту Ферри прохлаждается на Терре. Но…

В шесть тридцать, через три часа, Ферри тайно отправится на Неоколонизированную территорию обычным пассажиром – как и Зепп фон Айнем, он путешествовал туда-сюда, когда хотел.

Но на этот раз он совершит путешествие в один конец.

Теодорих Ферри никогда не вернется на Терру.

По крайней мере в здравом рассудке.

Глава 13

Фрея Холм брела, окутанная сумерками страха, борясь с внутренней уверенностью в абсолютной ничтожности существования, вызванной тем, что двое ветеранов-полицейских из «ОбМАН Инкорпорэйтед» применяли к ней изощренное оружие – но как давно? Вопрос оставался для нее загадкой, в результате воздействия извергаемого оружием силового поля ощущение времени полностью исчезло, равно как и любые составляющие объективной реальности.

На поясе девушки тихо пощелкивал чувствительный счетчик доз тока высокой частоты. Она остановилась, и серьезный сбой прежней конфигурации отозвался в ней внезапным приливом бодрости. Счетчик предназначался для записи электрической активности единственного рода. А именно потока, исходящего из… действующей станции «Телпора».

Она вгляделась в густой туман, мешавшей ей видеть, и различила перед собой то, что походило на примитивное сооружение, – бродячий туалет (явно выполнявший заявленное назначение). Похоже, он опустился неподалеку, чтобы предоставлять путникам помощь и услуги – его яркая неоновая вывеска призывно мигала сулящим непременное облегчение девизом: «МАЛЕНЬКАЯ ХИЖИНА ДЯДИ ДЖОНА».

Заурядное зрелище. Однако согласно счетчику на поясе, перед ней был вовсе не скромный туалет, а один из филиалов творения фон Айнема, сооруженный здесь, на Неоколонизированной территории, и работающий на полную мощность. Отмечаемые устройством всплески активности были максимальными – станция работала на полную мощность.

Фрея осторожно направилась к ней. Войдя в пункт – «хижину дяди Джона», окруженную вязким туманом, несшим в себе взвешенные частицы, она спустилась по изящной старинной лестнице из кованого железа в прохладное, тускло освещенное помещение с надписью: «ДЛЯ ДАМ».

– Пять центов, пожалуйста, – сказал приятный механический голос.

Она машинально подала несуществующему работнику десятицентовик и сунула в карман выкатившуюся из прорези сдачу, не выказав ни малейшего интереса. Еще бы, ведь перед ней в соседних кабинках сидели две лысые женщины, переговариваясь на гортанном немецком.

Вынув из кармана пистолет, Фрея направила его на них:

– Hände hoch, bitte[30].

Одна из фигур мгновенно дернула ручку возле ее (вернее, его) правой руки – шумный поток воды с ревом обрушился на Фрею, размывая и уродуя картину происходящего; оба силуэта заколыхались, затем слились воедино, после чего удерживать их на прицеле стало невозможно.

– Fräulein, – строго произнес мужской голос, – gib uns augenblichlich dein…[31]

Она выстрелила.

Одна половина спаренного силуэта молча распалась на атомы. Но второй техник «Телпора» отпрянул в сторону, вскочил и метнулся прочь. Она повела за ним стволом пистолета, снова выстрелила – и промахнулась. «Последний выстрел, – вяло подумала Фрея. – Я упустила шанс, не смогла снять обоих. А теперь очередь за мной».

Из автоматической сушилки для рук к ней устремилась струя горячего, обжигающего воздуха; наполовину ослепнув, она нырнула под него, пытаясь вновь выстрелить, – и в тот же миг ее обхватило сзади за пояс нечто неживое, но стальное и проворное. Задыхаясь от испуга, она извернулась и успела взглянуть на существо, сбившее ее с ног, – как ни странно, то был туалетный столик, вернее, гомотропное устройство, замаскированное под туалетный столик. Все его шесть ножек входили одна в другую на манер старинного карниза – шарнирное сочленение ловко раздвинулось, щупальце обнаружило жертву, после чего, не прибегая к «одушевленной» помощи, стиснуло ее мертвой хваткой.

Уцелевший техник «Телпора» перестал уворачиваться и дергаться, он выпрямился, раздраженно сдернул с себя и отшвырнул женскую одежду и приблизился к Фрее на несколько шагов, чтобы проследить за ее уничтожением. С дергающимся от волнения лицом он наблюдал за быстрыми действиями защитной системы – «туалетного столика». Он постанывал от удовольствия, и его тощая, угловатая физиономия исказилась от садистского восторга перед хорошо отлаженным механизмом убийства.

– Пожалуйста, – пробормотала она, когда отросток потянул ее назад, к столику, который теперь разинул широкую пасть, готовую поглотить ее; внутри Фрея превратится в энергетические частицы для питания устройства в будущем.

– Es tut mir furchtbar leid, – промолвил техник, облизывая губы с почти эротическим блаженством, – aber…[32]

– Неужели вы не поможете мне? – выдавила она, вернее, попыталась выдавить, поскольку в легких у нее уже не осталось воздуха для речи. Она поняла, что конец близится и время почти вышло.

– So schönе, doch[33], – промолвил немец. Не сводя с девушки глаз, он приближался к ней, напевая себе под нос и покачиваясь, словно в гипнотическом танце физиологического сочувствия – физического, но не эмоционального сопереживания. Его тело (но не разум) отзывалось на то, как укорачивающийся отросток туалетного столика притягивал девушку к зияющей пасти.

Никто и ничто ей не поможет, осознала Фрея. Она вспомнила о Рахмаэле, и тут ее мысли потускнели. Все кончено. Она закрыла глаза и потянулась к детонатору, включающему мощный заряд, имплантированный под кожу, – лучше умереть с помощью сострадательного устройства для самоубийства, помещенного в ее тело для защиты, нежели в пасти пожирающего ее плоть жестокого детища ТХЛ… Собрав последние крохи угасающего сознания, она коснулась детонатора.

– Ах нет же, мисс, – с укором произнес далекий голос. – Только не в присутствии туристов. – Послышались голоса людей, она открыла глаза и увидела спускающуюся по лестнице женского туалета пеструю толпу мужчин, женщин и детей. Все они были хорошо одеты и хмуро смотрели на нее, на уцелевшего техника, на столик с металлической рукой, тянущей ее к смерти… Фрея вдруг поняла, что видела все это по телевизору, в трансляции с Китовой Пасти!

«Этого не может быть, – сказала себе Фрея Холм. – Ведь это часть эрзац-реальности, спроецированной для нашей пользы. Неужели длящийся годами обман… продолжается? Невозможно!»

Однако он продолжался у нее на глазах. Не только на ТВ, но и в реальности.

Гид с повязкой на руке и в тщательно отутюженном костюме продолжал укоризненно смотреть на нее. Быть убитой перед группой экскурсантов – просто нелепо. Вот именно. Похвалив себя за проницательность, она невольно разрыдалась, крепко зажмурилась и судорожно набрала в грудь воздуха.

– Я уполномочен заявить вам, мисс, – произнес гид, на этот раз каменным бесстрастным тоном, – что вы арестованы. За нарушение общественного порядка и препятствование проведению официально лицензированной экскурсии по Белому Дому. Я также обязан уведомить вас, что с этой минуты вас будут содержать под стражей без письменного ордера, пока ваше дело не разберет муниципальный суд Колонии. – Он сурово и весьма подозрительно посмотрел на техника «Телпора» и добавил: – Сэр, похоже, вы до некоторой степени замешаны в этом.

– Никоим образом, – немедленно отозвался техник.

– Тогда как вы объясните свое недозволенное присутствие в дамской секции станции «Маленькая хижина дяди Джона»? – настаивал гид, а толпа его подопечных смотрела на них, разинув рты.

Техник «Телпора» пожал плечами и зарделся как маков цвет.

– Существизм, – заметил Фрее гид. – Он смущается из-за своего присутствия на станции утешения. – Гид ухмыльнулся, и группа экскурсантов рассмеялась, каждый по-своему. – Меня держат на этой работе недаром, – сообщил экскурсовод Фрее, ловко высвобождая ее из плена мануального отростка псевдостолика. – Мое остроумие восхищает толпу.

– Толкование существизмов – признак вырождения, – мрачно сказал техник «Телпора».

– Возможно, – согласился гид. Он поддержал Фрею, неохотно отпущенную туалетным столиком, самым любезным образом увел ее прочь от хищного устройства и подвел к своей толпе. – Разве не полезно как-то скоротать скучные часы? – обратился он к сборищу зевак.

Они послушно кивнули, мужчины с любопытством уставились на Фрею, и она, заметив, что блузка разодрана рычагом туалетного столика в клочья, кое-как собрала ее онемевшими пальцами.

– В этом нет необходимости, – тихо шепнул гид ей на ухо. – Немного обнаженной женской груди также помогает скоротать скучные часы. – Он ухмыльнулся ей, хмыкнул и добавил себе под нос: – Я не удивился бы, пожелай президент Джонс лично опросить вас. Его всерьез интересуют подобные вопросы, все эти гражданские волнения, нарушающие привычные…

– Пожалуйста, уведите меня отсюда, – напряженно попросила Фрея.

– Разумеется. – Гид повел ее к лестнице, не обращая внимания на оставшегося позади техника «Телпора». – Но не думаю, что вам удастся избежать минуты-другой с августейшим президентом Китовой Пасти из-за… или, скажем, благодаря приоткрытой вами анатомической подробности.

– Президента Омара Джонса не существует, – сказала Фрея.

– Да? – Гид насмешливо глянул на нее. – Вы уверены, мисс? Вы действительно готовы подвергнуться небольшой терапии доктора Лупова для избавления от женского психического расстройства?

Она застонала. И позволила гиду проводить ее вместе с группой экскурсантов вверх по лестнице и вывести из «Маленькой хижины дяди Джона» на поверхность Неоколонизированной территории.

– Мне хотелось бы услышать ваше полное официальное имя, мисс, – забормотал гид, в чьей левой руке очутилась книжечка формуляров, а в правой авторучка. – Фамилию, пожалуйста. И позвольте заодно взглянуть на ваши документы, если они при вас. Ах, мисс Фрея Холм. – Он посмотрел на ее бумажник, затем ей в лицо и скорчил изумленную гримасу. Фрея задумалась, что бы это значило.

Интуиция говорила ей, что она скоро это узнает.

И разгадка будет неприятной.

На верхней площадке лестницы Фрею и гида встретили два агента «Тропы Хоффмана» и ловко освободили экскурсовода от взятых им на себя обязанностей.

– Мы ее забираем, – коротко пояснил гиду один из агентов ТХЛ, тот, что повыше ростом. Взяв Фрею за плечи, он и его напарник повели девушку к стоявшей неподалеку служебной вместительной «летяге».

– Боже, – пробормотал, ошеломленно глядя им вслед, гид. И вернулся к своим обязанностям – погнал группу в другую сторону, благоразумно сосредоточиваясь на работе. Он явно раскаивался. Фрее показалось, что неожиданное столкновение с агентами ТХЛ обескуражило его едва ли меньше, чем ее. Эта мысль дала ей осознание растущей опасности – встреча с ТХЛ грозила неминуемой бедой.

Даже здесь, на Девятой планете, власть и тускло поблескивающую металлом мощь ТХЛ не с чем было сравнить – великое творение не имело настоящего противника. ООН не сумела утвердить здесь свою власть. По крайней мере так казалось угрюмо размышляющей Фрее.

Противоборство Хорста Бертольда и Тео Ферри, похоже, закончилось, не успев развернуться; по сути, это даже не было противоборство. И Тео Ферри знал это лучше всех.

Несомненно.

– Ваши действия здесь абсолютно незаконны, – сказала она обоим агентам ТХЛ. И ощутила бесполезность своих слов. Разве могла пустая фраза отменить ТХЛ или хотя бы полномочия этой пары невзрачных орудий власти? В эту минуту сопротивление показалась ей бессмысленным, а запас собственной энергии истощившимся.

Тем временем оба агента ТХЛ быстро увлекли ее к своей «летяге», поджидавшей с включенным двигателем.

Когда аппарат поднялся на достаточную высоту, один из агентов ТХЛ извлек большую книгу в твердой обложке, осмотрел ее и подал своему напарнику, который после паузы неожиданно вручил ее Фрее.

– Что это? – осведомилась она. – И куда мы летим?

– Это может вас заинтересовать, – сказал ей высокий агент. – Думаю, на эту книгу стоит потратить время. Не стесняйтесь, откройте.

Почти с суеверной опаской Фрея изучила обложку и с отвращением прочла:

– «Экономическая история Неоколонизированной территории». – «Очередная пропаганда, полная фальшивых сенсаций эпохи правления мнимого президента», – решила она и протянула книгу обратно. Однако агент отказался принять ее и отрицательно качнул головой. Поэтому Фрея неохотно раскрыла книгу в конце и с неприязнью глянула на содержание.

И увидела собственное имя.

– Вот именно, – с усмешкой сказал высокий агент ТХЛ. – Вы здесь есть, как и этот олух бен Аппельбаум.

Она перевернула несколько страниц и убедилась, что это так. Интересно, сказано ли здесь, что случится с Рахмаэлем? Найдя страницу со ссылкой, она немедленно обратилась к ней. Руки девушки дрогнули, когда она прочла пугающие строки:

«В каком смысле? – осведомился Рахмаэль, отрываясь от страницы и глядя на существо перед ним. – Превратится в ваше подобие? – Он непроизвольно съежился и отступил при мысли об этом, не говоря уж об облике существа».

– Боже мой, – сказала Фрея. И продолжала сосредоточенно читать: «Вся плоть непременно умирает, – с усмешкой произнес пожиратель глаз…»

– Пожиратель глаз, – повторила вслух Фрея и в ужасе обратилась к обоим агентам: – Бога ради, что всё это значит?

– Там действительно так написано? – с явным недовольством спросил у напарника низенький агент. Протянув руку, он вдруг выхватил книгу и немедленно убрал ее с глаз долой. – Мы напрасно позволили ей заглянуть туда, – сказал он. – Теперь она знает слишком много.

– Она ни черта не знает, – возразил напарник.

– Скажите мне, кто этот «пожиратель глаз», – попросила Фрея. – Я должна знать. – Она судорожно всхлипнула и с трудом перевела дух.

– Грибовидная форма, – коротко сказал высокий агент ТХЛ. – Из аборигенов. – На этом объяснения закончились.

– А Рахмаэль жив? – требовательно осведомилась она. По крайней мере теперь до нее дошло, что Рахмаэль здесь, на Китовой Пасти.

Низенький агент был прав. Она узнала слишком много. Если не со своей точки зрения, то с точки зрения агентов.

– Ну да, – снизошел высокий агент. – Он прибыл сюда, чтобы найти вас.

– А нашел это существо, – добавил другой.

Некоторое время все молчали. Слышалось лишь жужжание мчащейся (неизвестно куда) «летяги».

– Если вы не скажете, куда вы меня везете, я уничтожу себя, – бесстрастно сообщила Фрея. Ее пальцы уже коснулись детонатора на поясе. Она ждала, не сводя глаз с мужчин, находящихся вместе с ней в громоздкой «летяге». Прошла минута… другая. – Меня снабдила этим ООН…

– Хватай ее! – рявкнул высокий агент, и оба мгновенно бросились на Фрею, протягивая к ней руки.

– Пустите, – прохрипела она, когда ее пальцы очутились в плену их грубых ладоней. Ей не удалось включить проклятый механизм. Девушку охватила слабость, она почувствовала, как руки агентов сорвали с нее механизм уничтожения, разодрали на части и швырнули в прорезь мусоропровода «летяги».

– Этого хватило бы, чтобы уничтожить всех нас, – задыхаясь, произнес высокий агент, а его напарник смотрел на Фрею с опасливым негодованием – она действительно напугала их, едва не покончив с собой. Им казалось, что самоубийство неизбежно. Но на самом деле она не смогла бы осуществить свой замысел.

– Давай-ка сверимся с книгой, – пробормотал низенький. – Посмотрим, что там сказано, если сказано хоть что-нибудь. – Оба углубились в книгу, не обращая на девушку внимания, а Фрея дрожащими пальцами закурила сигарету и невидящим взглядом уставилась через окошко на землю внизу.

Деревья… дома. В точности как на телеэкране. «И это страна под властью диктатуры? – потрясенно подумала она. – Часть сражения, в котором я совсем недавно принимала участие?»

Это казалось бессмысленным.

– Мы сражались, – проговорила она наконец.

Агенты ТХЛ испуганно взглянули на нее и переглянулись.

– Должно быть, она ушла в одну из псевдореальностей, – заметил вскоре один из них напарнику и оба кивнули, соглашаясь. – В Серебряную? Белую? Я забыл, как ее называет Лупов. Во всяком случае, не в Часы.

– И не в Синюю, – пробормотал его товарищ, и агенты, теряя интерес к пленнице, вернулись к большой книге в твердой обложке.

Положение по-прежнему казалось Фрее странным. Впрочем, агенты ТХЛ, казалось, понимали, что происходит. Но разберется ли в этом она? И успеет ли сделать это вовремя?

Она поняла, что миров несколько. И все разные. И если агенты смотрят в книгу, то ищут там не прошедшие события, а те, что вскоре произойдут… значит, загадка связана со временем.

Путешествие во времени. Искажающее время оружие ООН.

Очевидно, Зепп фон Айнем заполучил его. Затем этот выживший из ума старый гений вместе со своим дефективным протеже Глоком неким непостижимым, но эффективным образом усовершенствовали оружие.

«Летяга» начала снижаться.

Внизу, на причале, Фрея заметила внушительный корабль, готовый взлететь в любую минуту и даже выбрасывающий с кормы легкие облачка испаряющегося ракетного топлива. Наверное, такой большой корабль принадлежит важной персоне, решила Фрея. Возможно, президенту Омару Джонсу. Или…

Или все обстоит еще хуже.

Она не без оснований догадывалась, что корабль принадлежит не Омару Джонсу – даже если этот тип существует. Хозяин корабля наверняка Тео Ферри. Пока корабль увеличивался на глазах у Фреи, ей в голову пришла странная мысль. Что, если много лет назад «Омфал» использовали для перелета из Солнечной системы в систему Фомальгаута? Этот огромный, грозный корабль с выщербленным серым корпусом… определенно выглядел потускневшим и потемневшим ветераном путешествий – неужели он действительно преодолел когда-то глубокий космос между двумя звездными системами?

Предельная ирония. Тео Ферри совершил путешествие раньше Рахмаэля бен Аппельбаума. Почти наверняка совершил, хотя полной уверенности нет. Однако чутье подсказывало ей, что Ферри способен на такой поступок. Поэтому все, что можно было узнать много лет назад (возможно, десятилетия), уже изучено… тем, кого им следовало победить во что бы то ни стало.

– Вам лучше причесаться, – посоветовал высокий агент ТХЛ и подмигнул (похотливо, как ей показалось) своему напарнику. – Предупреждаю честно: через несколько минут вас навестит в вашей комнате важный гость.

– Но это не моя комната! – еле вымолвила Фрея.

– Спальня? – Оба агента дружно рассмеялись, и на сей раз в их голосах явственно слышались мерзкие блудливые нотки. Обычное дело для агентов: оба прекрасно предугадывали ход событий, которому они станут свидетелями. Фрея уже явственно ощущала их настроение – оба знали, чем они вскоре обязаны будут заняться… и что ждет ее. Фрее показалось, что дело касается не столько Тео Ферри, сколько окружающего ее мира в целом, она чувствовала скрытую ущербность происходящего, хотя и не могла понять ее суть. Ферри был жертвой, как и она.

Псевдореальности, о которых упомянули агенты ТХЛ. Серебряная, Белая, Часы… и, наконец, Синяя.

Где она сейчас – в одном из парамиров? Возможно, это объяснит искаженную и напряженную превратность, насквозь пронизывающую окружающее. Девушка вздрогнула. Но в котором из них, если она действительно там? Впрочем, это не объясняет ни их природы, ни способа, каким она сюда попала. И того, сможет ли она отсюда выбраться. Фрея снова поежилась.

– Мы причалим к кораблю мистера Ферри в 003.5, – сообщил ей казенным тоном высокий агент. Казалось, его забавляло «пикантное и очаровательное» смущение пленницы. – Итак, приготовьтесь, – добавил он. – Это ваш последний шанс на…

– Могу я снова посмотреть книгу? – выпалила она. – Я о той, где написано про нас с Рахмаэлем.

Высокий протянул ей книгу, она немедленно обратилась к содержанию и нашла свое имя. Две ссылки в первой части книги и еще три следом. Она выбрала предпоследнюю, на 298-й странице, и с жадностью углубилась в чтение.

«Теперь у нее не осталось ни малейших сомнений, что было продемонстрировано последующей сценой. Фрея с вновь обретенным мужеством уставилась на Теодориха Ферри – самого влиятельного человека в Солнечной системе или в системе Фомальгаута, а может, и за их пределами.

– Извините, мистер Ферри, – сказала она, и собственный голос показался ей бесстрастным и спокойным, оправдывая ее надежды. – Я не сумела понять, что вы собой представляете. Вам придется извинить мою истерику по этому поводу. – С легкой (но незаметной) дрожью она поправила правую бретельку лифчика, натянув ее на гладкое, чуть загорелое плечо. – Теперь я…

– Да, мисс Холм? – Голос Ферри звучал угрюмо и насмешливо. – И что же вы теперь обо мне узнали? Скажите. – Он ухмыльнулся.

– Вы водный цефалопод, маздаст. И были головоногим всегда. Давным-давно, когда компания «Телпор» впервые соединила Солнечную систему с системой Фомальгаута, когда первая полевая команда терранцев пересекла космос и вернулась…

– Верно, – согласился Теодорих Ферри и снова усмехнулся. Впрочем, на этот раз его голос смахивал на влажное подвывающее всхлипывание. – Я проник в тыл вашей расы несколько десятилетий назад. Я затерялся среди вас…»

– Лучше отберем у нее книгу, – предостерегающе сказал низенький агент ТХЛ своему напарнику. – Мне все кажется, что она читает слишком много. – Закончив на этом обсуждение, он вырвал книгу из омертвевших рук Фреи и на сей раз запер в чемоданчик, который после нерешительной паузы пристегнул цепочкой у своему запястью.

– Да, – рассеянно согласился второй агент, всецело занятый посадкой «летяги» на плоскую площадку на крыше огромного корабля Тео Ферри. – Наверное, она прочла слишком много. Но только… – он покрутил замысловатые рычажки управления, – …сейчас это едва ли важно. – Снизу донесся тихий скрежет, «летяга» содрогнулась.

Они причалили.

«Неужели это действительно неважно? – подумала Фрея. – То, что Тео Ферри – совершенно чуждая жизненная форма, которая давно уже вторглась в нашу систему? Неужели вам обоим это безразлично?»

Или они знали это с самого начала?

Фрея поняла, что враг куда опаснее, чем можно было предполагать. По иронии, один из толчков, данных торговле (его обеспечила землянам ТХЛ), был необходим, чтобы сразиться и покорить враждебных коренных обитателей системы Фомальгаута… Похоже, это истина в самом зловещем ее смысле. Интересно, многим ли служащим ТХЛ известно об этом? Фрея также гадала, сколько еще таких чудовищ существует на Терре. Тех, что имитируют гуманоидные жизненные формы. Неужели Теодорих Ферри единственный? Нет, скорее, таких в ТХЛ большинство, в том числе Зепп фон Айнем.

Способность затеряться среди людей, казаться людьми… несомненно, им помогает устройство, изобретенное фон Айнемом или этим отвратительным Грегом Глоком. Она решила, что последний похож на человека меньше всех прочих.

Дверь «летяги» распахнулась, и оба агента ТХЛ мигом вытянулись по стойке смирно. Она неохотно взглянула в сторону широко открытой двери.

В проеме стоял Теодорих Ферри.

Девушка вскрикнула.

– Прошу прощения, – отозвался Ферри и выгнул бровь. Затем вопросительно посмотрел на агентов. – Что происходит с мисс Холм? Кажется, она потеряла самообладание.

– Извините, мистер Ферри, – торопливо пробормотал высокий агент. – Мне кажется, она плохо себя чувствует, возомнила, что ее окружают какие-то «псевдореальности». По прибытии сюда ей почудилось, что она попала в особенно неприятный мир, мир диктатуры… хотя, судя по ее словам, это заблуждение уже испарилось.

– Но его заменило нечто иное, – нахмурясь сказал Ферри. – Возможно, альтернативный парамир… еще более суровый. Что ж, мисс Холм оправдывает ожидания. – Он усмехнулся, сделал несколько осторожных шагов к Фрее, оцепеневшей от страха и не способной к отступлению. – Что касается ее любовника Рахмаэля фон Аппельбаума…

– Бен Аппельбаума, – тактично поправил высокий агент.

– Ах да, – добродушно кивнул Ферри. – Я больше привык к префиксу, определяющему благородное немецкое происхождение, нежели… – он презрительно покривился, – …к приставке, обозначающей имя простолюдина и употребляемой индивидами вроде мистера Аппельбаума. – Он брезгливо поморщился и снова направился к Фрее.

«Они не обыскали меня», – подумала она и разозлилась, осознав это. Внутри искусно завязанного на поясе банта из великолепной ткани прятался крошечное, но действенное средство самообороны, которым ее снабдили специалисты из оружейной лаборатории «ОбМАН Инкорпорэйтед». Воспользоваться им сейчас самое время. Правда, у него был ограниченный диапазон действия, позволяющий обезопасить лишь одного человека за раз, и, если применить его к Тео Ферри, оба агента ТХЛ (вооруженные и разъяренные) останутся невредимыми. Она легко могла представить себе возможное развитие событий после того, как ей удастся ранить или уничтожить Ферри. Но попытка вполне оправдана. Пусть даже ей неизвестно подлинное физиологическое происхождение Ферри…

Пальцы девушки коснулись матерчатого банта на поясе; через мгновение она нащупала рычажок и сняла оружие с предохранителя.

– Шорт, – сказал Ферри, подозрительно глядя на нее.

– Черт, сэр, – с привычной легкостью поправил высокий агент. – Этим словечком терранцы выражают разочарование, если позволите мне в эту непростую минуту привлечь ваше внимание к столь тривиальной теме. Но всем нам известно, как для вас важно сохранять правдоподобие и точность речевых оборотов и насколько это оправданно.

– Спасибо, Фрэнк, – согласился Тео Ферри, не сводя глаз с Фреи. – Эту женщину обыскали?

– Видите ли, сэр, – смущенно отозвался Фрэнк, – мы рассчитывали на ваше подавляющее желание заполучить самку, принадлежащую…

– Платье! – взволнованно пискнул Теодорих Ферри. – У нее имеется нечто, способное…

– Извините, сэр, – с предельной деликатностью перебил агент по имени Фрэнк. – Искомое выражение для сиюминутной разочарованной озабоченности – «проклятье». Вы же применили термин «платье», обозначающий предмет женской одежды, обычно носимый в теплую погоду и подчеркивающий отдельные достоинства лиц женского пола, расположенные в верхней части…

В этот миг Фрея вдруг поняла смысл замечаний агента ТХЛ, и все, что она подозревала и о чем прочла в книге доктора Блода, получило теперь подтверждение.

Теодорих Ферри нуждался в постоянных напоминаниях о самых заурядных речевых оборотах терранцев. Неудивительно, ведь эти структуры были для него совершенно чужды. Итак, все, что до этой минуты казалось нелепым, бессмысленным обменом замечаниями, действительно могло существовать у нее в мозгу. Фрея с вновь обретенным мужеством уставилась на Теодориха Ферри – самого влиятельного человека в Солнечной системе или в системе Фомальгаута, а может, и за их пределами.

– Извините, мистер Ферри, – сказала она, и собственный голос показался ей бесстрастным и спокойным, оправдывая ее надежды. – Я не сумела понять, что вы собой представляете. Вам придется извинить мою истерику по этому поводу. – С легкой, но заметной дрожью она поправила правую бретельку лифчика, натянув ее на гладкое, чуть загорелое плечо. – Теперь я…

– Да, мисс Холм? – Голос Ферри звучал угрюмо и насмешливо. – И что же вы теперь обо мне узнали? Скажите. – Он ухмыльнулся.

– Вы водный цефалопод, маздаст. И были головоногим всегда. Давным-давно, когда компания «Телпор» впервые соединила Солнечную систему с системой Фомальгаута, когда первая полевая команда терранцев пересекла космос и вернулась…

– Верно, – согласился Теодорих Ферри и снова усмехнулся. Впрочем, на этот раз его голос смахивал на влажное подвывающее всхлипывание. – Я проник в тыл вашей расы несколько десятилетий назад. Я затерялся среди вас раньше, чем была основана «ОбМАН Инкорпорэйтед», жил среди людей раньше, чем вы, мисс Холм, родились. – Пристально глядя на нее, он улыбнулся, глаза его затуманились и вдруг, к ее ужасу, пришли в движение. Они все быстрее сходились к середине лба, где вскоре слились воедино и превратились в один огромный сложный глаз. Во множестве его линз Фрея отражалась, как в тысяче черных кривых зеркал.

Она нажала рычажок активатора оружия самообороны, спрятанного в матерчатом банте под грудью.

– Шлунк, – просипел Теодорих Ферри. Его единственный глаз задребезжал и завращался, а тело закачалось. Затем огромный черный шар вдруг выскочил из выпуклого лба маздаста и повис на стальной пружине. Почти в тот же миг его голова взорвалась, и Фрея с воплем пригнулась под осыпавшим «летягу» дождем из останков энергетических схем, проводов, блокираторов и шестеренок, не сумевших удержаться в разрушенном каркасе. Оба агента ТХЛ, пригибаясь, отступили под градом горячих металлических осколков. Девушка тоже машинально отступила и вдруг увидела перед собой главный вал и сложный шестереночный механизм, напоминающий… часы. Ферри был вовсе не уродливым внеземным водным существом, а механизмом. Она зажмурилась, застонала в отчаянии, и «летяга» на миг растаяла в воздухе под градом металла и пластмассовых частей лопнувшего существа, только что притворявшегося мистером Ферри (вернее, водным призраком, маскирующимся под Теодориха Ферри).

– Опять проклятая подделка, – с отвращением произнес тот агент, который не был Френком.

– Симулякр, – прибегнул к латыни Фрэнк, в ярости скрипя зубами, поскольку крупный трансформатор из электрической цепи успел стукнуть его в висок и отшвырнуть к стене «летяги», после чего он со стоном соскользнул на пол и сидел там с потухшим взором. Второй агент ТХЛ, размахивая руками, как мельница крыльями, пробился через обломки симулякра к Фрее. Тщетно пытаясь нащупать перед собой девушку, он вскоре сдался и оставил свой замысел в покое. Развернувшись, съежившийся агент побрел к дверце «летяги». После чего с грохотом исчез из виду, а Фрея осталась одна с распадающимся симулякром и потерявшим сознание агентом по имени Фрэнк. Теперь слышался лишь стук металлических частей, продолжавших осыпать пол и стены «летяги».

«Боже мой, – глупо подумала она в полнейшем замешательстве. – Книга, которую они мне показали, – она ошиблась! Или я не успела прочесть достаточно…»

Она в отчаянии принялась разыскивать книгу среди обломков в «летяге», потом вдруг вспомнила, что с ней случилось. Низенький агент ТХЛ сбежал с книгой, спрятанной в чемоданчике, прикованном к его запястью, а значит, исчезли оба. И Фрея никогда не узнает, что там дальше – исправил ли он собственное ошибочное восприятие, как это удалось ей? Или же текст книги доктора Блода продолжился заявлением, что Теодорих Ферри водное (или какое?) существо, а ее использовали? Маздаст, вот кто он. Термин был ей незнаком, пока она не увидела его в книге. Но в тексте присутствовало нечто на грани сознания, нечто пытавшееся войти в ее мозг – и вытолкнуть нарушителя прочь было нельзя.

Часы. Термин, относящийся к одному из парамиров. Может быть, ее псевдореальность – Часы? Но в этом случае…

Тогда изначальный конфликт между космическим пилотом Рахмаэлем бен Аппельбаумом и Теодорихом Ферри всего лишь проявление псевдореальности под названием Часы.

Иллюзорные миры, активно действующие здесь, на Китовой Пасти, уже распространились и проникли на Терру. Это доказывали пережитые события – пережитые, но нераспознанные.

Она вздрогнула.

Глава 14

Прошло более получаса, но терапевтическая камера Грегори Глока не выдала никакой информации, и Зепп фон Айнем с горечью заключил: случилось нечто ужасное.

Идя на сознательный риск (в прошлом Глок резко возражал против подобного незаконного вторжения в его частную жизнь и душевный покой), доктор фон Айнем включил механизм прослушивания входящих в камеру звуковых сигналов. Вскоре он начал получать из смонтированного на стене трехдюймового динамика сигналы, поступающие к его протеже.

Первая же серия импульсов едва не вывела его из равновесия.

– …Как поживаешь? Да и живешь ли ты вообще, старина Глок? – с вульгарной усмешкой произнес в динамике немолодой, но веселый мужской голос.

– Прекрасно, – отозвался Грег Глок. Ответ прозвучал так вяло и безжизненно, что потрясенный фон Айнем принялся жадно вслушиваться в каждое слово дальнейшей беседы. Он гадал, что это за тип обращается к Глоку, но не находил ответа – голос был ему неизвестен. И все же…

Голос казался очень знакомым, но вспомнить, чей он, доктор не смог бы ни за что на свете. Чутье подсказывало фон Айнему, что голос изменен и для его расшифровки понадобится драгоценное время. Но лишнего времени на этой стадии борьбы за Китовую Пасть не было ни у кого – тем более у доктора.

– Аварийный вызов, – произнес фон Айнем, нажав командную кнопку. – Нужно срочно проследить аудиосигнал, поступающий к герру Глоку. Определите его источник, затем добудьте и расшифруйте голосовые характеристики абонента и сообщите мне его данные. – Он задумчиво помолчал: ему предстояло принять серьезное решение. – Сразу после определения местоположения, – медленно произнес он, – заблокируйте линию гомотропным детонатором. Голосовой отпечаток добудем позже.

– Герр доктор, – послышалось ответное потрескивание микросхемы у него в ухе, – вы подразумеваете устранение абонента до его идентификации? Das ist gar unmöglich[34]!

– Это не только возможно, но и насущно необходимо, – резко возразил фон Айнем. Чутье уже намекнуло ему на личность маскирующего голос абонента. Это мог быть лишь один человек.

Джейми Вайсс. Enfant terrible[35] ООН, очевидно, действующий на пару со своим шурином, промывателем мозгов Луповым. При мысли об этом на доктора серой волной накатил приступ тошноты. Хуже этой пары сейчас нет на свете. Возможно, трансляцию на сверхсветовой скорости они осуществляют со спутника на орбите Китовой Пасти, а может, и того хуже: используют для этого обычное транспортное движение через одну из местных станций «Телпора».

Он продолжал сурово выговаривать технику, связь с которым возникла благодаря командной клавише:

– Мы крайне ограничены в применении мер против данного противника, любезнейший, или вы не верите? Думаете, я ошибаюсь? Но я знаю, кто проник в терапевтическую камеру бедняги Глока, так что mach’ shnell[36]! «И постарайтесь добиться успеха», – мысленно добавил он, отпуская командную клавишу, и задумчиво подошел к камере, чтобы взглянуть на своего протеже и оценить проблему Глока собственными глазами.

«Не следует ли мне, – думал он, следя за перекошенным лицом юноши, – уничтожить враждебный аудиосигнал, успешно блокирующий упорядоченный процесс внутри камеры? Или хотя бы переадресовать его так, чтобы получал его я, а не Глок?»

Впрочем, Айнему показалось, что посторонний сигнал уже выполнил свою задачу – лицо Грега Глока застыло в гримасе мучительного волнения. Всякие замыслы Глока относительно оружия противодействия Бертольду давным-давно испарились. «Zum Teufel»[37], – решил фон Айнем в приступе лихорадочного разочарования, терзаясь мыслью о том, что упустил важнейший момент. И снова он прислушался к преследующему Грегори Глока деструктивному голосу. Вот оно, преступное воздействие, оказываемое Джейми Вайссом, в каком бы уголке галактики он со своей сворой угодничающих подхалимов ни находился.

Слышит ли его сейчас Глок? И способен ли он слышать хоть что-то, кроме этого проклятого голоса?

Чтобы узнать это, он осторожно обратился к Глоку через обычное встроенное в камеру перефазирующее время устройство:

– Грег! Kannst hären[38]? – Он прислушался, подождал и вскоре услышал, как его слова воспроизводятся в камере с надлежащей скоростью. Губы Глока шевельнулись, и, к облегчению доктора, передатчик в камере донес до него слова юноши.

– Да, слышу, герр фон Айнем. – В голосе чувствовалась озабоченность – Грег Глок слышал, но, похоже, не в силах был справиться с ситуацией. – Я, кажется, спал или… что-то в этом роде. Проклятье! – Глок шумно откашлялся. – Чем… э-э… могу служить, сэр?

– Кто досаждает вам, Грег? Этот раздражающий голос, препятствующий всем вашим попыткам выполнять свои задачи?

– Ах да. По-моему… – Грег молчал почти минуту, затем продолжил на манер заводной механической игрушки: – Кажется, он представился малышом Чарли Фолкса по имени Марта. Да, точно! Мальчишка старины Чарли Фолкса…

– Das kann nicht sein, – прорычал фон Айнем. – Просто не может быть! Ни у кого не может быть малыша по имени Марта, das weis’ Ich ja[39]. – Он погрузился в угрюмую задумчивость. «Заговор, – решил он. – Причем успешный. Наша единственная надежда – гомотропное оружие, прослеживающее источник этой трансляции. Надеюсь, оно уже действует».

Фон Айнем, нахмурясь, вернулся к командной клавише и нажал ее.

– Слушаю, герр доктор.

– Как там дела с гомотропным детонатором?

– Запущен, сэр, – бодро отрапортовал техник. – Согласно вашему приказу пущен в ход до получения звуковых отпечатков… Надеюсь, сэр, тот, кого вы ищете, не пользуется вашим расположением, – добавил он вполголоса.

– Этого не может быть, – повторил фон Айнем и, довольный, отпустил клавишу. Но тут ему в голову пришла другая (менее приятная) мысль. Прежде чем достичь цели, гомотропный детонатор запросто мог выдать собственное местоположение. Если включено необходимое отслеживающее оборудование, то детонатор облегчит противнику задачу, сообщив ему (или им обоим), куда ушел сигнал, обозначенный «малыш старины Чарли Фолкса по имени Марта»… ушел и нанес масштабный ущерб фон Айнему и ТХЛ в целом.

– Эх, сюда бы герра Ферри, – угрюмо проворчал доктор, касаясь наполненного ядом фальшивого зуба, смонтированного слева на челюсти среди коренных, и гадая, скоро ли обстоятельства потребуют от него покончить с собой.

Как раз в эту минуту Теодорих Ферри усердно готовился к давно задуманному путешествию через «Телпор» на Китовую Пасть. Важнейшее предприятие, поскольку с его помощью он воплотит последний этап своего плана. Это будет миг, когда тиски истории сомкнутся на нелюдях вроде Рахмаэля бен Аппельбаума и его подружки мисс Холм, не говоря уж о Глэйзер-Холлидее, который вполне мог быть к тому времени покойником… если можно так выразиться.

«Что за бесполезный индивид этот Мэтсон, – размышлял фон Айнем, – жалкий слюнтяй с претенциозной фамилией». Его радость при одной только мысли о ликвидации Глэйзер-Холлидея (неважно, задумана она или уже осуществлена) каждый раз казалась безграничной, а в душе воцарялся теплый солнечный день.

С другой стороны… Что, если Вайсс и Лупов сумеют обнаружить обратный след гомотропного детонатора? Эта мысль рождала в нем беспокойство, не способствующее хорошему настроению. Оно не уйдет, пока не проявится успешное действие детонатора.

Оставалось только ждать. И не терять надежды, что путешествие герра Ферри на Китовую Пасть оправдает все цели. Которых у этой «прогулки» великое множество.

– Знаешь что? – загнусавил у него в ухе датчик, отслеживающий поступающие в терапевтическую камеру Глока аудиосигналы. – Мы тут с ребятами на днях увлеклись занимательной игрой, она может заинтересовать и тебя. Называется «существизмы». Слыхал о такой?

– Нет, – коротко отозвался Глок, и фон Айнем услышал его ответ.

– Объясняю суть. Я даю тебе пример, а ты потом можешь придумать еще несколько своих. Например: «Надежды шерстяной промышленности побиты молью». Ха-ха-ха! Побиты молью – сечешь?

– М-м-м, – раздраженно промычал Глок.

– А теперь, старина Глок, – пропел голос, – как насчет собственного существизма?

Глок чертыхнулся, затем помолчал. Очевидно, направлял свои мысли в желаемое русло.

Необходимо прекратить это, понял фон Айнем. И как можно скорее.

Иначе путешествие Тео Ферри на Китовую Пасть окажется под угрозой.

Доктор не мог бы сказать почему, ибо догадка пряталась в подсознании. Но он чувствовал ее железную логику: его оценка грозившей всем им опасности, несомненно, была точной.

– Вам известно, кто я такой, мисс, – коротко представился Теодорих Ферри чрезмерно ухоженной молодой секретарше в вечернем платье без лифа и с темно-красными розами «Звезда Голландии», вплетенными в густые светлые волосы. – Вам также известно, что, согласно правилам ООН, эта станция «Телпора» отключена – впрочем, разве не бывает исключений? – Он не сводил с нее глаз; какие бы то ни было нарушения плана недопустимы. Тем более сейчас, когда обе стороны увлечены потасовкой на дальнем портале «Телпора». Ферри сознавал, что ни у него, ни у ООН почти не осталось возможностей, и надеялся, что его анализ ресурсов ООН безупречен.

В любом случае необходимо придерживаться основной программы. Отступление на этой стадии грозило погубить все ранее достигнутое.

– Да, мистер Ферри, – отозвалась миловидная секретарша с ярко подсвеченными наклейками стриптизерши на сосках полных грудей. – Но только, на мой взгляд, причин для тревоги нет. Почему бы вам не присесть и не позволить прислуге подавать вам чашечку теплого чая с мятой?

– Благодарю, – сказал Ферри и прошел в дальний конец комнаты ожидания станции «Телпора» к мягкому удобному дивану.

Смакуя возбуждающий чай (привозной, марсианский, обладающий свойствами афродизиака и прочих стимуляторов), Тео Ферри неохотно заполнил ряд сложных формуляров, бестолково гадая, зачем это нужно ему – лицу, владеющему всей планетой с ее потрохами. Тем не менее он следовал протоколу; возможно, в этом был смысл, к тому же он собрался путешествовать под псевдонимом, и сейчас его называли мистером Ферри в последний раз.

– Уколы, мистер Хеннен. – Рядом стояла пожилая строгая медсестра ТХЛ с внушительным шприцем наготове. – Будьте любезны, снимите верхнюю одежду. И оставьте в покое мятный чай. – Очевидно, она не узнала его, эта типичная чиновница, безоглядно поверившая прикрытию, представленному заполненными формулярами. «Хорошее предзнаменование», – подумал он, проникаясь к дружелюбием к медсестре.

Вскоре он лежал голый и беззащитный, а вокруг хлопотали трое техников «Телпора».

– Мистер Майк Хеннен, герр, – с сильным немецким акцентом обратился к нему один из техников. – Извольте прикрыть глаза, чтобы не повредить сетчатку вредными излучениями поля. Понятно?

– Да-да, – сердито ответил он.

Таранный удар энергии, разодравший Ферри на части, начисто избавил его от чувства негодования, вызванного мыслью о том, что с ним обращаются как с обычным смертным. Энергия накатывала приливами и отступала, заставляя визжать от боли – процесс телепортации трудно было назвать приятным. Ферри скрипел зубами, ругался, плевался и ждал облегчения… ненавидя каждый миг, проведенный в плену у безжалостного силового поля. Страдая и возмущаясь одновременно, он даже усомнился в оправданности своих мучений. Но в следующий миг…

Волна боли отступила, и ему удалось приоткрыть левый глаз. Он моргнул и с усилием сосредоточился.

Трое техников «Телпора» исчезли. Теперь Ферри лежал в совсем уж тесной комнате. Симпатичная девушка в бледно-голубой прозрачной сорочке с массивным пистолетом наготове расхаживала туда-сюда мимо дверного проема. Патрулирует на случай возможного захвата силами ООН, понял он и с улыбкой приподнялся.

– Доброе утро, – беспечно бросила девушка, изумленно глядя на него. – Свою одежду, мистер Хеннен, вы можете найти в одной из металлических корзинок – ваша под номером 136552. На случай, если почувствуете головокружение…

– Ладно, – грубо оборвал он. – Помогите мне подняться на ноги, черт побери.

Через минуту он очутился в боковой нише, где оделся и собрал свои вещи. Изучив себя в тусклом от пыли зеркале, он, легко ступая, покинул помещение, теперь он чувствовал себя гораздо лучше и готов был противостоять хищной девице в кружевной сорочке.

– Какая из гостиниц получше? – осведомился он так, словно не знал этого. Впрочем, приходилось притворяться обычным неоколонистом даже перед этой преданной служащей.

– «Кот-простак», – ответила девушка, впившись в него взглядом. – Кажется, я видела вас прежде, – решилась она. – Мистер Хеннен. М-м-м. Нет, не знаю такого. Странное имя – ирландское?

– Кто его знает, – пробормотал он, зашагав к двери. Нет времени болтать – даже с такой хорошенькой девушкой. Быть может, в другой раз…

– Остерегайтесь полицейских из «ОбМАН Инкорпорэйтед», мистер Хеннен! – крикнула ему вслед служащая. – Они везде. И повсюду идет сражение. Вы вооружены?

– Нет. – Он неохотно помедлил у двери. Чтобы побольше выведать.

– ТХЛ с удовольствием продаст вам небольшое, но высокоэффективное оружие, – сообщила девушка.

– Плевать, – сказал Ферри, выскочил из помещения и очутился снаружи, на темном тротуаре.

В этой реальности, в каждом ее слое вокруг плясали бесцветные огромные силуэты. Он застыл, изумленно взирая на очередную отвратительную трансформацию колонии, известной ему вдоль и поперек. Идет война, вдруг вспомнилось ему. Что ж, пусть она еще немного продлится… Но он тут же обнаружил, что ему трудно вновь сориентироваться. Боже, долго это будет продолжаться? Ферри сделал несколько шагов, пытаясь приспособиться, но безуспешно – он словно плыл в странном море, жил в чуждой среде и был в равной степени чужим окружающему.

– К вашим услугам, сэр! – произнес механический голос. – Материал для чтения с целью развеять скуку. Газету или брошюру, сэр? – К нему бойко приближался робот-газетчик, и Ферри с тоской заметил, что его металлическое тело изъедено коррозией и выщерблено выстрелами из оружия, предназначенного для уничтожения живой силы противника.

– Нет, – быстро сказал он. – Эта проклятая война…

– В последней газете приведено исчерпывающее объяснение, сэр, – продолжал досаждать ему робот визгливым, как это принято у разносчиков, голосом. Ферри с надеждой огляделся в поисках наемной «летяги», но ни одной не обнаружил и занервничал – здесь, на тротуаре, он был абсолютно беззащитен. Больше всего его уязвляла мысль о том, что это происходит не где-нибудь, а на принадлежащей ему колониальной планете, чтоб ее! Он даже не может безнаказанно прогуляться по собственным улицам, приходится прятаться за чужим именем, притворяться каким-то жалким Майком Хенненом или как там его… Ферри успел потерять контакт со своей новой индивидуальностью, и это ему понравилось. Наплевать, ведь он – единственный и неповторимый…

Тут он обратил внимание на единственную толстую книгу в ассортименте у робота-разносчика. Она называлась «Правдивая и полная экономическая и политическая история Неоколонизированной территории», автор – доктор Блод. Странно, что этот труд не попадался ему прежде, хотя он постоянно навещал планету.

– Вижу, вы увлеклись замечательным текстом, имеющимся у меня в продаже, – объявил газетчик. – Означенное восемнадцатое издание дополнено новейшими фактами, сэр; возможно, вы захотите ознакомиться с ним. Бесплатно. – Робот швырнул Ферри огромный том, Ферри машинально подхватил его и открыл наугад, чувствуя, что его застали врасплох, и не зная, как отвязаться от газетчика.

В глаза ему сразу бросилось его собственное имя, это поразило Ферри и заставило насторожиться.

– Вы также можете сыграть важную роль в истории этого прекрасного девственного колониального мира с его почти безграничными возможностями культурного и духовного развития, – назидательно продолжал робот. – Вполне возможно, ваше имя уже упомянуто. Почему бы не свериться с содержанием, не уточнить? Рискните, мистер…

– Хеннен, – пробормотал он. – Или Хендрен, неважно. – Бездумно повинуясь указаниям разносчика, он обратился к алфавитному указателю и принялся искать свое вымышленное имя на букву «Х». Но, вскоре осознав свой промах, он с досадой хмыкнул и перешел к поиску подлинного имени.

На «Ферри, Теодорих» обнаружилось великое множество ссылок, та страница, которую он открыл вначале, была лишь одной из множества. Он интуитивно выбрал для чтения одну из первых ссылок.

«Рано утром Теодорих Ферри, глава масштабного экономического и политического предприятия «Тропа Хоффмана» поднялся с постели, оделся и прошел в гостиную».

«Ну и скучища, – в замешательстве подумал он. – Неужели в этой книге написано обо мне все, включая самые банальные подробности?» Почему-то это сильно его задело. Ферри снова обратился к содержанию, на этот раз выбрав позднюю запись.

«Под вечер, когда Тео Ферри вошел на станцию «Телпора» под фальшивым именем некоего Майка Хеннена, он едва ли подозревал, какие роковые события, готовы вторгнуться в его и без того извращенный и нелепый…»

– Боже мой, – хрипло пожаловался Ферри. Значит, они уже выяснили его вымышленное имя и даже успели напечатать и распространить эту жуткую книгу. Клевета! – Послушай, – резко обратился он к роботу-газетчику. – Моя личная жизнь принадлежит мне, и нет никаких причин обнародовать здесь мои дела. – Ему захотелось уничтожить издателей, кто бы ни был замешан в создании этой жалкой книжонки. Восемнадцатое издание? Ей-богу, в ней не должно быть последних записей – хотя бы потому, что он принял вымышленное имя лишь накануне.

– Один поскред, сэр, – вежливо сказал разносчик. – И книга переходит в вашу собственность.

Он ворчливо подал деньги, и довольный газетчик покатил прочь, скрывшись в облаках пыли и обломков, порожденных военными действиями за несколько кварталов отсюда. Крепко зажав книгу в руке, Тео Ферри бросился в укрытие ближайшего полуразрушенного жилого дома. Присев на корточки среди разрушенных строительных блоков, он снова углубился в чтение. Сосредоточившись на книге, он перестал слышать окружающие шум и движение, сейчас для него существовала лишь страница с печатным текстом, с которой он не сводил глаз.

Вскоре обнаружилось, что он едва ли не главный персонаж книги. Он, Мэтсон, Рахмаэль бен Аппельбаум, девушка по имени Фрея и, разумеется, Лупов – естественно, Лупов. Чутье заставило его найти строки, посвященные доктору Лупову, которыми он занялся с полным вниманием, хотя они и не имели к нему отношения.

«Пристально глядя на маленький экран, доктор Лупов сказал находящемуся рядом юноше с резкими чертами: «Теперь пора, Джейми. Либо Тео Ферри возьмется за текст Блода, либо нет. Если он откроет страницу номер сто сорок девять, появится реальный шанс, что…» – он этого не сделает, – обреченно сказал Джейми Вайсс. – Все против этого. Мне кажется, его нужно четко нацелить на то, чтобы он открыл именно эту страницу. Необходимо применить инструмент или способ, который первым делом укажет ему нужную страницу, а после этого его любопытство следует направить на…»

Дрожащими руками Тео Ферри отыскал в книге сто сорок девятую страницу. И впился в текст жадным немигающим взором.

«Он послушался, – фыркнув от волнения, произнес Джейми Вайсс. – Доктор Лупов, я был абсолютно прав!» – Юноша радостно защелкал расположенными перед ними переключателями и рычажками всевозможных датчиков и циферблатов. Но, конечно же, план удался благодаря тому, что специалист по промывке мозгов провел тщательную диагностику всех пассивных факторов, составляющих психику Тео Ферри. Неспособность противостоять опасности… априорная боязнь препятствий и, наконец, осознание предельности риска подвигли Ферри к лихорадочному поиску нужной страницы.

Он покорно обратился к этой странице – и не оставит ее в покое.

«Сэр, – сказал вдруг один из помощников Лупова, всполошив и Вайсса, и психиатра. – Локатор сейчас показал нечто смертельно опасное. Гомотропный детонатор, нацеленный на вас обоих, прошел через врата «Телпора», которыми мы воспользовались, чтобы достать Грега Глока в его камере». – Лицо техника было бледным и влажным от страха.

Джейми Вайсс и доктор Лупов молча переглянулись.

«Пожалуй, – сказал вскоре Лупов дрожащим голосом, – теперь все зависит от того, как быстро движется детонатор, насколько точно он нацелен и… – Он судорожно указал на микроэкран перед ними, – …как быстро мистер Ферри последует указаниям на той странице».

«Сколько времени, по-вашему, понадобится, чтобы подавить волю мужчины вроде Ферри?»

«Не меньше часа», – хрипло ответил Лупов после краткого подсчета.

«Если детонатор успеет вывести нас обоих из строя, изменится ли шаблон Ферри?» – спросил Джейми и с сожалением подумал о кошмарном провале схемы. Сколько было задумано: парамиры, ложный класс «долгоносиков», все прочее – и все безрезультатно. Пройти весь путь, успеть приблизиться к успеху вплотную! Джейми снова сосредоточился на маленьком экране, прогоняя посторонние мысли. В конце концов, поздно сопротивляться сейчас, когда защитный детонатор из лаборатории фон Айнема проследовал через врата «Телпора» и прибыл сюда, на Девятую планету.

«Я не могу предсказать, как поступит Ферри, если мы с тобой…» – уныло бормотал себе под нос Лупов.

Тыльная часть бункера взорвалась дождем слепящих белых и зеленых искр. Джейми Вайсс закрыл глаза».

Погруженный в изучение страницы, Тео Ферри не сразу услышал зуммер подвешенного у него на шее переговорного устройства. Наконец сигнал привлек его внимание, и он понял, что с ним пытается связаться фон Айнем.

– В чем дело, Зепп? – живо отозвался он.

– Вы в страшной опасности, – донесся до него далекий писклявый голос, словно жужжание пляшущего где-то в бесконечности космоса комара. – Немедленно бросьте вещицу, которую держите, что бы это ни было. Это изобретение Лупова, разработанное для вас устройство промывания мозгов, сэр! Поторопитесь!

С неимоверным усилием Тео Ферри сумел закрыть книгу. Страница с печатным текстом исчезла… и сразу его руки окрепли, он ощутил прилив воли, вскочил и отбросил книгу. Она упала наземь, трепеща страницами, и Тео Ферри, подпрыгнув, расплющил ее каблуком. Испустив ужасный пронзительный вопль, книга смолкла.

Он понял, что видит перед собой живую инопланетную форму жизни – неудивительно, что она действовала в соответствии с его последними поступками. Фактически страница была пуста, да и книга была вовсе не книгой, а одним из чудовищных зеркал жизни с планеты Ганимед, которыми пользовался доктор Лупов. Существо, зеркально отражающее твои собственные мысли. Тьфу! Он вздрогнул от омерзения, понимая, что был на волосок от гибели.

– Судя по донесению детонатора, – послышался далекий голос фон Айнема, – Лупов и Вайсс за долгие годы создали сложную структуру субмиров гипнотического бредового типа, дабы завлечь вас в ловушку, когда вы совершите важнейшее путешествие на Китовую Пасть. Не увлекись они своим проектом и не оставь Грега Глока одного, они вполне могли бы добиться успеха. В этом случае…

– Вы покончили с Вайссом и Луповым? – перебил Ферри.

– Да. По крайней мере я на это надеюсь и ожидаю подтверждения результатов. Позвольте мне объяснить природу этих взаимоисключающих ложных реальностей…

– Забудьте о них, – грубо оборвал Ферри. – Мне нужно выбраться отсюда. – Если противник смог подобраться к нему вплотную, вряд ли он был в безопасности даже сейчас – пусть даже с Луповым и Вайссом покончено, остаются другие! Хотя бы Рахмаэль бен Аппельбаум, до которого не успели добраться. Этот тип успел натворить немало бед, насколько было известно Ферри.

«Но мы не позволим тебе и дальше вредить нам, – думал Ферри, роясь в одежде в поисках какого-нибудь миниатюрного оружия, которое должно было быть при нем. Слишком многое сейчас поставлено на карту, слишком много жизней в опасности. – Ты не выиграешь, даже если переживешь Мэта Глэйзер-Холлидея, Лупова и Вайсса, а может, и девчонку Фрею, прежнюю любовницу Мэта, а ныне твою – у тебя все равно нет шансов».

Ферри бледно улыбнулся. Он предвкушал удовольствие от осуществления части плана, связанной с устранением бен Аппельбаума. Он будет руководить ею из собственного корабля под названием «Аптерикс Нил». Там, на своем корабле, ему никто не будет страшен. Даже Аппельбаум.

«У тебя нет убежища, равного моему, – мысленно обратился он к противнику. – Даже если «Омфал» очутится здесь, на Китовой Пасти. Ничто не поможет тебе, бен Аппельбаум, когда я доберусь до «Аптерикса Нила». Когда я войду в него, нить твоей жалкой жизни оборвется».

Навсегда.

Глава 15

«Летяга» пискляво твердила Фрее Холм:

– Сэр или мадам, вы должны немедленно эвакуироваться – все живые гуманоиды обязаны покинуть меня, поскольку моя метабатарея сейчас разрядится. Вследствие множественных пробоин в моем корпусе, вызванных уничтожением симулякра мистера Ферри, я более не способна поддерживать гомеостаз или как его там. Прошу вас, сэр или мадам, прислушайтесь: ваша жизнь может оборваться в любую минуту.

– Куда же мне?.. – зло возразила Фрея.

– Вниз, на поверхность планеты, – пояснила «летяга» голосом самонадеянного донельзя механизма. По ее мнению, подобная рекомендация решала любые проблемы.

– Мне прыгнуть? С двух тысяч футов?

– Ваше возражение кажется мне вполне обоснованным, – протянула «летяга», явно разочарованная быстрым опровержением ее совета. – Однако почему бы вам не схорониться (или как сейчас говорят?) на огромном межпланетном корабле, к которому я сейчас пришвартована?

– Это корабль Ферри!

– Ферри, Шмерри – неважно. Иначе погибнете вместе со мной. Вы ЭТОГО хотите?

– Хорошо, – проворчала Фрея и побрела ко входному люку «летяги», соединявшему аппарат с гигантским кораблем, постоянно извергавшим клубы топливных испарений, что говорило о мгновенной готовности к старту.

– Моя метабатарея уже-е разря-а-жж-ж… – замычала «летяга», и ее слова подтвердили толчки и рывки корпуса.

– Прощай, – сказала Фрея и прошла через люк, осторожно следуя за низеньким агентом ТХЛ.

– Вклю-у-чите с-свой слуховой аппар-рат, миз-зиз, – косноязычно пробормотала за ее спиной «летяга» и смолкла навеки.

Фрея мысленно пожелала ей счастливого пути.

Через минуту девушка вошла на огромный корабль – командный пункт Тео Ферри, откуда он, очевидно, отдавал распоряжения, находясь на Девятой планете системы Фомальгаута.

– Убейте ее, – произнес голос.

Она бросилась наземь. Луч лазера едва не попал ей в голову, но Фрея успела откатиться в сторону. «Они убили Мэта, но со мной им не справиться, – успела подумать она. – Еще одна последняя попытка. Если Рахмаэль сможет что-нибудь сделать. Я – нет».

– Ферри, – прохрипела она. – Помогите!

Мольба осталась неуслышанной. Четверка агентов в коричневой военной униформе, занимая в центральной каюте стратегические позиции по сторонам света, бесстрастно держала ее под прицелом, а за пультом управления сидел Теодорих Ферри, и его лицо выражало ледяную сосредоточенность. Это был, как поняла Фрея, именно Ферри, а не симулякр.

– Вам известно, – спокойно обратился к ней Ферри, – где сейчас Рахмаэль бен Аппельбаум?

– Нет, – искренне выдохнула она.

Ферри кивнул своей четверке агентов, находившийся справа от нее подчиненный насмешливо скривился – и нажал на спуск своей лазерной винтовки.

Фрея поняла, что допустила ошибку. «Летяга» перехитрила ее, заманила в ловушку, ведь аппарат принадлежал ТХЛ, он опознал Фрею и понял ее намерения. Она же не сумела распознать врага вовремя, а теперь было поздно – слишком поздно.

Рядом с девушкой, почти задев ее, мелькнул тонкий, насыщенный энергией лазерный луч и пробуравил стену за ее спиной, словно создавая себе запасной выход.

– Меня весьма интересует этот индивид по имени Рахмаэль, – сказал Ферри. – Будьте любезны припомнить, где он может быть…

– Повторяю, – произнесла она сдавленным, еле слышным шепотом, – мне это неизвестно.

Ферри снова кивнул агенту, и его лицо поскучнело. Лазерный луч с воем устремился в сторону Фреи.

И она снова взмолилась. Но на этот раз не Теодориху Ферри.

– Мистер Аппельбаум, протяните руку, и вы найдете внутри меня слегка исправленный вариант книги доктора Блода, – дружелюбно произнес пожиратель глаз. – Это экземпляр двадцатого издания, проглоченный мною недавно… но, полагаю, еще не полностью переваренный моим желудочным соком. – Приведенный в восторг собственной мыслью, пожиратель пронзительно расхохотался, широко раззявив нижнюю половину физиономии.

– Вы это серьезно? – ошеломленно спросил Рахмаэль. Однако пожиратель глаз был прав: если он действительно располагал последним изданием книги, это давало Рахмаэлю весомый повод добыть ее, где бы та ни находилась – хоть бы и в теле наглого пожирателя глаз.

– Сейчас поглядим! – воскликнуло существо и, стиснув горсть уцелевших глаз псевдоподией из тех, что подлиннее, поднесло их поближе к желудку. – Да, книга еще здесь, можете взять ее бесплатно! Нет, серьезно, ребята, двадцатое издание для собирателя гораздо ценнее семнадцатого. Берите бесплатно, пока дают, или предложение утратит силу.

Помедлив, Рахмаэль зажмурился и наугад запустил руку в середину головоногой жизненной формы.

– Замечательно! – возликовал пожиратель глаз. – Восхитительное ощущение прохлады, как говорили древние. Взяли книгу? Суньте руку глубже и не беспокойтесь о том, что желудочный сок попортит ваш рукав – это шоу-бизнес, или как там говорится. Хи-хи!

Пальцы Рахмаэля коснулись внутри вязкой клейкой массы чего-то твердого. Корешок книги? Или что-то другое. Невероятно, но ему казалось, что он нащупал нижний краешек накрахмаленного женского бюстгальтера.

– Ради бога! – послышался гневный женский голос. И в тот же миг маленькая, но сильная в своей порывистости рука вцепилась в его руку и оттолкнула ее.

Он немедленно открыл глаза. На него возмущенно смотрел пожиратель глаз. Но внешне он изменился. У него отросли длинные пряди волос, он явно походил на женщину. Даже горсть глаз в его щупальце изменилась, они теперь были удлиненными, изящными, в обрамлении тяжелых ресницам. Рахмаэль с испугом узнал в них женские глаза.

– Кто вы? – еле вымолвил он, с отвращением отдергивая руку. Псевдоподия безропотно отпустила ее.

Теперь все до единого щупальца пожирателя глаз заканчивались маленькими нежными ладошками. Несомненно женскими, под стать волосам и глазам. Пожиратель глаз стал женщиной. И где-то в середине тела – что за нелепость – на нем красовался тугой белый лифчик.

– Я Грет Борбман, – возмущенно представился пожиратель глаз писклявым пронзительным голосом. – И меня ничуть не позабавило то, что вы… сейчас сделали. – Пожиратель глаз тяжело дышал, злобно уставясь на Рахмаэля.

– Извините, – еле вымолвил тот. – Но я не виноват – я затерялся в проклятом парамире. Поэтому не ругайте меня.

– В каком из них на этот раз? – осведомился пожиратель глаз. – В том же, что и прежде?

Он хотел было ответить… но вдруг увидел картину, от которой похолодел и застыл на месте. Перед ними откуда-то появились другие пожиратели глаз и двинулись в их сторону, плавно покачиваясь в воздухе. У некоторых проявлялись признаки мужского пола, другие явно казались «женщинами» под стать Гретхен.

Это был класс. Собирающийся в ответ на последние слова Борбман.

– Он попытался проникнуть в меня, – пояснил остальным пожиратель глаз, называющий себя Грет Борбман. – Интересно, на какой из псевдомиров это указывает?

– Мистер бен Аппельбаум, – сказал один из пожирателей глаз (судя по голосу, Шейла Куам), – ввиду заявления мисс Борбман я полагаю, что абсолютно необходимо в аварийном порядке объявить Компьютерный день. Несомненно, созданная вами ситуация взывает к этому.

– Верно, – согласился пожиратель глаз Грет, и остальные дружно кивнули. – Необходимо ввести данные его парамира в компьютер для исследования и сравнения. По-моему, он не похож ни на что другое, хотя определять это компьютеру. Лично я чувствую себя в полной безопасности, поскольку знаю, что его псевдореальность не имеет ничего общего с моей.

– Что он натворил такого, от чего вы так взвизгнули? – спросил пожиратель глаз, напоминавший Рахмаэлю Хэнка Шанто.

– Он пытался лапать меня, – тихо, печально ответило существо, называвшее себя Грет Борбман.

– Что ж, – мягко заметил Хэнк Шанто, – не думаю, что это означало нечто особенное, когда-то и я мог бы последовать его примеру. Но поскольку Шейла считает необходимым…

– Я уже подготовила все формуляры, – перебил голос, в котором бен Аппельбаум угадал Шейлу Куам. – Вот 47-Б, – обратилась она к Рахмаэлю. – Я уже подписала его. А теперь прошу со мной… – Она бросила взгляд на пожирателя по имени Гретхен. – Мисс Борбман уже ознакомлена со своей псевдореальностью… Надеюсь, ее уверенность оправданна и увиденное вами, бен Аппельбаум, не совпадает с ее восприятием.

– Я тоже на это надеюсь, – еле слышно согласилась Гретхен Борбман.

– Насколько мне известно, – объявил пожиратель глаз, схожий с Шейлой Куам, – первичный бредовый опыт мистера бен Аппельбаума, вызванный дротиком с ЛСД, заключался в столкновении с диктаторским режимом. Вы помните это достаточно ясно, чтобы добровольно подтвердить, бен Аппельбаум?

– Да, – хрипло ответил он. – И после этого появился Ужасный водный…

– Но что было до того? – перебила Шейла. – Когда вы только прибыли через «Телпор» и дротика с ЛСД еще не было?

– Все кажется мне сейчас расплывчатым, – пробормотал он. Тогдашняя реальность была слишком нестойкой и зыбкой, он не мог быть абсолютно уверен в последовательности событий. Собрав остатки сил, он сосредоточился на прошлом; казалось, оно удалилось за миллиард световых лет, но в то же время Рахмаэль сознавал, что события в парамире с диктатурой имели место недавно. – Это было раньше, – произнес он. – Я увидел планету, сражение, а потом уже в меня выстрелил солдат ТХЛ. Так что сперва была встреча с диктатурой, а затем, после ЛСД, появился Ужасный водный призрак.

– Вам любопытно будет узнать, мистер бен Аппельбаум, – задумчиво проговорил Хэнк Шанто, – что вы не первый среди нас, переживший эту галлюцинацию, – я подразумеваю диктатуру. Если ваш бредовый гештальт, представленный компьютеру, послужит тому подтверждением, можете не сомневаться, что возникнет перспектива существования биличностной псевдореальности… а вам прекрасно известно, что именно этого мы опасаемся. Хотите увидеть мир с военной диктатурой в его подлинном воплощении? – Он почти выкрикнул последние слова. – Подумайте!

– Выбор не за ним, а за мной, – сказала Шейла Куам. – Я официально объявляю вторую половину среды Компьютерным днем и приказываю мистеру бен Аппельбауму принять от меня формуляр, заполнить его и вернуть мне на контроль, на подпись. Понятно, бен Аппельбаум? А вы достаточно ясно мыслите, чтобы следовать моим указаниям?

Он машинально взял формуляр и попросил карандаш.

– Карандаш. – Шейла Куам и остальные псевдосущества принялись обшаривать свои шаровидные тела в его поисках, но безуспешно.

Рахмаэль раздраженно порылся в собственных карманах. Надо же, ему нужно не просто заполнить форму 47-Б, но и найти собственный карандаш…

Нащупав в кармане маленькую плоскую жестянку, он озадаченно извлек ее и осмотрел. Его примеру последовали столпившиеся вокруг пожиратели глаз. Особое внимание проявляла Шейла Куам.

«КОНЧИЛ ДЕЛО – ГУЛЯЙ СМЕЛО!»

– Какая мерзость, – заметила Гретхен Борбман. И пояснила остальным, что жестянка содержит юкатанский профоз худшего рода – полностью автоматизированный, с питанием от гелиевой батарейки с запасом на пять лет… – Бен Аппельбаум, когда вы щупали меня, вы случайно искали не это?

– Нет, – возразил он. – Я про него забыл. – И Рахмаэль, похолодев, сообразил, что все это время имел при себе сверхминиатюрное оружие ООН – персональный вариант искажателя времени, мощного изобретения из арсенала Хорста Бертольда. Естественно, он сохранил оружие, успешность маскировки которого не вызывала сомнений и только что прошла практическое испытание, – ведь в первый момент ему показалось, что в коробочке действительно профоз, и ничего более.

– Из уважения к приличиям и присутствующим здесь женщинам, – заговорил пожиратель глаз Хэнк Шанто, – вам, бен Аппельбаум, следует убрать эту допотопную жестянку с глаз долой, согласны?

– Пожалуй, да, – сказал Рахмаэль. И открыл жестянку.

Вокруг него вился едкий дым, обжигающий ноздри. Он невольно припал к земле, пытаясь защититься. Мэтсон увидел серые казармы.

Рядом с ним появилась Фрея. Воздух был холодный, они дрожали, он подобрался к ней поближе и уставился на казармы. Выстроенные рядами, они были защищены двенадцатифутовыми проволочными ограждениями под напряжением, с пущенной поверху колючей проволокой. И еще указателями с предостерегающими надписями, читать которые ему показалось излишним.

– Мэт, ты когда-нибудь слышал о городе Спарте?

– Спарта, – эхом отозвался он, поднимаясь и подхватывая свои чемоданы.

– Погоди. – Фрея разжала его пальцы и поставила чемоданы наземь. Мимо прокрались несколько человек в неприметной одежде, нарочито не обращая на них никакого внимания. – Я ошибалась, – сказала Фрея. – И напрасно передала тебе сигнал «все чисто», Мэт. Мне казалось…

– Тебе казалось, это печи, – подсказал он.

– Это рабочие лагеря, – спокойно поправила она, отбрасывая назад тяжелую гриву темных волос и поднимая лицо навстречу его взгляду. – Советского образца, не образца Третьего рейха. Лагеря принудительного труда.

– И чем в них занимаются? Очищают планету? Но ведь первые спутники наблюдения доложили, что…

– По-видимому, они формируют ядро армии, – перебила она. – Вначале собирают всех в рабочие бригады, чтобы приучить к дисциплине. Молодые мужчины немедленно приступают к боевой подготовке, остальные… возможно, нам придется послужить и вон там. – Она показала ему пандус подземного сооружения с ведущим вниз эскалатором, и он вспомнил из своей юности предвоенные сооружения такого типа.

Многоуровневая фабрика. С непрерывным циклом, а значит, управляемая не только гуманоидами. Машины не способны переносить и не переносят круглосуточной эксплуатации. Только последовательные смены людей заставляют конвейер двигаться, это выяснили еще в 92-м году.

– Большинство ваших полицейских ветеранов, – сказала Фрея, – слишком стары для немедленного зачисления на службу. Поэтому их приписывают к казармам, и нас припишут. У меня есть назначенный вам номер и тот, что они назначили мне.

– В разных помещениях? Мы даже не будем вместе?

– Еще у меня есть обязательные для заполнения формуляры, где надо перечислить все свои навыки, – сказала Фрея. – Чтобы принести им пользу.

– Я стар, – пожаловался он.

– Тогда тебе придется умереть. Если только ты не придумаешь себе умение.

– Кое-что я умею. – В чемодане, стоявшем рядом с ним на тротуаре, был спрятан передатчик, способный, несмотря на миниатюрность, отправить сигнал, который достигнет Терры через полгода.

Он достал ключ, нагнулся и повернул его в замке чемодана. Ему нужно было только открыть чемодан и просунуть в прорезь кодирующего устройства передатчика дюйм ленты с информацией – остальное завершалось автоматически. Мэт включил ток; все электронные устройства в чемодане были замаскированы под предметы гардероба; поражало количество туфель – словно он прибыл на Китовую Пасть, чтобы всю жизнь бродить по ней в элегантной обуви.

– Но для чего нужна эта армия? – спросил он Фрею, программируя с помощью крошечного прибора дюймовый отрезок ленты.

– Не знаю, Мэт. Это выдумка Теодориха Ферри. По-моему, Ферри намерен переплюнуть армию Терры, которой командует Хорст Бертольд. Я успела поговорить здесь с несколькими людьми – они очень боятся. Один из них считает, что найдена разумная раса инопланетян и теперь мы готовимся нанести удар по их планетам-колониям. Возможно, скоро, тогда и мы с тобой…

Мэтсон поднял на нее глаза.

– Я зашифровал следующее сообщение: «Гарнизонное государство. Добудьте информацию у Бертольда». Оно отправится к нашему лучшему пилоту Алу Доскеру и будет повторяться снова и снова, поскольку фактор помех на таком расстоянии…

Лазерный луч снес ему затылок.

Фрея зажмурилась.

Второй луч из лазерной винтовки с телескопическим прицелом уничтожил сперва один чемодан, затем второй. К ней беспечно приблизился, небрежно держа винтовку, молодой солдат в новехонькой форме. Он окинул Фрею похотливым, хотя и не слишком страстным взглядом и посмотрел вниз, на мертвого Мэтсона.

– Мы засекли ваш разговор с помощью звукозаписывающего устройства. – Он показал Фрее сетчатый радар на крыше терминала «Телпора». – Этот человек, – солдат пнул труп Мэтсона Глэйзер-Холлидея, – сказал что-то о «нашем лучшем пилоте». Значит, вы представляете организацию. Случайно, не «Друзей объединенных людей»?

Она промолчала, не в силах говорить.

– Идемте, милая, – пригласил солдат. – Пора подвергнуть вас психодопросу. Мы откладывали его, поскольку вы были достаточно любезны – или глупы, – чтобы сообщить нам о том, что ваш муж последовал за вами. Но мы никогда…

Он умер, убитый начиненным цианидом низкоскоростным цефалотропным дротиком, пружину которого Фрея освободила с помощью своих «часов». Дротик летел медленно, но солдат не сумел увернуться; он по-детски отмахнулся от опасности, не успев осознать ее и встревожиться, и кончик стрелки впился в вену возле его запястья. Его смерть была такой же безболезненной и быстрой, как смерть Мэтсона. Оседая на тротуар, солдат вращался, как заведенный, Фрея же повернулась и побежала прочь…

На углу она свернула направо, промчалась по узкому, усеянному мусором переулку, на ходу порылась в своем плаще и включила передатчик, посылающий всепланетный сигнал тревоги. Сигнал этот будет принят всеми служащими «ОбМАН Инкорпорэйтед» на Китовой Пасти, на случай если кто-то из них еще не успел насторожиться после пятиминутного ознакомления с планетой здесь, на станции «Телпора», откуда нет возврата. Что ж, ей удалось объявить тревогу официально, через технические каналы связи, и требовать от нее чего-то большего просто нельзя.

У Фреи не было мощного межсистемного передатчика, который имелся у Мэтсона, и она не могла послать макроволновой сигнал, который принял бы через полгода в Солнечной системе Ал Доскер. Отправить его не смог бы также ни один из двух тысяч полицейских агентов «ОбМАН Инкорпорэйтед». Но они были вооружены. И Фрея с изумлением и страхом поняла, что отныне автоматически становится ответственной за уцелевших членов организации, ведь несколько месяцев назад Мэтсон наделил ее официальным правом наследовать пост после его смерти, и это не было их частным делом – соответствующие меморандумы были разосланы по всей организации.

Конечно, она могла бы сообщить телепортированным сюда агентам о смерти Мэтсона, но что это меняет? Перед ней стоял вопрос, как действовать дальше. Неужели восемнадцать лет дожидаться прибытия «Омфала» с Рахмаэлем бен Аппельбаумом? Но тогда все успеет потерять смысл. По крайней мере для них и нынешнего поколения.

К ней подбежали двое, и один пронзительно с искаженным от страха лицом выкрикнул: «Корова взобралась на небеса!»

– Играет кот на скрипке, – отрешенно отозвалась она. – Я не знаю, что делать. Мэтсон мертв, его большой передатчик уничтожен. Мэта ждали, я привела их прямо к нему. Увы. – Смотреть в лица агентам организации Фрея не могла и уставилась куда-то мимо них. – Даже если мы применим свое оружие, они смогут уничтожить нас всех до последнего.

– Но можно пощипать их, – возразил один из полицейских, пожилой полный ветеран, закаленный в войне 92-го года.

– Да, попытка не пытка, мисс Холм, – согласился его напарник с саквояжем в руке. – Отправьте сигнал. У вас есть передатчик?

– Нет, – сказала Фрея, но они поняли, что она лжет. – Нет смысла, – продолжала она. – Лучше попробуем сойти за настоящих эмигрантов. Пусть нас призовут в армию и разместят по казармам.

– Но стоит им осмотреть наш багаж, мисс Холм, и они все поймут, – возразил пузатый ветеран с суровыми глазами. – Вынь его оттуда, – сказал он напарнику.

На глазах у Фреи опытные агенты «ОбМАН Инкорпорэйтед» собрали маленькое замысловатое оружие неведомого ей типа, очевидно, извлеченное из Архива новейших вооружений.

– Отправьте сигнал о начале сражения, – спокойно обратился к ней молодой агент. – Не выключайте его, чтобы наши люди слышали его по мере их появления здесь, на планете. Будем драться здесь – сейчас, пока нас не успели разделить.

Она. Нажала. Сигнальную кнопку. Затем тихо заговорила:

– Я попробую отправить сообщение на Терру через «Телпор». Возможно, оно проскочит в суматохе. – А суматоха наверняка поднимется, когда агенты «ОбМАН Инкорпорэйтед» получат при высадке сигнал боевой тревоги.

– Сообщение не пройдет, – возразил старина-ветеран с суровыми глазами и глянул на напарника. – Но, если сосредоточиться на передающей станции, мы, возможно, успеем передать через врата «Телпора» видеоинформацию. Даже если нам обоим суждено… – Он повернулся к Фрее. – Сможете направить сюда агентов?

– У меня не осталось макроволновых кодограмм, – созналась она, на сей раз искренне. – Было всего две.

– Ладно, мисс Холм. – Ветеран призадумался. – Видеопередачи через «Телпор» транслируют вон оттуда. – Он указал на изолированное многоэтажное здание без окон, с охраняемым входом; в сером дневном свете она заметила, как поблескивает металлом вооружение часовых. – У вас есть код для частной передачи домой?

– Да. Один из пятидесяти. Эти коды мы с Мэтом выучили наизусть. Я смогу вести звуковую трансляцию через десять секунд.

– Мне нужна оцифрованная картина всего этого, видеосигнал, – сказал, принимая боевую стойку, ветеран-полицейский. – Он обвел рукой окрестный пейзаж. – Нечто такое, что мы могли бы закачать в центральный коаксиальный кабель и прогнать по ТВ. Просто чтобы они тоже обо всем узнали. – Они. Люди там, на родине – простаки по ту сторону врат, с билетом в один конец и восемнадцатью годами ожидания, что почти равняется вечности.

– Назовите код, – попросил молодой агент.

– «Забыла упаковать ирландские льняные платки. Прошу выслать их через «Телпор», – сказала Фрея и пояснила: – Мы с Мэтом предусмотрели все логические возможности. Эта кажется ближайшей. Спарта.

– Так, – согласился старший ветеран. – Режим диктатуры. Угроза соседям. Что ж, географически это недалеко от Афин, хотя и не совсем близко. – Он обратился к напарнику: – Мы сможем войти туда и передать аудиосигнал? – Агент поднял собранное ими оружие.

– Конечно, – кивнул младший напарник.

Старший щелкнул предохранителем.

Фрея заглянула в могилу и вскрикнула; она бежала и бежала без конца, пытаясь уйти от опасности, в которой узнала усовершенствованный тип нервного газа, – но вскоре мысли ее расплылись, и она просто бежала.

Вскоре разбежались и вооруженные часовые, охранявшие постройку без окон.

В результате оба оперативных агента «ОбМАН Инкорпорэйтед», чей метаболизм был ускорен предварительными инъекциями гормонов-антидотов, трусцой приблизились к зданию, на бегу доставая компактные дальнобойные пистолеты с телескопическими прицелами.

Фрея видела их тогда в последний раз – ее окончательно поглотили паника и мрак. В темноте рядом с ней (она различала смутные силуэты) бежали другие люди – она была не одна. «Мэт, – думала она, – ты не создал здесь, на Китовой Пасти, желанного полицейского государства, о чем я постоянно предупреждала тебя. Но теперь это вряд ли под силу даже этим людям. Только бы закодированное сообщение достигло цели. Только бы…»

И только бы на терранской стороне нашелся человек, которому хватит ума, чтобы извлечь из него пользу.

Глава 16

В своем корабле близ орбиты Плутона Ал Доскер получил в обычном порядке сообщение, отправленное Фреей Холм с Китовой Пасти в офис компании «ОбМАН Инкорпорэйтед» в Новом Нью-Йорке.

«ЗАБЫЛА УПАКОВАТЬ ИРЛАНДСКИЕ ЛЬНЯНЫЕ ПЛАТКИ. ПРОШУ ВЫСЛАТЬ ИХ ЧЕРЕЗ «ТЕЛПОР». ФРЕЯ».

Он прошел в тыльную часть корабля, двигаясь лениво, поскольку на таком расстоянии от солнца все казалось хаотическим, замедленным, здесь как бы тормозился ход звездных часов.

Открыв шифровальный ящичек, пилот провел пальцем по индексу «Ф», нашел ключ, принял сообщение и ввел его в компьютер, снабженный бобинами, соответствующими содержимому ящичка. Из щели выползла бумажная лента с печатным текстом. Он прочел расшифровку:

«ВОЕННАЯ ДИКТАТУРА. КАЗАРМЕННАЯ ЖИЗНЬ НА СПАРТАНСКОЙ ОСНОВЕ. ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ С НЕИЗВЕСТНЫМ ПРОТИВНИКОМ».

С минуту постояв на месте, Доскер взял исходное шифрованное послание и снова прогнал его через компьютер. Затем опять прочел, но там ясно и недвусмысленно говорилось то же, что и прежде. Сомнения отпали, поскольку Мэтсон Глэйзер-Холлидей лично программировал устройство.

«Вот оно что, – подумал Доскер. – И это из пятидесяти вероятностей диапазоном от Элизиума[40] до преисподней». Грубо говоря, ситуация топталась на полдороге к преисподней. В общем, почти оправдались его худшие ожидания.

Значит, теперь мы знаем.

Знаем… но доказать не можем.

Невероятно, но клочок ленты с шифрованным сообщением был абсолютно бесполезен. Его просто некому было вручать.

Их организация, «ОбМАН Инкорпорэйтед», обескровлена действиями Мэта, его приказом отправить на Китовую Пасть лучших людей, после чего в Новом Нью-Йорке остались лишь чиновники – и сам Мэт.

Разумеется, где-то в космосе на своем «Омфале» был еще Рахмаэль бен Аппельбаум. Деловито штудирующий древнегреческий.

Вскоре из новоньюйоркского офиса пришла вторая шифровка, которую пилот также ввел в компьютер. Появившийся текст он прочел с ощущением глубокого стыда, ведь он пытался разрушить планы Мэтсона, но потерпел неудачу и теперь тяготился этим.

«НАМ НЕ УДЕРЖАТЬСЯ. ВИВИСЕКЦИЯ НАЧАТА».

«Чем я могу помочь? – гадал он, страдая от бессильного гнева. – Черт тебя побери, Мэтсон, тебе непременно надо было поступить по-своему, жадюга. И ты прихватил с собой две тысячи человек и Фрею Холм, чтобы их перебили там, где мы не в силах им помочь, поскольку «мы» – это пустой звук».

Впрочем, он мог отважиться на последнее усилие, не связанное с попыткой спасти множество терранцев (которые в ближайшие дни и недели проследуют через врата «Телпора» на Китовую Пасть), а нацеленное на спасение того, кто заслуживал избавления от взваленного на себя бремени, оказавшегося никому не нужным, судя по высланным через «Телпор» и «Видфон корп.» зашифрованным посланиям.

Осознавая, что его сигнал мог перехватить спутник-наблюдатель ООН, Ал Доскер отправил на «Омфал» Рахмаэлю бен Аппельбауму УВЧ-сигнал. Связавшись с «Омфалом», летящим на гиперпространственной скорости за пределами Солнечной системы, Доскер бесцеремонно поинтересовался, как продвигаются у Рахмаэля оды Пиндара[41].

– Басни даются мне без труда, – донесся до пилота среди помех межсистемного пространства далекий голос, слабые колебания которого ловил вращающийся конус радара на борту корабля Ала Доскера. – Однако вам следовало связываться со мной, – продолжал Рахмаэль, – только в случае…

– …чрезвычайного происшествия, – договорил Доскер. – Шифр, применяемый «ОбМАН Инкорпорэйтед», не поддается взлому, поскольку транслируются необычные данные. Слушайте внимательно, Рахмаэль. – Он продолжал говорить, надеясь, что его слова достигают «Омфала» благодаря сложной системе передачи, основанной на фильтрации полезной информации из шумового потока на основе статистических распределений. – Вам известен анекдот о заключенном, который встает и провозглашает: «Номер третий!» – после чего все хохочут?

– Да, – живо отозвался Рахмаэль. – Потому что номер третий соответствует одному из анекдотов, известных всем зекам, ведь они сидят в тюряге давным-давно.

– Подобным способом закодирована сегодняшняя передача с Китовой Пасти, – сказал Доскер. – У нас декодером работает двоичный компьютер. Вначале мы начинали с подбрасывания монеты на каждую букву алфавита. Решка означала зеро или блокировку врат, орел – единицу или открытые врата. Варианты ноль или единица – вот принцип действия двоичного компьютера. Затем мы изобрели пятьдесят шаблонов сообщений, описывающие возможные условия на той стороне; сообщения были составлены таким образом, чтобы каждое включало уникальную последовательность единиц и нулей. – Он слегка задыхался от волнения. – Я только что получил сообщение, которое после сведения к двоичной системе представления представляет собой число 1110100110011101011000001001101010011100001001111100000111. Данная двоичная последовательность не поддается декодированию, поскольку действует лишь в качестве оного из пятидесяти уникальных сигналов, известных нашему «ящичку» здесь, на моем корабле, – и рассчитано на ленту особого типа. Однако его длина невольно вызывает у криптографов впечатление содержательности.

– А ваша автоматическая включаемая лента… – подхватил Рахмаэль.

– Ее активирует операционная команда «Спарта», – пояснил Доскер и замолчал.

– Режим диктатуры? – послышался голос Рахмаэля.

– Да.

– Против кого?

– Они не сказали. Пришло и второе сообщение, но оно почти ничего не добавило. Разве что в нем недвусмысленно сказано, что они не в силах держаться. Войска уничтожили десятую часть прибывших.

– А вы уверены в подлинности этой информации? – спросил Рахмаэль.

– Только у Фреи Холм, Мэтсона и у меня есть шифровальные ящички, куда можно вводить сообщения с двоичной активационной последовательностью. Очевидно, шифровку отправила Фрея, во всяком случае, она транслировала первое… Они даже не потрудились подписать второе, – добавил он.

– Ладно, тогда я поворачиваю назад, – сказал Рахмаэль. – В моем рейсе больше нет смысла.

– Решать вам. – Доскер подождал, гадая, какое решение примет Рахмаэль бен Аппельбаум, хотя это уже не имело значения, поскольку подлинная трагедия должна была развернуться на расстоянии двадцати четырех световых лет пути от него и не ограничилась бы уничтожением и захватом двух тысяч сотрудников «ОбМАН Инкорпорэйтед», но коснулась бы и тех сорока миллионов, что отправились раньше. И еще самое малое восьмидесяти миллионов, которые последуют за ними и кому помочь невозможно, ведь, несмотря на знание обстановки по эту сторону врат «Телпора», у пилотов нет средств оповещения населения с помощью СМИ…

Пока Доскер размышлял над этим, три ооновских корабля-преследователя, похожие на черных скользящих рыб, бесшумно подошли к нему на огневую дистанцию и выпустили ракеты, после чего его корабль, принадлежащий «ОбМАН Инкорпорэйтед» разлетелся градом осколков.

Оглушенный, безвольный пилот в скафандре с автономным запасом воздуха, тепла, воды, с радиопередатчиком, контейнером для мусора и тубами с пищей дрейфовал в пространстве, как ему казалось, вечно. При этом его посещали приятные мысли о планете, покрытой зелеными лесами, о женщинах и беспечных пикниках, хотя одновременно он сознавал, что жить ему, возможно, осталось совсем недолго, а заодно гадал, уничтожен ли «Омфал» кораблями ООН под стать его космолету. Очевидно, системы слежения их бдительного главного пульта запеленговали радиоволну, но засекли ли они сигнал Рахмаэля, работавшего на другой частоте? Доскеру оставалось молиться, чтобы этого не произошло, чтобы жертвой оказался только он…

Он продолжал надеяться, когда корабль-преследователь приблизился к нему и выслал напоминающее робота устройство; оно некоторое время возилось с пилотом и наконец сумело осторожно обхватить его, не повредив скафандра. Почему бы им просто не проколоть оболочку его скафандра, не выпустить из него воздух и тепло и не оставить труп дрейфовать в космосе?

Это поразило Доскера. И зачем открывается люк корабля-преследователя, в который его просунули, словно спеленатую сетью добычу? Вскоре люк захлопнулся, и он ощутил искусственную гравитацию, поддерживаемую внутри дорогого сверхсовременного космолета. Полежав некоторое время, пилот вяло поднялся на ноги.

Стоявший перед ним вооруженный старший офицер ООН сказал:

– Снимите скафандр. Ваш аварийный скафандр. Понятно? – Он говорил с сильным акцентом и, судя по замеченной Доскером нарукавной повязке, входил в Нордическую лигу.

Доскер предмет за предметом снял аварийную экипировку.

– Похоже, вы, готы, контролируете ситуацию, – сказал Доскер. «Во всяком случае, в ООН», – мысленно добавил он, гадая насчет положения на Китовой Пасти.

– Сядьте, – продолжал офицер, не сводя с него лазерного пистолета. – Мы возвращаемся на Терру. Nach Terra, versteh’n? – Позади него за пультом управления сидел еще один невооруженный служащий ООН, корабль на высокой скорости шел к третьей планете, и Доскер предположил, что путь до нее займет не более часа. – Генеральный секретарь пожелал говорить с вами лично, – сказал офицер. – Извольте расположиться здесь и ждать. Хотите почитать журнал? Или посмотреть развлекательную кассету?

– Нет, – отказался Доскер и присел, уставясь перед собой отсутствующим взглядом.

– Мы запеленговали «Омфал» по его несущей волне, как и ваш корабль.

– Недурно, – саркастически заметил пилот.

– Впрочем, с учетом расстояния нам понадобится несколько дней, чтобы догнать его.

– Но вы его догоните, – сказал Доскер.

– Несомненно, – подтвердил офицер ООН с сильным шведским акцентом и кивнул. У него не было сомнений. У Доскера – тоже.

Единственной проблемой оставался фактор времени. По словам офицера, им требовалось несколько дней, не более. Пленник продолжал сидеть, глядя прямо перед собой, а корабль-преследователь ООН тем временем несся к Терре, к Новому Нью-Йорку и Хорсту Бертольду.

В штабе ООН в Новом Нью-Йорке ему устроили доскональный медосмотр: врачи и медсестры присоединяли к нему один за другим всевозможные датчики, изучая их показания, но не обнаружили никаких внедренных под кожу устройств.

– Вы замечательно перенесли выпавшие вам суровые испытания, – сообщил Доскеру главный врач, когда пациенту вернули вещи и позволили в очередной раз одеться.

– Что теперь? – спросил пилот.

– Генеральный секретарь готов увидеть вас, – коротко ответил врач, делая пометки в карте, и кивнул в сторону двери.

Одевшись, Доскер медленно подошел к двери и открыл ее.

– Прошу поспешить, – произнес Хорст Бертольд.

– Зачем? – спросил Доскер, закрывая за собой дверь.

Сидевший за старинным дубовым столом генеральный секретарь ООН поднял на него взгляд, это был грузный рыжий мужчина с узким длинным носом и бесцветными тонкими губами. Несмотря на мелкие черты, у него были мощные плечи, руки и грудная клетка, словно накачанные бесчисленными паровыми ваннами и гандболом, мышцы ног выдавали замечательное спортивное детство с пешими прогулками и многомильными велосипедными поездками – этот человек, по натуре бродяга, был прикован работой к столу, но тосковал по открытым просторам, которых отныне не существовало. Абсолютно здоровый физически, решил Доскер. Как ни странно, но, несмотря на предубеждение, Бертольд произвел на пилота хорошее впечатление.

– Мы запеленговали ваш радиообмен с «Омфалом», – сказал Бертольд на безупречном английском (даже чересчур безупречном, словно с учебной аудиозаписи). Первое впечатление было подпорчено. – В итоге мы обнаружили оба корабля. Нам также известно, что вы, будучи старшим должностным лицом «ОбМАН Инкорпорэйтед» наряду с мисс Холм и мистером Глэйзер-Холлидеем были телепортированы – под вымышленными именами, разумеется, – на Китовую Пасть.

Доскер пожал плечами и промолчал, не проявляя желания что-либо добавить.

– Так или иначе… – Хорст Бертольд постучал ручкой по верхнему документу на своем столе и нахмурился. – Здесь дословная расшифровка переговоров между вами и фанатиком бен Аппельбаумом. Именно вы инициировали радиообмен, первым связавшись с «Омфалом». – Бертольд поднял на него пронзительные голубые глаза. – Мы задействовали наших расшифровщиков для изучения последовательностей применяемого вами кода… копии тех, что вы прежде приняли от «Видфон корпорейшн». Собственно последовательности ничего не значат. Но в обломках вашего корабля мы нашли дешифратор – неповрежденный ящик с пятьюдесятью магнитными лентами. Далее мы сравнили образчики трансляции и записали двоичную последовательность на пленку. И обнаружили, что вы информировали бен Аппельбаума.

– Это вас удивило?

– Конечно, нет, – заверил Бертольд. – К чему вам обманывать собственного клиента? Причем принимая на себя риск (оказавшийся, кстати, излишним) выдать местонахождение вашего корабля? Впрочем… – Голос Бертольда стих до неразборчивого бормотания. – Нас это не устроило. И мы решили проверить свою следящую систему…

– Там, на планете, их уничтожают, – сказал Доскер. – Две тысячи оперативных агентов, и Мэта, и Фрею. – Он говорил безжизненным голосом, зная, что им не избежать промывания мозгов и получить они могут что угодно: любую память, мотивации, планы и проекты. В конце концов, его собственная организация, крошечная по сравнению с ООН, в течение многих лет занималась тем же, обрабатывая множество людей с помощью психиатров.

– «Тропа Хоффмана лимитед» и Теодорих Ферри полностью контролируют Неоколонизированную территорию. У ООН нет сотрудников на Китовой Пасти, – сказал Бертольд. – Нам известны лишь данные, получаемые с их любезного согласия в виде аудио– и видеосигналов. Информация поступает через пункты «Телпора» на протяжении всего периода колонизации, а наши первые спутники-наблюдатели были отключены после официального перехода планеты под юрисдикцию ТХЛ.

– Так, значит, последние события для вас такая же новость, как и для… – с изумлением заговорил Доскер после долгой паузы.

– Мы целых пятнадцать лет верили аудио– и видеозаписям, не видя повода сомневаться. ТХЛ добровольно согласилась подстраховать колонизацию экономически, они взяли на себя инициативу, и мы дали им торговые лицензии, потому что они владели патентом на «Телпор» и оборудование. Патенты доктора фон Айнема принадлежат исключительно ТХЛ, у него было законное право на подобную договоренность. Ну, а здесь… – Бертольд поднял со стола верхний документ и показал его Доскеру, перед которым очутилась полная распечатка его радиопереговоров с Рахмаэлем. – Здесь результат.

– И какой же? – спросил Доскер, добавив про себя, что ему понятен смысл полученных сообщений, но не более того.

– Из сорока миллионов колонистов, – заговорил Генеральный секретарь ООН, – Ферри путем мобилизации создал армию и снабдил ее современным усовершенствованным оружием. Не существует никакой расы пришельцев и никакой внеземной враждебной цивилизации. Иначе их распознали бы наши беспилотные корабли-наблюдатели; на сегодняшний день мы проверили все до единой звездные системы нашей галактики. – Он уставился на Доскера. – Мы. ООН. Вот с чем намерен сразиться Теодорих Ферри, когда к нему переправится достаточное количество колонистов. Тогда «односторонний» аспект телепортационного оборудования неожиданно покажет, что так называемая Первая теорема – ложь.

– Значит, они проникнут обратным ходом через свои филиалы «Телпора» прямо сюда?

– И застанут нас врасплох, – подхватил Бертольд. – Но не сейчас. В настоящее время их еще не так много… По крайней мере по нашим предположениям, – продолжал он еле слышно. – Мы изучили образцы эмигрировавших групп: у Ферри не может быть под ружьем более миллиона человек. Но они могут располагать УСВ – ультрасовременным вооружением, ведь на них работает фон Айнем.

– А где фон Айнем сейчас? – спросил Доскер. – На Китовой Пасти?

– Мы давно установили за ним слежку. – Пальцы Бертольда судорожно скомкали документ. – И уже получили достаточно – ganz genug![42] – доказательств своей правоты. Все эти годы фон Айнем курсирует между Террой и Китовой Пастью, он – то есть компания – всегда пользовался аппаратурой «Телпора» для путешествий в обе стороны. Это доказано, Доскер. Доказано! – Он снова уставился на пилота.

Глава 17

Различив в приближающихся к «Омфалу» смутных темных силуэтах корабли-преследователи, Рахмаэль бен Аппельбаум осознал суровую правду: ООН выследила его, и он (заодно с Доскером) всецело в ее власти. Поэтому он щелкнул микроволновым передатчиком и после паузы вызвал офицера, командующего кораблями-преследователями.

– Я поверю вам, – сказал Рахмаэль, – когда услышу подтверждение от Ала Доскера. – «И когда осмотрю его на предмет признаков промывания мозгов», – добавил он про себя. Однако почему бы им не признаться, если это правда? И Доскер, и запеленгованный «Омфал» с Рахмаэлем оказались теперь добычей боевых межсистемных космолетов великой ООН, распростертой от планеты к планете. К чему хитрить, когда некого подавлять и некому оказывать сопротивление?

«Боже всемогущий, – подумал он. – Если это правда, то мы можем положиться на Хорста Бертольда. Мы позволили предрассудкам ослепить нас… фон Айнем – немец, как и Хорст Бертольд. Но утверждать, что они работают вместе и тайно сотрудничают – все равно что подозревать в этом пару убангийцев или евреев. Адольф Гитлер даже не был немцем… в общем, нас предала манера мышления. Впрочем, быть может, теперь мы поумнеем. Новая Единая Германия породила доктора Зеппа фон Айнема и «Тропу Хоффмана лимитед»… но могла породить и нечто другое в облике Хорста Бертольда».

– Я подожду, пока мы прибудем в штаб ООН в Новом Нью-Йорке, а там встречусь с Хорстом Бертольдом и увижу подтверждение – макроволновый радиосигнал.

Подтверждение тому, что сегодня в шесть утра по новоньюйоркскому времени войска ООН вошли во все филиалы «Тропы Хоффмана лимитед», захватили оборудование «Телпора» и без всякого предупреждения прекратили эмиграцию на Китовую Пасть.

Через двенадцать часов усталая и озабоченная секретарша провела Рахмаэля в офис Генерального секретаря ООН.

– Фанатик, – промолвил Хорст Бертольд, оглядывая Рахмаэля. – Идеалист, распаливший в Мэтсоне Глэйзер-Холлидее жгучее желание осуществить военный переворот на Китовой Пасти. – Он обратился к помощнице: – Доставьте сюда устройство «Телпор».

Через несколько секунд в контору главы ООН с шумом вкатили знакомый биполярный механизм, который сопровождал явно потрясенный техником, казавшийся без своих выпуклых очков испуганным и – маленьким.

– Этот аппарат допускает телепортацию в обе стороны? – спросил у него Хорст Бертольд. – Или только в одну? Zwei oder ein? Antworte[43].

– Только туда, майн герр Генеральный секретарь, – проблеял техник. – Как показывает Первая теорема, рецессия материи по направлению к…

– Пригласите наших специалистов по промыванию мозгов, – приказал Бертольд секретарше. – Пусть начнут с электроэнцефалографов.

– Dass brauchen Sie nicht[44], – робким, дрожащим голосом вмешался техник.

– Он говорит, что согласен сотрудничать, – пояснил Бертольд Рахмаэлю, – нашим психиатрам не придется с ним возиться. Извольте спросить у него! – Он дернул головой в сторону съежившегося служащего ТХЛ, человека в белом халате, отправившего в эмиграцию без преувеличения миллионы наивных человеческих душ. – Спросите у него, действуют ли терминалы в обе стороны.

– Beide[45], – прошептал техник. – В обе стороны.

– Никакой Первой теоремы никогда не существовало! – рявкнул Бертольд.

– Sie haben Recht[46], – согласно кивнул техник.

– Приведите Доскера, – приказал Бертольд усталой секретарше.

Появившийся Доскер немедленно сказал Рахмаэлю:

– Фрея жива, и она там. – Он указал на аппарат «Телпора». – Мы связывались друг с другом с его помощью. Однако… – Он замялся.

– Мэтсон Глэйзер-Холлидей мертв, – сказал Хорст Бертольд. – Но почти половина сотрудников «ОбМАН Инкорпорэйтед» выжила, сейчас эти люди находятся повсеместно на Неоколонизированной территории, и мы начинаем снабжать их на стратегической основе. Вооружением, которое им сразу же понадобится. Вдобавок мы собираемся вскоре высадить в тактических пунктах десантные группы. Думаю, наши коммандос способны на многое.

– Чем я могу помочь? – спросил Рахмаэль. Его захлестнуло бессилие, события развивались своим ходом, без его участия. А он тем временем был занят бессмысленным путешествием в глубоком и абсолютно пустом космосе.

Генеральный секретарь словно прочел по лицу Рахмаэля его мысли.

– Вы насторожили Мэтсона, – подчеркнул он. – После чего он предпринял неудачную попытку военного переворота. А тут еще сообщение от Фреи Холм Доскеру, а затем на «Омфал»; тогда-то мы и поняли, какую реальность скрывал Теодорих Ферри, на которого мы возлагаем вину за длящееся пятнадцать лет заблуждение. Все зиждилось на основополагающей ложной посылке о том, что телепортация возможна лишь в одну сторону… – Он нахмурился. – Впрочем, «Тропа Хоффмана» совершила непоправимую ошибку, не помешав перемещению на планету двух тысяч ваших ветеранов из «ОбМАН Инкорпорэйтед»… Но даже этого было бы недостаточно, – добавил он, обращаясь к Доскеру. – Хотя с нашей тактической поддержкой…

– Этого было недостаточно с самого начала, – заговорил Доскер, – они же сразу убрали Мэтсона. У нас не было ни единого шанса, – продолжал он, словно поясняя ситуацию Рахмаэлю. – Возможно, Мэтсон умер, не успев понять, в чем дело. Однако вы могли бы вернуть Фрею. Хотите попробовать?

– Да, – мгновенно ответил Рахмаэль и добавил, обращаясь к Бертольду: – Вы могли бы экипировать меня? Снабдить защитными экранами, а может, и наступательным оружием? Я отправляюсь туда один.

Как знать, заметят ли его в царящем на планете хаосе? Теперь, когда Китовая Пасть превратилась в поле битвы со множеством участников, нелегал-одиночка вполне способен незаметно проникнуть туда, и, если ему удастся найти девушку, у них будет шанс показаться крупным воюющим хищникам слишком мелкой добычей. В борьбе за власть, из-за чего вышла из строя «ОбМАН Инкорпорэйтед», один из соперников был ликвидирован на старте, и теперь на театре военных действий остались только два колосса – ТХЛ и ее старый, мудрый противник в лице ООН, корни победы которой уходили в глубь прошлого века. Рахмаэль предположил, что ООН успела обогнать оппонента на пятьдесят лет.

Впрочем, у «Тропы Хоффмана лимитед» остается изобретательный гений чуть ослабевшего умом, но все еще коварного старика Зеппа фон Айнема. Причем как знать, ограничится ли творец «Телпора» своим последним изобретением. Интересно, пришло ли это в голову Хорсту Бертольду?

Но неважно, поскольку, если фон Айнем изобрел нечто равное по значению – либо сколько-нибудь ценное, – это выяснится в ближайшее время.

А значит, все, что задумали и разработали за несколько лет доктор Зепп фон Айнем и ТХЛ, в эти минуты вовсю применяется на улицах городов Неоколонизированной территории, где для всех участников конфликта настал сейчас День гнева, когда им назначены испытания подобно диким зверям в поле. И помоги господь слабеющему сопернику, ибо в этом сражении уцелеет только одна сторона, а побежденному не будет дарована даже частица жизни. Только не на этой арене.

Собственно, перед Рахмаэлем, на его взгляд, стояла одна задача. А именно: вызволить Фрею Холм с Китовой Пасти и вернуть в целости и сохранности на Терру.

Восемнадцатилетнее путешествие, одиссея на борту «Омфала», столь успешное изучение древнегреческого, что он уже мог прочесть в оригинале «Вакханок» Еврипида, – все эти детские фантазии увяли под гнетом реальности и борьбы, кипящей не в далеком будущем, а сейчас, на терминалах шести тысяч станций «Телпора» на Китовой Пасти.

– Sein Herz voll Hass geladen[47], – сказал Хорст Бертольд Рахмаэлю. – Вы говорите на идише? Понимаете?

– Немножко говорю, – сознался Рахмаэль, – но это немецкий. «Его сердце отягощено ненавистью». Откуда это?

– Гражданская война в Испании, – ответил Бертольд. – Из песни интернациональных бригад. В основном немцев, в 1930-х покинувших Третий рейх, чтобы сражаться в Испании против Франко. Полагаю, они были коммунистами. Но они сражались с фашизмом в самом начале и были немцами. Так что всегда существовали «хорошие» немцы, и этот парень, Ганс Баймлер, автор песни, ненавидел нацизм и фашизм на всех их стадиях, в любых формах и проявлениях. Мы тоже боролись с нацистами, мы – «хорошие» немцы, verges’ uns nie[48]. Не забывайте нас, – спокойно и тихо повторил Бертольд. – Потому что мы вступили в битву не в 50-х или 60-х, а в самом начале. Первыми, кто дрался насмерть, убивая и погибая от рук нацистов, были…

Немцы.

– На Терре не должны забыть об этом, – говорил Бертольд Рахмаэлю. – И, надеюсь, люди не забудут тех, кто в эту минуту уничтожает доктора Зеппа фон Айнема и его нелюдей-союзников. Скажем, Теодориха Ферри, его босса… кстати, американца. – Он улыбнулся Рахмаэлю. – Но есть и «хорошие» американцы, несмотря на атомную бомбу, сброшенную на японских женщин, детей и стариков.

Рахмаэль молчал, не находя слов.

– Ладно, – заключил Бертольд. – Мы свяжем вас с экспертом по новейшему оружию. Чтобы подобрать вам экипировку. И желаю удачи. Надеюсь, вы вернете мисс Холм. – По его лицу снова скользнула улыбка, и он занялся другими делами.

Мелкий чиновник ООН потянул Рахмаэля за рукав.

– Мне приказано заняться вашей проблемой, – пояснил он. – С этой минуты положитесь на меня. Скажите, мистер бен Аппельбаум, каким типам современного оружия (я не говорю об оружии прошлого месяца и тем более прошлогоднем) вы отдаете предпочтение. И как давно вы проходили неврологический и бактериальный…

– У меня нет ни малейшего военного опыта, – сказал Рахмаэль. – И никаких антиневро– и бактериологических модуляций.

– Тем не менее, мы можем помочь вам, – сказал мелкий чиновник ООН. – Есть определенные типы экипировки, с которыми нужно уметь обращаться. Впрочем… – он сделал пометку на планшетке, – восемьдесят процентов «железа» для вас действительно бесполезны. – Он ободряюще улыбнулся. – Но это не должно нас обескуражить, мистер бен Аппельбаум.

– Не беспокойтесь, – мрачно сказал Рахмаэль. – Значит, меня все-таки телепортируют на Китовую Пасть.

– Да, в течение часа.

– Нетелепортированный человек станет телепортированным, – пробормотал Рахмаэль. – Вместо того чтобы пережить восемнадцать лет на борту «Омфала». Смешно.

– Ваши моральные принципы не осуждают применение нейротропного газа? – осведомился чиновник. – Или вы предпочитаете…

– Все, что угодно, лишь бы вернуть Фрею, – сказал Рахмаэль. – Все, кроме фосфорного оружия и напалма, которыми я отказываюсь пользоваться, равно как и размягчителями костного мозга, – от этого увольте. Но я согласен на свинцовые пули и старомодное стрелковое оружие. Я принимаю его вместе с лазерно-лучевым вооружением. – Он вообразил себе массу оружия, взятых с собой Глэйзер-Холлидеем, этим профессионалом высшей категории.

– У нас есть кое-что новенькое, – сказал чиновник, сверяясь со своей планшеткой, – и весьма многообещающее, если верить ребятам из департамента обороны. – Это искажающее время устройство, которое создает поле, коагулирующее…

– Просто дайте его мне, – перебил Рахмаэль. – И доставьте нас куда надо. К ней.

– Непременно, – подхватил чиновник из ООН и быстро повел Рахмаэля по служебному коридору к скоростному эскалатору, ведущему вниз, в Архивы наступательного вооружения.

Возле одного из филиалов «Тропы Хоффмана» из такси-«летяги» вышли Джек и Рут Макэлхаттены с двумя детьми, следом за ними робот катил тележку с семейным багажом, состоявшим из семи пузатых чемоданов (допотопных и в большинстве своем заимствованных у друзей). Все они вошли в маленькое современное здание, являвшееся для них конечным пунктом на Терре.

Подойдя к конторке, Джек Макэлхаттен поискал глазами обслуживающего клерка. Ну и дела, стоит решиться на Большой Поступок, как они изволят прервать работу ради чашечки кофе!

К Джеку подошел солдат ООН в форме и при оружии, нарукавная повязка удостоверяла его принадлежность к отборной дивизии УАР.

– Что вам угодно?

– Черт побери, мы пришли, чтобы эмигрировать, – сказал Макэлхаттен. – У меня есть поскреды. – Он полез за бумажником. – Где тут у вас формуляры, которые необходимо заполнить, после чего нам полагаются уколы и…

– Сэр, вы следили за информационными сообщениями последние сорок восемь часов? – вежливо осведомился солдат.

– Мы упаковывались, – вмешалась Рут Макэлхаттен. – А в чем дело? Что-нибудь случилось?

Как раз в этот миг Джек посмотрел в раскрытую заднюю дверь и увидел пресловутые врата «Телпора». При этом его сердце дрогнуло от страха и предчувствия. Сколь восхитительным ни было его смелое решение о миграции, увидеть воочию высящиеся, подобно стенам, двойные полюса «Телпора» было все равно что увидеть границу между мирами. Он мысленно вспомнил многолетние телепередачи с панорамой бесконечных травянистых полей, изобилием зелени…

– Сэр, – оборвал его грезы солдат ООН, – прочтите это объявление. – Он указал на белый квадрат с таким темным и невзрачным текстом, что Джек Макэлхаттен, еще не прочитав его, ощутил, как его чудесная, лелеемая мечта начинает испаряться перед внутренним взором.

– Боже мой, – промолвила Рут, стоя рядом с ним, пока он читал объявление. – ООН закрыла все агентства «Телпора». Эмиграция временно прекращена. – Женщина с тоской глянула на мужа: – Джек, тут говорится, что эмигрировать теперь незаконно.

– Позже, мадам, – сказал солдат. – Эмиграция возобновится. Когда обстановка прояснится. – Он отвернулся, чтобы остановить другую пару, вошедшую в филиал «Тропы Хоффмана» с четырьмя детьми.

За все еще открытой задней дверью Макэлхаттен в оцепенелом изумлении увидел четверку рабочих в спецодежде, деловито и усердно расчленяющих газовыми резаками оборудование «Телпора».

Джек заставил себя вновь обратиться к объявлению.

Когда он дочитал, солдат вежливо похлопал его по плечу и указал на ближайший включенный телевизор, который смотрела вторая пара супругов с четырьмя детьми.

– Это Неоколонизированная территория, – сказал солдат. – Видите? – Он не слишком хорошо изъяснялся на английском, но от души хотел объяснить ситуацию для Макэлхаттенов.

Подойдя к телевизору, Джек увидел серые, барачного типа постройки с крошечными щелями окон, похожими на зрачки хищника. И еще – высокие ограждения. Он тупо смотрел на экран, но внутри у него уже созрело полное понимание, ему даже не нужно было слушать диктора ООН.

– Боже, – снова прошептала Рут. – Это… концентрационный лагерь.

Взметнулось облачко дыма, и верхние этажи серого бетонного здания исчезли; повсюду засновали низенькие темные силуэты, и, перекрывая голос диктора, спокойно, с британским акцентом комментирующего ситуацию, не нуждающуюся в комментариях, застучали автоматные очереди.

– Неужели нас ожидала там такая вот жизнь? – спросила Рут у мужа.

– Собирайтесь, – сказал он вместо ответа ей и детям. – Поедем домой. – Он подал знак роботу, приглашая его снова подхватить семейный багаж.

– Но разве ООН не могла бы нам помочь? – запротестовала Рут. – Ведь у них полно всяческих социальных агентств…

– ООН сейчас защищает нас, – сказал Джек Макэлхаттен. – И не через социальные агентства. – Он указал на рабочих в спецовках, спешно демонтирующих станцию «Телпора».

– Но теперь уже поздно…

– Еще не слишком, – возразил он и жестом приказал роботу вынести все семь пузатых чемоданов наружу, на тротуар, а сам, пробиваясь через толпу вечно спешащих в это время дня прохожих, сам принялся отыскивать такси-«летягу», чтобы такси отвезло его с семьей обратно, в их тесную, ненавистную коммунальную квартиру.

К семейству приблизился распространитель листовок и протянул широкий лист, который Макэлхаттен машинально принял. Листовка принадлежала бюро «Друзей объединенных людей», и заголовок коротко гласил:

«ООН ПОДТВЕРЖДАЕТ НАЛИЧИЕ ТИРАНИИ В КОЛОНИИ».

– Они были правы, – произнес Джек. – Эти шарлатаны. Психи вроде того парня, что собирался восемнадцать лет проторчать на звездолете. – Он тщательно сложил листовку и сунул в карман, чтобы прочесть потом – сейчас он был слишком ошеломлен. – Надеюсь, мой босс снова примет меня на работу, – добавил он вслух.

– Они сражаются, – сказала Рут. – Ты сам видел на телеэкране, показывали солдат ООН и еще других, в забавной форме, каких я в жизни не видела.

– Тебе не кажется, что ты могла бы посидеть с малышами в такси, пока я найду бар и пропущу стаканчик чего-нибудь крепкого? – спросил Джек жену, и та согласилась. Тем временем к обочине подкатило такси-«летяга», привлеченное четверкой пассажиров и горой разбухшего багажа.

– Я мог бы, скажем, принять порцию бурбона с водой, – не унимался Джек Макэлхаттен, – двойную. – При этом он решил, что непременно отправится в штаб ООН и запишется добровольцем.

Он, правда, не знал, зачем ему это. Но ему непременно скажут.

Джек всеми потрохами чувствовал, что его помощь необходима. Войну нужно выиграть, а потом, через много лет (хотя и не через восемнадцать, как тот придурок, о котором писали в газетах), они все же смогут эмигрировать. Но прежде – сражение. Новое завоевание Китовой Пасти. А по сути, в первый раз.

Но сначала две порции бурбона.

Как только багаж был погружен, Джек с семьей разместился в «летяге» и назвал бар, куда частенько заходил после работы. Такси послушно взлетело и вклинилось в обычный для Терры плотный транспортный поток надземного уровня с его хамоватыми нравами водителей.

Уже в воздухе Джек Макэлхаттен снова размечтался о высокой, колышущейся под ветром траве, о смахивающих на лягушек тварях и просторных равнинах, по которым бродят грациозные животные, которым некого опасаться. Однако ощущение реальности не покидало Джека, оно бежало параллельно его грезам, отчего он одновременно видел и то и другое, а в итоге обнял покрепче жену и затих.

Ловко маневрируя в потоке прочих аппаратов, такси направилось к бару на восточной окраине города – «летяга» знала туда дорогу. И знала свою работу.

Время собираться

Глава 1

Стояло раннее лето, день подходил к концу. В полдень было тепло, но теперь солнце село, и вечерняя прохлада уже давала себя знать. Карл Фиттер вышел из мужского общежития и спустился по парадной лестнице, неся в руках тяжелый чемодан и небольшой, перевязанный коричневой бечевкой пакет.

На нижних ступеньках он остановился – лестница была деревянная, шершавая, когда-то серая, но теперь облупившаяся и вылинявшая от времени. В последний раз ее красили, когда Карл еще не начал работать в Компании. Он оглянулся и посмотрел наверх. Входная дверь медленно закрывалась. На его глазах она захлопнулась, со стуком ударившись об косяк. Он поставил чемодан на землю и проверил карман с бумажником – надежно ли тот застегнут, не вывалятся ли случайно деньги.

– Больше по этим ступенькам я уже не сойду, – произнес он вполголоса. – Это был последний раз. Хорошо, что я снова увижу Соединенные Штаты, давно я там не был.

Жалюзи на окнах были опущены. Шторы исчезли. Лежат, наверное, в одном из ящиков. Он уходил не последним: кто-то должен будет запереть все замки. Но этим займутся рабочие, которые заколотят досками окна и двери, чтобы сохранить здание до прихода новых владельцев.

– Ну и жалкий же у него вид. Впрочем, этот дом и раньше не внушал оптимизма.

Он взял свой чемодан и зашагал дальше. Облака скрыли заходящее солнце, на виду остались только его последние лучи. В воздухе, как обычно в вечернее время, было полно всякой мелочи, целый слой каких-то крошечных частиц точно оживает с наступлением ночи. Карл дошел до дороги и остановился.

Прямо перед ним в окружении мужчин и женщин стояли два автомобиля Компании. Рядом с ними горой лежали коробки и чемоданы, которые распихивал по багажникам кто-то из рабочих. Карл разглядел Эда Форестера с листком бумаги в руках. И шагнул к нему.

Форестер поднял голову.

– Карл! Что случилось? Твоего имени здесь нет.

– Как? – Карл заглянул в листок через его плечо. Но ничего не увидел из-за сумерек.

– Это список тех, кто едет со мной. Но твоего имени я здесь не нахожу. А ты? Люди обычно сразу видят свою фамилию.

– Я не вижу.

– Что тебе сказали в офисе?

Карл растерянно обвел глазами людей, стоявших вокруг, и тех, кто уже сидел внутри.

– Я спрашиваю, что тебе в офисе сказали?

Карл медленно покачал головой. Он поставил багаж на землю, взял список и подошел с ним к зажженным фарам одного из автомобилей. Молча прочел его сверху до низу. Его имени там действительно не оказалось. Он перевернул листок, но на обратной стороне не было ничего, кроме штампа с названием и адресом Компании. Он вернул список.

– Это последняя группа? – спросил он.

– Да, остается только грузовик с рабочими. Он уйдет завтра или послезавтра. – Форестер помолчал. – Конечно, может быть, что…

– Что может быть?

Форестер задумчиво почесал нос.

– Карл, может быть, ты один из тех, кто должен остаться до их прихода. Сходи в офис, поищи там большой транспортный график.

– Но я думал, что тех, кто должен остаться, уже уведомили…

– Ну, конечно. – Форестер дернул плечом. – А то ты Компанию не знаешь?

– Но я не хочу оставаться! Я уже написал домой. Собрал вещи. Я полностью готов ехать.

– Это всего на неделю или около того. Сходи в офис, посмотри. А я задержу отправку. Если ты едешь с нами, то беги сюда со всех ног. Если нет, просто помаши с крыльца.

Карл снова взялся за свой багаж.

– Ничего не понимаю. Я уже и вещи сложил. Тут наверняка какая-то ошибка.

– Шесть часов, мистер Форестер, – раздался голос рабочего. – Мы готовы.

– Хорошо. – Форестер поглядел на часы.

– Что, уже садиться? – спросила какая-то из женщин.

– Садитесь. По ту сторону гор нас будет ждать основная группа. Так что отправляться нужно вовремя.

– До свидания, Форестер. – Карл протянул ему руку. – Я сбегаю в офис, узнаю, что тут за история такая.

– Мы не поедем, пока ты не вернешься или не помашешь. Удачи.

Карл торопливо пошел по гравийной дорожке в сумерки, к зданию офиса.

Форестер видел, как он поднялся по лестнице и скрылся за дверью. Через несколько минут он начал терять терпение. Машины были заполнены до отказа, людям было неудобно, они ерзали.

– Заводите моторы, – сказал он первому шоферу. – Через пару секунд снимаемся.

Сам залез во вторую машину и скользнул на место водителя. Повернулся к тем, кто сидел сзади.

– Никто не видел, махал кто-нибудь с крыльца или нет? – Все покачали головами. – Черт его побери. Шевелился бы, что ли. Не сидеть же нам тут вечно.

– Подождите! – крикнула одна из женщин. – Вон кто-то на крыльце. Плохо видно.

Форестер напряг глаза. Идет Карл? Или машет?

– Он машет. – Форестер откинулся на спинку сиденья, устраиваясь за баранкой.

Двигатель второй машины взревел, она поравнялась с ними. Сверкая огнями фар, она неслась по дороге. Форестер прищурился и нажал на газ.

– Бедный парень, – пробормотал он. Машина под ним ожила. – Длинная ему предстоит неделя.

Он догнал первый автомобиль.

Стоя на крыльце офиса, Карл наблюдал, как два автомобиля медленно оставили позади здания Компании и выехали через железные ворота на главное шоссе. Было очень тихо, только стук молотков, которыми рабочие забивали окна и двери, раздавался где-то вдали.

Глава 2

– Мне-то безразлично, – сказала Барбара Малер. – Я мелкая сошка в Компании. Могу и посидеть здесь неделю.

– Может, и больше. Возможно, две. Мы же не знаем, когда они появятся.

– Две так две. Хоть три. Я здесь уже два года. Не помню даже, какие они, Соединенные Штаты.

Верн не знал, серьезно она говорит или насмехается. Девушка стояла у окна, глядя на машины за ним. В сгущающемся вечернем тумане оборудование напоминало колонны и опоры какого-то древнего здания, разрушенного внезапной катастрофой, которая оставила от него лишь эти массивные, но бесполезные основания. Они были повсюду, одни высокие, другие пониже. Бессмысленные, слепые обрубки, с которых все мало-мальски ценное давно было снято и попрятано по ящикам, хранившимся где-то еще.

Двое рабочих вынырнули из тумана и в четыре руки проволокли мимо окна что-то железное и тяжелое. Молча сражаясь с железякой, они скрылись в темноте.

Барбара повернулась к окну спиной.

– Какой сейчас сезон?

– Где?

– В Соединенных Штатах. Какое там сейчас время года?

– Не знаю. Осень? Или лето? Нет, лето здесь. Да какая разница? Это что, важно?

– Нет, наверное. А ты знаешь, что в Штатах есть люди, которые добровольно живут в Сан-Франциско?

– Почему бы им там не жить?

– Туман. – Она показала на окно.

Верн кивнул.

– Он тебя беспокоит? Странно. Ты бы не обрадовалась, если бы он исчез.

– Не обрадовалась бы?

– Да уж вряд ли. Ты знаешь, что здесь вокруг, за туманом? Городская свалка. Или чей-то задний двор. Задний двор всего мира. Сюда сбрасывают отходы со времен – даже не знаю, с каких времен. Компания тут уже давно. – Он потянулся и щелкнул выключателем. Офис наполнился бледным желтым светом потолочных ламп.

– Теперь она уходит.

– Отсюда уходит. А куда-то еще приходит.

– Правда?

– Странный ты человек. Трудно угадать, что творится у тебя в голове. Может быть, ты вообще не думаешь. По крайне мере не так, как я себе это представляю. Женщины такие.

– О да. – Барбара сделала шаг от окна. – Я скажу, что у меня на уме. Меня беспокоит не то, что мы остаемся.

– А что же?

– То, что они уходят. Все уходят на совсем.

– Что еще они могут сделать?

– Могли бы побороться для приличия.

– Четыреста пятьдесят миллионов человек – многовато для борьбы. Кроме того, надо смотреть фактам в глаза. Это китайская территория. Мы здесь не хозяева. Никаких юридических прав у нас нет. Контракты вроде нашего аннулированы сейчас везде, по всему Китаю. Наша песенка была спета, как только случилась революция. Все понимали, что они выбросят из страны любые иностранные компании. Ну, может, кроме русских. Наши дни были сочтены, еще когда взяли Шанхай. Так что не одни мы сейчас драпаем, другие тоже.

– Возможно.

– Нам еще повезло. Мы на самом юге и можем пройти через горы в Индию. А это значит, что мы по крайней мере выберемся. Некоторым на севере повезло меньше. – Верн показал рукой на стену с календарем. – 1949-й войдет в историю как плохой год для бизнеса. По крайней мере в этой части света.

– Люди из Вашингтона могли бы что-нибудь сделать.

– Возможно. Но маловероятно. Со временем ведь не поспоришь. У истории свои приливы и отливы. Азия теперь не место для западного бизнеса. Те, у кого есть хоть капля ума, поняли это много лет назад. Нынешняя каша заваривалась еще в девятисотых.

– А что тогда происходило?

– Восстание Боксеров. Так же, как сейчас. Начало. Тогда мы победили. Но временно. А теперь верх взяли косоглазые. Так что Компании придется пустить наш филиал по разделу убытков, хочет она того или нет.

– Но мы-то все равно вернемся домой.

– Хорошо было бы оказаться где-нибудь еще. Зреет гроза. Напряжение растет. Хорошо бы убраться отсюда. Мы слишком устали, чтобы и дальше поддерживать видимость движения. Для этого нужны силы. А мы здесь персоны нон грата. Непрошеные гости на празднике. На чужом празднике. Нас сюда не звали. Разве ты не чувствуешь их взглядов? Мы здесь не на своем месте.

– Это твое ощущение?

– Это общее ощущение всех, кто сейчас здесь. Мы выдохлись. Профессиональные улыбки начинают сползать с наших лиц. Так что пора нам пробираться к выходу.

– Не люблю, когда меня выгоняют.

– Мы сами виноваты. Слишком засиделись, вот нас и гонят. Уходить надо было пятьдесят лет назад.

Барбара рассеянно кивнула. Она не слушала, что говорил Верн. Она бродила по офису.

– Знаешь, без штор тут просто ужас.

– Без штор?

– Их нет. Сняли. Разве не видишь? – Офис выглядел запущенным и унылым. Штукатурка на стенах была вся в пятнах и шрамах.

– А я и не заметил. – Верн ухмыльнулся. – Ты забыла? Я никогда не обращаю внимания на такие вещи.

Барбара повернулась к нему спиной и снова уставилась в окно. За ним спустившийся с неба туман совсем скрыл величественные колонны, сделав их расплывчатыми и едва различимыми во мгле.

– Не хочешь поговорить? – спросил Верн.

Она не ответила.

– Две последние машины сейчас уходят. Не хочешь пойти попрощаться со счастливчиками?

Барбара покачала головой.

– Нет. Я вернусь в женское общежитие и приведу в порядок свою комнату. Мне только что сказали, что я остаюсь.

– Наши имена выбрали наугад, – сказал Верн. – Чистая удача. Или божественное провидение. Мы остаемся – они едут. Ну, разве не прелесть – ты и я вместе? И еще кто-то. Интересно кто? Наверное, болван какой-нибудь.

Барбара вышла наружу и спустилась с крыльца.

Медленно дойдя по дорожке до здания женского общежития, Барбара остановилась. Кучка рабочих возилась у входа: они вешали на дверь тяжелую цепь с амбарным замком.

– Эй, погодите! – сказала она. – Идите вешать свои замки куда-нибудь еще. Этот дом – исключение.

– Нам сказали не закрывать только офис и часть мужского общежития, – отозвался один.

– Ну и пусть, а я в мужское общежитие не пойду. Я остаюсь здесь.

– Нам сказали…

– Мне без разницы, что вам сказали. Это мое место. И я остаюсь здесь.

Рабочие, собравшись в кучку, посовещались.

– Ладно, – сказал их бригадир. Они освободили дверь от цепи с замком. – Годится?

– А окна? Доски кто будет снимать?

Рабочие складывали инструменты.

– Пусть кто-нибудь из ваших мужчин это сделает. У нас график. Нам надо убраться отсюда сегодня вечером.

– Я думала, вы будете работать еще и завтра.

Люди рассмеялись.

– Шутка, да? Кругом полно косоглазых. Мы не хотим быть здесь, когда они нагрянут.

– Вам они не нравятся?

– Они воняют, как овцы.

– То же самое они говорят о нас. А, да ну вас. Давайте отваливайте.

И рабочие ушли прочь по той же самой дорожке.

– Сами хуже косоглазых. – Барбара поднялась по лестнице и вошла в большое суровое здание. Когда-то оно было чистым и белым. Теперь краска посерела, дождевые потеки протянулись по стенам длинными коричневыми языками. Оконные рамы под приколоченными недавно свежими досками проржавели.

– Вот и все, что у меня есть вместо дома. Забытая богом старая грязная дыра.

Она огляделась, пошарила в темноте в поисках выключателя. Коснувшись его пальцами, она потянула рычажок вниз. В холле зажегся свет. Барбара покачала головой. Все стены были в обрывках скотча от бесчисленных плакатов и объявлений. Одно еще висело на своем месте.

БЕЗ ОФИЦИАЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ НЕ КУРИТЬ

«Болтайте больше» было нацарапано карандашом ниже.

Барбара пошла дальше, на второй этаж. Комнаты были заперты. Она подошла к своей двери, вынула из кармана ключ. Открыла замок и вошла внутрь, направляясь прямо к лампе. Вспыхнул свет. Комната оказалась пустой и жалкой.

– Бедная моя комнатка, – сказала Барбара. Внутри не осталось ничего, только железная кровать – собственность Компании – и деревянный столик с лампой. На крашеном полу виднелся силуэт ковра. И ни единого яркого пятна.

Барбара села на кровать. Пружины скрипнули под ее телом. Вытащив из сумочки сигарету, она закурила. Какое-то время она продолжала курить. Но голая комната действовала на нее угнетающе. Она встала и заходила взад и вперед.

– Господи.

Наконец она спустилась вниз. Вышла в темноту, на лестницу, и дальше, на дорожку перед зданием. Одну за другой зажигая спички, она ухитрилась добраться до места у обочины дороги, где вечером лежала груда упакованного багажа. Сейчас от нее почти ничего не осталось. Только маленькая кучка: несколько деревянных ящиков да три чемодана. Она нашла свой и выдернула его из-под других. Он был сырым от плесени. И тяжелым.

Она понесла его назад, к общежитию.

На крыльце она остановилась перевести дыхание, опустив чемодан на пол. До чего же темно вокруг! Как в бочке с дегтем. И никакого шевеления. Все уехали, даже рабочие. Драпанули со всех ног. Пустыня, и никаких признаков жизни.

Это казалось невозможным. Компания всегда была полна жизни, даже по ночам. Горели печи, сыпалась окалина, работали люди, вагонетки носились туда-сюда. Мелькали лопаты и ковши экскаваторов… Но всему пришел конец. Осталась лишь тишина. Тишина и темнота. Высоко над ее головой в небе показались редкие звезды, далекие и едва различимые сквозь туман. Подул ветерок, заворочался в кронах деревьев у здания.

Подняв чемодан, она понесла его дальше, через темный холл вверх по лестнице, в свою комнату. Там она закурила вторую сигарету и села на кровать. Наконец она открыла чемодан. Вытащила свою одежду, пижаму, тапочки, халат. За ними последовали кольдкрем, дезодорант, одеколон, тюбики и бутылочки. Лак для ногтей. Мыло. Зубная щетка. Все это она выстроила рядком на столике у кровати.

На дне чемодана она нашла свою кофейную машину «Силекс» и перетянутый резинкой бумажный пакетик с кофе. А также немного сахара и картонные стаканчики.

Чертовски хорошо, что она догадалась упаковать кофе и все остальное в чемодан, а не позволила рабочим сгрести их в какой-нибудь ящик. Включив «Силекс» в розетку, она вышла в коридор и направилась к ванной, чтобы набрать воды. Насыпала в кофеварку кофе, налила воды.

Потом она переоделась, сняв всю свою одежду. Надела тапочки и купальный халат. Нашла полотенце. Осталось принять теплую ванну и лечь в постель – это поможет. Завтра все будет не так плохо. Ночью, без вещей, одна в пустынном, молчаливом мире… Неудивительно, что на нее навалилась тоска.

Бывало ли ей когда-нибудь хуже? Резкий свет неприкрытой абажуром лампы отражался от голых, замызганных стен. Ни картинок. Ни ковра. Лишь железная кровать, грязный стол, да шеренга пузырьков, баночек и тюбиков на нем. Да ее нижнее белье, лежащее в ногах кровати. О господи!

Кофе уже подпирал крышку. Вот-вот закипит. Она выключила кофеварку. Ну и жизнь. Неужели так будет целую неделю? Или даже две?

Она налила себе чашку кофе, положила немного сахару. Возможно, две недели. Да еще с Верном. Из всех людей на свете именно он… Нет, это заговор. Или, как говорили раньше, судьба.

Судьба. Она глотнула горячего кофе, сидя на кровати в халате. Что за дурацкая ситуация! Как она с ней справится? Ну почему из стольких людей выбрать должны были именно его?

Нет, это невозможно. Она огляделась вокруг. Куда уж хуже? Комната была ободранной, голой. Отовсюду сочился холод, проникая сквозь шерсть халата, он заставлял ее дрожать. Только от кофе становилось чуточку лучше. Наконец она начала задремывать. Голова заболела. Уставшие глаза пересохли.

Она поставила стаканчик на пол и легла головой к оштукатуренной стене. Пружины под ней протестующе скрипнули. Она развязала поясок халата.

Она чувствовала себя усталой, усталой и несчастной. Неделя такой жизни, а то и две. Да еще и с ним рядом. Она закрыла глаза. Мысли путались. Она расслабилась, голова поникла. Стена уже не так давила на шею. Халат меньше раздражал кожу.

Она стала вспоминать прошлое, другие времена. Другие места.

Наконец ее сигарета погасла. Она потушила ее совсем. Кофе в стаканчике остыл.

Лежа на узкой железной кровати, она думала о прошлом, ее мысли блуждали далеко. Голая комната вокруг растаяла как в тумане. Кучка нижнего белья, баночки и бутылочки, ободранные стены – все исчезло.

Она отдыхала, вспоминая.

Вспоминался ей Касл. Как они, босые, в грязных штанах и рубашках, ходили по барам. В барах были деревянные стулья, а на столах стояли деревянные кружки. Рассыпанный по полу песок ласкал босые ноги. Подавали там обычно одну рыбу. И пахло в них тоже рыбой.

Никто не возмущался их мокрой и грязной одежде и тому, как они хохотали, хватаясь друг за друга. Она, Пенни и Феликс. Когда выдавался теплый вечер, они плавали в океане без всякой одежды. Иной раз, проплавав до рассвета, они укладывались в постель утром и не вставали весь день.

Феликс и Пенни были помолвлены. Было решено, что они поженятся в конце каникул, перед началом занятий. Жить, разумеется, останутся в Бостоне. Феликс продолжит писать диссертацию по инженерному делу, а Пенни – работать в библиотеке, по крайней мере пока он не получит диплом.

Феликс был высокий и светловолосый, с небольшими усиками. Его веселые глаза вечно блестели, как пуговицы, и он имел привычку смотреть на людей сверху вниз, засунув руки в карманы или обхватив ими стопку книг. Кожа у него была здоровая и загорелая, характер замечательный. Барбаре он нравился, хотя немного действовал на нервы. Он вечно обо что-нибудь спотыкался, в разговоре размахивал руками. Она не могла принимать его всерьез.

Пампушка Пенни в толстой парусиновой рубашке и с неизменной сигаретой в зубах была теплой и привлекательной. Она много и заразительно смеялась низким, почти мужским смехом. Она не красила губы, а в Касл взяла лишь две пары туфель, и обе без каблуков. И мужские брюки.

Что до самой Барбары Малер, то в двадцать лет ей открывался мир, совсем не похожий на тот, к которому она привыкла, живя в Бостоне. В новую жизнь она входила со смешанным чувством робости и угрюмой сдержанности. В компании она забивалась в угол и сидела, грея в руках стакан, отчего люди считали ее заносчивой и нелюдимой. Если к ней подходил мужчина, она тут же отбривала его парой тщательно подобранных реплик. На самом деле ей просто было страшно. И особенно сильно она боялась тех самых мужчин, которых отшивала, умирая от желания с ними поговорить.

В двадцать она носила гладкую стрижку, со всех сторон одинаковой длины. Волосы у нее были густые, темно-русые и лежали тяжелыми широкими прядями. Как у херувимов Боттичелли. Крупный римский нос придавал ее лицу выражение упорной силы и в то же время мальчишеского задора. Сочетание женской строгости и мужской незрелости. Многим она и казалась скорее незрелым мальчиком, чем женщиной.

В те времена она была стройной, с хорошими руками и ногами. На запястье носила браслет из бронзы, свое единственное украшение.

Сидя в углу и наблюдая, как болтают и смеются другие, она чувствовала себя одинокой. Смешиваться с ними ей не хотелось, а когда приходилось кому-то отвечать, она говорила резко, отрывисто и немногословно. Много лет спустя она поняла, что все тогда считали ее грубой и глупой. Мужчины, которые пробовали ее закадрить, никогда не повторяли своих попыток.

Каждую неделю она писала домой, особенно часто младшему брату, своему любимцу. Бобби было семнадцать. Он бросил школу, чтобы жениться на глупой, эгоистичной девчонке-секретарше, которая ушла с работы через неделю после свадьбы. К огромному разочарованию домашних, в школу он так и не вернулся. Барбара, едва ли не единственная из всей семьи, писала парню длинные, душевные письма. И он это ценил.

Касл был курортным городком недалеко от Бостона. Он был очень мал. И ездили туда немногие. Зато там была прелестная бухта. В зимнее время в Касле не оставалось никого, кроме рыбаков, лавочников да пары-тройки врачей и других специалистов, к которым обращались в случае нужды. Но едва приходила весна, и таял снег, как тут же появлялись первые туристы. Вскоре местные жители терялись в толпе молодых людей из Бостона. Приезжие снимали хижины на берегу. Они ставили палатки, ночевали в машинах и автоприцепах, а то и просто в спальных мешках. С наступлением лета примелькавшиеся лица исчезали, их сменяли другие. Потом лето кончалось, начиналась осень, и все разъезжались.

А пока в июле Пенни, Феликс и Барбара нежились на теплом песке, курили, говорили, радовались запаху рыбы, старинным улочкам и домам, кускам старого дерева, которые выносили на берег волны. Океан и ветер, запах рыбы, соли и старинных бревен. Но отпуск неумолимо шел к концу. Скоро настанет пора возвращаться в Бостон.

Пенни и Феликс поженятся. Для них настанет новая жизнь. А как же Барбара?

Они снимали два домика на берегу, по соседству. В одном жили Барбара и Пенни, другой занимал Феликс. Прошло несколько дней, и, проснувшись как-то ночью, Барбара обнаружила, что Пенни нет. Она была одна в постели, одеяло на стороне Пенни было скомкано. В ванной ее не оказалось. Пенни ушла.

Барбара лежала без сна, думала и смотрела в уголок окна, не прикрытый шторой. В небе светили звезды, они были крупнее тех, которые она видела в Бостоне из своего окна на втором этаже родительского дома.

Ночь была теплой. Тишина стояла вокруг. Странно было лежать одной в большой кровати, в незнакомом доме. Прямо как в поезде, когда несешься сквозь ночь по неведомым местам, не представляя, где окажешься наутро. Мимо безлюдных полей, запертых домов, закрытых на ночь магазинов и темных витрин. Мимо безмолвных и пустых улиц, без признаков жизни и движения.

Она подумала о Пенни. Когда она вернется? Конечно, она у Феликса. Пенни двадцать три, и они давно помолвлены. Барбара смутно почувствовала себя несчастной. Сбросив одеяло, она лежала нагая, думая о Пенни и Феликсе. Темнота тепло касалась ее голой кожи.

Наконец она повернулась на бок и заснула.

В последующие ночи Пени часто не бывало на месте, так что у Барбары было время подумать о себе и о том, куда идет ее жизнь.

Она была молода, моложе тех людей, с которыми она общалась в Бостоне. Здесь, в Касле, они никого толком не знали. Без Пенни и Феликса она осталась бы одна. Она зависела от них. Ее компании здесь не было.

Все ее друзья были поклонниками джаза. Не того, который передавали в популярных радио-шоу и играли на школьных вечеринках. Их джаз был корневой, южный, новоорлеанский, тот, который на пароходах пришел вверх по реке в Чикаго. Там он стал настоящей музыкой, руки великих мастеров превратили его в искусство.

В звуках корнета Байдербеке, уже покойного, или хриплой трубы Армстронга они слышали музыку дикую, неукротимую и утонченную одновременно, которая как будто чувствовала вместе с ними. Если музыка была слепа и потеряна, то и они тоже. Они льнули к музыке там, где ее играли: в маленьких кафе, в полутемных негритянских пабах. Были и пластинки, и имена, священные имена. Бикс. Трам. Резкий, шершавый голос Ма Райни. Имена и места. Звуки.

Вот с кем дружила Барбара, но здесь, в Касле, ее друзей не было. Они остались дома, в Бостоне. А тут ее окружали новые люди, которых она не понимала. Слушая их разговоры, она не испытывала желания к ним присоединиться. Наоборот, она впадала в тяжелый ступор, уходила в дальний конец комнаты и тихо сидела там одна. Наблюдала. Зритель, присевший на подлокотник кресла или подпирающий стену. Она производила впечатление человека, готового в любую минуту с высокомерным презрением выйти из комнаты, на самом деле она боролась с ужасом, нараставшим внутри нее, и с желанием поддаться панике.

Ночь за ночью лежа в темноте и одиночестве, глядя из-за занавески на крупные звезды, она думала о себе. Мысли ее были такие: что будет через год? Буду ли я жить? Буду ли я жить в Бостоне? Буду ли я жить так, как сейчас?

Перспектива продолжать жить также наполняла ее холодным отчаянием. Если ей суждено провести жизнь в одиночестве, сидя в углу и наблюдая за другими, тогда нет никакой разницы, что с ней будет. Можно окунуться в первую попавшуюся волну, которая сорвет ее с места и унесет вдаль.

Она снова подумала про Пенни и Феликса, как они лежат в кровати, обнявшись. Представила пот и задыхание любовной схватки. Краткие периоды затишья. Кровь. Беспокойно сбросила покрывало. Выбралась из постели и села, глядя в темноту. В двадцать лет ее разум и тело походили на торфяную поляну, под поверхностью которой медленно тлеет огонь. Симптомы долго не давали себя знать. Острое желание еще не стало отчетливым, оно то накатывало, то убывало, плескаясь внутри нее, как темная жижа.

Встав с кресла, она заходила взад и вперед. Немного погодя в хижину тихо вошла Пенни. Увидев Барбару, она замерла у двери.

– Здравствуй, дорогая. Я выходила пройтись по пляжу.

– Знаю, – ответила Барбара. – И как там?

– Чудесно.

Барбара снова забралась в постель.

– Ложишься?

Пенни подошла и скользнула в кровать с другой стороны. Барбара ощутила прикосновение ее тела, тяжелого и плотного, почти как у мужчины. У нее вдруг перехватило дыхание, она напряглась. Но Пенни уже спала. Барбара лежала на спине, глядя вверх, в темноту, ее рот был приоткрыт, руки вытянуты по бокам.

Следующий день был их последним днем в Касле. Денег у них осталось мало, и они решили, что выбираться будут автостопом.

– Многие люди возвращаются сейчас по берегу в Бостон, – сказал Феликс. – Нескончаемая вереница сверкающих на солнце машин.

Барбара заметила, что тогда им придется разделиться: какой водитель согласится подвезти троих? Двое и то многовато. Поэтому вернее всего будет добираться по одному, хотя приятного в этом мало. Они решили подумать об этом позже. На повестке дня была тема поважнее: вечеринка, которую устраивал кто-то из их остающихся друзей.

Пенни и Феликс пошли на вечеринку вдвоем. Барбара должна была прийти позже, перед отъездом ей хотелось еще раз написать домой. Она написала матери и отцу. Потом черкнула короткую записочку брату.

«Бобби, иногда я завидую тебе, потому что ты женат. Надеюсь, что вы с Джуди счастливы. Может быть, у меня получится приехать и навестить вас осенью».

Перечитав письмо, она взяла новый лист бумаги и написала:

«Может, я приеду к вам в гости и посмотрю, что такое семейная жизнь. Должны же в ней быть какие-то преимущества».

Добавив еще несколько слов, она положила записку в конверт и приклеила марки на все три письма. Немного погодя она подошла к шкафу и стала доставать из него одежду, в которой собиралась пойти на вечеринку. Разложила на кровати темно-зеленую юбку и легкую светлую блузку. Оделась тщательно: нейлон, каблуки. Расчесала волосы и заколола их сзади серебряной заколкой.

Поверх блузки и юбки она накинула замшевый пиджак. Положив в карман письма, она вышла в теплую ночь и закрыла дверь.

На вечеринке, сидя на подлокотнике кушетки, наблюдая за болтающими и смеющимися людьми, она поняла, что ей и в самом деле жаль будет покидать Касл. Ведь в Бостоне, с его протухшим воздухом, неизменными улицами и холмами, лицами, знакомыми еще по школе, киношками, ее ждет все та же жизнь, такая же, как прежде.

Вернувшись, она продолжит жить с того самого места, на котором прервалась. Без перемен. Только теперь ей будет еще более одиноко, чем всегда: Пенни и Феликс поженятся и будут сами по себе.

Она закрыла глаза. Вокруг нее плыли и раскачивались голоса. Как ей это вынести?

Пока она раздумывала, к ней подошел мужчина. Небольшого роста, старше, чем почти все в той компании, с трубкой, в сером помятом пиджаке.

– Вы ничего не пьете. Могу я вам что-нибудь принести? Скотч с водой? – В руке у него был бокал.

Барбара покачала головой.

– Нет, спасибо.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– Вы не могли бы одну секунду подержать мой бокал? – Он протянул его ей, и она медленно взяла. Мужчина отошел и через мгновение вернулся с новым. Он ухмылялся, его глаза плясали за очками в роговой оправе. Она подумала: «Что за странное лицо, такое худое и сморщенное. Как сушеная слива».

– Я оставлю себе этот, – сказал он. – Он полнее.

Она чуть было не разозлилась. Но тут же рассмеялась, потому что он смотрел на нее, наблюдал за ней.

– Ладно, – сказала она. – Дайте тот мне.

Они обменялись бокалами. Барбара пригубила из своего. Жидкость была холодной и кусалась. Она наморщила нос. Мужчина не уходил. Так и стоял напротив, у края кушетки.

– Меня зовут Верн Тилдон, – сказал он.

Глава 3

Наконец Карл покинул крыльцо и медленно вернулся назад, в офис. Там он в глубокой задумчивости, не обращая внимания на окружающее, поставил на пол чемодан и положил сверток. Оголенный офис освещали лампы под потолком. Шторы и мелкие предметы мебели исчезли, остался только стол, два стула и металлический шкаф для бумаг. Голую оштукатуренную стену обезображивали дырки на месте точилки для карандашей. На ней же еще висел плакат:

«БЕЗ ОФИЦИАЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ НЕ КУРИТЬ»

Вдруг он заметил, что в комнате кто-то есть. За столом сидел Верн и смотрел на него сквозь роговые очки.

– Здравствуйте, – сказал Карл. – Вы еще здесь?

– У тебя расстроенный вид.

– Они даже не сочли нужным предупредить меня заранее. О том, что я остаюсь. Вот что меня больше всего бесит. Знал бы я заранее, предупредил бы свою семью. А теперь они будут…

– Ах, семью. – Верн встал и похлопал молодого человека по плечу. Крепкая мускулатура даже не дрогнула. – Не беспокойтесь. Им все равно, вернетесь вы или нет.

Карл сдался.

– А, да ладно. Все равно это всего на неделю. – К нему уже возвращалось обычное хорошее расположение духа.

– Неделю! Ее еще прожить надо.

– Что вы хотите этим сказать?

– Неделя. Скорее, две.

– Они сказали, что мы сможем уехать…

– Когда придут китайцы. Но китайцы могут и не спешить сюда. Восточные мозги неисповедимы. Иногда им нужны столетия, чтобы принять решение.

– Ну и ладно. Господи, до чего же тут мрачно, когда никого нет! – Карл снял пальто и пошел с ним к шкафу. Приоткрыв дверцу, он замер.

– В чем дело? – к нему подошел Верн. В шкафу до самого потолка громоздились картонные коробки с пыльными журналами учета и регистрационными карточками, бухгалтерскими книгами и бумагами. Все перевязанное бечевками, сваленное так, что того гляди рухнет.

Карл хлопнул дверцей.

– Сдаюсь. Я думал, что это забрали.

– Чего ради? Кому нужно это барахло? Документы завода, который разорился. Они ничего больше не значат. Свидетельства бурной, но недолгой экономической страсти.

– Не такой уж и недолгой. Лет-то прошло немало.

– Лет прошло немало, верно, – согласился Верн. – И в виду этого факта неделя-другая погоды не сделает.

Карл взял со стола график движения и принялся его изучать.

– Кто это? Женщина, Барбара Малер. Вы ее знаете?

– Немного.

– Я думал, вы всех женщин тут знаете.

– Имя слышал. И все.

– Что она собой представляет?

– Ничего особенного.

Внезапно за окном раздался громкий рев. Это завелся тяжелый грузовик. Мимо них проплыл кузов с рабочими, проехал по дороге по самой кромке территории Компании и скрылся за воротами. Дальше его поглотила темнота. Звук двигателя еще доносился до них некоторое время, пока машина ехала по шоссе.

– Что это было? – нервно спросил Карл.

– Рабочие. Не думал, что они так быстро все закончат. Похоже, им не терпелось убраться отсюда.

– Хотите сказать, что мы остались втроем?

Верн кивнул.

– О господи. Уже. Быстро здесь все происходит. – Карл прошелся по офису. – Только вы и я. А где Барбара Малер? Интересно взглянуть, какая она.

– Она была здесь недавно. К концу недели появится. Времени у нее много.

Карл поерзал. Еще раз беспокойно прошелся туда-сюда, потирая руки.

– Господи, до чего здесь тоскливо.

– Пожалуй. – Верн снова сел за стол.

– Не возражаете, если я пойду поищу ее? – спросил Карл.

– Зачем?

– Просто интересно взглянуть, кто она.

Верн вздохнул.

– Валяй, если хочешь.

– Спасибо. – Карл взялся за ручку двери. – В конце концов, ближайшие две недели нам все равно предстоит провести вместе. – Он открыл дверь и вышел наружу, на темное крыльцо.

– До свидания, – безжизненно сказал Верн. Он слушал, как затихали вдали шаги Карла по гравию.

Барбара Малер. Ну, ему-то нелюбопытно. Он прекрасно знает, как она выглядит.

И много чего еще. Верн закурил сигарету, положил ноги на стол. Барбара – какая ирония. Надо же, чтобы из такого сонма людей это оказалась именно она! Он криво ухмыльнулся. Прямо как нарочно подбирали. Да, неделя обещает быть интересной. Как-то она себя поведет? Будет ли притворяться, что…

Хотя, конечно, времени прошло немало. Может, она и вправду забыла.

Когда же они встретились впервые? Это было в Касле, но вот в каком году? Много, много лет назад. Касл. Его мысли начали путаться. Какая ирония! Была какая-то вечеринка. Он встретил ее на вечеринке. Она сидела на стуле. Нет: на кушетке.

Она сидела на кушетке. А он принес ей выпить.

Верн Тилдон смотрел на девушку, сидевшую на краю кушетки. Он пытался понять ее, раз и навсегда уяснить себе, что она за человек. Она похожа на… как бишь ее звали? Вивиан. Только у Вивиан волосы были подлиннее и гладкие. А у этой девушки волосы жесткие, короткие и тяжелые. Как грива. Коротко стриженные, они напоминали шлем. Он почувствовал, что улыбается ей, и, наконец, выражение ее лица тоже смягчилось, и она улыбнулась в ответ.

– Меня зовут Барбара Малер, – сказала она.

Он задумался. Еврейка? Немка?

– У вас фамилия, как у композитора. И пишется также?

– Как?

– Как у Густава Малера. Или вам не говорили?

– Не знаю, – последовала пауза.

– А что же вы знаете? – И он громко рассмеялся. Девушка смотрела в пол. Он не мог понять, рассержена она или смущена. Для него, знавшего многих девушек, знакомившегося с ними в похожих обстоятельствах, именно первые моменты решали все. Он либо нравился девушке, либо нет. Если нет, он просто уходил. Он был слишком стар, чтобы переживать из-за этого.

Жизнь представлялась Верну короткой штукой. Он никогда не жил с ощущением вечности, протянувшейся перед ним. То, что ему хотелось, он рассчитывал получить в отрезок времени столь короткий, что он практически видел его конец. И вовсе не воображал, что та жизнь, которая ему по вкусу, будет продолжаться всегда. Глядя на молчащую девушку, он ждал и готовился к следующему шагу, к знаку, который даст ему понять, оставаться или отчаливать. На другом конце комнаты как раз появилась длинноволосая блондинка: она только что вошла и осматривалась. Стройная, большеглазая, полногрудая, она стояла и ждала. Он снова глянул на Барбару.

– Вы, наверное, думаете, что я жутко глупая, – прошептала та.

Верн снова расхохотался.

– Не возражаете, если я присяду? Вы ведь не претендуете на всю кушетку целиком или как?

Она потрясла головой. Он думал: что вы за птица, юная девушка? Похоже, довольно крепкий орешек. И еще он подумал: но это не все. Нет, далеко не все.

Он сел и поставил стакан себе на колено. Широко раздвинул ноги. Пальцы Барбары теребили нитку, торчавшую из обивки кушетки. Он следил за ней. Оба молчали. Верн знал, как непросто понять, что творится в голове у женщины, что она может выдать в следующую минуту. Он приучил себя навязываться им едва ли не силой и стремительно идти напролом. И либо бесповоротно проигрывал с самого начала, либо получал свое. Он давно уже не пытался постичь сложную работу женского мозга.

– Вы здесь всех людей знаете? – спросила Барбара.

– Некоторых. Я ведь не в Касле живу. Я из Нью-Йорка. Сюда приехал ненадолго отдохнуть от дел. Пора возвращаться.

– Вы из Нью-Йорка? А что вы там делаете?

– Работаю на радио. Даже веду программу о джазе. «С миру по нитке» называется. Неужели не слышали?

– Я из Бостона. «С миру по нитке»? И что у вас за джаз?

– Музыка для музыкантов. Прогрессив. Не какой-нибудь дудл-ди-допдоп, а настоящие джазовые эксперименты. Рейберн, Ширинг. Брубек.

– А Новый Орлеан, Чикаго?

– Есть немного, иногда и на них поступают заявки. Джаз – вещь становящаяся, не забывайте. Нельзя вечно писать и играть музыку, которая умерла. И новоорлеанский, и чикагский джаз были продуктами определенной среды. Чикагский джаз родился в дешевых клубах и барах времен депрессии, это прошло. Джаз – отражение времени, как и любая музыка. Сегодня так же невозможно искренне играть чикагский джаз, как Дариус Мийо не может писать как Моцарт.

На лице Барбары отразилась внутренняя борьба.

– Но разве такие люди, как Ори или Банк Джонсон…

– Были хороши. В свое время. И Бах был прекрасный композитор. Но это не значит, что все должны и дальше писать как Бах. Я хочу сказать, что…

И тут же осекся, ухмыляясь.

– Может, нам лучше не говорить о джазе. По-моему, мы не сойдемся во мнениях.

– Вовсе нет, – сказала Барбара. – Продолжайте. У вас своя программа? В какое время она идет?

– В девять вечера по четвергам. Обычно я ставлю пластинки и радиозаписи. Иногда приглашаю живых музыкантов. В последний раз их было пятеро. Квинтет Эрла Питерсона. Знаете?

– Нет.

– Прогрессив, но мягкий. Многим напоминает Дебюсси.

– Я плохо знаю классику.

– Терпеть не могу это слово, – сказал Верн. – От него пахнет музейной пылью. Да и вообще, какой Дебюсси классик? А как насчет Генри Ковелла? Или Чарльза Айвза?

Он видел, что она понятия не имеет, о чем он говорит. И потихоньку подбирал ей место в своей классификации. Ему стало легче. Для него не существовало женщин как индивидуальностей, каждую из которых следовало разгадать. Женщины были типами, разновидностями. Стоило ему понять, к какому типу относится та или иная из них, и общение с ней сильно упрощалось.

– Послушайте, что играют сейчас, – сказал он вдруг. Пары перестали танцевать и расселись вокруг проигрывателя слушать.

Барбара прислушалась. Пару минут спустя она повернулась к Верну.

– Все, что я слышу, – это много грохота.

Двое-трое слушателей, встревоженные звуками ее голоса, обернулись и уставились на нее. Она ответила им взглядом в упор.

– Осторожно, – шепнул Верн. – Они на это молятся. Это здешний божок.

– Что это?

– Концерт Бартока для двух фортепиано и ударных. Требует привычки. Как сыр с плесенью.

– Мне нравится кое-что из симфоний Бетховена.

Когда пьеса закончилась, появились Пенни и Феликс. Поздоровались с Верном.

– Вы знакомы с Барбарой? – спросила Пенни.

– Познакомились только что. Под звуки барабанов и цимбал.

– Мне не нравится эта вещь Бартока, – сказал Феликс. – Не вижу в ней смысла. Кто бы что ни говорил.

– А откуда вы друг друга знаете? – возмутилась Барбара. – Здесь все со всеми знакомы, кроме меня.

– Ты сама виновата, – ответила Пенни. – Вечно ты отбиваешься от компании, а потом жалуешься. Мы познакомились с Верном, как только пришли. Ты, кажется, задержалась, чтобы написать домой.

– Принести кому-нибудь выпить? – спросил Феликс.

– Мне не надо, – ответила Пенни. – Если я выпью еще хоть что-нибудь, то упаду. Надо сказать Тому, чтобы смешивал послабее. Впереди еще два часа.

В толпе зашевелились. Какой-то человек ходил от группы к группе, собирая деньги.

– Это еще для чего? – спросил его Феликс.

– Бухло на исходе, приятель, – ответил тот. – Не жмись, будь хорошим мальчиком.

Феликс звякнул мелочью. Верн дал бумажку. Мужчина отошел.

– Знай я, что с нас еще и денег возьмут, не пошел бы, – огорчился Феликс. – Нам и так на обратную дорогу не хватит.

– Вы что, уезжаете? – спросил Верн.

– Пора назад, в Бостон. Это наш последний день, почти. Мы до того растряслись, что придется ехать автостопом.

– А значит, нам придется разделиться и добираться по отдельности, – добавила Пенни. – Мне это не нравится. Я хочу дать телеграмму домой и попросить денег на автобусный билет.

– Одного из вас я бы довез, – задумчиво предложил Верн. – Я и сам возвращаюсь в среду. Но у меня купе, а туда больше трех не влезет. Я сам, парень, которому я уже обещал, и кто-нибудь еще.

Пенни подтолкнула локтем Барбару.

– Для тебя это было бы чертовски здорово, детка. А на оставшиеся деньги мы с Феликсом уедем на автобусе. Что скажешь?

– Давай не будем торопиться, – громко сказала Барбара. – Поживем – увидим.

– Ну ладно. Я просто сказала. Не злись.

– Мое предложение остается в силе, – сказал Верн.

Для Верна две недели в Касле стали по крайней мере временным выходом из тяжелой ситуации, если не чем-то большим. Конечно, в Нью-Йорке все начнется с начала, но пока можно было забыть обо всем.

«Вулли Уайлдкетс» зажигали в «Уокер-клубе» с начала января. В то время, делая свою программу и пытаясь параллельно писать книгу об истории джаза, он не проявил к ним особого интереса.

– Они очень хороши, – сказал ему Дон Филд. Дон заходил на радиостанцию, чтобы одолжить для программы пластинки из своей личной коллекции или нарезать треки на их студийном оборудовании. Дон Филд хирел. Он всегда носил чистые, со вкусом подобранные костюмы, тщательно отутюженные и стильные, но под ними все его существо клонилось к упадку. Он всегда казался вялым и заспанным, словно только что с постели. Для этого человека любая деятельность была мучением.

– Они хороши, – повторил Дон. – Тебе что, совсем не интересно? – Его хриплый голос зазвучал чуть громче. – В чем дело? Тебе надоел джаз? Или ты так занят писаниной о нем, что тебе некогда стало слушать?

– Да интересно мне, интересно. Просто времени нет. Хорошо, наверное, жить все время на пособие по безработице.

– Не все время.

– Но сейчас-то ты на пособии.

Дон пожал плечами.

– Ну и что, а ты, если тебе интересно, должен пойти и послушать. Может, пригласишь их на свое шоу. Для оживления.

– А ты как с ними связан?

– Никак.

– Да ну?

– Ну, мой друг Бак Маклин их первый корнет. Но это чисто дружеский интерес. Никакого другого нет. Просто я каждый вечер хожу послушать их и получаю удовольствие. И моей девушке тоже нравится.

Верн глянул через стол на Дона, бледного, раскисшего.

– Кто она? Я ее знаю?

– Нет, – сказал Дон. Он вышел и с грохотом захлопнул за собой дверь. Верн слышал, как он затопал по коридору.

Наконец он нашел время послушать несколько новых команд, включая «Вулли Уайлдкетс». «Уокер-клуб» принадлежал когда-то одной довольно известной стриптизерше, но потерял респектабельность и стал еще одним прибежищем для поклонников джаза.

Едва переступив порог клуба, он увидел Дона и еще нескольких типов вроде него. «Вулли Уайлдкетс» быстро и громко играли «Предчувствие императора Нортона». Он увидел Маклина, который пыхтел над своим корнетом, раздувая щеки. У сцены толкалась кучка обожателей.

Верн сел за столик и стал катать шарик из воска, накапавшего со свечи. Официантка двинулась было к нему, но он отослал ее движением руки. Потом встал, подошел к бару и сам заказал себе виски с водой. Взял стакан, вернулся с ним к столу и сел.

Когда «Уайлдкетс» отыграли, Дон Филд подошел к столику Верна. И его новая девушка с ним. Она была высокая, худая, с длинными черными волосами. Босоножки, красная рубашка. Нечто вроде курточки, застегнутой под горло. Встав, чтобы поздороваться с дамой, Верн понял, что она выше его ростом. Он пригласил их присесть.

– Что ты о них думаешь? – проворчал Дон.

Верн пожал плечами.

– Это группа.

– Что? – хрипло переспросил Дон.

Подошла официантка.

– Что желаете?

– Привет, Сьюзан, – сказал ей Дон. – Принеси мне порцию красной фасоли с рисом и корочку чесночного хлеба. – Он повернулся к девушке. – А ты чего хочешь, Тедди?

– Кофе.

Он взглянул на Верна. Верн постучал пальцем по стакану.

– Все, – сказал Дон официантке. – И еще кофе для меня. Папочка за все заплатит.

Официантка испарилась. Верн критически рассматривал девушку. Волосы крашеные. Заметно, выглядят, как мертвые, не блестят. Сама она была похожа на беспокойную птицу. Без конца постукивала кончиками пальцев по столу. В худых руках чувствовалась сила и решительность. Он посмотрел ей в лицо и встретил сверкающий взгляд. Искорки так и плясали в ее глазах, как будто она втихомолку смеялась ей одной понятной шутке. Он отвел глаза.

– Ну, – продолжал Дон. – Согласись, что они лучшая команда в своем классе.

– Деревяшки. Банджо. Все пучком.

Длинное унылое лицо Дона затуманилось.

– А вам один би-боп подавай… – начал он, но девушка вдруг положила ладонь ему на руку и наклонилась к нему.

– Не надо, дорогой. Давай не будем из-за этого волноваться.

Дон погрузился в угрюмое молчание. Прибыла фасоль с рисом. Дон принялся отрывать небольшие кусочки хлеба и поддевать ими еду. «Прямо средневековый крестьянин какой-то», – подумал Верн. И пригубил виски.

Тут Тедди наклонилась к нему.

– Возвращаясь к проблеме джаза. Верно ли сложившееся у меня впечатление о том, что вы не любите дикси-ленд?

Верн пожал плечами.

– Он был хорош в свое время.

Он пристально наблюдал за ней. Может, она и птица, но птица опасная. Хищная. Он понял, что ему не нравится говорить с ней. Она была напористой, что-то искала. Ему не нравились такие женщины.

– Вы здесь впервые? – спросил он, меняя тему. – Мисс?..

– Тедди.

– Тедди?

– Нет, я здесь часто бываю. Мне здесь нравится. Все, но особенно музыка.

Он улыбнулся.

– Вот как? Это мило.

Она улыбнулась в ответ. Дон ел, отдавшись процессу насыщения. Иногда, продолжая жевать, он поднимал глаза от тарелки, его большое лицо ничего не выражало.

– Я слышала, что у вас своя программа о джазе, – сказала Тедди. – Как она называется?

– «С миру по нитке». По четвергам в девять вечера.

– А какую музыку вы ставите?

– Преимущественно прогрессивный джаз. Брубек. Бостик.

– Я мало о них знаю.

– А следовало бы. Настанет день, когда люди будут собираться в темных залах и оживлять их искусство. Как вы поступаете с Ори и Джонсоном.

– А вы свои программы пишете заранее или импровизируете?

– По-разному. – Он взглянул на часы. – Что ж, – сказал он, медленно вставая и приканчивая свой виски. – Похоже, мне пора. Вы остаетесь? А то могу подвезти, если хотите?

Дон поднял взгляд от тарелки.

– Увидимся, папик.

– Жаль, что вы уже уходите, – сказала Тедди, не меняя улыбки. – Надеюсь, еще встретимся.

– Спасибо. До свидания.

И он ушел.

В следующий четверг он вел свою программу. Закончив, поболтал немного с оператором и пошел за пальто. Проходя через комнату ожидания рядом со студией, он заметил – краем глаза, – как кто-то внезапно встал с одного из глубоких кресел и торопливо последовал за ним.

Он обернулся. Это была та девушка, Тедди. Она улыбнулась ему. На ней было что-то короткое, яркое, насыщенного, вибрирующего цвета. Волосы она разделила на две косы и в каждую вплела по ленте.

– Здравствуйте, – сказала она весело.

Глядя на нее, Верн вытащил трубку и начал набивать ее табаком. Он пытался понять ее и не мог. Глаза у нее сверкали под стать жесткой сдержанной улыбке на ее губах. Он подумал: так улыбаются школьные профориентаторы и администраторши в гостиницах.

– Здравствуйте, – ответил он. – Чем могу помочь?

– Мне понравилось смотреть, как вы ведете программу. Я уже много лет не видела, как делаются программы на радио.

Значит, она наблюдала за ним через звуконепроницаемую перегородку из толстого стекла, отделявшую комнату ожидания от студии.

– Спасибо. – Он надел пальто, посасывая нераскуренную трубку. Она не сводила с него глаз.

– Хотите спичку?

Верн вытащил зажигалку. Он подумал: сколько ей, интересно, лет? Двадцать два? Восемнадцать? Тридцать? Догадаться было невозможно. Кожа у нее была белая и тонкая, изумительная по контрасту с волосами. Но платье ужасное! Яркое, как флаг. Не то чтобы безвкусное, просто какое-то нездешнее. Как будто фрагменты разных предметов одежды взяли и сшили вместе.

– Вас подвезти? – сказал Верн. – Или вы остаетесь? А где Дон?

– Я здесь одна. Да, подвезите, пожалуйста. А то, кажется, дождь собирается.

– Неужели? – И он зашагал через холл, раскуривая прикрытую ладонями трубку. Тедди пошла за ним. Он миновал тяжелую дверь и вышел из здания, задержавшись ровно настолько, чтобы дать ей пройти. Вместе они шли по короткой гравийной дорожке к его двухместному автомобилю.

– Итак? – начал Верн, отъезжая от здания. – Куда вас везти? Где вы живете?

– А который час?

Он взглянул на часы.

– Десять тридцать.

– Еще так рано!

– Разве?

– А разве нет?

Он помолчал.

– Зависит от того, во сколько вам завтра вставать.

– А вам?

– Что мне?

– Вам во сколько вставать?

– Завтра у меня выходной, – медленно произнес Верн. – Так что я, наверное, встану не раньше одиннадцати.

Она наблюдала за ним, ожидая продолжения. Он смотрел на дорогу, крепко сжимая руль. У него возникло такое чувство, будто его дразнят.

– Хотите проехать мимо «Уокер-клуба»? – спросил он наконец.

Она засмеялась.

– Не очень.

– Куда же тогда?

– Куда хотите.

Дальше они ехали в молчании. Наконец они достигли хорошо освещенного перекрестка. Верн повернул. Проехав еще немного, он свернул на обочину и заглушил мотор. Перед ними был клуб «Лейзи Рен».

– Мы выходим? – спросила Тедди.

Верн кивнул. Они вышли и вошли внутрь, спустились по темной лестнице. В клубе было полно людей. Почти все негры. Притиснутые друг к другу, они слушали ансамбль из трех музыкантов, игравший на небольшом возвышении. Клуб был обшарпанный и старомодный. Облезлый, продымленный и очень жаркий.

Худой лысый негр протолкался к ним. Он улыбался во весь рот.

– Здравствуйте, мистер Тилдон. – Тедди он кивнул. – Ребята, я очень рад видеть вас в нашем клубе сегодня вечером.

– Фрэнк, это Тедди.

– Рад знакомству, мисс Тедди. Вы у нас впервые?

– Да. Верн очень хорошо говорил о… о группе.

Фрэнк улыбнулся еще шире.

– Похоже, ему нравится наша музыка.

– Сядем у бара или предпочитаете столик? – спросил у Тедди Верн.

– Столик.

– Думаю, для вас один найдется. – Фрэнк проложил им дорогу через толпу к столику почти рядом с эстрадой. – Как вам здесь, мистер Тилдон?

– Хорошо. Принеси нам пару виски с водой.

Фрэнк ушел. Тедди начала выпутываться из пальто. Верн помог ей повесить его на спинку стула. Они сели, глядя друг на друга через стол.

– Здесь слишком тепло, – сказала Тедди. Она наблюдала за игрой трио. Музыка была спокойной и очень странной. Казалось, мелодия начинает развиваться в одном направлении лишь для того, чтобы через мгновение свернуть совсем в другую сторону. Она как будто заблудилась, потеряла дорогу, но продолжала сохранять спокойствие, веря, что в конце концов все будет хорошо. И так оно и случилось – все кончилось вдруг парой аккуратно подобранных аккордов. Все расслабились, и тихий, приглушенный ропот прошел по залу.

Тедди повернулась к Верну, ее глаза сияли.

– Мне понравилось.

– По крайней мере лучше, чем «Туз в рукаве».

Они провели в клубе несколько часов, слушая музыку и потягивая виски. Тедди сидела тихо, внимательно вслушиваясь в звуки, доносившиеся с эстрады. Под конец, когда музыканты сделали перерыв, она вдруг повернулась к Верну.

– Верн, не хотите отвезти меня домой? А то я так устала!

Они встали, он помог ей надеть пальто. Заплатил по счету, они поднялись по лестнице и вышли на улицу. Воздух был холоден и сух.

Тедди сделала глубокий вдох.

– Вот это ощущение.

Они сели в машину и поехали. Верн молчал. Наконец он замедлил ход.

– Может, скажете мне, куда ехать. Я не знаю, где ваш дом.

– Мы не могли бы просто покататься? Воздух такой свежий.

– Если хотите подышать, откройте окно.

Она так и сделала и высунулась наружу, приоткрыв рот, а ветер подхватывал и трепал ее косы.

Наконец она выразила желание поехать домой. Он отвез ее по указанному адресу и высадил возле многоквартирного дома, а сам поехал к себе со смешанным чувством облегчения и любопытства. Он любил делить женщин на категории, но эта не подходила ни под одну из известных. Казалось, ей что-то от него нужно. Как будто она приняла какое-то решение. Какое? И встречается она с Доном Филдом. Что она в нем нашла?

Он еще некоторое время поразмышлял об этом, потом бросил. Зачем ломать голову? Вместо этого он включил радио и нашел ночную музыкальную волну. Передавали квартет ля мажор Бетховена. Слушая музыку, он не спеша доехал до дома.

На следующий вечер, когда он шел через холл своего дома, его вдруг остановил управляющий.

– Можно вас на минутку, мистер Тилдон?

Верн посмотрел на него.

– Разумеется. В чем дело? Для квартплаты, кажется, еще рановато.

– Сегодня сюда пришла молодая женщина, искала вас. Я сказал ей, что вас нет дома, но она настояла на том, чтобы подняться в вашу квартиру. Она была очень убедительна. И уговорила меня впустить ее. Я никогда раньше не видел этой девушки…

– Вы ее впустили?

– Как вам известно, домовладельцы против того, чтобы впускать кого бы то ни было в квартиры жильцов в их отсутствие, но девушка была в таком состоянии, что я…

Верн поспешно поднялся к себе. Дверь была не заперта и даже приоткрыта. Он включил свет. В гостиной нашел на полу женскую сумочку. Пальто и шляпа лежали на диване.

Он вбежал в спальню. На кровати лежала Тедди. Она негромко храпела. Одежда на ней была мятая и грязная. Он подошел ближе и склонился над ней.

– Пьяна в дупель. – Она не пошевелилась.

Знал бы он, к чему это приведет…

Глава 4

Карл торопливо шагал прочь от офиса, сквозь мрачную темноту, в направлении женского общежития. Территория Компании была пустынна и тиха. От этого ему стало непривычно грустно. Он ускорил шаг. Наконец он добрался до большого квадратного здания, где должна была находиться Барбара Малер.

Он остановился, глядя вверх и поставив руки на бедра. Суровый бок общежития был темен и не выдавал признаков жизни. Он постоял так некоторое время, чувствуя, как обвевает его холодный ветерок. Неужели там никого? Захлопала штора, жалкая и одинокая в темноте. Кругом пустыня. Большая часть окон зашита досками.

Карла пробрала дрожь. Он пошел дальше, то и дело с надеждой вскидывая голову вверх. Вдруг он остановился. Тонкий лучик света прорезал тьму где-то впереди и скрылся. Он подождал. Луч возник опять, узкая желтая полоска в море темноты.

Наконец он направился к крыльцу, которое вело к входу в здание. И замешкался, охваченный внезапным смущением. Может быть, лучше послать за ней Верна, Верн знал ее когда-то. Может, ей не понравится, когда она увидит незнакомого человека. Он попытался представить, какая она. Видел ли он ее хоть раз? Может быть. Мельком.

Он подошел к крыльцу. Воздух был холоден. Кругом ни звука. Всюду тишина. Что она ему скажет? Какой окажется? Обрадуется ли его приходу? Понравится ли он ей?

Он вошел в здание и стал медленно подниматься по лестнице на второй этаж.

В коридоре второго этажа тускло горели лампочки, расположенные на большом расстоянии друг от друга. Неужели здесь и вправду кто-то есть? Стоя в самом конце коридора, у лестницы, и глядя в длинный полутемный тоннель с его тенями и запертыми дверями, грязными и облупившимися стенами, он чувствовал себя совсем одиноким.

Но вдруг, пока он прислушивался и ждал, до него донесся слабый звук. Скрипнула половица, и совсем недалеко. Примерно на середине коридора.

Собравшись с духом, он медленно двинулся вперед, прислушиваясь и выжидая – чего? Какого-нибудь знака. Звука или света. Знака, который подскажет ему, где найти ее. Какой она будет? Хорошенькой? Если да, то насколько?

Вдруг у одной двери он замер. Затаил дыхание, склонил голову на бок. За дверью кто-то был. Он слышал чьи-то шаги. Скрипнула половица. Чем-то зашелестели, одеждой. Шум, что-то переставили. И, наконец, безошибочно узнаваемый вздох просевших под тяжестью тела кроватных пружин.

Карл ждал под дверью. Теперь он разглядел тонкую, точно волос, полоску света, пробивавшуюся изнутри, со стороны комнаты. Он поднял руку, чтобы постучать, но передумал. Опустил руку и сунул ее в карман.

Им предстоит провести втроем бог знает сколько времени. Втроем они будут есть, разговаривать, жить. Только они трое, и больше никого. Что, если его нынешний приход сюда все испортит и все пойдет не так? Не лучше ли вернуться и послать за ней Верна? Может, так будет удобнее? Они друг друга знают, по крайней мере немного. Хотя бы раньше встречались.

Но, может быть, он тоже ее видел. Мог видеть, мог даже разговаривать с ней, не зная ее имени.

Он стал вспоминать. За то время, что он здесь, в Компании перебывало множество женщин. Это может оказаться любая из них. Даже какая-нибудь старуха. Ровесница Верна. Тощая старая дева. Очкастая и седая.

Или, наоборот, какая-нибудь девчушка, вчерашняя школьница, алые губки, пушистый свитер, каблучки цок-цок. Карла охватило странное головокружение. Она может оказаться улыбчивой и милой, с темными глазами, пышными волосами… и всем прочим.

Порывшись в карманах, Карл нашел расческу. Аккуратно пригладил волосы, хотя и без зеркала. Поправил галстук, отряхнул пиджак. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как колотится сердце. От страха и волнения ему даже перестало хватать воздуха. Ладони покрылись испариной.

Вдруг дверь распахнулась. От света Карл сощурился. В дверях, как в раме, стояла женщина. На плече полотенце. Маленькая и приземистая, в темном халате, на ногах шлепанцы. В руках какие-то баночки.

– Господи! – воскликнула она.

– Я… – промямлили Карл.

– Кто вы, черт возьми, такой? И что тут делаете? – Она освободила руки, сбросив поклажу на стул в комнате. Карл успел заметить кровать, стол, лампу, какую-то женскую одежду…

– Я пришел к вам. Я – третий. Вы, Верн и я. Мы те трое, кого оставили здесь.

Женщина ничего не сказала.

– Я как раз собирался постучать. – Его голос звучал робко, виновато. Обреченно. – Это правда!

Вдруг она засмеялась.

– Ладно! Просто вы меня напугали. Я как раз собиралась вниз принять ванну. Думала, что все уже уехали.

– Остались только мы трое.

– Войдите, я хоть посмотрю, как вы выглядите. – Она сделала шаг в сторону и распахнула дверь. – Входите же. Кофе хотите?

– Кофе? – Карл шагнул в комнату. На столе стояла круглая маленькая кофеварка «Силекс», наполовину полная кофе. Из носика поднимался аппетитный парок. Пакетик сахара, ложка, бумажные стаканчики, какие-то шпильки, кольцо…

– Как вас зовут? – спросила женщина.

– Карл Фиттер.

– Кажется, я вас раньше видела.

– А я вас. – Карл разглядывал ее исподтишка. Барбара Малер стояла, сунув руки в карманы халата. Она была невысокой и плотной, с густыми темными волосами. Симпатичной. С чистой гладкой кожей. На вид не старше двадцати пяти. Взрослее делало ее выражение жесткой строгости. Какой-то сдержанности. Почти достоинства.

– Меня зовут Барбара Малер.

– Я знаю. Верн говорил.

– Ах да. Верн.

– Вы его знаете?

Она кивнула.

Карл прошелся по комнате.

– Как тут у вас голо!

– Надо достать вещи. Я все упаковала. Все в ящиках.

– Мы могли бы вам помочь.

– Отлично. – Она закурила сигарету и встала у дверей, скрестив на груди руки.

– А вы не собирались… не хотели прийти сегодня в офис? Надо подумать насчет обеда. А заодно и посовещаться. Втроем.

– Посовещаться?

– Чтобы решить, чем мы будем заниматься, пока сидим здесь. – Он сделал неопределенный жест рукой. – Все обдумать.

– Что – все?

– Ну, обдумать всегда есть что.

– Даже на троих хватит?

– Конечно. Прежде всего, мы должны убедиться, что у нас есть еда. Во-вторых, проверить, не отключили ли электричество и воду. Затем мы…

Барбара засмеялась.

– Ладно. Я все поняла. – Она потушила сигарету. – Идите вниз, а я переоденусь. Ванну приму позже.

– Я не хотел вам мешать.

– Все в порядке. – Она отошла от двери. – Выходите же. Я что-нибудь надену.

Карл вышел в коридор. Барбара закрыла за ним дверь. Он ждал, стоя в полутьме. В коридоре было очень холодно и неприютно. Комната, хоть и обшарпанная, была все же уютнее голых лампочек и темных стен в пятнах. Лучше этой еле рассеянной мглы.

Его передернуло, и он решил походить. Прошло, как ему показалось, бесконечное количество времени, когда он наконец услышал шевеление за дверью. Дверь распахнулась, и она вышла в коридор. На ней были коричневые слаксы и красная рубашка в клетку. Волосы убраны назад чем-то вроде заколки.

– Пошли! – сказала она. – У вас фонарик есть?

– Нет.

– Будем зажигать спички.

Выйдя из общежития, они в темноте прошли по дорожке мимо зданий назад, в офис. Поднялись на крыльцо. Карл открыл Барбаре дверь, и они вошли.

Верн сидел за столом, глубоко задумавшись. На звук открывающейся двери он вскочил, моргая.

– Я нашел ее, – сказал Карл.

– Вы меня напугали. – Верн снова сел. – Я задумался. Совсем отключился.

– Мы должны помочь ей распаковаться, – сказал Карл. – Все ее вещи в ящиках. Комната выглядит ужасно. Надо помочь ей снова сделать ее обитаемой.

– Представляю, – сказал Верн.

Карл сел рядом с Верном и сделал Барбаре знак присоединяться.

– В первый раз мы все трое собрались вместе, – сказал он. – Давайте обдумаем наше положение и разберемся в том, что нам предстоит.

– Господи, – пробормотал Верн.

– К примеру, мы с Верном будем жить в мужском общежитии, совсем рядом с офисом. – Он повернулся к Барбаре. – А вы будете там, в общежитии для женщин. Нам надо придумать, как мы будем сообщаться в том случае, если произойдет что-нибудь неожиданное.

– Что, например?

– Не знаю. Может, придут китайцы и…

– Нам они ничего не сделают. Им нужна только собственность.

Карл взял со стола транспортный график. К нему была приложена инструкция.

– Что это?

– Исходный приказ. – Верн взял у него документ.

– Мне бы хотелось прочитать. Я его не видел.

– Я прочту вслух. – Верн поправил очки. – Я долго над ним думал. «Настоящим уведомляю Генри Дж. Осборна, главного управляющего Базы номер два Американской металлообрабатывающей компании, в том, что в целях обеспечения передачи движимого и недвижимого имущества Компании и всех ее материальных фондов новым владельцам руководство Компании находит желательным присутствие на территории Базы троих служащих Компании в течение всего переходного периода, то есть до появления официальных представителей новых собственников, которые вступят во владение имуществом. Этих троих надлежит отобрать таким образом, чтобы они представляли саму Компанию, ее идеалы и цели, а также чтобы они, как последние представители, адекватно выражали все то, за что Компания всегда выступала и будет неизменно выступать в будущем».

Они молчали.

– Это все, – сказал Верн, бросая бумагу на стол.

– Осборн выбрал нас наугад. Просто выдвинул ящик и выдернул из него три попавшиеся карточки.

– Ну и способ.

– Можете предложить лучше?

– Бросьте, – сказала Барбара. – Все равно теперь уже ничего не поделаешь. Выбрали нас, можно постараться извлечь из этого удовольствие. Давайте спустимся вниз и поищем что-нибудь поесть.

– Это самое главное, – согласился Карл.

В кромешной тьме они побрели на склад, ориентируясь только по хрусту гравия под ногами.

– Надо бы поискать фонари, – сказал Верн.

Барбара зажгла спичку. Складское помещение оказалось совсем рядом. Но вход был заколочен досками.

– Так, – сказал Карл. – Похоже, чтобы попасть внутрь, нам понадобятся инструменты. Где можно раздобыть молоток?

– А что, рабочих никого не осталось? – спросила Барбара.

– Уехали. Здесь только мы трое.

– Быстро они смотались.

– Что толку тут стоять, – сказал Верн. – Карл, сходи в офис поищи какие-нибудь инструменты. Пошарь в чулане и рядом с рукомойником.

– Я пойду с ним, – отозвалась Барбара. – Посвечу.

– Валяй, – ответил Верн. – Тут постоять можно и без света. К тому же я уже почти привык к темноте.

Они ушли. Он следил за огоньком ее спички, пока тот не погас, поглощенный тьмой.

Какое-то время он стоял, вслушиваясь в тихие шорохи ночи. Потом им овладело беспокойство. Он принялся шарить по карманам, пока не обнаружил в одном из них зажигалку. Освещая себе путь, он подошел к двери склада. Бесцельно потянул за одну из досок, но те были приколочены накрепко. Тогда он обошел склад сбоку. Это была длинная низкая постройка, вдоль стены которой тянулась узкая дорожка, соединявшая главный вход с кухней.

Кухонная дверь оказалась не заперта. Ее не заколотили. Он вошел внутрь и щелкнул выключателем.

Все было аккуратно прибрано. Вымытые тарелки стопками расставлены по полкам. Пол подметен. Мусорные ведра опорожнены и помыты. Он подошел к длинному ряду холодильников. Они работали. Он потянул на себя дверцу крайнего. В нем было полно еды: куски мяса, пакеты с овощами и фруктами, коробки с мороженым и молоком.

Он приподнял крышку подпола. И от изумления разинул рот. Огромное помещение до самого потолка заполняли цилиндрические ящики с едой: фрукты, овощи, мясные консервы, соки – все, что только можно себе представить. Мешки с крупами, пшеницей и рисом. Мука. Орехи, изюм, сушеные абрикосы. Все брошено, все забыто.

– Господи боже мой, – прошептал он. – Да они все оставили.

Косоглазые получат завод. Они все получат. Компания сдалась и уехала. Ее ничего больше не интересовало, она устала. Ей на все было наплевать. Было время, когда она неусыпно стерегла все это. Каждая канистра, каждая упаковка, каждая унция еды была на счету. Для бухгалтерии заполняли бесчисленные бланки, писали отчеты. Периметр базы патрулировали вооруженные охранники. Повсюду были натянуты провода сложных сигнализаций, защиты от взлома.

Тогда Компания защищала свою территорию и свое имущество с ревнивой изобретательностью. Веками она множила свою мощь и копила силу. А теперь ей стало все равно. Она ушла, оставив все другим. Тем, кто придет, тем, кто еще не устал. Тем, у кого есть силы.

Болезнь Компании началась давно. Долгое время она тихо и незаметно деградировала, увядала. В глубине души она уже все проиграла и умерла. И вот в момент великой усталости, в тот финальный миг, когда последняя вспышка энергии покинула издыхающее тело, трое людей, оставленных на Базе и не участвовавших во всеобщем бегстве, стали богачами. Они получили все, люди веками могли лишь мечтать о том, чем владели теперь они. Все принадлежало им. Земля, дома, склад, документы… Вся База была в их полном распоряжении.

Они унаследовали все, весь труд всех прошлых поколений работников Компании: всех клерков, шахтеров, рабочих на фабриках. Труд и добытое им богатство. Трое оставшихся владели всем, всей этой грудой добра, которое представляло собой итог существования Базы в целом. Они ничего здесь не строили и не так уж много труда вложили в производство, но все тем не менее принадлежало им. Они были единственными владельцами всего в короткие сумеречные дни, оставшиеся до появления новых хозяев. До того, как фабрики и шахты станут частью нового мира, того, который некоторое время тому назад Компания даже не рассматривала как потенциального соперника.

Верн смотрел на еду и думал о других зданиях, о складах и собственности, оставленной, брошенной там. Он не верил своим глазам. Компания так долго работала, чтобы произвести все это, так неужели она могла взять и просто бросить свое добро к ногам первых встречных? Подарить все иностранцам?

А пока им троим повезло. Съев все, что смогут, выспавшись в каждой постели, выкупавшись в каждой ванной, послушав каждый радиоприемник, вытащив из ящиков и коробок все, что придется им по душе, они исчезнут так же, как все остальные. Пройдет немного времени, и от них не останется и следа. Они уйдут за другими.

Но пока у них впереди по крайней мере неделя. Позже придут китайцы с ломами и молотками и вскроют забитые окна и двери. Может быть, даже снесут дома. Может быть, перестроят их так, что они станут больше, или изменят их до полной неузнаваемости. Что угодно.

Но пока надо думать не об этом. Пока надо думать о неделе, которая у них впереди.

Наконец раздались шаги. Карл и Барбара вошли в кухню, неся молоток. Увидев провизию, они застыли на месте.

– Похоже, у нас есть ответ на вопрос. – Барбара вошла в кладовую, им было слышно, как она двигает канистры и бочонки. – Как вам такой обед? – Она вышла, нагруженная консервированными цыплятами, консервированным горошком, клюквенным соусом в банках и ромовым пудингом.

– В холодильниках есть молоко, – сказал Верн. – А еще замороженные овощи и мясо. Тоннами.

– Несите консервы обратно! – воскликнул Карл, заглянув в первый морозильник. – Забудьте про них. Посмотрите, сколько здесь всякой заморозки! Надо начать с нее.

– Какая удача, – проворчала Барбара. – Странно. Я работаю в Компании два года и ни разу такой еды даже не видела. Наверное, они ее прятали.

Карл шарил в ящиках под большой раковиной.

– Смотрите! – Он поднял два больших фонаря, щелкнул включателями. Оба работали великолепно. – Что скажете?

– Давайте оглядимся, прежде чем поесть, – предложила Барбара. – Надо убедиться, что здесь больше никого нет.

– Пошли! – Карл вручил один из фонарей Верну. – Пойдем и все обследуем. Поесть можно и потом.

Верн молча взял фонарь.

– Мы с Барбарой пойдем в одну сторону, а вы в другую. Сделаем по территории полный круг и встретимся здесь.

– Какая трата времени, – проворчал Верн.

– Надо же знать наверняка. А вдруг здесь еще кто-нибудь есть. Какой-нибудь старый рабочий, швед, сидит и работает в одном из пустых зданий.

– Ладно. – Верн двинулся к двери.

– Кричите, если что-нибудь обнаружите, – сказал Карл.

Верн шел по дорожке из гравия, вяло шевеля фонарем из стороны в сторону. Луч выхватил из тьмы сначала дерево, потом кусты и, наконец, большое гранитное здание, одно из тех, в которых помещалась администрация. Окна были забиты досками. На двери висела цепь. В тумане здание казалось покинутым и печальным.

Он пошел дальше. Теперь он двигался к брошенным машинам. Массивные колонны вздымались над ним и терялись в тумане. В темноте казалось, что их набросали как попало и позабыли, вытряхнув из какого-то огромного космического мешка. Или, наоборот, они могли быть опорами каких-то новых строений, начатых, но незаконченных, оставленными ржаветь и разлагаться в тумане.

Более того, эти колонны походили на развалины древнего города. Верн встал у подножия одной из башен и стал смотреть вверх. Она могла быть частью какого-нибудь Колизея или всеми забытого Парфенона. Приедут ли сюда когда-нибудь туристы полюбоваться на них? Остановятся ли новые хозяева посмотреть на них, подивиться и погадать, что за народ оставил эти махины?

Его народ. Его мир. Верн пошел дальше. Это были его руины.

Остатки Компании. Он дошел до изгороди, которая отмечала границу территории. За ней даже при свете фонаря не было видно ничего, кроме тумана, клубящегося в темноте. Есть ли там что-нибудь? Что скрывает стена тумана и темноты? Добро или зло?

Где-то там ходят они. Новые владельцы, которые скоро придут и предъявят права на свою собственность.

Верн повернулся к изгороди спиной. И медленно зашагал назад, к складу, бесцельно направляя луч фонаря на развалины и руины. Склад был пуст, те двое еще не закончили свой обход.

Он вошел внутрь, сел и стал ждать. Прошло много времени, прежде чем он услышал, как они поднимаются по ступенькам, смеясь и болтая.

– Ну, как? – спросил Карл. – Нашли кого-нибудь?

– Нет.

– И мы, никого и ничего, – сказала Барбара. – Давайте поедем. А потом можем распаковать мои вещи. Чтобы я могла лечь спать.

– Разумеется. – Верн встал на ноги. – Приступим.

– Я ужасно проголодался! – сказал Карл. – Просто ужасно.

Глава 5

Верн проснулся. Он лежал в постели и чувствовал, как его заливает солнечный свет. Если он откроет глаза, то ослепнет. Он отвернулся, и за веками снова потемнело. Он зевнул. Одеяло было перекручено. Он приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на часы.

Часов не было. Перед ним была голая, облупившаяся стена, вся в пятнах грязи и трещинах. На миг ему стало страшно. Он быстро сел. В другом конце комнаты спал Карл. Его светловолосая голова пряталась под одеялами, видна была лишь рука, во всю длину свисавшая с кровати. Пошарив по полу, Верн нашел очки. Пристроив их на нос, он стал медленно выбираться из постели.

Было только восемь часов. Он вернулся, сел рядом со своей одеждой, ворохом сваленной на пустой кровати, и, зевая, потер руки. День был солнечный и теплый. В окно были видны деревья и тщательно подстриженные кусты, которые росли напротив мужского общежития. За ними синяя птичка скакала в траве рядом с кучей шлака. Наконец он встал и начал одеваться.

Восемь часов – какая рань! Годами он просыпался так по обязанности, но теперь нужды в этом больше не было. Не было больше дела, к которому следовало приступать. Все осталось позади, в прошлом. Он разжал пальцы, и его рубаха упала на пол. Зачем он вообще встал? Для чего? Делать все равно нечего.

Он прошлепал назад к своей кровати, скользнул в постель и натянул на голову одеяло. Карл немного пошевелился во сне. Верн стал смотреть на него. Какой он длинный! Голова и ноги торчат с разных концов кровати. Он улыбнулся.

Глядя на юношу, который похрапывал, разбросавшись на постели, Верн опять вспомнил Тедди. Его улыбка погасла. В тот вечер, вернувшись домой, он застал ее в своей постели, где она спала без задних ног. Грязная и пьяная.

Он отпустил себя назад в прошлое.

Ее туфли валялись рядом. Юбка задралась до талии, оголив худые белые ноги. Чулки сползли, они сморщились и обвисли.

Верн вышел в прихожую и запер входную дверь. Потом вернулся в спальню. Она перевернулась, так что ее лицо было теперь обращено в другую сторону. Но дышала она по-прежнему тяжело. Что подумал управляющий? Понял ли он, что она пьяна? Или решил, что она нездорова?

Почему она пришла к нему?

Он присел на край кровати. Трудно было совместить ее с Доном Филдом. Дон был такой неуклюжий, старомодный. Его бросало от одного бессмысленного занятия к другому: он охотился за старой дженетовской записью «Нью Орлианз Ритм Кингз», зачитывался давно забытой научно-фантастической серией в допотопном журнале «Эйр Уандер Сториз», ходил в одно и то же занюханное кафе потому, что там было мало народу и подавали какой-то особый соус. Все, что он делал, было наособицу, похоже на культ.

Зато эта девица явно в курсе всех последних тенденций. Может быть, Дон ее мимолетное увлечение. Трудно сказать. Дон никогда раньше о ней не говорил.

Наблюдая за ней в ожидании, когда она проснется, Верн закурил сигарету.

В жизни Верна Тилдона случалось немало бед. Как у большинства малорослых мужчин. Коротышку всегда тревожит то, на что высокий попросту плюет. Как цвета за пределами обыденного спектра невидимы для человеческого глаза, так и многие проблемы Верна были незаметны для окружающих.

Он вырос в Вашингтоне, Ди Си. Большая часть его детства прошла среди унылых заснеженных улиц и пустырей городишки Джексон Хайтс, под боком у настоящего города. Зимой он и его брат катались на санках. А когда на улицу было нельзя, играли дуэтом на пианино. Подростком он даже не вспоминал о нем. Переключился на гобой, на котором играл в школьном оркестре.

Потом бросил и гобой тоже. Он глупо выглядел, играя в школьном оркестре. К тому же репетировать нужно было днем, когда другие ребята слонялись по городу, а еще время от времени надо было надевать ярко-красную с золотом форму школы, в которой он походил на билетера из кинотеатра. После школы он чаще всего был один. Едва заканчивалась репетиция, как он мчался в музыкальный магазин слушать пластинки.

В том возрасте он слегка заикался, как будто от возбуждения. От этого он был робок с людьми.

Брат окончил колледж и уехал из дома. Иногда от него приходили письма. Верн много читал и одно время тоже думал продолжать учебу. Но в девятнадцать, когда он окончил школу, отец убедил его в том, что было бы совсем неплохо подзаработать для начала немного деньжат. На семье уже давно лежит тяжелое бремя – не мешало бы помочь. И он поступил в бухгалтерский отдел большого универсального магазина, где перепечатывал ежемесячные отчеты и опорожнял корзины для бумаг.

Девятнадцатилетним парнишкой, который все еще страдал заиканием и иногда, берясь за гобой, выдувал из него пару мелодий, он повстречал девушку-одногодку, которая любила книги и музыку достаточно для того, чтобы между ними возникла временная связь. Она была высокой блондинкой, с волосами как спелая пшеница. Ее родители приехали со Среднего Запада. У нее были синие глаза и мягкий, задумчивый голос. Вдвоем они гуляли, читали, ходили на воскресные концерты. И планировали будущую совместную жизнь.

Однажды в дождливый вечер, когда родители ушли в кино, Верн с девушкой поднялись наверх, где, непрестанно хихикая, перешептываясь и то и дело боязливо поглядывая в окно, они с колотящимися сердцами задернули шторы и забрались в маленькую деревянную кровать, в которой Верн спал с детства. Там, в этой комнате, где еще живы были его марки, модели самолетов – свидетели и спутники его недавнего детства, – где молча стоял в углу гобой, Верн и девушка лежали, обнявшись, сердце к сердцу, колено к колену и дрожали, крепко сжимая друг друга.

Снаружи лил дождь. Шуршали шины автомобилей. Комната была тиха, не считая тех звуков, которые они производили сами. Сначала девушка была сдержанна, боязлива и холодна. Но потом, когда все вроде бы кончилось и он уже думал вставать, с ней произошло что-то странное, чего он так и не понял. В одно мгновение ее напряженное тело расслабилось, холодность испарилась. Его притянуло назад и с силой прижало к ее обжигающе-горячему животу, напрягавшемуся в конвульсиях, от которых его избавило лишь внезапное возвращение семейства и необходимость срочно натягивать на себя одежду.

Он был спасен. Его отец повез ее домой, Верн и девушка всю дорогу молчали. После того случая их отношения постепенно сошли на нет.

Он продолжал работать в бухгалтерии. Мысль об университете уходила все дальше. В двадцать один год он встретил другую девушку. Она была высокой, спокойной и темноволосой. Ее сокровище продавалось дорого, он в одночасье обнаружил себя женатым обитателем однокомнатной квартирки, где в ванной постоянно сушились лифчики и панталоны, в кухне пахло крахмалом и разогретым утюгом, а ночью на соседней подушке неизменно оказывалась ее кукольная голова в бигуди.

Брак продлился несколько месяцев. Где-то между ним и Второй мировой войной – он так и не вспомнил, когда именно, – мысль о колледже окончательно выветрилась из его головы и была забыта. Как только это случилось, гобой навсегда перекочевал в чулан. Заикание тоже прошло, а еще он отпустил маленькие черные усики. Но, когда он закуривал сигарету, его руки по-прежнему дрожали, в движениях оставалось слишком много суетливого и резкого.

И тогда на помощь приходил алкоголь. Алкоголь показывал ему смешную сторону событий, которые обычно заставляли его уходить в себя на много дней. С его помощью он обнаружил, что может поквитаться с людьми, его быстрый язык и насмешливый ум не щадили никого. Холодная жесткость начала прокрадываться внутрь него, звучать в его словах. Жесткость сослужила ему хорошую службу, это было полезное качество.

Когда началась война, он пошел в армию. При его росте и комплекции толку с него было мало, но в те дни не бросались парнями, у которых хорошо варит котелок. И он закончил войну, обучая других тому, чего не умел сам.

Усики исчезли, зато он узнал, сколько может выпить прежде, чем дойдет до точки невозврата. Волосы поредели. Стали мягкими и тонкими. Он надел очки в роговой оправе и открыл для себя французские манжеты. Музыка, которую он когда-то играл на гобое, была почти забыта. Почему-то разреженный воздух классических высот обострял в нем чувство изоляции и одиночества, дистанция, которая отделяла его от желанной цели, стала еще больше. Что это была за цель? Он и сам не знал. Никому и ничему он не позволил бы стать у себя на дороге, если бы только знал, где эту дорогу найти.

Но человек не может все время думать о том, что так и не нашел свой путь, свою нишу, свою колею и свою компанию. Рано или поздно он просто перестает беспокоиться. Верн снова женился. Девушка попалась полная и осведомленная, раньше она работала секретаршей у очень важных людей. В ней он находил напор и целеустремленность, которых у него самого не было. Она точно знала, чего хочет от жизни: муж, дом, кухня, мебель, тряпки. Круг ее общения был узок и мал и так же тверд и негибок, как ее лакированные красные ноготки.

Все, что Верн еще сохранил в памяти о музыке и книгах, моделях аэропланов и его яркой форме, похожей на театральную, скоро испарилось. Рядом с Анной музыка, книги, идеи были вполне реальны, вот только существовали они лишь как средства для достижения иной цели. Он поймал себя на том, что снова прислушивается к своей внутренней мелодии, составлявшей когда-то неотъемлемую часть его самого.

Как-то вечером он встал с дорогого дивана в изящно обставленной гостиной, выключил громадный телевизор и отправился в ближайший бар.

В один из последовавших за этим дней, которые прошли все как один, в тумане, его, пьяного, глубокой зимой бросили замерзать в канаве где-то в Вашингтоне, откуда его подобрали и отвезли в городскую тюрьму. На следующий день его выпустили. Он слонялся по городу руки в карманы и смотрел, как катаются на санках дети.

Покончив со вторым браком, он собрал свои немногочисленные пожитки и переехал в Нью-Йорк. Вкус к музыке, который у него когда-то был, испортился. Он начал просиживать долгие часы в темных барах, где, постукивая пятидесятицентовой монеткой по столу, наблюдал за посетителями и слушал фальшивую, горькую музыку коротышки негра и разных смешанных групп. Со временем знание джаза сослужило ему службу. Он получил работу на маленькой радиостанции, где поначалу переворачивал джазовые пластинки в утреннем эфире, через год у него уже была своя программа.

Он, как игла проигрывателя на дорожку, начал соскальзывать в жизнь, которая ему, похоже, подходила. Чем? Он и сам не знал. Он был слишком тщедушен, чтобы продолжать пить, как раньше, по утрам все сложнее становилось вытаскивать себя из постели. Его друзьями были опустившиеся, погруженные в себя маньяки джаза да редкие кокетливые гомосеки и лесбиянки с мужскими голосами. Дым и фальшивые звуки, полудолларовые монеты и бесконечные коммивояжеры. Как-то раз он встал перед зеркалом и посмотрел на себя, потирая желтую, отвисшую кожу на шее. Крошечные волоски на ней торчали, как обломки перьев, глаза глядели, точно не видя. Он напоминал себе дохлого цыпленка, ощипанного и обугленного, которого забыли на крючке и он висит, засыхая и коробясь с годами. Сморщенный, засушенный остов какой-то птицы…

А потом он побрился, умылся, надел чистую рубашку, выпил апельсинового соку, почистил туфли, и все было забыто. Он надел пальто и отправился на работу.

Тедди шевельнулась. Верн отпрянул, бросил на нее взгляд. Потушил сигарету и встал, суровый и холодный. Подошел к окну, опустил шторы и зажег свет.

Наконец девушка перекатилась на бок, к нему лицом. Он видел ее зубы, мелкие и ровные, длинный разрез рта, слишком длинный для такого узкого лица. Вдруг она открыла глаза. Моргнула и тут же увидела его. Потом зашевелилась, стараясь сесть.

– Господи. – Она вздрогнула, икнула. – Исусе.

– Как самочувствие?

– Давно я тут лежу?

– Сейчас почти семь тридцать.

– Так поздно? Помогите мне встать, будьте душкой, а?

Пошатываясь, она встала. Верн придержал ее за руку. Она подтянула чулки, расправила юбку. И направилась в ванную.

Верн закурил новую сигарету и стал ждать.

Наконец она вышла, нашла свои туфли. Надела их, сидя в изножье кровати.

– Не хотите отвезти меня домой?

– Сейчас?

– Отвезете?

– Конечно. – Он принес ей пальто и сумочку, которые она бросила в гостиной. Ее нечесаные волосы были в беспорядке. Измятая одежда в грязи. Когда он прошел вперед, чтобы открыть ей дверь, ему в нос ударила кислая, нездоровая вонь: пот, перегар и моча.

Молча спустившись, они сели в машину.

Все время пути Тедди почти не открывала рта. Опустив стекло, она смотрела в окно на проплывавшие мимо вывески и фонари. Несколько раз Верн пробовал заговорить, но передумывал и продолжал молчать. Подъехав к ее дому, он встал у обочины.

Тедди толчком распахнула дверцу и вышла. Внезапно она остановилась.

– Верн, хотите посмотреть мою квартиру? Вы ведь у меня еще не были.

– Не слишком, – медленно ответил он. – Поздно.

– Ну, как хотите. – Она помешкала. – И совсем еще не поздно.

– Для меня да.

Она повернулась и медленно пошла прочь через тротуар к зданию. Верн вышел. Закрыл окна и запер машину. Тедди стояла и ждала.

– Передумали?

– Только на пару минут. – Верн смотрел в сторону, в дальний конец улицы. Дома на ней были высокие, стояли плотно, одинаковые и непривлекательные с виду. Внизу, у подножия холма, начинался торговый квартал – куча сырых, кишащих крысами бакалейных лавок, хозяйственных, итальянских пекарен, заколоченная кондитерская. Ветер принес откуда-то газету и прилепил к тощему телефонному столбу.

– Идете? – окликнула его Тедди с крыльца.

Они поднялись на ее этаж. Она открыла дверь и быстро прошла по комнатам, зажигая по дороге свет. Кругом был беспорядок. На низком столике стояли две полупустые бутылки виски и пепельница, с верхом заваленная окурками. Одежда валялась повсюду: на стульях, на торшере, на книжном шкафу, даже на полу. Он медленно вошел внутрь.

– Я переоденусь, – крикнула ему Тедди, входя в спальню. Краем глаза он заметил неприбранную постель, раскрытые ящики комода, еще одежду. На стене над кроватью висела большая фотография – худая ню, долговязая и костлявая, с грудями, как грушки. Он вошел в комнату, чтобы рассмотреть фото. Тедди скрылась в ванной. – Я сейчас.

На фото была она.

Верн вернулся в гостиную. Одна стена была сплошь синяя, как одно большое темное полотно. Значит, она сама красила квартиру. Повсюду на стенах были репродукции: Модильяни, Кандинский, Иеронимус Босх. Патефон с пластинками, джаз и камерная музыка. Абстрактные скульптуры с подвижными частями, целых три.

Он медленно опустился на диван, скрестил ноги. Минуту спустя Тедди вошла в комнату и остановилась у дверей, опершись о притолоку и сложив руки на груди.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросила она.

– Нет. Я сейчас пойду. – Верн вытащил трубку и насыпал в нее табаку. Молча закурил.

– Как вам моя квартира?

– Ничего. Коврики хорошие. – Он встал и подошел к боковой стене, на которой висели китайские циновки. Оттуда можно было заглянуть в кухню. Стол был заставлен грязными тарелками, чашками и стаканами. Он сунул руки в карманы и отошел.

– Холодновато тут как-то. Может, из-за цвета. – И он пощупал джутовую ткань.

Тедди смотрела на него без всякого выражения. На ней был алый халат, подпоясанный веревочным шнуром. И шлепанцы. Она зажгла сигарету и стояла, куря, высокая и строгая в своем пламенеющем шелковом одеянии. Черты ее лица заострились, сходство с птицей усилилось, нос стал, как клюв, глаза в черных кругах запали. Она подошла к кушетке.

– Я сама красила. Стены.

– Я так и подумал.

Верн снова сел, теперь на стул у двери. Тедди раскинулась на кушетке и задрала ногу, шевеля пальцами. Оба молчали.

– Поздно уже, – сказала наконец Тедди.

Верн встал.

– Я знаю. Что ж, было приятно.

– Уже уходите?

– До встречи.

– Спасибо, что зашли.

Он подошел к двери и взялся за ручку. Тедди по-прежнему лежала на кушетке, длинная и костлявая, с темными безжизненными волосами, мокрые пряди прилипли к шее.

– Вид у вас довольно замученный, – сказал Верн.

Тедди улыбнулась.

– Слушай, малыш. Ты душка. Беги пока. Скоро увидимся.

Он рассмеялся.

– Ладно.

Он медленно спустился по лестнице и вышел на улицу. Воздух был холоден и полон жизни. Звуков не было, не считая отдаленного бормотания из какого-то бара у подножия холма.

Он сел в свою машину и поехал.

Дон Филд притопал к нему на станцию на следующий день, когда Верн закончил смену. Под мышкой он держал журнал, на нем были темные очки и спортивная рубашка.

– Приветствую, – сказал ему Верн по пути от студии к машине. – Как дела?

– Средне. Твои?

– В порядке. – Верн сел в машину. Дон остался стоять. – Тебя подвезти?

Дон немного подумал. Медленно залез внутрь.

– О’кей, – сказал он покорно.

Они влились в поток машин, везших людей с работы домой.

– Приятный вечер, – сказал Верн.

– Угу, – настала долгая пауза. Наконец Дон прочистил горло. – Как тебе понравилась Тедди?

– Кажется, неглупая.

– Угу.

Верн искоса глянул на него.

– А почему ты спросил?

– Просто так. Что-то я приустал от нее. Через какое-то время они все кажутся одинаковыми.

– Планируешь ее отпустить, а? – А сам подумал: «Ах ты, старая заносчивая горгулья!»

– Ну, жалко, конечно, терять хорошее. Но подумываю. – Он пошуршал обложкой своего журнала. – Дороговато, понимаешь ли.

– Что ж, поступай как знаешь. Ты уже большой мальчик.

– Собираешься обедать дома?

– А что?

– Да так спросил. Я, может, зайду к Джеймисону, съем французский обед.

– Неплохо.

– Ты не хочешь?

– Да нет, спасибо. – Он добавил: – Но я с удовольствием отвезу тебя туда.

Он высадил Дона напротив ресторана, а сам поехал дальше. Несколько минут спустя он был уже у себя. Остановив машину у подъезда, он выключил мотор. Не выходя, достал трубку и закурил.

Наверх идти не хотелось. Было еще совсем рано, меньше семи часов. Он уже рядом с домом. Через минуту он поднимется наверх, войдет в квартиру, снимет пальто и шляпу и начнет готовить себе что-нибудь поесть.

А потом?

Мимо его машины в сумерках спешили куда-то люди. Темными, одинаковыми сгустками мрака они проносились мимо него и скрывались из виду. Но вот кто-то отворил дверь. Теплый луч желтого света выхватил из темноты женщину средних лет с полными сумками продуктов в руках. Мгновение она стояла в освещенном дверном проеме, как в раме. Верн успел даже заглянуть в гостиную. Там, сидя в глубоком кресле, читал газету мужчина. Мальчик играл на ковре. Он почти ощутил поток теплого воздуха, который вырвался из комнаты наружу и тут же рассеялся в ночи.

Он стал думать об увиденном. Когда-то они с братом тоже играли на ковре. Иногда они вместе шли в комнату, где стояло пианино, и играли дуэты, пока готовился обед. Ранним вечером, когда солнце едва садилось и небо было еще светлее земли, в теплой комнате, почти целиком занятой массивным старым пианино, заваленной кипами нот, они с братом играли милые пустячки Грига, Макдауэлла и Кюи. Вдруг приходила мать, загораживала своим телом проем и сообщала, что обед готов.

Мимо спешили еще люди. Ветер прогнал несколько газетных листов, которые, шурша, катились по земле, пока не прибились к почтовому ящику. Похоже, стало накрапывать: на тротуаре вроде бы появились капли? Итальянец, владелец бакалеи на углу, вышел на улицу с гнутым металлическим прутом в руках и медленно, с большим трудом начал сворачивать навес.

Верн погасил трубку и снова завел мотор. Проехал вниз по улице, свернул за угол. Двигался он без всякой цели, почти не обращая внимания на дома и другие автомобили, заполнявшие темноту.

Увидев неоновую вывеску клуба «Двадцать один», он свернул к обочине и остановился. Закрыл окна и вышел. Ночной воздух был холоден, легкая дымка, которую приносил ветер, обступала со всех сторон. Верн захлопнул дверцу, прошел через тротуар к клубу и вошел, раздвинув тяжелые бархатные двери плечом.

В полумраке он увидел длинный ряд стаканов и черный оникс, а еще две высокие красные колонны искаженного света, колеблющиеся и полуразмытые, по обе стороны от зеркала за стойкой. Ряды полупрозрачных стаканов преломляли красный свет, казалось, что он идет прямо из них. Свет змеился вокруг бара, появляясь повсюду и смешиваясь с зеленью неоновой вывески «Золотого сияния» напротив. За столом слева, утопая в глубоких креслах, сидели трое мужчин и женщина. Их столик был заставлен бутылками и усыпан окурками. Остальные были пусты.

Верн подошел к бару и сел. Бармен отложил полотенце и повернулся к нему.

– Скотч с водой. Без льда.

Бармен кивнул и отошел. Верн сидел, прислушиваясь к глухим ударам откуда-то сзади. У дальнего конца стойки громко спорили двое.

– Так вот, если бы эта богом проклятая кляча могла…

– Слушай! Говорю тебе, если лошадь достаточно долго задирала свою задницу над проволокой…

– Дашь ты мне кончить или нет? Я хочу сказать…

– Я думал, ты кончил.

– Ничего подобного. И ты это знаешь. Не ври мне.

– Шестьдесят пять центов, мистер, – сказал бармен. И поставил на стойку перед Верном маленький стаканчик. Верн вытащил и дал ему долларовую бумажку.

Он пил спиртное медленно. Глядя на тысячи бутылок на полках бара. Они тускло светились все в том же красном сиянии, которое делалось еще интенсивнее, огибая бутылочное стекло и проходя сквозь него, подвижной волной растекаясь вокруг.

Стало тихо. Те двое перестали спорить и надели пальто. Они миновали Верна, вышли через тяжелые двери наружу и скрылись из виду. Парень, игравший в бильярд, бросил это занятие и подошел к бару присесть. В тусклом свете его лицо казалось темным пятном. Он сидел, уперев подбородок в ладони, не двигаясь и не глядя по сторонам. Верн повернул голову и увидел, что посетители за столиком молча сидят, глядя перед собой и думая каждый о своем.

В голову полезли странные мысли. Он вдруг вспомнил, как учился играть на гобое. Сидел в своей комнате и, держа перед собой странный, холодный инструмент, дул в него часами. В углу тихо играло радио.

Свою комнату в родительском доме он помнил в деталях. Как давно это было. У него был тогда маленький настольный проигрыватель и коллекция дешевых пластинок, в основном из газетных серий. Дворжак, симфония «Новый мир». Пятая Бетховена. Несколько вальсов Штрауса. Он заигрывал пластинки до тех пор, пока они не становились белыми. У него были кактусовые иглы, ведь их, когда они тупились, можно было точить почти бесконечно.

Был у него и свой газетный маршрут. Пользуясь расчетным счетом матери, он купил в универмаге «Историю мира» Генрика ванн Луна и «Болезни мозга» профессора Бенджамина Стоддарда. В конце месяца, рассчитавшись с матерью, он остался почти совсем без денег. А еще у него был свой мимеограф. Он выпускал газету, которую продавал соседям по три цента за штуку.

Кто-то кашлянул в тишине бара. Он поерзал на своем табурете. Снова наступило молчание. Люди за столом так и сидели, уставившись в бар, на ряды бутылок в нем, на красный свет, обтекавший массивное зеркало со всех сторон. Из зеркала на них глядели отражения: темные, сгорбленные, неподвижные. Минуты шли, никто не двигался. Постепенно вокруг них стало нарастать напряжение. Неприятное, как приступ кровяного давления.

Вдруг бармен ожил. Прошел вдоль обшитого досками бара к другому концу стойки. Двери отворились, с улицы, смеясь и громко дыша, вошли мужчина и женщина. Сели за столик.

Верн прикончил свой стакан и запахнул пальто. Встал и, сунув руки в карманы, вышел наружу, на тротуар. Воздух был холоден. Улица пуста. Кругом ни души.

Он сел в машину и медленно поехал к себе. Им владели апатия и вялость. Хочется ли ему домой? А если нет, то куда ему хочется? Он припарковал машину и вышел. Поднялся по лестнице, покрытой толстым серым ковром, который глушил звук его шагов. Коридор был пуст. В его дальнем конце светилась темно-красная надпись: «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД».

Небольшой шар, утопленный в штукатурку потолка у него над головой, давал достаточно света, чтобы найти ключи. Он вставил ключ в замок и открыл дверь.

Заглянув в неосвещенную квартиру, тихую и серую в сумерках, он почувствовал, как холодок несчастья воцаряется в его сердце. Вдруг у него отвалилась челюсть. Голова затряслась. Схватившись за дверь, он удержался на ногах, пока его зубы клацали, а глаза лезли на лоб. Припадок кончился так же быстро, как и начался.

Весь дрожа, он с облегчением выдохнул, провел ладонью по волосам. Что это, усталость? Холод? Он не знал. Он развернулся и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Дом Тедди он нашел быстро. Он запомнил бар на углу и длинную некрашеную доску вывески поперек улицы. Он припарковал машину и вышел. Взглянув на ее окно, света не увидел. Прошел чуть дальше по тротуару, снова взглянул, но опять ничего не увидел. Однако он знал, что она там. Откуда? Он даже не задумался. Проверив, заперта ли машина, он одолел невысокий лестничный марш и нажал на кнопку звонка.

Дверь щелкнула. Он толкнул ее и вошел. Он ждал, что она встретит его прямо в холле, но дверь ее квартиры над его головой оставалась закрыта. Поднявшись по лестнице, он с минуту стоял у ее двери, готовясь постучать. Под дверью виднелась узкая полоса света, изнутри доносились приглушенные голоса.

Наконец он постучал. Голоса стихли. Он почувствовал, как у него на лбу и на ладонях выступает пот. Раздались чьи-то шаги, и дверь рывком распахнулась. Тедди, в белой рубашке и женских джинсах, смотрела на него с изумлением.

– Нет, это и в самом деле слишком! – В гостиной за ее спиной сидели одни женщины. Из проигрывателя неслись громкие звуки корневого ньюорлеанского блюза.

– Можно войти?

– Конечно, дорогуша.

Он пошел за ней внутрь. Три женщины, все в мужских рубашках и брюках, спокойно смотрели на него.

– Верн, это Бобби, Берт и Терри.

Они кивнули, не открывая рта.

Верн повернулся к Тедди.

– Я просто подумал, заскочу ненадолго. Может, я лучше в другой раз зайду. Не хочу…

– Давай пальто. – Она пошла в спальню, он за ней.

– Мы могли бы поговорить в другое время, – начал Верн.

– Это просто девушки из нашего дома. Ты никому здесь не помешаешь. – Она повесила его пальто. – Долго они не останутся.

– Но я не хочу…

– Не волнуйся. – Она взяла его за руку, и, когда они вернулись в гостиную, она его вела. Пальцы у нее были твердые и сильные. Тем временем женщины в гостиной уже встали и собрались у входной двери.

– Мы пойдем. Зайдем в другой раз. – Они открыли дверь. – Рады были познакомиться, мистер.

– Не уходите из-за меня, – промямлил он. Но они уже закрывали дверь с другой стороны. – Жаль, что из-за меня они ушли.

– Все в порядке. – Тедди начала собирать стаканы по комнате. – Что будешь пить? Как насчет «Джона Джеймисона»?

– «Джон Джеймисон» – это отлично. – Он сел на кушетку. Проигрыватель все еще играл блюз. Он узнал глубокий, хриплый голос Бесси Смит. Расслабившись, он откинулся на спинку кушетки, положил голову. В комнате было тепло и пахло женщинами. Скоро Тедди вернулась с двумя стаканами. Один поставила рядом с ним, сама села у проигрывателя на пол.

– Спасибо, – сказал Верн, беря стакан. Тот был холодный и влажный. Он сделал глоток и прикрыл глаза. Жидкость обожгла ему горло и легкие, удивительно, сколько в ней было жизни. Если бы эликсир жизни существовал, то это наверняка был бы виски.

Он вздохнул.

– Ну, как?

– Прекрасно. – Потом спросил: – Ты удивилась, когда увидела меня?

– Нет. Не очень. Ты легко нашел мой дом?

– Без проблем. – Он оглядел комнату. В ней прибирали. Бутылки и одежда исчезли. Пепельницы были пусты. – На этот раз твоя комната выглядит куда лучше.

– Тогда она тебе не очень понравилась.

Верн криво усмехнулся.

– В тот вечер мне вообще ничего не нравилось.

– Не думай, что я буду извиняться.

– Забудь. – Они помолчали, слушая музыку. Наконец пластинка кончилась.

– Хочешь послушать что-нибудь?

Верн поставил стакан и подошел к шкафу. Присев на корточки и чуть наклонив голову, он стал рассматривать конверты.

– Как насчет Баха, флейта со струнными? – Он вытащил пластинку. – Давненько я его не слушал.

– Ставь.

Он осторожно сменил пластинку. Через несколько мгновений размеренные аккорды коротких торжественных танцев наполнили комнату. Верн вернулся на свое место, к стакану.

– Прекрасно. Просто прекрасно.

– Ты давно знаком с Доном? – спросила Тедди.

– Пару лет, наверное. А что?

– Так, интересно.

– Мы с ним нечасто видимся. Иногда он приходит ко мне на станцию. Пытается заставить меня ставить больше диксиленда в моих программах.

– Ясно.

– А ты что о нем думаешь?

– По-моему, он интеллектуальный простак.

Верн захохотал.

– Тебе не обязательно быть с ним.

– Знаю.

– Почему же тогда ты с ним?

Она пожала плечами.

– Дон славный мальчик. В некотором смысле.

– У него такой вид, как будто его заживо ест какой-то грибок.

– Дон знает интересные места. У всякого, с кем встречаешься, есть чему поучиться.

– Чему же ты научилась у него? Слушать заплесневелый джаз?

– В ньюорлеанском джазе он разбирается хорошо.

– Если бы это еще имело какое-то значение. Да ладно, забудем о нем.

Они продолжали слушать сюиту.

– Эта часть такая красивая, – сказала Тедди. – Помнишь, как сказано о ней у Хаксли в «Контрапункте»? Мне нравится этот пассаж.

– Насчет кошачьих кишок? Виолончелей? Это когда тот старик-ученый спускается по лестницу на вечеринку. А там играют это.

– Музыка играет большую роль в этой книге.

Верн слушал музыку. Постепенно она забрала все его внимание. Одиночество, которое он чувствовал до того, начало проходить. Он потянулся, сидя на кушетке, потер глаза.

– В чем дело? – спросила Тедди.

– Ни в чем. Думаю о книге. – Он поднял стакан, но тот был пуст. Подняв пустой стакан к свету, он медленно поворачивал его перед глазами.

– Эта книга о смерти, – сказала Тедди.

Верн встал и подошел к книжному шкафу. Он повернулся к музыке спиной и стал читать названия на корешках. Немного погодя Тедди подошла к нему и встала рядом.

– Вижу, ты любишь Элиота, – сказал Верн. – Большой человек, для нео-фашиста. – Он вытащил тонкую книжку. – А это что за чертовщина? «Убийство в соборе».

– Это пьеса о Томасе Беккете.

Верн поставил книгу назад.

– У тебя много Юнга. Одни неофашисты. «Интеграция личности».

– Он милый старик. Любит долгие прогулки в снегу. Что с тобой вдруг приключилось?

Верн резко повернулся к ней.

– Вот что, юная леди. Давайте-ка куда-нибудь пойдем. Куда вы хотите? Или вы вообще никуда не хотите? Или мне уйти и поехать домой?

Тедди засмеялась.

– Давай просто поговорим. Я устала от темных маленьких забегаловок. О’кей?

Верн сел на кушетку.

– Понятно.

Глава 6

Верн встретил Дона Филда на следующий день. Дон выглядел еще угрюмее, чем прежде. Он подошел к Верну, когда тот уходил со станции после работы.

– А, – сказал Верн. – Это опять ты. Я уже начинаю привыкать видеть тебя здесь в это время.

– Где ты был вчера вечером? – хрипло спросил Дон.

– Вчера вечером? А что?

– Тебя не было дома. Я звонил.

– Какое тебе дело до того, где я был вчера вечером?

– Так, я удивился.

Верн отпер дверцу машины.

– Вот и продолжай удивляться. – И он тронулся. В зеркальце заднего вида он видел Дона: тот стоял на обочине и грустно глядел ему вслед, опустив руки, полные книг и пластинок.

В тот вечер Верн сказал Тедди, что видел Дона. Она ничего не ответила. Они как раз ехали в клуб «Похмелье» слушать Маггси Спеньера.

– Спеньер, – говорил Верн. – Один из величайших живущих музыкантов в мире джаза. Услышать его – это настоящее испытание.

– Я слышала пластинки.

– Это не одно и то же. Пластинка не передает истинного вкуса музыки. Ощущения. Вот подожди, увидишь.

Понравился ли ей тот вечер? Кажется, да. По дороге домой она прижалась к нему, мурлыча мелодию. Вид у нее был вполне счастливый и довольный, ее глаза сияли и искрились весельем так же, как тогда в «Уокер-клубе», где он увидел ее впервые.

На углу, немного не доезжая до дома, Тедди вдруг положила ладонь ему на руку.

– Верн, останови здесь на секунду. Я сейчас вернусь.

Она вышла из машины и засеменила к магазину спиртных напитков. Он уже закрывался: продавец погасил витрину и снял кассу. Тедди постучала в дверь, помахала. Продавец, шаркая, подошел к двери и отпер. Тедди вошла в магазин. Минуту спустя она вышла оттуда с бумажным пакетом.

Она впорхнула в машину.

– Это от меня.

Они поехали вдоль обочины к ее дому. Выходя из машины, Верн начал проверять окна и двери.

Тедди смеялась, стоя на тротуаре.

– Ты такой серьезный. Никто твою машину не уведет!

Верн фыркнул.

– Надеюсь. Просто так я лучше себя чувствую. Пошли.

Он пошел за ней вверх по лестнице. Она шагала впереди, держась за перила, ненамного опережая его. На верхней ступеньке лестницы она остановилась и стала ждать, когда он догонит.

Из-под ее двери торчал листок бумаги. Она подняла его и прочитала.

– Это от Дона. – Она передала записку ему. Он прочитал ее и вернул. Тедди положила записку в карман, и они вошли. В гостиной горел свет, слабый огонек, спрятанный позади стола. Он оставлял комнату темной и загадочной. В воздухе витали запахи. Ароматы женских духов, едва ощутимый застарелый дух виски и сигарет. Подойдя к шкафу, чтобы повесить пальто, он уловил другой запах. Почти животный.

– У тебя что, есть животное?

– Кошка была, но под машину попала. Ей переломили хребет. Я видела из окна.

– Прости.

– Трудно держать кошку в городской квартире. В кухне ящик с рваной газетой, на мебели следы от когтей. Садись.

Он сел. Тедди исчезла в кухне, мурлыча на ходу мотив. Он слышал, как она что-то открывает.

И вдруг, сидя один в гостиной, слушая, как возится на кухне девушка, он впервые ощутил в своей душе нечто похожее на мир и покой. Он позволил себе расслабиться, его сознание как будто задремало. Облако мягкой темноты навалилось на него, смешавшись с ароматами комнаты.

И так, в облаке женских испарений, ароматов духов и дезодорантов, запахов тел, он едва не заснул. Точно издалека он видел Тедди, которая появилась на пороге гостиной и стояла, молча глядя на него. Усилием воли он заставил себя проснуться.

Он улыбнулся ей. Снял очки и спрятал их в карман. Ослабил галстук, не отрывая головы от шероховатой ткани кушетки.

Тедди бесшумно пересекла комнату, с каждым шагом становясь все ближе и выше, пока не остановилась прямо перед ним. Она поставила поднос и села рядом. Он не смотрел на нее. Он был полностью удовлетворен. Тепло и запахи окружали его со всех сторон. Он стал снова погружаться в сон, и это было долгое погружение. Он опускался все глубже и глубже. Звуки окружающего мира, его холод, яркий свет – все уносилось куда-то прочь от него.

Жесткие худые пальцы Тедди коснулись его лица. Он вздохнул. Давление ее ладоней нарастало. С силой распрямляющейся пружины энергия вырывалась из нее и передавалась ему через ее руки и ладони. Вспышки мощи, текучая, всепоглощающая сила. Нарастание желания. Он снова вздохнул. Физическая потребность.

Запахи, тепло, комната и девушка рядом с ним, все смешалось и слилось воедино. Он перестал чувствовать границы. Все внутри и вокруг него поднималось на поверхность, готовясь вытечь наружу. Волна, огромная приливная волна надвигалась на него. Он закрыл глаза.

Не сопротивляясь, он отдался ей целиком.

Болело все. Тело словно покрылось пузырями ожогов, прикосновения заставляли морщиться. Ослепленный мозг силился собрать себя воедино. Он был разбит, разбросан повсюду, рассыпан на кусочки. На фрагменты и частицы. Он хватал ртом воздух, дыша тяжело, как животное, победившее в смертельной схватке.

– Ты в порядке? – спросила Тедди.

Он посмотрел на нее. Костистый нос. Висящие, распущенные волосы. Отдельные прядки слиплись от пота. Глаза сверкали совсем рядом с его глазами.

Верн отодвинулся от нее. Он лежал нагой, неприкрытый. Повернулся на бок, спиной к ней. Кушетка рядом с ним расправилась, это она пересела на подлокотник.

– Я в порядке. – Голова болела. Очки выпали из кармана на пол. Он подобрал и надел их. Немного погодя он сел.

Сидя на подлокотнике, Теди спокойно застегивала платье. Она молчала.

– Который сейчас час? – прошептал Верн.

– Около трех. – Она наблюдала за ним. – С тобой все нормально? Ты хорошо себя чувствуешь?

Поняла ли она, как далеко он оттолкнул ее? Ему было холодно, все в комнате словно отдалилось от него. Желудок урчал. Во рту было кисло. Он нашел поднос и съел крекер, намазанный «Лидеркранцем». Затем он попытался выпить, но поперхнулся, спиртное обожгло ему горло. Он поставил стакан.

– Прости. Со мной все будет в порядке.

Он достал трубку и принялся ее раскуривать. Тедди снова села рядом, на дальний край кушетки. Он безразлично смотрел на нее. Лицо у нее было худое, тело недоразвитое и простое, мальчишеское. Он перевел взгляд на ее ступни. Длинные и плоские, как у птицы. Как у аиста. Вдруг она подняла костлявые плечи и отвернулась.

– Холодно здесь, – сказал Верн.

Она не ответила. Верн провел глазами по комнате. Положил ногу на ногу. Живость в его теле начинала постепенно прибывать. Предметы в комнате возникали, точно из небытия. К ним тоже возвращались жизнь и цвет. То, что произошло несколько минут назад, опустошило их, высосало из них весь смысл, любая вещь в комнате, на какую ни глянь, была пустышкой. Но теперь смысл, а с ним и обычное свечение вещей понемногу восстанавливались, по каплям просачиваясь назад, на свое место.

В комнате стало теплее. Верн курил, положив ногу на ногу, и чувствовал себя все лучше.

Он повернулся к Тедди.

– Может, мне лучше пойти домой.

Она быстро повернулась. Ее глаза сверкали.

– Ты хочешь? Ты этого хочешь?

Он медленно вынул изо рта трубку.

– Поздно уже. У меня завтра утренняя смена. – Он отвел глаза: это была неправда.

– Извини. Я думала, ты… захочешь остаться. Отсюда ведь недалеко до станции.

– Мне надо побриться. – Он потянул себя за рукав. – И переодеться.

Тедди молчала.

– Прости.

– Простить тебя? За что?

– Я не знаю. Не знаю! – Она умоляюще глядела на него. – Ты разочарован. Этого было… мало. Недостаточно. – Она кусала губу, ее глаза ослепли от боли.

Верн поежился.

– Нет. Дело совсем не в этом.

Она продолжала глядеть на него.

– Нет, дело точно не в этом. – Он поднялся на ноги. – Поздно уже. Я устал. Ты же знаешь.

– Я спущусь с тобой.

– Хорошо.

Тедди пошла взять пальто. Вернулась сразу, спавшая с лица, одинокая, в пальто, наброшенном на плечи.

Верн неловко взял ее под руку.

– Готова?

Она кивнула.

– Идем. – Они вышли наружу, в пустой коридор. Медленно, молча сошли по лестнице вниз. Воздух на улице был редок и свеж.

Верн задержался на крыльце, сделав глубокий вдох. Улицы были пустынны и темны. Далеко, в нескольких кварталах от них, возился уборщик, собирая бумажный и разный другой сор.

– Ну ладно, спокойной ночи, Тедди, – сказал Верн.

– Спокойной ночи.

Он спустился с крыльца и пошел через тротуар к своей машине. Тедди осталась стоять, наблюдая, как он открывает замок. Вот он скользнул на водительское сиденье.

– Завтра я тебе позвоню.

Она кивнула.

Он уехал.

Звонил телефон. Он открыл глаза. В комнате все плыло.

– Господи!

Он выволок себя из постели и поставил на ноги, держась за стену. Сгреб телефонную трубку и опустился на стул рядом с аппаратом.

– Алло? – Пальцами он убирал с лица волосы. Его руки дрожали.

– Это Тедди. – Она говорила спокойно. Произносила слова ничего не выражающим голосом. Он взглянул на часы на другой стене, но без очков ничего не увидел. Яркий солнечный свет заполнял комнату, вливаясь через окно.

– Который сейчас час?

– Девять тридцать.

– Я проспал. – И добавил: – Я собирался позвонить тебе позже.

– Да.

Он пошарил вокруг в поисках очков. Они были в пальто на спинке стула рядом с кроватью. Солнце слепило его, он сощурился, потер глаза. Зевнул.

Голос Тедди раздался снова, тихий, лишенный эмоций.

– Дон зовет меня с собой сегодня вечером. Я не знаю, что мне делать. Пойти?

– Дон? Куда? Куда он тебя зовет?

– В «Уокер-клуб».

– А. – Мгновение он молчал. Представлял себе, как она ждет ответа, вцепившись в трубку на том конце провода. Придумывал, что сказать. Солнце уже не так слепило глаза. Прикрыв веки, он откинулся на спинку стула, зажал трубку между плечом и шеей. Время шло.

– А ты хочешь? – решился наконец он.

– Не знаю.

– Где ты сейчас? Дома?

– Я в аптеке. Мне не спалось. Я гуляла.

– В какой аптеке?

Она молчала.

– В какой аптеке? Далеко отсюда?

– Нет.

Он подумал.

– Я могу приехать и забрать тебя.

– Правда? – Она продиктовала адрес.

– Будешь ждать меня там?

– Подожду.

– Точно?

– Да, я подожду.

Он повесил трубку. Немного погодя прошел в ванную и принял душ. Побрился, оделся, послушал новости по радио. Наконец он надел пальто и спустился к машине. На работе надо быть в полдень. Значит, у него есть около двух часов.

Он нашел ее стоящей у аптеки, где она подпирала спиной стену. Он открыл дверцу, и она направилась к нему.

– Приветствую, – сказал он, заводя машину. – Здравствуй.

– Как ты сегодня?

– Прекрасно. – Она повернулась к нему. – Извини, что разбудила тебя так рано. – Он не понял ее интонации. И фыркнул.

– Неважно.

– Когда тебе на работу?

– В полдень.

– Значит, у нас есть немного времени.

– Похоже на то. – Он влился в поток машин.

– Верн… что случилось?

– Волнуюсь из-за программы. Я еще не готов к следующему четвергу. Вот и задумался об этом.

– Мы ведь можем немного поездить?

– Конечно. – Он посмотрел на часы. – Только мне надо заехать куда-нибудь поесть. Я не завтракал. – Они поехали молча.

Тедди поерзала.

– Верн… Ты ведь не расстроен из-за вчерашнего?

– Что ты хочешь сказать?

– Ты вдруг стал таким… таким чужим. Таким далеким. Ушел в себя и замолчал.

– Извини.

– Мне хотелось бы знать почему. Ты можешь мне сказать?

– Я и говорю. Все из-за моей чертовой программы.

– Неужели все дело в ней? – Он чувствовал, как она неотрывно смотрит на него, изучая его лицо. – А не в том, что произошло вчера ночью?

– При чем тут это?

– Мне показалось, что прошлой ночью тебе было… противно.

Верн фыркнул.

– Ради бога! – Он встал на красный. – Дело совсем не в тебе. Просто эта еженедельная спешка так на меня действует. Давление. Вот иногда я и выкидываю фортели. К тебе это не имеет никакого отношения. Я такой уже много лет.

– Ты очень нервный. Это видно по тому, как двигаются твои руки. Ты очень напряжен.

Верн немного подумал.

– Странная штука. Около одиннадцати часов утра у меня возникает чувство, как будто кто-то усаживается мне на плечи. И давит. Как жернов. Пригибает к земле.

– Ты знаешь почему?

– Вес облегает меня, как перчатка руку. Кажется, будто на моих плечах держится мир. Ответственность. Из-за работы, наверное. Она меня измотала.

– Ты чересчур выкладываешься.

– Мы живем в мире конкуренции!

– Боишься быть проигравшим?

Он нахмурился и замолчал.

– Прости, – сказала Тедди.

– В общем, не беспокойся из-за вчерашнего. Забавно, как женщины любят все приписывать себе. Что ни случись, плохое ли, хорошее ли, всему причиной они.

Они бесцельно ехали дальше.

– Мы едем куда-то? – спросила Тедди. – Или просто катаемся?

– Катаемся.

– Ну и хорошо.

– Ты говорила, Дон звал тебя с собой сегодня. Ты идешь? Что ты решила?

– Не знаю. А ты что думаешь? Я подумала, может, мы с тобой…

– Ты хочешь?

– Нет. Но мы с тобой ведь все равно не сможем – или как?

– У меня поздняя смена. Закончу около полуночи.

– У тебя что, такой большой рабочий день?

– С перерывом. Перерыв в полдень.

– Ну, тогда позже, на неделе…

– Может, придумаем что-нибудь.

Она кивнула.

– Не обижайся, – сказал Верн.

– Я не обиделась.

Они долго ехали молча, не обменявшись ни словом. Наконец Верн свернул в квартал Тедди. И встал перед ее домом. Старый негр с ведром и щеткой мылил ступеньки крыльца.

Тедди смотрела на дом из окна машины.

– Что ж, вот мы и приехали.

– Я тебе позвоню.

– Спасибо. – Она открыла дверцу и вышла.

– Что ты будешь делать сегодня вечером? Я насчет Дона. Может, не стоит так сразу его бросать? Надо ведь приучить его к этой мысли.

– Наверное, не стоит. Я подумаю. Спасибо, что подвез.

– Увидимся. – Верн хлопнул дверцей и поехал. В зеркальце заднего вида он наблюдал, как она медленно поднимается по ступенькам мимо старого негра. Потом за ним пристроился грузовик, и он уже не видел ничего, кроме угрюмого, невыразительного лица шофера, бесстрастно смотревшего прямо перед собой.

В тот вечер, очень поздно, едва он пришел с работы домой, в его дверь постучали.

– Кто там?

Снаружи раздался приглушенный мужской голос, но слов он не разобрал. Он открыл дверь. Это был Дон.

– Не поздновато гуляешь?

Дон вошел в комнату. Сел в низкое кресло, вздохнул.

– Подумал, дай зайду, поздороваюсь.

– Понятно. – Верн сел напротив. – Ничего особенного ты в виду не имел.

– Нет.

– Чем занимался сегодня?

– Ходил слушать Вуди Уайлдкетс.

– Ты и твоя девушка?

Дон кивнул.

– Ей они нравятся, а?

– Тедди хорошая девушка. Чуткая.

– Вот и хорошо.

– А ты чем был занят в последнее время? Дома тебя не было. Зря ты разозлился на меня тогда. Я ведь просто поинтересовался.

– Все в порядке. Ничем особенным я не занят.

Зазвонил телефон. Верн не двинулся с места.

– Ты будешь отвечать? – буркнул Дон.

Верн встал и медленно подошел к телефону. Снял трубку.

– Алло.

– Верн, это Тедди. Можно с тобой поговорить? Дон недавно привез меня домой. Ты ведь еще не спишь? Может, мы…

– Я тебе перезвоню. Через десять минут. Я не один.

В трубке стало тихо. Потом раздался щелчок.

Верн тоже повесил трубку и вернулся к креслу.

– Кто это был? – спросил Дон. – Я его знаю?

– Нет.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Ты точно не в себе в последнее время.

– Это плохо.

Дон пошуршал книгами, которые были у него с собой. Оба молчали. Наконец Дон встал и пошел к двери.

– Что ж, похоже, нет никакого толку здесь сидеть. Приду, когда ты будешь чувствовать себя лучше.

– Со мной все в порядке. Я тебя выпущу.

Он отпер замок. Дон протопал на лестницу, Верн закрыл за ним. Услышав, как за посетителем хлопнула дверь холла, он позвонил Тедди.

– Извини. Здесь был Дон. Не мог же я говорить, когда он торчал у меня прямо перед носом.

– О, а я не поняла. Я подумала…

– Ты ошиблась. – Он почувствовал раздражение.

– Верн, не сердись. Я же не знала. Прости, что я не поняла. Прости, что бросила трубку.

– Ладно, забыто. Что ты хотела?

– О, Верн… – Она отвернулась от трубки. Потом тихим тонким голосом продолжала: – Просто хотела узнать, спишь ты или еще нет. Можно с тобой поговорить? Может быть, ты приедешь? Я закажу тебе такси, если ты устал.

Ему потребовалось время, чтобы найтись с ответом.

– Н-ну. Даже не знаю, что сказать. Конечно, я устал. Чувство такое, как будто весь день на кресте провисел. Но я все равно хочу тебя увидеть. Само собой.

Наступила пауза.

– Может быть, лучше завтра вечером.

– Тогда у нас будет больше времени. А сейчас поздно уже.

– Да. Поздновато.

Он слышал, что она мечется, не зная, как поступить. Наконец снова раздался ее голос, тихий и неуверенный.

– Ну, давай договоримся на завтра. Если тебе удобно. Ты ведь не против, чтобы приехать ко мне, правда? Ты ведь… не передумал?

– Нет. Я заеду. Часов в семь.

Она попрощалась и повесила трубку. Верн лег. И тут же заснул.

Назавтра он позвонил ей со станции перед выходом. Было около пяти часов вечера. Голос у нее был повеселее.

– Как спала? – спросил он.

– Хорошо. Сегодня мне лучше. – Она говорила спокойно. Твердо.

– Во сколько мне заехать? В семь?

– Верн, я сама к тебе приду. Если ты не против.

– Придешь ко мне? Ну, как хочешь. Только у меня бардак.

– Ничего.

– Во сколько мне тебя встретить?

– Я приеду на такси. Езжай прямо домой, а я подъеду чуть позже. Мне надо кое-что сделать, я не знаю, когда закончу. Ладно?

– Конечно. – Он повесил трубку.

Она пришла только около девяти. Глубоко задумавшись, он беспокойно вышагивал туда и сюда по комнате. Вопросов больше не было. Дон может забирать ее, когда захочет. Он напрасно тратит время, все и так слишком далеко зашло.

Пока он раздумывал, в дверь позвонили. Он быстро подошел и открыл.

– Привет, – весело сказала Тедди. Она стояла на пороге в темном костюме, перебросив через руку пальто. В другой руке у нее был чемодан. Он вытаращил на него глаза. – Можно мне войти?

Она прошла в комнату, поставила чемодан на пол. Верн закрыл дверь.

– Что ж, – проворчал он. – Ты определенно быстро едешь, когда уж запряжешь.

– Не сердись, милый, и помоги мне разобрать вещи. – Она протянула ему пальто. – Куда его повесить?

– В шкаф.

Он показал ей шкаф. В груди у него было липко и холодно, какая-то тяжесть придавливала его к земле. Он пошел за ней в спальню. Она уже поставила чемодан на кровать и раскрыла его. Вытащила из него ворох одежды и разложила на постели. Сорочки, лифчики, трусики, чулки…

– Не освободишь мне какой-нибудь ящик для этих мелочей? – сказала Тедди.

– Конечно. Сейчас. – Он вытащил свои вещи из верхнего ящика комода, запихнул все вниз. – Этого хватит?

– Мне много не нужно. Я взяла с собой только то, что может пригодиться сразу.

Она сложила в ящик белье, а также какие-то маленькие пакетики и коробочки. Платья повесила в шкаф. Наконец она закончила.

– Куда поставить чемодан?

– Я уберу. – Он отнес его в стенной шкаф и запихнул поглубже. Затем повернулся к ней. – А теперь что?

Тедди, не отвечая, улыбнулась ему.

– Интересно, что скажет управляющий.

– Не волнуйся. В таких больших домах им на все плевать, лишь бы соседей не беспокоили.

– Ясно, – буркнул Верн.

Тедди засмеялась.

– Я не сказала тебе ничего нового. Я голодная! Можем мы поесть? Ты уже ел?

– Я ел, но тебе кое-что соберу. – И он пошел в кухню.

– Не глупи. Я сама все сделаю. Пусть все с самого начала будет как у людей.

Верн уставился на нее.

– Я почти поверил, что ты серьезно.

– Почти? – Она убежала в кухню и стала шарить по полкам и ящикам, проверяя его запасы.

Когда она поела, они перешли в гостиную. Верн весь кипел. Он не сводил глаз с девушки, гадая, что у нее на уме. Неужели она всерьез? Неужели это происходит на самом деле? Он вынул трубку, но у него не оказалось табака. Он поискал его по карманам, потом бросил. Пошел в кухню и выпил немного воды с содовой.

Когда он вернулся, Тедди заявила ему:

– А я сегодня днем рассказала все Дону. Ты рад?

– Что ты ему рассказала?

– Верн… – Она подошла к нему, улыбаясь, ее глаза сияли. Жесткие, сильные пальцы сомкнулись на его плече. – Он очень расстроился. А я сказала ему, иди и почитай фантастический рассказ! – Она весело покачивалась с носка на пятку.

Верн молчал.

После одиннадцати, просматривая старые программы, он вдруг заметил, что ее нет в комнате. Не оказалось ее и нигде в поле зрения: ни в гостиной, ни в кухне.

– Тедди?

Из спальни донесся какой-то шум.

– Я здесь. – И почти сразу она добавила: – Верн, не окажешь мне услугу?

– Какую?

– Задерни, пожалуйста, шторы.

Он прошел по комнате, закрывая занавеси. Потом продолжил смотреть свои старые программы. Вдруг в комнату вбежала Тедди. Краешком глаза он видел, что она стоит у него за спиной на ковре. Он положил ручку и обернулся.

У него отпала челюсть. Она была голая. Костлявая и бледная, она улыбалась ему, уперев руки в бока, ее маленькие грудки подрагивали, ноги были чуть раздвинуты.

– Дорогой, тебе не кажется, что нам пора спать? Мне завтра рано вставать. И пилить через весь город аж на Манхэттен.

Верн поднялся на ноги. Обошел ее кругом, изумленно разглядывая ее тощее тело. Она снова повернулась к нему лицом. В спальне на кровати одеяла и простыни были уже отброшены.

– Ты и в самом деле все решила, – проворчал он. И покачал головой. – Все понятно.

Улыбка замерзла на ее губах. Она ничего не сказала, но ее худые бедра напряглись, мышцы выступили на них, как веревки.

– Это же невозможно. Правда, невозможно. – Внутри него рос липкий холодный ком. На него словно набросили сеть, нет, тяжелую мокрую штору и душили ею. Она сняла всю свою одежду. Все, до последней тряпочки, аккуратной стопкой лежало на стуле у кровати. Туфли стояли рядом. Смешно. Он закрыл глаза.

– Верн…

– Давай посмотрим правде в глаза. Бога ради! – Он вскинул очки, потер глаза. – Черт меня побери, если…

Он умолк. По ее лицу пронеслась тень страха, такого простого и неприкрытого, что он замолчал. Мгновение она моргала, ее глаза горели. Вдруг все прошло. Рот сложился в тонкую линию. Ни слова не говоря, она повернулась и пошла в спальню.

Через минуту она вышла оттуда в пальто. Оттолкнула его на пути к выходу. Он схватил ее за плечо. Она отскочила, тогда он встал между ней и дверью. Все ее тело было напряжено. Стоя напротив, она часто дышала и наблюдала за ним.

– Тедди, бога ради, давай…

Она бросилась в кухню. Он за ней, по дороге хватая ее за руку. Она выхватила из ящика консервный ключ – он быстро его отнял. Ее пальцы были как когти железной птицы.

– Прекрати. – Он держал ее за руку. – Послушай – тебе нельзя здесь оставаться. Просто невозможно. Через двадцать четыре часа нас вышвырнут отсюда обоих. – Через рукав пальто он чувствовал ее худую руку. – Ты понимаешь? Я тут ни при чем. Я ничего не могу сделать.

Вдруг она расслабилась. Как будто все забыла. Он медленно отпустил ее руку.

– Конечно, – сказала она. – Это правда. Наверное, придется придумать что-то другое.

– Вот и правильно. – Он потрепал ее по плечу. – Пойдем в гостиную, сядем. О’кей? Там спокойно поговорим обо всем.

Он повел ее назад, к кушетке.

– Мне надо надеть что-нибудь другое. – Она потянула себя за пальто.

– Хорошо. – Они прошли в спальню. Тедди расстегнула пальто и повесила его в шкаф. Одевалась она медленно, молча. Он наблюдал за ней, сидя на кровати. Наконец она закончила.

– Готова?

– Да.

Он встал и подошел к ней.

– Пойдем сходим куда-нибудь, выпьем. Потом можем покататься. Свои вещи оставь пока здесь, завтра утром что-нибудь придумаем. Что-нибудь сообразим. О’кей? А теперь – куда ты хочешь пойти?

– Неважно. Куда скажешь.

– Тогда пойдем в бар через дорогу. Милое тихое местечко. Там можно поговорить.

Она кивнула.

Но на тротуаре она вдруг встала.

– В чем дело?

– Наверное, мне лучше сразу домой. А то мне нехорошо.

– Как хочешь.

– Мы можем пойти пешком?

– Пешком? Всю дорогу?

– Здесь не так далеко.

– Ладно. Можно взять такси, если устанем.

Они шли медленно. Улицы были пусты и молчаливы. Небо над ними хмурилось. Лишь несколько звезд оставались на виду. Одно облако, громадное, как целый континент, закрыло горизонт. Оно надвигалось, становясь все больше и больше, распространяя свою мутную серость надо всем миром. Одна за другой мигали и гасли звезды.

Верн смотрел в сторону. Рядом шагала Тедди, молча, руки в карманах. Голову она держала высоко, дышала глубоко и редко, приоткрыв рот. Насыщала легкие воздухом, сырым и холодным.

– Славная ночь, – сказала она.

– Да.

– Хорошо, что мы гуляем. – Она продела руку ему под локоть. – Ты не против?

– Нет.

– Знаешь, что я решила?

Он поглядел на нее.

– Что?

Тедди пнула лежавший на тротуаре камешек. Он скатился в канаву.

– Насчет своей квартиры ты, разумеется, прав. Помню, как он на меня глядел – управляющий. Я должна была понять. Но с этим все кончено. – Она с улыбкой посмотрела на Верна. – Точнее, хорошо бы сделать новый старт.

– Новый старт?

– На новом месте. Где ты никогда еще не был. Где можно красить и убирать. Вешать шторы, картины. Начать все заново. Ты давно здесь? Одно и то же место рано или поздно надоедает.

Верн молчал.

– Мы найдем дом, где есть двор. Я буду выращивать в нем зелень. Мне всегда хотелось иметь маленький садик из трав. С ними так вкусно готовить. А еще я смогу забрать Шишаген.

– Это еще что?

– Моя кошка.

– Кошка! Ты же говорила…

– Это другая кошка. Я отдала ее друзьям. Они ее вернут.

Верн был ошеломлен. Он повертел головой.

– Не понимаю. Ты что, собираешься бросить квартиру? Зачем? Ты же не хочешь…

Тедди улыбнулась.

– Квартирной хозяйке я уже сказала. Сегодня утром. Верн, на свете столько всего, чем можно заняться! Ты когда-нибудь красил квартиру? Красил? Ты знаешь, как там пахнет ночью, знаешь этот влажный запах свежей краски? Утром включаешь газ, чтобы сварить кофе. Запах краски мешается с ароматом кофе. И газа. Ярко горит лампа под потолком.

Они пошли дальше. Над ними исчезла последняя звезда, поглощенная бесконечным серым континентом, который занял все небо. Как это возможно? Как возможно, чтобы эти огромные пламенеющие солнца по несколько тысяч миль в диаметре, эти пылающие шары, превышающие размерами Землю, поглотили и засосали в себя нечто столь незначительное, как облако? Все исчезало, пряталось. Весь мир вокруг него таял в серой мгле, превращался в мешанину звезд, мусора, веток деревьев, газет, мелочи, которую гонит по тротуару ветер.

Вот так и он.

Его тоже сметет, как все кругом, не в его власти остановить движение. Он взглянул на девушку, шедшую рядом. Возможно ли, чтобы это создание, такое слабое, такое невзрачное и худое, такое изможденное, оказалось способным уничтожить целый мир?

Неужели он всегда был таким беспомощным? И всегда останется таким? Неужели ему не суждено ничего другого?

Они остановились на углу какой-то улицы, пережидая красный сигнал светофора. Кругом никого не было. От перекрестка в разные стороны уходили улицы, мокрые, темные и пустынные. Вдруг Верн замер. И весь подался назад, прочь от девушки.

– В чем дело? – спросила Тедди. – Почему ты стоишь?

– Слушаю.

Она тоже прислушалась.

– Ничего не слышу.

Он пошел назад, напрягая слух. Звук – слабый, знакомый. Звук, которого он так давно не слышал. Кто-то играл на музыкальном инструменте. Но где, он не мог сказать.

Возле какого-то дома он встал и прислушался, наклонив голову к плечу. Потом прошел еще немного назад, мимо самого дома, пока не остановился у ограды, штакетника, опутанного плющом. Сквозь щели между планками, там, где их не заслоняли листья и стебли плюща, проходил свет. Нагнувшись, он прижал к одной из них сложенные рупором ладони и стал смотреть внутрь.

По ту сторону изгороди, в саду, сидел на табурете мальчик и дул в гобой. Он смотрел прямо перед собой, его глаза были прикованы к нотам на пюпитре. Над его головой горела лампочка. Казалось, весь мир перестал для него существовать. Остались лишь холодный инструмент в его руках да ноты на пюпитре. И все.

Вдруг он перестал играть и обернулся. Положив гобой на колени, посмотрел мимо Верна, в пространство. Потом поднес инструмент к губам и заиграл, как прежде.

Издалека, с другого конца квартала, его сердито окликала Тедди. Верн снова шагнул на тротуар и медленно, руки в карманах, пошел к ней.

– В чем дело? Почему ты вернулся?

– Там мальчик, школьник. Играет на гобое.

Тедди пожала плечами.

Они пошли дальше.

Верн все еще не сводил глаз с Карла, когда молодой человек начал просыпаться. Он медленно повернулся, потягиваясь и открывая глаза. И моргнул, увидев Верна.

– Давно проснулись?

– Недавно, – буркнул в ответ Верн.

Карл сел.

– Как погодка? – Отбросив занавеску с окна над своей кроватью, он выглянул наружу. Небо было голубое. С него лился солнечный свет. Вдалеке виднелись машины Компании, высокие колонны, вздымающиеся, точно покинутые башни.

– Похоже, пора вставать, – сказал Карл. Стряхнул с себя одеяла и соскользнул на пол. Бодро улыбнулся Верну, светлые волосы падали ему на лицо. Он отбросил их, чтобы не мешали.

– Пошли завтракать. – Карл был радостно возбужден. – Подумать только, мы можем есть все, что захотим! Даже индейку со сливочным горошком и сливовый пудинг с соусом из бренди.

– Это ты собираешься есть на завтрак?

– Нет, но я мог бы. Подумать только, здесь все – наше. Может, нам все же не так уж и не повезло. Мы здесь как короли. Богачи. Императоры!

– Ну, это вряд ли. Тебе тут станет скучно, не пройдет и недели.

– Вы так думаете? Что ж, посмотрим.

Верн рассеянно кивнул. Он был занят возвращением к настоящему. Прошлое все еще крепко сидело в нем.

Они умылись, побрились, оделись. Вместе отправились по дорожке на склад.

– Как вы думаете, Барбара уже там? – спросил Карл.

– Не знаю.

– Она кажется мне вполне милой. А вам? Правда, у меня такое впечатление, что в прошлом она много страдала.

Верн громко расхохотался.

– Подождите! Не смейтесь. Я знаток людей, хотя с виду и не подумаешь. Все дело в том, как она держит себя, как говорит. Какие слова использует. И еще что-то в ее лице. Может быть, мы узнаем, прежде чем выберемся отсюда.

Верн сморщился.

– Господи всемогущий.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Верн казался погруженным в раздражительную тоску. Он глядел себе под ноги, а руки прятал в карманы.

– Прошу прощения, – буркнул Карл. Остаток пути они прошли в молчании. Склад был пуст. Внутри никого не оказалось. Они побродили по помещению.

– Ну? – начал Верн.

Карл казался опечаленным.

– Я думал, она уже здесь, готовит нам завтрак. Вафли, ветчина и апельсиновый сок. Или что-то вроде.

– Приготовьте сами.

– Я не умею. И вообще, когда готовишь сам, то не так вкусно.

– Лично мне хватит и чашки кофе. – Верн сел за стол.

Вдруг Карл просиял.

– Может, кому-нибудь из нас сбегать и разбудить ее? Наверное, она еще спит.

Верн фыркнул.

– Наверное.

– Вы не хотите?

– Почему я?

– Вы ее знаете. – Карл с надеждой ждал.

– Сходите сами. Она вас не съест. Вам что, никогда не приходилось вытаскивать из постели женщину? Пора уже поучиться.

Уши у Карла вспыхнули. Он шагнул к двери.

– Я пойду. Наверное, вы правы, ничего страшного.

– Конечно, ничего. Внутрь входить вообще не обязательно. Просто постучите в дверь, и все. Конечно, если она сама позовет вас, тогда другое дело.

– До свидания. – Карл толчком открыл дверь.

Верн с кислым видом следил за тем, как тот уходит. Немного погодя он встал и подошел к раковине. Набрал стакан теплой воды, развел в ней соду.

И, морщась, выпил.

Глава 7

Барбара Малер лежала в постели полусонная. Из открытого окна прямо на нее лился солнечный свет, согревая ее сквозь одеяла и пижаму. Вдруг она отбросила покрывала. И вытянулась, раздвинув ноги и прижав руки к бокам.

Солнечное тепло расслабляло. Это было приятно. Она вздохнула и поерзала в постели, чтобы оказаться под лучами солнца целиком. Немного погодя она села и сняла пижамный верх. Бросила его на стул и легла снова, приоткрыв рот и зажмурив глаза.

Широкий луч пульсировал на ее плечах и груди. Тепло ластилось к ней, как живое. Ощущение было непривычным, солнце и нагая плоть. Оно приводило ее в восторг. Что-то внутри нее отзывалось на солнечные ласки.

Она задумалась о том, что чувствуешь, когда внутри тебя, в животе, кто-то есть. Как ведет себя нерожденный ребенок, что он делает: ползает и растет, движется, вертится, протягивает ручки и ножки? Живой ребенок, который дышит и тянется к свету. Как растение. Растения тянутся к свету. Как это называется? Фототропизм. Что-то в этом роде. Она открыла глаза и посмотрела на солнце, но свет ослепил ее. Она повернула голову в сторону.

Наверное, люди тоже как растения. Наверное, они фототропы. Вот откуда все эти солнечные божества. Может, и она тоже отчасти солнечная богиня. Она снова повернулась к свету, потянулась ему навстречу, села, чтобы принять в себя как можно больше его энергии. Из окна открывался вид на территорию Компании. Никакого движения, никакой жизни заметно не было. Она стала разглядывать дома, вышки, кучи ржавеющего железа и шлака. Мир был пуст. Все человечество испарилось. Она осталась одна.

Барбара встала на кровати, покачиваясь из стороны в сторону на пружинах, которые прогибались под ее весом. Пошарив у пояса, она расстегнула пижамные штанишки, и они соскользнули к ее ногам. Стоя голая в теплых лучах солнца, она воздела перед собой руки. Так, кажется, они делали? Или нет? Она попыталась припомнить что-нибудь об ацтеках. Или это были инки? Какое-то южноамериканское племя. Они еще вырезали у людей сердца и бросали их солнцу.

Она улыбнулась. Это уж слишком. Она не сможет отдать солнцу свое сердце, даже если захочет. Это невозможно. Придется ему удовлетвориться чем-нибудь еще. Она положила ладони под груди и приподняла их навстречу свету. Вместо этого она подарит солнцу свои груди. И что случится? Примет ли оно их? Сделает ли их полнее и больше? Что, если они надуются и лопнут, как перезрелые стручки? Она взглянула на них. Ничего не изменилось. Такие же полные и круглые, как всегда, груди зрелой женщины.

Она засмеялась. Они и так достаточно велики. И сошла с кровати на пол.

Одевшись, она спустилась вниз и вышла наружу, на крыльцо. Постояла с минуту и стала спускаться вниз, на дорожку. Скоро она уже шагала по направлению к складу.

Через несколько минут она увидела, что навстречу ей кто-то идет. Это был Карл. Она видела, как сияют на солнце его светлые волосы.

– Здравствуйте, мисс Малер! – окликнул он ее.

Она остановилась, поджидая его.

– Здравствуйте. – Он подошел, улыбаясь во весь рот. Сколько же ему лет? Двадцать – двадцать один, не больше. Она подумала: наверное, он идет за мной. Всего несколько минут, и он дошел бы до общежития и увидел меня в окне – голой.

Она покраснела, ее лицо залилось краской. Он же еще ребенок. Что бы он подумал?

Хорошо, что она недолго там стояла.

– Славный денек, – сказал Карл.

– Да. Очень славный.

В самом деле, что бы он подумал, если бы увидел ее голой у окна? Застеснялся бы? Конечно. Да он бы убежал, крепко зажмурившись. И бежал бы все дальше и дальше. Мысль о том, как этот мальчик бежит, сгорая от стыда, привела ее в восторг. Она улыбнулась.

– В чем дело? – заволновался Карл.

Теперь Барбара засмеялась уже открыто. Карл смотрел на нее, нахмурившись, озадаченный и слегка взволнованный. Какой он еще ребенок! Как мало осталось в мире мальчиков, способных убегать и прятаться от смущения. Быть может, его даже придется водить за руку, иногда.

– С вами все в порядке? – спросил Карл.

– О да. – А она была застенчивой в двадцать один год? Нет. В двадцать один она уже побывала в Касле, а потом в Нью-Йорке. С Верном.

Глядя на светловолосого мальчика, неуверенно стоявшего рядом, Барбара задумалась о прошлом. Воспоминания о себе двадцатилетней затопили ее, прибывая сначала постепенно, потом все больше и больше, как вода. Как прилив, который вымывал ее из настоящего и уносил назад, в прошлое.

Назад, в Касл. И к Верну Тилдону.

Когда Пенни намекнула, что она могла бы поехать с Верном Тилдоном, это привело ее в ярость. По пути к домику на пляже она высказала ей все.

– Но, в конце концов, – ответила Пенни, – чего ты так волнуешься? Что он тебе сделает? Изнасилует, что ли?

Барбара повысила голос.

– И слышать об этом не хочу. Я сама доберусь домой без помощи мужчин, которых я к тому же не знаю.

– Просто ты боишься, что тебя изнасилуют. А может, и хочешь, чтобы это случилось. Говорят, старые девы все такие.

Барбара разозлилась.

– Это кто тут старая дева? Думай, что говоришь! Если ты выходишь замуж, значит…

– Я просто хотела подразнить тебя, милая. – Одной рукой Пенни обняла девушку. – Господи, детка, да ведь тебе всего двадцать лет! Тебе еще расти и расти. Знаешь, как тебя тут прозвали? Перепелочка из Сен-Квентина, вот как. Ты ведь еще несовершеннолетняя. А значит, неприкасаемая. Тебе не о чем беспокоиться.

– Я вовсе не беспокоюсь. Просто мне не хочется ехать всю дорогу с незнакомцами. Это так неуютно. Почему мы не можем вернуться вместе?

– Ты же знаешь, детка. У нас мало денег. А без денег мы не попадем в автобус. На два билета нам еще хватит, но на три – нет. Конечно, с Тилдоном могу поехать я, а вы с Феликсом на автобусе, или наоборот, Феликс может поехать с ним, а мы с тобой на автобусе. Да, так будет лучше всего. Тилдон не похож на парня, который станет приставать к Феликсу. Тогда Феликс просто настучит ему по башке.

– Нет, я не хочу разлучать вас с Феликсом. Я же знаю, как сильно вам хочется вернуться назад вместе.

– Ладно, давай подумаем. – И Пенни погрузилась в размышления. – Есть еще другой выход.

– Какой?

– Может, тебе познакомиться с этим Тилдоном чуточку поближе? Вдруг он тебе понравится. Он довольно интересный тип. Ведет свою программу о джазе на радио в Нью-Йорке.

– Он мне говорил.

– Ну вот, ты же без ума от джаза. Сходи к нему, поболтай. Он тебя не съест.

– Не хочется что-то.

– Вечно тебе ничего не хочется.

– Да, а ты бы хотела, чтобы я все время делала по-твоему? Можно я вообще ничего не буду делать? Можно я буду просто быть?

– Конечно, лапочка. – Пенни взяла ее за руку. – Пойдем в домик. Баиньки пора. И ничего не бойся. Все образуется.

Барбара сидела в домике одна. Был вечер. Пенни не было, они с Феликсом пошли к кому-то в гости.

Одна в доме, с «Сыновьями и любовниками» Лоуренса на коленях, она воображала себя счастливой. Но была ли она счастлива? Положив книгу на постель, она подошла к окну послушать шум океана. Это был знакомый звук, под него она жила всю жизнь. Он как дождь или ветер, вечная сила, которая существует всегда.

Но сегодня звук движущейся воды вселял в нее беспокойство. Почему она всегда здесь? Почему она вечна? Что бы ни происходило с людьми, что бы ни случилось с ней, Барбарой, океану безразлично. Что, если бы она была какой-нибудь мелкой живой тварью, застигнутой прибоем, который бросает ее туда и сюда, молотит о камни… Вперед и назад, от берега и снова на берег, и так до тех пор, пока панцирь не искрошится, не превратится в вязкую пульпу. Так ли бывает с мелкими морскими моллюсками?

Иногда она видела их по утрам на пляже, куда их выбрасывали волны. Так они умирают? Она задумалась. Быть может, мелкие морские твари даже не знают, что такое океан, не чувствуют движения прибоя.

Пока она размышляла, к крыльцу подошел Верн Тилдон и постучал. Она удивилась, не зная, кто бы это мог быть. Открыла дверь, и в домик вошел он.

– Здравствуйте, Барбара. Как поживаете?

Она глядела на него неуверенно.

– А, вспомнила. Вы Верн. Что вы хотели? Пенни и Феликса нет. Они пошли навестить каких-то знакомых.

– Вот и хорошо. – Он сел на жесткий стул и откинулся на спинку. Он был такой маленький и странный. Сколько же ему лет? Наверняка за тридцать. Может быть, тридцать три или четыре. Его глаза, увеличенные линзами, моргали по-совиному.

– Почему хорошо? – спросила она.

Верн пожал плечами.

– Потому что так я могу поговорить с вами. Если не возражаете. Вы возражаете?

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда я буду говорить. Итак? Что вы за человек, мисс Малер? Барбара Малер. Барбара. Мне всегда хочется знать, с каким человеком я говорю.

– Не знаю, о чем вы.

Верн встал и подошел к ней. Он разглядывал ее очень внимательно. Как будто она снова стала школьницей и перед ней был учитель. Интересно, хороший учитель получился бы из этого человека? На нем был толстый, шершавый пиджак, и он курил трубку. Она попыталась представить его с собакой. Нет, он слишком мелкий. Собака тащила бы его за собой. Она улыбнулась, вообразив такую картину.

Он приподнял бровь.

– Да вы, оказывается, вовсе не такая суровая.

Она почувствовала, как у нее краснеют щеки.

– Давайте не будем. – Он откровенно оценивал ее, оглядывая с головы до ног. – Перестаньте! Что я, по-вашему? Тряпка в витрине?

– А если бы вы были тряпкой, то сколько бы вы стоили? – И добавил: – Как думаете, у меня хватило бы денег?

Она не понимала. Он вроде бы посмеивался над ней, но сказать наверняка было невозможно. Он озадачивал. Сморщенный коротышка в роговых очках.

– Вы эльф, – сказала она вдруг. – Маленький странный эльф. Как в книге.

На мгновение ей показалась, что она его обидела, потому что он вдруг нахмурился. Но она ошибалась. Он отвесил ей глубокий торжественный поклон.

– Спасибо.

Когда он кланялся, его лицо оказалось совсем рядом с ней. На нее пахнуло спиртным. Так он пьян! Ну, не то чтобы пьян. Но пил. Вот почему он такой веселый. Вдруг ей стало страшно. Она попятилась.

– В чем дело? Думаете, я вас сейчас заколдую? Превращу в тыкву?

– Нет.

Он прошелся по кухоньке летнего дома, открывая дверцы шкафов. Заглянул в каждый.

– У вас есть что-нибудь выпить?

– Выпить?

У него отвисла челюсть.

– Вы правда никогда не слышали о такой вещи? – Он закрыл шкаф. – Молодая женщина, сколько вам лет?

Он упер руки в бока. Уголки его губ подрагивали, пока он смотрел на нее в насмешливом изумлении.

– Двадцать четыре, – прошептала Барбара. – А что?

– Вам двадцать четыре? Правда? И вы никогда не слышали о том, что существует еще кое-что, кроме еды, сна и… – Он умолк. – Но, может, вы и о них не слыхали.

– О чем не слыхала? – Она смутилась.

– Да так, забудьте. – Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. – Моя дорогая юная леди. Быть может, настало время, чтобы какой-нибудь превосходящий вас годами человек, хорошо знающий обычаи этого мира, просветил вас в отношении некоторых вещей, злоупотребление в которых – которыми – приводит к весьма удовлетворительным последствиям. – Он сделал паузу. – Я хочу сказать вот что. Может, пройдемся до бара и выпьем чего-нибудь? Обещаю заплатить за напиток в случае, если вы его не прикончите. Разумеется, при условии, что мне будет позволено допить остатки.

Она не знала, на что решиться. Она думала, а ее сердце колотилось от волнения. Он был такой странный. Он уже выпил, но сколько, она не могла сказать. Ее он считал ребенком, она это видела. Он дразнил ее. Насколько же он старше, чем Феликс или Пенни! Это первый случай, что ее приглашают куда-то без них. И вообще, это не то же самое, что пойти с ними в бар выпить пива. Тут что-то другое. Она не знала, что отвечать.

– Мне надо подумать.

Он оживился.

– Ладно! Зайду в конце октября, узнаю, что вы решили.

– Подождите. – Она колебалась. – Я могу оставить записку Пенни и Феликсу.

– Это облегчит вашу совесть?

– Но мне в самом деле надо им написать.

– Хорошо. Валяйте. Я подожду там. – Он открыл дверь и шагнул на крыльцо. Дверь с грохотом захлопнулась.

Барбара металась по комнате в поисках карандаша и клочка бумаги. Она написала: «Пенни, я ушла с Верном Тилдоном. Вернусь позже. Обо мне не беспокойся».

Записку она приклеила к стене над кроватью. Потом взяла пальто и вышла. Верн сидел на ступеньках и курил трубку. Он поднял голову.

– Значит, решение принято положительное. Ну, что же, идем.

Взяв ее под руку, он повел ее прочь от дома.

Первый бар, в который он ее привел, оказался маленьким, деревянным, с высокими табуретами внутри и посыпанным опилками полом. Музыкальный автомат орал во всю мощь, в баре были люди, они сидели и выпивали.

– Ну как, годится? – спросил Верн.

– На вид вроде ничего.

Они вошли и сели за стол. Когда подошел бармен, Верн заказал два скотча с водой.

– Я не люблю виски, – сказала Барбара, когда мужчина ушел.

– Это единственное, что можно пить. От всяких смешанных сладких штук потом тошнит. Как от розовых дамочек. Держись традиционных напитков вроде виски с водой, и никогда не пожалеешь.

– Мы что, будем так много пить?

– Как много?

– Что нас потом затошнит.

– Об этом я и толкую, – сказал Верн, пытаясь сохранять спокойствие. – Вот почему я заказал скотч с водой. Правильно, Чарли?

Бармен согласно кивнул, ставя на стол стаканы с напитком. Верн заплатил, он ушел. Барбара медленно подняла свой стакан и пригубила.

– Это хороший купажированный виски, – сказал Верн. – Я видел, что он наливал. «Уокер ДеЛюкс».

– Больше похоже на бензин, – ответила Барбара, сморщив нос. – Фии. – И она поставила стакан.

Верн сделал большой глоток. Вздохнул.

– Оно самое.

– Что?

– Дыхание жизни.

– Наверное, можно и к этому привыкнуть.

– Я тоже это слышал. – Верн выпил еще. Барбара сидела, прислушиваясь к музыкальному автомату и голосам вокруг.

– Приятное здесь место. Такое теплое.

– Да. Очень приятное. – Его разговорчивость, похоже, пошла на убыль. Он притих и уже не производил столько шума, как прежде. Слегка сдвинув на лоб очки, он сидел, уставившись в стакан, и крутил его в руках.

– О чем вы думаете? – спросила Барбара.

– Что?

– О чем задумались? Вы уже давно молчите.

– Да так, ни о чем. Кое-что прикидываю. Странно здесь сидеть. Я очень давно здесь не был. Трудно было вырваться. Я уже почти остался. Но меня все же отпустили, после того как я обещал, что вернусь.

– На работу?

Он кивнул.

– И на работу тоже.

– А давно вы здесь?

– Две недели. Две недели… И вот они кончаются. Пора возвращаться к своему ярму. И ко всему остальному тоже.

– Так вы уезжаете? Когда?

– Сегодня, чуть позже.

– Так скоро?

– Да, мы отчаливаем сегодня. Я и Билл.

– Билл?

– Вы его не знаете. Это парень, которого я обещал подвезти. Но я еще не нашел третьего. Билл – мой старый друг. Он вам, наверное, понравится. Мы, может быть, встретимся с ним позже. Он тоже шатается где-то по городу.

– А что он за человек?

– Играет на пианино в одной группе. Там, в Нью-Йорке. Его имя Билл Херндон. Может быть, вы о нем слышали. Он часто делает аранжировки.

– Нет, но я не…

– Это прогрессивный джаз.

– Вы говорили мне, что интересуетесь такой музыкой.

Наступило молчание. Верн прикончил свой виски. Взмахнул рукой, подзывая бармена.

– Еще два того же самого.

Барбара стала протестовать, но бармен уже ушел, унося ее недопитый стакан.

– Почему вы решили, что я хочу еще? Может быть, мне уже хватит.

– Каждый хочет еще. Это закон жизни.

– Может, я не хочу больше пить.

– Вы ведь еще не опьянели, так?

– А что, мы разве для этого пьем? Чтобы напиться?

– Ой, да хватит вам! – Он поглядел на нее, нахмурившись. – Уберите вашу чертову мочалку.

Ее сердце громко застучало. Она притихла.

– Простите. – Он снял свои очки и принялся их протирать. – Вы можете уйти, когда захотите. – Без очков он походил на ребенка. Смотрел на нее, близоруко щурясь. Вокруг глаз у него были круги. Как кольца.

– В чем дело? – спросила Барбара.

– Я вижу, вы еще здесь.

– Не надо быть таким злым. – Она смотрела, как он надевает очки. Похоже, он нервничал, руки у него дрожали. Бармен принес еще виски, Верн заплатил.

Поднял стакан.

– Выпьем.

И залпом выпил. Барбара сделала один глоток. На этот раз напиток не показался ей таким крепким. Ей даже почти удалось догнать своего компаньона по количеству выпитого. Она почувствовала, как внутри нее затеплился маленький огонек радости.

– А что, не так уж и плохо, – заметила она.

Комната стала восприниматься более обостренно. Теперь ей показалось, что внутри теплее и голоса звучат громче, чем раньше. Она разглядела цвет барной стойки, дерева, стаканов. Огоньки музыкального автомата. Подалась вперед, чтобы заговорить, но опоздала: Верн уже что-то говорил.

– …и подобного ему никогда больше не было, – медленно произнес он. Что он сказал? Она пропустила начало.

Она хотела попросить его повторить. Но он вдруг исчез. Она похлопала глазами. Куда он делся?

Он был уже у бара. Потом медленно вернулся, осторожно неся два полных стакана. Со стуком поставил их на стол.

– Вот, – сказал он и вздохнул.

Барбара взяла свой.

– Спасибо.

– Не за что.

Она отпила глоток. Теперь у виски совсем не было вкуса. Зато он был холодный. Это ей понравилось. В комнате было жарко. Она сосредоточилась на ощущении прохлады.

– А вы давно? – спросил Верн.

Барбара потерла лоб. В комнате было жарко! Ей стало трудно дышать.

– Что давно?

– Вы давно здесь?

Она сфокусировалась на его лице. Пепельница на столе была полна окурков. Она устало покачала головой. Господи, скорее на воздух! Она встала.

– В чем дело? – спросил Верн.

– Здесь так душно.

– Что?

– В комнате душно. – Она была уже у выхода. Но тут между ней и дверью оказался Верн. Какие-то мужчина и женщина едва не столкнулись с ними, входя в бар. На нее потянуло прохладой.

– Ну, будьте же благоразумны, – сказал Верн. Он протянул к ней руку с предостерегающе поднятым пальцем. Она хихикнула, прикрыв лицо, чтобы он не видел. – Над чем это вы смеетесь?

– Над вами, – сказала Барбара.

– Надо мной?

Он помог ей сесть. Стул едва не выскочил из-под нее.

– Спасибо.

Дыхание Верна щекотало ей щеки. Комната медленно вращалась. Она спрятала лицо в ладонях и стала ждать. Когда она снова подняла голову, комната уже остановилась.

Теперь она пила и болтала.

– Сюда мы приехали втроем. Это было… – Она задумалась. – Несколько недель назад. Феликс, Пенни и я.

– Как вы сюда добрались?

– Автобусом. И сняли два домика на пляже. Я живу в одном. А Пенни и Феликс в другом. – Вдруг ее охватил ужас: что она болтает? – То есть мы с Пенни живем в одном, я хотела сказать. Вместе. Я вовсе не то хотела сказать.

– Почему?

– Потому что она вовсе не гулять ходит. Я знаю. – Барбаре вдруг стало грустно. – Я знаю. Знаю. – Она потерла глаза. Язык во рту стал толстым, губы как будто замерзли. Как когда ей удаляли зуб. – Знаю.

Верн погладил ее по руке.

– Это случается и с лучшими из нас.

– А я тоже из лучших?

Он кивнул.

– Правда? – Она почувствовала облегчение. – Но я все знаю. Она никогда мне ничего не говорит. А сама, когда приходит, вся теплая. И пахнет. Я же чувствую. Как зверь. От нее пахнет зверем. Резко так. Похоже на мускус. По всему телу.

– Самые лучшие из нас именно так и попадают на землю.

– Правда?

– А вы не знали?

– Знала, наверное. А это плохо – знать? Знать про такое? А остальные знают?

– Да. Все всё знают.

И она поняла, что это правда. Все всё знают, кроме нее. Она одна. Она отпрянула, отодвинулась от стола. Она была отрезана от всех. Голоса, звуки, тепло комнаты – все это ее не касается. Все это не для нее. В другом мире. До которого ей не дотянуться.

– Я хочу быть – вместе, – сказала она.

– В каком смысле?

– Не как сейчас. Не с краю. Не так, как я была. Вы разве не помните?

– Помню.

– Я сидела с краю. Такая далекая. Сама по себе. И тут подошли вы.

– Да.

– Зачем вы подошли ко мне?

Верн задумался.

– Чтобы познакомиться.

– Вам хотелось со мной познакомиться?

Он кивнул.

Барбара подалась вперед.

– А почему? – Она напряглась в ожидании ответа. Это было страшно важно. У нее затекло все тело, так долго она ждала. – Почему, Верн? Почему?

– Вы выглядели такой милой.

Она поудобнее уселась на стуле.

– Я рада, что вы подошли тогда. Это большой прогресс. – Она попыталась объясниться. – Для меня, конечно. Для вас-то, может, и нет. А для меня это прогресс. Пенни с Феликсом собираются пожениться, когда мы вернемся назад. Все уже решено.

– Это хорошо.

– Знаю. А вы когда-нибудь были женаты?

Он нахмурился.

– Да.

– Почему вы хмуритесь?

– Просто так.

– Вам не нравится брак?

– Смотря какой.

– Я рада, что они поженятся. Но мне так жаль… вот если бы…

– Чего вам жаль?

– Я… я не знаю. – Она надолго умолкла. Прошли века, неизмеримое количество времени. Наконец она пошевелилась. Все ее тело отяжелело. С огромным усилием она открыла глаза.

Верн ждал, когда она продолжит. Свой стул он подвинул так близко, что оказался уже совсем не напротив нее. Она опустила глаза. Он держал ее за руку. Вдруг у нее из глаз закапали слезы. Она чувствовала, как они текут по ее лицу, по щекам.

Он вытирал их своим шейным платком. Это ее развеселило, она улыбнулась. Верн улыбнулся в ответ.

– Не отпускайте меня, – сказала она. – Держите меня за руку. Пообещайте, что не отпустите.

– Не отпущу.

Он улыбнулся еще шире своей странной морщинистой улыбкой. Которая делала его похожей на сушеную сливу. Ей вспомнилась песня, пластинка, которую так часто ставил ей отец. Песенка Чернослива.

– Никогда такой не слышал, – сказал Верн.

Неужели она сказала это вслух? Думать было трудно. Теперь он держал ее за обе руки. Она чувствовала его совсем рядом.

– Вы понимаете? – спросила она. Он кивнул, наверное, правда понял. Она почувствовала облегчение. – Надеюсь, что вы меня понимаете. У них все хорошо. И будет еще лучше, я надеюсь. Ведь я права, у них все будет еще лучше?

Какое-то время она сидела молча, думая над сказанным. И опять ей стало ужасно грустно и одиноко. Она была совсем одна. С ней никого не было. Верн снова ушел. Она сделала глоток, но в стакане не осталось ничего, кроме льда.

Вдруг появился Верн. Он с кем-то разговаривал, но не с ней. С кем же? Она хотела встать, но комната вдруг подпрыгнула и медленно закружилась. Она схватилась за край стола, чтобы остановить его. Верн сонно поглядел на нее. Свой стул он повернул боком и сидел нога на ногу, играя с галстуком.

– Я странно себя чувствую, – сказала Барбара. Голос звучал как чужой.

– Если мы выедем в час, то никогда не доберемся до шоссе… – говорил Верн. Она моргала. С кем это он говорит? С ней?

Она оглянулась, но голова отяжелела и не хотела поворачиваться. С ними за столом сидел еще один человек. Он был весь черный – костюм, шляпа, одежда, даже кожа. Он был негр.

Ее рука держала что-то холодное. Она опускала свой стакан на стол. Но как она его брала, не помнила. Негр улыбнулся и заговорил. Кто он такой?

Билл. Так сказал Верн.

Билл что-то говорил, одну и ту же фразу снова и снова, настойчиво глядя на нее. Она кивала. Что с ним такое? Он встал и ушел. Вернулся.

Ладони стало холодно. Стакан ледяной, капельки влаги на пальцах. Полный. Наполовину пустой. Ее замутило.

Но она тут же подавила тошноту и выпрямилась на стуле, оглядываясь, не заметил ли кто. Верна не было. Она увидела его в другом конце бара, где он разговаривал с какими-то людьми, держась руками за спинку стула. Коленями он стоял на сиденье, подошвы его ботинок нуждались в починке. Он был как ребенок. Усохший маленький эльф. Почему он такой коротышка? Вот Билл просто громадный. И весь черный. Так ведь он негр.

Музыкальный автомат заиграл «Тайм он май Хэндз». Она спросила, а другой музыки у вас нет?

Человек за стойкой ответил, а что бы вы хотели?

Она встала. Комната медленно покачивалась, как будто у нее под ногами разворачивался ковер. Или как будто она ехала на карусели в красной карете. Бар поплыл к ней. Она увидела женщину с большим широким лицом. И двух мужчин. Ласковые, вкрадчивые, они шли ей навстречу. Вдруг она споткнулась. Ее руки онемели, заныли от боли. Одна из них гладила ее по щеке, терла лицо.

Она встала. Верн что-то говорил, снова и снова. Вокруг нее все жужжало и звенело.

Потом стало холодно. Она вся замерзла. Сначала замерзли ступни, потом ноги, потом все тело и, наконец, руки. Медленно она подняла одну руку перед собой. Ужасный ветер налетел и толкнул ее. Что-то вибрировало. Океан? Океан вселял в нее беспокойство. Впереди не было видно ничего, кроме темноты. Что-то твердое тыкалось ей в бок. Она пощупала. Какая-то палка.

Ей стало страшно. Палка не шевелилась. Она вцепилась в нее изо всех сил. Поломала ногти. Вдруг на ее руку легла чья-то ладонь. Раздался голос. Она забыла про палку.

Она была в машине. Машина ехала. На нее дул ветер, она сидела, прижавшись к дверце. Голос объяснял ей это, от чего-то предостерегал.

Потом она сидела у какого-то прилавка, в котором прямо перед ее носом стопкой лежали пироги. Каждый на своей полочке. Мужчина в белом открыл дверцу и взял один пирог. Яблочный.

– С мороженым?

– Нет, просто, – ответил Верн.

– Просто.

Все вокруг сияло. Болела голова. Болело все тело. Она медленно обернулась. По одну сторону от нее сидел Верн в толстом пальто. Она повернулась в другую сторону. Там сидел высокий красивый негр и пил кофе.

– Доброе утро, мисс Малер.

Она вытаращилась на него. Откуда он узнал ее имя? Он широко улыбнулся. Сказал что-то еще, но она не разобрала слов.

– …Надеюсь, лучше, – буркнул Верн.

Барбара наклонилась вперед и прижалась лбом к витрине. Что-то как будто бурлило внутри нее, бродило по ее телу.

Она встала и стояла рядом со своим табуретом, прижав костяшки пальцев к лицу. Мужчины глядели на нее: Билл – с чашкой кофе в руке, Верн – куря сигарету. Билл смотрел на нее с вежливым выражением на лице. Терпимо и с пониманием. Даже с некоторой веселостью.

– Я сейчас… вернусь. – Она повернулась к человеку за прилавком. Тот смотрел на нее без всякого выражения.

– Это там, налево, – проворчал Верн.

Неверным шагом она прошла через комнату и толкнула дверь уборной. Там она согнулась над раковиной и ее стошнило. В голове была одна мысль: Верн ошибся. Меня тошнит. Тошнит.

Тошнота вызвала в ней отвращение к самой себе и ощущение несчастья. Она оторвалась от раковины, подняла голову. Из квадратного зеркальца на нее глядело ее отражение. Серое лицо молодой женщины, страдающей от тошноты. Глаза полуприкрыты от усталости. Волосы взлохмаченные, торчат, как пакля. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и захлопнула веки, как ставни, не давая им пролиться.

Зрение исчезло. Стало лучше. Немного погодя она открыла воду, и раковина медленно очистилась. Она опустила в воду ладони, потом запястья, ополоснула глаза. Вода была холодной. Левая рука заныла.

Барбара присела на унитаз и протерла глаза пальцами. Меж них капали слезы, стекали по запястьям. Она пыталась остановить их – ей не хотелось плакать. Если она расплачется, все станет еще хуже. Ей хотелось держать все в себе. Ничего не выпускать наружу. Если бы только она могла сжаться, собраться в комок, становясь все меньше и меньше…

Она вытерла лицо, провела влажными ладонями по платью. Оно было грязное и мятое. Во рту и в носу дурно пахло. Она оторвала кусочек туалетной бумаги и высморкалась.

Наконец все тем же неровным шагом она вернулась в комнату. Верна и Билла не было. За прилавком тоже было пусто. Она тупо огляделась по сторонам. Они оказались в кабинке.

Она села рядом с Верном и уставилась на салфетку перед собой. Взяла ее, стала крутить. Она видела часы Верна, которые высовывались из-под манжета, прикрытые растительностью на его руке. Который час? Девять? Нет, уже почти десять.

Она взглянула в окно. На улице светило солнце. Люди и деревья. Несколько припаркованных машин. Магазины. Мимо прошла пара. Пожилые, хорошо одетые. Интересно, куда они идут.

В кафе почти никого не было. В дальнем углу комнаты спиной к ним мыл посуду бармен. Он был здоровый, плечи широченные. За работой он насвистывал, это ее раздражало.

Она потерла лицо. Кожа была сухой и шершавой. Тело плохо слушалось, как будто песок набился во все поры и суставы, и они двигались со скрипом. То есть двигаться вообще не хотелось. Все ее тело словно отрицало саму идею движения.

– Верн, – сказала она.

Он повернулся к ней.

– Верн, что мне теперь делать?

– Делать? – Он сморщил лицо. – В каком смысле? Тебе скоро полегчает. Выпей кофе.

– Верн лучше других знает, как чувствуют себя в подобном состоянии, – промурлыкал Билл. – Правда, Верн?

– Попробуй что-нибудь съесть. Может, пюре? Или яйцо всмятку?

– Я не голодна. – Ее голос был низким и хриплым. – Мне плохо.

– Совсем ничего не хочешь? Даже кофе?

Она скривила рот.

– Меня только что вырвало.

– В машине тебя тоже рвало. Хорошо, что ты не испачкала ничего важного. Ничего, бывает.

Барбара отвернулась.

– Мы скоро снимаемся, – сказал Верн. – Билл спешит. Ему надо вернуться домой к вечеру. Мы и так пробыли здесь слишком долго. Чтобы не выбиться из графика, нам надо спешить.

– А где мы?

– В Абердине.

Она покачала головой.

– Маленький городишко. Рядом с шоссе. На полпути. Мы ехали всю ночь. Билл был за рулем.

– Вам повезло, что я с вами, – мурлыкнул Билл.

Барбара посмотрела на Верна. И заметила, какой он потрепанный. Его галстук исчез, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. Он не брился. На лице грязные разводы. На шее и щеках топорщилась щетина. Из кармана пальто торчало зеленое пятно. Галстук. Вот куда он его девал.

– Вам, похоже, тоже несладко, – сказала она.

– Ничего, жить буду.

– Кому еще кофе на дорожку? – сказал Билл. – Если верить меню, вторая порция у них бесплатно.

Больше она ничего не слышала. Тьма и усталость захлестнули ее.

Комната потускнела.

Они шли по какому-то газону. Все расплывалось. Туманилось. Она почти ничего не видела. Верн держал ее за руку. И говорил «не споткнись».

Из сумерек возник человек. Какое-то здание. Человек сказал: «Вот сюда. Сюда, пожалуйста».

Она что-то читала. Телефонный справочник? Нет, она не читала. Просто держала его в руках. Книга была тяжелая. Вдруг она начала выскальзывать у нее из рук, все быстрее и быстрее. Кто-то поймал ее. Ее рукой двигали, водили.

Женщина говорила ей, если вы не видите того, что вам нужно, войдите в офис и спросите.

Верн и женщина ушли. Она села и стала ждать. Куда же девался Билл? Она попробовала позвать его, но ничего не вышло. Вокруг было тихо. Тихо и неподвижно.

Она была на ногах. Было светло, но только местами, весь свет сжался в крошечные точки. А между ними была одна тьма.

Тьма двигалась вверх и вниз. Огоньки двигались мимо, уплывая назад.

Вдруг повсюду стало светло. И тепло. Впервые за долгое время она согрелась и впитывала тепло всеми порами своего тела. Свет и тепло воскрешали ее. Она снова начинала существовать, все увереннее и увереннее. Внутренности скрутило, она рыгнула.

Но тут же сдержала позыв, прижав к лицу ладони. Наконец она убрала руки и посмотрела перед собой.

Верн сидел на кровати. На полу перед ним стоял чемодан. Открытый. В нем лежали рубашки и носки, галстуки. Какие-то свертки. Верн сидел, склонившись вперед, и делал что-то на полу.

Она моргнула. Под ногами у него были газеты. Он чистил ботинки. Его руки медленно двигались туда-сюда. Вправо, влево, вправо, влево. Он держал щетку.

Вдруг он поднял голову и посмотрел на нее.

– Привет. Как самочувствие?

– Не очень.

– Тебе что-нибудь принести?

– Нет. – Потом она добавила: – Может, немного воды.

Он поднялся с кровати и зашлепал прочь из комнаты. Где-то полилась вода. Немного погодя он вернулся с пластиковым стаканчиком в руках. Через открытую дверь она увидела маленькую ванную с душем и раковиной. На краю раковины лежали квадратики мыла в зеленой бумажной упаковке.

Она взяла стакан.

– Где мы?

– Уже почти в Нью-Йорке. Маленький пригород. Мы не успели.

– А где Билл?

– Вышел, пятьдесят миль назад. Он там живет.

– А. – Она умолкла.

Он тронул ее за руку.

– С тобой все в порядке?

– Уже лучше. Моя сумочка здесь?

Он нашел ей сумку. Пошарив в ней, она достала пузырек с аспирином. Приняла две таблетки, ей стало лучше.

– А как Пенни и Феликс? – спросила она. – Они знают, что я здесь?

– Они знают, что ты поехала с нами. Мы им сказали. Разве ты не помнишь?

– Нет. Я… я вообще мало что помню.

– Ну, если тебя это утешит, то я тоже не все ясно припоминаю.

Она криво улыбнулась. Немного погодя встала и прошлась по комнате. В углу на столике стояло радио с отверстием для монет и рычажком. «Двадцать пять центов за час», – гласила надпись на нем.

Она посмотрела в окно. Было темно. Она увидела бетонный карниз, а за ним темноту.

– Мы высоко?

– Третий этаж. Здесь же все-таки город. Небольшой. Я бывал здесь когда-то раньше, но мало что помню. Давно.

Одна дверь вела в ванную. Она подошла к другой. На ней была задвижка, за дверью оказался коридор. Теперь она почувствовала себя более уверенно. Голова начала проясняться. Если бы не тошнота, то с ней все было бы в порядке. Она коснулась своей юбки – юбка была грязная и мятая. Вся в пятнах. Вдруг она вспомнила о своих вещах.

– Моя одежда! Она, что, в Касле?

– Пенни пообещала переправить ее в Бостон.

Барбара кивнула. Она наблюдала за Верном. Он опять сидел на кровати. Закончив полировать туфли, он поставил их в угол. Пошевелил пальцами, на нем были ярко-красные носки.

– Который сейчас час?

Верн посмотрел на часы.

– За полночь.

– Полночь – сутки.

– Да. Мы многое успели. Что ты помнишь?

Она потерла голову.

– Почти ничего.

Вдруг ей стало холодно. Она обвела глазами комнату, Верна, сидевшего на кровати. Под ее взглядом он поежился. Он был без рубашки, в брюках и в майке. Плечи у него были маленькие и узкие.

Она задохнулась. У нее закружилась голова.

– В чем дело? – буркнул Верн.

– Мы… мы оба остаемся здесь? Вместе?

– В целом правильно. – Он нервно хохотнул. – Ничего особенного тут нет. Люди делают это каждый день.

Она молчала.

– Не смотри на меня так!

Она закрыла глаза. Сердце бешено колотилось. Как будто хотело что-то сказать. Она отошла от Верна снова к окну.

Снаружи затерянные в безбрежной темноте ночи виднелись крошечные огни. Правда ли там город, как он сказал? Или это что-то другое? К примеру, звезды. Только они не моргают.

Она обернулась. Верн пристально следил за ней. Сидя на кровати в майке, он был таким худым и мелким. Раньше она не боялась, но теперь ей вдруг стало страшно. Лицо Верна выражало тревогу. Вдруг она поняла… Он был напуган. Он боялся, что она его бросит.

Неожиданно для самой себя она улыбнулась. Снова подошла к кровати. Верн как будто отпрянул.

– Ну, – шепнула она.

– В каком смысле?

– Сама не знаю. Все случается так быстро. Пора мне привыкать.

Он ничего не ответил.

– Я еще немного боюсь, – добавила она. – Но уже не так, как раньше.

– Меня боишься?

– Нет. Не знаю. Запуталась. Не помню… я так много всего забыла. Меня все еще тошнит. Я делала какие-нибудь… глупости? Что-нибудь бестолковое?

– Ничего сверх обычного. – Верн подобрался. – Вообще-то, мы и не поняли, что ты так набралась – до сегодняшнего утра в кафе. Это ты помнишь?

Она кивнула.

– В машине тебя рвало. Потом ты вроде как уснула. Выключилась. Мы не очень-то разбирались. В себя пришла довольно мрачной.

– Помню.

– Ну, вот почти все.

Барбара села на край кровати.

– Верн, я… – Он хотел взять ее за руку, но она торопливо отдернула ее. – Верн, я говорила тебе, что мне двадцать четыре. Это неправда. Мне двадцать.

Он вскинул брови. Уставился на нее, как сова, задергал губами.

– Это все меняет, не так ли?

– Вроде того.

Они долго сидели молча. Наконец Верн вздохнул и заворочался на кровати.

– Ну? – спросил он. – Что ты будешь делать?

– Это небезопасно при сложившихся обстоятельствах. – Она помешкала. – К тому же мы пересекли границу штата. Это ведь тоже кое-что значит?

Он кивнул.

– Да. Это кое-что значит.

– И что… что мы будем делать?

Наступило молчание. В комнате стало холодно. Батарею выключили. Барбара внезапно поняла, что ее бьет дрожь. Ее всю трясло. Она сцепила руки.

– Бррр, – сказала она. – Как холодно.

Верн кивнул. Он как-то осел, превратившись в маленькую кучку. Его лицо вытянулось и стало печальным. Наконец он снял очки и положил их на комод.

Барбара подпрыгнула.

– Верн…

– Да?

– Мне так хочется знать, что ты чувствуешь.

– Чувствую?

– Обо всем. Об этом. Ты знаешь.

Он открыл рот, но передумал. Потер подбородок, сглотнул. Наконец он поднял глаза.

– Трудно подобрать слова.

– Да, наверное. – Она помешкала. – Мне тоже трудно. Знать, что надо делать, и не быть уверенной.

– Уверенной в чем?

– Не знаю. – Она прошлась по холодной комнате, сложив на груди руки. – Мне так хотелось бы знать, о чем ты думаешь. Что чувствуешь. Что все это значит для тебя.

Она снова присела на край кровати. Где-то, очень далеко, пробили часы. Где-то за окнами, в невообразимом далеке. Поднялся ветер. Она слышала, как он стучит в окно, шелестит в темноте.

Она начала медленно снимать туфли, чувствуя на себе взгляд Верна. Сердце трепетало в ее груди, билось частыми короткими толчками. Она была возбуждена и напугана в одно и то же время. Страх сцены. Как когда ей надо было произнести речь в школе. Давно это было! Ее жутко трясло. От холода и усталости. И от страха. Она улыбнулась ему.

– Трудно дышать.

– С тобой все будет в порядке?

– Наверное. – Она сняла вторую туфлю и поставила рядом с первой. Ей было холодно с головы до ног. Холодно и липко. Крошечные бусинки пота выступили по всему ее телу. Ледяные булавочные уколы по рукам и шее. Но она была взволнованна, тряслась от возбуждения и ужаса.

– Верн, ты не мог бы сделать кое-что для меня? Выключи свет. Пожалуйста.

Он протянул руку и нажал на выключатель.

В темноте она неловкими дрожащими руками сняла с себя одежду, чувствуя, как колотится ее пульс. Что бы теперь подумала о ней Пенни? Если бы они только догадывались… Да нет, они, конечно, знают. Они все знают о таких вещах. Она засмеялась вслух.

– В чем дело? – Голос Верна раздался очень близко.

– Ни в чем. – Ощупью она добралась до кровати. Нащупала пальцами покрывало. Он подвинулся, давая ей место.

– Верн…

– Да?

– Надеюсь, ты будешь терпелив со мной. Я ведь никогда… никогда раньше такого не делала. Ты будешь терпеливым и поймешь?

– Да, – ответил он.

Глава 8

Был конец августа.

– Сколько у тебя денег? – спросила Пенни.

Барбара открыла сумочку и вытащила из нее кошелек. Показала Пенни свою наличность: три десятки, двадцатка и еще несколько купюр по одному доллару, перетянутых резинкой.

– Хорошо, – сказала Пенни, кивая.

– Этого достаточно?

– Да. Билет у тебя уже есть?

Барбара показала ей билет. Первый автобус уже уходил. Он вырулил со станции и теперь с ревом ехал мимо них по дороге. Пенни с Барбарой сделали шаг назад, подальше от обочины. Водитель второго автобуса уже подогнал его вплотную к посадочной платформе, и группка пассажиров с чемоданами в руках двигалась ему навстречу.

Пенни взяла Барбару за руку.

– Удачи тебе, милая. – Обхватив Барбару за талию, она с силой прижала ее к себе. – И помни! Если в Нью-Йорке у тебя будут неприятности, звони мне и Феликсу. Если понадобится, мы приедем.

– Мне пора, – заспешила Барбара. – Он сейчас отправится.

Подхватив свою небольшую сумку, она побежала к автобусу. Остальные пассажиры уже сели. Водитель заводил мотор, переключал передачи. Барбара вскарабкалась по лестнице и отдала ему билет. Он прокомпостировал его и вернул. Она стала пробираться по проходу назад. Автобус тронулся с места, когда она еще была на ногах. Одной рукой вцепившись в подлокотник кресла, она опустилась на сиденье, не выпуская сумку из другой.

Пожилой человек у окна опустил журнал.

– Хотите, я поставлю ее наверх, мисс? – предложил он.

Она торопливо отказалась и еще крепче вцепилась в свой багаж. Старик вернулся к чтению. Продолжая держать сумку на коленях, Барбара смотрела мимо очков соседа в окно, за которым проплывали улицы.

На автовокзале в Нью-Йорке она проверила сумку. Нашла телефонную будку и позвонила на радио.

– Прошу прощения, леди, – терпеливо объяснял ей какой-то человек. – Я не могу вам этого сообщить. Такова политика радиостанции. Уверен, что мистер Тилдон не против, но политика радиостанции…

– Но вы можете сказать мне, когда он выходит в эфир, или нет?

– Конечно. – Она услышала, как он шелестит бумагами. – Он будет в эфире сегодня в девять вечера. Это начало его программы.

– А он будет на станции до начала программы?

– Этого я не знаю.

Она поблагодарила его и повесила трубку.

Когда она вышла из такси напротив здания радиостанции, было уже почти восемь тридцать. Неуверенно оглядываясь по сторонам, она пошла по гравийной дорожке. Туда ли она приехала? Перед ней было небольшое современное здание, одноэтажное, вокруг трава и кусты. Позади здания стояла высокая проволочная башня.

Барбара толкнула дверь и вошла. Она оказалась в большой, ярко освещенной комнате. Там никого не было. В дальней стене комнаты было окно, за ним она увидела человека, который сидел перед пультом со всякими рычажками, переключателями и датчиками. Человек слегка покачивался из стороны в сторону, сидя во вращающемся кресле. Перед ним лежали какие-то бумаги, он читал. Время от времени он откладывал в сторону прочитанную страницу.

Барбара взволнованно прошлась по пустой комнате, ее сердце бешено колотилось. Стены были покрашены в пастельные тона, голубой и салатовый. Потолок покрывало что-то вроде перфорированного пластика. Свет лился через небольшие отверстия.

Она опустилась в глубокое современное кресло из кожи и металла и стала наблюдать через стекло за человеком, который говорил. На стене рядом с ним висели большие круглые часы и целый ряд фотографий каких-то девушек, сплошь плечи и груди. На полках высокого шкафа стояли папки с пластинками в толстых конвертах. А друг подле друга располагались два больших проигрывателя с длинными тонкими руками звукоснимателей. Говорящий заметил ее и повернулся на стуле. Это был пожилой человек со светлыми кудрявыми волосами, в галстуке и пуловере из джерси. Поглядев на нее с минуту, он снова развернул свой стул спиной к ней.

В конце комнаты отворилась дверь. От напряжения Барбара подскочила на месте. Но это оказались крупный мужчина в костюме в тонкую полоску и с ним парень в рубашке с короткими рукавами. Бросив на нее беглый взгляд, они вошли в дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

Часы в студии показывали без пяти девять. Волнение Барбары нарастало. Сняв пальто, она аккуратно сложила его и повесила на ручку кресла. Потом достала журнал, но сосредоточиться на чтении не могла. Тогда она встала и заходила туда-сюда по комнате, сунув руки в карманы костюма.

Человек в студии поставил на проигрыватель пластинку. Она не слышала музыки, видела только, как она вертится. Человек встал со стула и закурил. Кивнул ей. Она отвернулась. Стрелки часов на стене продолжали движение. Может быть, человек по телефону обманул ее? Может, сегодня не его смена?

И вдруг все случилось. Она побледнела. В студии за стеклом беззвучно возник Верн. Ее он не видел. Положил на стол охапку пластинок, снял пальто. Сел во вращающееся кресло, подвинул к себе микрофон. Другой мужчина наклонился, положив ладонь ему на плечо. Он что-то сказал. Верн торопливо обернулся и посмотрел на нее через стекло. И застыл с глупо открытым ртом. Прямо как удивленная рыба в аквариуме.

Он уже хотел встать, но другой указал ему на часы. Верн кивнул. Взял несколько соединенных листков, снял скрепку и снова повернулся к контрольному пульту. Другой мужчина вышел из студии через боковую дверь. Минуту спустя он появился в комнате.

– Здравствуйте, – сказал он Барбаре.

– Здравствуйте.

– Вы Верна ждете?

Она кивнула.

– Хорошо. – Он огляделся. – Хотите послушать программу?

– Послушать?

– Я могу включить вам стенной динамик. – Протянув руку к коробочке под окном, он щелкнул выключателем. Комната внезапно наполнилась звуками джаза, тяжким пульсом чикагского оркестра.

– Спасибо, – прошептала Барбара. Мужчина вышел на улицу и пошел по гравийной дорожке прочь от здания.

Верн заговорил.

– Люди вроде Бикса Байдербеке представляли в джазе традицию, которая впервые…

Она слушала. Голос у него был низкий и хриплый. Она поняла, что он волнуется. Он сидел к ней спиной, лицом к контрольному пульту. И продолжал бубнить. Немного погодя он поставил пластинку, и его голоса сменила группа Пола Уайтмана. Он встал из-за пульта и подошел к окну.

И снова уставился на нее, опустив руки в карманы. Выражение его лица было непонятным. Лицо двигалось, брови подрагивали, уголки рта поднимались и опускались. Барбара подошла к окну. Их разделяли считанные дюймы.

Вдруг Верн повернулся и бросился назад, к пульту. Схватил свои бумаги и сел, регулируя длинную палку микрофона.

– …вклад Байдербеке в дело чикагского джаза, к несчастью, недооценен по причине его ранней и трагической…

Она вернулась к креслу и села. Дверь распахнулась, и с улицы вошли люди. Они с любопытством уставились на говорящего человека за стеклом. Одна из них, девочка лет четырнадцати, захихикала. Одной рукой она принялась пихать мальчика, который был с ней рядом. Родители вывели их из комнаты ожидания и повели по коридору за угол. Барбара откинулась на спинку кресла и попыталась расслабиться.

В девять тридцать дверь снова распахнулась и в комнату ожидания поспешно вошла женщина. Она остановилась, тяжело дыша, ее тонкое тело трепетало. Пока она блестящими глазами оглядывала комнату, ее грудь ходила ходуном, как у какого-то животного. Она была высокой и угловатой, ее черные как смола волосы лежали на плечах двумя тяжелыми косами, которые заканчивались пушистыми хвостиками. Бросив на Барбару быстрый, внимательный взгляд, она подошла к большому окну. Постучала по стеклу каким-то мелким предметом. Звук был тихий и щелкающий: наверное, в руке у нее была монета.

Верн вздрогнул и поднял голову. Он и женщина посмотрели друг на друга: она раскрасневшаяся и запыхавшаяся, Верн мрачный и угрюмый. Коротко кивнув ей, он вернулся к пульту. Женщина еще несколько минут наблюдала за ним. Потом отошла от окна. Прошла через всю комнату и опустилась на стул почти рядом с Барбарой.

Барбара исподтишка наблюдала за ней. Что это за худощавая, странно одетая девушка? Тоже ждет Верна? Или скоро уйдет? Но та, кажется, никуда не спешила. Открыв сумочку, она взяла оттуда сигарету. Какие на ней странные туфли – пушистые, как будто меховые. А ноги над ними голые, без чулок. Барбаре захотелось, чтобы женщина поскорее ушла. Яркость ее одежды смущала, как она ни садилась, женщина все время оставалась в поле ее зрения. Тогда она взяла журнал и начала перелистывать страницы, но и это не помогло.

Теперь женщина смотрела на нее. Молча наблюдала, не сводя с нее блестящих черных глаз.

Вдруг она подалась вперед.

– Скажите, дорогая. У вас спички не найдется?

Барбара вскинула голову. Отрицательно помотала ею и вернулась к журналу. Ее щеки стали пунцовыми, она чувствовала, как приливает к ним кровь. Женщина по-прежнему смотрела на нее. Зачем она осталась? Сколько она еще будет так сидеть, подавшись вперед?

Женщина встала. Прошлась по комнате. Немного погодя она вышла в коридор. Барбара услышала, как она с кем-то говорит. Наконец она вернулась, беззаботно перескакивая с ноги на ногу, сложив на груди руки. Она напевала себе под нос, повторяя один и тот же слог:

– Ла-ла-ла, лалалала, ла. Ла-ла-ла…

Она резко повернулась – рука на бедре, юбка вспорхнула. Сигарета торчала из ее тонкогубого рта, по-прежнему не зажженная. От нее веяло непреклонным холодом. Только глаза были другие. Яркие и горячие, даже горячечные. Наконец она снова села. Тонкими пальцами забарабанила по подлокотнику кресла в такт музыке, которая раздавалась из громкоговорителей. Она была в непрестанном движении. Взвинченная какая-то. А может, нервная? Или просто беспокойная?

Барбара постаралась слиться с креслом, в котором сидела, и сосредоточилась на чтении журнала.

Время шло. Она подняла глаза на часы в студии. Было почти десять. Когда же закончится программа, в десять? Верн ни разу не взглянул на них с тех пор, как увидел эту девушку. Он ее знал, это было понятно. Но насколько хорошо? Она ждала его. Это было очевидно. И уходить не собиралась.

Без пяти минут десять другой диктор прошел, возвращаясь, через комнату.

– Здравствуй, Тедди, – сказал он девушке. Тедди. Это что, имя? Говорил ли о ней Верн тогда? Она не помнила: слишком многое из той поездки прошло мимо ее сознания. А девушка, похоже, чувствовала себя на радио как дома. Она знала диктора, и тот ее знал. Может, она здесь работает? Диктор появился в студии за стеклянной перегородкой. Положил ладонь на руку Верна, заглянул в сценарий программы. Подходила к концу последняя пластинка.

– На этом завершается сегодняшняя программа «С миру по нитке», – прозвучал голос Верна. – Встретимся на той же волне через неделю. И не забудьте: прямо сейчас в клубе «Тайд-даун» играет отличный ансамбль. Если хотите услышать первосортный творческий эксперимент…

Он умолк, и зазвучала музыкальная тема, фрагмент какой-то прогрессивной мелодии, которой она не знала. За пульт сел другой диктор. Верн стал складывать в стопку свои бумаги и пластинки. Медленно надел пальто, помешкал на пороге студии.

Затем он очень аккуратно поставил пластинки на стол и достал из кармана пальто трубку. Насыпал в нее табаку из кожаного мешочка. У него тряслись руки. Она даже через стекло видела, как они дрожат. Он щелкнул зажигалкой и закурил. Потом положил зажигалку в карман и снова взял свои пластинки. Вышел из студии.

Та девушка, Тедди, встала. Сердце Барбары опять подпрыгнуло. Ей стало страшно. Положив журнал, она тоже поднялась на ноги. Сердце билось так сильно, что ей стало трудно дышать. Тедди поглядела на нее и улыбнулась тонкой змеиной улыбкой.

Дверь открылась. В комнату медленно вошел Верн. Он встал и стоял, глядя на них обеих.

– Привет, – сказал он.

– Роскошная была программа, котенок, – сказала Тедди. – Мне так понравилось.

Верн посмотрел на нее, потом на Барбару. Она нерешительно улыбнулась. Верн продолжал курить, его лицо ничего не выражало. Немного погодя он вынул изо рта трубку.

– Вы уже познакомились?

– Нет, милый, – сказала Тедди. – Как ее зовут? Может, представишь?

– Это Барбара Малер, – сказал Верн. – Барбара, это Тедди, – и замолчал. Снова вцепившись зубами в трубку.

– Здравствуй, Барбара, – сказала Тедди. Голос у нее был звонкий и веселый. Она покачивалась с пятки на носок, сверкая глазами. Барбара заметила.

– Ты давно здесь? – спросил Барбару Верн. – В Нью-Йорке?

– Только сегодня – приехала.

– Ну, – вмешалась Тедди, – куда пойдем? Ты ужинала, Барбара? Может, нам пойти куда-нибудь, где кормят? Что скажешь, Верн?

Верн немного подумал.

– Хорошая идея, – горестно ответил он. Потом добавил: – Это уже было однажды в Спрингфилде, Огайо.

Тедди засмеялась и взяла его под руку.

– Идем, – сказала она Барбаре. – Пристраивайся с той стороны. Как думаешь, втроем мы в его «Фордик» влезем?

– Думаю, да, – сказала Барбара.

Они вышли из здания и в темноте пошли по гравиевой дорожке. Машина Верна была припаркована совсем рядом. Ее не было там, когда Барбара приехала. Они сели и захлопнули дверцы.

– Куда? – буркнул Верн. Он смотрел на Барбару.

– Я ничего в Нью-Йорке не знаю. Куда повезете, туда и ладно.

– Может, в «Кан»? – предложила Тедди. – У него ведь еще открыто? Поехали туда.

– Ладно, – согласился Верн. – Поехали.

«Каном» назывался ресторан, полуподвальный. В него спускались по лестнице. Это было не модное место, а просто иностранный ресторан. На каждом столике лежала красно-белая скатерть, посередине горела свеча. Они сели, и Барбара взяла меню. В нем были блюда с названиям вроде шиш-кабоб, борщ, плов с креветками и долма иаланди. На десерт предлагались пахлава и меломакарона. Что это за еда такая?

Пришел официант, старик с большими черными усами. Верн сделал заказ, и он ушел.

Барбара наблюдала за Верном. Она не видела его больше месяца. Он не изменился. Ни на грамм не изменился с тех пор, как высадил ее из машины в то утро в квартале от ее дома. Он сидел, не поднимая глаз, и смотрел на столик перед собой. Тедди тоже смотрела на Верна, тоже следила за каждым его жестом. Глаза у нее были оживленные.

Что между ними за отношения? Неужели они… Она прогнала эту мысль. Если бы она знала, прежде чем ехать в Нью-Йорк! Но, может быть, все это ничего не значит. Может быть, ей просто не повезло, что девушка пришла на радио в тот же день, что и она. Откуда ей знать?

Ах, если бы можно было поговорить с Верном наедине!

Тедди опять мурлыкала что-то себе под нос, двигая головой в такт мелодии. Ну почему она не уходит! Встала бы сейчас и пошла! Но нет, ни одного шанса. Похоже, она собралась торчать тут вечно.

Появился официант. Поставив на край стола большой металлический поднос, он начал сгружать с него тарелки с горячим. Его толстая рука протянулась рядом с Барбарой, и она отпрянула.

Еда была пряной и странной. Ей не понравилось. Она поела совсем чуть-чуть. Никто из троих не разговаривал. Верн был мрачен. Он ел быстро, набивая рот большими кусками и заедая их горстями хлебных палочек, которые брал из стакана в центре стола. Тедди ела стремительно, с нервозным оживлением, ее вилка так и летала взад и вперед.

Шло время. Официант подлил кофе. Барбара начала вспоминать, когда уходит последний автобус в Бостон. Надо было посмотреть там, на вокзале. Но тогда она была слишком взволнована. А вдруг она уже опоздала? Что, если ей придется остаться в Нью-Йорке? Она взглянула на Верна. Он отодвинулся от стола, положил ногу на ногу. Может… может, остаться у него? Или придется ночевать в отеле? По правде говоря, ей уже не хотелось ни того ни другого. Но не может же она вернуться в Бостон, не сказав с ним ни слова. Ах, если бы Тедди ушла!

– Ну? – спросила Тедди. – Куда теперь?

Они перешли дорогу и вошли в маленький темный бар. Внутри было совсем немного людей. Играла черная группа.

– Давайте сядем здесь, – предложила Тедди. Они выбрали столик в углу поближе к выходу.

Верн сходил в бар и принес всем выпить.

– Ты приехала на автобусе? – спросила Тедди у Барбары. Та кивнула. – И как?

– Нормально.

– Где остановилась?

Барбара замешкалась. И удержалась от взгляда в сторону Верна.

– Я… я возвращаюсь обратно сегодня. Я думала остановиться у друзей, но их не оказалось в городе. Куда-то уехали.

– Не повезло.

– Они не знали, что я приезжаю.

Верн посмотрел на нее.

– Как у тебя дела?

– Прекрасно.

– Как твои родители, удивились, что ты так рано вернулась?

– Да, немного.

– А как Пенни с Феликсом?

– У них все хорошо. Они теперь женаты. Просили передать привет. – Он бросил на нее острый взгляд.

– Они знают, что ты здесь?

– Пенни провожала меня на автобусную станцию.

– А ты откуда? – спросила тедди.

– Бостон.

– Бостон? Милый городок.

– Да.

– Ты там живешь?

– Да.

– Чем занимаешься? Учишься?

– Нет, весной окончила.

– О чем писала диплом?

– Политические науки. Думала заняться социальной работой.

Тедди улыбнулась.

– Это, наверное, интересно. Множество людей постоянно требуют спасения. Так и лезут на глаза повсюду. Правда, Верн? – Он кивнул.

– Я уже допила, – сказала Тедди. – Может, еще по одной? – Верн пошевелился.

– Ладно. – Он встал.

– Я ее позову. – Тедди помахала официантке у бара. – Садись.

Официантка подошла, собрала на поднос стаканы.

– Что еще?

– Мне мартини, – сказала Тедди. – Скотч с водой.

Они посмотрели на Барбару.

– Мне больше не нужно. Ничего. – Она помотала головой.

Принесли напитки. Верн быстро прикончил свой. Барбара слушала музыку. Было уже поздно. Но насколько поздно? Нигде не было видно часов.

– В чем дело? – спросила Тедди.

– Думаю про последний автобус. Не знаю, когда он уходит.

– Ты в самом деле собираешься вернуться сегодня?

Барбара кивнула.

Верн фыркнул.

– Стоило ехать в такую даль. – Он вскинул очки и потер глаза.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Тедди.

– Я хочу сказать, плохо… плохо, что ей придется возвращаться. Может, останешься в отеле? – Он снова водрузил очки на нос и серьезно уставился на Барбару.

– Я не хочу в отель.

– Почему?

– Терпеть не могу отели.

Верн задумался. Допил виски. Немного погодя он перевел взгляд на Тедди.

– Тедди, а что…

– Ни в коем случае, – сказала Тедди твердо. И улыбнулась Барбаре. – Не будь у меня полно народу, ты бы могла остаться у меня. Жаль, что ты не предупредила нас о приезде.

Верн встал. Подошел со своим стаканом к бару и сел на свободный табурет. Скоро он вернулся с наполненным стаканом.

– Повтор. – Он сел на свое место. Барбара и Тедди смотрели, как он осушает новую порцию. Кончив, он со вздохом поставил стакан.

– Верн… – начала Барбара.

Он сонно глянул на нее.

– В чем дело?

Она помешкала. Теперь на нее смотрели они оба. Верн, кажется, даже смотрел сквозь нее. Взгляд у него был туманный, рассеянный. Он точно заглядывал в другой мир, который открывался ему где-то за ее спиной.

Она медленно подбирала слова, глядя ему прямо в лицо.

– Верн, мне хотелось бы поговорить с тобой прежде, чем я уеду.

Он нахмурился.

– О чем?

– Просто… просто поговорить. Я ехала сюда к тебе. – Голос ее прозвучал потерянно.

– Я отойду, – весело сказала Тедди. И оттолкнула свой стул, схватившись рукой за стол. – Пойду попудрю носик, посижу там недолго.

Наступило молчание.

– Не уходи, – сказал Верн.

Сердце Барбары чуть не перестало биться. Она прикусила губу, глаза наполнились слезами. Она отвернулась.

– С радостью уйду, – отозвалась довольная Тедди. И снова села.

Верн молчал. Он сидел, обвиснув, как мешок. Его локти упирались в стол. Подбородок опускался до тех пор, пока не спрятался в рукавах.

– Пришла беда – открывай ворота, – пробормотал он.

– Что?

Он покачал головой. Немного погодя он протянул руку и взял недопитый стакан Тедди. Та молчала. Он медленно выпил.

– Хорошо, – сказал он.

Он снял очки и положил их в карман. Казалось, он постепенно разваливается на части. Он положил голову на руки, прикрыл глаза. Все его тело обмякло, точно соломенное. Большой мешок с соломой. Барбара наблюдала за ним. И молчала.

Наконец заговорила Тедди.

– Уже поздно.

– Сколько? – спросила Барбара.

– Половина второго.

Верн поднял голову.

– Ничего не поздно.

– Поздно.

– Нет. – Верн взмахнул рукой. Подошла официантка. – Как, по-вашему, сейчас поздно? – спросил Верн.

– Мы пока не закрываемся.

– Принесите мне еще скотч с водой. – Верн оглянулся. – И все.

Официантка отошла.

– Почему вы не пьете? В чем дело?

– Ни в чем, – ответила Тедди.

Верн выпрямился на стуле. Достал из кармана очки и надел на нос.

– Ну, Барбара? – начал он. – Как тебе понравился Большой Город?

– Очень понравился.

– Ты впервые имеешь удовольствие лицезреть наш прекрасный город?

– Нет, я бывала здесь раньше.

– Хорошо. Хорошо. Я рад это слышать. Прекрасно, когда можно поездить и посмотреть мир, правда?

Она кивнула.

– Путешествовать нужно. Подниматься в горы. На холмы. К ручьям. К форели. Кострам. Или к океану. Я иногда выезжаю на побережье. – Его голос потускнел, стал неразборчивым. Прервался. – На побережье. Туда, где вечно шумит прибой. Море. Я люблю море.

– Знаю, – сказала Барбара.

Верн вскинул брови.

– Вот как? – Он кивнул. – Ну да. Верно.

– Вы с Верном познакомились в Касле? – внезапно спросила Тедди.

– Да.

– Тогда ты, должно быть, та девушка, которая возвращалась с ним домой. Я теперь вспомнила. Он действительно говорил, что подвез кого-то в Бостон. – Тедди смотрела на нее с интересом. – Так ты – та самая девушка.

– Верн вам обо мне говорил?

– О да.

– И что же он рассказал?

– Он только о тебе и думает. Он говорил о тебе, как бы это сказать, с энтузиазмом? Вот именно – с энтузиазмом.

– О? – изумилась Барбара.

– Я много о тебе думаю, – хрипло пробормотал Верн.

– Ну конечно, Верн, – сказала Тедди. – Вот это-то и есть в нем самое замечательное, Барбара. Ты в этом еще убедишься, если когда-нибудь познакомишься с ним поближе. Он такой вдумчивый. Он обо всех подумает. У него все друзья, он всех любит.

Верн фыркнул.

– Весь мир для него одна большая дружная семья. Каждого он считает своим другом. Он любит всех. И любит раздавать свою любовь повсюду. Правильно, Верн?

Верн не отвечал. Его глаза были закрыты. Голова лежала на руках. Он тяжело дышал. Тедди ткнула его в бок, поглядела внимательно. Он не двигался.

– Верн? – резко окликнула его она.

Ответа не было. Тедди откинулась на спинку стула. Зажигалкой Верна, вытащенной из его кармана, закурила сигарету. Какое-то время она сидела, посылая клубы дыма через стол, окутывая ими пустые стаканы, Верна.

Барбара сидела в напряжении, то стискивая руки, то принимаясь крутить край рукава.

– Мы не заплатили за последнюю порцию, – сказала Тедди. Она резко загасила сигарету в пепельнице. Потом подозвала официантку.

Официантка приблизилась.

– Сколько?

– Шестьдесят пять центов.

– Держите. – Тедди вытащила из кошелька купюру и подала ей. – Сдачу оставьте себе.

Официантка начала собирать со стола пустые стаканы. Тедди сделала ей знак уходить.

Наконец Тедди склонилась над Верном. Пристально посмотрела на него.

– Идем, утенок. Пора домой. Пошли. Давай просыпайся.

Верн не двигался.

– Помоги-ка мне, дорогуша, – сказала Тедди Барбаре.

– Что… что я должна делать?

Тедди выпрямилась.

– Возьми его под одну руку. Поставим его на ноги. Иногда он приходит в себя, стоит только поставить его на ноги. Бери его под левую руку.

Барбара неуверенно обошла стол. Взяла Верна за руку и потянула. Он отдернул руку.

– Ну, давай, – терпеливо сказала Тедди. – Пора идти.

Они поставили его на ноги. Двое мужчин за соседним столиком хотели помочь, но Тедди отказалась. Верн уже начинал шевелиться.

– Держи, держи, – распоряжалась Тедди. – Не отпускай.

Барбара вцепилась в его руку.

– Ну, пошли, утенок, – приговаривала Тедди. – Давай дойдем до двери, нам надо дойти до самой двери. А там машина.

– Господи, – прохрипел Верн. – Пусти.

– Ты сам справишься?

– Да.

Они отпустили его. Не оглядываясь, он неуверенно пошел через всю комнату к выходу. Ноги у него путались, вот он налетел на стол. Тедди торопливо надела пальто, собрала вещи.

– Пошли.

Она и Барбара последовали за ним. Пока они добрались до двери, Верн уже пересек тротуар и стоял у машины. Он пытался открыть дверцу, тупо дергая за ручку. Тедди нашла в кармане его пальто ключи и отперла автомобиль. Помогла ему сесть. Он плюхнулся на сиденье и растянулся на нем, вытянув руки, головой вперед.

– Забирайся, – скомандовала Тедди Барбаре. Барбара молча скользнула в салон рядом с Верном. Тедди обошла машину с другой стороны и села за руль. – Захлопни дверцу. Потяни ее как следует.

Барбара закрыла дверь. Тедди повернула ключ зажигания. Но не сразу двинулась с места: прогревала мотор. Наконец она отпустила тормоз.

– Прохожие есть?

– Нет. – Улица была пуста. Магазины закрыты, неоновые вывески погашены. Никого не было видно.

– На какой улице автовокзал?

Барбара замешкалась.

– Ну, я…

– Не знаешь?

– По-моему, на…

– Ничего. Я найду.

Тедди тронулась с места. Они медленно поехали по пустынной улице. На красный свет Тедди остановилась. Вытащила сигареты. Протянула пачку Барбаре, но тут же отдернула.

– Ах да, ты же не куришь.

Немного погодя Барбара спросила:

– А Верн много… рассказывал обо мне?

– Нет, немного. Сколько тебе лет?

– А что?

– Да ничего, просто спросила. Неважно.

– Нечего тогда и спрашивать, – буркнула Барбара.

Тедди посмотрела на нее внимательно.

– Возвращайся-ка ты лучше в Бостон. И займись своей социальной службой.

Барбара съежилась на сиденье и ничего не ответила.

Они подъехали к автовокзалу. Тедди остановила машину у обочины. Неподалеку стояли водители автобусов, разговаривали и курили.

Она опустила окно.

– Эй!

Один из них подошел ближе.

– Чего тебе?

– Когда уходит автобус на Бостон?

Он поглядел на часы.

– Через десять минут.

– Спасибо.

Она закрыла окно и поехала дальше. Через минуту-другую она припарковала автомобиль и заглушила мотор. Они сидели молча.

– Деньги на билет есть? – спросила Тедди.

Барбара кивнула. Сделала глубокий вдох.

– Я…

– Где посадка, знаешь?

На сиденье между ними заворочался Верн. Фыркнул, пошевелился. Поднял голову.

– Верн… – позвала Барбара. Он застонал и отвернулся, накрыл руками голову и стал похож на узел тряпья, мягкий бесформенный узел, брошенный на сиденье. Она смотрела на него сверху вниз. Он подтянул к животу колени, вобрал голову в плечи. Маленький бесформенный узелок. Пьяный портняжка, очки падают с носа, повисли на одном ухе.

– Вылезай, – сказала Тедди. – На автобус опоздаешь. – Она потянулась и открыла дверцу за спиной Барбары.

Барбара неуверенно замешкалась.

– Тедди, я…

– Живее. Вылезай.

Она выскользнула из машины на тротуар. Снаружи было холодно. Дул ветер.

– Доброй ночи, – сказала Тедди. И захлопнула дверцу. Мотор завелся. Машина отъехала и скрылась в конце улицы, нырнув в темноту. Барбара стояла и смотрела ей вслед, пока не исчезли задние огни и не затих шум мотора.

Кое-кто из пассажиров, дожидавшихся своего автобуса, с интересом наблюдали за ней: матрос, девушка, мужчина средних лет.

Она медленно пошла к автовокзалу.

Глава 9

– В чем дело? – спросил Карл Фиттер.

Барбара вздрогнула, резко возвращаясь к настоящему. Она моргнула.

– Что?

– Да вы как будто за миллион миль отсюда были. – Карл взмахнул руками. – А такой приятный день жалко пропускать! Это один из лучших дней за всю мою жизнь. А вам так не кажется? На небе ни облачка, не считая вон того незначительного клочка.

Они шли по дорожке к складу.

– Да, хороший денек, – согласилась Барбара.

– Посмотрите на те башни. Похожи на птиц, которые стоят, поджав одну лапу. Наверное, брошенные механизмы. Обычно их не разглядишь из-за тумана. Хорошо, что сегодня его нет. Это будет наш праздничный день.

– И что же мы будем праздновать?

– Полное и безоговорочное овладение всем миром.

– Вот как?

– Всем миром, который известен мне. – Он показал на горы за территорией Компании. – Что мы о них знаем? Они не составляют часть моего мира. А вашего? Как луна. Ее можно увидеть, но это совсем не то же самое, что жить с ней бок о бок. Как вообще можно верить в реальность того, что висит на небе, вроде картинки? Поэтому наш мир заканчивается еще прежде, чем начинаются те горы. На краю владений Компании.

– Ты в это веришь?

Карл засмеялся, поддел носком ботинка несколько камешков.

– Сегодня я во многое верю. Мир определенно кончается у той черты. И весь принадлежит нам. Он наш.

– Почему ты так счастлив? Из-за погоды?

– Отчасти. А отчасти потому, что все уехали. Конечно… – Тут его лицо омрачилось. – Конечно, я должен признать, что совсем не обрадовался, когда только узнал об этом. Я тоже собирался ехать. Я был с чемоданом и со всем, что положено. Мне сказали, когда я уже практически садился в машину. Мне даже плохо стало от этого.

– Могу себе представить.

– Но теперь все кончилось. Сегодня я обо всем забыл. Это было вчера, в прошлом. С ним покончено.

– Значит, оно больше не существует?

– Ну, конечно же, нет. Как может что-то существовать в прошлом? Существовать можно только в настоящем. – Лицо Карла загорелось восторгом. – Вам знакома теория Аристотеля об актуализации объектов? Это концепция постепенного развития вещей, наш взгляд на которые…

– Давайте забудем об этом, – негромко сказала Барбара.

– О чем? – Румянец на лице Карла сменился рдяной краской смущения. – О, конечно. Простите. – Его голова поникла. Он слегка обогнал свою спутницу.

Но уже через минуту к нему вернулось хорошее настроение.

– Подумать только! – воскликнул он.

– О чем?

– Обо всем нашем богатстве.

– Каком богатстве?

– Еда! Постели! Мы можем спать на чем угодно, где угодно, даже в доме управбазой. По-моему, большую часть вещей он оставил здесь. Книги, одеяла, библиотеку, кухню. Все там, за досками, никто ничего не трогал. Все, что нам нужно – это лом и молоток. Косоглазые не узнают, если мы вытащим оттуда пару вещичек. У нас есть для этого целая неделя – семь дней. А то и больше!

Он заплясал, подпрыгивая высоко в воздух. Но наконец сбился с дыхания и постепенно успокоился.

– Простите. Я увлекся, я не хотел. Наверное, я кажусь вам сумасшедшим.

Барбара все это время шла в нескольких шагах позади него. Она сдержанно улыбнулась.

– Нет. Не сумасшедшим. День сегодня и впрямь хороший. Я… я и сама чувствовала себя с утра так же. Когда проснулась и увидела солнце, льющееся в комнату.

Теперь смутились оба. И продолжали идти молча – Карл впереди, Барбара чуть позади. Наконец впереди замаячил склад.

Карл повернулся и встал, дожидаясь, когда девушка его догонит.

– Могу я вас кое о чем спросить?

– О чем же?

– Вы с Верном давно дружите?

– А зачем тебе это знать?

Карл замешкался.

– Ну, у него такой вид, как будто он вас знает, а у вас такой вид, как будто вы знаете его, и в то же время, оказавшись вместе, вы оба застываете. И никто из вас ничего не говорит. Почему? В чем дело? Вы друг другу не нравитесь? Или что-нибудь…

– Мне не хотелось бы об этом говорить, – сказала Барбара хрипло. – О’кей?

– Видите? Вот именно это я и имел в виду. Но я же вижу, что вы давно знаете друг друга. Я вижу.

– Старыми друзьями я бы нас не назвала. Просто мы знали друг друга некоторое время назад.

– До того, как нанялись на работу в Компанию?

– Да. Я приехала сюда, не зная… не зная, что он здесь. Мы оба удивились, увидев друг друга. Хотя это не имеет значения. Мы уже много лет не разговариваем.

– А вчера вечером вы с ним разговаривали.

– Я не это имела в виду.

– А где вы познакомились?

– Господи боже! Неужели нельзя оставить этот разговор? Почему все время нужно болтать?

Карл понуро поплелся по дорожке.

– Простите.

Она ускорила шаг и нагнала его.

– Мы можем поговорить об этом позже. В другой раз.

– Я не хотел вас сердить.

– Конечно, нет, я знаю.

Вдруг Карл насторожился. Выражение его лица переменилось.

– Эй! Чем это пахнет? Неужели кто-то что-то стряпает? Наверное, Верн начал готовить завтрак!

И он взлетел на крыльцо склада, перемахивая через две ступеньки зараз. Барбара последовала за ним, частично разделяя его возбуждение. Толчком отворив дверь, они вошли внутрь. Верн был у плиты, сидел перед ней на корточках, изучая, как она работает. Горелки изрыгали языки синего пламени. Температура в комнате быстро поднималась.

– Приветствую вас, – буркнул Верн.

– Что вы делаете?

Верн поглядел на Карла.

– Принимаю ванну.

– Я никогда не думала о том, как жарко тут становится, когда работают все печи, – сказала Барбара. – Бедные повара! Особенно та старуха, толстая. Как она, должно быть, здесь мучилась.

Верн поставил на горелки большую сковороду. На ее дне уже начал гореть жир. Карл с интересом посмотрел на нее.

– Для чего она? – спросил он.

– Для блинчиков.

– А я бы хотел вафель. – Карл нашел мешок муки. – Вот и мука для вафель. Рядом с простой, для блинчиков. – Он с надеждой ждал.

– У нас нет вафельницы.

– О. Наверное, вы правы. А я так люблю вафли. Блинчики всегда какие-то одинаковые.

– Помоги мне накрыть стол, – попросила его Барбара. Она уже вынимала тарелки из шкафа.

– Что достать?

– Вон те маленькие миски. Я до них не дотянусь.

Карл снял миски с полки.

– Никогда таких не видел. Их, наверное, служащим подавали. И столько еды. Нам никогда столько не давали. Ничего подобного. – И он вытащил из холодильника пакет с замороженным цыпленком. – Разве нам когда-нибудь давали мороженых цыплят?

– Иногда, – откликнулась Барбара. – Ставь миски на стол.

– Хорошо.

Блинчики были готовы. Все сели за стол и приготовились есть. Барбара принесла большое блюдо и поставила на стол.

– Масло? – спросила она.

– В холодильнике, – сказал Верн.

– Я принесу. – Карл вскочил, оттолкнув стул. Вернулся с маслом. – Там его тонны. Никогда столько не видел. Нам столько не съесть. А еще там творог, простокваша, яйца и свежее молоко.

Верн проткнул дырку в банке с сиропом. Барбара разложила по тарелкам блины. Кофе тоже закипел. Карл принес с плиты кофейник, поставил его на холодный кафель.

– Приступим, – сказал Верн.

Они ели, наслаждаясь едой. Окно над столом было распахнуто, их обвевал свежий ветерок.

– Посмотрите, как много в еде цвета, – сказал Карл. – Сироп похож на полированное красное дерево. А масло! Я и не знал, что оно может быть таким желтым. А кофе похож на… – Он задумался.

– На чернила для мимеографа, – буркнул Верн.

На десерт была замороженная клубника со сливками в мисочках, которые достал Карл. Карл нашел мороженое и принес его, чтобы положить на клубнику.

– Мне не надо, – сказала Барбара твердо.

– Почему?

– Не люблю смешивать еду.

Карл положил в свою клубнику мороженое, но не так много, как ему хотелось бы. Верн и Барбара казались странно молчаливыми, оба ели серьезно и сосредоточенно. Карл посмотрел на одного, потом на другого, но они молчали.

– Кто-нибудь хочет добавки? – спросил Карл.

Оба покачали головами.

Верн отодвинул свою тарелку.

– Мне хватит. – Он откинулся на спинку стула и оттолкнулся от стола.

– Осталось еще мороженое.

Оба покачали головами.

Карл втянул воздух, поступавший через окно.

– Прекрасная погода, а? Это добрый знак. Наш первый день. Столько солнца, что похоже на настоящие каникулы.

– Каникулы?

– Ну, нам ведь не надо работать, правда? Просто сидеть здесь и ждать, когда придут косоглазые. Так что мы можем заняться чем хотим. В нашем распоряжении целая неделя. – Карл расплылся в счастливой улыбке. – Мне так не терпится начать.

– Что начать?

– Делать находки. Смотреть, что здесь есть.

Верн фыркнул. Бросил через стол взгляд на Барбару. Она не ответила. В глубокой задумчивости она смотрела на пол. О чем она думает? И что она думает об этом?

Он сдвинул очки на лоб, потер глаза и зевнул. Неужели это правда? Они двое сидят друг против друга после стольких лет. Как будто только что встали с одной постели. Он опустил очки на место. Нереально. Словно листаешь альбом со старыми снимками. Или как будто ты уже умер, попал в Великую запредельность, и все, что было с тобой в жизни, возвращается, вертится вокруг тебя, перекликается и несет всякую чушь, а само все сделано из серой пыли.

Или как в Судный день.

Верн неловко поерзал на стуле. Мысль не из приятных. К тому же совершенно фантастическая. Но все-таки странно, как люди ухитряются появляться в твоей жизни после многолетнего отсутствия, появляться и оживать, да еще такие настоящие. Вдруг они перестают быть призраками прошлого, расплывчатыми тенями. Может быть, на этот счет существует какой-нибудь космический закон? По которому все события и люди должны оставаться живыми, сохранять свою сущность до тех пор, пока не сможет наступить некий заранее предрешенный конец?

Верн улыбнулся. Нет, это была чистая игра случая, три имени просто вынули из картотеки наугад, и ими оказались он, Барбара и Карл. Ничего это не значит. Он продолжал рассматривать ее, пока она сидела, опустив глаза. Случай воссоздал и то утро, когда они вдвоем сидели за столиком и завтракали, залитые солнечным светом. Как уже было однажды.

Однажды. Лишь однажды. При чем-то там были ее родители, которые сидели дома и ждали ее. Неужели это все на самом деле происходило? Та поездка. Тот отель недалеко от Нью-Йорка. Он лениво задумался о прошлом. Ночь, которую они провели вдвоем, и завтрак на следующее утро. Почти как этот.

Но не совсем. Тогда с ними не было Карла. Так что завтрак был совсем не такой. И Барбара переменилась. Она стала другой, совсем другой. Это было понятно по тем нескольким словам, которыми они обменялись с ней вчера в офисе. Она стала жесткой, жесткой и резкой. Как он сам, почти. Она больше не юная невинная одинокая овечка. Нет, куда там.

Когда же он видел ее в последний раз? Она приезжала в Нью-Йорк. Тогда он и говорил с ней в последний раз по-настоящему. Когда она нанялась на работу в Компанию, он пару раз видел ее, но никогда не заговаривал. Она избегала его. Ну и ладно, неважно.

В тот день, когда она приехала, в четверг… Он вел программу на станции. Это было еще до того, как его уволили. Внутри у него потеплело, едва он вспомнил о своем старом шоу. Как, бишь, оно называлось? «С миру по нитке». Тепло прошло, оставив по себе боль. Хорошее было время. Своя программа, работа на радио.

Он вспомнил Тедди. Это из-за нее он оставил Нью-Йорк и нанялся на работу в Компанию. Из-за нее и из-за потери программы. Она ли была виновна в том, что он ее потерял? Он думал об этом миллион раз за последние четыре года. Ее ли это рук дело?

Он пожал плечами. Какая разница, все равно все кончено.

Тедди и Барбара пришли в тот вечер на станцию обе. Потом они все вместе поехали в ресторан, потом зашли в бар. Там они сидели и болтали. Чем кончился вечер, он не помнил. Все расплывалось, терялось в густых тенях. Что-то там было с машиной. Они куда-то ездили после бара. Потом он и Тедди вернулись к ней. И вечер кончился.

Барбара уехала в Бостон. Он писал ей пару раз, но она не ответила. Немного погодя он бросил писать. Она ведь не единственная рыба в море…

– Что думаете, Верн? – твердил Карл.

Верн моргнул. Что он сказал?

– Я вас не слышал.

– Да что с вами двумя такое? Вы как будто за миллион миль отсюда. Я сказал, как насчет того, чтобы пройтись и оценить обстановку? Надо же хотя бы попытаться понять, что у нас тут есть. Мы могли бы начать исследования с целью определить…

Верн смотрел мимо Карла, в окно, из которого были видны башни и молчащие заводы. Он уже почти потерял нить того, что говорил Карл. Ему было лень и не хотелось двигаться. Зевнув, он заглянул в кофейник, не осталось ли там еще кофе.

– Ну, так как? – спросил Карл.

– Давай чуток обождем. – Кофе больше не было.

– Ладно, – с грустью согласился Карл. – Наверное, спешить и вправду некуда. Я просто предложил идею, чем можно заняться, когда нам все-таки захочется выйти наружу. – Он поерзал на стуле. – Сегодня как раз такой день, когда хочется быть на солнце, правда? Не вижу смысла сидеть здесь, когда небо такое синее и воздух такой… как сейчас. Так и кажется, будто снаружи что-то происходит. Что-то такое, о чем нам следовало бы знать. Быть в курсе.

– Открой другое окно, – буркнул Верн.

– Это не то.

– Зачем самому бегать за свежим воздухом? Пусть воздух сам придет к нам. А он придет, стоит только подождать.

– Все равно что сидеть на берегу и смотреть на море, вместо того чтобы окунуться в него. Это ведь не одно и то же.

Верн и Барбара повернулись к нему с раздражением. Верн поймал ее взгляд и улыбнулся. Значит, и она о том же думает. Она быстро отвернулась, но он все понял. И закинул ногу на ногу, расслабляясь. Она думает о прошлом, как и он. Почему-то ему стало приятно.

– Может, Карл прав, – сказал он. – Что может быть лучше купания в море. Волны, пена…

Барбара промолчала. Верн не стал продолжать. Ему хотелось спать, теплое солнце светило прямо на него, заливало его с головы до ног своими лучами. Скоро он снял пиджак и бросил его в угол. Расстегнул манжеты и принялся закатывать рукава.

– Жарко, – сказала Барбара.

От солнечного тепла на ее лице выступила испарина. Мелкие капельки покрыли ее лоб и шею, медленно скатывались за воротник. Верн тоже чувствовал, что вспотел. Солнце набирало обороты: было всего одиннадцать часов, а жара уже была непереносима. В полдень и вовсе станет как в топке. Да, в тумане есть своя прелесть.

– В чем дело? – спросил Карл.

– Жарко.

– Жарко? Это не жарко. Вот поживете на Юге, узнаете.

– Я жил на Юге, – ответил Верн. – И сейчас жарко. Мне не нравится.

– Вообще-то, здесь жарче, чем снаружи, – сказал Карл. – Неприятное чувство вызывается избытком влажности в атмосфере. В кухне очень влажно. Вода испаряется из раковины…

– Знаю, – сказал Верн. И погрузился в угрюмое молчание. Разговор его раздражал. Какая разница? Разве обязательно сидеть здесь и рассуждать обо всем подряд? Он попытался расслабиться. И почему Карлу нужно поворачивать каждый предмет то одним боком, то другим, рассматривать, изучать? Любая идея, любая мысль как жук под микроскопом для Карла.

Хотя на самом деле его раздражал вовсе не Карл, и он знал это. Верн глянул на Барбару. Она уже встала и собирала посуду со стола. Она раздалась за четыре года. Тяжелее стала, солидней. Раньше была совсем легкой. Но ведь тогда ей было всего двадцать. Он заметил тонкий золотистый пушок на ее руках, когда она поднимала посуду. При свете солнца ее кожа была теплого, сочного золотого цвета. Руки округлились. Он разглядывал ее, пока она не заметила. Тогда он отвернулся.

– Помогите мне, – сказала Барбара.

Похоже, неловкости не избежать. Это очевидно. Он чувствовал, как в комнате нарастает напряжение. Ей не понравилось, как он смотрел. Ей вообще не нравится его присутствие. Он встал, медленно придвинул стул. Карл тоже поднялся, и они оба стояли, не зная, что делать.

– Пошли, – скомандовала Барбара.

– Мы будем их мыть? – спросил Карл.

– Пусть стоят. – Верн подошел к окну и стал смотреть наружу, руки в карманы. На мгновение стало тихо.

– Пусть. – Барбара отошла от раковины и села за стол. Закурила сигарету. – Мне-то какое дело.

Карл неуверенно колебался.

– Может, я пока пойду осмотрюсь. Мне не терпится начать.

Никто ему не ответил.

– В конце концов, здесь ведь все наше. Мы можем распоряжаться всем по своему усмотрению. Наша собственность. И я хочу начать с того, что раскрою все пакеты. – Он захохотал.

– Прямо как в Рождество, – буркнул Верн.

Карл шагнул к двери. Остановился и с надеждой посмотрел на них.

– Кто-нибудь со мной?

– Я слишком часто встречал Рождество, – сказал Верн.

Карл улыбнулся Барбаре, зовя ее взглядом.

– Снаружи такой приятный день. Трава, небо. Местечки, куда можно залезть. Что скажете?

– Времени хватит, – сказала Барбара. – Куда спешить? У нас еще целых семь дней впереди.

Карл не знал, на что решиться. Он явно разрывался между желанием начать исследования и желанием остаться с ними. Если бы они согласились и пошли с ним, проблема была бы решена. Но ни один из них не пошевелился.

Азарт первопроходца оказался сильнее.

– Ну, что ж, увидимся позже. – Он распахнул дверь. – Хотя вообще-то я удивлен. Понять не могу, что вам за охота сидеть тут и… курить.

– Зато вся слава первооткрывателя достанется тебе, – сказал Верн. – Можешь считать себя главным добытчиком.

– Пойду погляжу, что осталось в доме управляющего. Перво-наперво.

– Ладно, – откликнулся Верн.

Дверь за Карлом закрылась. Они слышали, как он медленно спускается по ступеням на дорожку.

– Хороший мальчик, – сказала немного погодя Барбара.

Верн кивнул. Он думал. Может, ему уйти, вернуться к себе в общежитие или в офис. Он видел, Барбара тоже обдумывала такую возможность. Проигравшим оставался тот, кто вытягивал психологический короткий жребий, а ему этого совсем не хотелось. Лучше самому бросить ее, чем дать ей шанс бросить его первой.

Он повернулся к окну спиной.

– Как ты жил? – внезапно спросила Барбара. Ее голос прозвучал громко и хрипло, оба удивились, услышав его. – Как у тебя шли дела?

– Все зависит от того, какие дела иметь в виду, – осторожно ответил Верн.

– Я имею в виду, как шла твоя жизнь вообще?

– Прекрасно.

Какое-то время она молчала.

– Сколько прошло лет? – спросила наконец она. – Три года? Четыре?

– Мы встречались на прошлой неделе, – сказал Верн. – Ты забыла? И вчера вечером в офисе.

– Я не про то.

Конечно, не про то. Как будто он не знал.

– Я вижу, ты куришь. Насколько я помню, раньше ты не курила. Тогда.

Странно было говорить вот так с женщиной, которая формально была ему чужой, почти незнакомой, в то время как на самом деле… Он улыбнулся. Чертовски странно. Какая-то тайна бытия. Что же такое личность? Вот она сидит, холодная, далекая и такая официальная, что ему хочется назвать ее «мисс Малер». Но однажды, много лет назад, он и она провели время вместе. В одной постели. Это, конечно, всего лишь воспоминание, но очень яркое. Но она ли это была? Глаза все те же, но та ли самая душа смотрит из них на мир, что и тогда? Может, теперь это уже новый человек, может быть, раз в несколько лет в человеке рождается новая личность.

– Нет, – сказала Барбара. – Раньше я не курила.

– Верно, – ответил Верн. Прежняя Барбара не курила. А нынешняя, мисс Малер, курит. Разве это может быть один и тот же человек? Ни одна вещь не является самой собой два раза подряд. Камни, мыши, капли воды, снежинки, все разные. Как это называется? Номинализм. Может, то же самое верно и в отношении людей, если посмотреть на одного и того же человека в разные периоды времени. Никто не может быть тем же. Мисс Малер спокойно сидела у стола, вежливая, непреклонная, независимая, далекая. Незнакомка. Человек, которого он едва знал.

Но та же мисс Малер, или другая мисс Малер, прыгнула однажды, четыре года назад, в его постель и, хихикая, вся еще теплая и влажная от пота, прижималась к нему, ластилась, толкалась, стискивала…

Барбара поглядела на него и вспыхнула. Неужели поняла, о чем он думает? Наверное, она и сама думала о том же или о чем-то похожем. Вспоминала другой момент, другое событие, которое они пережили вместе.

– Дай закурить, – попросил Верн.

Она положила пачку на стол. Он подошел и вытащил из нее сигарету.

– Спасибо. – Он закурил и сел напротив. Она молчала. – Ничего, если я посижу здесь?

– Ничего.

– Вот и хорошо. – Он поерзал на стуле. – Хорошие сигареты. Приятный, свежий вкус.

Она ничего не сказала. Может, она вообще не собирается разговаривать? Будет сидеть напротив и молчать?

Барбара посмотрела на него. Взгляд ее был спокоен и ровен, но на щеках горели два ярких пятна. Она явно собиралась что-то сказать. Он еще поерзал и стал ждать.

– Может быть, Карл прав, – сказала она.

Он нахмурился.

– Прав? В каком смысле?

– Может, снаружи приятнее, чем здесь.

– Думаешь пойти к нему?

Барбара не ответила. Она размышляла.

– Нет, – сказала она наконец. – Не пойду. Хотя следовало бы.

Верн подумал над этим. Что бы это могло значить? Чреватый намеками, хорошо продуманный укол? Он не знал.

– Может быть, и так, – ответил он туманно, оглядывая комнату. – Тогда иди, не буду тебя задерживать.

Оба молчали. Ни один не трогался с места. Верн смотрел на нее, полузакрыв глаза. Она сидела, откинувшись на спинку стула, безразличная, самодостаточная. И все же она нервничала. Он видел. Его присутствие беспокоило ее. Как и тогда. В этом она ничуть не переменилась.

Нет, многое осталось прежним. Она выросла, раздалась, повзрослела и погрубела. Но внутри она была все тот же человек, та же девочка, которую он знал раньше.

Он всмотрелся в нее критически. Она многому научилась за эти четыре года. Это видно. Когда-то ею владел агрессивный страх, пугливое упрямство, которое заставляло ее шарахаться от людей, как истеричного ребенка. Мужчины не осмеливались к ней подойти – по крайней мере до него. Она их отпугивала. Но если бы они видели то, что увидел он, то поняли бы, что она блефует. Прячет за грубостью ужас и жалкий страх поражения. Он это видел, они нет.

Теперь она успокоилась, повзрослела. Стала уверенней. Когда-то она корчилась от страха, от боязни стать жертвой. Теперь с этим покончено, ее это больше не тревожит. Почему? Возможно, потому, что она все-таки стала жертвой. То, чего она так боялась, произошло. Как странно, что мужчины не понимают этого, по крайней мере во время. Тогда он тоже не понимал, а теперь, оглядываясь назад, видит все совершенно ясно. Это случилось с ней – она потеряла свое сокровище. Свою драгоценность. То, что она охраняла, защищала, над чем дрожала, перестало существовать.

Ну и ладно, не о чем беспокоиться. Не похоже, чтобы она серьезно пострадала. Кажется, с ней все в полном порядке. Она жива и даже благополучна. Больше не корчится от страха. Хотя, возможно, это лишь потому, что ей стало нечего терять!

Верн улыбнулся. Какой абсурд. Женщины не так об этом думают, уже не так. Или все также? Что-то изменило ее, сделало жестче. Великий миг миновал – настало время спокойно оглядеться. Однако ее страх был чем-то большим, нежели просто боязнь потерять девственность. Это был общий страх, обширный, неспецифичный, страх перед болью и унижением. Он сидит в каждом. В том числе и в нем. А уж от его девственности давно не осталось и помину.

Как бы то ни было, случившееся она, похоже, пережила. Стала сильнее и старше. То, что они сделали тогда – нет, то что сделал с ней он, – видимо, не причинило ей вреда. Скорее даже наоборот, принесло пользу. Подарило трезвость взгляда. Точно. Тот опыт помог ей избавиться от фантастических страхов перед этим. Она научилась воспринимать это таким, какое оно есть: просто, естественно, как всякий другой жизненный процесс. Он сделал ее старше, превратил в женщину, заставил расстаться с детством. Она должна быть благодарна ему.

Но он и сам не воспринимал себя всерьез. Благодарна ему? Верн улыбнулся и потер подбородок, забавляясь.

– Почему ты улыбаешься? – спросила Барбара.

– Да так.

– Просто?

– От широты душевной.

Барбара кивнула, серьезно и мудро. Похоже, с чувством юмора у нее сейчас также туго, как и тогда. Жизнь слишком мрачна и убийственно серьезна для смеха. А может, она считала, что смех и улыбки – это для детей. Признак молодости, даже чрезмерной. Как у Карла. Его здоровый юмор раздражал ее, он это понял сразу. Бедняга Карл! Ладно, сам виноват. Пусть знает, жизнь – не одни только прыжки да ужимки. Ему тоже не мешало бы подрасти. Как и всем. Это же неизбежно. Карл, Барбара, он сам – все рано или поздно сталкиваются с этим. С миром. Какой он есть. А не каким мы хотели бы его видеть. И не таким, каким надеемся его обнаружить.

– Что ж, – сказал Верн, – пора нам чем-нибудь заняться сегодня, пока день не кончился.

– Да.

До чего же торжественно она согласилась! Как подобает нормальному взрослому. Она прошла хорошую выучку, как следует усвоила свой урок…

– Как по-твоему, снаружи и правда слишком жарко? – спросила она вдруг, подняв голову. Она о чем-то думала. – Я люблю солнце. Но не слишком горячее. И не люблю, когда сухо. Терпеть не могу засуху, когда все печется и корчится на солнце.

– Жарко и сухо, жарко и влажно. Какая разница? – Он наблюдал за ней. Она собиралась встать. – Не уходи! – торопливо сказал он. – Останься.

– Зачем?

– Здесь прохладно.

– Правда?

– Прохладнее, чем снаружи.

– Хорошо. – Она бросила сигарету на пол и наступила на нее ногой. Закурила другую, медленно, осторожно. Дым поплыл по солнечным лучам вверх.

– Мы и здесь близки к природе.

– Знаешь, – сказала Барбара, – так странно сидеть здесь вот так после стольких лет.

Верн настороженно фыркнул.

– Да?

– Тебе так не кажется?

– Даже не знаю.

– Как это ты не знаешь?

Он отвел взгляд:

– Ну, по-моему, ничего странного в этом нет. Мы оба работаем в одной Компании. Оба здесь давно.

– Наверное, для меня «странно» означает не то же самое, что для тебя. – Она не стала вдаваться в подробности. – Возможно, в этом все дело.

Верн задумался и ответил, тщательно подбирая слова:

– Ты же не думаешь, что Он приложил к этому руку?

– Кто?

Верн показал пальцем вверх.

Барбара едва заметно улыбнулась.

– Как знать. Говорят же, что Он везде, повсюду следит за своим стадом.

– Ты тоже из Его стада?

– Как все.

– Но не я, – ответил Верн. – Моя душа черна, как грех. Меня уже давно выгнали за ограду.

Выражение ее лица изменилось. На нем почти отчетливо читалось: «Я тебя понимаю». Он пожалел, что завел этот разговор. Ему всегда было чертовски трудно понять, о чем думает женщина. Каждый раз, пытаясь догадаться, он не учитывал одни факторы и прибавлял другие. Безнадежная задача для мужчины. Лучше забыть про мозги и сосредоточиться на всем остальном. Но теперь он сам сделал ошибку. Он повел, и слишком быстро.

– Верн, – сказала Барбара.

– Да?

– Скажи, между нами будет… какое-нибудь…

– Какое-нибудь что?

– Какое-нибудь напряжение.

– Между нами, говоришь? Между тобой и мной?

Она кивнула.

– Не вижу причины, – сказал Верн.

– Надеюсь, что ее нет. Я лично не собираюсь ничего раздувать. Наоборот, я бы охотно забыла обо всем.

– На этот счет можешь не беспокоиться. – Он добродушно усмехнулся. – Не вижу никаких причин для проблем. Я на тебя зла не держу. Напротив, я тебя уважаю. Так при чем тут какое-то напряжение? По крайней мере я со своей стороны так думаю. Надеюсь, что и ты так считаешь.

Наступило молчание. Барбара обдумывала его слова.

– Что ж, положим, ты прав. Только…

– Что только?

– Только иногда мы сами не понимаем своих мыслей. Иногда мы ничего не знаем, пока… пока что-нибудь не произойдет. А тогда становится поздно. – Она продолжала: – Как-то вечером я сидела и читала книгу. И вдруг в окно влетела целая чертова туча каких-то мотыльков и оказалась между мной и книгой.

– И что?

– Я их всех перебила. Штук, наверное, пятьдесят. Валялись по всему полу. Спроси меня кто-нибудь десятью минутами раньше, способна ли я на такое, я бы сказала нет. Понимаешь, о чем я? Иногда ничего нельзя знать заранее. Пока что-нибудь не случится.

– Пока не случится что?

Она пожала плечами.

– Что угодно.

Верн поколебался, облизал губы.

– Ты ведь не питаешь ко мне вражды, правда?

– Нет.

– Что ж, я этому рад. – Он выпустил воздух, вздыхая с облегчением. – Это все решает, разве не так? Откуда же тогда ждать беды?

Он встал, протянул руку.

– Ну вот, теперь, когда мы все решили, не выкурить ли нам еще по сигаретке?

– Конечно. – Она пододвинула к нему пачку.

– Спасибо. – Он взял сигарету и сел. Посмотрел на нее с сияющей улыбкой.

– Верн, ты точно такой, каким я тебя помню. Во многом. Очень во многом ты совсем не изменился.

– А ты меня помнишь?

– О да. Я помню тебя, Верн.

Он не знал, как к этому отнестись.

– Что ж, рад это слышать, – пробурчал он не слишком жизнерадостно.

– Правда?

– Конечно. – Он нервно закурил. – Кому понравится быть забытым.

– Никому. Ты прав. Никто не хочет, чтобы о нем забыли. Не самое приятное ощущение.

Верн испытал легкое неудовольствие.

– Почему ты так говоришь? В твоих словах намек, который я должен уловить?

– Нет.

Он нахмурился. Что она задумала? Ему это не нравилось. Он снова встал, отодвинув стул, и отошел от стола.

– Куда ты? Наружу, на солнышко?

– Нет. – Он не знал, куда идет, но точно не на солнце.

– Куда же тогда?

– Надо подумать.

– Оставайся здесь. Здесь ведь хорошо и прохладно, как ты сам недавно говорил.

– Сколько можно сидеть за столом, раскачиваясь на стуле, после того как уже поел? Я устаю уже после первого часа.

– Ты прямо как Карл.

– Неужели? – Он беспокойно заходил по кухне.

– Чем предлагаешь заняться? Выслушаю любые предложения.

– Не знаю. С этим у нас будут проблемы, по крайней мере еще неделю или больше. Скорей бы уже косоглазые пришли, что ли. Чем раньше, тем лучше.

– Ты, похоже, злишься.

– Нет, просто мне скучно. Терпеть не могу, когда нечего делать.

– Это потому, что ты работал всю жизнь.

– Может быть и так, с этим ничего не поделаешь.

– Можем разделить Компанию на три части и разыграть их в блэк-джек. Как ты на это смотришь?

– Ничего хорошего.

– Ну, тогда иди и помоги Карлу осматриваться.

Верн засмеялся.

– Может, мне еще пиратскую карту взять и фонарь? Нет, спасибо. Клады меня не интересуют.

Они оба улыбнулись. Напряжение в комнате частично разрядилось.

– А ему нравится, – сказала Барбара. – В конце концов, не так много времени прошло с тех пор, когда и мы готовы были носиться повсюду и совать нос во все углы…

– А также сидеть за большими столами и наклеивать марки и значки.

– Теперь Карл может поиграть в любого чиновника.

– И мы тоже. Мы все можем притворяться страшно важными.

– Кто будет управляющим базой? По-моему, сначала надо дать это место Карлу.

– Почему?

– Для него это больше значит. А мы потом по очереди. Но начинает пусть он, хотя бы на день или два.

– Думаю, что большой праздничный костер… – начал Верн.

– О нет. Есть вещи, которые надо сохранить.

– Какие, например?

– Ну, мне, например, всегда хотелось поспать в постели управляющего, – сказала Барбара. – Говорят, у него матрас набит утиным пером.

– Вот, значит, каковы твои амбиции? – ухмыляясь, сказал Верн.

Барбара ответила ему невозмутимой улыбкой.

– Не больше, чем у тебя.

– Добраться до верха любой ценой.

– Ты, может, и наверху, – с жестким юмором ответила Барбара. – А я внизу.

– Ты и в самом деле изменилась с тех пор, как мы встречались.

– Это было четыре года назад. Я была еще несовершеннолетней.

– Я помню.

– Такое трудно забыть.

– Это было неудобно.

– Однако не слишком. Так?

Верн не знал, что сказать. Барбара встала и начала задвигать свой стул. Он настороженно следил за ней, пока она шла через кухню к двери.

– Что теперь? – буркнул он.

Она остановилась у двери, задумчиво глядя на него.

– Я скажу тебе что, – ответила она. – У меня есть предложение.

– Какое предложение?

– Никому не охота сидеть тут и плевать в потолок. У меня еще вещи не распакованы. Можешь мне помочь.

– Так ты предлагаешь поработать.

– Не хочешь – как хочешь. – Она открыла дверь.

– Я согласен, – сказал Верн.

И он торопливо последовал за ней.

Коридоры в здании общежития были темными и прохладными. В них пахло потом, ванной и сигаретами. Вдвоем они поднялись на этаж Барбары. Дверь в ее комнату была заперта на замок. Достав из сумочки ключ, она отперла дверь.

– Почему заперто? – спросил Верн.

– Привычка. – Они вошли внутрь, Барбара впереди. Уходя, она задернула шторы, и в комнате было не слишком тепло. Теперь она открыла все окна.

– Ну и денек, – сказал Верн. – Жара прибывает с каждой минутой. Может быть, мы уже в пещи огненной.

– Может и так.

Через открытые окна в комнату хлынул свежий воздух. А с ним сухость и жар. Комната окрасилась в цвет янтаря, в углах залегли темные тени. В янтарных сумерках двигалась Барбара, перенося вещи к комоду и в шкаф.

– Можно мне сесть? – спросил Верн.

– Да. Садись и смотри.

– Когда понадоблюсь, скажешь. – Он присел на край кровати. Кровать застонала. – Я ей не нравлюсь. Только послушай. Стонет, как от боли.

– Может, пытается предупредить меня, – сказала Барбара.

Верн пропустил ее слова мимо ушей. Он растянулся на кровати, устроился с удобством. Тело казалось ему усталым и отяжелевшим. Пот стекал по его рукам, внутри рубашки, собирался в лужицы в подмышках. Шея намокла, воротничок раздражающе тер. Расстегнув верхнюю пуговицу, он снял галстук.

– Ничего? – спросил он.

Она замерла с охапкой одежды в руках.

– Что?

– Я снял галстук.

Она повернулась и продолжала работать. Верн вздохнул. Он хотел помочь, но утренняя жара его доконала. В такие дни, как этот, он всегда задремывал за своим столом, его голова опускалась, и он утыкался лбом в клавиши пишущей машинки. Тогда он вздрагивал, просыпался и возвращался к бесконечным стопкам дел и меморандумов.

Зато теперь можно расслабиться. Никаких меморандумов. С ними покончено. Все в прошлом. Никаких больше бланков, перфокарт, дел, таблиц и разных бумаг. Пыльными грудами они лежат в офисе, в шкафу. Занавес над ними опущен. Можно отдыхать.

Но он был беспокоен. И раздражителен. Ему не лежалось. Он вынул платок, вытер шею. На внутренней стороне линз скопились мелкие капли. Он вытер и их.

– Солнце уже расширяется, что ли, – проворчал он.

– Да, здесь становится душно. Прямо как в теплице.

– То-то я чувствую, что я уже пускаю корешки. Двигаться совсем неохота.

– Значит, помогать мне ты уже не собираешься?

– А что, нужно? Ты вроде должна была сказать, когда я понадоблюсь.

– Можешь пока открыть вот этот ящик. Он забит гвоздями. Я даже не знаю, как к нему подступиться.

– Да ну? – Он ухмыльнулся, с усилием поднимая себя с кровати. – Что ж, это не так трудно. – Он долго потягивался. – В такой день, как сегодня, лучше всего лежать под кустиком на травке. И чтобы над головой листики шелестели. Где молоток?

– Здесь где-то. Поищи рядом с гвоздями и разными штуками. Карл вчера принес.

Верн нашел отвертку и молоток. Раздвоенным краем головки начал поддевать гвозди и вытягивать их из крышки. Наконец крышка отскочила. Он взял ее и прислонил к стенке в углу.

– Ну вот. Еще задания есть?

– Уже? Бог мой, а от мужиков, оказывается, есть польза. Можешь пока лечь, если хочешь.

Верн положил молоток и вернулся к кровати. Подошла Барбара с охапкой одежды в руках.

– Подвинься. Ящик полон.

– Подвинуться? Куда?

– На край. Мне надо куда-то это пристроить, пока не достану новый ящик.

Верн прижался к краю, и она бросила рядом с ним кучу платьев, юбок и брюк.

– Надо же, сколько их у тебя. – От тряпок ему как будто стало неловко. Почему, он не знал. – У женщин всегда столько барахла. Где ты собираешься все это носить?

– А тебе-то что?

– Просто любопытно. Мы здесь всего на неделю. Могла бы оставить их в ящиках.

– Психология. – Она бросила на него быстрый взгляд. – Таковы женщины. Все женщины.

Верн фыркнул.

– Еще не все? – Она несла новую охапку вещей. Верн еще поджался.

– Больше я подвинуться не могу. Если, конечно, совсем не встану. А это не в моих правилах.

– Осталось немного. – Барбара положила оставшиеся платья к другим. Несколько костюмов съехали набок и оказались почти на самом полу.

– Подними их повыше, Верн. Сможешь?

– Конечно. – И он поднял вещи, как было сказано.

Барбара вытерла рукавом лоб. Она раскраснелась. И к тому же взмокла.

– Хватит для одного дня. Остальное подождет. – Она села на пол недалеко от кровати. – Господи.

Верн глядел на нее, на ее темные брюки и красную клетчатую рубашку. Сзади на шее, на узкой полоске кожи между воротником и темными волосами, выступили несколько капель пота. В тесноте комнаты, в ее парной влажности он ощущал легкий аромат мускуса, выпот человеческого присутствия, который исходил от тела женщины, от ее рук, плеч и шеи всего в нескольких шагах от него. Сладкий телесный запах мешался с крахмальным запахом клетчатой рубашки.

– Это приятно, – пошептал Верн, вытягиваясь во всю длину, насколько позволяла кровать. На мгновение прижав голову к стене, он перекатился так, чтобы оказаться на куче ее одежды. Он наблюдал за ней, лениво разглядывая ее спину, темные, собранные в заколку волосы, голые руки. Руки его завораживали. Они были такие полные, округлые. Золотистые. Пушистые от волосков. Живые.

– Да, – сказала Барбара.

– Да? Что да?

– Это приятно.

– А.

Она не обернулась. Продолжала сидеть и смотреть в пространство. О чем она думала? В тишине комнаты он слышал ее дыхание. Видел, как поднимаются и опускаются ее плечи и грудь. Он смотрел без всякого чувства. Все это было слишком далеко и давно, чтобы волновать. Все, кроме, может быть, золотистых рук.

Но даже они не могли пробудить его от летаргии. Все, что он видел перед собой сейчас, он уже проходил в других местах и в другое время, давно и далеко отсюда. А он не любил дважды совершать одни и те же движения с одной женщиной. Только раз мужчина видит данную, конкретную женщину впервые, только раз смотрит на нее новым, свежим, непредубежденным взглядом, замечает ее спину и плечи, непохожие на спины и плечи остальных, ощущает ее волосы как более мягкие и нежные, чем все остальные волосы на свете. А с ней это было у него четыре года назад.

Она привлекательна, нет сомнения. И все равно это не то же самое, что видеть ее перед собой как страну, которую еще предстоит завоевать. Теперь она лежала в прошлом – нечаянная игра слов, но она все равно вызвала у него улыбку – и это был факт, пренебречь которым он не мог.

Он подумал о неделе, а может быть, и двух, которые им троим предстоит провести здесь, прежде чем придут китайцы и они смогут вернуться в США. Неделю, по меньшей мере семь дней, им еще сидеть и лежать, одуревая от скуки и безделья, ковыряться в еде, не зная, куда девать себя от тоски, ждать, высматривать новых хозяев и чертыхаться от того, что солнце слишком горячее, а туман слишком холодный. Как человек в душе, который вертит краны то в одну, то в другую сторону. И все недоволен.

Вот сейчас горячий кран открыт слишком сильно. А ночью будет как раз наоборот. Но им все равно ничем не угодишь. Карлу еще можно. А им двоим – нет. Что говорит и что делает Карл – это одно. Но кому интересен Карл. Им двоим, ему и Барбаре, все будет не так, пока они не выберутся отсюда и не пойдут каждый своим путем, в одиночку. Пока они двое рядом, трения неизбежны. Вопрос лишь в том, до какой степени. И жара делу не помощник.

– Может, мне лучше открыть дверь, – тут же сказала Барбара.

Верн вздрогнул. Даже жуть берет, до чего их мысли совпадают! Ему это не понравилось. Слишком близко они сошлись в своих взглядах на жизнь, в своем Weltanschauungs, чтобы он мог оставаться спокоен. Когда-то между ними лежала пропасть. А теперь их мысли бегут по одним дорожкам.

– Почему дверь? – спросил Верн.

– Воздух пойдет из коридора. – Она встала и открыла дверь. Воздух действительно пошел, но такой же сухой и теплый, как тот, что уже был внутри. Запахло людьми, выходящими из ванной, и теми, которые только отправляются мыться, и так без конца.

– Отлично, – буркнул Верн. – То, что нужно.

– По крайней мере не душно. Теперь через комнату потянет сквозняк.

Но Верна это не радовало. Ему было неуютно и беспокойно. Он нетерпеливо заерзал. Кожу защипало, отвратительное ощущение, влажная кожа, которую щиплет от пота.

– В этом здании есть душ? Должен быть.

– Только ванны.

Грусть и злое отчаяние накатили на Верна. Его лицо потемнело, казалось, все его тело свела гримаса отвращения. Барбара наблюдала за ним с любопытством, скрестив на груди руки.

– Что-то не так?

– Душа нет.

Барбара продолжала изучать его без тени эмоции на лице.

– Ладно уж, – сказала она вдруг. – Сжалюсь, пожалуй, над тобой. – Она подняла с пола чемодан и поставила его на кровать. Щелкнула замками и вытащила из чемодана бутылку, тщательно завернутую в полотенце. Верн с интересом наблюдал за тем, как она снимает полотенце.

– Я знаю, что это такое, – сказал он, и зуд вместе с беспокойством мгновенно улетучились. – Это же старая добрая змеиная настойка, то, что доктор прописал.

– Точно. Причем последняя бутылка, у меня больше нет.

Она взяла пластиковый стакан и спустилась на первый этаж, в ванну, чтобы набрать воды. Вернулась, бережно держа стакан обеими руками, чтобы не расплескать.

– Холодная? – спросил Верн.

– Я дала воде стечь. Думаю, прохладная. – Она долила виски в стакан и размешала отверткой. – Не могу найти ложку.

– Ничего. Чем только я его не мешал, вкус всегда один.

– Ты первый, – сказала Барбара.

Он взял стакан и сделал большой глоток. Напиток был приятный, хотя и теплый. Приятный? Да нет, скорее противный. Что уж тут притворяться. Но пил-то он не ради вкуса. А совсем по другим причинам. Он пил из-за того, как он себя чувствовал потом. К тому же ему было слишком много лет, чтобы терять время на подобные размышления.

Он вернул стакан хозяйке, причмокнул губами.

– Немного ты мне оставил, – сказала Барбара, пригубливая то, что было на дне. – Ладно, неважно. В конце концов, ты заслужил небольшое вознаграждение за свою работу.

– Будем считать, что ты отплатила мне сторицей.

Какое-то время они сидели молча. Верн, как мог, вытянулся на кровати, Барбара сидела на полу, потягивая из стакана.

Верна еще удивляла ее близость, но уже не так сильно. Он постепенно привыкал видеть ее рядом, это становилось естественным. Скорее, наоборот, ее четырехлетнее отсутствие почти стерлось из памяти, сделалось нереальным. Вид сидевшей на полу женщины в темных слаксах и красной рубашке воспринимался им как свершившийся факт, даже с оттенком обыденности. Словно привычка, от которой он давно отстал, вдруг вернулась к нему с новой силой, стоило дать ей малейший шанс, ей не было замены, а природа, как известно, не терпит пустоты.

Но, конечно, то, что хлынуло в эту пустоту сейчас, то, что заполнило собой провал, заняло вакантное место, не вполне совпадало со своей прежней манифестацией. Четыре года изменили Барбару Малер. Тогда она была почти взрослой девочкой, стоявшей на пороге зрелости, женственности. И он пришел и сорвал ее, ведь она была готова. Ну, может, еще чуток зеленовата была, но вполне пригодна. Она походила на плод, хрусткий и с кислинкой, а не мягкий и нежный на вкус. Теперь она выросла. Стала совсем взрослой. Дозрела. Однако метафора не получилась: время сделало ее еще более жесткой и терпкой, чем она была тогда.

Стилистический прием не удался: она ведь не растение. Тогда она, может, и напоминала зеленый плод, крепкий, с холодной горчинкой недозревшего яблока мелкого твердого новоанглийского сорта. Но ее нынешняя жесткость не имела ничего общего с яблоками. Теперь это была жесткость белого камня.

Она сама становилась камнем. В ней шел процесс обызвествления, фоссилизации, формировался ранний горький вкус старости и смерти. От нее веяло холодом могилы. Она обдавала страшным дыханием смерти. От него некуда было деться в этой крошечной комнате. Оно ощущалось почти физически, как пот, застывший на коже. Процесс окаменения начался у нее внутри и постепенно двигался наружу. Пока это еще не видно: кожа у нее гладкая и золотистая, опушенная миллионами коротких волосков, но под ней, в глубине, уже сплошной камень, и он все ближе и ближе к поверхности.

Лишь крошечные капли холодного пота на губе, на шее выдают ее. Да еще влажный, липкий воздух. И голос. То, как она говорит. Голос не спрячешь. Он ведь идет из глубины, из-под центральных сводов и темных пещер самого ее естества.

– Еще хочешь? – спросила Барбара, постукав по стакану.

– Еще? Нет. Не сейчас.

Ему было понятно то, что он видел. Ясна холодная сырость смерти. Она присутствовала и в нем самом. Да, в нем. Возможно, она даже заразилась ею от него. Возможно, это он передал ей болезнь и сам, в свою очередь, получил ее от кого-то другого. От Тедди. Или от других. От девушки, той, в его комнате. С синими глазами и волосами цвета пшеницы. Возможно, это она инфицировала его. Она обожгла его, так что он весь спекся, скорчился, выгорел изнутри.

Но у него все иначе. Он улыбнулся, поняв это. У него смерть была поверхностной, он носил ее, словно ледяную скорлупу, что-то вроде панциря, приставшего к коже. Его смерть была снаружи и пробиралась внутрь. Его сердце оледенеет последним. У нее, напротив, сердце выстыло первым. А он будет продолжать согревать себя изнутри, все свое тело и особенно сердце. Оледенение замедлится, не прекратится совсем, но по крайней мере замедлится… и все с помощью того снадобья, которое он только что принял. Он чувствовал это нутром, ему было тепло и хорошо.

Именно это он и понимал, когда говорил о виски «приятно».

– Черт возьми, – ругнулась вдруг Барбара.

– В чем дело?

– Я становлюсь как ты, Верн. Такое чувство, как будто моя кожа мне трет. Что делать?

– Жара.

– Так все говорят. Но что же делать?

Верн потянулся и похлопал ее по руке.

– Ночью будет холодно. Тогда ты еще пожалеешь, что не светит солнышко.

– Мне по ночам не холодно. Нормально.

– Наверное, ты спишь лучше, чем я.

– Я красивее тебя.

Верн улыбнулся.

– Это верно. Согласен.

– Спасибо.

– Не надо. Не благодари. Ты всегда была привлекательной, ты же знаешь. Я говорил тебе это. Один раз.

– Давай забудем об этом.

– Это факт.

– Все равно забудем.

– Ладно. – Они умолкли.

Наконец Барбара пошевелилась.

– Знаешь, – задумчиво сказала она, – когда я только узнала, что здесь остаешься именно ты, я была сильно против.

– Да?

– Я страшно возмутилась, когда вошла в офис и увидела там тебя. Так возмутилась, что готова была силой влезть в последнюю машину.

– Почему?

– Сама не знаю. Так, вообще. Ты, должно быть, лучше знаешь. Твое прошлое длиннее моего.

– Кажется, я понимаю, о чем ты.

– Хотя все может обернуться к лучшему. Мы ведь оба не дети. Взрослые. И если мы будем вести себя как взрослые, а не дуться по разным углам…

– Знать бы еще, что значит «взрослые».

Она повернулась к нему. Лицо ее было серьезно.

– Я хочу сказать, что нам ни к чему хамить друг другу. Или более изысканно портить друг другу жизнь.

– А мы разве портим? – еле слышно спросил Верн.

– Нет. В этом смысле все пока в порядке. Но дело ведь сложнее простых… простых разговоров.

– Карл обидится.

– Наверняка. Ладно, хватит об этом.

– По-моему, все и так само улаживается. Тебе не кажется?

– Да. – Некоторое время она молчала. Вдруг она подпрыгнула. – Господи, ну и жара! От нее действительно так и подбрасывает.

– Как насчет еще?

– Еще выпить? Налить тебе?

– Думаю, что да.

– Ладно. – Она взяла стакан и скрылась с ним в коридоре.

– Холодная? – спросил Верн, когда она пришла.

– Немного холоднее, чем раньше. Я не закрыла кран.

Он поднял бровь.

– Вот как? Ты растешь.

– Стараюсь.

Она долила в стаканчик виски и размешала. Верн снова выпил первым, а потом она допила остатки. Он наблюдал за ней. Она стояла прямо перед ним, очень близко. Нос у нее немного великоват, и зубы кривоваты. Но это видно, только когда она улыбается. А вот фигура хорошая, хотя и отяжелела малость. В общем и целом физическое состояние удовлетворительное. Вдруг она отдала ему пустой стакан.

Он вернул его ей.

– Зачем ты мне его даешь? Я посмотрел, там пусто.

– Налей еще.

Он встал на ноги.

– Ладно. – И сам спустился в ванную. Вода еще лилась. Он налил себе полстакана. Потом отлил немного. С тем, что осталось, вернулся в комнату.

– Спасибо. – Она поставила стакан на столик. И заходила по комнате, руки в карманах.

– В чем дело?

Она перестала ходить.

– Верн, ты должен признать, что в каком-то смысле… – Она умолкла.

– Что в каком-то смысле?

– Я хочу сказать, что некоторые вещи остались прежними, а некоторые изменились.

– Какие вещи?

– Будем говорить серьезно. Четыре года – долгий срок. Мы оба переменились, особенно я. Нет ни одного шанса за то, чтобы между нами сейчас установились хоть какие-то отношения. Кладу карты на стол. Так должно быть. Давай не будем друг другу лгать. Ничего не получится. Совсем ничего. Ничего уже не будет как раньше.

Она смотрела на него враждебно.

– Разве не так?

Верн смело улыбнулся.

– Не знаю. Я еще об этом не думал. Похоже, это твоя идея.

– Врешь ты все. В последние двадцать четыре часа ты только об этом и думаешь. Но слишком многое изменилось. Нам надо посмотреть правде в глаза и забыть.

– Ну, тогда нам тем более незачем ссориться.

– Верно. – Она кивнула. – Нет, сориться нам незачем.

– Слишком жарко.

– Да. Жара. – Она села на кровать. – Извини, я на тебя накричала. – Она спокойно глядела ему в лицо. – Знаешь, Верн, я была так молода тогда. Ты должен был это понимать. А ты пришел и сорвал ее.

– Что сорвал?

– Вишенку.

– А. – Он приуныл. – Ну, прости меня.

– Ты не должен был так поступать.

Он поерзал.

– Другому всегда трудно судить. Особенно мужчине. Особенно в таком случае.

– Я же сказала тебе, сколько мне было лет.

– Попытайся поставить себя на мое место! Ради бога! Когда дело зашло так далеко…

– И все равно тебе не стоило так делать. Это было неправильно.

– Полагаю, что да. Но, похоже, что это не остановило… твой рост. Так?

– Не остановило мой рост? – Она чуть заметно улыбнулась. – Да вроде бы нет. Нет, точно нет. Я никогда об этом не думала. Говорят, что это бывает от сигарет, да?

Оба заулыбались.

– Ладно, забудем об этом, – сказала наконец Барбара. – По крайней мере у меня камень с души упал. Может быть, ты и прав. Может быть, это и вправду мне не повредило. Не знаю. Трудно судить, почти невозможно.

– В свое время ты, кажется, нисколько не огорчалась по этому поводу. Скорее наоборот, получала удовольствие. – Он ухмыльнулся.

– Да… В первые пять минут было не очень, а потом мне понравилось. Это верно.

– О чем подумаем теперь, раз уж этот вопрос мы решили?

– Можно подумать о том, где бы раздобыть второй комод. – Она положила руку на ворох одежды у себя под боком. Она еще хмурилась, из-за чего, он не мог сказать. – В один все не влезет.

– Ладно, – ответил Верн. – Подумаем.

Глава 10

Верн потянулся и зевнул.

– Ну что, пошли за комодом? Где он?

Барбара откинулась назад на кровати, опершись о стену.

– Расслабься. Не так быстро в такой день, как сегодня.

– Я снова чувствую себя активным. Жара – странная штука. Сначала чувствуешь себя одуревшим. Ничего не хочется делать. А потом вдруг снова выпрыгиваешь из кресла, как на пружине. Это тот самый миг. Я как на пружинах.

Барбара медленно встала.

– Ладно. Думаю, что комод найдется в одной из соседних комнат.

– Они могут оказаться запертыми.

Но соседняя комната была открыта. И там, рядом с кроватью, нашелся маленький белый комод, точно такой, как у Барбары. Взявшись с двух сторон за его крышку, они в считаные минуты перенесли его в комнату Барбары и поставили рядом с первым.

– Ну вот, – сказал Верн. – А что, одежду складывают внутрь добрым старым способом или на этот счет разработаны какие-нибудь ритуалы?

– Я сама уберу одежду. Тогда я буду знать, что где лежит.

– Ладно.

Барбара вытащила из комода верхний ящик.

– Черт! – ругнулась она. В нем оказалось полно бритвенных лезвий, мотков липкой ленты, бечевки и гвоздей на грязной газетной подстилке.

Верн заглянул в другие ящики. В них было то же самое.

– Придется подремонтировать и почистить. Может быть, даже поскрести. Господи.

Она в изнеможении упала на кровать. Пружины застонали и прогнулись под ней.

– Не очень-то крепкая кровать, – сказал Верн. – Для развлечений не годится, так ведь?

– Исключительно целомудренный предмет мебели.

– Ну, есть еще пол.

– Только если он вымыт.

Верн внимательно посмотрел на нее. Что это – она дразнит его, чтобы поддержать шутку? Или – или для чего-то еще? Он пытался прочесть выражение ее лица, но не смог. Безнадежное дело – читать по лицу женщины. Наконец он пожал плечами. Сунув руку в карман, вынул табак и трубку. Барбара молча следила за тем, как он набивает трубку. Ее глаза были широко раскрыты.

Верн щелкнул зажигалкой и посмотрел на нее.

– Моя трубка. Никуда не пойду, пока не раскурю.

– Знаю. Я хорошо помню твою трубку. Очень хорошо. Она была у тебя тогда. В Касле.

– В Касле?

– Да.

Верн осторожно присел рядом с ней на краешек кровати. Она молчала. Он продолжал сосать мундштук своей трубки, надеясь ее раскурить.

– Чертовски сложная штука, – сказал он сквозь зубы. Наконец табак занялся.

– Не понимаю, зачем ты куришь, когда так жарко.

– Это же не для тепла. А для комфорта. Она меня успокаивает.

– А может, помогает чувствовать себя мужчиной.

Он бросил на нее острый взгляд.

– Зачем ты так говоришь?

– Не знаю. Табак, трубки, сигареты – все это напоминает мне о школьниках, которые хотят казаться взрослыми.

– Ты ведь тоже куришь. Теперь.

– Но не трубку.

– Нет. – Верн умолк и, продолжая курить, задумался. – Что ж, вполне возможно. Опять же Фрейд.

– Что возможно?

– Зачем напоминать, раз ты забыла. – Верн откинулся назад, устраиваясь на кровати. Сбросил туфли. Они грохнулись об пол.

– Это еще зачем? – спросила Барбара.

– Чтобы было удобно.

– Ты что, остаешься?

Верн посмотрел на нее.

– Это, – сказал он, – зависит от тебя.

Барбара наклонилась, подняла с пола его туфли. И поставила их ему на колени.

– Надень.

– Правда? Но мне так удобнее.

– А мне нет.

Наступило молчание. Верн смотрел на нее с веселым смущением. Лицо Барбары было угрюмо. Наконец она расслабилась.

– Ладно. Какая разница. – И она снова сбросила туфли на пол. – Пусть там лежат.

– Не уверен, что знаю, как это понимать, – сказал Верн, не переставая улыбаться. Однако его рука, державшая трубку, непроизвольно сжалась вокруг ее головки. Барбара не отвечала. Она безразлично смотрела в сторону, в темный коридор. Верн продолжал напряженно изучать ее лицо, разглядывая ее с почти восторженным любопытством. Он выдул облако дыма на середину комнаты.

– Хочешь, я закрою дверь?

Барбара обернулась.

– Что?

– Хочешь, я дверь закрою? Ты потому так на нее смотришь?

– Господи, нет. Просто я задумалась.

– О чем?

– О многом. Есть о чем. О Карле, к примеру. Что он за человек.

– Да неплохой вроде, – уклончиво ответил Верн. – Взрослый, по крайней мере. А что?

– Не знаю. Вчера вечером я вышла в коридор, чтобы пойти в ванну, а он стоит прямо за моей дверью. И молчит. Стоит, и все. Я так перепугалась, ужас. Как будто призрака увидела. Привидение. Здоровый такой, плечистый, молчит и смотрит на меня странным взглядом. Отстраненно-созерцательным. Как будто я чудо природы какое-то, вроде водопада или редкого насекомого.

– Для Карла весь мир – одно большое насекомое. Думаю, это все о нем объясняет.

– Да? Нам ведь предстоит провести с ним целую неделю. Мне бы хотелось знать… Хотя, кажется, с головой у него все в порядке.

– Мы всегда можем пихнуть его в один из баков с антисептиком.

Барбара засмеялась.

– Ладно, сейчас он все равно развлекается с компасом и картой. Большого беспокойства от него не будет. И вообще, Верн, по-моему он очень милый. Ничего дурного я в нем не нахожу. Он, конечно, слишком много прыгает и скачет, но для его возраста это естественно. А тебе он нравится?

– Это по твоей части. Ты же о нем вспомнила. Я тут ни при чем.

– Знаешь, это странно. Я года на три старше его, не больше. А у меня такое чувство, как будто я из другого поколения. Почему? Наверное, дело не в возрасте. Не в годах. А в настроении. Когда мы утром шли с ним на склад, он так скакал, носился и подпрыгивал, как будто готов был скинуть рубашку и нагишом помчаться в горы. А потом он учуял завтрак.

– А у тебя было совсем другое настроение?

– Ну да. Сейчас так жарко.

Верн был бы рад оставить эту тему. Его трубка погасла, табак весь выгорел. Он постукал ею об стену и ссыпал пепел в пепельницу на столе.

– Хотя это не вполне так, – продолжала Барбара. – По дороге туда был миг, когда я была почти готова скакать и бегать вместе с ним. Бегать, танцевать, упасть на землю и кататься. А сегодня утром, когда я проснулась и было солнце…

Она осеклась.

– Продолжай, – проворчал Верн.

– Нет. Короче, я была почти готова бежать за ним в горы. А потом вдруг почувствовала себя дурой. И застыла. На мгновение почувствовала себя за одно с ним, а уже в следующий миг мне стало противно. От самой себя. Как будто меня поманили очередной игрой в камешки и скакалку, а я чуть было не поддалась.

– Представляю.

– Может, зря я это все наговорила. Выдумываю всякую всячину. Я и не собиралась ничего рассказывать. Просто начала думать вслух. Открытая дверь напомнила мне о Карле. Как он стоял за ней.

– Ладно. Забудем. Я буду только рад.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Меня эта тема не привлекает.

– Ты забыл, каким сам был в юности?

– Не вижу, какое отношение все это имеет к моей юности.

– Ладно, ладно. Забудем. – Какое-то время они сидели молча. Барбара потерла ладонями свои голые руки. – Господи, до чего же душно! Как в финской бане!

– К шести часам все кончится.

Барбара глянула на часы.

– Уже почти шесть. Мы умрем. По крайней мере я. Невозможно просто сидеть вот так в жаре. Надо что-то делать.

– Душ бы принять. Хотя, по правде говоря, никакой особой жары нет. Летом всегда так. Просто раньше мы не обращали на это внимания, потому что были заняты работой. У нас не было времени заметить. У нас было дело. Так что, если говорить напрямую, сейчас мы мучаемся от безделья. Жара только предлог.

– Да?

– Нам платят за то, чтобы мы сидели здесь и ничего не делали. Вот мы и чувствуем себя не в своей тарелке. Сначала постоим, потом посидим. Жалуемся на жару, а на самом деле просто не знаем, чем себя занять.

– Наверное, так и есть.

– Нам неспокойно. Работа занимала большую часть нашей жизни. Теперь ее не стало. Она в прошлом. А жить без нее мы не умеем. Мы слишком к ней привязаны она уже стала частью нас самих. Мы как старые пожарные клячи. Компания развалилась, и мы долго не протянем.

– А Карл, кажется, ничего, бегает себе там по солнышку.

– Он моложе. У него есть шанс это пережить. Может, и ты переживешь. Ты молодая. Ты, может, еще приспособишься к новой жизни после падения старого мира, нашего. Не хочешь пойти заняться осмотром территории?

– Слишком жарко. – Она вытерла шею. В янтарном полумраке комнаты он видел, как она мечется в агонии дискомфорта. Вдруг она вскочила. – Давай что-нибудь делать!

– Я уже предложил.

– Что?

– Принять душ.

– Но здесь нет ничего, кроме большой ванны.

– Значит, примем ванну.

– О черт! Кто среди бела дня принимает ванну? Да и вообще, я не об этом. Мне неспокойно. Как будто есть дело, которым я должна заняться. А я про него забыла. Не доделала или вообще не начинала. Наверное, ты прав. Это все от многолетней привычки сидеть за столом в офисе.

– Ты должна попытаться приспособиться. Понять, что все кончено. Старая жизнь прошла. И не вернется.

– Наверное, нет.

– Сейчас важный момент. Время принятия решений. Мы сбросили с себя кожу старой жизни. Выбрались из-под развалин мертвого мира. Теперь мы стоим на краю и озираемся. Как крабы, которые несколько раз в жизни меняют раковину.

– Что это за крабы такие?

– Не знаю. Я про них читал, давно. Они проводят время в поисках новой раковины. Потом она им надоедает, и они ищут следующую.

– Мы как они?

– В каком-то смысле. Старую раковину мы потеряли, она износилась. Теперь нам надо искать другую. Без раковины мы не выживем. У нас есть несколько путей.

– Каких?

– Один ведет назад.

– Назад?

– К тому, что мы делали всегда. К тому, что существовало раньше. К прошлому.

– А другие пути куда?

– Я не знаю. Пока не решил. Подожди немного, я придумаю.

Барбара засмеялась.

– И угораздило нас застрять в такой дыре. – Она постояла посреди комнаты сначала на одной ноге, потом на другой.

– Да уж. Но в этом все и дело. Мы переживаем момент выбора, а сами даже не представляем, из чего нам выбирать и куда может завести нас выбор. Нашего мира больше нет, то есть нет старого мира. Мы можем повернуться спиной ко всему и уйти вместе с ним, умереть. Краб может сохранить верность своей изношенной раковине и погибнуть. Нам повезло, нам троим. Нас подтолкнули к выходу из раковины. И вот мы стоим на краю и оглядываемся. Остальных уже нет, они ушли со старым миром. И мы можем последовать за ними. Или найти что-нибудь еще.

– А если мы ничего не найдем?

– Ну, если не найдем, тогда просто умрем со всеми. Нас троих избрали, выбрали наугад, и это дает нам шанс. Временно мы свободны. Космические силы замерли и ждут. Мы можем направить их, куда захотим. Как герой греческой трагедии. Вот он оглядывается по сторонам. Что он сейчас предпримет?

– Но он всегда выбирает неправильно. Потому он и герой трагедии.

– Он выбирает то, что труднее. Вот почему он герой трагедии. Его выбор убивает его, но он его делает. Долг. Герой осознает, что поставлено на карту, но выбирает долг. Как человек, который бросается в горящий дом. Он поступает так потому, что должен. Даже если сам сгорит. Трагический герой делает то, что должен, и сгорает. Но гори – не гори, а делать надо.

– И почему правильный выбор всегда убивает человека? Так нечестно.

– Ну, если выбор делает человека богачом, то это уже не трагедия. А нормальный бизнес.

Барбара молчала.

– А так это неплохая тема для дискуссии.

Она бесцельно подошла к двери и выглянула в коридор. Там бело темно и тихо. Все двери закрыты. Никакого движения. Ни звука. Если бы не липкий, затхлый запах, коридор был бы совсем пуст.

– Что ты там видишь, – спросил с кровати Верн.

– Тишину и неподвижность.

– Это хорошо?

– Да.

– Почему? Почему хорошо?

Она не ответила. Продолжала стоять, привалившись плечом к косяку, руки в карманах. Верн разглядывал ее, одновременно коренастую и гибкую под черными штанами и толстой полотняной рубахой. С золотистыми руками.

– А ты хорошо смотришься, – сказал он.

– Что?

– Хорошо смотришься.

Она не ответила, но слегка перенесла вес на другую ногу. От этого ее тело выпрямилось. Изгибы фигуры частично растаяли и перестали быть видны. Она стала прямой и негибкой из-за того, что он сказал.

– В чем дело?

Она повернулась к нему.

– Ни в чем.

– Не хочешь, чтобы я говорил тебе, что ты хорошо выглядишь?

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что не хочу! Разве не понимаешь? Мне все это надоело. Все. Вообще все.

Верн удивился.

– Но…

– Все, что угодно, только не начинай опять. Не придумывай, что бы сказать приятного. Я не хочу ничего такого слышать.

– Будь я проклят.

– Будешь. – Она вздернула подбородок. – Непременно будешь.

– Кончай, – медленно произнес Верн. – Я думал, мы договорились.

– Забудь об этом.

Барбара расслабилась.

– Извини. Я словно разбита на части. Одна часть хочет одного, другая тут же другого.

– Это все жара. И скука. Я тоже все время думаю о том, что бы мне хотелось сделать. Но стоит только представить, как я встаю, спускаюсь вниз и выхожу на солнце…

– Зачем выходить? Давай займемся чем-нибудь здесь.

– Чем, например?

– О господи! Действительно, чем?

– Ради бога, Верн.

Он ухмыльнулся ей снизу вверх.

Она едва заметно улыбнулась.

– Кровать развалится. Она и так едва стоит. Вот почему я до сих пор так целомудренно жила.

– Правда?

– Какое-то время. – Она села рядом с ним. – Знаешь, Верн, так странно, что одни вещи меняются, а другие остаются как прежде.

– Как так?

– Ты же понимаешь, о чем я. Четыре года многое способны убить, но не все. Главная проблема – понять, что именно они убили, а что осталось невредимо. Это так трудно. Невозможно. По крайней мере заранее. Что там происходит, в глубинах сознания? Хотела бы я знать, что во мне еще уцелело. Хотела бы я это найти.

– Есть вещь, которую ничем не убьешь. Ну, разве что вместе с телом.

– Четыре года – долгий срок. Хотя какого черта. – Она повернулась к нему. – Посмотри, насколько другой я стала. Наверное, интересно это видеть. Я ведь сильно переменилась, правда?

– Из юной девушки ты превратилась в полностью сформировавшуюся женщину, – констатировал Верн.

– Прекрати. – Она покраснела. – Это не то, что я хочу услышать. Я же тебе говорила.

– Но это правда.

– Все равно. Это как раз одна из тех вещей, который меняются со временем. И с этим все. – Пламя на ее щеках разгоралось.

– Вот как?

Барбара стремительно встала и описала по комнате небольшой круг.

– Конечно. С этим все кончено. Теперь меня это совершенно не волнует. Не осталось никаких чувств. Я ничего по этому поводу не чувствую. Может, когда-то это имело значение. Но не теперь.

– Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь. Только в самых общих чертах.

– Этого достаточно. – Она подошла к двери и оглядела пустынный коридор. – Пожалуй, я не буду закрывать дверь. Все равно никто не появится.

Верн с удивлением поднял на нее глаза.

– Что, в чем дело?

Барбара вернулась и теперь угрюмо стояла перед ним.

– Кровать в самом деле не выдержит, ты же понимаешь.

– А?

– Да. – Она потерла шею. – Все от чертовой жары и скуки. Так что не принимай на свой счет. Когда приходится искать себе занятие, недолго и свихнуться.

– Так вот, значит, как ты на это смотришь?

– Отчасти. Мне осточертело просто сидеть здесь в комнате. И будь я проклята, если выйду на солнце. Так что выбора у меня немного.

– Знаешь, я еще никогда не слышал, чтобы это вот так происходило. Никогда в жизни. Не знаю, что и подумать.

– Решай быстрее, – сказала Барбара. – То, что ты говорил насчет времени принятия решений, верно, причем прямо сейчас. Ты хочешь или нет? – И она устремила мимо него внезапно ставший задумчивым взгляд.

– Что такое?

– Может… может, мы выясним раз и навсегда.

Верн встал с кровати.

– О господи. Но где? Я не хочу, чтобы твоя кровать сложилась в самый ответственный момент, похоронив нас под собой.

– Ну, она еще не настолько плоха. – Она улыбнулась. – Но на ней и в самом деле нельзя. Посмотри, как она провисла.

Они посмотрели вместе.

– Ну, тогда на полу? – спросил Верн. – Можно подстелить простыню или еще что-нибудь. Или выйти наружу, на газон. Только там слишком много солнца. Конечно, если ванна достаточно велика…

– Ой, хватит. Нисколько не смешно.

– По-моему, ты говорила, что тебе безразлично.

– Мне – да. Но это не то же самое, что стакан воды выпить.

– Ленин говорил, что это одно и то же.

– Нет, не одно. Ладно, что делать будем?

– Не передумай, пока я найду решение. – Верн огляделся. – Можно перенести матрас на пол. Получится мягко и безопасно. Что скажешь?

– Согласна.

Барбара начала перекладывать одежду с кровати на стол. К тому времени, когда кровать опустела, на столе скопилась приличная гора. Затем Верн ухватился за один край матраса, а она – за другой. Вместе они перенесли матрас и постель на пол.

Верн выпрямился.

– Ну, как тебе? По-моему, не хуже, чем берег ручья.

– Нормально. – Она опять вытерла шею. – Чертова, проклятая жара. И когда только она спадет?

– Через пару минут ты о ней забудешь. Самое большое достоинство этого дела. Пока человек занят им, его можно подпалить, пырнуть ножом и убить, а он и не заметит, пока все не кончится.

Барбара прислонилась к стене и начала снимать туфли и носки.

– Ну? Надеюсь, ты тоже примешь участие. Настолько-то ты джентльмен.

Верн медленно снял ботинки и носки. Барбара расстегнула рубашку и положила ее на стол, к другой одежде.

– Тебе что-то мешает? – спросила она.

– Нельзя идти на эксперименты с доверием. А вдруг меня попросят выпрыгнуть в окно? Так что остальное я лучше оставлю на себе.

– Как хочешь. А я разденусь. Доставлю себе удовольствие хотя бы тем, что избавлюсь от липких тряпок. – Она завела руки за спину, расстегивая бюстгальтер. Бросила его поверх рубашки, на ту же кучу тряпок поверх ночного столика.

Верн разглядывал ее.

– Мило.

– Да ладно. Давай уже поторопимся. А то я так зла, что могу и передумать.

– Правда?

– Конечно. Придумать бы только, чем еще заняться. Вот в чем вся беда. Жара превращает в животное. Сводит все к самым примитивным потребностям.

– Да, а это оригинальная форма развлечения.

Барбара закончила раздеваться, собрала вещи и сложила их на ночной столик.

– Так куда лучше. Может, нам стоит бегать нагишом всю неделю. Пока не придут китайцы.

– А что подумает Карл? – сказал Верн, пробуя матрас ногой. – Как бы он не ослеп от нашей наготы.

– Ничего, привыкнет. Ну, что? Готов? – Она поглядела на часы. – У нас есть пять часов до прохлады. Как думаешь, мы сможем растянуть это дело на столько?

– Всему есть пределы, даже мощи Верна Тилдона.

Барбара опустилась на постель и повертелась на ней, устраиваясь.

– А знаешь, тут, внизу, прохладнее. Я уже не чувствую себя такой липкой, и кожа не чешется. – Она положила голову на руку, следя за Верном. – Есть в этом какая-нибудь мораль?

– Мораль есть во всем. – Верн посмотрел на нее. – А как же дверь? Ты в самом деле собираешься оставить ее открытой?

– А кто придет?

– Никто. Но ты должна сделать снисхождение моим моральным устоям. Я ведь пожилой человек и привык делать все определенным порядком. – Он закрыл дверь, а потом опустился рядом с ней на постель.

– Разве это не по-твоему?

– О чем ты?

– Не знаю. Ты против этого не возражаешь, а? – У нее перехватило дыхание. – Осторожнее, черт тебя подери!

– Возражаю? О нет. – Он добавил: – А знаешь, ты и впрямь раздалась с годами. Очень мило.

– Спасибо. Тогда раз ты получаешь больше, то и платить будешь дороже.

– А ты изменилась с прошлого раза.

– Конечно, – ответила Барбара. – Мир жесток.

– Странно, – сказал Верн. – Казалось бы, тут впору зажариться, а я чувствую себя едва не окоченевшим.

– И я. Зато я больше не нервничаю и не волнуюсь.

– А что теперь?

– Да ничего. Просто оставь меня в покое ненадолго. – Она закрыла глаза. – Когда закроешь глаза, становится темно, как ночью. Верн, по-моему, мы с тобой отличаемся от других людей. Нам нравится темнота и холод. Мы любим жить за опущенными шторами. Солнечный свет нас раздражает. В этом есть что-то символическое. А Карл все носится где-то там, снаружи.

– Сегодня тебе какое-то время казалось, что и ты не прочь побегать по солнышку.

– Да, пробежала бы метров десять и упала замертво. А теперь дай мне спокойно полежать с закрытыми глазами. Не дразни меня. Видишь, я расслабилась и отдыхаю. Надо бы порекомендовать всем пациентам нервных клиник заниматься этим. Это дело творит чудеса.

– Это же моя теория. Я сам живу по ней уже много лет.

– Знаю, – ответила Барбара.

Верн заглянул ей в лицо, такое близкое, но понять, что оно выражает, не мог. Ее глаза были закрыты. Он наклонился вперед и слегка коснулся губами ее лба.

Она нахмурилась.

– Прекрати! Без глупостей.

– Вот как? Странно! Значит, против моих поцелуев ты возражаешь, а все остальное – пожалуйста.

– Остальное мне нравится. В конце концов, у меня уже почти шесть месяцев ничего не было.

– И у меня почти столько же. Большинство девушек, которые работают в Компании, интересуются только моей шкурой, как трофеем, чтобы повесить ее на стену.

– Борьба. Ты дрожишь за свою шкуру, а девушка – за драгоценность, которой она больше всего гордится.

– Стоит им тебя запереть, и они бросают работу. Такова психология работающей женщины. Для них это способ выбраться из мясорубки. Другое дело девушки из колледжа. С ними все наоборот. Брак только мешает им получать удовольствие от жизни.

– Тебе тоже. Вот почему ты из ничего можешь раздуть целую историю.

Верн согласился.

– А как же я? По-моему, ни под одну из этих категорий я не подхожу.

– Такое тоже бывает, – признал Верн. Помолчал. Потом сказал: – Ну что, может, хватит на сегодня? Продолжим как-нибудь в другое время.

– Не будь таким самонадеянным. В другой раз мне, может, не захочется. Так что пользуйся, пока есть возможность. Который сейчас час? Я не вижу часов.

– Еще четыре часа у нас есть. Все идет, как предполагалось. Ну что, продолжим?

– Ради бога! – сердито отозвалась Барбара, слегка поерзав. – Начинай уже.

– Да, как говорится, синица в руках лучше журавля в небе.

– Или, как ты еще любишь говорить, в море полно рыбы.

Верн кивнул.

Наконец он сказал:

– Знаешь, прости. Но даже если мы просидим здесь еще месяц, у меня все равно ничего больше не выйдет. – Он ждал ее реакции. Но она молчала. Просто лежала с закрытыми глазами и глубоко дышала. – С тобой все в порядке?

Ответа не было.

– В чем дело? – спросил Верн. Ее лицо было странным, оно как-то подергивалось. Мускулы вокруг рта напряглись, сжались. Потом задвигались. – Ради бога, скажи что-нибудь. В чем дело?

– Верн.

– Да? Что не так?

– Верн, что-то случилось.

– Что могло случиться?

– Не знаю. – Распахнув ресницы, она уставилась на него широкими от ужаса глазами. – Пусти меня.

Он помог ей встать. Она стояла, дрожа, прижав кулаки к щекам.

– В чем дело? Тебе плохо?

Она потрясла головой.

– Не знаю. Может, все дело в психологии. – Она попыталась улыбнуться. – Сама не знаю.

– Тебе нигде не больно?

– Нет. – Ее голос перешел в шепот.

– На что это было похоже?

– Верн, дай мне мою одежду.

Он подал ей со стола вещи. Она одевалась торопливо, дрожащими руками. Закончив, села на матрас и завязала туфли. Все молча.

– Теперь у тебя все хорошо? – спросил Верн.

– Да. – Ее лицо застыло и побледнело, как мраморное. С него сбежали все краски. Руки посерели. Он видел, как у нее стучат зубы. На лбу и на губах выступили бусинки ледяного пота.

– Бога ради, – повторил встревоженный Верн. – Может, скажешь, в чем дело?

– Помнишь, что ты говорил?

– Что я говорил? Когда? О чем ты?

– Про… про момент. Выбор.

– Да.

– Верн, что-то произошло. Ты разве не почувствовал?

– Я не понимаю, о чем ты.

Она смотрела на него.

– Ты ничего не почувствовал?

– Мне стало холодно. Но это было даже приятно. Из-за жары. Ты про это?

– Нет, я не про это. – Она потерла лоб. – Случилось что-то ужасное. Что-то проникло сюда. Как во сне. Вплыло сюда, холодное и полупрозрачное, как будто из тумана…

Оба замолчали.

– Сначала было приятно, – сказал Верн. – До этого было очень жарко. Наверное, я не так отчетливо ощутил это, как ты.

– Оно ждало. Как во сне. Окружило нас и ждало. Когда можно будет войти в нас.

Верн задумался.

– Но мы ничего плохого не сделали. Люди все время этим занимаются. Даже самые лучшие из нас появляются на земле именно таким способом.

– Но что-то пришло. Пришло и ждало. Холодное и мертвое. И оно… оно залезло в меня.

– Что это было?

– Не знаю. – Барбара провела по глазам, вытирая их. – Я не знала, что здесь что-то было. Оно подошло ближе, уже когда мы… начали. Оно было здесь все время. – Она подняла на него полные слез глаза. – Оно всегда было здесь, дожидалось…

– Ради бога. Это же глупо. У тебя просто комплекс какой-то. Персонификация вины.

– Но ты ведь тоже почувствовал.

– Нет. – Но на самом деле он чувствовал! И он облизнул губы.

Барбара наблюдала за ним.

– Ты почувствовал. Я вижу. Не так сильно, как я, но почувствовал. Что бы ты ни говорил.

– Ладно, – бросил Верн нетерпеливо.

– Верн?

– Что.

– Это было похоже на приговор. На проклятие. Как будто мы теперь… обречены.

Верн фыркнул.

Немного погодя Барбара сдавленно предложила:

– Может, нам лучше вернуть матрас на место?

Подняв матрас, они водрузили его обратно. Верн руками втолкнул его на место. Кровать приняла свой прежний вид.

– Ну вот, – сказал Верн.

Оба сели на постель. Барбара по-прежнему выглядела потрясенной и бледной. Она дрожала.

– Я замерзла. Мне холодно. Холодно и липко. Я как… как прокаженная. Как черви и мокрые могильные камни. Могила. Холодный, сырой камень.

Она взяла его ладонь и приложила к своему лицу. Он вздрогнул и выдернул руку. Ее кожа и впрямь оказалась застывшей и влажной. Он сглотнул, потирая руки.

– Это реакция. Психическая реакция.

– Я так ужасно себя чувствую.

– Знаю.

Они смотрели на пол. И молчали. Наконец Барбара повернулась и отдернула штору. Желтый солнечный свет хлынул в комнату, ослепив их на мгновение. Они зажмурились.

– Так-то лучше, – сказал Верн.

– Верн, нам не следовало это делать. Вот что это было. Мы сами накликали это на себя. Сами впустили это сюда. Это наша вина. Мы… мы причина всему.

– Почему? Люди делают это…

– Это другое.

– Почему?

– Мы продолжили с того, на чем остановились четыре года назад. Это неправильно. Нельзя вернуться обратно. А мы вернулись. Даже хуже, чем вернулись. Еще хуже.

– Почему?

– Мы взяли оттуда все самое плохое и ничего хорошего. Совсем ничего хорошего. Одна сплошная грязь, кровь и слякоть. Механические действия. И никаких чувств. У нас не было чувств, чтобы превратить это во что-то большее. Когда я просила тебя об этом, мне казалось, что я… сама не знаю. Не знаю, что мне казалось. Мне хотелось что-то найти. Это я виновата. – Она посмотрела на него, как бы защищаясь. – Но и ты тоже виноват.

– Чушь. Ничего плохого мы не сделали.

– Разве?

– Абсолютно естественная потребность.

– Верн, мы продолжили с того, на чем прервались четыре года назад. Мы оживили прошлое. Но не до конца. Мы взяли из него только плохое. И ничего хорошего.

– Ты это уже говорила. – Он встал и прошелся по комнате. – Возможно, я тоже кое-что почувствовал. Что-то приблизилось ко мне. Как рука, готовая схватить. Приблизилась и нависла надо мной.

Она молча следила за ним.

Вдруг он встал.

– Хотя вообще-то никакой проблемы тут нет. Если наши психологические аппараты устроены так, что не дают нам быть вместе, то мы просто разойдемся. Человеческий мозг – сложная штука. Бессознательная составляющая чувства вины…

– Разойдемся? Как?

– Не будем…

– Но мы уже. И ты говорил, что, когда время проходит и момент выбора…

– Бога ради! Прекрати эти глупости.

– Верн, неужели это значит, что нам придется продолжать жить так всю жизнь? Снова и снова… И нельзя вырваться из круга? И все… все будет, как есть? Как оно есть сейчас?

– Мы можем расстаться, когда захотим.

– Мы уже расстались четыре года назад. Мы не были вместе четыре года. Поздно. Мы все уже сделали. Сделали выбор. С нами все уже случилось.

– Ну, раз мы уже попали в суп, значит, в нем и будем вариться. – Верн криво ухмыльнулся. – И что в этом плохого? Многие живут куда хуже.

Барбару передернуло.

– Я такая… грязная! Нечистая. Я хочу очиститься. – Она встала и пошла через комнату к двери.

– Куда ты?

– Мне надо очиститься. Попробую все смыть.

– Не слишком-то ты мне льстишь, – буркнул Верн. – Мне ведь не пришлось бить тебя по голове, чтобы ты согласилась, как ты помнишь.

– Значит, я сама виновата. Это моя вина. – Она содрогнулась. – Господи, какой я стала грязной. Грязной и холодной. Я этого не вынесу.

– Как я и говорил, – буркнул Верн. – Разбежаться можно в любую минуту. Значит, это был последний раз. Теперь мы знаем. Это плохая идея. Решено. Больше ничего такого не будет.

– Все не так просто. Как мы можем перестать? А что мы будем делать?

– Просто не видеться, и все.

– Ладно. – Она приуныла. – Ладно.

– Наверное, это будет непросто. По крайней мере на следующей неделе. Но потом…

– Мы не встречались четыре года. И вот пожалуйста.

– Ладно, что-нибудь подвернется. Не вечно же нам так быть. – Он ухмыльнулся, стараясь казаться веселым. – Я не шучу. Это правда, ты что, забыла? Проклятие всегда снимается, стоит найти нужную вещь.

Барбара бесцельно расправила складки на брюках.

– Вспомни старые сказки, – продолжал Верн. – Старинные легенды. Помнишь кольцо Нибелунгов? Боги были прокляты, завладев золотом. Они состарились.

Барбара кивнула.

– Они избавились от проклятия.

– Как?

Верн задумался. Взял с полу ботинок, стал его надевать.

– Их спас Зигфрид. Ну, или почти спас. По крайней мере должен был.

– Зигфрид?

– Да, бесхитростный простачок. Девственник. Неиспорченный такой… Невинный простофиля.

– Очень интересно, – сказала Барбара. Она натянуто улыбнулась, покачиваясь с пятки на носок и сложив руки на груди. К ее лицу и рукам стали возвращаться краски. – Не слишком-то это многообещающая находка. Как, по-твоему?

– Почему бы и нет?

– Потому что у нас нет Зигфрида. Который помог бы нам очиститься.

Оба умолкли.

В коридоре раздался какой-то звук. Они переглянулись.

– Что это было? – спросил Верн.

Барбара подняла руку.

– Слушай.

Они прислушались. Кто-то неуверенно шел по коридору, робко и осторожно. Шаги все приближались и приближались, пока не замерли перед дверью. Кто-то стоял и молчал, а они прислушивались к звуку его дыхания.

Верн и Барбара сошлись вместе и слушали. Сначала стало тихо. Потом раздался голос, далекий и вежливый, он спросил:

– Верн? Барбара? Вы здесь?

– Бог ты мой! – воскликнула Барбара. – Да это всего лишь Карл. – Она с облегчением перевела дух. – О господи.

Верн отворил дверь.

– До чего ты нас напугал.

Карл робко огляделся по сторонам.

– Можно войти? – Улыбаясь, он медленно вошел в комнату. – Я не хотел вас пугать.

– Все в порядке, – ответила Барбара.

– Я совсем выдохся, пока ходил туда-сюда. Там все же жарко. Зато я нашел кое-что интересное. Очень интересное. И подумал, что вы двое тоже захотите пойти посмотреть. Одному исследовать не так интересно.

Верн внимательно разглядывал Карла, потирая подбородок ладонью. Потом вытащил трубку и принялся неторопливо ее набивать, по-прежнему не сводя глаз с молодого человека.

– Что скажете? – спросил Карл, с надеждой поглядывая на обоих. – Если вы скажете, что это звучит глупо, то я, пожалуй, с вами соглашусь, но…

– Нет. Это совсем не глупо. Все разнообразие какое-то. – Верн и Барбара переглянулись.

– В доме управляющего полно вещей! – взволнованно сказал Карл, не в силах сдерживаться: так обрадовал его ответ. – Ничего не вывезли. Внутрь я не заходил, но и так знаю. Подглядел через щели в досках, которыми забиты окна. Там все. Все до единой тряпки. Должно быть, они приготовили этот дом для своих офицеров.

– Может, стоит пойти взглянуть, – сказал Верн. – Это может оказаться интересно.

– Пошли! – крикнул Карл. – Я поведу!

Глава 11

Дом управляющего базой стоял в стороне от всех других построек. И совсем на них не походил. Когда-то это был старый дом в Новой Англии. Управляющий заприметил его во время командировки в Соединенные Штаты. Он купил его и приказал частями перевезти через весь свет сначала на пароходе по морю, потом на грузовом поезде через горы на базу, где его наконец собрали заново рабочие. Там он и стоял среди обогатительных фабрик, доменных печей и куч шлака – старый американский дом в колониальном стиле, аккуратный и белый, блистая строгим фасадом, похожим на глазированный торт.

Дом окружал газон с цветочным бордюром. По его краю тянулась низенькая изгородь из белых планок с невысокой калиткой. Три дерева, три березы, росли у дома. Под одной стояла скамья, простая некрашеная скамья.

Карл, Верн и Барбара остановились у изгороди, все трое немного пораженные.

– Подумать только, – сказал Карл. – Мы можем открыть калитку, пойти по газону и войти прямо в дом.

– Если, конечно, сумеем оторвать доски, – сказал Верн. В руках у него был лом.

– Пошли, – отозвался Карл. – Мне не терпится попасть внутрь. – И он распахнул калитку.

– Куда ты так спешишь?

– Ничего не могу с собой поделать. – Карл остановился, ожидая, пока они его догонят. – Только подумайте – мы ведь можем переехать сюда, если захотим. Переедем сюда и будем жить здесь всю неделю. Пока не придут они. Будем пользоваться его вещами, есть в его кухне, сидеть на его стульях, спать в его кровати…

– Ладно, ладно, – сказала Барбара.

Вдруг Карл остановился.

– В чем дело?

Карл оглянулся.

– А может…

– Что может?

– Знаете, может, это не такая хорошая идея.

– Почему?

– Ну, может, мы не должны так вот врываться в дом. На… наверное, нам нельзя. Потому его и заколотили.

– Ты же сам хотел.

– Знаю. – Карл повесил голову. – Только теперь, когда мы уже совсем готовы это сделать, я не знаю, стоит ли.

– Пошли, – нетерпеливо сказала Барбара. – Мне и самой интересно. Хочется посмотреть, как он жил. Об этом столько болтали.

Карл мешкал.

– Стоит ли?

– Почему нет?

– Не знаю. Наверное, мои условные реакции берут надо мной верх. Но это все равно что вломиться в церковь. Где тебе не место. Как солдаты, как немцы во время войны. Ворваться и спать в алтаре, все украсть, изломать и изгадить.

– Управляющий не был моим богом, – сказал Верн. Они подошли к крыльцу. Верн взошел по широким ступеням и постучал концом лома по доскам, набитым поперек двери. – Нелегко будет их оторвать.

– Значит, мы все же пойдем внутрь? – спросил Карл. – А я и не подозревал, до чего глубоко въелись в меня правила и табу Компании. Я думал, что, раз все уехали…

– Они остались, – ответил Верн. – Старые суеверия. – Он взял Карла за локоть и повернул. – Смотри. Видишь все это?

Карл стоял лицом к огромному поместью, которое было территорией и собственностью Компании. Оно тянулось на много миль вдаль, упираясь в горы на горизонте.

– Видишь? Мили и мили строений и оборудования, кучи шлака, карьеры, шахты. Все брошено. Никого нет. Совсем никого. Здания пусты. Фабрики, целые мили подземных выработок и рудников. Мы с тобой можем делать все, что угодно. Можем войти внутрь и описать весь пол, если нам так захочется. Нормы и правила ничего больше не значат. Здесь никого нет, кроме нас.

– Никто нас не остановит, – добавила Барбара.

– Немецких солдат тоже никто не останавливал. В том-то все и дело. Они творили, что хотели.

– Но какое это имеет значение? – спросил Верн. – Все равно законы и правила искусственны. Они хороши лишь до тех пор, пока есть кому насаждать их. А здесь никого нет. А значит, они бессмысленны. Они и были простыми условностями. Не надо путать их с внутренним моральным императивом. Это были просто правила, и все. Придуманные людьми. Они возникли, а теперь их опять нет. Китайцы придумают свои.

– Наверное.

– Ну, так забудь об этом. В конце концов, это была твоя идея. – Верн подцепил ломом верхнюю доску и стал тянуть. – Вот так…

– Давайте я помогу.

Они стали тянуть вдвоем. Вскоре дверь была освобождена от досок, которые сложили на крыльце у перил.

– А теперь, – сказал Верн, переводя дух, – начинается настоящая задача. – Он подергал дверь. – Заперто.

– Плохо, – сказал Карл.

– Попробуем черный ход. Если и там закрыто, взломаем.

Они спустились по ступенькам и обошли дом со стороны. Вдоль дорожки росли цветы и овощи, растения всех сортов и видов, изумительная мешанина которых простиралась во всех направлениях. Там были анютины глазки, бегонии, тюльпаны, арбузы, морковь, ревень и орхидеи, все вперемешку, без порядка, посаженные, казалось, только для того, чтобы занять свободное место.

– Какая эклектика, – сказал Карл.

– Бардак, – буркнула Барбара. – Разве можно так сажать!

Они подошли к задней двери. Верн с Карлом расшатали доски и сложили их стопкой.

– Сейчас попробуем, – сказал Верн. Он повернул ручку. Дверь открылась. Он исчез внутри.

Карл повернулся к Барбаре.

– После вас.

– Спасибо. – Она вошла, взволнованный Карл за ней. Они оказались в сенях, где стояли тазы для стирки. Верна нигде не было видно.

– Где вы? – позвал Карл.

– Я здесь. – Верн оказался в кухне. Барбара и Карл пошли на голос. И замерли в изумлении.

– Господи боже, – сказал Карл.

Кухня была заполнена всевозможными принадлежностями для готовки. Между ними почти негде было ходить. В одном углу из-за холодильника высовывалась громадная, начищенная до блеска плита. На всех столах и стульях стояли миксеры, блендеры, вафельница, автоматический тостер, бесчисленные белые и серебристые формы разного размера и предназначения.

– Многими из этих вещей никогда не пользовались, – сказал Верн. – Они еще в упаковке.

Вдоль одной стены стояли упаковочные ящики, лежали доски, гвозди, высились кучи упаковочной стружки, рулоны оберточной бумаги и мотки бечевки.

Карл взял в руки предмет из хромированной стали с висящим из него электрическим шнуром.

– Что это?

Барбара взглянула на ярлычок.

– Это электрическая взбивалка для яиц.

Верн пнул один из ящиков.

– Кто знает, что там внутри? Может, еще взбивалки?

– Наверное, много разного.

Они вышли из кухни и оказались в столовой. Посреди комнаты стоял тяжелый дубовый стол, покрытый тонкой скатертью. Рядом с ним, у стены, был буфет со стеклянными дверцами.

Барбара потянула на себя дверцу.

– Вы только взгляните.

Верн подошел и встал рядом с ней. Буфет был полон тарелок. Старинных тарелок, в паутине позолоты по краям. Барбара вынула из шкафа хрустальный графин с пробкой, подняла его к свету.

– Здесь этой красоты на миллион долларов, наверное, – сказала она.

– Вряд ли. – Верн взял одну тарелку и повернул ее клеймом вверх. – Ранняя Америка. Кое-чего стоит. Может, не так много, но достаточно. – Он поставил тарелку на место.

Карл подошел к двери.

– Идите сюда!

– Что там?

Карл исчез за дверью. Верн пожал плечами. Барбара закрыла буфет, и они последовали за Карлом. И оказались в библиотеке. Карл с выпученными глазами и открытым от изумления ртом озирался по сторонам.

– Смотрите! – сказал он. – Вы видите?

Верн потер подбородок.

– Неужели он все их прочел?

– Неужели кто-нибудь может прочесть их все? – отозвалась Барбара.

Все стены библиотеки, вокруг них и над их головами, были покрыты полками, а на полках, сколько хватал глаз, стояли книги, книги и книги. Верхние были так далеко, что приходилось запрокидывать голову, чтобы их увидеть, в глазах плыло, и потолок казался невозможно далеким. Верн протянул руку и наугад снял книгу с полки у себя над головой. Передал ее Карлу.

– Посмотри, – шепнул он.

Карл раскрыл книгу. Она оказалась невероятно древней, это был средневековый иллюминированный манускрипт, желтый пергамент страниц трещал, когда их переворачивали. Он повернул книгу – тяжелая.

– А вот еще, – прошептал Верн. Там тоже стояли ящики, большие упаковочные ящики из дерева, перевязанные сплетенной проволокой. Из ящиков торчали клочья соломы. Некоторые были полуоткрыты. Внутри лежали книги, совершенно новые, их никто никогда не вынимал.

– И все это для нас, – сказал Карл, пораженный.

– Не совсем. Не навсегда, на время. Причем ненадолго, на неделю или около того. Совсем ненадолго.

– За неделю много не прочитаешь, – сказала Барбара.

Карл вытянул с полок еще несколько книг и раскрыл их. Потом поставил назад и стал смотреть вверх. Смешение цветов на обложках книг производило эффект движения: ряды книг будто раздвигались, чем выше, тем дальше. А еще ему казалось, что количество книг растет, увеличиваясь прямо у него на глазах. Как будто он смотрел не в тот конец телескопа. Заставленные книгами стены расходились все быстрее и быстрее, пока ему не начало казаться, что все книги в мире, толстые и тонкие, романы и рассказы, эссе и научные труды, все, что человек когда-либо излагал на бумаге, собрались здесь, в старомодном новоанглийском доме, в одной его комнате.

– У меня от них голова кружится, – сказала Барбара. – А как, интересно, забираются наверх?

– По какой-нибудь лестнице. – Верн вышел из комнаты. Карл и Барбара за ним.

– А это что такое? – спросил Карл. Они вошли в какую-то мастерскую, наполненную предметами, машинами и моделями разного рода, образцами, выставочными экземплярами и витринами.

– Телевизионный аппарат, – сказала Барбара.

Также там были образцы фонографа, телефона, ряды электрических лампочек на разных стадиях изготовления, электрическая пила, даже унитаз со сливом. Большинство предметов были навалены, нагромождены друг на друга, рассованы тут и там без всякого смысла или порядка. Иные были даже еще не распакованы и так и стояли в своих ящиках, сдвинутые набок.

– Изобретения, – сказал Верн. – Похоже на Менло Парк.

На ящиках и экспонатах уже скапливалась пыль. Трое людей стояли, сумрачно озираясь, и молчали.

– Подумать только, – начал Карл. – Это добро свозили сюда годами, а теперь взяли и все бросили. Оставили все. Забыли.

– Может, им воспользуются китайцы.

– Наверное, сожгут, – буркнул Верн.

– До чего гнетущее зрелище, – продолжал Карл. – Прямо мурашки по коже. Представляю, что сказали бы изобретатели этих вещей, если бы вошли сюда и увидели, как они лежат здесь кучами, одно поверх другого, без смысла, без порядка, никому не нужные.

Барбара начала перебирать вещи в одной из куч.

– Что ты там ищешь?

– Не знаю. Что-нибудь полезное.

– А что тебе нужно?

Барбара выпрямилась.

– Ничего особенного. Просто тут может оказаться что-нибудь такое, что может нам пригодиться. Посмотрите вокруг. Здесь же тонны всякого барахла. Все, что душе угодно.

– Пошли, – скомандовал Карл. И двинулся к двери.

– Разве ты не хочешь набить карманы?

– Нет. Это… это все слишком напоминает мне детство. У меня была комната, полная вещей. Микроскоп, альбом с марками, карты, модель паровоза. Вроде этой. Все валялось повсюду. Хотя ничего плохого в этом нет.

– Ну, уносить отсюда все равно ничего нельзя, – сказал Верн. – Ничего из этих вещей нам по-настоящему не принадлежит. Но мы могли бы попользоваться ими, пока никого нет.

– Их здесь слишком много. Слишком много барахла. Давайте забудем о нем. Пусть себе лежит. Здесь пыльно.

– Из этого получился бы замечательный костер. Особенно из книг. Так бы и полыхнуло.

– Можно вырвать из каждой книги последнюю страницу, – сказал Карл. – Подумайте, какая сила у нас троих. Можно повыдергивать из книг страницы, можно поколдовать с этими штуковинами, чтобы они перестали работать. Тогда косоглазые ни за что не смогут ими воспользоваться. И понять ничего не смогут. И забудут про них. Просто выбросят их на помойку, и все. Подумайте, какая у нас власть.

– Возможно, они и так все выбросят, – сказал Верн. – Это барахло ничего уже не значит. Разве только как экспонаты для музея. Так что наша власть распространится на множество ненужных вещей.

Через библиотеку они вернулись сначала в столовую, затем в кухню.

В кухне Верн остановился.

– Я хотел бы взглянуть на одну вещь.

– Какую?

– Его пластинки. Может, найду что-нибудь хорошее. Стоит попробовать.

Карл ухмыльнулся.

– Значит, есть все же что-то, что не музейный экспонат.

– Я иду на воздух, – ответила Барбара. – Здесь слишком много пыли. – Она тронула один полуоткрытый ящик. – На них пыль, а их еще даже не открыли. Все, что здесь есть, разлагается, не успев сослужить свою службу.

Карл распахнул дверь черного хода.

– Ладно. Пошли. – Он стоял рядом с дверью, Барбара подошла к нему.

– Увидимся позже, – сказал Верн. И исчез в столовой.

Барбара и Карл вышли на улицу и спустились по ступеням крыльца на дорожку. Воздух был тепл и полон ароматов цветов и травы.

Карл сделал глубокий вдох.

– Как хорошо пахнет.

Барбара наклонилась, разглядывая цветок.

– Что это такое?

Карл не знал.

– Похоже на розу. Только очень маленькую.

Барбара сорвала цветок.

– Ну? Чем займемся? Куда пойдем?

– Можем посидеть на траве.

Барбара улыбнулась.

– Вот как?

– Вам разве не нравится сидеть на траве? Солнышко пригревает, кругом полно запахов. Я устал бегать по этому месту. Хватит с меня открытий.

– Ты так волновался из-за дома управляющего. А теперь, похоже, весь интерес у тебя прошел.

– Да. В нем есть что-то гнетущее. Столько вещей. Все эти книги, изобретения, тарелки, мешалки. Все кучами, грудами, ящиками, все разбросанное. И заброшенное. Я лучше побуду на улице.

Барбара изучала его лицо.

– Ты быстро меняешь решения.

– Там было что-то такое…

– Я знаю, – перебила его Барбара. – Ладно. Давай посидим на траве на солнышке. Надеюсь, ничего плохого из этого не выйдет.

– А вдруг она влажная? – Карл провел по траве ладонью. – Нет. Высохла уже.

Они присели брезгливо, как аршин проглотили. Трава под ними оказалась сухой и теплой.

Барбара вздохнула.

– Спать хочется от воздуха и солнца.

– Как вы спали прошлой ночью?

– Хорошо.

– Ночью было так тихо. Я никогда раньше не сознавал, сколько всегда вокруг нас разных звуков. Люди, машины. Одни приезжают, другие уезжают. Грузовики. А прошлой ночью не было совсем ничего. Только тишина. И такое возникло странное чувство. Какое-то неестественное. Когда столько лет слышишь определенные звуки, трудно привыкнуть к их отсутствию. Я даже не знаю, сможем ли мы когда-нибудь привыкнуть. Для нас это большая перемена. Интересно, может, мы сейчас переживаем один из тех моментов истории, на которые люди оглядываются потом из будущего и говорят, что тогда человечество было на грани. Цивилизация проходила испытание. Как при падении Рима. Или когда остановили турок под Веной. Или когда мавры пришли в Испанию. Роланд. Помнишь Роланда? Как они остановили мавров? Или Сталинград. Конец Германии. История тогда висела на волоске.

Он взглянул на Барбару. Барбара глядела в небо. Тонкие полосы тумана поднимались от земли и медленно кружили над ними, словно белые полотнища в голубом небе.

– Холодает, – сказала Барбара.

– Туман.

– Сегодня мы будем спать лучше.

Карл задумался над этим предположением.

– По-вашему, если человек будет спать каждую ночь все меньше и меньше – начнет с восьми часов, потом немного меньше, потом еще меньше, – то через какое-то время он сможет обходиться совсем без сна? Да, такой эксперимент надо бы поставить. Это может оказаться крупнейшим прорывом в науке.

– А я люблю спать, – сказала Барбара.

– Да, вы правы, в этом что-то есть. Не стоит недооценивать позитивного значения сна. Знаете, иногда людям хочется, чтобы такие вещи, как сон или смерть, не существовали, но только представьте, что это была бы за жизнь, если бы нам приходилось смотреть на мир широко открытыми глазами все время, что мы в нем есть, а не три четверти этого времени? Всю ночь и весь день. Во сне организм обновляется. Особенно мозг. Все шлаки, скопившиеся в организме за день, вымываются. Кровь уносит их из клеток. И, если бы не сон, крестьянам пришлось бы трудиться по двадцать четыре часа в день вместо двенадцати. А если бы не смерть, у них совсем не было бы спасения от такой жизни.

– Может быть, и так, – равнодушно сказала Барбара. Она легла на спину, вытянулась на траве и закрыла глаза.

– Вам так удобно? – спросил Карл.

– Солнце светит в глаза. Все кажется красным.

– Это кровь в капиллярах век. Солнце светит сквозь них, и все кажется красным.

– Зато это красивый красный.

– Кровь, когда она свежая, имеет восхитительный цвет. Но как только она соединяется с воздухом, то темнеет и выглядит нездоровой. С другой стороны, кровь, из которой выкачали весь воздух, становится темно-багровой. Это когда кровь выходит из легких, она такая яркая и красная. Кровь в артериях.

– Неужели.

– Наверное, это не так важно. Могу я прилечь рядом с вами?

– Если хочешь.

Карл лег на траву, подложив руки под голову недалеко от Барбары.

– Ты стольким интересуешься, – сказала Барбара.

– Похоже, что так.

– Мне даже жаль, что у меня нет твоего энтузиазма. За последний год я не прочла целиком ни одной книги. Начинаю читать и тут же бросаю. Со школы я вообще ничего толком не читала. Зато тогда я читала без конца. Все книги да книги. Как та девушка из рекламы.

– Какой рекламы?

– Девушка, которая не ходила на свидания. Сидела в своей комнате.

– А. Та девушка.

– А потом подруга ее надоумила, и все переменилось. Зубная паста, или полоскание для рта, или дезодорант. Или правильный бюстгальтер. Мне всегда казалось, что в этом есть глубокий смысл. Да, правильный лифчик. Рекламы, они бьют не в бровь, а в глаз. Маленькая такая рекламка на последней странице газеты.

– Книги не так уж важны, – сказал Карл. – Раньше я так не думал, а теперь думаю. Я и сам меньше читаю. Отвыкаю. Одно время я читал Пруста. Читал, читал, но дальше второй книги так и не добрался. Начинал предложение, а когда оно кончалось, я уже не помнил, что там было в начале.

Наступило молчание.

– А ты где родился? – тихо спросила Барбара через время.

– Ну, вообще-то в Денвере. Когда мне было три, родители перебрались в Калифорнию. Там умерла моя мать. Я стал жить с дедом и бабкой. Много поездил. Когда я начал работать в Компании, то жил в Сент-Луисе. Потом из тамошнего отделения меня перевели сюда. Я сам просился работать за границей, когда подписывал контракт.

– Как давно это было?

– Лет пять тому назад. Бог ты мой. Я уже пять лет работаю в Компании.

– А сколько тебе было лет, когда ты начал?

– Восемнадцать. Почти девятнадцать.

– Почему ты решил работать на Компанию?

– Тоска заела. Школа надоела. Одно время я собирался в университет. Потом захотел найти работу. Такую, чтобы не ходить в армию. Иногда мне кажется, что я сделал ошибку, но тогда мне и правда хотелось бросить учебу и работать.

– Почему?

– Ну, я так долго учился. Устал быть школьником. Хотел сам зарабатывать. Содержать себя. Повидать свет.

– А теперь по учебе не скучаешь?

– Я уже начал терять веру в книги.

– Так рано?

– Я потерял веру в мои книги, мой микроскоп, слайды и Бунзенову горелку. В мои карты, конспекты и бумаги.

– Почему?

– Наверное, проходил через период внутреннего замешательства. Не знал, чего хочу. Меня ко многому тянуло, но ни одно из моих увлечений не переросло ни во что серьезное. Все это были только хобби. Я оказался в мире, который состоял из вещей, совсем не похожих на мои слайды, конспекты и книги. Я не видел связи между… между тем, что осталось в моей комнате, и тем, что я встречал на улице.

Барбара села. Достала сигарету, зажгла. Карл наблюдал за ней, повернув голову на одну сторону.

– А вы? – спросил он.

– Я?

– Откуда вы родом?

Барбара засмеялась.

– Из Бостона.

– Я сразу понял, что у вас новоанглийский акцент! И был прав.

– Он не новоанглийский. Это вообще не акцент. Черт возьми, почему люди всегда думают, что они такие умные и могут вычислить, откуда ты родом?

– Простите.

– Люди в Бостоне говорят совсем не так, как я.

– Я никогда не был в Бостоне. Какой он?

– Такой же, как все города, по-моему.

– А что вы о нем помните?

– Немного. Так, осталась пара впечатлений. – Барбара снова легла, теперь на нагретую траву. Она сложила руки, дымок от ее сигареты поднимался вверх. – Когда я думаю о Бостоне, то вспоминаю парк. Прежде всего.

– Бостонский парк?

– Это не совсем парк. Просто общедоступное место. Раньше, когда ночи выдавались жаркие, мы шли туда и спали там на траве. Как сейчас. Она была теплой и сухой. А в небе полно звезд.

– У вас там была такая погода?

– Не всегда. – Она засмеялась. – Иногда бывало хуже некуда. Как-то вечером я шла домой. Я тогда подрабатывала официанткой, подавала посетителям фасоль в дешевой забегаловке рядом с кампусом. Время было около полуночи. Вдруг начался дождь. Он встал стеной, полило как из ведра, потом налетел ветер, стал рвать пелену дождя, гнуть деревья, срывать вывески. Я побежала. Бежала и бежала до тех пор, пока не оказалась в парке, промокшем и темном. Пробежала его насквозь. Наконец я уперлась в какую-то стену. И спряталась под карнизом, куда не заливал дождь. Я стояла, а по обе стороны от меня лилась вода. Кругом никого. Один дождь. Я вытащила сигареты и спички. Я как раз начинала курить тогда. Чиркнула спичкой, одной, другой, третьей, все перепробовала по очереди. Все отсырели. Ни одна не зажглась. Вода текла с меня самой, с волос, с одежды. И никого вокруг. Только трава и дождь. И стена за моей спиной.

– Такие у вас воспоминания о Бостоне?

– Да.

– А вы когда-нибудь ездили домой?

– Под конец.

Карл задумался.

– Странно, как воспоминания вроде этого долго держатся в памяти. Разные куски и фрагменты из прошлого. Обрывки, как от мелодий. Фразы. Отдельные слова.

Барбара улыбнулась.

– А у тебя есть прошлое, Карл?

Он кивнул.

– Сколько тебе лет? Двадцать три?

– Да. Как вы узнали?

– Тебе было восемнадцать, когда ты поступил в Компанию. Ты сказал, что это было пять лет назад.

– О. – Карл потер подбородок.

– В чем дело?

– Да так, подумал, похож ли я на двадцатитрехлетнего. Иногда мне кажется, что я выгляжу старше, а иногда – что я вылитый мальчишка. Когда я начинаю бриться по утрам, то всегда испытываю легкий шок. Из зеркала на меня глядит юнец лет четырнадцати – лохматый, взъерошенный и… прыщавый.

– А тебе хотелось бы снова стать четырнадцатилетним?

– Нет! Честное слово, нет. Я рад, что все это осталось позади, все эти годы. Отрочество.

– Ты говорил, что многим интересовался тогда.

– Да. У меня были книги, рисунки, и микроскоп, и электромотор, и набор для занятий химией. Но во всем этом было что-то нездоровое. Я увлекался всем подряд, метался от одного к другому. Как муравей по горячей плите. Все быстрее и быстрее. У меня вся комната была набита вещами, коробками, кипами и стопками. Полный стол всякого барахла, каждый ящик забит до отказа. Карты по всем стенам. Ряды книг. После школы я все время сидел дома, занимался то одним, то другим.

– Что в этом плохого?

– Нездорово это как-то. В моей комнате… Снаружи все было по-другому. Два мира, моя комната, полная вещей, и все остальное снаружи. – Карл, нахмурившись, смотрел в пространство. – Трудно было понять. Ту сторону, снаружи. Там все было как-то бессмысленно. В моей комнате по крайней мере вещи имели смысл. Я знал, для чего они. Зачем существуют и что ими делают. Но те, снаружи…

– А что происходило снаружи?

– Помню один случай. Был один кот, старый желтый потрепанный котяра, он жил в доме позади нашего. Весь драный, уши обгрызены, глаза нет, вместо хвоста обрубок, шерсть в клочьях. Старый он был. Наконец он заболел и лежал во дворе, в их дворе. Так вот, его хозяева даже близко к нему не подходили. Так он и лежал в траве под шатким крыльцом, а вокруг него жужжали мухи, здоровенные такие, зеленые.

– Я увидел его из окна ванной, он лежал в траве, хватал ртом воздух и умирал. Я пошел к холодильнику и взял фарша, который моя мать приготовила к ужину. Понес его коту. Трава, где он лежал, была длинная и мокрая. До сих пор помню ощущение этой травы под ногами, как она льнула к моим штанинам. Было жарко – солнце ярко светило. Я сел на доску в траве и подтолкнул еду к коту. Мне было тогда лет девять, наверное. Я протянул мясо коту, но он был уже мертв. Я долго сидел и смотрел на него. Его единственный глаз был повернут в мою сторону. Мухи ползали по всему его костлявому телу, по плешивой шерсти, заползали в пасть. Надо было выкопать яму и зарыть его, но я об этом как-то не подумал. Мальчику девяти лет такое просто не придет в голову. Немного погодя я вернулся домой и положил мясо в холодильник.

Они молчали. Барбара ничего не говорила. Какие-то птицы проскакали по газону мимо цветника, большие темные птицы, они слушали червей. Карл следил за ними: подскок, остановка, голова склонена на бок в ожидании, снова подскок. У дома в легком послеполуденном ветерке шевелили ветвями березы.

– Плохо, когда люди не заботятся о своих животных, – сказала наконец Барбара.

– А может, и не очень. По крайней мере для меня это было неплохо. Произвело на меня сильнейшее впечатление. От которого я до сих пор не оправился. Так и вижу того кота, как он лежит в длинной мокрой траве.

– И что это было за впечатление?

– После него я начал терять интерес к своим хобби. Оно показало мне, что в мире что-то не так. И я начал отдаляться от всех своих хобби и связанных с ними вещей. Иногда мне хотелось к ним вернуться. Я и сейчас еще иногда об этом думаю. Они занимали в моей жизни столько места. Я мог бы продолжать. Стать биологом. Работать с микроскопами и слайдами. Может, зря я по этому пути не пошел. Мне все это снится. Во сне я вижу себя в старом книжном магазине, заваленном старыми журналами о приключениях. Или в магазине, где продают марки и все стены увешаны старинными редкими марками. Я собирал марки и журналы. У меня были кучи разного пыльного барахла.

Карл закрыл глаза и прикрыл локтями лицо от солнца. Вздохнул.

– Как хорошо, – сказала Барбара.

– Да, тепло и уютно. Трава и солнце. Ожидание новых хозяев. Дремота, ничегонеделание, снова ожидание. И так пока вокруг растет трава. Она и сейчас растет вокруг нас и под нами. Все выше и выше. Тянется вверх. – Голос Карла стал тише. – Вокруг и вверх. Пока совсем нас не скроет.

– Почему ты так говоришь?

– Как будто мы все умерли. Все, кто здесь есть. Немногие оставшиеся. Тихо легли, вытянулись, сложив руки на груди. И ждем, когда нас придут хоронить. Эти новые хозяева. Они нас и похоронят. Они уже идут из-за холмов. Скоро мы услышим шум их шагов. Рев их – их катафалков. Далекий рев, который становится все ближе и ближе.

Он зевнул и умолк.

Барбара повернула голову, глядя на Карла, который лежал подле нее, вытянувшись на траве, прикрыв глаза локтями и открыв рот. Вид у него был очень юный. Кожа чистая и бледная. Рослый. Футов шесть, наверное. Таких здоровяков, как он, она, пожалуй, и не встречала. Только Карл не мужчина. Он мальчик. Мальчик, страдающий о своем микроскопе, марках и книжках.

Но когда-нибудь и он начнет стареть, как все. Усохнет и увянет, как все остальные. Так что он говорит правду. Они все умрут, и их останки зароют в землю, в мокрую землю. Под траву. Туда, где никогда не светит солнце. Туда, где холодно и темно и ползают разные твари. Слепые твари, движущиеся на ощупь. Холодные липкие твари, которые тычутся в тебя и щекочут. Которые оставляют след, как слизняки.

Барбара села. Пот тек по тыльной стороне ее шеи. Было жарко. Стоял жаркий, солнечный день. Она набрала полную грудь свежего воздуха. Он хорошо пах. Березовой листвой и всеми цветами сразу. И подсыхающей травой вокруг. Она снова посмотрела на мальчика. Он снял руки с лица. Его густые светлые волосы блестели на солнце. До чего у него гладкая кожа! Даже на подбородке и на шее. Да бреется ли он вообще? Может, не так часто. Барбара долго смотрела на него, не двигаясь. Такой большой и юный, совсем юный. Все еще думает о детстве. Он как сегодняшний день. Как солнечный свет, как деревья и сад, полный цветов. Так же светел, блестящ и полон жизни. Она видела капли пота, выступившие на его шее поверх рубашки. Он весь прогрелся на солнце, и она тоже прогрелась. Она потерла глаза, сонно зевнула.

Карл открыл глаза.

– Марк-твеновская погода, – сказал он. – Сразу вспоминается Миссисипи. Плоты, сомы.

Глаза у него были голубые. Теплого, дружелюбного цвета.

– Спать хочется.

– Так поспите.

– Нет. – Она внезапно отпрянула, отодвинулась от него. – Нет, спасибо. – Почему-то ей вдруг вспомнился Верн и провисающий матрас на ее кровати. Простыни, одежда. Верн со стаканчиком тепловатого виски в руке. – Я уже поспала, в свое время.

– Знаете, если сложить вместе все время, которое человек проводит во сне…

– Мы сегодня уже об этом говорили.

– Верно. Кажется, говорили. Простите.

Барбара кивнула.

– И все-таки это интересно, – сказал Карл немного погодя. – Интересно об этом думать. На сон уходит время. Время – фундаментальная проблема философии. – Он с надеждой ждал, но Барбара молчала. Она закурила вторую сигарету и теперь смотрела на ее тлеющий кончик, погрузившись в собственные раздумья.

– Что? – резко переспросила она.

– Ничего, я просто говорю о времени.

– А.

– А вы о чем задумались?

– Ни о чем. – Она покачала головой. – Совсем ни о чем. Продолжай, что ты хотел сказать.

– Вот я и говорю. Знаете, я даже начал писать об этом эссе. О времени и переменах. О смерти, о росте. Пытаюсь подвести в нем итог своим размышлениям. Что-то вроде научного труда.

Она кивнула.

– Свод всего, во что я верю. Мое философское кредо. Я даже завернул его в бумагу и перевязал бечевкой на всякий случай.

– Так оно закончено?

– Почти. Осталось найти кого-нибудь, кто бы его перепечатал. Это рукопись.

– И что ты будешь с ней делать?

– Не знаю. Не уверен.

– Будешь пытаться опубликовать?

– Ну, наверное, я мог бы это опубликовать, если бы захотел. Я знаю одну женщину, которая работает в крупном издательстве. Но я не думаю, что это стоит делать. – Карл рассеянно сорвал травинку. – Наверное, я просто оставлю рукопись у себя и буду заглядывать в нее время от времени. Это ведь не вселенского значения труд. Скорее всего, на свете нет другого человека, кроме меня, кто станет это читать.

– Может, покажешь когда-нибудь мне.

Карл просиял.

– Интересная мысль. Могу почитать вам фрагменты. Не длинные, конечно. Кусочек оттуда, кусочек отсюда.

– Было бы неплохо.

Карл потеплел.

– Вы и правда не против? Если вам будет скучно, мы сразу же прекратим. Конечно, в основном там одни глупости, но местами довольно интересно. Так как? Хотите послушать?

– Хочу. – Барбара задумчиво смотрела на мальчика. Он улыбался ей, глядя на нее большими голубыми глазами. И снова ей вспомнилось, как он робко стоял у нее под дверью. Стоял в коридоре, собираясь с духом, чтобы постучать. Набираясь смелости перед тем, как исполнить задуманное. Он проделал это дважды. Один раз вечером, когда она убирала вещи. А второй раз днем, пока они с Верном были в ее комнате. И оба раза он приходил, высокий крупный мальчик с честными голубыми глазами и светлыми волосами. Зигфрид… Невинный юноша, посланный ради очищения и спасения.

Лицо Карла было невинно. Он улыбался тепло и открыто, без всякого тайного умысла или намерения. Вот и теперь он хочет почитать ей свое эссе.

Что это значит? Что-нибудь сверх заявленного им намерения? Нет. Карл был открыт и бесхитростен, как сам Христос. Если бы к ней обратился с подобным предложением кто-нибудь другой… Но она не могла себе представить, чтобы он лгал. У нее просто не укладывалось в голове, чтобы крупные черты этого светловолосого гиганта исказила хитрая гримаса.

– Да, я правда хочу, – повторила она.

– Хорошо.

Барбара встала, погасила сигарету.

– Куда вы?

– Холодает. Пойду в дом.

– Правда? – Карл тоже поднялся. – Вы уже уходите?

– Пойдешь со мной?

– Конечно. Вы ведь… не сердитесь на меня, правда?

– Сержусь? С чего мне на тебя сердиться?

– Не знаю. Вы правда хотите послушать мое эссе? Если нет, то так и скажите.

– Я не против.

– Мне не хочется вам навязываться.

– Господи боже мой!

Карл сжался, на его лице мелькнуло болезненное выражение. Как у ребенка, которого ударили. Ей тут же стало его жалко. Она протянула руку и тронула его за плечо.

– Прости меня. Я не хотела быть грубой. Просто у меня столько всего на уме. Мыслей, которые меня угнетают.

Он с надеждой мигнул, и его радость частично вернулась.

– Наверное, я слишком много болтаю.

Барбара взяла его под руку.

– Идем. Идем вместе. Мы сгорим, если будем долго торчать на солнце.

– Верно, – сказал Карл. – Тут никогда нельзя быть уверенным. Ветер дует и создает ложное впечатление, будто лучи солнца не обжигают. Их не чувствуешь, а тем временем…

Он умолк, заметив, что она не слушает. Она снова погрузилась в свои мысли, закрылась ими, как облаком. Слегка нахмурилась. Как будто злится на муху, которая жужжит у нее над ухом, пока она пытается думать. Карл умолк.

– Куда пойдем? – внезапно спросила Барбара.

– Куда хотите.

– Тогда пошли сварим кофе.

– Ладно.

– А почитать можешь мне завтра. Не против? Если день выдастся хороший. Посидим где-нибудь на улице, и ты почитаешь.

– Отлично. – Карл просиял. – Читать на свежем воздухе куда веселее, чем в доме. Читать в доме – все равно что в музее. Душно. И пыльно.

Барбара шла по газону, Карл за ней. Она была слегка раздражена: ну что за любитель заездить любую тему до смерти? Все говорит и говорит, то так ее повернет, то этак, пока от нее совсем ничего не останется.

Нет, он все же ребенок. Большой ребенок, которого жизнь ничему не научила. Она замедлила шаги, дожидаясь, когда он ее догонит.

– Смотрите, какие горы красивые, – сказал Карл.

Итак, он уже все забыл. Она вздохнула. Ребенок, большой ребенок.

– Да, очень.

Они пошли вместе. Карл сунул руки в карманы и пинал перед собой камешек. Оба молчали. Взгляд Карла блуждал по верхушкам деревьев, небу и далеким холмам.

– Если, когда мы начнем, вам не понравится, вы только скажите мне, и я тут же перестану. У меня много хороших мыслей, но это неважно. Мысли приходят ко всем. Это еще не значит, что другим они будут интересны.

– Ладно, – сказала Барбара. – Если я передумаю, то скажу. – Она чуть заметно улыбнулась. – Ты доволен?

– Просто я не хочу вам навязываться, – сказал Карл. Он посмотрел на нее искоса.

Барбара кивнула.

– Так я и поняла.

Глава 12

– Где он? – спросила Барбара. Верн сидел на краю кровати и прочищал свою трубку спичкой и клочком туалетной бумаги.

– Где кто?

– Карл. Кто тут еще, по-твоему, может быть?

Верн посмотрел на нее, стоявшую в дверях.

– Бреется. Внизу, в ванной. А что?

Барбара вошла в комнату. Было утро, ясное и солнечное. Солнечные лучи, танцуя, вливались сквозь окна и освещали кровати, стулья, кучки одежды, галстуков и мужских носков.

– Мы идем в поход, – сказала Барбара.

– В поход? Это что, новый эвфемизм для?

– Мы поднимемся в горы, и там он почитает мне свою рукопись. Разве он ничего об этом не говорил? Не подпрыгивал на месте и не повторял одно и то же шестьдесят раз подряд?

– Нет. Он вел себя спокойно. А что за рукопись? В чем вообще дело?

– Это философский трактат. Его кредо. Размышления о том, что есть вселенная и как она работает.

– А он знает, как она работает? Мне тоже интересно. Меня пригласят?

– Может, и да, только не я. И потом, тебе все равно не понравится. Мы ведь будем сидеть, разговаривать и смотреть, как ветер колышет ветви деревьев и несутся по небу облака.

Верн бросил на нее невозмутимый взгляд.

– Правда? В самом деле? И больше совсем ничего?

– Перестань вынюхивать. Конечно, ничего.

– Ладно. Хотя, по-моему, ты начинаешь интересоваться нашим молодым человеком.

– Нашим?

– Ты разве не помнишь, что мы говорили… когда же это было? Вчера. Или ты забыла?

– Мы много чего говорили.

– О нем. О мальчике с белыми волосами, голубыми глазами и ветром в голове.

– Мы так говорили?

Верн уставился на нее.

– Нет. Не совсем так. Но похоже. Что-то насчет юноши, девственника, который придет. А ты, похоже, уже оправилась от проклятия. Быстро. Никакого осадка не осталось? Никаких страхов? Поверить не могу, чтобы ты все забыла.

– Нет. Нет, я не забыла.

– Так ты поэтому стремишься выслушать его тезисы? Из-за вчерашнего? Из-за того, что случилось… с нами?

– Возможно.

Они стояли в разных концах комнаты и глядели друг на друга. Было слышно, как вдалеке, в конце коридора, льется вода и кто-то плещется. Вот кто-то начал свистеть.

– Раз уж нам все равно жить вместе, то я предпочитаю узнать его немного получше. – Барбара улыбнулась Верну. – Тебя я уже знаю.

Верн пожал плечами.

– Что ж, по мне, идея неплохая. Действуй. Ничего плохого в этом нет. Только…

– Только что?

– Если собираешься водить с ним компанию, то будь осторожнее. А то ты можешь и напугать наивного человека. Тем, как ты говоришь. У тебя, похоже, выработалось довольно жесткое отношение к детской глупости. Если хочешь добиться чего-нибудь от Карла, не будь с ним резкой. Он наверняка будет испытывать твое терпение.

– Так что?

– Так что будь осторожнее. – Верн встал, склонил голову на бок. – Через минуту он будет здесь. Не вижу ничего плохого в том, чтобы ты с ним погуляла, но, если не остережешься, испортишь все с самого начала. А я бы хотел, чтобы у вас что-нибудь вышло. В конце концов, я и сам лицо заинтересованное. По крайней мере нам обоим вчера так казалось. Короче говоря, вспомни мои слова, когда он начнет носиться вокруг, резвиться и подпрыгивать.

– Я рада, что ты нас одобряешь. Спасибо на добром слове.

– Не за что. Вот он идет.

Карл вошел в комнату с кружкой для бритья в руке и полотенцем через плечо. Он был голым по пояс. Увидев Барбару, он резко остановился и покраснел.

– Заходи, – сказал Верн. – Это просто друг.

– Здравствуйте, – промямлил Карл. – А я брился.

– Значит, это правда, – ответила Барбара.

– Что правда? – Карл поставил кружку, повесил полотенце, скользнул в спортивную рубашку и начал торопливо ее застегивать.

– Что ты бреешься.

Карл с недоумением улыбнулся.

– А почему нет?

– Как я понял, вы с этой молодой дамой задумали прогуляться в горы, – сказал Верн. – А почему мне ничего не сказали? Я чувствую себя брошенным.

– Простите. Я…

– Так я приглашен? Могу я пойти с вами? Мне бы тоже хотелось провести время на свежем воздухе.

Карл в замешательстве глянул на Барбару. Беспомощно помялся.

– Вы хотите пойти? Простите, что я ничего вам об этом не сказал. Что ж, полагаю, никаких причин, чтобы не пригласить вас, у нас нет. Но вы точно хотите пойти? Это будет очень скучно. Но если хотите, то ладно. Я не против.

Верн подумал.

– Нет. У меня есть одно дело. Так что я лучше побуду здесь. Вы молодые, вот и идите вдвоем. А со мной все будет в порядке.

Барбара сделала шаг к двери.

– Пошли. Надо выходить, пока жара не настала.

– День будет замечательный. – Карл сел на кровать и быстро завязал ботинки. Снова вскочил. – Ну вот. Я готов. До свидания, Верн. Увидимся позже.

– До свидания.

Они вышли в коридор, спустились по лестнице и оказались на крыльце.

– Видите? – сказал Карл. – Чудесный день. Лучшего нечего и желать.

– А где твоя рукопись?

– Господи. Я ее забыл. Подождите. – Карл вернулся в дом. – Сейчас сбегаю принесу.

Он затопотал вверх по лестнице. Через несколько минут он вернулся, запыхавшийся, взволнованный, держа под мышкой коричневый пакет.

– Это она? – спросила Барбара.

– Она. Подумать только, про нее-то я и забыл. Вспомнил бы, конечно, но только через время.

– Ладно, – сказала Барбара. – Пошли скорее в лес.

Путь к лесу занял довольно много времени. Они прошли территорией Компании, пересекли полоску земли, которая служила границей, и начали подъем. Лес покрывал вершины длинного ряда холмов. По дороге наверх им попадались отдельные деревья, согнутые и скрюченные, словно старики, слишком немощные, чтобы последовать за теми, кто ушел выше.

Карл с Барбарой пресекли полосу вспаханной земли и вошли в первую рощу, задыхаясь от усталости.

– Стой, – выдохнула Барбара.

– Уже?

– Мне надо перевести дух.

Они встали и стали смотреть назад, вниз. Прямо под ними, занимая всю долину, раскинулась Компания со своими домами и башнями, кучами шлака, шахтами, открытыми печами. Тут и там перекрещивались дороги, большие и маленькие.

– Каким все кажется мелким, – сказал Карл. – Когда глядишь отсюда. А я думал, что оно все большое. А на самом деле оно такое маленькое. Я ведь еще не бывал за территорией с тех самых пор, как приехал. Я снаружи впервые за много лет. До чего же странно глядеть на все это извне.

– Действительно, ощущение странное.

– Ну, ладно, пошли. – И Карл двинулся дальше, в глубь леса. – Надо найти место, где можно присесть.

– А здесь не опасно? – спросила Барбара, озираясь.

– Где опасно?

– В лесу. Тут так темно и страшно. А вдруг здесь есть звери или еще кто-нибудь?

Карл засмеялся.

– Больше нет. Люди Компании давно уже перебили здесь всех: и зверей, и змей, и птиц – всех, кого только нашли.

– Зачем?

– Не знаю. Такова политика Компании в новом окружении.

Барбара вглядывалась в просветы между деревьями. Лес был темен и тих. Ни одного шевеления.

– Я себя чувствую прямо как Гретель. Ты уверен, что здесь не опасно?

– Идемте. – И Карл пошел вперед, прокладывая путь. – Я лично гарантирую вашу безопасность.

И он исчез между деревьями. Барбара медленно последовала за ним, руки в карманах. Она смотрела на деревья у себя над головой. На темные массы подлеска и лианы, свисающие с ветвей. На огромные корни, выпирающие из-под земли. Старые корни. Толще самих деревьев.

– Идете? – замедлил шаги Карл.

Барбара поравнялась с ним.

– Да.

– Нам лучше держаться друг друга.

– Хорошо.

Они поднялись в гору, к вершине. Какое-то время почва под ногами была совсем ровная. А потом холм вдруг словно просел, круто обрываясь в каньон. На его дне росли пучки кустарников. Почва была мягкой и песчаной. Карл и Барбара стояли и смотрели вниз.

– Может быть, почитаем здесь. На вершине. – Барбара оглянулась, подыскивая местечко. – Как насчет вон того дерева, устроимся под ним?

Карл стоял, уперев руки в бедра, коричневый пакет лежал у его ног.

– Разве это не замечательно? Мы на самой вершине мира. Так высоко. Вы знаете, какая здесь высота? Мы находимся на одном из самых высоких плато мира. Это старая земля. – Он повел рукой в сторону каньона и холмов за ним. – Очень старая. Остатки первичного континента. Эти холмы образовало выветривание за миллионы лет.

– Да? – Барбара осторожно присела у большого дерева. Закурила сигарету.

Карл все стоял. Холмы и долины, узкие каньоны и плоские участки земли окружали их со всех сторон, насколько хватал глаз. Чем дальше, тем голубее были горы, синея на горизонте. Они уходили за него все выше и выше. Самые высокие из них терялись в свитках белых облаков, разбросанных по небу.

– Я чувствую себя богом, – объявил Карл.

– Почему?

– Потому что я здесь. На вершине мира. – Он широко взмахнул руками, как дирижер. – Смотрите! Я создаю мир. Вот он. Держитесь крепче.

Двигаясь всем корпусом, он раскачивался взад и вперед, точно дирижировал каким-нибудь замысловатым шедевром середины восемнадцатого столетия. Он сосредоточенно хмурился. Его белокурые волосы растрепались, свесившись ему на лоб. Он все раскачивался, закрыв глаза, плотно сжав губы.

Барбара молча смотрела на него, отдыхая и куря.

– Смотрите! Вот он! – Карл отшатнулся и вскинул руки, точно защищаясь. – Вернулся.

– Кто – он?

– Мир. Я только что сотворил его. Он еще горячий. Придется немного подождать, пока остынет. – Он подошел к ней, ухмыляясь, руки в карманах. – Ну? Что вы о нем думаете? Есть предложения?

– Какие?

– Ну, о том, каким ему следует быть. – Он подумал. – Что мне с ним сделать? Надо населить его тварями. Людьми. Пусть человечки бегают повсюду. Без них и мир не мир. А ну-ка, посмотрим. – Он торжественно сложил руки. – Интересно, а вдруг уже изобрели что-то новенькое, получше людей. Что-нибудь совсем новое. Надо набрать воскресных бюллетеней и почитать их внимательно.

Барбара покачала головой.

– В чем дело? – Карл присел рядом с ней. Его ухмылка слегка померкла, за ней скрывалось смущение. – Я снова веду себя глупо?

– Да нет. Все в порядке.

– Погодите-ка. – Карл вернулся за своим манускриптом. – Опять я его забыл. Видите? Я его забыл. Это что-то значит. Это важно, раз я все время его где-то забываю.

– Что же это значит?

– Это значит, что на самом деле он мне ни к чему. Что я хочу от него избавиться. Таково мое тайное подсознательное желание.

Барбара улыбнулась.

– Правда?

– Честное слово! Я нарочно его забываю. В этом и состоит смысл забывания. Это подсознательный акт избавления от того, что вам не нужно. Так сказал Фрейд.

Он сел рядом с ней и принялся снимать бечевку со своего пакета.

– Как крепко завязан, – заметила Барбара.

– Я его берегу. Чтобы с ним ничего не случилось. Понимаете, чем сильнее мое подсознание хочет избавиться от него, тем больше сознательных усилий я должен прилагать, чтобы его сохранить.

Он свернул бечевку и положил в карман. Осторожно снял бумажную обертку.

– Как он вам на вид? – И он поднял пакет повыше.

– Чудесно.

– Это лишь половина дела. – Карл снял несколько верхних страниц и сунул под низ. – Теперь встает главный вопрос – как он звучит.

Какое-то время он поглаживал бумагу молча, просто сидел и держал свою рукопись большими белыми руками. Наконец он встал и отбросил волосы со лба.

– Я готова, – сказала Барбара. – Можно начинать.

Карл кивнул.

– Хорошо. Странное здесь место, правда? Так тихо. Ни звука. И совсем никого нет, нигде вокруг нас. Как будто мы – двое последних людей на земле. Как в тех английских страшилках, которыми зачитывались в тридцатые. В которых мир обязательно подходил к концу. Оставались лишь один молодой человек и одна девушка. Никого, кроме них. Цивилизация лежала в руинах. Повсюду обезьяны, летучие мыши. Города в запустении. И только им вдвоем предстояло возродить этот мир.

– И они возрождали?

– Ну, сначала они должны были пожениться.

Барбара засмеялась.

– Чему вы смеетесь? – Карл повернулся к ней.

– Просто так.

– Я в свое время много прочел таких историй. Я их изучал. Насколько я могу сказать, первая повесть такого рода была написана около тысяча девятьсот десятого года Джорджем Алленом в Англии. Это была толстенная книга под названием «Тьма и рассвет». Никто сегодня ее не помнит.

– А где ты ее взял?

– Наткнулся случайно в магазине старых книг. Это было давно. Мне было тогда лет тринадцать. Я плохо ее помню. Помню только, что у девушки были длинные волосы. И то, что вся их одежда превратилась в лохмотья, пока они находились в состоянии искусственного поддержания жизни. Так что, когда она встала, вся одежда свалилась с нее и рассыпалась в прах.

– Да, такую картинку стоит сохранить в памяти.

Карл кивнул.

– Я тоже так думаю. Странно, что я это помню.

– Может, когда-нибудь и это пригодится. Знать что-нибудь такое.

Карл посмотрел на нее, выпучив глаза. Барбара улыбнулась ему, не выпуская изо рта сигареты. Лениво выдула дым прямо ему в лицо. Дым закружился вокруг них, постепенно уходя в небо.

– Сигаретный дым кажется здесь таким странным, – сказал Карл.

– Почему?

– Мы здесь так далеки от всего этого. От сигарет, кино, радио, ванн. От всего, из чего состоит наш мир. – Он взмахнул рукой в ту сторону, откуда они пришли. – Вон он, там. Наш мир. Маленький, как почтовая марка, как клочок бумаги у нас за спиной. И когда-нибудь его не станет.

– Наверное.

– И это будет скоро. Всего через несколько дней. Через несколько дней придут они. И тогда настанет конец.

– Почему? Они что, все здесь сожгут?

– Неважно. Для нас это конец.

Барбара встряхнула головой.

– Не понимаю.

– Что бы они ни делали, для нас это конец. Потому что нам это больше не принадлежит. Мы не можем этим распоряжаться. Мир остается моим и вашим лишь до тех пор, пока мы властны над ним. Через несколько дней власть перейдет в другие руки. Тогда мы уйдем. Мы трое.

Барбара погасила сигарету.

– Нам обязательно говорить об этом? Меня это угнетает.

– Почему?

– Слишком похоже на смерть.

Карл фыркнул.

– Вот как? Смерть тоже странная штука. Никогда не знаешь, откуда она придет. – Он посмотрел в небо. – К примеру, птица уронит половину раковины моллюска и убьет одного из нас.

– А такое бывает?

– Раз в сто лет, но бывает.

– Зачем птице тащить куда-то раковину моллюска? – Она закурила новую сигарету.

– Они поднимаются с ними в горы, чтобы разбить. Уронить на что-нибудь твердое, камень, например. Тогда раковина расколется.

– Мы здесь далеко от океана.

– Верно. Так что такого, наверное, не случится.

Какое-то время они молчали, думая каждый о своем.

Наконец Карл встрепенулся. Зашуршал страницами своего манускрипта.

– Наверное, можно начинать.

– Прекрасно.

– Я буду читать отрывки. Не хочу вас утомлять. Это все разные философские идеи, которых я набирался то там, то здесь. Как только вам надоест слушать, просто кивните мне, и я перестану.

– Ладно.

Карл сложил листок пополам, прокашлялся. Нервно отер верхнюю губу.

– Начинать?

– Да, начинай.

И Карл начал читать медленно, тщательно проговаривая слова тихим напряженным голосом.

Он читал довольно долго, потом вдруг отложил рукопись и посмотрел на Барбару.

Барбара шевельнулась.

– Продолжай.

– Как вам показалось?

– Прекрасно.

– Конечно, я многое пропускаю. Даю вам только самое главное, выводы.

– Пока мне все нравится.

– Тогда я почитаю еще.

Карл читал. По небу над ними плыли большие облака, закрывая солнце. Стало прохладно.

Когда Карл сделал паузу, чтобы перевернуть страницу, Барбара тронула его за руку.

– В чем дело? – Карл моргнул.

– Я замерзла.

– Замерзли?

– Да. – Она с трудом встала на ноги. – Туман надвигается.

Карл вытаращился на нее.

– Вы что, уходите?

– Думаю, нам обоим пора. Дочитать сможем как-нибудь позже. – Она протянула ему руку. – Я помогу тебе встать.

Карл был весь уныние.

– Вам стало скучно.

– Да какое, к черту, скучно! Я замерзла, промокла и хочу есть.

– Вы проголодались? Правда? – Он медленно встал, собирая свои бумаги, пакет, веревочки. Барбара схватила его за руку и потянула на себя. – Спасибо.

Ее рука была маленькой и крепкой. Он почувствовал, как ее твердые ногти впились ему в кожу. И вдруг выдернул свою руку.

– Что такое? – спросила Барбара.

– Ничего. – Карл упаковал свою рукопись и обвязал бечевкой. Сунул под мышку и повернулся к ней. – Все кончено.

Барбара начала стряхивать кусочки травы и листьев со своей одежды. Карл следил за ней. Внезапно он взялся ей помогать, осторожно похлопывая ее своей большой ладонью.

Барбара застыла.

– Я вас ударил? – спросил Карл.

– Нет. Просто я испугалась.

Они переглянулись. Барбара едва заметно улыбнулась. Карл обошел ее кругом.

– Простите, если я сделал вам больно.

– Нет. Мне небольно. – Она закончила отряхиваться. – Ну вот. Пора назад, вниз, к цивилизации.

Карл кивнул и пошел за ней. Возвращались они тем же путем, которым пришли.

– Я вас, случайно, не обидела? – спросила Барбара.

– Нет.

Она глянула на него. Он топал за ней, опустив глаза в землю, без всякого выражения на лице. Может, он злится? Что, если она чем-то оскорбила его? Трудно сказать, ведь она так мало его знала.

– Осторожнее, – буркнул Карл.

Грязь и листья поехали по склону, потревоженные огромными ботинками Карла. Он спрыгнул на какие-то корни, помог ей слезть. Он был силен. Она чувствовала его силу. Сила была в ногах, руках. В плечах. Она почувствовала ее сразу, еще когда он помогал ей отряхнуться. Он так неуклюже, неловко ее стукнул. Как большой дружелюбный зверь. Это была сила молодости. Карл был очень молод.

Хотя, с другой стороны, не так уж он и молод. Ненамного моложе ее самой. Она забыла, что и сама молода, она слишком долго думала о своем возрасте, а не о своей молодости. Карл всего на несколько лет моложе нее. Не так уж и много. Они почти одногодки. Трудно поверить, но это было так.

Возраст у них был один, но жизни разные. Какую жизнь вел Карл? Книги, марки, микроскоп и слайды. Он жил в мире идей. Но не только. Если бы его окружали одни идеи, он не бросил бы их, а стал биологом. Сидел бы сейчас за микроскопом и рассматривал свои слайды. Но было еще что-то. Из-за чего он потерял веру в идеи. Не вполне, но все же. Достаточно для того, чтобы бросить свою прежнюю жизнь. Свою комнату, полную книг, марок, карт и всякой другой всячины.

А чем он их заменил? Что появилось в его жизни на их месте? Что он делал? О чем не рассказал ей? Она смотрела, как он шагал рядом, разбрасывая ногами комья грязи и опавшую листву. По нему не скажешь. Может, он делал то, о чем не говорил ей. С женщинами. Хотя его трудно представить с женщиной. Очень трудно. Невозможно. Он бы сбежал. Она попыталась представить его, большого светловолосого юношу, с раскрасневшимися щеками, с колотящимся сердцем…

Этого не могло быть. Он бы сбежал.

Но ведь другого мужчину она не поняла. Она неправильно судила о нем, и это неправильное суждение обернулось против нее самой. Тот, другой мужчина, тоже ей нравился. Но он очень отличался от Карла. Он был не большим, Верн был маленьким и хрупким. И он был старше, а не моложе ее. Верн не был похож на дружелюбное, веселое животное. За его очками в роговой оправе, трубкой, его разговорами и тонкими, нервными руками скрывались коварство и цинизм.

От Верна она многому научилась. Что тут скрывать. Он научил ее осторожности. Никогда больше она не подойдет к другому мужчине вот так, нагая, и теплая, и румяная, готовая отдаться. Отдаться с такой легкостью, как будто это совсем ничего не значит. Нет, так не будет уже никогда. Теперь она слишком осторожна. Ни один мужчина больше не получит ее вот так.

Но Карл ведь не мужчина. Он мальчик, большой, восторженный юнец. А это совсем другое. Тем временем Карл подошел к краю и ждал ее, посылая ей тревожные взгляды, его большое лицо выражало волнение. Она улыбнулась ему сверху вниз, улыбнулась его теплым синим глазам, таким невинным и обеспокоенным.

– Спасибо, – мурлыкнула она.

Это было совсем другое. Она протянула руки, и Карл взял их в свои. Барбара спрыгнула, у нее захватило дух. Остановилась отдохнуть рядом с ним, переводя дыхание, вся красная. Они спускались на дно долины, туда, где была ровная земля. Карл по-прежнему держал ее ладони, крепко сжимая их в своих. Она не сопротивлялась.

– Мы почти пришли, – сказал Карл.

Барбара кивнула. Ее рукам было хорошо, тепло внутри его ладоней. Она спокойно стояла, чуть опустив голову, рядом с большим высоким парнем. Это было так по-другому, так не похоже на все, что с ней происходило раньше. Все то, что с ней случалось. Пожатие его рук, прохладный ветер, ворочающийся в ветвях деревьев и кустарнике вокруг – все это было так приятно. И тишина. Никто их не отвлекает. Они совсем одни.

Барбара закрыла глаза. Почувствовала, как расслабляется ее тело. Ее руки, плечи, мышцы лица – все освободилось. Казалось, все ее тело готово исчезнуть. Ее скелет размягчался, как разогретая пламенем свеча, таял, неожиданная мягкость пронизала каждый ее член. Что за странное чувство! Может, ее руки отвалятся и пальцы осыплются один за другим, раз исчезла опора и им не на чем больше держаться?

Она зашаталась, ноги отказывались ее держать. Внутри нее все словно освобождалось от оков льда. Ее органы, наверное, истекали кровью внутри нее. Кровь, должно быть, каплями выступала на их поверхности, стекала ручейками, скапливалась в лужицы, липкие и теплые. Что за ужасная мысль! Но ничего не поделаешь, такое у нее было чувство. Оттаивание нутра продолжалось. Она вспомнила сказку про принцессу с каменным сердцем. Кусок кремня, твердый, тяжелый, внедрился в ее грудь, словно дробь.

Вот таким камнем и было ее тело. А теперь оно превращалось в кровь, в жидкость и, плещась, возвращалось к самому себе, сумрачное и теплое. Разогретое изнутри, точно котел, кипящий в пещере злой колдуньи.

– С вами все в порядке? – спросил Карл. – У вас такой странный вид.

– Со мной все хорошо.

Ей вспомнилось, как солнце зажгло в ней пожар в то утро, когда она проснулась и обнаружила, что в ее комнате тепло и светло, а лучи льются на ее кровать, прямо на нее. Тепло было добрым. Оно прогоняло сырость и хмарь. Сырость и хмарь – ей вдруг стало страшно. От сырости и хмари она может заржаветь или замерзнуть. Ей нужно солнце. Что-то должно быть рядом, светить ей, согревать, разгонять сырость. Что-то извне. Внутреннего огня мало. Он слишком быстро гаснет, не успевая ничего растопить.

Барбара сжала губы. Она уже чувствовала, как все внутри нее возвращается в прежнее замороженное состояние. Все ее внутреннее тепло израсходовалось, кончилось. Оно покинуло ее так же внезапно, как и пришло. Холод опять вступал в свои права.

Она содрогнулась.

– Холодно.

– Да. Нам лучше пойти. – Карл убрал руки.

– Подожди.

Он остановился в недоумении.

– Подожди. Меня. – Она торопливо ступила вниз, на шаг ближе к нему, и пошла рядом. – Чертов ветер.

– А.

Барбара потерла плечи.

– Я замерзаю. Когда придем, сварим кофе.

– Ладно.

– Карл, не спеши. Подожди меня.

Карл замедлил шаг и стал ждать, когда она догонит. Он был такой большой – и двигался так быстро, круша ногами склон. Она испугалась – холодного ветра, обступивших их скрюченных, молчаливых деревьев. Они были одни на мили вокруг. Только они, немые деревья, и ветер, и туман, сходящий с неба и скрывающий солнце. А что, если Карл бросит ее? Что, если они потеряют друг друга? И она останется тут одна?

– Черт возьми! – сказала Барбара. – Я не могу бежать так быстро, как ты.

– Простите.

Она запыхалась, раскраснелась. Карл озадаченно смотрел на нее. Она шла, опустив голову, тщательно выбирая место для следующего шага. Неужели опять сердится? Что он сделал не так на этот раз? Карл покачал головой. С ней никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Может быть, он читал слишком долго.

– Скоро спустимся, – тихо сказал он.

Она кивнула.

– Наверное, мы слишком долго пробыли наверху. Когда я читаю, я забываю о времени. Это странно. То, как время то удлиняется, то укорачивается в зависимости от того, чем вы заняты. Как в кабинете у дантиста. Каждая секунда кажется часом.

Он бросил на нее взгляд, но она не ответила.

– Это не простая иллюзия, – продолжал он. – Кажется, Эйнштейн говорил об этом в своей теории. Об эластичности времени.

Некоторое время они шли молча.

– В следующий раз можно покороче. – Карл грустно прижимал к себе свой пакет. – Простите, что я заставил вас так долго слушать. Я вижу, вы на меня сердитесь.

– Не сержусь.

– Я же вижу.

– Как?

– По вашему виду.

– А какой у меня вид?

– Вы вся красная и молчите. Значит, сердитесь. Может, мне лучше выкинуть эту штуковину. Может, так будет лучше всего. – Карл поднял коричневый пакет над головой. – Заброшу-ка я его куда-нибудь подальше. Раньше я неплохо метал диск. Был вторым в школьной команде.

Он встал, широко расставил ноги, наклонил торс в одну сторону, другой рукой раскачивая пакет взад и вперед. Он прикрыл глаз, напрягся. Тщательно прицелился.

– Смотрите. Сейчас я заброшу его вон за ту группу деревьев. Раньше такие далекие броски мне удавались.

– Ты уверен, что хочешь это сделать?

Карл помедлил, колеблясь едва заметно.

– А вы позволите мне почитать вам еще?

Барбара засмеялась.

– Конечно.

Лицо Карла расцвело широкой улыбкой.

– Ну, тогда я, наверное, не буду. – Он снова зажал рукопись под мышкой. – Пусть еще поживет.

– Вот и хорошо.

– А вы на меня больше не сердитесь. У вас лицо больше не красное от злости.

– Правда?

– Наверное, вы решили меня простить. – К Карлу начал возвращаться его обычный энтузиазм. – Я рад. Не понимаю, зачем подолгу сердиться. Быстро разозлился, быстро прошло. Как ирландцы. И правильно. Нельзя позволять эмоциям надолго затуманивать рассудок. Как может принимать решения человек, который находится под диктатом своих эмоций? Эмоции как наркотики или спиртное. Они изменяют реальность вокруг. И человек уже не видит мир таким, какой он есть.

– Правда?

– Когда-нибудь я займусь изучением чего-нибудь подобного. Нерациональные влияния, подчиняющие себе человека.

Вдруг Барбара остановилась.

– Смотри.

– Что? Что такое?

– Это же Верн.

Кто-то шел навстречу им по вспаханному склону, медленно ступая по коричневой земле. Подойдя поближе, Верн поднял голову и глядел на них – руки в карманах, трубка в зубах.

– Приветствую, – сказал он, останавливаясь.

Радость Карла потускнела.

– Здравствуйте, Верн, – пробормотал он.

– Чем занимались? Вы все в траве и листьях. – Верн отряхнул Карлу плечо.

– Мы читали, – ответил Карл.

– Ну, ну.

– Ладно, – сказала Барбара, продолжая шагать по склону вниз. – Пошли.

Мужчины последовали за ней.

– Вы пойдете назад с нами? – спросил Верна Карл.

– Наверное. Что мне еще делать?

– А что вы там делали?

– Да так, гулял. А как трактат, хорошо пошел?

– Нормально.

– Вот и славно.

– Мы собираемся что-нибудь поесть.

Верн заинтересовался.

– Правда? Звучит заманчиво. А что именно вы хотите съесть? Я тоже могу за компанию.

– Пойдемте, если хотите, – безразлично отозвался Карл.

– Спасибо.

– Вы, кажется, говорили, что у вас есть дело.

– О, я с ним уже покончил.

Некоторое время Карл молчал. У нижнего края склона стояла Барбара и ждала, когда они с Верном ее догонят. Она сразу заметила, что его радость куда-то испарилась.

– Почему такой угрюмый вид?

– Да так.

– Вот что я тебе скажу. Тебе полегчает, если я напеку вафель?

Карл просиял.

– Конечно. Это будет здорово.

– У нас нет вафельницы, – кисло сказал Верн. – Мы это уже проходили.

И они трое пошли назад к территории Компании.

Глава 13

К вечеру весь мир скрылся в тумане. Верн принес из дома управляющего большую напольную лампу. Поставил ее рядом со своей кроватью и щелкнул выключателем.

– Так куда веселее, – сказал Карл. Он подошел к окнам и опустил все шторы одну за другой. Комната наполнилась желтым светом торшера.

Верн сбросил туфли и растянулся на кровати с книгой в руке. Нашел место, где кончил читать, поправил очки, сделал повыше подушку.

– Лягу-ка я, наверное, спать, – сказал Карл.

– Хорошо.

– Не могу придумать, чем еще заняться. – Карл сел и развязал шнурки. Расстегнул рубашку и бросил ее на спинку кровати.

– Отлично, – буркнул Верн.

Карл достал пижаму. Покончив с одеждой, натянул ее.

Немного погодя из-за книги выглянул Верн.

– Хорошо провел время сегодня?

– Конечно.

Верн опустил книгу. Долго рассматривал Карла, не говоря ни слова. Карл был смущен. Он уже надел пижаму и теперь без всякой цели двигался по комнате, беря в руки разные предметы и ставя их на место.

– Конечно, я хорошо провел время. Приятно, когда кто-то соглашается послушать мои идеи. Такая удача выпадает нечасто.

– Значит, все прошло хорошо? Она слушала?

– Конечно. – Карл снова поднял покрывало. – Наверное, я все же лягу. Устал. Полежу, подумаю. Я заметил, что, когда лежишь в постели, лучше думается. Мозг свободнее.

Он лег.

Верн продолжал его разглядывать. Карл укрылся до подбородка. Он лежал на спине и глядел в потолок у себя над головой.

– Ты медитируешь? – спросил Верн.

– Только начал.

– И как оно?

– Очень расслабляет. – Карл закрыл глаза. – Когда я долго медитирую, то всегда постепенно засыпаю. Между медитацией и сном нет четкой границы.

– Охотно верю.

– Вы не могли бы чуточку подвинуть вашу лампу, совсем чуть-чуть? Все-таки легче это делать, когда свет не бьет прямо в глаза. – Верн отодвинул лампу.

– Спасибо. Так гораздо лучше. – Карл сделал несколько глубоких вдохов, расслабляясь. Но, похоже, ничего у него не получалось. Немного погодя он снова открыл глаза. Верн уже взялся за книгу и продолжил читать.

Какой он маленький, этот Верн. Маленький и тощий. Запястья – одни косточки. Маленькая сушеная мумия сидит на кровати и читает.

– Что у вас за книга? – спросил Карл.

– «Три солдата». Дос Пассос.

– Интересно?

– Нормально. Я уже читал ее раньше.

– А теперь перечитываете? – Карл сел в постели. – Зачем?

– Нравится.

– О чем она?

– О Первой мировой войне.

– Военный роман?

Верн вздохнул. Он медленно заскользил с кровати на пол, вставая.

– Вот. – Он перебросил книгу на кровать Карла. – Если хотите, читайте. Все равно она не моя. Я позаимствовал ее в доме управляющего.

Карл взял книгу и стал ее просматривать.

– Я бы хотел ее когда-нибудь прочесть.

– Вот и отлично.

Карл в легком недоумении наблюдал за Верном. Тот собирался ложиться. Он расстегнул манжеты рубашки и снял очки.

– Вы собираетесь спать?

– Совершенно верно.

– Из-за меня?

Верн подумал.

– Нет. Не из-за тебя.

– Почему тогда?

Верн фыркнул. Он расстегнул рубашку и бросил ее на спинку стула. Какое-то время он стоял, почесываясь, моргая и зевая. Без очков он выглядел странно. Вокруг глаз у него были круги, мешки и морщинки. Он близоруко щурился, как будто почти ничего не видел. Грудь у него была узкая и впалая, почти голая. Заморыш.

Карл почувствовал к нему сострадание.

– Знаете, вам надо больше бывать на солнце. Заниматься спортом.

– Господи, – сказал Верн, оборвав зевок. Стиснул зубы. Пошарил вокруг, нашел очки, водрузил их на нос.

– Может, я и не лягу спать сейчас.

– Если вы не уверены, что сможете заснуть, то лучше не ложиться. От этого бывает бессонница. От того, что люди ложатся в постель не потому, что хотят спать, а потому, что пора.

Верн рассеянно кивнул, осматривая комнату.

– Расскажите мне про Джексон-Хайтс, штат Мериленд, – попросил Карл.

– Зачем?

– Вы, кажется, говорили, что вы оттуда родом? Мне интересно послушать.

– А зачем тебе про это знать?

– Мне всегда интересны места, в которых я не был.

– В Джексон Хайтс ты не нашел бы ничего интересного.

– Откуда вы знаете?

– Никто не находит. – Верн снова взял рубашку и стал ее надевать.

– Вы не ложитесь?

– Нет.

– А что будете делать?

– Не знаю. Пойду пройдусь.

– На улице сейчас холодно. Подождите, когда наступит день, тогда и загорите. Хороший, здоровый загар вам пойдет. А пока можно чем-нибудь заняться. Вы играете в шахматы? У меня есть карманный набор.

– Да?

Карл выскочил из постели.

– Они такие забавные. Каждая фигурка закрепляется на своем месте. Так что, когда доска закрывается, партия остается непрерванной. И потом ее можно доиграть. Я пользуюсь этим, когда хочу подумать над какой-нибудь шахматной задачкой. Они сейчас в каждой газете.

Он принялся шарить в ящике своего прикроватного столика в поисках шахматного набора.

– Не надо, – устало бросил Верн. – Я все равно сейчас ухожу. – И он двинулся к двери, закатывая на ходу рукава рубашки.

Карл выпрямился.

– Верн… можно у вас кое-что спросить?

– Что?

– Вы ведь не сердитесь, что мы с Барбарой ходили сегодня в горы?

– Почему я должен сердиться?

– Ну, вы ведь знали ее в прошлом. Вы с ней старые друзья. А я ее почти совсем не знаю. И потом… – Он помешкал, улыбаясь. – Я ведь настолько моложе вас обоих.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Барбаре примерно столько же.

– Но она кажется намного старше. Вы с ней пережили столько всего, о чем я не имею даже понятия.

– Чего, например?

– Ну, не знаю. Но это же видно по тому, как вы с ней говорите. Вы старые друзья, вы жили в Нью-Йорке. И у вас много общего. Это важно. У вас много общих воспоминаний. То, что вы делали и видели раньше.

Верн задумался, стоя у выхода в коридор. Покрутил туда-сюда дверную ручку, нахмурился.

– Не знаю. Трудно сказать. Насчет Барбары. Может, она слишком стара для тебя. Это трудный вопрос. Ты должен сам найти на него ответ. Я не могу дать тебе готовое решение. Но, мне кажется, ты переоцениваешь ее опыт. Не думаю, чтобы она повидала так много, как ты думаешь.

– Ужасно, когда ты так молод, – прошептал Карл.

– Да?

– Я твержу себе, что со временем стану таким же, как остальные, но они-то еще состарятся. Так что мне никогда их не догнать.

– Для кого-то и ты слишком стар, – сказал Верн.

– Может быть. Знаю, многие так думают. Но для меня-то это чисто академическая проблема. Когда ты молод, с тобой никто не считается. Ты не делаешь того, что делают другие. Стоит открыть рот, как тут же сморозишь глупость. Как – как ребенок.

Верн открыл дверь.

– Ну, об этом не беспокойся.

Карл жалобно продолжал.

– Но, Верн, послушайте. Скажите мне, что вы думаете. Я слишком молод для Барбары? Если да, то, может, мне лучше забыть о ней.

– А какие у тебя, собственно, планы?

– Никаких. Я просто хочу быть рядом с ней. Как сегодня. – Карл улыбнулся своей широкой, честной улыбкой. – Мне нравится, когда она рядом. Так приятно, когда есть кому почитать.

– Да ради бога, читай на здоровье, для этого ты уже достаточно взрослый.

Карл помолчал.

– Но я бы не хотел быть с ней, если бы знал, что она надо мной смеется, – прошептал он.

– Не думаю, чтобы она смеялась.

– Что я, по-вашему, должен делать?

– Ну, я бы на твоем месте не сдавался. По крайней мере не так сразу. Попробовал бы еще.

– Значит, вы думаете, это правильно?

Верн глубоко и устало вздохнул.

– Я не знаю. Это серьезная проблема. Только время расставит все по местам. Может, когда-нибудь мы узнаем.

– В школе я ходил на танцы, а еще в клубе, где я бывал, тоже иногда устраивали вечеринки. Но я никогда не гулял с девушками. Я всегда читал или еще чем-нибудь занимался. С девушками мне не везло.

– Увидимся позже. – Верн частично скрылся за дверью.

– Когда вы вернетесь?

– Не знаю. – Верн закрыл за собой дверь. Он был один в темном коридоре. – Понятия не имею.

У Барбары горел свет, он мерцал во тьме у него над головой, пока он всходил на крыльцо женского общежития. Войдя в холл, он ощупью поднялся на второй этаж. Дверь Барбары в конце коридора была приоткрыта.

– Кто там? – Барбара вышла в холл.

– Я.

– Бога ради. Что ты здесь делаешь в такое время? – Перед его приходом она расчесывала волосы. Зажав в одной руке щетку, она сердито постукивала ею об ногу. На ней были грязные армейские штаны и лифчик. Ноги босы.

– Потерял покой.

Они стояли, глядя друг на друга, Барбара постукивала щеткой, Верн рассеянно трепал манжет рубашки. В тусклом свете лампы, который лился в коридор, голые руки и ноги девушки сверкали и искрились, каждый волосок был виден в отдельности.

– Ты только что приняла ванну, – сказал Верн. – Ты еще влажная.

– Ну? – Она уперла руки в бока. Верн опустил глаза на ее стопы.

– Что ну?

– Что тебе нужно? Хочешь войти?

– Наверное. А можно?

– Не знаю.

Верн скорчил гримасу.

– Ты не знаешь? Это что-то новенькое. Почему же? В чем дело?

Стало тихо.

– Почему я не могу войти?

Барбара резко повернулась, возвращаясь в комнату.

– Ладно. Входи.

Верн последовал за ней. Она закрыла дверь. В комнате было чисто. Одежда убрана. По стенам развешаны картинки. На одном из комодов даже стояла ваза с цветами.

– Мило, – сказал Верн. Он сел на стул, положил ногу на ногу. – Причесываешься?

– Да. – Барбара села на постель. Она повесила зеркало. И продолжала расчесываться, медленно и равномерно проводя расческой по темным густым волосам.

– У тебя красивые ноги, – сказал наконец Верн.

– Спасибо.

– Прости, что побеспокоил.

– Ничего. – Ее голос прозвучал сдержанно. Издалека. Она расчесывалась, хмурясь на себя в зеркало, склонив голову на бок.

– Хорошо провела сегодня время?

Она бросила на него взгляд.

– Когда?

– В горах.

– Неплохо. Хотя было прохладно и сыровато для меня. Почва еще не совсем просохла.

– Позже просохнет.

– Позже нас здесь не будет.

– Верно. Но вам было весело?

– Да. Полагаю, что можно и так сказать.

Верн встал и прошелся по комнате. Остановился у комода, рассматривая цветы.

– Что это за цветы?

– Розы.

– Для роз слишком мелкие.

– Ну, тогда не знаю.

Наступила пауза. Барбара продолжала расчесываться. Верн наклонился посмотреть на книги в ее шкафу. Вытащил одну, пролистал.

– Эзра Паунд. Как он тебе?

– «Персонам»? Неплохо. Это подарок.

– Подарок?

– От Феликса и Пенни.

– А. – Верн поставил книгу на место. – Как они? Давно о них ничего не слышал.

– У них родился ребенок. Мальчик.

– Это я знаю.

– Тогда ты знаешь столько же, сколько и я.

Верн улыбнулся.

– Спасибо.

– Может быть, больше. – Барбара смотрела на него. – Что у тебя на уме? Я же вижу, ты что-то задумал. Вот и потерял покой. Ерзаешь.

– Неужели?

Барбара опустила расческу. Повернулась к нему лицом.

– Это имеет какое-то отношение к нашему сегодняшнему походу в горы?

Верн молчал. Задумчиво тер подбородок.

– Не знаю. Правда, не знаю.

– А по-моему, имеет.

– Может быть, и так.

Барбара подошла к шкафу и достала жакет. Надела его, завязала поясок. Жакет с длинными рукавами, светло-желтый. Она вернулась к кровати и села. Достала из сумочки сигарету, не спеша закурила.

– Знаешь, ведь это была твоя идея. Ты сам предложил.

– Я?

– Ты предложил впутать его в это дело. – Она покачала головой. – Иногда я тебя не понимаю. Чего ты все-таки хочешь, Верн? Сначала ты говоришь…

– Давай не будем ссориться. Я слишком устал.

Барбара откинулась назад, выпустила клуб дыма в его сторону. Дым смешался со светом лампы.

– Все-таки интересно было бы знать, что происходит в закоулках твоего мозга. Думаю, понадобился бы первоклассный аналитик, чтобы понять, в чем дело.

– Да ни в чем. Я просто пришел сюда посидеть с тобой немножко. Вот и все.

– Правда?

– Разве мы не можем просто посидеть и поговорить? Или мы уже дошли до точки, когда нам это заказано?

– У нас есть пятнадцать минут. – Она посмотрела на часы. – Потом я ложусь спать.

– Что-то ты разозлилась ни с того ни с сего.

– Реакция на вчерашнее. Это пройдет. Со временем.

– Это хорошо. – Верн поудобнее устроился на стуле, засунув под него ноги, обхватив себя руками. – Бррр. Как у тебя холодно.

– Правда?

– Знаешь, это странно. Все это. То, что ты делаешь. В каком-то смысле и я мог бы испытывать отстраненный интерес. Безличный, чисто интеллектуальный. Как Карл на моем месте.

– К чему интерес?

– К твоим поступкам. К тому, как ты ведешь себя со мной. К тому, что ты делаешь сейчас.

– А я и не подозревала, что я сейчас что-то делаю.

– Ты так враждебна. Ты винишь меня еще больше, чем раньше, разве нет? Больше, чем до… чем до вчерашнего дня. А если это случится еще раз, то ты будешь винить меня еще больше. Каждый раз, когда это случается, с тобой происходит одно и то же. Тобой воспользовались. Тебя ограбили. Это все я придумал. Я тебя заставил. Я повалил тебя на кровать и расстегнул тебе брюки.

– По-твоему, я так думаю?

– Что-то в этом роде. После каждого раза проходит какое-то время. Как после вчера. Ты забываешь, что было на самом деле. Что ты и сама хотела этого не меньше, чем я. Об этом ты не помнишь. Помнишь только то, что случилось. Опять. И ты винишь меня. Я же вижу, как все это окутывает тебя, как облако. Облако ярости. Ледяной враждебности по отношению ко мне. Но меня обвинять бессмысленно. Это и твоя вина.

Барбара кивнула.

– Я знаю.

– Правда?

– Да. Знаю. Так что, может, хватит об этом? Поговорим о чем-нибудь другом?

Верн был уязвлен.

– Полагаю, мы можем. – Он прочистил горло. – О чем захочешь.

– Ну, вот и давай сменим тему.

– Ладно. Поговорим о чем-нибудь другом. Сколько у нас еще времени?

Барбара взглянула на часы.

– Еще минут десять.

– Хорошо. – Верн подумал. – Давай поговорим о том, что ты делала сегодня. Говоришь, тебе понравилось? Тебе было весело?

– Да.

– О чем его трактат?

– Об этике. Что-то о морали. О власти разума. О свободной воле. Я слегка вздремнула.

– Что, так запутано?

– Нет. Все довольно ясно. Но я все время отвлекалась на другие мысли.

– А он будет читать тебе еще?

– Да.

– Скоро?

Барбара не ответила.

– В чем дело? – спросил Верн.

– А почему тебя волнует, будет ли он читать мне еще?

Верн встал.

– Думаю, я лучше пойду. Не можешь не брать меня на пушку, да? Ты же так обижена и хочешь подраться со мной.

Барбара пожала плечами.

– Иди, если хочешь. У тебя есть еще семь минут.

– Я останусь. – Он тяжело сел, весь расплывшись по стулу. Какое-то время он сидел, скрестив ноги, и дергал себя за рукав.

– Карлу понравилось тебе читать, – пробормотал он через время. – Он говорит, это имеет для него большое значение.

– Хорошо.

– Ты начинаешь ему нравиться. Когда я собирался сюда, он спросил у меня совета.

– О чем?

– Его интересовало, не слишком ли ты стара для него.

– Стара? В каком смысле?

– Он не сказал. Сам еще не знает. Может, он и не разобрался еще, какие тут вообще есть смыслы.

– Может быть.

– Но он начинает тобой интересоваться. Смутно. У него сейчас чувство, что тебе приятно читать. Очень туманно и расплывчато. Ничего общего с сексом. Он странный парень. Очень отзывчивый в интеллектуальном плане. Не тупой, не глупый. Но в определенных аспектах его мозг словно бы не функционирует совсем. Слепые пятна. Как будто он не слышит или не понимает.

– Он вел иную жизнь, чем мы.

– Может быть, и так. Носится вокруг, как бешеный. Такое чувство, что на него можно орать и орать, а он даже не услышит.

– Зависит от того, что орать.

– Верно. Но ты позволишь снова читать тебе эту чепуху?

– Да. А что, ты против? Вчера ты, кажется, думал…

– Нет. Я не против. Продолжай, если хочешь. Может быть, так и надо. Я уже ничего не знаю. Но надо же нас как-то спасти.

Барбара кивнула.

Верн не сводил с нее глаз.

– Я… я прав? Все дело в этом? Ты хочешь избавиться от меня и от всего, что… что я олицетворяю?

Барбара не ответила. Она молча курила, глядя в пространство. Верн неловко поерзал.

– Скажи что-нибудь, черт тебя побери! Отвечай.

– Отчасти да, наверное.

– И тогда ты скажешь, что мы квиты?

– Я думала, мы это уже выяснили.

– Но мы еще не все сказали.

– По крайней мере мне так казалось. Разве не этим мы занимались? Вчера…

– Мы говорили об этом. Но разве мы пришли к решению? – Голос Верна был сух и тих.

– Я думала, да.

– Ясно. Что ж, может быть, ты права. Значит, все решено? И ты смоешь свои грехи кровью агнца. – Верн встал и пошел к двери. У двери он остановился, помедлил. – Только помни одно.

– Что именно?

– Для того, чтобы добыть из агнца кровь, его надо зарезать.

– Именно так.

Верн сунул руки в карманы.

– Знаешь, Барбара, мне кажется, ты делаешь ошибку.

– Да?

– Такие вещи никогда не срабатывают. Это как на Новый год. Когда все принимают решения. Избавиться от плохих старых привычек, выбросить их в окно. А они через пару дней снова здесь. Как будто никуда не исчезали. Волевые решения не срабатывают.

– А что срабатывает?

– Не знаю. Искреннее обращение, наверное. Я вообще мало об этом знаю. Но церковь говорит, это помогает. Когда вся душа поднимается к богу. А не просто поворачивает к нему свое лицо.

– Может быть, это и есть искреннее обращение.

– Выглядишь ты все так же. – Он снова подошел к ней. – Вообще-то отлично выглядишь. Ни слова против. Даже с босыми ногами и в грязных штанах. И вытянутом жакете.

– Это была твоя идея. Ты первый об этом сказал. Что через него…

– О господи. Выдумка. Простая выдумка, страшилка. Из тех, какие приходят на ум бессонной ночью.

– Но мы испугались, не так ли? – тихо сказала Барбара. – Нам обоим было страшно. Даже тебе, Верн. Тебе тоже было страшно. Не мне одной.

– Это было вчера. – Верн криво усмехнулся. – Целых полтора дня назад. Неужели ты все еще об этом думаешь?

– Да.

– Советую тебе все забыть. Я передумал. Можешь не обращать внимания на мои предыдущие заявления. Теперь я думаю совершенно иначе.

– А я нет.

Верн захохотал. И сел на кровать с ней рядом.

– Карл такой большой. Он тебя в лепешку раздавит. Ты просто не выживешь.

Барбара сдержанно улыбнулась.

– Неужели тебе и впрямь нужен кто-нибудь в этом роде? Чтобы вечно носился туда-сюда, натыкался на вещи, болтал без умолку? Погоди. Может быть, подвернется кто-нибудь получше. Еще чище. Еще невиннее. Еще девственнее. Ты погоди. Нет нужды хвататься за первую палку, которая попалась под руку. Лес велик.

– И палок в нем много. Это я помню.

Верн положил руку ей на плечо.

– Подожди, когда увидишь, как вспорхнет голубка. Не спеши. У тебя вся жизнь впереди.

Барбара не отвечала. Верн обнял ее одной рукой, погладил по шее. Кожа у нее была теплая и слегка влажная у края волос, над воротом. Он медленно гладил ее, сдавливая пальцами упругую плоть. Барбара молчала. Только слегка покачивалась в такт движению его пальцев. В пепельнице догорала ее сигарета. Дым поднимался к лампе и закручивался в спираль возле абажура.

– Здесь мило, – прошептал Верн.

– Да.

– Ты превратила это место во что-то особенное.

– Спасибо.

– Я еще помню. Время прошло, но я помню. Как ты изменила ту комнату. В Касле. Где была вечеринка. Ты помнишь? Когда я увидел тебя впервые. Ты сидела одна в дальнем конце комнаты. Одна. Совсем одна. Но твое присутствие что-то прибавляло. Как сейчас. Оно превращало ту комнату в особое место. Вот как эту, теперь.

– Я помню.

– Давно это было. С тех пор столько всего случилось.

Барбара едва заметно кивнула.

– Да.

Пальцы Верна напряглись на ее шее. Она оставалась прямой и твердой. Он чувствовал под кожей натянутые мускулы. Как стальные тросы.

– Расслабься. А то ты как пружина.

Она слегка расслабилась.

– Так-то лучше. Не заводись. Разве что-нибудь случилось?

– Да вроде нет.

Медленными круговыми движениями он растирал ей шею. Она слегка откинулась назад, закрыла глаза.

– Отлично. Ты не возражаешь, что я это делаю? Нет? Тебе это полезно.

– Да?

– Разумеется. Физиотерапия. Врачи рекомендуют. Считается, что она успокаивает.

Барбара кивнула.

– Правда. Очень успокаивает.

– Вот и хорошо. Значит, ты не против?

Долгое время она не отвечала. Верн следил за ней. Ее глаза оставались закрытыми. Казалось, она где-то далеко. Не с ним рядом. О чем она думает? По ее виду не скажешь. Он тоже молчал. Приятно было ощущать пальцами ее плоть. Полную, теплую. Он коснулся ее волос. Сухие, жесткие. Тоже здорово. Его пальцы давили на ее мышцы и сухожилия, проникая в теплую глубину.

Барбара вздохнула.

– Все хорошо? – спросил Верн. Он подвинулся к ней поближе. В комнате было тихо. Никто не нарушал молчания.

– Верн.

– Что?

– Кода ты узнал, сколько мне было лет, ты должен был меня отпустить. Это было неправильно. Я была слишком молода.

– Господи боже мой! Сколько еще ты будешь об этом помнить?

– Почему ты не отпустил меня? Почему сделал по-своему? Почему ты все знал и сделал по-своему?

– Разве тебе это чем-нибудь повредило? Повредило? – Он посмотрел ей в лицо. – Ничего плохого с тобой не случилось. Ну, почти. И как давно это было. Странно сидеть здесь сейчас и говорить об этом. В другом мире. В другом времени. Ты была так несчастна тогда. Девочка, играющая во взрослую. И так боялась мужчин. Я сразу это увидел. Тебя же трясло от страха. И от этого ты становилась грубой. Ты отпугивала мужчин своей грубостью и резкостью.

– Почему же ты ко мне подошел?

– Ты была хорошенькой. Очень хорошенькой. Ты и сейчас такая, Барбара. – Его пальцы сжали ее шею, внезапно утратившую подвижность. – Ты все еще очень хорошенькая. В этом все по-прежнему. Что-то, может, и изменилось. Но не это. Теперь ты взрослая женщина. Не маленькая девочка, играющая в бирюльки. Ты выросла. Расцвела. Волосы. Это видно по твоим волосам. А еще по глазам. И по лицу. По всему телу. Это чувствуется в каждой клеточке твоего тела. Ты знаешь это? Понимаешь?

Она кивнула.

– Даже странно, как ярко это проявилось с тех пор, как мы были вместе в прошлый раз. Это и тогда в тебе было. Но не так, как сейчас. Не так заметно. Может быть, только след. Я заметил это тогда. Следы там и тут. Но не то, что я вижу сейчас. Совсем не то.

Он коснулся ее щеки. Плеча. Она вздрогнула от его прикосновения. Он провел пальцами по рукаву ее выцветшего жакета. Ткань была гладкой и странно холодной после шкафа. Он надавил на ее руку. Сквозь ткань, сквозь ее прохладу ощущалось тепло руки. Тепло. Он склонился над ней, заглянул ей в лицо. Ее глаза были по-прежнему закрыты, веки сомкнуты. Она дышала медленно, тяжело, приоткрыв рот.

Он коснулся ее горла, пробежал пальцами по голой коже там, где сходились вместе полы жакета. Она вздрогнула, каменея от его прикосновения, ее мускулы напряглись.

– Все хорошо, – сказал Верн.

Она не ответила. Он молча следил за ней. Она ничего не говорила. Наконец он поцеловал ее, губами ощупывая ее твердо сжатый рот. Она не шевелилась. Он поцеловал ее снова, чувствуя ее губы, холодные и твердые. Зубы.

– Барбара?

Она чуть шевельнулась. Он положил ладони на ее теплые плечи, легко потянул назад. Немного погодя ее глаза открылись.

– Да?

– Как – как ты себя чувствуешь?

Она потрясла головой.

– Ну, скажи же что-нибудь. – Он ждал. Его руки давили ей на плечи. Он провел пальцами по ее рукам, поверх бледной ткани. Она молчала. Он чувствовал ее груди под своими руками, чуть выше запястий. Сняв ладони с ее рук, он накрыл ими ее груди. Под его пальцами они поднимались и опадали, снова и снова. Сердце. Он чувствовал, как оно бьется, накрытое полными чашами ее грудей. Его руки снова потянулись выше, к горлу. Он притянул ее к себе.

– Барбара…

– Да?

– Разве так не хорошо? Разве с нами что-нибудь не так?

Он поцеловал ее снова, в щеку. Когда он отодвигался, она посмотрела на него. Ее глаза сияли. В полутьме комнаты они светились, в их глубине танцевали веселые искры.

– У тебя такие яркие глаза.

– Правда?

И снова он надавил пальцами ей на шею, там, где кончались волосы, над воротником. Оба молчали. Время шло. Барбара коротко вздохнула, слегка поерзав на кровати.

– Мне очень хочется знать, что ты чувствуешь, – прошептал Верн.

– А ты разве не знаешь?

– Нет.

– Странно, что ты этого не знаешь. Я думала, ты много знаешь о женщинах.

– Ну, не все. Что ты сейчас чувствуешь? Не скажешь?

– Ты так много всего узнал. Столько испытал. Странно, что ты не знаешь. Да, здесь очень мило, Верн. Я долго трудилась над этой комнатой. Рада, что тебе понравилось.

Верн подождал, глядя на сидящую рядом девушку. Лицо Барбары ничего не выражало. По нему ничего нельзя было прочесть. Она просто смотрела перед собой, в пространство. Он видел, как едва заметно расширяются при дыхании ее ноздри. Под длинным светлым жакетом поднималась и опускалась грудь.

– В самом деле, мило, – прошептал он.

Барбара шевельнулась, протянула руку, потушила о край пепельницы сигарету. Склонилась вперед, нагнулась над сумочкой. Ее теплая шея выскользнула у Верна из пальцев. Он медленно опустил руку.

Барбара закурила снова, поерзала на кровати, откинулась на стену. Теперь она выпускала дым в его сторону, скрестив руки на груди. Верн потянулся к ней.

Она покачала головой.

– Нет.

– Нет?

– Не надо.

Верн выпустил из легких воздух. Он ничего не говорил. Рядом с ним молча курила, уйдя в себя, девушка, она была так близко, что он видел каждую пору на ее лице, различал линии будущих морщин вокруг носа, обломанный край ногтя большого пальца на белом фоне сигареты, когда она подносила ее к губам.

Стояла полная тишина. За стенами здания шуршал в кронах деревьях легкий ветерок, заставляя тереться друг об друга ветви. Комната остывала. Скопившийся за день жар утекал, проходя сквозь трещины в стенах, под дверью, через оконные рамы, в ночь. Ночь была наполнена туманом. Он видел его, когда выходил из общежития для мужчин. Туман был сырой, он кучами громоздился повсюду, покрывал собой все. Туман снаружи, молчаливый туман.

Барбара посмотрела на свои наручные часы.

– Пора спать.

– Так рано?

– К сожалению, да. – Барбара встала.

Верн тоже поднялся.

– Ну, значит, мне пора.

Барбара, не выпуская изо рта сигареты, нагнулась над кроватью и откинула покрывало. Руками разгладила простыни. Все до последней морщинки. Кровать стала ровная и гладкая.

– Увидимся, – буркнул Верн. И побрел к двери.

– Ладно. – Барбара начала развязывать длинный струящийся жакет. Но вдруг остановилась.

– Что ты? – спросил Верн.

– Жду, пока ты уйдешь. – Барбара стояла, положив пальцы на пояс жакета, и действительно ждала.

– Незачем делать из мухи такого огромного слона!

– Я устала. Спокойной ночи, Верн. До завтра.

– Значит, ты серьезно.

– О чем ты?

– Обо всем этом. О Карле. И обо мне.

– Так будет лучше.

Верн резко повернулся.

– Но, черт возьми… Мы с тобой давно знаем друг друга. И мы знаем, что так не бывает. Обещания, которые даешь себе в первый день Нового года, никогда не срабатывают. Проходит немного времени, и все начинается сначала.

Барбара кивнула.

– Это правда, – прошептал Верн. И остановил свой взгляд на постели. – Тебе не кажется… что ради прежних времен…

– Нет.

Верн погрустнел.

– Ладно. – Он открыл дверь и вышел в коридор. – Что ж, увидимся.

– Спокойной ночи.

Верн медленно пошел прочь. Барбара подождала с минуту. Потом закрыла дверь. Постояла, прислушиваясь. Было слышно, как он медленно идет по лестнице вниз, выходит на крыльцо, потом также медленно спускается на дорожку. Наконец шаги по гравию замерли вдалеке. Все стихло.

Она бросила взгляд на часики, задумчиво завела их.

– Прошло больше пятнадцати минут, – подумала она вслух.

Потом распустила пояс жакета и стала готовиться ко сну.

Глава 14

Утро было теплое и яркое. Но не слишком. И ветерок был вполне достаточный, чтобы умерять жару. Небо было свободно от тумана. Его ровная голубизна тянулась и тянулась во все стороны. Навеки. Без конца.

Барбара бесцельно шагала по дорожке между большими башнями и зданиями Компании. Она шла, заложив руки за спину и поглядывая по сторонам. Сегодня на ней были короткие брючки, из вельвета, темно-красные. На ногах босоножки. Вокруг шеи она повязала яркий шарф, пятно цвета на фоне серой блузки и широкого кожаного пояса.

Она была одна. Карл прошел под ее окном, насвистывая и подскакивая на одной ножке, когда она еще лежала в постели. Направляясь к дороге, он исчез между зданиями, а его свист замер вдали. Подняв занавеску, она следила за ним до тех пор, пока он не скрылся из вида. Тогда она выпрыгнула из постели и быстро оделась. Едва закончив, она помчалась на склад. Там никого не было. Верн с Карлом уже поели и ушли. В раковине лежали грязные тарелки и пепел из трубки Верна.

Барбара вымыла посуду, прибралась. Других дел она себе не придумала. В ее комнате был полный порядок. Она даже нарвала новых цветов, а вчерашние розы выбросила.

Теперь она шла, никуда особенно не направляясь, с удовольствием вдыхая теплый воздух, наполняя легкие свежими запахами нового дня. Вокруг нее плясали солнечные зайчики, отражаясь от кусочков слюды на дорожке. От крыш. От стекол в наполовину закрытых досками окон. Повсюду вокруг нее танцевали и лились солнечные лучи.

Самочувствие у нее было замечательное. Она ускорила шаг.

Постепенно, шагая вперед, она поняла, что ноги несут ее к парку Компании. Он находился в самом центре территории. Там был разбит большой газон, проложены дорожки, посажены деревья, так что посреди грохота машин, непрерывной добычи и обогащения руды и варки металла раскинулся якобы природный островок. Барбара вышла на газон и остановилась, оглядываясь. Газон был превосходный. Без единого сорняка, с низенькими цветочными бордюрами по дальнему краю, которые издалека казались цветными лентами, красными, синими, оранжевыми и разноцветными.

Мгновение она колебалась. Потом перепрыгнула с дорожки на газон и торопливо зашагала прямо по нему. Здесь и там ей попадались островки клевера. Над ними жужжали пчелы, стремясь добраться до сладкой влаги внутри.

Барбара огибала клевер, стараясь не наступать на пушистые островки. Добравшись до цветочных бордюров, она переступила и через них. По ту сторону цветов открылась узкая тропа.

А за тропой было озеро Компании.

Озеро представляло собой тазик из бетона, большой и круглый, как форма для пирога, утопленный в землю среди цветов, выложенный камнем и наполненный теплой водой. Голубая вода искрилась на солнце, мерцая и переливаясь. Узкая тропинка привела Барбару к самому краю озера. Ступив на бетонный бортик, она упрела руки в бока и стала смотреть на противоположный берег. Там росли деревья, целая роща из огромных елок, высаженных по прямой и одинаково подстриженных.

Было красиво, даже очень. Хотя и слегка искусственно. Все было такое… такое безукоризненное. Озеро круглое, прямо идеальное. Деревья росли строем. Даже цветы были высажены с таким тщанием, словно следовали единому геометрически выверенному образцу. Клевер, правда, проник в траву, но в целом…

Все равно это лучше, чем лязг машин и запахи горячего металла и окалины. Заводы гудели и грохотали днями напролет. Рев печей с форсированной тягой, противоестественный жар. Печи иссушали вокруг себя все. Машины пожирали и разрушали, подгребая под себя и обрекая на сожжение все, что попадалось им на пути. Так что маленький оазис был куда лучше.

Барбара долго стояла, разглядывая озеро. Дул легкий ветерок, поднимая едва заметную пелену над поверхностью воды. Усилившись, ветер погнал пелену к берегу. Тончайшие брызги долетели до ее ног и коснулись их, прохладно щекоча. Она оглянулась, чтобы проверить, не смотрит ли кто. Какая глупость! Она была одна. Одинока, как самый первый человек в мире. И у нее был свой Эдемский сад – этот маленький оазис. Перед ней раскинулось танцующее озеро, чья поверхность оживала на ветру. Над ней было солнце и небо. Позади – трава и цветы. Сад окружал ее со всех сторон. Ограждал. Полностью изолировал от остального мира, если таковой существовал.

Здесь она вольна делать все, что пожелает. Никто не будет подсматривать за ней, неодобрительно хмурясь. Никто не надуется и не обидится. Никто не станет насмешничать и издеваться. Никто не узнает и не вспомнит потом, что она здесь делала. Она может побегать. Может станцевать, как тогда Карл, шагая впереди нее по тропинке. Тогда она постыдилась последовать его примеру. А теперь может. Никто ведь не увидит.

Барбара повернулась, оглядываясь по сторонам, ее сердце учащенно билось. Она может скакать и прыгать. Может сломать все, если захочет. Вырвать с корнем растения, вытоптать траву. Повалить деревья, сломать цветы, вычерпать воду, вывернуть из земли бетонную сковородку и выплеснуть ее содержимое на землю. Все в ее власти. Абсолютно все.

Барбара села на бетонный край озера. Он был горячий, прокаленный солнцем. Она чувствовала его тепло сквозь одежду. Дрожащими руками она торопливо развязала босоножки. Аккуратно поставила их рядом на край бассейна и опустила ноги в голубую воду. Вода оказалась холодной, куда холоднее, чем она думала. Она даже вскрикнула и слегка отпрянула от неожиданности. Но все равно это было хорошо.

Наконец она соскользнула с края и зашлепала по воде, высоко подбрасывая ее ногами. Вода падала назад крупными каплями, тяжелыми и холодными, они забрызгивали ее, попадали ей на волосы, на блузку. Она задрожала с головы до ног. Затряслась, как в лихорадке. Ледяные капли стекали по ее голым рукам. Вода плескалась вокруг ног. Каждое ее прикосновение обжигало ледяным огнем.

Она зашлепала назад, к берегу. Выбравшись на бетонный край, она стала смотреть на солнце и на тот берег. Раньше она воображала себя богиней солнца, отдающей ему свое сердце. Но здесь она могла бы предложить ему куда больше. Она могла предложить ему себя, всю себя, а не одно сердце. Она могла отдаться солнцу целиком, солнцу, воде и черной земле вокруг.

Она могла бы смешаться с землей, утечь в нее, подобно дождю, который сначала собирается в лужи, а потом уходит в почву, впитанный, всосанный ее капиллярами. Она могла бы раствориться. Часть ее стала бы деревьями. Другая часть ушла бы в озеро. Части ее стали бы небом, солнцем, травой…

Она потерялась бы в этом саду, где никто не мог бы ее увидеть, последовать за ней или узнать. Ее не стало бы. Она убежала бы, убежала так быстро, чтобы скрыться, исчезнуть, раствориться в саду. Она сама стала бы частью сада, и никто никогда не смог бы сказать, где в этом саду она, а где не она.

Барбара расстегнула и сбросила блузку. Сняла пояс, переступила через короткие штанишки, аккуратно сложила их на узкой тропинке у края озера. Торопливо потянулась к небу, вытянув руки, поднявшись на цыпочки. Но солнце было слишком далеко. Тогда она наклонилась и протянула руку к воде. Вода была недалеко. Наоборот, она была близко.

Барбара вошла в воду, двигаясь вперед, прочь от берега. Вода жадно подбиралась к ней, плещась вокруг ее лодыжек, омывая колени. Она расстегнула бюстгальтер и бросила его к другим своим вещам рядом с бортиком. Затем рывком сняла трусики. Выловила шелковый треугольник из воды и бросила на дорожку. Теперь она была голой, совершенно голой с головы до ног. Она побежала в холодную воду, плеща себе ею на бедра, бока, плоский живот. Она бежала, пока могла, а потом, когда вода дошла ей до талии, нырнула в нее, так что она накрыла ее с головой.

Барбара лежала на воде, покачиваясь. Отдавала себя ей. Вода принимала ее в себя. Скоро ее не станет. Она растает, сольется с ландшафтом. Она опустила ногу, нашаривая дно. Вода едва прикрывала ей груди. Она посмотрела на них. Солнце отказалось от них, когда она ему их предложила. Но вода могла бы их принять. Она чувствовала, как вода давит на них, требует их себе. Она просила не только грудей, она хотела все ее тело, и если солнце от него отказалось, то тем хуже для него, солнце проиграло, оно опоздало.

Она пошла еще дальше, хватая воздух ртом, вздрагивая и разбрызгивая воду. Вода сосала ее груди, ласкалась о них. Она желала их. Немедленно. Она не могла ждать. Вода хотела ее здесь и сейчас. Срочно.

Она вытянулась, легла на воду и поплыла, не двигая руками и ногами, увлекаемая едва заметными течениями, которые создал ветер. Теперь она отдавала себя всю, без остатка, без ограничения. Она отдавалась воде, и огромное голубое зеркало впитывало ее в себя с большой охотой. Вода вожделела ее. Она втекала в нее, плескалась вокруг, затекала в нос, в уши, в глаза и в рот. Она открыла рот, и вода потоком хлынула внутрь. Вода врывалась в нее, заполняла ее, раздувала ее тело. Вода хотела проникнуть ей внутрь. Вода жадно вторгалась в нее – слишком жадно. Она была похотлива. Она ее разрушала.

– Хватит…

Она хватала воздух ртом, задыхалась и кашляла. Барахтаясь, она едва нашла ногами дно и встала. Перепуганная, она двинулась к берегу, с трудом проталкиваясь сквозь воду к бетонному бортику. Вода стала опускаться. Наконец она дошла ей до талии. С нее лило, хлестало ручьями.

Она остановилась, кашляя и рыгая. Вода была горькая, крепкая. Она тряслась, выплевывая воду, высмаркивая ее из носа. Вода текла по ее лицу темным ручьем. Ее волосы, мокрые, истекающие водой, облепили ее лицо. Она оттолкнула их. Ее тошнило, тошнило и трясло. А еще ей было страшно.

Барбара продолжила идти к берегу. Что она наделала? Еще минута, и она пошла бы ко дну. Она ведь была совсем одна, никто бы ее не спас. Через несколько минут все было бы кончено. Она дрожала, хватала воздух ртом и убирала из глаз волосы.

Добравшись до бетонного бортика, она с трудом вылезла на него и ступила на теплую тропу. Прошла по цветам и упала в траву. Она была измучена. Закрыв глаза, она лежала неподвижно, ощущая под собой теплую почву, неподвижную землю.

Наконец она села, почувствовав, что к ней возвращаются силы. Пошатываясь, она встала на ноги и направилась к своей одежде. Она была еще мокрая. Волосы, отяжелев от воды, стали скользкими и непослушными, прическа потеряла форму. Она попыталась их отжать. На поверхности волос показались пузыри. Она отказалась от этой затеи и принялась натягивать одежду.

Одевалась она медленно, ткань с трудом лезла на ее влажную кожу. Над ней ослепительно сияло белое солнце. Она зажмурилась. Болела голова. Закончив одеваться, она бросилась от озера прочь прямо по цветам, по траве. Прочь из этого сада.

Выскочив на дорожку, она остановилась, ее грудь ходила ходуном, она хватала ртом воздух. Она пыталась предложить себя небу и земле, но не преуспела. Солнце отвергло ее, ведь оно так далеко и одиноко. Оно не захотело ее. Не захотело спуститься с небес, овладеть ею и забрать с собой. Тогда она предложила себя тому, что ниже, воде и земле. Вода покрыла ее с головой и жадно пыталась забрать ее себе. Но она была жестока, требовала все и сразу, разрушая то, что хотела удержать. Вода интересовалась лишь собой, а не ею. Она наполнила бы ее до отказа и тем самым убила бы ее. Она просто перестала бы существовать. Вода своим сластолюбивым напором разорвала бы ее на части.

С водой она поторопилась. Совершила ошибку. Неправильно поняла. А воду опасно понимать неправильно. Она должна была быть осторожнее. Куда осторожнее. В следующий раз будет знать, чему отдается, она уже не бросится очертя голову вперед, чтобы ее сожрали и уничтожили.

В следующий раз она будет действовать наверняка. Следующий, кто будет ею обладать, ее не уничтожит, она позаботится об этом. Это случалось уже много раз. Но этого не случится снова.

Барбара обернулась и поглядела назад, на озеро и темную почву вокруг цветов и травы. Она произошла от сущностей, которым были миллионы и миллионы лет. Она родилась из союза воды, солнца и земли в виде микроскопического кусочка желе и поколение за поколением воссоздавалась из того же самого кусочка. Но, появившись однажды, она уже не могла вернуться.

Весь этот мир, с его машинами, дымовыми трубами, кучами шлака, домнами, печами, башнями, зданиями из бетона, запахом расплавленного металла, был неизбежен. Она была его частью и, нравится ей это или нет, останется ею и дальше. Назад уже не повернуть.

Если этому миру суждено быть покинутым, если он больше не имеет ни ценности, ни значения, если он обречен разлагаться и ржаветь до тех пор, пока его не подберут новые хозяева, значит, она уйдет вместе с ним и будет ржаветь и гнить с ним вместе.

И валяться среди прочего ненужного и выброшенного на помойку хлама, пока его не погребет под собой то, что придет после них, чем бы оно ни оказалось.

Барбара повернулась и пошла прочь от травы, цветов и огромной бетонной сковородки. Но вдруг она остановилась. Вскинула руку, прикрывая глаза. Что-то шевельнулось там, среди елей на дальней стороне озера. Мелькнуло и исчезло. Она продолжала смотреть, чувствуя, как густая холодная вода стекает по ее шее за воротник блузки. Может, она ошиблась?

Нет. Вот опять что-то белое сверкнуло среди елок. Как будто человек на мгновение вышел на солнце. И оно отразилось от его белой рубахи.

Барбара осторожно зашагала по траве, огибая озеро. Вскоре трава кончилась, и она вошла в пояс деревьев. Земля там была сухая и твердая, покрытая тонким слоем листвы, игл и шишек. Она чувствовала, как крошились сухие листья под подошвами ее босоножек, пока она кралась на цыпочках, затаив дыхание и стараясь не шуметь.

Какой-то человек стоял впереди, между двумя могучими деревьями, и, уперев руки в бока, смотрел прямо на озеро. Она уже знала, кто это, хотя не видела его лица. Именно в этой рубашке он прошел утром под ее окном, насвистывая и пританцовывая.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила Барбара.

Карл медленно обернулся.

– Здравствуйте.

– Бога ради! Что ты делаешь?

Карл смотрел на нее ровным взглядом.

– Это вы были в воде? Я видел, вы выбрались на берег нормально. Хотя в какой-то момент мне показалось, что у вас проблемы.

Он нисколько не был смущен. Барбара смешалась. Она встряхнула головой, пытаясь прояснить мысли.

– Если бы я тонула, ты бы стал меня спасать? Или так бы и смотрел дальше? – Она говорила негромко. Ее всю трясло. Карл следил за ней все время! Невероятно. А теперь стоит здесь и смотрит как ни в чем не бывало и даже не смущается.

– Я бы вас вытащил, – сказал Карл. И скрестил на груди руки. Рукава у него были закатаны. На крупных открытых предплечьях пушились рыжеватые волоски.

– Я не поняла. Что ты тут делаешь? – Она была уязвлена и озадачена. Голова болела. По спине продолжала течь склизкая вода. – Зачем ты за мной следил? Что с тобой такое?

В то утро солнце пробудило Карла от обычного крепкого сна. Открыв глаза, он заморгал, глядя на свет, льющийся в окно. Он протянул руку и отдернул занавеску. Свет ворвался в комнату, заливая все на своем пути: пол, кровать, ночной столик и стул, на котором лежала одежда Верна.

Верн пошевелился в постели, открыл глаза.

– Бога ради. Опусти штору. – И он повернулся на другой бок, укутавшись покрывалом.

Карл сидел в постели и смотрел в окно. Он видел дома и машины, гравийные дорожки, расходящиеся во всех направлениях, соединяющие между собой разные здания. Позади зданий начинались холмы и лес. А за ними вставали горы, синие и холодные.

– Ты опустишь штору или нет? – проворчал Верн из-под покрывала.

– Простите. – Карл вернул занавеску на место. Выскользнул из кровати и стал босыми ногами на пол. Пол был теплым там, где его касалось солнце. Он стал одеваться и, натягивая на себя одежду, тихонько свистел.

– Что происходит? – Верн поднял голову, близоруко щурясь из-под покрывала. Пошарил по полу в поисках очков. – Который сейчас час, черт побери? – Он надел очки и уставился на часы. – Семь тридцать! Бог мой!

– Чудесный день.

Верн хрюкнул и отвернулся к стене.

– Если собираетесь продолжать спать, снимите очки, – сказал Карл. – А то разобьете.

Верн не ответил.

Карл протянул руку.

– Дайте их мне, я положу их вам под кровать.

Почти сразу появилась рука Верна с очками. Карл взял их и осторожно положил на пол.

– Они прямо рядом с кроватью. Просто протяните руку, когда они вам понадобятся. А я пойду погуляю. Увидимся позже.

Закончив одеваться, он затрусил по коридору к ванной комнате. Там он энергично помылся и почистился, потом причесал на место мокрые светлые волосы. Затем встал перед зеркалом и поглядел на свое отражение.

– Ну, Карл Фиттер! – сказал он. – Что у тебя сегодня на уме?

На него смотрело его изображение, светловолосое и голубоглазое. Лицо у него было мальчишеское, молодое, сильное, полное энтузиазма. Но все же мальчишеское. Карл вздохнул. Когда же, взглянув на себя в зеркало, он увидит лицо мужчины? Сколько ему еще ждать? Он потер подбородок. Чего же ему не хватает? Чего-то не хватает. Он начал бриться, он бреется уже несколько лет. Его голос давно сломался. Теперь он даже ниже, чем у Верна. Верн вообще пищит.

И все же он еще мальчик. Несмотря на широкие плечи, добродушную улыбку и гулкий голос. Радость Карла померкла. Он потерянно посмотрел на свое отражение, его плечи поникли.

Но немного погодя он снова воспрянул духом. Выпрямил плечи. Когда-нибудь все переменится. Когда-нибудь он станет другим. Грянет гром, молния ударит с неба, и в свете ее вспышки возникнет он, Карл-мужчина.

Карл спустился по лестнице на первый этаж и вышел на крыльцо. Спрыгнул с крыльца на дорожку, так что гравий веером брызнул на траву и кусты, посаженные вдоль дома.

Ранним утром залитая солнцем трава сверкала крохотными бусинками влаги. Они взблескивали ему в лицо, как маленькие хрустальные шарики. А может, это были капли пота, выступившие за ночь из пор земли. Но почему земля должна ночью потеть? Какая работа совершается в ней, когда заходит солнце и длинные тени укладываются везде?

Работа роста, разумеется. Начала жизни, первые шевеления семян в почве. Крохотные создания прокладывают себе путь наверх. Все это начинается во тьме ночи, так что с восходом солнца растения уже готовы прорвать пленку почвы навстречу свету и солнцу. Так это бывает: жизнь зарождается в самые темные часы ночи, и пот этого труда выступает из всех пор земли.

Карл осторожно ступал по гравию, чувствуя, как поскрипывают под подошвами его ботинок мелкие камешки. В такой день, как этот, все казалось прекрасным. Мир был полон диких, восхитительных вещей. То, что хрустит у него под ногами, может оказаться необработанными брильянтами, еще не угаданными, не вырванными из-под оболочки камня, спящими под коркой грязи и пыли, которая скрывала их веками.

Дорога из ломких брильянтов, крошащихся под его ногами! Он ускорил шаг, разбрасывая камни на ходу, взметывая их в воздух, как брызги. В гравии была слюда, и солнце отражалось в ее блестках и заставляло их сверкать. Карл хохотал в изумленном восхищении. Может, он был прав. Может, под ногами у него и впрямь драгоценные камни.

Он вошел на склад. Там было холодно и пусто. Никто не заходил туда с прошлого ужина. Все было тихо, только капли воды падали из крана в раковину. Он распахнул окно над столом, и порыв свежего воздуха ворвался внутрь, раскачивая занавески. Карл набрал воздуха в грудь и медленно выдохнул.

Он начал собирать себе завтрак. Что бы ему съесть? Он пошарил по холодильникам. Там было из чего выбрать. Так что же ему взять? Он подумал. Для больших свершений нужна большая еда. А что он сегодня будет делать?

Сегодня он пойдет гулять. Уйдет от всех и будет бродить в одиночестве до тех пор, пока не устанет настолько, что не сможет больше двинуться с места. Он будет совсем один. Все ведь еще нахрапывают в своих постелях. Нет в сутках времени более восхитительного, более странного и удивительного, чем раннее утро, когда все еще спят и весь огромный мир принадлежит ему одному. Эти часы утра, когда не высохла еще роса на газонах, не вылетели в поисках нектара пчелы, когда каждый шаг гулким эхо отдается от стен домов, – это было его любимое время. Именно тогда весь мир поступал в его полную, безраздельную собственность. Никто не оспаривал его права распоряжаться им, никто не пытался заселить его собой и, наконец, отнять у него власть. Все люди лежали в своих постелях, застывшие, как каменные изваяния, в которые их обратило колдовство. Лишь он один сохранял способность двигаться, ходить, присматривать за своим миром, своей землей, своими домами и своими спящими в них каменными людьми.

Думая об этом, Карл зажег огонь под большой сковородой и принялся раскладывать на ней кусочки бекона. Достал из холодильника яйца и молоко, мурлыча что-то себе под нос.

Закончив есть, он отнес посуду в раковину и составил ее там аккуратной стопкой. Потом вышел из кухни по-прежнему через черный ход. День был по-прежнему яркий, но уже не такой прохладный. Время прошло. Утро созревало. День едва заметно менялся.

Карл вышел на дорожку и пошел, сунув руки в карманы и насвистывая. Потом он запел, негромко, но глубоким голосом, похожим на концертный баритон. Теплый недвижный день, дома, деревья и кусты, замершие вдоль дороги, – все оказывало на него странный эффект. Он как будто поглупел. Но ему было безразлично. Он мог себе это позволить. Никто ему не помешает. Ведь, в конце концов, это утро, этот мир, этот день принадлежал ему. Все принадлежало ему. Проходя мимо женского общежития, он бросил взгляд на окна. Все шторы были спущены. Он улыбнулся. Барбара спала. Верн и Барбара. Оба крепко спали в своих постелях. А внизу, под ними, под теплым солнышком, шел он, счастливый и одинокий в своем огромном теплом мире.

Насвистывая и пританцовывая, он оставил дома позади. И лишь поравнявшись с последней кучей шлака он увидел – это. Он встал как вкопанный. Свист замер у него на губах. Он не сразу понял, что это. Может быть, кто-нибудь что-нибудь обронил? Оно напоминало небольшую сумку, или кошелек, или, скорее, сверток.

Он наклонился. Это была птичка, красногрудая малиновка. Она лежала на боку, а лапки торчали. Окаменевшие, неподвижные. Мертвая. Трудолюбивые муравьи уже проложили тропу от травы до птички и деловито сновали по ней туда-сюда.

Карл долго стоял, не двигаясь, и смотрел вниз. Птичка умерла ночью. В какой-то миг ночи, пока земля готовилась родить новую жизнь, то, что уже жило, умерло, не издав ни звука и не привлекая к себе внимания.

Птичка, наверное, летела над дорогой. Должно быть, она спускалась все ниже и ниже, пока наконец не запрыгала по земле, то подлетая на несколько метров, то делая несколько шагов по дороге, а потом упала на гравий и забилась, захлопала крыльями. После нескольких безуспешных попыток подняться она замерла, уставилась в пространство своими глазками-бусинками, частое дыхание еще ерошило на груди перышки. А в первые часы рассвета ее яркие глазки уже затянула пленка. Птица умерла тихо, в одиночестве, никто этого не видел.

Такая судьба ждала все, что выходило из мокрой земли, из липкой слизи и плесени. Все живое, и большое, и малое. Все появлялось, прокладывая себе путь из клейкой сырости. А потом, время спустя, все умирало.

Карл снова посмотрел на день, на солнечный свет и холмы. Теперь все выглядело по-другому, совсем иначе, чем минуту назад. Небо, голубое и чистое, простиралось, сколько хватало глаз. Но кровь и перья упали с неба. Небо было прекрасным, пока он смотрел на него издали. Но стоило посмотреть внимательнее, и оно оказалось вовсе не красивым. Оно было уродливым и злым.

Небо было сшито на живую нитку, подклеено жевательной резинкой и скотчем. Оно трескалось, его чинили, оно трескалось снова и его чинили опять. Оно крошилось и провисало, гнило и вздувалось на ветру и, как в детской сказке, роняло на землю куски себя.

Карл медленно пошел дальше. Сойдя с дороги, он вскарабкался на узкий земляной увал. Скоро он уже лез верх по травянистому склону, тяжело дыша и делая большие шаги. На мгновение он остановился и обернулся назад.

Компания и ее собственность уже стали маленькими, оставшись далеко внизу. Они съежились, сделавшись совсем незначительными. Карл опустился на камень. Мир вокруг был тих и беззвучен. Ничто не шевелилось кругом. Его мир. Его безмолвный, персональный мир.

Но он не понимал его. Так разве это мог быть его мир? Он вышел, улыбаясь траве и цветам. А нашел что-то большее, чему он не мог улыбнуться. Что-то совсем не приятное. Что-то, чего он не принимал, не понимал и не желал.

Значит, этот мир не его. Будь это его мир, он бы устроил его иначе. Этот мир плохо собрали. Очень плохо. Такой способ сборки не вызывал у него одобрения.

Молчащая птица, которая лежит на дороге. Она напомнила ему кое-что. Его мысли ушли далеко. Что же она ему напомнила? Его пронзило странное чувство. Это уже случалось с ним. Это самое. Он уже выходил в мир и находил в нем нечто ужасное. Что-то, не поддававшееся разумному осмыслению. Что-то, чего он не мог объяснить или понять.

Немного погодя он вспомнил. Кот. Умирающий старый кот, с оборванными ушами, одноглазый, тощий, облезлый. Кот и птица. Все остальные. Мухи, жужжащие вокруг. Ручейки муравьев. Все смертное, уходящее в тишине, незаметно уплывающее в небытие. Без свидетелей, без помощи.

Он никогда не мог понять вот это, эту вещь, которая встречалась ему в теплом огромном мире. В ней не было смысла. Никакого. Может, была какая-нибудь цель? Или причина?

Когда он понял, что кот мертв, он вернулся в дом, медленно шагая в глубокой задумчивости. Внутри он прошел в свою комнату, к своим вещам. К своему микроскопу. К своим маркам, картам, рисункам и книгам. У них была цель. Был смысл. Их существование имело свою причину. На них можно было смотреть, их можно было понять.

Карл сидел на склоне холма и думал о своем детстве. Не так уж давно это было. Не так далеко в прошлом. Он чувствовал, как его окружают воспоминания, как они теснятся вокруг него со всех сторон. Видения, запахи. Вкусы. Его прошлое еще не покинуло его. Оно было близко, только руку протяни. И ждало только знака, чтобы вернуться. Его комната. Его микроскоп. Рисунки, которые он делал.

Он сел и задумался о них.

Глава 15

– Карл! – резко позвала женщина.

И маленький мальчик Карл вбежал в комнату.

– Карл, я ухожу на работу. Мог бы хотя бы вынести мусорное ведро. У тебя для этого будет целый день.

– Я вынесу, – сказал Карл. Он ждал, надеясь, что она не попросит его больше ни о чем.

– И тебе не кажется, что пора бы уже заняться школьными заданиями? Когда ты все же вернешься в школу, то так отстанешь, что тебе будет никогда не догнать.

– Ладно, – сказал Карл.

Женщина надела пальто и шляпу. Взяла свой сандвич, завернутый в перетянутый резинкой бумажный пакет.

– До свидания.

– До свидания.

Он смотрел ей вслед, пока она шла от двери по бетонной дорожке к выходу на тротуар. Там она скрылась из виду. Карл побежал в кухню. Открыл маленькую дверцу под раковиной, нагнулся, чтобы достать мусорный пакет. Протащил капающий пакет через весь дом, вынес через заднюю дверь на крыльцо, осторожно открыв дверь ногой.

День был теплый и яркий. Он поморгал на солнце, огляделся, несколько раз глубоко вздохнул. Его охватила радость. В его полном распоряжении был целый день. А он так много собирался начать.

Карл спустился с мусорным пакетом по ступеням заднего крыльца и понес его по дорожке мимо больших лилий, по влажным зеленым листьям которых ползали пауки. Он бросил пакет в мусорный бак. После этого бегом вернулся в дом и захлопнул за собой дверь.

Он остановился посреди комнаты. Его взгляд охватывал ее целиком, вместе с вещами, которые его окружали. С чего же ему начать? Есть электрический мотор, который он делает из скрепок для бумаги и проволоки. Но он может и подождать. На столе среди разбросанной бумаги, книг и карандашей лежал его альбом для марок, марки мокли рядом, в чашке. Он прошел мимо них. Они тоже подождут.

Карл подошел к столу. Сдвинул в сторону журналы и книги и достал картинку. Это была фотография из журнала, с нее с ненатуральным радушием улыбалась ему девушка – груди, ноги, красные ногти. Карл замер перед ней как завороженный. Вот. С этого он и начнет.

Он потянулся к верхнему ящику стола и вынул из него лист бумаги и толстый черный карандаш. Осторожно присел на краешек кровати, держа картинку, бумагу и карандаш в руках. Так, сидя на кровати, освещенный солнечными лучами, пробивавшимися через занавески из рогожки, он начал копировать картинку, весь подавшись вперед, сосредоточенно-заинтересованный, держа лист в нескольких дюймах от глаз. Карандаш оставлял на бумаге жирные, расплывчатые следы, которые он то и дело принимался яростно стирать, так что весь рисунок очень скоро приобрел многозначительный, туманный вид, точно проглядывал через сердитое грозовое облако.

Наконец Карл застонал в отчаянии и смял бумагу. Швырнул ею в дальнюю стену. Бумажный ком добавился к мусору на полу. Карл положил картинку с девушкой на стол, а карандаш в ящик.

Несколько минут он задумчиво сидел на кровати. В ногах лежала книга. Он поднял ее. «Природа атома». Он открыл и стал читать, быстро переворачивая страницы, впиваясь глазами в строчки. Но вскоре он обнаружил, что слишком взволнован, чтобы продолжать. Он закрыл книгу и положил ее назад.

Карл вернулся к столу, растолкал книги и бумаги. Вытащил квадратную металлическую коробку. Она была холодной на ощупь. Он пробежал пальцами по ее поверхности. Какое-то время он притворялся, что не знает, как ее открыть. Прощупал каждый дюйм, исследовал все углы, надавливая здесь и там, ощущая текстуру, ее твердость, ее холодную гладкость. Внезапно его пальцы зацепились за задвижку, и крышка откинулась.

Карл достал большой микроскоп, весь из металла и стекла, его яркое зеркало вспыхнуло в просочившемся через занавеску солнечном свете. Ливень стеклянных слайдов пролился из коробки на кровать. Карл осторожно поставил микрофон на стол и начал собирать слайды, один за другим, пока не сложил их все в аккуратную стопку возле родительской машины.

Наконец он отобрал один слайд и поместил его на рабочий стол микроскопа. Покрутил винт, отводя назад трубку, прижал глаз к отверстию и стал смотреть.

Сначала он видел только темноту, черноту ночи. Он повертел зеркала, изменил регулировку машины. И в темноте возник объект, он плавал в ней, поднимаясь и опускаясь, приближаясь и удаляясь вновь.

Что это было? Отражение кровеносного сосуда в его глазу, движение жидкости внутри его собственного тела. Он видел часть самого себя. Лишь малая частичка его существа смотрела на него из этого отражения. Он подкрутил линзу.

На этот раз свет, который он своими ловкими манипуляциями сумел заманить в полую трубу, сделал зримым образец на слайде. У Карла перехватило дыхание. Теперь перед ним мерцало нутро пригвожденной к месту клетки.

Он бесконечно долго смотрел на это, на кусочек крысиной печенки, пурпурный и белый, как слоновая кость, похожий на массивного червя, аккуратно разрезанного вдоль и демонстрирующего свою пустую середину. Зрелище сырой, раздутой крысиной плоти было пиршеством для его глаза. Он вбирал каждый изгиб, каждое вздутие мясистого кольца, увеличенного до размеров пончика трубой и линзой большого микроскопа.

Что это такое, столь мелкое и недоступное обыденному зрению? Что значило для крысы вот это, этот единственный кусочек ее тела, этот фрагмент ее физического существа? А лишенная тела душа крысы, что она, тосковала ли по тому, что лежало здесь, на его слайде, и на других слайдах, тысячах и тысячах по всей стране, под дулами безжалостных глаз, любопытных и объективных, но начисто лишенных возможности понять, узнать, значило ли что-нибудь когда-нибудь это плотное мясистое кольцо?

Кольцо, срез клетки, кишело смыслом, было исполнено значения и величия. По крайней мере какое-то время. Но наконец внимание Карла стало ослабевать. Ступор сковал его. Руки, привычно лежавшие на винтах микроскопа, стали тяжелыми и неуклюжими.

Карл снова убрал микроскоп в коробку, в ее фетровое и волосяное нутро, где он жил. Вставил на место слайды, плотно закрыл крышку и сдвинул коробку в угол стола.

Какое-то время он сидел, ожидая, когда к нему вернется энергия. Немного погодя он начал осматриваться, приглядываясь к окружавшим его вещам. Вот пластинки, стопкой сложенные у дальнего конца кровати. Вот маленький проигрыватель с кактусовыми иглами и точилкой для них, лежащей на нем же. Вот его коробка с рецептами, металлический ящик, как попало набитый карточками, которые едва умещаются в нем. Вот его модели аэропланов, немецких аэропланов Первой мировой: два черных крыла, кургузое тело. Огромный портрет Кайзера.

Его альбом с марками. Увеличительное стекло и чашка с марками. Карл подался к столу. Засунул пальцы в чашку, на ощупь перебирая вырезанные из конвертов липкие кусочки сырой бумаги, с которых сходили яркие квадратики.

Его взгляд привлекли карты сражений на стене. Линии фронта на них были нанесены неправильно: они оказались не на месте, так как их обогнали конвульсии войны. Карл бросился к карте, на ходу разбрызгивая капли липкой воды во все стороны. По пути задержался, чтобы взять из верхнего ящика стола карандаш.

Но тут он снова увидел картинку, фотографию девушки из журнала. И застыл у стола, вглядываясь в нее. Наконец он опустился на кровать. Взял картинку и свежий лист бумаги, приблизил их к себе, положил на колени.

Он изучал фотографию. Его глаза рассказали ему об этой девушке все. Прикосновения были бы бесполезны, он и так знал о ней все, что нужно. Знал, какова на ощупь ее кожа. Волосы. Обо всем этом рассказало ему зрение. Он давно уже научился следовать за своим взглядом и проникать во все исключительно им. Таких, как эта, на картинке, он каждый день видел на улице, они садились рядом с ним в автобусе, высовывались из окон соседнего дома, развешивая белье. Он видел их много раз.

Карл начал рисовать, медленно, осторожно, кончиком языка упираясь в небо, крепко держа карандаш. Его лицо налилось ярким, лихорадочным цветом, на щеках выступила краска. Линии рисунка выходили у него нервными, крупными, выводившая их рука одеревенела от плеча до кисти и была такой же негибкой, как зажатый в пальцах карандаш. Он остался недоволен, его лицо омрачилось, заливавшая его краска потемнела. С внезапным отчаянием он потер пальцем шершавую бумагу и смазал черные линии.

Постепенно тяжелые, жирные штрихи начали складываться в фигуру девушки, чей образ возникал из скопления пятен, черных, как уголь, нефть и сажа. Текучая масса черноты. Это волосы, струящиеся вокруг лица. Он нарисовал шею и плечи, руки.

Оригинал, фотография, вырванная из журнала, соскользнула с его колен и упорхнула в угол. Он не заметил, да ему было и безразлично. Девушка, возникавшая на бумажном листе перед ним, была не из журнала. Она выходила из него самого, из его собственного тела. Из пухлого, белого мальчишеского тела рождалась эта зачаточная женщина, вызванная к жизни углем, бумагой и резкими ударами карандаша. Он сам давал ей жизнь своим собственным телом. Рисуя, он наблюдал, как она отрывается от него, обретая форму и суть.

Фигура барахталась в чернильном облаке, выбираясь из него, как из родильной «рубашки», сражалась с углем и сажей, и воды рождения стекали по его локтям грязными струйками, оставались на них пятнами копоти, как пыль на улицах, как сажа из фабричных труб.

Закончив руки, он принялся за торс. Кровь билась внутри него, гоня волну восторга. Весь дрожа, он отложил карандаш. Продолжать было невозможно. Слишком тяжело, слишком трудно. Экстаз рождения оказался ему не по силам. Он не мог позволить ей выйти наружу, пока не мог. Боль была слишком велика.

Карл сидел, уставившись на картинку, пот заливал ему лицо и руки. В теплой тесноте комнаты, залитой проникавшим сквозь плотно задернутые занавески солнечным светом, его потеющее тело издавало странный мускусный запах. Но он этого не заметил. Так велико было его сосредоточение.

В этой парной, душной комнате мальчик и сам сильно напоминал какое-нибудь растение, которое становится все выше и раскидистее, его белые, мясистые, пухлые руки протягивались повсюду и проникали во все, точно корни, пожирая, изучая, присваивая и переваривая все кругом. Но у дверей и окон комнаты он останавливался. Его рост не выходил за ее пределы.

Он был частью своей комнаты. Он не мог покинуть ее. Снаружи воздух был слишком холоден, почва слишком влажна, солнце слишком ярко. Снаружи жизнь летела с такой быстротой, что ее было не схватить, не удержать, не понять.

Как растение, он питался лишь тем, что приходило к нему само. Он ничего не добывал себе сам. Живя в этой комнате, он оставался растением, питающимся самим собой, поедающим свое тело. И то, что выходило из его нутра, эти линии и формы, созданные на бумаге, захватывали его, сводили с ума. Он попал в ловушку, и она держала крепко.

Пальцы Карла сжимали края бумаги. Картинка, голова и плечи девушки, волна волос, черных, как чернила, была именно тем, в чем он нуждался, что хотел иметь. Она вышла из его физического нутра, и теперь он хотел наползти на нее, навалиться, зажать, задушить. Он склонился вперед, приблизил лицо к бумаге и зашарил губами по темным линиям, вихрям и водоворотам, изображавшим движения девушки, ее волос, рук и плеч, и по той шокирующей белизне, которая станет когда-нибудь ее телом. Наконец.

Но напряжение было слишком велико для него. Он не мог выносить его долго. Со вздохом Карл снова упал на кровать, и рисунок выпал у него из рук на пол, смешавшись на нем с мусором и пылью.

Пыль и паутина. Тончайшие волоконца, пересекающие жирные черные линии, волосы, лицо и плечи, которые он нарисовал. Смутно, словно издалека, он продолжал видеть рисунок, форму, которая вышла из него, воплотилась из его собственной утробы.

Но он был измучен. И не мог двинуться ей навстречу. Не мог засунуть ее обратно в себя. Она лежала на грязном полу, далеко от него, молча покоясь среди сора, паутины и обломков. Он закрыл глаза.

Чумазый мальчик задремал на своей кровати.

Карл шевельнулся, моргая. До чего же ясно встают перед глазами сцены детства! Он постоял с минуту, глядя с холма вниз, на здания и башни в долине. Сделал глубокий вдох, потянулся, зевнул.

Наконец он сел снова. Расслабился, мысленно отпуская себя туда, в свое детство и юность. Все дальше и дальше, в глубину воспоминаний. Воспоминания плыли вокруг него, падали, как снег, порхали и шептались.

Процессия старых женщин двигалась по тропинке. Повсюду лежал снег. Они несли что-то белое, но не снег. Первая старуха, пошатнувшись под тяжестью каменной плиты, тонкой и шершавой, как бумага, уронила ее на край тропы.

Плита упала и рассыпалась на части, хрупкие и старые. Карл смотрел на тропу, засыпанную камнем и бумагой.

– Это потому, что ты прыгнул.

Он был зол. Старухи доволочили последние куски камня. Огромная темная туша шоколадной плоти, массивная горничная Лулу, говорила, тряся его за плечо:

– Истерика быть у тебя утром. Они ошибся. Утром быть. Не видишь?

Он видел. Но потолок все-таки упал, прямо как в «Хенни-пенни». Только это был не потолок. А небо. Он пошел в магазин с Лулу.

Лед и снег на дороге превратились в слякоть, подсохшую, желтоватую. Он сунул в нее обе руки. Варежки обледенели, руки ничего не чувствовали.

– Ты мальчик или девочка? – спрашивал он у кучи ярких тряпок, притулившейся на ступеньках. Сам он, как на коньках, скользил по колее, натоптанной людьми на тротуаре, чувствуя под ногами мостовую и лед.

– Я девочка, – ответил ребенок. Был вечер. Солнце зашло. Воздух был темен. Вдалеке он видел большой белый Меррит Хаус, а перед ним – дорогу из камней и бумаги. То катясь, то ковыляя по мерзлой и грязной земле, брызгая на себя водой, он добрался до вершины холма. Там он остановился и обернулся назад.

Ворох тряпья поднялся на ноги.

– Мне надо идти! – донесся из него голос. – Мне надо идти. – Повернулся и побежал. Пританцовывая, ребенок побежал по гребню холма домой, лохмотья развевались.

Карл вошел в дом. Мать ставила покупки на стол и доставала ключ, проверить, не пришла ли почта.

Он стоял в прихожей и смотрел на нее.

Воздух был полон каких-то существ. Карл видел, как они падали с деревьев. Возникая в воздухе, каждое из них оставляло позади маленькое тело. Тело представляло собой прозрачную копию существа, сидящую на ветке дерева. Он потянул, и в его руке остался крошечный полупрозрачный панцирь. Он насобирал их много, целую кучку. Они были не мертвые, они были пустые внутри. Это было странно.

Карл был в школе. Его мать не нашла квартиру. Было темно, и ночной воздух кишел странными жужжащими тварями, слетевшими с деревьев. У задней двери дома какая-то женщина созывала детей. Наверху купали двойняшек Донников. Они спали с ним в его комнате. И храпели всю ночь. Раз, лазая под кроватью, он вогнал щепку себе в палец, прямо под ноготь. Дело было днем, и никто его не слышал. В комнате всегда было тепло и душно, окна стояли запертыми. Он вылез из-под кровати со слезами.

И вот холодным темным вечером он поглядел на тень здания и фигуру женщины у черного хода. Издалека доносился звук сирены.

– Полиция! – кричали тоненькие голоса.

– Пожарные! Пожарные!

Карл бросился бежать по траве. В сумерках она казалась черной. Он миновал огромную палатку, разбитую на углу. Он пробежал вдоль изгороди, по вспаханному полю, по подножию холма. Дальнего края склона не было видно. Он бежал и бежал, все ниже и ниже, пока не уперся в изгородь. Проволоку и столбики, на которых она была натянута, заплели кусты, так что ему пришлось поддираться сквозь них, хватаясь за толстые стебли.

На той стороне изгороди склон круто обрывался вниз. Там, по дну долины, тянулось шоссе. Сверху ему были видны огни, уходящие за горизонт. И никаких домов. Только две дороги, одна вдоль, другая поперек. На их перекрестье стоял знак, желтая полоска в безграничной темноте, в разверзшейся над ним безбрежности ночи: «Заправка Хэнкока».

На обочине шоссе стояли две крохотные машинки. Он снова услышал сирены, они приближались по шоссе к холмам. Холмы были очень далеко, черный срез на фоне фиалкового неба.

Опустившись на колени и вглядываясь между кустов, он слушал звуки сирен, затихавшие вдали.

Когда он встал с колен, чтобы идти назад, воздух вокруг него набряк ночью, сделался сырым и холодным. Он шел медленно, ощупью находя путь. Миновав вспаханное поле, он очутился на траве. Поднырнул под веревки палатки и вышел на дорожку перед домом, на которой что-то хрустело у него под ногами.

Когда он подошел к дому, женщина у черного хода схватила его за руку.

– Где ты был? – В тишине ночи ее голос прозвучал пронзительно и резко.

Карл что-то буркнул и протиснулся мимо нее. Прошел по коридору к лестнице. В его комнате было жарко и неприятно пахло паром и ванной. Близнецы Донник спали.

Он сел на кровать и развязал ботинки.

Когда Карлу было двенадцать лет, ему разрешили поехать в летний лагерь. Он был очень взволнован. С ним ехал Джимми Петио.

– Я вас довезу, – сказала его мать. – Вас обоих. – Карл неловко поерзал.

– В чем дело?

– Я…

Миссис Фиттер положила свой журнал, «Нью-Йоркер».

– Что случилось?

– Я думал, мы поедем автостопом.

Миссис Фиттер снова взяла журнал.

– Все понятно. – Она поправила очки. – Двенадцать лет обоим, а им уже не терпится автостопом.

Карл смотрел из окна машины. Миссис Фиттер подъехала к какой-то группе деревьев и остановилась.

– Ну, вот мы и прибыли. – Она толчком распахнула дверцу. – Не забудьте свои спальники.

Карл и Джимми выволокли свои спальники с заднего сиденья машины. Карл поцеловал мать на прощание. Она захлопнула дверцу и завела мотор.

– Черт! – сказал Джимми.

Лагерь был громадный и клевый. Огромные деревья, чьих вершин не разглядеть было за путаницей ветвей, окружали их. Какая-то птица вскрикивала, пролетая над их головами, ее крики эхом отдавались вдали.

К ним подошел вожатый.

– Фиттер и Петио? – Они кивнули.

– Ваша палатка там. Идемте. – Карл и Джимми разложили свои спальники на двух койках в нескольких футах от линялой холщовой стены своей палатки. За палаткой вставала стена из земли, переплетенных ползучих растений и корней. Черное и зеленое перемешивалось, сырое, безмолвное, потрясающее. Перед палаткой была тропинка, а сразу за ней бежала речка.

Карл подошел к краю тропы и уставился в речку. Вода в ней была глубокой и темной. Мимо него медленно проплыли какие-то ветки. Другой берег был высоким, поросшим деревьями и кустами. Среди кустов виднелись еще палатки.

– А что там? – спросил Карл.

– Не знаю. – Джимми швырнул в речку камешек. По воде пошли безмолвные круги.

– Какая здесь тишина.

– Давай посмотрим, где все.

И они побежали по тропе обратно, в ту сторону, откуда пришли. Скоро они увидели столовую, а рядом с ней – песчаную отмель, где все купались. Воздух вокруг звенел от плеска воды и криков. На другом берегу речки оказалась высокая платформа и доска для прыжков. Несколько загорелых фигур нежились на солнце. Отмель кишела пловцами. Каноэ – красные, синие и оранжевые – сновали вверх и вниз по реке.

Один из вожатых, весь облепленный мальчишками, направился к ним.

– Новенькие?

– Да.

– Надевайте плавки и в воду.

Они побежали назад, за плавками. Быстро переоделись. Минуту спустя они уже трусили по тропе к речке, и ветерок обвевал их голые тела, а мелкие камешки врезались в ступни. Джимми двигался довольно быстро. Карл старался, как мог.

– Скорее! – крикнул Джимми.

– Иду!

Они достигли отмели, миновав сложенную из красной древесины столовую. Теперь под ногами был теплый сухой песок. Джимми с разбега прыгнул в воду. Карл подбежал к краю, обогнув по дороге немало свернувшихся калачиком на солнце коричневых загорелых тел.

У самого края воды он остановился и стал оглядываться. Его внимание привлекла платформа на том берегу реки.

Из воды, плюясь и фыркая, высунул голову Джимми.

– В чем дело?

Карл не ответил.

– Что тебе опять не так?

Карл нырнул. Проплыл немного под водой и вынырнул на поверхность. Подгреб к Джимми. Вода была ледяной. Он едва мог дышать, все тело покрылось гусиной кожей.

– Холодно как.

– А то.

Они выбрались на отмель. Вода струилась по их лицам, каплями падала с тел. Они с трудом переводили дух.

– Я устал, – проворчал Джимми.

Карл тоже устал. Скорее от восторга, чем от чего-либо еще. Никто не обращал на них внимания. Лежавшие на берегу в основном спали. Изредка то один, то другой из спящих поднимался и прыгал в воду. Двое мальчишек боролись за огромный зеленый мяч. На той стороне реки в воду с платформы нырнула гибкая фигурка.

– Только приехали? – обратился к ним какой-то парнишка.

Они кивнули.

– Только что пришли.

– Сколько пробудете?

– Две недели.

– Первый раз?

– Да.

– Хорошее место, – сказал паренек.

Карл разглядывал мальчишек, плещущихся и вопящих в воде. Он был очень тих и ничего не говорил.

Джимми ткнул его в бок.

– Ты чего?

– Ничего.

– По дому соскучился?

– Нет. – Карл перевел взгляд на платформу на том берегу. Там тоже загорали. Позади загоравших начинался черный земляной склон, переплетенный древесными корнями. Посреди склона дорога. Зубчатые ели на горизонте.

– А чего тогда?

– Я не знал, что здесь будут девчонки. Я думал, это лагерь для мальчиков.

– Они на той стороне, – сказал паренек.

– Ну да, мы же видели их палатки, – ввернул Джимми.

На краю платформы сидела, переводя дух, какая-то девочка. Ее тело блестело и сверкало на солнце. Она сняла шапочку. Волосы у нее были длинные и темные. Они падали ей на шею и плечи. Она смотрела в воду, ее лицо ничего не выражало.

Карл смотрел на нее, пока Джимми не схватил его и не столкнул в воду.

– Пусти! – крикнул Карл. Вода накрыла его с головой. Он вырвался, фыркая и отплевываясь, из носа и изо рта лило.

– Ты чокнутый, – сказал Джимми, заметив выражение его лица.

Карл растянулся на песке.

– Нет.

– Не нет, а да.

Девочка с платформы исчезла. Карл не знал, куда она ушла. Он ждал, но она не появлялась. Еще одна девочка выбралась из воды и поднялась по лесенке на платформу, но это была не та. Другая.

Солнце пересекло небо. Поднимался холодный ветерок. Пловцы один за другим выходили из воды.

– Время уходить, – скомандовал вожатый. – Всем мыться и одеваться к обеду.

Были танцы. Поздно вечером. Из столовой вынесли столы, чтобы освободить место. Установили проигрыватель, пластинки и репродуктор поставили в углу. Мальчишки, переминаясь с ноги на ногу, сгрудились у стены, стараясь держаться подальше от девчонок.

– Я не умею танцевать, – сказал Джимми.

– Плохо, – ответил Карл.

– Я же сюда не за танцульками приехал.

Мальчишки подталкивали друг друга в бока и шаркали ногами. Середина просторной комнаты была пуста, по ту сторону бездны стояли девочки. Мистер Флетчер, управляющий лагерем, вышел в центр и жестом попросил тишины.

– Первый танец – дамы приглашают кавалеров! – объявил он, вытирая шею красным носовым платком.

Из проигрывателя понеслись звуки музыки. Мальчишки попрятались друг за друга, отступая к стенке. Несколько девчонок двинулись к ним через пропасть.

– Что мне делать, если какая-нибудь попросит меня с ней потанцевать? – прошептал Джимми.

– Скажи ей, что хочешь этот танец пересидеть.

– Что это значит?

– Это значит, что ты не умеешь танцевать.

Тощая девчонка с желтыми волосами бродила меж них, выискивая, с кем бы потанцевать. Мальчишки, потупившись, отворачивались, а сами рассматривали ее исподтишка.

– Пошли, – зашипел Джимми, таща куда-то Карла.

– Куда?

– На улицу.

– Нам нельзя на улицу. Мы должны быть здесь и танцевать.

Джимми не ответил. Девчонка ушла, ведя за собой невысокого парнишку в галстуке-бабочке.

– Глянь-ка, бабочку нацепил, – сказал Джимми.

В теплой комнате лицо мальчишки покрылось испариной. Посреди комнаты медленно танцевали несколько пар.

– Ты только погляди на них.

Карл вытягивал шею, рассматривая девочек на той стороне. Может… может, она там? Девочка с темными волосами. Он смотрел и смотрел, но так и не находил ее.

– На что это ты уставился? – требовательно спросил его Джимми.

– Ни на что.

– Кого-нибудь увидел?

– Нет. – Это была правда. Он ее не видел. На середину комнаты вышли еще пары. Новые и новые девочки набирались смелости пригласить мальчиков на танец. Джимми все больше нервничал.

– Я пошел, – сказал он наконец.

– Ладно.

– А ты?

– А я останусь.

– Ну и… ну и какашка же ты. – Джимми двинул его кулаком в ребра, подошел к двери и скрылся.

Карл остался один. Ему сделалось грустно. В комнате оглушительно ревела музыка. Вокруг него топтались, шаркая подошвами, парочки. От их голосов у него звенело в ушах. Он бесцельно бродил вокруг. За одним столом наливали в бумажные стаканчики пунш. Какая-то женщина протянула ему стакан. Он взял и пошел с ним по комнате, прихлебывая. Пунш был густой и теплый. И отдавал фруктами, как стоялая газировка.

Вернувшись на место, где он стоял раньше, он вдруг увидел ее. Сердце у него в груди перевернулось. Она танцевала, на ней было длинное белое платье и красные цветы в волосах. Она смеялась. Он видел ее зубы, мелкие и ровные. Кожа у нее была смуглой. Испанка или кто-нибудь в этом роде. Глаза у нее были большие и яркие.

Тоска накрыла Карла, странная тоска, сладкая, как пунш. От тоски у него заболело все тело. Он придвинулся к краю толпы нетанцующих мальчишек.

Пухлая девчонка схватила его за руку.

– Потанцуем? Потанцуем?

– Пусти. – Он сердито увернулся. Толстушка бросилась за кем-то другим, смеясь и толкаясь.

Музыка смолкла. Джимми вернулся в зал, проскользнув на место рядом с Карлом.

– Ну как? – спросил он.

– Что как?

– Танцы.

– Я не танцевал.

– Сроду не думал, что в лагере танцуют, – сказал Джимми. – И кто только такое выдумал?

Долгими ночами было очень тихо, все вокруг спали, нигде не горел свет. Иногда Карл просыпался и, прислушиваясь, лежал в теплом спальнике, откуда наружу торчала только его голова. Ночной ветерок шевелился в кронах деревьев, которые росли у реки.

Карл лежал и слушал. Из темноты доносились какие-то шорохи. Звери? Как-то утром он проснулся и увидел серую белку, она стояла на его спальнике. В воздухе висел туман. Все еще спали. Белка стояла столбиком, серая и прямая, как стрела. Вдруг она стекла с него на землю, взмахнув пушистым хвостом. Скачками она помчалась к большому красному дереву и взлетела по его стволу.

Позже, когда туман рассеялся, на кухне загремели посудой. Лежа в теплом спальнике и дожидаясь гонга к завтраку, Карл прислушивался к звукам с кухни, которым с реки отзывалось эхо: глухой стук, похожий на удары далекого барабана. Оно казалось особенно странным на фоне журчания реки и векового молчания листвы, земли и деревьев.

Здесь все было совсем не так, как дома. Обычная жизнь казалась нереальной. Как сон. Его комната, микроскоп, марки. Картинки. Книги, пластинки, бесконечные ящики и стопки. Душная, запертая комната. А здесь воздух был прозрачным и свежим. Видно было на мили вокруг, зеленые холмы и деревья уходили вдаль. В воздухе пахло деревьями, влажной землей. Ощущение камней под ногами. Ледяная вода. Сухой песок на коже.

Он заплатил десять центов, чтобы прокатиться в каноэ до моста. Берега были покрыты камнями. Бесконечные серые каменные россыпи. Он плыл по течению, предоставив каноэ своей воле. Он забыл, что аренда стоила ему десять центов в час. Положил весло, вытянулся на дне лодки и стал слушать журчание воды и тишину леса.

Лодка плыла все дальше и дальше. Лагерь остался далеко позади. Он пошевелился. Пора было возвращаться. Он остался совсем один впервые в жизни. Вокруг не было ни души. Ощущение было совсем иное, чем когда остаешься один в комнате. Там его окружали вещи, целая комната вещей. А за ее стенами был город, целый город мужчин и женщин, бесконечное множество людей. В городе никто никогда не оставался совсем один.

Но здесь совсем никого не было. Он вглядывался в крутые берега, которые обступали его с двух сторон: спутанные ветки кустов, старые корни, крошащуюся почву. Ряды деревьев, елей, красного дерева, кипарисов, сосен. Какая-то птица вскрикнула и полетела прочь. Сойка. Совсем один. Ему даже стало грустно, но это была приятная грусть. В ней была сладость. Странная грусть. Как будто каноэ все быстрее несло его по течению меж крутых берегов. Навсегда унося его от всех, кого он знал раньше.

Он взял весло и развернул каноэ. И стал грести назад.

Ночью он слышал реку. Не видел, но знал, что она там. Совсем близко, только перейти тропинку и спуститься с холма. Вечно бегущая, несущая кусочки коры, прутики, листья. Ветки и листья прямо в океан.

Карл смотрел в темное небо. Над верхушками красных деревьев мигали звезды.

Он видел очертания деревьев, они колоннами вставали со всех стон, подпирая небо. Он думал о девочке, о той девочке с темными волосами. Увидит ли он ее снова? Две недели пролетали быстро. На том берегу реки была ее палатка, где-то на том берегу. Она была там, за водой, тихо спала.

Он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, первые щупальца серого тумана уже протягивались вокруг. Было утро. Смутный, рассеянный свет был повсюду. Звезды исчезли. Карл дрожал. Кругом было очень тихо и холодно. На койке рядом с ним хрюкнул и повернулся на другой бок Джимми.

Карл лежал и смотрел. Вокруг него плыл туман. Его лицо стало влажным. Теперь он видел реку. Поверхность широкая, как бледный камень. А на той стороне берег, деревья, корни, ползучие растения. Древние переплетенные корни.

Немного погодя он выскользнул из спальника. От влажного холода его трясло. Кругом стояла тишина. Весь мир молчал. Запахнув покрепче хлопковую пижаму, он зашлепал через тропу к береговому склону, спустился вниз, осторожно ступая. Все замерло. Повсюду стелился туман. Он оказался у подножия. Рядом была вода, плоская непрозрачная поверхность. Она двигалась так медленно, что казалось, она стоит на месте. Но это было не так. Вот мимо проплыла ветка, черная от воды, холодная, затвердевшая, листья на ней безжизненно повисли.

Карл сидел на склоне у края воды. Шло время. Он не чувствовал холода. Туман начинал редеть. Но цвет не возвращался. Небо, вода, деревья – все было плоским и скучным. Серым. Мир, населенный призраками, безмолвными фигурами.

Он задремал. А когда открыл глаза, на том берегу ручья стояла она. Он весь окоченел от неподвижности, окоченел и замерз. Она смотрела на него. И молчала. Карл и девочка смотрели через серую реку друг на друга.

Птица мелькнула между деревьями. Откуда-то сверху по реке донесся гулкий раскатистый звук. Это повара на кухне начинали свой день. Девочка стояла между двумя деревьями, положив руку на один ствол, у самой кромки воды. На ней было что-то вроде серого халата. Волосы у нее были длинные и черные. Глаза тоже черные. А зубы мелкие и ровные. У нее был чуточку приоткрыт рот. Облачко пара срывалось с ее губ всякий раз, когда она делала выдох.

Карл не двигался. Деревья, девочка, вода – все сливалось воедино в молчаливой серой пелене. Немного погодя он снова заснул.

Проснулся он от того, что Джимми пинал его в поясницу.

– Вставай! – требовательно вопил Джимми, чей голос доносился словно издалека.

Карл шевельнулся. Это было трудно. Кости болели. Он весь застыл, тело онемело.

– Вставай!

Карл медленно поднялся на ноги. Голова болела, в ушах звенело. Смотреть было трудно. Он ужасно устал. И принялся карабкаться наверх, спотыкаясь и дрожа.

– В чем дело? Заболел? Зачем ты там сидел? Давно ты там сидел?

Он не отвечал. Доплелся до своей койки и сел. Кто-то из вожатых широкими шагами шел по тропе. Остановился.

– Что-нибудь не так?

– Он заболел, – сказал Джимми.

Вожатый подошел к нему.

– Ты заболел, Фиттер?

Карл кивнул.

– С ним что-то не так, – сказал Джимми.

Он лежал в палатке медсестры на большой кровати. Белые простыни хрустели. Он очень устал. И хотел лишь одного – лежать и не двигаться.

Вошла медсестра.

– Как ты?

– Нормально. – Было еще рано, часов десять утра. Он видел солнце, которое светило внутрь через клапан палатки.

Медсестра измерила ему температуру.

– Твоя мама подъедет за тобой сегодня. У тебя хватит сил вернуться с ней домой?

Карл кивнул.

– Ты завтракал?

– Нет.

– Я попрошу кого-нибудь принести тебе блинчиков. – И медсестра вышла из палатки, миновав по дороге столик с лекарствами.

Карл глядел наружу, на солнечный свет, деревья и лианы. Скоро он поедет домой. Мать едет. Он устал. Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Какой-то звук проник в его сон. Он слегка поднял голову. В поле зрения возникла комната. Кто-то стоял у кровати, молча глядя на него сверху вниз. Он пошевелился, перевернулся. Неужели это… У него замерло сердце. Неужели…

Женщина подошла ближе. Это была его мать. Он снова лег.

– Что ты натворил, упал в реку? – спросила она.

Он не ответил.

– Одевайся. Мы возвращаемся в город. Понять не могу, почему ребенку позволили просто так свалиться в воду и сидеть там до тех пор, пока он не заболел.

– Я никуда не падал. – Но она уже вышла из палатки. Он медленно выбрался из постели.

– Скорее, – раздался ее голос. – Помощь нужна?

– Нет, – сказал Карл.

Мать Карла умерла, пока он еще учился в школе. Он стал жить с бабкой и дедом. Они были немцы. Дед работал в компании «Чудо-хлеб». Весь день он спал в погребе, а ночью выходил и шел на работу.

Дед и бабка жили в огромном старом доме. Перед ним росла древняя пальма, грязная и некрасивая. Парадное крыльцо просело. Одно из боковых окон было разбито. У Карла была своя комната, в дальней части дома, из окна он мог видеть сад. Задний двор был большой. В нем было полно кошек. По ночам он слышал, как они ссорятся между собой. Двор весь зарос сорняками. За садом не ухаживали уже много лет. В нем было полно растений. Бамбук, вистерия, слоновая трава. В дальнем углу сада под тяжестью ягод сгибались кусты.

В начале лета Карл любил выходить в сад и стоять, вдыхая запах ягод, гниющих на солнце, сладкий горячий запах, похожий на запах человеческого тела. Еще он любил улечься в траву рядом с кустами и лежать, чувствуя их аромат, наслаждаясь их близостью. Запах ягод, теплый ветерок, колышущийся бамбук – все сливалось для него воедино и создавало ощущение цельности, плотности жизни, так что он едва мог поверить, что во дворе рядом с ним на самом деле никого нет.

Обычно он устало засыпал, лежа в траве. Очнувшись ото сна, он всегда чувствовал себя пропитанным запахами сада, насыщенным его присутствием. Он с трудом вставал на ноги и шел в дом ополоснуть лицо.

Глядя на себя в старое треснувшее зеркало в ванной с высоким потолком и облупившимися стенами в лохмотьях желтой краски, Карл удивлялся своему отражению и размышлял о том, что станет с ним в будущем, когда он станет старше. Его мать умерла. Дед и бабка уже совсем старые. Скоро он будет жить один, будет сам зарабатывать, сам прокладывать себе путь. Куда? В какую сторону? Скоро он узнает.

Он смотрел и думал.

Глава 16

В старших классах Карл записался в шахматный и дискуссионный клубы. Он с большим рвением вступал в дебаты по политическим вопросам. Дебаты проводились раз в неделю после уроков в одном из классов. Любой желающий мог прийти послушать. Учеников приходило немного, учителей тоже.

– А ты умеешь вести дискуссию, Карл, – сказал ему однажды мистер Макферсон. – Я хочу, чтобы в дебатах против школы Лоренса ты был у нас в команде.

Карл расцвел от удовольствия.

– Вы серьезно?

– Какую тему выберешь? Команда должна предварительно подать примерный список тем.

Карл подумал.

– Я хочу выступить в защиту Комитета политического действия, – заявил он. КПД в тот год то и дело подвергался нападкам. Сидни Хилмана клевали все, кому не лень.

Мистер Макферсон поднял бровь.

– Вот как? На мой взгляд, это не самый удачный выбор. Может, лучше взять господдержку школ? Тоже весьма щекотливый вопрос.

– Нет. Я хочу защищать КПД. По-моему, профсоюз имеет право сделать так, чтобы его услышали. Как иначе рабочий класс сможет защитить свои интересы? Ожидания, что действующие партии станут представлять интересы наемных работников, бессмысленны. Ведь они целиком и полностью в руках реакционного большого бизнеса из крупных городов.

Мистер Макферсон покачал головой.

– Что ж, посмотрим, – проворчал он. И пошел по коридору прочь.

Какое-то время, примерно с середины десятого класса, Карл был социалистом. Он даже посещал лекции, которые представители Лиги социалистической молодежи читали в соседней церкви. Там он сдавал в их кассу свои двадцать пять центов и приносил домой гору памфлетов. В них описывалось положение трудящихся. Оно было ужасным.

– Ты только посмотри, – сказал Карл Бобу Бейли. Они сидели у фонтанчика с содовой. Уроки кончились. Вокруг них другие ребятишки плевались катышками жеванной бумаги и слушали джук-бокс.

– В чем дело? – спросил Бейли.

Карл передал ему открытый памфлет.

– Вот читай.

Бейли прочел, шевеля губами. Вернул памфлет.

– Что ты об этом думаешь? – спросил его Карл.

– Интересно.

– Ты знал, что в нашей стране происходят подобные вещи?

– Нет, наверное.

– Забастовщиков избивают, их жен запугивают. Дети работают по пятнадцать часов в день. – Карл рассказал ему про книгу, в которой один мальчик, работавший на мясокомбинате, постепенно потерял обе ступни, каждый день стоя в лужах кислоты, которая там везде разлита по цементному полу.

– Ужас какой, – сказал Бейли.

– Ну?

– Что ну?

– Что ты будешь делать?

Бейли задумался. Тот был высокий, худощавый и носил очки. Он покачал рыжей головой.

– Понятия не имею.

– Разве ты не хочешь выйти на улицу?

– На улицу?

– На баррикады! – выкрикнул Карл с горящими глазами и пылающим лицом.

Бейли был озадачен. Но тут им принесли колу, и вопрос забылся. Карл пил, глядя вдаль.

– О чем ты думаешь? – спросил Бейли.

Карл вздрогнул.

– Что?

– О чем задумался?

Карл чуть заметно улыбнулся.

– О многом, – сказал он.

В колледже Карл учился всего год. Это был год выборов. Один его приятель, студент выпускного курса отделения политических наук, баллотировался от городского совета против коррумпированных республиканцев и демократов. Эрл Норрис был независимым кандидатом. Он шел сам по себе, его не поддерживала даже прогрессивная партия, которую контролировали сталинисты.

Карл помогал ему проводить агитационную кампанию. Они дискутировали со знакомыми прогрессистами и раздавали свои листовки в центре города.

Как-то вечером, очень поздно, они ездили по городу, расклеивая на телефонных столбах агитационные плакаты Норриса. Из старенький «Форд» двигался от столба к столбу тихо, без фар. Подъезжая к очередному столбу, Карл выпрыгивал из машины, подбегал к обочине, приклеивал плакат и мчался назад.

– Ну, как дела? – шепотом спрашивал его Норрис. Он был за рулем.

– Отлично.

У следующего столба, когда Карл уже возвращался в машину, откуда ни возьмись, вынырнул полицейский патруль.

– Та-ак, – сказал полисмен.

В городе действовал старый закон, который запрещал использование городской собственности в агитационных целях. Телефонные столбы принадлежали городу. Но когда судья узнал, что Норрис – студент отделения политических наук и баллотируется как самовыдвиженец, он вынес им приговор с отсроченным сроком исполнения и отпустил. Отсрочка была дана на тридцать дней.

Карл и Норрис стояли рядом с полицейским участком, ярко светило солнце. Вокруг сновали люди, многие шли на работу.

– Вот так реакционеры и подавляют голос масс, – проворчал Норрис.

Выборы он проиграл. Победил кандидат от республиканцев, вторым по количеству набранных голосов был демократ. За Норриса не голосовал почти никто. Но и за прогрессистов тоже.

– Трудно, однако, сделать так, чтобы тебя услышали, – сказал тогда Карл.

– Когда-нибудь все изменится, – ответил Норрис.

Чтобы не ходить в армию, Карл устроился на работу в Американскую металлообрабатывающую компанию, на заграничную службу. Срок его контракта не был точно определен. Пока он работает в Компании, призыву не подлежит.

В ночь перед самым отплытием он вдруг ощутил приступ странной ностальгии. Он начался, когда Карл, пообедав в городе, пешком возвращался к себе в комнату. Шел он медленно, руки в карманы. Был теплый июльский вечер. Тысячи звезд высыпали на небе. Народу на улицах было много, люди прогуливались по тротуарам, мужчины и женщины парами, ребятишки носились вокруг них, старшеклассники со своими девушками ели хот-доги и мороженое в драйвинах.

Карл думал о себе и обо всем, что происходило в его жизни. Вспоминал детство, когда они жили на востоке, где было холодно и землю зимой покрывал снег. Вспомнил мать, которая работала целыми днями. Он был одиноким ребенком, в его детстве не было ничего, кроме вещей, всех этих марок, книг, да еще мыслей.

Карл развернулся и зашагал назад мимо неоновых вывесок магазинов к кампусу. Там было темно. Все здания стояли немые и темные, кроме библиотеки. Там было еще открыто.

Он вспомнил лагерь. Те времена, когда он ездил туда летом. Красные деревья. Бродя по кампусу, он вспоминал речку, молчание деревьев, холодную воду и яркое солнце. Кампус немного напоминал лагерь, такой же темный и тихий, с высокими деревьями, обступившими его со всех сторон.

Дойдя до библиотеки, Карл остановился. Огромное мраморное здание пылало светом. Зайти внутрь? Он обошел здание вокруг. Под ногами была трава, влажная, зеленая. Он хорошо видел ее при свете, который лился из окон библиотеки. Прошла кучка студентов, парней и девушек, они разговаривали и смеялись. Немного погодя появилась молчаливая пара, парень и девушка шли тихо, держась в темноте за руки.

Карл вспомнил старшие классы. Дискуссионный клуб. Лигу молодых социалистов. Ту речь в защиту социализма, которую он произнес тогда в присутствии директора.

Его мысли снова вернулись к лагерю. Как там было чудесно, пока он не заболел. Он так и не вернулся туда больше. Мать не отпустила. Теперь ее уже нет, погибла в аварии. После ее смерти его жизнь стала куда радостнее. Она была такой худой и жесткой. Вечно подталкивала его. Заставляла что-то делать.

И вот он покидает страну. Едет работать в Азию. Надолго ли? Он не знал. Может, на год. А может, и больше. Что его там ждет? Этого он тоже не знал. Он не знал, куда едет. Не знал он, и откуда лежит его путь. Прошлое было во тьме, укрыто тенью. Смутные, смешанные воспоминания о звуках, формах, запахах. Красные деревья. Трава ночью. Неоновые вывески. Снег. Медленно текущий ручей. Его старая комната с микроскопом, слайдами, марками и фотографиями.

Карл вошел в здание библиотеки. Мраморные коридоры заливал яркий желтый свет. Он поднялся по лестнице в главный читальный зал. Карточки у него с собой не было, но можно почитать справочную литературу.

Какое-то время он сидел в справочном зале и читал кембриджскую «Древнюю историю». Он читал о Греции. Знакомые пассажи, войны, сражения. Алкивиад. Клеон. Перикл. Он нашел описание битвы при Фермопилах, и у него потеплело на сердце. Храбрые спартанцы.

Он встретил знакомого, тот готовился к экзамену. По его карточке он взял «Анабасис» Ксенефона и сел читать. Снег. Холмы… Совсем как его жизнь. Все, что сохранилось в его памяти из прожитого: снег, улицы, деревья, тихая вода.

Карл закрыл книгу и опустил ее в лоток возврата. Было уже поздно. Библиотека скоро закроется.

Карл покинул здание, шагая по длинным белым коридорам, спускаясь по лестницам, пока наконец не оказался в теплой темноте. Глубоко вдохнул ночной воздух. Воздух был сладкий, густой от аромата цветов. У самого выхода рос огромный лиловый куст. Именно его ароматом был напоен воздух.

Он пошел по дорожке прочь от здания. За его спиной один за другим гасли огни библиотеки. На улице появились другие мужчины и женщины, одни обгоняли его, другие шли за ним. Все молчали. Поднялся легкий ветерок. Он шелестел вокруг Карла, донося до него разные звуки. Обрывки разговоров. Шаги. Мужчины и женщины возвращались сквозь тьму из библиотеки.

Он перешел через небольшой мост. Подошвы его ботинок звенели по доскам. На той стороне начинался ровный травяной склон. За ним перемигивались неоновые городские огни – красные и желтые, темно-оранжевые и фиолетовые. Ресторан. Театр. Агентство по продаже недвижимости. Ссудная касса. Кафе.

Он стоял на краю моста и смотрел через луг на черные здания и неоновые огни на фоне ночного неба. Мимо шли люди, возвращались домой студенты, неся под мышками книги и бумаги.

Скоро он уедет. Скоро он будет далеко отсюда. Может быть, он никогда не вернется. Может, он никогда больше не постоит на этом месте, не увидит ни этих деревьев, ни этой травы, ни очертаний этих домов. Где-то далеко просигналила машина. Автобусы и автомобили. Движение на городских улицах. Люди на тротуарах. В кафе. Театрах.

Мимо прошли еще студенты. Карл выпрямил спину. Шагнул с моста на траву. Вдруг перед ним мелькнула девушка, она молча и торопливо шла куда-то через луг. Ночное небо на миг очертило ее силуэт. Тоненькая, тоненькая и гибкая. С длинными волосами. В темноте они казались черными. Он видел ее лицо, линию щеки, носа, лба.

У него подпрыгнуло сердце. Он заспешил, торопливо шагая следом за ней. Смутные воспоминания проносились в его мозгу. Стройная девочка, смуглая, с черными волосами. Он спешил, внутренне трепеща, стараясь не отстать.

Девушка прошла через луг, ступила на тротуар. Перешла улицу. Карл за ней. Она поравнялась с витриной.

Это была не та девушка с черными волосами. У этой волосы были темно-русые.

Карл замедлил шаг. Немного погодя он свернул направо. Пора было возвращаться домой. Завтра ему рано вставать. Корабль отплывает в восемь.

Девушка исчезла, скрылась из вида, затерялась в ночной тьме. Карл возвращался к себе, сунув руки в карманы.

Карл встряхнулся, вставая. Все его тело затекло. Сколько он уже тут сидит и думает о своем? Далеко внизу раскинулась территория Компании, возвращая его к настоящему. Что за дурацкое занятие, сидя на ярком утреннем солнышке, снова и снова перебирать события своей юности!

Он был рад, что его юность кончилась, осталась далеко позади. Несчастливое было время, время сомнений и незнания. Время поисков своего пути ощупью во тьме невежества. Он посмотрел на солнце. Который сейчас час? Солнце стояло уже почти в зените. Долго же он тут просидел.

Карл потянулся, раскинув большие руки и открыв рот. Издав громкий, как рев, звук, он покрутил торсом и несколько раз топнул ногами. Потом стал спускаться с холма, серьезный, задумчивый, продолжая перебирать в памяти все, о чем только что думал, события своей молодости, маленькую мертвую птичку, странности своего детства.

Занятый этими мыслями, он, сам того не заметив, оказался на берегу искусственного озера в центре владений Компании. Задержавшись на мгновение у края газона, он ступил на него и пошел через траву в ельник. Последний ряд деревьев отделял его от края воды, когда он услышал звук. Это был плеск, что-то скакало в озере, разбрасывая фонтаны воды.

С сильно бьющимся сердцем он торопливо подошел к краю озера. В воде кто-то был. Солнечные лучи сверху вниз били в водяное зеркало, высекая из него потоки света. Он прикрыл ладонью глаза. Человек в воде отчаянно бился. Он разглядел влажный блеск бледно-золотого тела, тонкие округлые конечности. Барбара. Она была в воде совершенно голая, резвилась сама по себе. Покраснев, он повернулся, чтобы уйти.

Но, поравнявшись с деревьями, он встал и остался стоять. Интересно, его оттуда видно? Скорее всего, нет. Математически шансов разглядеть его оттуда очень мало. Им вдруг овладела храбрость любопытства. С раннего утра он размышлял о тайнах бытия, о секретах темной вселенной. А разве это не ее часть? Не та скрытая реальность, обычно потаенная, спрятанная от глаз, эзотерическая сцена, доступная лишь немногим? И, если он будет осторожен, она его не увидит.

Карл стоял, наблюдая за девушкой в воде. Она там развлекалась вовсю. Вода летела во все стороны. Наконец она двинулась к берегу. С трудом выбралась из воды, встала на бетонный бортик, с нее текли струи. Карл почувствовал, как сильнее забилось его сердце и как, несмотря на глубокую внутреннюю решимость, краска стыда начала заливать его щеки и уши. Озеро было не широким. Девушку на высоком противоположном берегу было хорошо видно.

Впервые в жизни он глядел на нагую женщину. Для него это было такое же событие, как рождение и смерть, брак и совершеннолетие. Непонятное и важное. Событие, которое никогда не повторится.

Он наблюдал за тем, как она, встав в траве на колени, отжимала мокрые волосы. На миг его глаза затуманились, словно зрение было готово изменить ему. Поставив руки на бедра, он сделал глубокий вдох и наполнил воздухом легкие. Перед глазами все плясало, прыгали какие-то соринки, метались красные пятна. По коже поползли вниз капли пота. Под рубашкой вдруг стало липко. Тело стало сырым и холодным.

Но вот мгновение прошло, а за ним прихлынула волна горячей крови, которая текла к его сердцу, ярясь и пенясь, захлестывала все пустоты его тела, неслась по артериям и венам.

Стоя на берегу на коленях, выжимая коричневые волосы, мокрая девушка гладко блестела на солнце. Миллионы световых искр вспыхивали на ее гладкой коже. Все редкие кристаллы, все драгоценные камни были там, столько, что и не сосчитать, куда больше, чем бриллиантов на тропе, чем полусфер росы на лужайке. Этот блеск затмевал все, виденное им раньше, это смуглое роскошное сияние сразу поставило на место все: и траву, и землю, и деревья, и горы.

Он никогда не видел ничего грациознее ее голых рук и плеч. Все знакомые ему цвета меркли перед белизной и золотом ее кожи, свежей после купания. Он видел, как движутся ее руки. Она встряхивала головой, склоняла ее набок. Выжав в последний раз волосы, она запрокинула голову и стала смотреть вверх. Темно-коричневые волосы, густые и тяжелые, упали ей на шею. Ее лицо, маленькое и четко прорисованное, было обращено к небу. Медленно встав на ноги, она стояла.

Только теперь он впервые увидел ее полностью. Она не была высокой. Точнее, она была даже куда ниже, чем он ожидал. Он вообще не ждал ничего подобного. Картинки на стенах, рисунки и календари обманули его. Они изображали огромных женщин с могучими ногами, изогнутыми и длинными, массивными грудями, вздымающимися в воздух. Эта девушка была совсем не такая. Она была небольшой и полной, не жирной или в ямочках, а просто крепкой. Ее тело мало чем отличалось от мальчишеских тел, которые он видел на уроках физкультуры в школе. Только кожа гладкая и бедра пошире. Но высокой она не была, и ноги у нее были обыкновенные, с коленными чашечками и ступнями, которые плотно стояли на земле.

Но больше всего его изумили груди. Они не торчали вперед или вверх. Они не выпирали вперед, как обычно показано на рисунках. Они свисали вниз, а когда она наклонилась, они отвисли. Они болтались и качались из стороны в сторону, пока она собирала одежду, наклонялась и выпрямлялась, одеваясь. Они были совсем не твердые, а такие же мягкие, как все ее тело, светлая мягкая плоть. Они походили на бурдюки для вина, которые вешают в своих палатках арабы на востоке. Мешочки, дрожащие мешочки из плоти, которые наверняка мешали ей на каждом шагу.

Она застегнула короткие красные штаны, запахнула серую блузку. Села, чтобы завязать сандалии. Теперь она стала такой, как всегда, а не белой, голой, коренастой. Груди из висячих мешочков снова превратились в округлости у нее под блузкой. Плотно сидящие штанишки и блузка делали ее стройнее и выше.

Закончив одеваться, она пошла назад прямо по траве газона. Он потерял ее из виду. Она исчезла. Все кончилось. Он расслабился. Его кровь утихла. Сердце начало возвращаться к норме, кровь отлила от щек и ушей. Он вздохнул, выпуская воздух из легких.

Неужели это случилось? У него кружилась голова. В каком-то смысле он был разочарован. Она была короткой и толстой, тут и там из нее выпирали какие-то окружности. У нее были ноги, чтобы ходить, и ступни, чтобы стоять. Ее тело было таким же, как у всех, физическим явлением, инструментом, машиной. Оно родилось так же, как все остальное: из праха и слизи. Пройдет время, и оно сморщится, обвиснет, потрескается и согнется, а потом удерживающие его вместе липкая лента, клей и гвозди отвалятся по одному, и оно снова уйдет в землю, из которой вышло.

Оно сломается и износится. Оно выцветет и увянет, как трава и цветы, как огромные ели над ними и даже как сами горы и вся земля. Оно было частью обыденного мира, материальным, как все материальное. Оно подчинялось тем же законам. И работало, как все остальное.

Он вдруг подумал о своих рисунках, которые он копировал с красоток в журналах, и обо всех тех мыслях и идеях, которые роились у него в мозгу, пока он сидел один в душной запертой комнате, куда сквозь шторы лился солнечный свет. Он улыбнулся. Что же, наконец он кое-что понял. Утратил свои драгоценные иллюзии, зато узнал то, чего не мог уразуметь раньше. Тела, его или ее, все в принципе одинаковы. Все – части одного и того же мира. Мира, за пределами которого нет ничего, никакого фантомного королевства души, никакой области возвышенного. А было только это – то, что он видел своими глазами. Деревья, солнце, ветер. Он, Барбара, все и всё были частью этого. А больше ничего не было.

Однако его потаенный внутренний мир, мир духа, который он лелеял в себе так долго, не дал трещину и не обрушился ему на голову. Он не превратился в руины и печальные останки, среди которых ему отныне предстояло бродить. Скорее, все мечты и представления, которыми он жил все время, как будто выключились, просто перестав существовать. Растаяли тихо и бесследно, как мыльные пузыри. Исчезли навсегда. Как будто их и не было.

Пока он думал об этом, сзади подошла Барбара и остановилась в нескольких футах от него.

– Что ты здесь делаешь?

Карл медленно повернулся.

– Здравствуйте.

– Бога ради! Что ты делаешь?

Карл смотрел на нее. Волосы у нее были еще мокрые, с них капало. Одежда прилипала к телу большими влажными пятнами. Вид у нее был сердитый.

– Это вы были в воде? – спросил Карл. – Я видел, вы выбрались на берег нормально. Хотя в какой-то момент мне показалось, что у вас проблемы.

Она стояла совсем рядом, ее влажная блузка поднималась и опадала. Серая ткань прилипла к влажной коже. Он видел очертания ее грудей, твердые расширенные соски возмущенно тряслись. Зубы у нее были длинные и неровные, а волосы тяжелые. И все равно она была красива. У нее были чудесные глаза и чистая, гладкая кожа. Мокрая и злая, она была такой же гибкой и привлекательной, как всегда.

– Если бы я тонула, ты бы стал меня спасать? – Она дрожала. Зубы стучали.

– Я бы вас вытащил, – сказал Карл, складывая на груди руки.

– Я не поняла. Что ты тут делаешь? – Барбара встряхнула головой. – Ты что, подглядывал? Что с тобой такое?

Ее голос дрожал. Он видел, как ее глаза налились слезами. Вид у нее был такой замерзший, такой несчастный… Ему вдруг стало жаль ее, и еще он почувствовал себя немного виноватым.

– Простите меня, – сказал он. – Не надо злиться.

Она не ответила. Стояла, глядя вниз и вытирая воду с шеи.

– Вам лучше вернуться. Принять ванну, обсохнуть. Переодеться. Иначе можно схватить простуду.

– Правда?

– Давайте вместе пойдем в общежитие. Ладно? Вернемся вместе.

– Мне все равно. – Она повернулась и зашагала прочь между деревьями. Карл помешкал. Потом пошел за ней, весь в раздумьях, не спеша, но и не теряя ее из виду. На краю рощи Барбара остановилась, нетерпеливо поджидая его.

– Ну, давай же! Или хочешь, чтобы я простыла?

Карл улыбнулся.

– Нет.

– Тогда поспеши.

Он подошел к ней.

– Если идти по солнцу и не заходить в тень, то все будет в порядке. Но горячая ванна все равно не помешает.

Дальше они пошли вместе молча.

– Вы злитесь из-за того, что я вас видел? – спросил вдруг Карл.

Барбара молчала.

Глава 17

Пока другие наслаждались жизнью снаружи, Верн Тилдон сидел в офисе за пишущей машинкой с заправленным в нее листом мягкой желтой бумаги.

Печатал он одним пальцем, медленно, подолгу взвешивая слова.

«…Я, Верн Тилдон, агент Американской металлообрабатывающей компании, действующий в период…»

Он перестал печатать и долго смотрел на страницу. Потом продолжил.

«…перехода к новому собственнику, в интересах которого мною и двумя другими ответственными лицами за собственностью Компании осуществляется постоянный надзор…»

Он остановился, поморщился. Что-то в этом предложении было не так. Он взял другой лист желтой бумаги и ручкой нацарапал на нем несколько строк. Вдумчиво, внимательно перечитал их. Потом встал из-за стола и подошел к окну. Распахнул створки и вернулся на свое место за машинкой.

Вытащил из машинки бумагу, заправил новый лист.

«Мне, Верну Тилдону, представителю Американской металлообрабатывающей компании, было поручено организовать и всеми возможными способами содействовать в передаче всего движимого и недвижимого имущества Компании…»

Вдруг он подпрыгнул. Кто-то поднимался на крыльцо. Незнакомой легкой походкой. Не Карл. Не Барбара. Он прислушался, замерев на месте. Но ничего не услышал, было тихо. Может быть, он ошибся.

Но вот звук повторился. Кто-то стоял на крыльце. Дверная ручка медленно повернулась. Сердце Верна заухало. Он пошарил глазами по офису. Черт, ни молотка, ничего нет. Где же Карл? Он такой здоровый.

Дверь открылась. Близорукий человечек неуверенно заглядывал, моргая и нервно поводя головой. Худое восточное лицо обратилось к Верну.

– Здравствуйте, – произнес восточный человек.

– Кто вы такой?

Человечек вошел, закрыв за собой дверь. Верн не шевелился. Человечек был маленьким и щуплым. Трудно было сказать, сколько ему лет. Может быть, сорок. На нем была линялая форма последней войны, плотно облегающие суконные штаны и ботинки с металлическими подковками. В левой руке он держал небольшую фуражку.

– Кто я такой? – переспросил он. Голос у него был сухой и гнусавый, как при простуде. Сунув руку во внутренний карман френча, он достал оттуда конверт. – Можете посмотреть, если желаете. Мои бумаги.

Верн взял у него конверт и открыл. Карточки и бумаги, написанные иероглифами, с подписями и печатями, с крохотными фотографиями того же самого человека, с рядами цифр и штампов.

– Я не могу это прочесть.

– Эти документы удостоверяют, что мы прибудем сюда через несколько дней. Я приехал раньше, чтобы убедиться, что здесь все в порядке.

– Вы представитель новых хозяев?

– Я представитель Политической консультативной конференции китайского народа. В данное время всекитайский народный конгресс распущен. Верховная власть в Народной Республике Китай временно передана ПКК китайского народа.

– Понятно, – сказал Верн. – Через несколько дней? А я думал, у нас больше времени. Вы меня прямо шокировали. Всего несколько дней?

– Два или три. Я пришел раньше. Если все окажется в порядке, смена власти будет осуществлена немедленно. Мы не знали, удалось ли вашей стороне вовремя эвакуировать персонал.

Верн помешкал.

– Не хотите ли присесть?

– Благодарю. – Миниатюрный китаец сел возле стола, положив ногу на ногу. Достал пачку русских папирос и взял одну в рот.

Верн сел напротив. Он наблюдал, как китаец закуривает. Спички у него, похоже, никуда не годились. Несколько штук понадобилось, чтобы закурить одну папиросу.

– Вы говорите, как американец, – сказал Верн. – Что, здесь есть еще американцы?

– О нет. Я выучил язык в Пеории. Десять лет назад. Я был там в командировке.

Верн протянул ему руку.

– Меня зовут Тилдон. Верн Тилдон. – Они обменялись рукопожатием.

– Гарри Лиу.

Верн рассматривал его внимательно. Гарри Лиу был бледен и худ. Его плоское лицо было лишено всякого выражения. Он уже начал лысеть. У него были длинные руки с тонкими пальцами. На одном он носил тяжелое металлическое кольцо.

– Судя по вашему виду, вас должны звать не Гарри.

Гари Лиу улыбнулся.

– Тогда зовите меня, как хотите.

– Вы солдат?

– О да. Уже давно. Хотя в действующей армии не бывал уже много лет. Повредил ногу на Длинном марше. Он и вправду был очень длинным.

– Да. Правда. Я помню.

– Интересно, что написал бы о нем Кафка. Помните, у него есть рассказ, «Великая китайская стена». В нем говорится о том, как жители одной части Китая могут платить налоги императору, который давно умер, а о новом они ничего и не слышали. Эта страна такая большая… И почти всю я прошел пешком. Только под конец, когда нога подвела, ехал на попутках.

Верн кивнул.

– Думаю, когда-нибудь историки назовут это одной из поворотных точек истории.

– Мне кажется, все будет зависеть от того, что за историки тогда будут.

– Но в любом случае он что-то значил. Конец одного и начало чего-то другого. Может быть, завершение цикла. Как сказали бы Тойнби или Вико.

– Да, циклические историки.

– Кое-кто из них считает, что наше время похоже на историю Рима. При жизни Христа. Или чуть позже. Когда Империя начала отступать. Когда римский мир начал раскалываться.

Гарри Лиу улыбнулся.

– То есть вы хотите сказать, что вы – последние из римлян? Интересно, кто же тогда мы. Занятная аналогия.

– Занятная?

– Если следовать ее логике, то мы тогда – первые христиане.

Верн встал.

– Может быть, вы хотите осмотреть что-нибудь перед уходом? Какие-нибудь сооружения?

– Да. Неплохая мысль. Я должен взглянуть, в каком состоянии находится территория.

Верн распахнул дверь и шагнул на крыльцо.

– Я покажу вам все, что вы захотите увидеть.

Гарри Лиу последовал за ним.

– Прекрасно.

Вместе они спустились с крыльца на дорожку. В нескольких ярдах от крыльца Верн заметил велосипед легкой конструкции. Подошел к нему.

– Ваш?

– Да.

Велосипед был русский. Верн его осмотрел. Когда он закончил, они с Гарри Лиу пошли прочь от офиса.

– Что вы хотите посмотреть? – спросил Верн.

– Ничего конкретного. Главный вопрос был в том, хватило ли вам времени вывезти всех своих сотрудников и закрыть производство.

– Да.

– Сколько здесь осталось человек?

– Трое. Я и еще двое. В нашу задачу входит передать территорию вам. – Верн шел вперед в глубокой задумчивости и хмурился на ходу.

– Что-нибудь не так? – спросил его Гарри Лиу.

– Ваша аналогия. С римлянами.

– Не моя, – ответил Гарри. – Не я ее придумал.

– Ну, хорошо, моя. Насчет того, что мы остатки старого мира. Уходящие римляне. А вы новый мир. Первые христиане.

– И что?

– Темные века, вот что. Ведь их принесли с собой первые христиане. Грубость, жестокость, право сильного. Конец разума и свободы. Рабство. Средние века. Длиннейший период упадка в истории. Время, когда каждый человек жил и умирал на одном и том же крохотном клочке земли, как зверь. Прикованный к нему цепями. Ни образования, ни надежд. Лишь бы было чем утолить голод да прикрыть наготу, а большего и не надо. Рабство – только под другим именем.

– Но это же не все.

– А?

– Была еще церковь. Не забывайте о ней. Так ли уж темны были Темные века? Вспомните, что церковь дала человеку тогда: возможность вечной жизни, смысл бытия. Церковь объяснила человеку, зачем он живет. И тем самым дала ему ключ к спасению.

– Не ключ, а обещание спасения. Пустые обещания, чтобы держать людей в узде. Они же были кровопийцы. Люди работали на них до смерти. А все эти сказки, позолота и мишура лишь прикрывали их пустую, праздную жизнь. Помните, что сказал о них Ленин?

– Опиум для народа. – Гарри Лиу кивнул. – Помню. Бог, Святая Троица, Богоматерь. Сегодня они для нас мало что значат. Но тогда они значили много. И я сомневаюсь, что при них людям было так уж темно. Темные века. Это мы их так называем, а тогда люди жили насыщенной духовной жизнью, обладали высокой духовностью. Они сами отнюдь не считали свои времена темными. Ранние христиане готовы были отдать жизнь за свою церковь, за то, во что они верили.

– Их обманули.

– По нашим стандартам, да. Но с тех времен слишком многое переменилось. Мы потеряли интерес к тому, что было важно для них. К идее бога. К иерархии, физической и духовной. К ступеням бытия, от земли через воду и воздух к огню. К вселенной, центром которой является моральный бог. В которой была возможна вертикаль очищения, ведущая от земной скверны к более чистой воде, к небу и, наконец, к царству самого бога, в небесный огонь, к звездам. И для всякого человека наступал день, когда он уходил туда, в небо, и очищался.

– Слова.

– Возможно. И возможно, новые христиане тоже несут людям одни слова. Обещания. Обещания и новое Средневековье. Жестокость и невежество, конец разума. Но наши слова имеют значение для нас самих, так же как их слова – для них. Святая Троица. Пустые слова – сейчас. Но не пустые тогда.

Верн взглянул на Гарри Лиу с любопытством.

– А вы что, верите в бога?

– Я? О нет. Правда, все зависит от того, что вы называете богом. Мы сбросили иконы и заменили их портретами человека, и, может быть, он и есть наш бог. Кое-кто из нас преклоняется перед ним, перед его волей и говорит, что он всегда прав. – Гарри Лиу подумал. – Так что, может, у нас есть своя святая Троица, в новом обличье. Старое вино в новых бутылках. Мы воскресили давно ушедший век. И может быть, жестокость и невежество тоже.

Верн остановился раскурить трубку. Взгляд Гарри Лиу с интересом следил за огоньком зажигалки.

– Зажигалка для трубки, – сказал Верн. – Довольно удобная штука. – И он дал ее маленькому китайцу.

Гарри Лиу внимательно рассмотрел ее.

– Да. Гораздо лучше этих. – И он похлопал по карману своего френча, в котором лежал коробок спичек. – Из них только некоторые зажигаются. – Он протянул Верну зажигалку.

Какой-то импульс подхватил Верна.

– Оставьте ее себе.

– Зажигалку?

– Пусть будет у вас. У меня есть еще. А это подарок. От старого мира новому. – И он невесело улыбнулся.

Гарри опустил зажигалку в карман.

– Спасибо. – Какое-то время он молчал. – Остальные. Вы говорили, здесь с вами еще трое других.

– Да. Женщина и молодой парень.

– А где они?

– Куда-то ушли. Возможно, читают трактат об этике. По крайней мере так они говорят.

– У вас есть сомнения?

– Даже не знаю. Может, и читают. Какая разница.

– Какие они, эта женщина и юноша?

Верн пожал плечами.

– Ничего особенного.

– Женщина молодая? Привлекательная?

– По правде говоря, несколько лет тому назад у меня был с ней роман.

– А молодой человек знает?

– Сомневаюсь. Сомневаюсь, чтобы она ему рассказала. Это было не очень приятно. Она была тогда очень молода.

– А вы, разумеется, были намного ее старше.

– Именно так.

– Вы и я примерно одного возраста, – задумчиво сказал Гарри Лиу. – Оба стареем. Я лысею, и у вас волосы редеют. Полагаю, что, когда вы и та девушка встретились, этого еще не было.

– Уже началось.

– Не понимаю, почему роман между молодой девушкой и зрелым мужчиной обязательно должен быть неприятен. В Китае такое сплошь и рядом. И никаких неприятностей.

– Ей не было еще и двадцати лет. Дело было в курортном городке в Новой Англии. Она приехала туда с какими-то друзьями из колледжа. Мы встретились случайно. Я подвез ее обратно на своей машине. Она не понимала, что происходит. Я завез ее в мотель и затащил в постель. Хороший способ научиться реализму.

– Ваше общество придает реализму слишком большое значение. Я обратил на это внимание, когда был в Пеории.

– Правда?

Гарри Лиу поджал губы.

– Что такого замечательного в реальном мире? Атомы и пустота. Расскажу вам одну интересную вещь. В нашем обществе нам, пожилым людям, закон запрещает разрушать фантазии молодых. Точнее, мы, наоборот, придумываем волшебные сказки, в которые они верят.

– Я об этом слышал. Ваше правительство держит ученых на коротком поводке. Они не имеют права рассказывать правду о мире. То же и художники.

– Это верно. Как в Средние века. Наша наука и искусство приспособлены к общественной необходимости. Они служат политическим интересам.

– То есть являются рабами вашей новой религии. Вы это одобряете?

– Думаю, да.

– Хотите получить целую страну детей? Хотите, чтобы они не взрослели и не знали правды о мире?

Гарри Лиу улыбнулся.

– По-вашему, мы этим занимаемся? Возможно.

– Это зло. Кто вы такие? Новая церковь с новым папой, который правит народом железной кочергой, диктует ему, говорит, что думать, как поступать, во что верить…

– Да. Мы управляем ими сейчас. И надеемся, что настанет время, когда они смогут управлять собой сами. Нас уже почти нет, моих единомышленников, тех, кто знает, что мы рассказываем народу сказки. Фантазии. Те, кто придет за нами, поверят в них и назовут правдой. Они не захотят из них вырастать. Они не будут даже знать, что из них вообще можно вырасти. А я им не скажу, потому что нельзя. Таков закон. И это мудрый закон.

– Вы просто не хотите, чтобы они знали.

– Ради их же пользы. Атомы и пустота… Важны лишь социальные реалии. Их следует знать. Все прочие истины подождут. Искусство, наука. Мы снабжаем их мифами, мудрыми мифами. Как делала церковь. Наши мифы – не совсем мифы. Но они мудрые. В них есть смысл. Они помогут, когда в них будет нужда.

Верн и Гарри Лиу шли молча, никому не хотелось говорить. Наконец они подошли к огромным кучам шлака, вырытому в земле карьеру, вокруг которого все покрывал мусор и отходы фабрик и машин.

– Это конец, – сказал Верн, останавливаясь. – Отсюда дальше ничего больше нет. Можно возвращаться.

Они пошли назад.

– Ну? – не выдержал наконец Верн. – Что вы со всем этим будете делать? Теперь все ваше. Как вы поступите?

– Не знаю. Не мне решать.

– Но вы найдете этому применение? Или разрушите все до конца?

– Что-то, разумеется, будет разрушено. Нам нужны части, орудия, механизмы. Остальное будет переработано. Нам все придется изменить. – Гарри Лиу поддел носком ботинка камень, попавшийся ему по дороге. – Мы вывезем весь мусор. Снесем башни. Это место нуждается в основательной чистке. А потом в реформировании, преобразовании. Перемены должны наступить во всем.

– Ради благой цели, надеюсь.

– Благой? Благо, красота, истина. Сомневаюсь.

– Сомневаетесь?

Они поравнялись с велосипедом Гарри. Маленький китаец перебросил ногу через раму, сел.

– Я сомневаюсь в том, что подобные вещи существуют. Вспомните, что сказал ваш знаменитый судья. Пилат. Судья из Библии.

– Понтий Пилат.

– Он сказал одну очень хорошую вещь. «Что есть истина?»

– А Христос сказал: «Я есмь истина».

Гарри поглядел на него. Улыбнулся, хищно и сдержанно.

– «Я есмь истина». Точно.

По спине Верна пробежал холодок.

– Так вот оно что.

Гарри Лиу поехал прочь, уверенно держась в седле велосипеда, маленький худой человечек в линялой военной форме. Верн наблюдал за тем, как он подпрыгивает на камнях дорожки, с непроницаемым лицом сжимая обеими руками руль, уменьшаясь.

Верн повернулся, чтобы пойти назад. Но замер.

Гарри Лиу остановил велосипед. Верн озадаченно смотрел на него. Лиу пошарил в кармане. Достал что-то. Осторожно положил на землю и наступил своим кованым каблуком, вдавливая предмет в гравий. На солнце блеснули осколки.

Зажигалка Верна.

Верн вздрогнул.

– Бог мой. – Он повернулся и пошел назад, в офис. Когда он обернулся еще раз, Гарри Лиу уже не было.

– Бог ты мой. – Он покачал головой, изумленный. – Так вот, значит, как все будет.

Карл и Барбара медленно шли по тропинке. От солнечного тепла волосы Барбара начали подсыхать. Тоненький ручеек воды, который стекал раньше по ее шее, иссяк. Одежда больше не липла к ее телу. Хорошее настроение тоже понемногу возвращалось.

– Как вы теперь себя чувствуете? – спросил Карл.

– Нормально.

– Это хорошо. – Некоторое время они шли молча. Наконец они оказались у женского общежития. Карл остановился. Он ждал, пока Барбара заговорит.

– Может, зайдешь, посидишь, пока я переоденусь? – спросила наконец Барбара.

– Я лучше пойду и соберу себе что-нибудь поесть. Я уже давно ничего не ел. Проголодался.

– Если подождешь, я поем с тобой позже.

Карл задумался.

– Давай быстрее, – поторопила его Барбара. – Решайся. Мне надо внутрь, скорее переодеться.

– Тогда пошли.

Они поднялись по ступенькам и вошли в здание. На втором этаже Барбара ключом отперла дверь своей спальни. Они вошли.

– Недурно, – сказал Карл, оглядываясь. – Какие красивые цветы в вазе. – И он начал бродить по комнате, разглядывая картинки на стенах и фотографии.

– Я тебя оставлю, – сказала Барбара.

– Да, конечно. Постараюсь не мешать. – Карл стоял перед книжным шкафом, руки за спиной, голова на бок, и пытался прочесть названия книг. Барбара подошла к платяному шкафу и достала из него свои черные слаксы. Из комода вытащила белую рубашку.

– Я скоро вернусь. – Барбара вышла из комнаты. И поспешила в конец коридора, в ванную. Мгновение, и горячая вода полилась в ванну. Барбара стянула с себя сырую одежду.

Скоро она уже сидела в ванне, а со всех сторон вокруг нее журчала горячая вода. Она поднималась все выше и выше, и Барбара легла в ванне. Удивительно, до чего быстро согревает горячая вода. Вода скрывала ее, с каждой секундой все ближе подбираясь к краю. Нет ничего приятнее горячей ванны.

Она долго лежала в ванной, вытянувшись во весь рост, положив руки на бортики. Она была расслаблена, спокойна. В конце концов, никакой реальной опасности не было. Начни она тонуть, Карл бы ее спас. Возможно, он пришел бы за ней вброд, выловил бы ее из воды и, неся к берегу, втолковывал ей архимедов принцип вытеснения жидкости и пропорциональной потери веса тела, погруженного в воду.

Она нервно хихикнула. Неужели он и впрямь так бы себя вел? Это на него похоже, он вечно читает лекции или что-нибудь объясняет низким басовитым голосом. Может, он так увлекся бы объяснениями, что забыл бы ее спасти. Просто стоял бы над ней, пока она тонула, и болтал, не умолкая.

Барбара растерла кусочек мыла «Слоновая кость» в пену и положила ее себе на плечи и руки. Потом потянулась вперед и закрыла воду. Ванна была полна. Она окунулась, смывая с себя пену.

Она вытащила затычку и вышла из ванной на коврик.

Там она вытерлась, быстро и энергично действуя полотенцем. Совершенно обсохнув, она надела сухую одежду: черные слаксы и свежую белую рубашку. Стоя перед маленьким зеркалом, она снова и снова проводила по волосам щеткой, пока не почувствовала, что они стали мягкими и пушистыми сзади. Тогда она собрала свою мокрую одежду и заспешила по коридору к себе в комнату.

Карл сидел на кровати и читал книгу.

– Что это? – спросила Барбара. – Какая книга?

– «Очерки западной философии» Рассела.

– И как? – Она повесила полотенце в шкаф.

– Интересно. Возьму когда-нибудь почитать.

– Можешь взять прямо сейчас, если хочешь. – Барбара села в кресло. – Сигарету? – Она протянула пачку Карлу.

– Нет, спасибо. Я не курю.

Барбара закурила и бросила пачку на стол. Она сидела, пуская дым, и наблюдала за Карлом, который читал книгу. Карл ответил ей смущенным взглядом. Немного погодя он закрыл книгу и положил ее на кровать.

– Наверное, я все же не буду ее брать. Раньше я много читал философии, теперь меньше. Думаю, когда я закончу свой трактат, то и о философии забуду.

– Что же ты будешь тогда читать?

– Романы. Я мало читал романов. Проводил время в основном в компании Канта и Спинозы.

– И что, зря его потратил?

– Не совсем. Не более зря, чем когда учил геометрию в школе.

– Вот это я и называю зря.

– Возможно. – Он кивнул. – Даже наверное. Вокруг куда больше интересного, чем в книгах.

– Ты так думаешь?

– Да. Вот почему я и пошел сегодня гулять. Я очень рано встал, в семь тридцать.

– Ты проходил мимо. Я слышала, как ты свистел.

– Я вас разбудил?

– Да.

– Простите.

– Неважно. Утро было хорошее. Мне тоже нравится гулять. Вот почему я оказалась в воде.

– Я удивился, увидев, как вы там плещетесь. Я возвращался с холмов и решил срезать дорогу через парк. Я не собирался подглядывать.

Стало тихо.

– Вы сердитесь из-за этого?

– Сердилась. Но теперь это неважно. В конце концов, парк – публичное место.

– Я рад, что вы больше не злитесь. – Карл улыбнулся ей, его большое честное лицо просияло. – Какое-то время вы злились. И правильно. Нечего мне было стоять там и пялиться. Я знал, что поступаю неправильно. Знал, что мне надо уйти. Потом я это понял. Но все равно не ушел. Стоял и смотрел.

– Интересно почему, – сказала Барбара тихо.

Карл вспыхнул, испуганный.

– Я не хотел подсматривать. Я…

– Ты не имел права. Никогда не поступай так ни с кем другим.

Карл опустил голову, весь красный от смущения. Пробормотал несколько слов и, словно подавившись, умолк.

– Никогда больше так не делай. Ни с кем. – Барбара пошевелилась в кресле. – У каждого человека есть свой мир, свой собственный, личный мир. Вторгаться в него нельзя, иначе сломаешь.

– Неужели я… что-то сломал?

Она ответила ему быстрым взглядом.

– Ты этого хотел.

– Нет!

– Ты вторгся в мой мир.

– Нет! Я не хотел! Вы ошибаетесь. Дело было вовсе не в этом.

– О’кей. – Она коротко кивнула. – Забудем.

Она зажгла вторую сигарету и теперь торопливо курила, сжав руки в кулаки и не глядя на Карла. Карл неловко поерзал. Несколько раз сглотнул. Наконец он встал.

Барбара посмотрела на него.

– В чем дело?

– Думаю, я лучше пойду.

– Нет. Сядь.

Карл неуклюже сел, нащупав позади себя кровать. Барбара продолжала сидеть молча, невидящими яркими глазами глядя перед собой.

– Мне надо кое-что сделать, – бормотал Карл. – Написать письма. Я…

– Уходишь?

– Мне правда нужно.

– Думаешь, можешь приходить и уходить, когда захочешь?

Карл не понял. Он изумленно встряхнул головой.

– В каком смысле?

Барбара раздавила в пепельнице сигарету.

– Когда тебе захотелось, ты пришел и смотрел. Теперь ты уходишь. Думаешь, так можно? Думаешь, люди всегда будут тебе это позволять?

– Ты растешь. Ты скоро станешь мужчиной. Когда-нибудь ты будешь мужчиной. Думаешь, мужчина может вести себя так?

– Не знаю.

– Ошибаешься. Не может. – Она подняла руку и быстро вытерла глаза. Карл весь обмяк, сидя на кровати. Она плачет. Слезы текли у нее между пальцев, бежали по щекам, тихо капали на рубашку, оставляя пятна на ее белой крахмальной поверхности.

– Я… я могу чем-нибудь помочь? – промямлил Карл.

Она покачала головой. Через некоторое время она вскочила и подошла к комоду. Вытащила из ящика платок и, повернувшись к Карлу спиной, высморкалась. Потом подошла к окну и долго стояла, сложив на груди руки и зажав мокрый платок в пальцах.

– Карл, – позвала она.

– Да?

Она повернулась к нему и улыбнулась, ее глаза были темными и яркими.

– Прости меня. Не думай об этом.

Он кивнул.

Барбара села на кровать и откинулась к стене. Вздохнула, медленно выпуская воздух.

– День сегодня такой прелестный. Прелестный, правда? Солнце и все такое.

– Да.

– Почему ты сегодня так рано встал?

– Мне хотелось на улицу. Хотелось погулять и посмотреть, что и как вокруг.

– И куда ты ходил?

– Да так, туда-сюда. Поднялся на холм, посидел там, подумал. Я долго думал. Вспоминал свое детство. Потом сошел вниз. Тогда – тогда я вас и увидел. Я прошел через парк и увидел вас в воде.

– Да. Это было прекрасно. Солнце и вода. Знаю. Ну, Карл?

– Да?

Она подалась к нему, напряженно вглядываясь в его лицо. Они были совсем рядом. Карл с тревогой ждал, его руки лежали на коленях. Барбара покачалась взад и вперед, касаясь ладонью то щеки, то уха. Он видел, как напряжено ее тело, как она взвинчена и взволнованна. Ее темные глаза расширились.

– Ладно, иди, делай, что ты хотел сделать, – сказала она вдруг. – Беги, кончай свои дела.

Карл торопливо встал.

– Хорошо.

Барбара подошла к двери и распахнула ее перед ним.

– Когда закончишь?

Карл замешкался.

– Закончу?

– С делами?

Он задумался. Чувствовал он себя странно. Кожу головы и уши покалывало, будто иголками.

– Думаю, часика через два.

Барбара смотрела на часы, подсчитывая что-то про себя, шевеля губами.

– А что? – прошептал Карл.

– Как что? Ты разве не помнишь?

– Нет.

Барбара улыбнулась. Она раскачивалась взад и вперед, сложив на груди руки, ее губы подрагивали.

– Неужели правда? Не помнишь? Ты же кое-что не закончил. Надо закончить. Ты ведь начал. А раз ты начал, то надо идти до конца. Разве твоя мама тебя этому не учила?

– О… о чем вы?

– Твой трактат. Ты не закончил мне читать. Забыл? Я тебе удивляюсь. Я думала, для тебя это много значит.

Карл с сомнением улыбнулся.

– Верно. Я собирался дочитать остальное.

– Конечно. Я на это надеюсь. Я жду.

– Правда?

Она кивнула.

– Да.

Карл сунул руки в карманы.

– Есть еще несколько частей, которые я хотел вам почитать. Верно. Я начал, а закончить не успел.

– И когда же ты собираешься это сделать?

Карл задумался.

– Ну, я…

– Как насчет обеда?

– Стемнеет.

Глаза Барбары сверкнули.

– Точно. Будет темно, правда? Об этом я не подумала. Проблема. Что ж, думаю, можно будет почитать внутри, где есть свет.

– Это мысль.

– Значит, после обеда я буду тебя ждать. Около восьми. Годится? Не забудь принести рукопись. С письмами ты уже покончишь. Времени хватит.

– В восемь? – Карл шагнул в коридор. Ему было неловко. – Что ж, ладно.

Барбара медленно закрывала за ним дверь.

– Значит, увидимся. О’кей?

– О’кей, – сказал Карл. – Около восьми.

Глава 18

Был вечер. Карл стоял на верхней ступеньке лестницы и наблюдал, как снизу, держась рукой за перила, карабкается Верн.

– Где вы были целый день?

Верн фыркнул.

– Разговаривал.

– Разговаривали? С кем?

Верн прошел мимо Карла в коридор и оттуда в комнату. Со вздохом опустился на кровать.

– Мы решили, что с вами, наверное, что-то случилось, когда вы не пришли на обед.

– Я думал. Есть не хотелось.

– А с кем вы разговаривали?

– С человеком по имени Гарри.

– Вы хотите сказать, что здесь оставили еще кого-то кроме нас?

– Нет. – Верн сдвинул на лоб очки, потер глаза. – Гарри представляет ППС китайского народа. Или, по-нашему, новых владельцев.

Карл от удивления разинул рот.

– Так, значит, они уже здесь.

– Да. Они здесь. Будут с минуты на минуту. У нас был очень любопытный разговор. Было о чем потом подумать. Вот я и думаю до сих пор.

– Он еще здесь?

– Нет. Снова уехал.

Наступило молчание. Карл не знал, что сказать. Только открывал и закрывал рот.

– Значит, нам пора готовиться к отъезду.

– Верно.

– В чем дело? Вы что, не рады?

Верн снова надел очки.

– Я устал. Измучился. Залягу, наверное, спать.

– Да вы что, надо работать. Пользоваться временем, которое у нас еще осталось.

– А что ты хочешь сделать? Напиться и упасть с лестницы?

– О нет. Ничего подобного. – Карл поднял свой коричневый сверток, буквально вцепившись в него руками. – У меня все уже распланировано. Я хочу закончить читать трактат.

– Самому себе?

– Нет. Барбаре. – Он уставился на часы. – В восемь начнем. Может, удастся довести до конца и остальное.

Верн повернул голову к окну. Солнце село. Небо стало темно-фиолетовым. Вышли первые звезды.

– Не темновато ли для прогулки в горы? Хотя, конечно, все зависит от того, что вы будете делать.

– Просто читать.

– Для этого слишком темно.

– Но мы не пойдем в горы. – Карл радостно просиял. – Мы будем читать в ее комнате.

– О?

– Она развесила там картинки, поставила цветы. Выглядит замечательно. Вам надо как-нибудь взглянуть. Очень мило, правда.

– Я видел.

– Ну и как, по-вашему, разве не здорово?

– Да. Очень здорово.

– Что такое? Вы так странно выглядите.

– Я же говорю, я устал.

– Простите. – Карл положил свой сверток. И начал расстегивать рубашку, напевая вполголоса. Повесил ее на ручку двери и снял с плечиков новую, спортивную, голубую.

Верн смотрел, как он надевает свежую рубашку. Он поднял брови.

– А это еще зачем?

– Что это? Я просто меняю рубашку. – Карл застегнул последнюю пуговицу и подошел к зеркалу. – Может, галстук надеть? Как вы думаете?

– Чтобы читать, галстук не нужен.

– Я хочу хорошо выглядеть.

– Зачем?

– Просто, хочется. В конце концов, каждый должен стараться быть красивым. – Он сел на кровать и принялся краешком носового платка начищать ботинки.

Верн поерзал, сел в кровати. С каменным лицом осмотрел Карла с головы до ног. И наконец встал.

– Выглядишь великолепно. Особенно для чтения трактата. Благословляю тебя.

– Благословляете?

Верн подошел к комоду. Выдвинул нижний ящик.

– А вот и мое благословение. Не думаю, что оно мне еще понадобится. Я, видишь, приберегал его для себя. А потом подумал, какого черта. Оно того не стоит.

И он протянул юноше бутылку «Джона Джеймисона».

Карл вытаращил глаза.

– Мое благословение.

– Нет, спасибо, – сказал Карл.

– Что?

– Нет, спасибо. Но все равно спасибо. Это ценный подарок. Я знаю, это из добрых побуждений. Но я никогда не пью.

Верн поставил бутылку на комод. Его лицо скривилось.

– Не пьешь?

– Нет.

– Ты что, умеренный?

– Просто не интересуюсь.

– А ты разве не знаком с кем-нибудь, кто не откажется?

Карл слегка покраснел.

Верн положил ладонь на плечо Карлу.

– Ты так реагируешь, как будто никогда ничего подобного не слышал. Может, у тебя есть сомнения касательно содержимого этой бутылки? А ведь я хочу тебе удружить. Будь у меня коробка конфет, я непременно отдал бы ее тебе. Но у меня нет конфет. Да и вообще, я о них не высокого мнения. Вместо них сойдут и стихи. Спиртное – вот что экономит массу промежуточных усилий. А конфеты – пустая трата времени.

– Я не за этим туда иду.

– За чем – за этим?

– За тем, о чем вы говорите. Не за тем, чтобы пить.

– А я не об этом говорю.

– Ладно. – Карл высвободил плечо. – А может, мне нравятся промежуточные усилия. Об этом вы не подумали?

Верн поморщился.

– Как хочешь. Я думал, что ты, может быть, захочешь устранить парочку препятствий.

– Большое вам спасибо, но мне ничего такого не нужно.

– Спиртное – то же, что антифриз для мотора. Эффект такой же, только более быстрый. Проще ведь антифриз залить, чем вручную толкать машину до гаража кварталов двадцать.

– Понятия не имею, о чем вы. – Карл сгреб свой манускрипт. – Поздно уже. Я пойду.

– Погоди минутку.

– Зачем?

– Хочу с тобой поговорить.

Карл притормозил у двери.

– Не хочу опаздывать.

– Просто ты не хочешь говорить, так? Почему? Боишься того, что я тебе скажу?

– Нет.

– Тогда подожди и послушай. – Верн снова сел на кровать и прислонился спиной к стене. – Господи, до чего же я устал. Доконал он меня сегодня.

– Кто?

– Китаеза этот. Гарри Лиу. Тяжелая была встреча. Настоящий удар для меня.

Карл молча ждал.

– Жаль, что тебя там не было. Ты бы кое-чему научился. Он бы тебя потряс. Мне он дал пищу для размышлений. Господи, хоть бы уснуть. Может быть, завтра мне полегчает.

– Я пойду, а вы ложитесь.

– Нет. Я хочу поговорить с тобой. До того, как ты уйдешь. Это может пойти тебе на пользу.

– Я жду.

Верн кивнул.

– Хорошо, – и умолк, бесцельно теребя воротник.

– Продолжайте. – Карла охватило нетерпение. С того места, где он стоял, не было видно часов. Он не знал, который час, и от этого нервничал. – Что вы хотели мне сказать?

– Не знаю. Жаль, что у меня так мало времени на обдумывание. Ты идешь туда? К ней?

– В ее комнату.

– Один черт. Беда в том, что самое главное я тебе уже предложил. «Джона Джеймисона». Ты отказался, вот я и не знаю, что тебе еще дать.

– Не надо мне ничего.

– Нет, что-нибудь дать все же нужно. Хотя бы просто совет.

– Зачем?

– Потому что кое-что тебе все же нужно. Будь осторожен. Не ходи туда так сразу. Погуляй сначала вокруг. Приведи мысли в порядок.

– Мои мысли и так в порядке.

– Ты хоть знаешь, во что ввязываешься?

– Мы будем читать.

– Ты не больше моего в это веришь. Я вижу, когда время пришло. Для тебя оно пришло. И ты тоже это знаешь. Вот почему ты сменил свою дурацкую рубашку.

– Я просто хочу хорошо выглядеть.

– Зачем? Я пытаюсь говорить с тобой, но это трудно. Может, мне и сказать-то нечего. Я все роюсь в памяти, ищу чего-нибудь. Знаешь, женщины иногда такие странные. С ними ничего никогда заранее не знаешь. Так что приходится идти вперед ощупью. Но твоя проблема в другом. Может, она совсем не такая, как у меня.

– Моя проблема?

– Ты слишком молод. А я слишком мал. Забавно. А вот через донышко стакана все люди одного роста.

– И что?

– И одного возраста. Так что тебе станет куда легче. Это хороший виски. Из самых лучших. Возьми. Спросишь ее, может, она захочет. Она тебе скажет сама.

– Нет, спасибо.

– Так тебе еще долго придется лезть в гору. Это не простой маршрут. Особенно для первого раза. Слишком много контрольно-пропускных пунктов. Они сами их устраивают. – Голос Верна затих, перейдя в вялое бормотание. Он осел на кровати. – Ты идешь, а они их прямо перед тобой ставят. Только пройдешь один, глядишь, другой уже готов. Так что, пока доберешься до верха, устанешь. Слишком устанешь. А для этого надо иметь чуток энергии. Иначе зачем вся эта маета?

Он умолк, тупо глядя перед собой.

– Но это еще не все.

Карл ждал, одной рукой сжимая рукопись, другой не отпуская ручку двери. Верн долго молчал, весь в своих мыслях. Наконец он очнулся.

– Это не все. Есть еще кое-что. Женщины – это комплекс. Их никогда не понять до конца. Так что будь начеку, когда они рядом. Жаль, что у тебя так мало времени. Я бы тебе кое-что порассказал. Знаешь, когда я был в твоем возрасте, со мной случилась забавная вещь. Не забыть тебе потом рассказать. Мне было тогда девятнадцать.

– Значит, я старше.

– Я работал в универмаге Вайнберга. В бухгалтерии. Встретил там девушку, высокую, светловолосую. Глаза голубые. Волосы мягкие. Господи, до чего хороша была, маленькая сучка. Эллен как-то там. Даже фамилии не помню. Давно это было. Она была моей первой. Это случилось прямо у меня в комнате. Помню, трясся я как осиновый лист. Еле двигался от страха. Шел дождь. Это я помню. На улице шел дождь. Лило как из ведра. Холодно было. Промозгло. А мы с ней в постели, тепленькие, как два гренка. И долго так продолжалось. Мы лежим, а за окном дождь. Целую вечность.

Верн закрыл глаза.

– Ну? – сказал Карл.

Верн пошевелился. Поднял голову, моргая.

– Продолжайте.

Верн сел прямо.

– Уверен, что возьмешь «Джона Джеймисона»? Хорошее пойло. Согреет.

– Нет.

– Ты делаешь ошибку. Спиртное бросает отблеск на все вокруг. Придает всему очаровательное сияние. Все становится таким мягким. Податливым. Не твердым. Что угодно можно согнуть.

Верн снова сполз.

– Я устал. Ты иди. Повеселись. Удачи тебе. Кто знает? Может, у тебя все пройдет хорошо. После небольшого подготовительного этапа. Может, она как раз то, что надо для начала. – Верн зевнул, окончательно раскисая. – Насколько я помню, с ней не было проблем. С иными бывает. Со всеми по-разному. – Его голос замер.

– До свидания, – сказал Карл. Он вышел в коридор. Дверь за ним захлопнулась.

Верн лег. Снаружи удалялись шаги Карла. Стало тихо. Верн с трудом поднялся, вытянув себя из сна. И снова зевнул.

– Господи. – Встав на ноги, он подошел к комоду. Постоял, покачиваясь с носка на пятку, почесал пах. Потом рыгнул. – Господи. Что ж, намерения у меня были добрые.

Он взял бутылку «Джона Джеймисона» с комода. И пошел в ванную за стаканом.

Карл шел очень медленно, неся рукопись под мышкой и ощупью находя дорогу. Некоторое время он думал о том, что сказал ему Верн. Но вскоре всякие мысли словно испарились из его головы.

Он посмотрел в небо. Впереди на его фоне маячил контур здания, медленно заваливаясь вправо по мере приближения. В голове у него было пусто. Рука крепко сжимала манускрипт. Как странно! Он попытался вспомнить, что говорил ему Верн, но слова не шли на ум. Он совсем расслабился. Мозг отдыхал. Фиолетовое небо, почва под ногами, огромные неясные силуэты вокруг – все было восхитительно и таинственно. Все мешало сосредоточиться.

Он остановился, перевел дух. Потом продолжал идти, все быстрее с каждым шагом.

Его ботинок стукнулся обо что-то. Это было крыльцо, нижняя ступенька. Громоздкое деревянное здание прямо перед ним затмевало половину неба, закрашивая черным фиолетовые сумерки.

Карл постоял. Воздух был свеж и прохладен. Ветерок обдувал его, шевеля попутно ветки деревьев, посаженных вдоль общежития. Было слышно, как ветки трутся друг об друга в темноте. И никаких других звуков. Только деревья и ветер.

Карл начал подниматься. Он ставил ногу на каждую ступеньку, медленно и осторожно, держась рукой за перила. Почти торжественно. Как будто принимал участие в какой-то процессии. Возглавлял религиозное шествие, медленное, сосредоточенное и серьезное. Зажав под мышкой рукопись, как дар.

На площадке он остановился. Отдохнул. Почему все кажется ему таким торжественным? Почему он придает так много значения этому событию? Ведь он делает то же, что и раньше, несет рукопись Барбаре, чтобы почитать.

Но чувство торжественности не уходило. Может быть, это из-за Верна. Он своими словами сделал все таким значительным и мрачным. Хотя в том, что он испытывал сейчас, не было ничего мрачного. Или жестокого, нисколько. Это был трепет, чистейший трепет, как в церкви. Словно он готовился войти в храм.

Храм. Карл поднял глаза на дом. А он идет с дарами. Процессия, медленно петляя, тихими торжественными шагами подходит к храму. Дары, священный предмет, несут, крепко зажав в руках.

Тут ему стало смешно. Его коричневый бумажный сверток, перевязанный бечевкой, – священный предмет? Во всем его трактате не было ни слова о святости. Он был слишком спокоен, слишком интеллектуален, чтобы стать объектом поклонения. Слишком безжизнен.

Но жизнь существовала, она окружала его со всех сторон в ночи. Звезды, загоравшиеся на небе. Они были живые. Ветер и деревья. И едва различимый, тонкий желтый световой контур посередине темной стены. Очерк окна Барбары. И конечно, он сам был живой. По крайней мере в каком-то смысле.

Карл вошел в дом. Ощупью поднялся по лестнице на второй этаж. Да, он живет. Особенно в последнее время. С той самой минуты, когда, стоя на берегу под ярким солнцем, он смотрел на девушку, плескавшуюся в воде. С тех самых пор он чувствует себя особенно живым. Но какой в этом был смысл, он не знал. В чем-то это было для него тайной.

Он подошел к двери Барбары и постучал.

Дверь отворилась.

– Входи, – сказала Барбара.

Карл помешкал.

– Ладно.

– Входи же!

Он медленно перешагнул порог. Барбара закрыла за ним дверь. Остановившись посреди комнаты, он робко озирался.

– Как здесь красиво.

– Спасибо. – Барбара прошелестела мимо. Ее лицо и волосы сияли, отражая свет лампы в углу. Как будто она сделала прическу. На ней была блузка в цветочек и черные слаксы. И босоножки. Карл бросал на нее взгляд за взглядом, пока она двигалась по комнате, поправляя что-то в одном месте, потом в другом.

– Правда, очень красиво.

– Клади свою книгу.

– Хорошо. – Он положил рукопись на столик у кровати. Барбара украсила комнату кусками материи разных цветов. Смотрелось богато и красиво. Карл робко присел на краешек постели.

– Я прямо в себя прийти не могу. Драпировки. Картины. И цветы.

Барбара стояла у окна. Побарабанила по стеклу пальцами.

– Холодно снаружи, да? – На стекле собралась влага. Она задернула шторы.

– Да. Там холодно. – Карл развернул манускрипт. Коричневую бумагу и бечевку сложил на пол. Барбара казалась спокойной и сдержанной. И молчаливой.

– Я не брошу этот мусор здесь. Заберу с собой, когда буду уходить. Не хочу портить комнату.

– Здесь не так уж красиво. – Барбара села напротив него, в кресло.

– По-моему, здесь великолепно.

– Спасибо. – Она коротко кивнула.

Карл сел спиной к стене, раскладывая бумаги. Пружины под ним скрипнули. Он скорчил гримасу.

– Не обращай внимания. Они всегда так.

– Ладно. – Он устроился поудобнее. – Начинать?

– Уже?

Он моргнул.

– Ну, я…

Вдруг Барбара вскочила. Схватила два маленьких стаканчика с комода и принесла их на столик у кровати. Из какого-то угла комнаты достала бутылку вина и откупорила ее.

– Что это? – спросил Карл.

– Бургундское.

– А.

– Ты не любишь бургундское?

– Я… – Карл помешкал.

Барбара опустила бутылку.

– В чем дело?

Карл не знал. Он пробовал найти причину, но все его мысли перепутались, в голове стоял туман.

– Извините. Да, я выпью немного. Спасибо большое.

Барбара наполнила оба стаканчика и закрыла бутылку пробкой. Подала Карлу его стакан.

Карл сделал глоток.

– Приятное.

– Да. Это хорошее вино. – Барбара снова села. Оба сидели молча, потягивая из своих стаканов, ни один не заговаривал первым. Наконец Карл пошевелился.

– Что ж, наверное, я все же начну.

– Прекрасно.

– Вы – вы ведь хотите послушать? Я не хочу навязываться. Уже немного осталось.

– Конечно, я хочу, чтобы ты мне почитал. Я ведь сама просила тебя об этом. Забавный ты, Карл.

Карл взял свои бумаги. В комнате было темновато. Только небольшая лампа горела в углу. От этого краски на драпировках и картинах выглядели еще сочнее и глубже. Комната была очаровательна, но читать было трудно. На Барбару свет тоже почти не падал. Ее глаза казались большими и темными в полумраке.

Карл улыбнулся ей.

– Ну, поехали.

Барбара откинулась на спинку кресла, скрестила ноги. Руки сложила на коленях. Карл почувствовал, как его сердце забилось чаще. Начав читать первую страницу заключительной части своего трактата, он с изумлением обнаружил, что его голос сел и слегка охрип.

Почитав немного, он заметил, что Барбара, кажется, нервничает. Он опустил страницу.

– Что такое?

Барбара встала.

– Я тебя почти не слышу. Подожди. – Она подошла и села на кровать рядом с ним. Скрипнули пружины. Карл почувствовал, как провис матрас.

– Слабовата, да? – пробормотал он смущенно. И отодвинулся подальше. – Извините, у меня, кажется, сел голос.

– Ничего страшного. Продолжай. – Барбара вытянулась на кровати, прижавшись плечами к стене. Карл бросил на нее взгляд. И продолжал читать.

Слушая голос Карла, Барбара чувствовала, как ее клонит ко сну. Прижавшись к стене, она слышала тихий, напряженный шепот, который исходил от него, пока он сидел, склонившись над своей рукописью, лежавшей у него на коленях. Слова теряли смысл, сливаясь вместе до полной неразличимости. Но это не имело значения.

Она наблюдала за ним сонными глазами. Лицо Карла было серьезно, сосредоточенно, губы двигались. Эти странички так много значили для него. Он так долго трудился над ними. Читая, он сжимал страницу обеими руками, точно боялся, как бы с ней не случилось что-нибудь, как бы она не улетела и не затерялась.

– Для тебя это так важно? – внезапно спросила она.

Карл вздрогнул.

– Что? – Он опустил страницу.

– Твой доклад так важен для тебя? Ты так крепко его держишь.

Карл обратил внимание на свои руки.

– И правда.

– Я не имела в виду, чтобы ты перестал. Читай.

– Нет. Горлу надо немного отдохнуть. – Он положил страницу, с которой читал, к остальным, на колени. Она обратила внимание, как он постарался обращаться с ними как можно небрежнее. Как будто ему все равно.

– Я вовсе не хотела тебя критиковать. Просто спросила. Мне было интересно, что творится у тебя в голове.

Карл задумался о том, что у него там происходит, но, похоже, ответа не нашел.

– А зачем? – спросил он.

– Наверное, потому, что ты мне нравишься.

– Правда?

– Да. Что странно. Обычно я не люблю людей. Я всегда старалась держаться от них подальше. Сама по себе. Сколько себя помню.

Карл кивнул.

– Карл, а какой была твоя мать?

– Моя мать? Ой, даже не знаю, что сказать. Очень деловая. Мне она не нравилась. У нее была работа в отделе кадров. Она проводила собеседования. Когда я вспоминаю ее, то всегда представляю, как она сидит за столом, в очках, с бланками в руках. А перед ней лежит остро отточенный карандаш и резинка.

– Она уже умерла?

– Погибла в автокатастрофе, когда я был еще совсем маленьким.

– Кажется, ты мне говорил. Прости.

– Я по ней не скучал. Жил с дедом и бабкой, пока не начал сам зарабатывать себе на жизнь. По-настоящему я любил только отца. Он играл в гольф и носил старую кепку. У него был старый «Форд» модели Т. Мы с ним частенько ездили за город, на пикник. Может, поэтому я так люблю лес. Он умер, когда мне было всего шесть. Странно. Я так давно о нем не думал. Я помню его голос. Он был такой раскатистый, громкий. И сам он был огромный. Как башня.

– А у тебя в школе было много девушек?

Карл долго не отвечал.

– Не очень. Пару раз я ходил на свидания. А в основном был слишком увлечен своими книгами и всем прочим.

– А в кого-нибудь конкретного ты влюблялся?

Карл вспыхнул.

– Нет.

– Не хочешь рассказывать?

Он промолчал. Его лицо покраснело.

– Прости меня. – Барбара тронула его за руку. – Я не хотела ничего у тебя выведывать. Просто мне интересно про тебя знать. Что с тобой происходило в жизни. Ты ведь не возражаешь? Или лучше не будем об этом говорить?

– Иногда мне трудно говорить… с женщиной.

Барбара улыбнулась.

– Ладно, не буду тебя заставлять. Продолжать будешь?

– Продолжать?

– Читать. Твой трактат.

Карл вцепился в него.

– Да, еще почитаю. – Он быстро нашел место, на котором остановился. – Я продолжаю.

Барбара снова откинулась спиной к стене. В комнате было тепло и тихо. Она прикрыла глаза.

– Так уютно. Так славно лежать и слушать, как ты читаешь. У тебя красивый голос. Его приятно слушать. Он меня расслабляет. А я была так напряжена все последние дни.

– Спасибо. – Карл прокашлялся. И продолжал читать, медленно и четко произнося слова, не глядя на девушку рядом, но не сводя глаз со страницы.

И снова ее потянуло в сон. Она пыталась сосредоточиться, но ничего не могла разобрать в том, что он читал.

Что они значили? Все эти идеи, слова, тщательно продуманные предложения. Она все быстрее погружалась в сон. Веки стали как каменные. С каждой секундой сознание все больше затмевалось, тело становилось неподвижным, бесчувственным. Она ничего не могла с собой поделать.

Краем глаза Карл взглянул на девушку. Ее вид, когда она лежала так близко к нему, наполнял его чувством собственной значительности. Он был рад, что читает именно ей. Она была первой слушательницей его трактата. Он был счастлив. Барбаре он нравится. Она сама так сказала. Давно уже ни одна девушка не говорила ему ничего подобного. Говорила ли ему хоть одна девушка что-нибудь подобное? Он стал вспоминать, но так и не вспомнил. Может быть, это случилось впервые.

Карл читал и читал, счастливый, довольный тем, что сидит с листками на коленях, вокруг него комната переливается цветами в полумраке, а рядом с ним на постели лежит неподвижная девушка. Это было очень приятно. Барбара права. Он тоже чувствовал расслабленность. Приятное ощущение. Теплое, как приглушенные цвета комнаты.

Некоторое время спустя он отложил манускрипт и перевел дыхание. Он кончил. Прочитал ей все лучшие фрагменты. Больше читать было нечего. Он повернулся к ней.

Барбара спала. Она сидела, частично привалившись к стене, руки бессильно лежали на коленях, тело обмякло, голова склонилась набок. Рот был слегка приоткрыт. Грудь мерно вздымалась и опускалась под цветастой блузкой.

Карл был потрясен. Его затопило отчаяние. Он смотрел на нее. Она не шевелилась.

– Господи! – воскликнул Карл. – Господи боже!

Глава 19

Барбара пошевелилась и немного повернулась во сне. Карл смотрел на нее сверху вниз. Как такое могло быть? Как она могла заснуть? Это казалось ему невозможным.

Глубокая печаль охватила Карла. Волна отчаяния и горя затопила его. От тишины в комнате ему хотелось кричать. Онемевшими пальцами он собрал свои листки и положил на стол.

Барбара лежала, вытянувшись, на кровати, одна рука на груди. Она была красива. Тоска Карла начала потихоньку отступать. Он разглядывал лежащую. До чего у нее странное лицо. Совсем не миловидное. Черты жесткие, нос несколько крупноват, зубы кривые и неровные. Зато волосы густые и глубокие. А кожа чистая и гладкая. В блузке и слаксах она казалась совсем стройной. Тяжеловесность, которую он заметил в ней в тот момент, когда смотрел на нее в воде, куда-то исчезла. Она была податливой и гибкой, как спящий зверь. Ее недвижное тело было округлым, полным и завершенным.

Она была рядом. Он мог коснуться ее, если бы захотел.

Его взгляд сосредоточился на ее руке, которая лежала всего в нескольких дюймах от него. Пальцы на ней были белые и длинные. Ногти светло-красные. Небольшая рука. Настоящая женская ручка. Странно. Она казалась ему совсем не похожей на его собственную. Может, именно в руках, а не в чем-то ином и крылась главная разгадка. Тонкое запястье. Гладкая кожа.

Много раз в юности он представлял себе это время, когда он будет сидеть рядом с женщиной. Сможет касаться ее. Трогать любую часть ее тела, какую захочет. Опять, как в ранние утренние часы, он был король, а рядом с ним – одна из его окаменевших подданных, представительница зачарованного народа, уснувшего вечным сном. Как утром, когда он гулял и знал, что все дома принадлежат ему. Они были пусты и молчаливы, эхом отзывались на звук его шагов, когда он проходил мимо. Они были его собственностью. Холмы тоже были безлюдны. И также принадлежали ему.

То же было сейчас. Рядом с ним лежала девушка и тихо спала. Она принадлежала ему. Она стала его собственностью, с которой он волен был делать что хотел. Ему пришлось немало побороться, чтобы достигнуть этого. Никогда в жизни он не был еще так близок к женщине, так близок, чтобы видеть, как поднимается и опускается ее грудь, как она дышит во сне. Он склонился над ней. Если он захочет, то сможет коснуться ее волос. Пропустить темно-коричневые пряди сквозь пальцы.

Она была зачарована и превратилась в камень, но не холодный и твердый. Она осталась мягкой. Он это видел. В детстве он играл с пластической глиной, месил ее, мял в пальцах, согревая ее теплом своих рук, придавая ей гибкость. В Библии сказано, что первый человек был сотворен из праха земного. Но эта девушка возникла из глины, из мягкой теплой глины, которая таяла и гнулась в его руках, приобретая желанные ему формы и превращаясь в те фигуры, какие он хотел, из той пластической глины, которая никогда не пересыхала, никогда не становилась жесткой на ощупь.

Земной прах, из которого сотворили мужчину, был сухим, совсем не похожим на это. Он почти физически чувствовал податливость ее лица. Его пальцы были всего в нескольких дюймах от него. Карл трепетал. Он так долго шел к этому мигу. Столько лет. Его сердце тяжело билось. На шее выступил пот.

Он прошел долгий путь. И теперь он близок, так близок! Он протянул руку к ней, к ее нежному тихому лицу. Считаные дюймы отделяли ее от него, от его прикосновения. Его пальцы трепетали возле ее щеки. Так близко…

Он коснулся ее.

Глубокий прерывистый вздох вырвался у Карла. Оказалось, он, сам того не сознавая, задержал дыхание. В немом удивлении он глядел на небывалое чудо: свою руку, прижатую к лицу девушки. Кожа на нем была теплой, теплой и гладкой. Даже немного влажной. В комнате было тепло, все ее черты мягко светились, влажно блестели. Пот. У них обоих выступил пот. У него на шее и в подмышках. У нее на лице.

Его пальцы двинулись к ее виску. И он впервые коснулся ее волос. Он даже вздрогнул, незнакомая волна пробежала по его спине, от нее бросило в дрожь. До чего же странные у нее волосы! Бесчисленные пряди.

Карл нагнулся. Она глубоко спала. Он наблюдал, как под цветастой блузкой поднимается и опускается ее грудь. В тусклом свете лампы красные цветы на блузки казались почти черными. Черные цветы, огромные, внушающие трепет орхидеи, черные и фиолетовые. Он видел, что блузка на ней шелковая. Сквозь ткань были видны бретельки. Комбинация. И… лифчик. Так это называется. Он смотрел на линию бюстгальтера, которая размеренно поднималась и опускалась.

Он разглядывал ее шею. Уши. Губы, странно приоткрытые во сне. Ресницы. До чего же огромная и непостижимая тайна – женщина! Сколько всего в ней надо учесть, принять во внимание, обдумать. Он уже видел столько, что ему хватит на целые дни размышлений. Столько странного и почти мистического.

Мистического – вот оно, самое точное слово. У него перехватило дыхание. Он чувствовал себя посторонним. Как будто он вглядывался сквозь тьму, испытывая религиозный трепет. А перед ним был храм, приношение. Торжественная процессия. И это…

Его пальцы окаменели. Тело напряглось. Он даже не дышал. Тихая девушка, спящая на кровати. Вот где вместилище духа. Он был разлит вокруг нее. Как аура. Излучение, которое, казалось, изливалось из каждой частички ее тела.

Он отпрянул и сел, не касаясь ее больше, но лишь наблюдая. Сторожа. Эта идея захватила его. Он нес над ней стражу. Хранитель. Защитник. Тот, кто бдит, непрерывно охраняя священный огонь. Огонь, горящий вокруг священного ложа, на котором покоится спящая богиня.

Карл сидел, чувствуя исходящее от нее тепло, любуясь свечением жизни, которое покрывало ее, исходило из нее. Время шло. Он не шевелился. Он мог лишь сидеть и смотреть. Он окаменел, безмолвный, очарованный зрелищем спящей перед ним женщины. Священный огонь окружал ее наподобие священного покрывала.

Но вот постепенно, почти неощутимо им овладела совсем другая мысль. Он все так же сидел и смотрел на спящую девушку, когда в голову ему пришло такое, что потрясло его самого. Все остальное было забыто. Новая мысль заняла его ум бесшумно и неумолимо. Он не знал, откуда она взялась. Просто возникла сама по себе. И вытеснила все.

Он был изумлен. Пот выступил на его лице, ладонях и шее. Он задрожал. Снова и нова облизывал себе губы. Сердце под рубашкой забилось болезненно, медленно. Откуда возникла эта мысль? Почему? Он смотрел сверху вниз на спящую девушку, на ее полураскрытые губы. Орхидеи на ее блузке, казалось, потемнели еще больше. По контрасту с ними ее кожа казалась совсем бледной, светящейся, теплой и благоуханной.

Карл подался вперед. А что, если она проснется? Возможно. Но от мысли уже невозможно было отделаться. Ее нельзя было забыть, не сейчас. Сейчас уже слишком поздно. Назад пути нет. Мысль завладела им целиком. Она действовала через него. Он стал марионеткой. Даже если она проснется…

Он склонился над ней, она лежала, слегка повернувшись на бок, к стене. Его голова стала опускаться, все ниже и ниже. И вот…

Он заглянул в вырез ее блузки.

Барбара открыла глаза. Карл быстро выпрямился. И залился краской смущения. Девушка медленно села, моргая и протирая глаза. Посмотрела на него, потом вокруг.

– Что… что ты сказал? – Со сна ее голос был хриплым. – Я что-то слышала. Я что… я же не спала, правда?

– Совсем недолго, – прошептал Карл.

– Неужели?

– Да.

– О, Карл. – Она помолчала. – Мне так жаль. Мне ужасно жаль.

Карл сконфуженно отвел взгляд. И ничего не сказал. Знала ли она? Видела? Он отогнал от себя воспоминание. Краска стыда затопила его щеки, сделав их пунцовыми. Он торопливо встал, вынул платок и высморкал нос.

Барбара наблюдала за ним с кровати, встревожено вытянувшись.

– Пожалуйста, прости меня, Карл. Я вовсе не собиралась спать. Я слушала.

Он кивнул, убирая платок.

– Ты простишь меня?

– Конечно. Это неважно.

– Важно. – Она встала рядом с ним. – Вот выпей еще вина, хочешь?

– Нет. – Карл бродил по комнате, избегая глядеть на нее прямо.

– Ты… ты уже закончил читать?

– Да.

– Может быть, прочтешь последнюю часть снова?

Карл нетерпеливо взмахнул рукой.

– Она того не стоит.

– Не будь таким злым, Карл.

Но он и вправду так считал. Трактат казался ему таким далеким, таким отстраненным. Он его больше не волновал. Карл позабыл о его существовании. Странное, смутное беспокойство овладело им, заставляя его вышагивать туда-сюда по комнате. Он не мог остановиться. Что это было? Стыд? Вина? Он не знал. Но, что бы это ни было, он испытывал такое впервые. По крайней мере он ничего подобного не помнил.

– В чем дело? – тихо спросила Барбара.

– Ни в чем.

– Я же вижу, что-то не так.

– Нет. – Он продолжал ходить. Что с ним? Вдруг он повернулся к ней. Она уже снова сидела на краю кровати. При виде нее, ее округлостей, ее яркой шелковой блузки его щеки опять зарделись.

– Ты все еще сердишься, да? – спросила Барбара.

– Нет.

– Что тогда?

– Ничего! – Он подошел к окну и отдернул штору. Выглянул наружу. Вскоре он почувствовал, что за его спиной стоит Барбара, стоит очень близко к нему. Ее дыхание почти щекотало ему шею.

– Карл?

– Да?

– Ты когда-нибудь простишь меня? Я не хотела засыпать.

Карл едва заметно улыбнулся. Трактат. Хорошо, что она… что она его не видела. Она думает, что он сердится на нее за то, что она заснула.

– Забудьте.

Он продолжал смотреть в окно. Небо было полно звезд, крохотных и ярких. При виде них он почувствовал себя спокойнее. Они были такие холодные, холодные и далекие. Словно фрагменты льда, увиденные с большого расстояния.

Он успокоился. Краска отлила от щек. Ушел румянец стыда, или что еще это было. Что же это было? Может быть, он никогда не узнает. Ужасно – не понимать. Что с ним произошло? Почему он так поступил? Невероятно! За пределами всякого понимания. Невозможно.

Он резко отвернулся от окна.

– Как бы мне хотелось помочь тебе почувствовать себя лучше, – сказала Барбара. – Ты не скажешь мне, что с тобой такое?

– Забудь об этом.

– Может, тебя от вина тошнит?

– Нет.

– Хочешь еще? – Она взяла его стакан. – Я налью тебе еще.

– Нет. Не надо больше вина. – Ему надо было вернуться к себе. Собраться с мыслями. Подумать. Вот именно. Ему надо подумать. Вернуть свой рассудок. На какое-то время он потерял рассудок.

Карл сел на кровать, взял со стола бумаги. Торопливо начал упаковывать их в коричневую бумагу. Барбара наблюдала, как он дрожащими руками спешно обматывает сверток бечевкой.

– Ты уходишь?

– По-моему, так будет лучше. – Он встал и пошел к двери. – Увидимся утром. За завтраком.

– Но почему?

Карл покачал головой. Он был как в бреду. Думал лишь о том, чтобы убраться отсюда. Как можно скорее. Уйти, спрятаться. Там, где его никто не увидит. Он должен уйти, пока не натворил что-нибудь еще. Что-то ужасное. Его пронзил страх.

– До свидания. – Он схватился за дверную ручку.

– Ты правда уходишь?

– Да.

Ее глаза стали большими и яркими. Мгновение она стояла, глядя ему в лицо. Потом отвернулась.

– Спокойной ночи. Встретимся завтра.

Карл помешкал.

– Я…

– Спокойно ночи.

– Увидимся утром. За завтраком. Тогда и поговорим. Ладно. Завтра утром. Большое спасибо за вино. Спокойной ночи.

Внезапно лицо Барбары дернулось. Она напряглась, застыла.

– Подожди.

Карл задержался, озадаченный.

– Ты слышал?

Карл покачал головой.

– Нет. Что?

– Слушай!

Они прислушались. Но ничего, кроме собственного дыхания, Карл не услышал. Его пальцы снова сжали ручку. Ему хотелось уйти.

– Барбара…

И тут он услышал.

Кто-то поднимался на крыльцо снаружи. Вот еще один звук, далекий, слабый. Как будто кто-то скребется. Неторопливые шаги, далеко внизу кто-то шаг за шагом поднимается по лестнице, медлительно и грозно.

– Там кто-то есть, – сказал Карл.

– Шшшш!

Человек уже вошел в дом. Время шло, тянулось бесконечно. Человек пересек холл и добрался до внутренней лестницы.

– Он поднимается.

Лицо Барбары странно ожесточилось. Глаза сузились.

– Да. Поднимается.

– Кто это? Верн? – Карл говорил почти шепотом. Что такое с Барбарой? Вся застыла, как изваяние. Лицо неподвижное. Как из камня.

– Это Верн? – спросил он снова.

Она не отвечала. Человек добрался до верхней площадки. Теперь он шел по коридору, медленно, короткими переходами, тяжелыми неверными шагами.

– Он что-то несет? – спросил Карл.

– Да.

Шаги приблизились. Человек остановился прямо за дверью. Карл напрягся, прислушиваясь. Он мог различить дыхание. Тяжелое сопение, как будто дышал зверь.

Барбара подошла к двери. Карл дал ей дорогу. Она схватилась за ручку и широко распахнула дверь.

Посреди коридора стоял Верн Тилдон. Стоял он странно, глубоко засунув руки в карманы и покачиваясь вперед и назад. Очки висели у него на носу, чуть не падая. Он смотрел на них поверх стекол. Из штанов торчал край рубашки. Галстук болтался. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Что случилось? Карл отшатнулся. Что он делает здесь, в коридоре? Продолжая качаться с пятки на носок, Верн поглядел сначала на Карла, затем на Барбару. Его взгляд был пуст и туманен. Он весь осел, как кресло со слежавшейся набивкой. Улыбнулся им странной, сложной, таинственной улыбкой.

– Ну, – сказал Верн. – Как тут у вас дела? – и медленно вошел в комнату. – В чем дело? У вас что, кошка языки утащила?

Молчание.

– Или мне надо было сказать, кошки утащили ваш язык? – Верн прокашлялся. – Или, может…

– Ладно, – перебила его Барбара. И закрыла за ним дверь. – Сядь.

– Спасибо. – Верн отвесил глубокий поклон. – Спасибо. – Он обвел комнату неуверенным взглядом.

– Туда. – Барбара показала на стул.

– Спасибо. – Верн, покачиваясь, направился к стулу. И плюхнулся на него так, что воздух выдавился из-под него со свистом, как от падения тяжелого предмета. – Надеюсь, вы не возражаете против столь поздних визитеров.

Барбара молчала.

– Который сейчас час? – Карл огляделся в поисках часов. – Уже поздно?

Он двинулся к двери, сжимая коричневый пакет.

– Не уходи, – сказала Барбара тихо.

– Нет. Не уходи. Останься. – Верн вдруг рыгнул, его глаза затуманились. – Пожалуйста, останься.

Карл положил рукопись на комод. Подошел и нерешительно встал рядом с Барбарой.

Верн Тилдон молчал смотрел на них со своего жесткого стула, положив руки на подлокотники. Все молчали. Наконец Верн вздохнул. Он снял свои очки, достал из кармана платок и начал протирать стекла, неторопливо и тщательно удаляя с них каждую пылинку. Убрал платок в карман и надел очки. Положил ногу на ногу, откинулся на спинку стула и посмотрел на них, улыбаясь далекой, приятной улыбкой.

– Ну, что тут у вас происходит? – спросил он.

Они не ответили. Карл с несчастным видом смотрел на него сверху вниз, не зная, что сказать. Барбара подошла к комоду и взяла из пачки сигарету. Закурила и вернулась к кровати.

– Ну, Верн? – Она села. – Каким ветром тебя сюда занесло?

Верн нахмурил лоб, сосредоточился.

– Весенним.

– А?

– Лишенный покоя ароматами весны, набухающих почек и молодых ростков… – Он сделал паузу. – Я пустился в путь. – Он улыбнулся, сложив кончики пальцев в щепоть. «Точно старый, добродушный учитель, – подумал Карл. – Старый. Слишком старый. Клюет носом и бормочет всякую чепуху». И ему стало немного грустно, глядя на человека на стуле.

– Продолжай, – сухим голосом произнесла Барбара.

– Я взял и собрался. И вот я здесь.

Молчание.

– В конце концов, в то время, когда каждая травинка и каждая зверушка радуются компании друг друга, причем компании добровольной, негоже, кажется, мне лежать в нетопленой комнате между холодных простыней. Одному. Одному-одинешеньку.

Они молчали.

– В чем дело? – Верн посмотрел на них, подняв бровь. – Прошу прощения, если я что испортил. У тебя тут так мило, Барбара. По-моему, ты выбрала не ту профессию. Надо было тебе стать декоратором. Ты бы прославилась. Жаль, что ты пошла не по той дорожке. Конечно, я понимаю, это все не для каждого дня. Это все для особого случая, для представительских, так сказать, функций. – Он долго молчал, задумавшись. – Знаете, когда солнце заходит, становится очень темно.

Они ждали.

– Все темнеет. Все остывает. Становится холодно. Холодно и темно. Совсем не приятно. В темноте и дорогу черта с два найдешь. – Он поглядел на них жалобно. – Я едва сюда дошел. Света совсем нет, ни черта не видно.

Колени его брюк были в грязи. В шерстяной ткани застряли травинки.

– Так легко споткнуться и упасть. – Он медленно и задумчиво потер подбородок. Выражение его лица изменилось. Таинственная улыбка пропала. Он весь сморщился, да так, словно испытывал нестерпимую боль. Брови сошлись над переносицей, то и дело подрагивая. Внезапно задергавшиеся пальцы сплелись.

– Я упал. – Он прикусил губу. – Упал.

Он опустил руку в карман и долго шарил в нем, глядя в пол. Потом поделал то же самое с другим карманом. Карл и Барбара беспомощно наблюдали.

– В чем дело? – сказал Карл.

– Что ты ищешь? – спросила Барбара.

Верн продолжал молча искать. Встал со стула, качнулся. Карл поймал его за руку. Верн вырвался. Отошел от них в дальний конец комнаты. И там продолжал молча рыться в карманах, сначала в одном, потом в другом.

– Я либо забыл, либо потерял свою трубку, – объявил он наконец.

Он посмотрел на них, его лицо поникло. Все его черты вдруг словно расплавились и потекли, как восковые. Он подтолкнул вверх очки, вытер глаза.

– Хочешь сигарету? – спросила Барбара.

– Я хочу мою трубку.

Карл нерешительно двинулся к нему.

– Она, наверное, в комнате. Вы, должно быть, оставили ее там.

– Тебе не кажется, что она там и есть? – сказала Барбара.

Верн покачал головой.

– Ладно, – сказал Карл. – Пойдемте и посмотрим.

– Карл пойдет с тобой, – сказала Барбара. – Как тебе такое предложение?

– Я ее где-то обронил, – сказал Верн.

Карл и Барбара беспомощно переглянулись. Оба молчали. Верн подошел к кровати и сел. Пружины под ним провисли. Он снял очки и положил их в нагрудный карман.

Карл подошел к нему и встал рядом, не зная, что делать.

– Идемте, – сказал он наконец. – Идемте, поищем ее. Может быть, вы обронили ее где-нибудь по дороге. Когда шли сюда.

Верн упрямо и недовольно поджал губы.

– Не хотите пойти посмотреть? – продолжал Карл.

Верн ничего не говорил. Его маленькое сморщенное лицо словно окаменело.

– Ради бога, Верн, – вмешалась Барбара. – Ну, давай пойдем и поищем ее все вместе.

– Да забудьте вы эту чертову трубку! – Верн сердито вздернул подбородок. Потом устало потер лоб. – Пусть ее. Не думайте о ней. Все равно я отдал зажигалку. Теперь нет ни той, ни другой.

– Разве ты не…

– Забудьте!

Барбара стояла, сложив руки на груди, и курила. Докурив первую сигарету, она взяла из пачки на комоде вторую. И протянула пачку Верну.

– Сигарету?

– Мне нужна моя трубка.

Барбара зажгла спичку, закурила. Опустила пачку сигарет в карман блузки и снова сложила руки на груди.

Карл молча показал ей на дверь комнаты. Вдвоем они вышли. Карл закрыл за ними дверь. При этом он бросил взгляд на Верна, который, маленький и поникший, сидел на кровати и смотрел куда-то перед собой.

– Что будем делать? – тихо спросил Карл.

Барбара пожала плечами.

– Такое уже бывало. Завтра проспится.

– А он что… останется здесь?

– Похоже, он так считает.

– Но это же невозможно!

Барбара подумала.

– Нет. Невозможно.

– Тогда что мы будем делать? Нам надо как-то вернуть его.

– Вернуть?

– В его комнату.

– Я бы не стала беспокоиться.

– О чем вы? Почему нет?

– Он скоро отключится, и тогда ты сможешь отнести его туда. Такое уже бывало.

– Вам, кажется, безразлично?

– Извини. Я…

– Что там у вас происходит? – донесся до них вдруг рев Верна из-за закрытой двери.

– Нам лучше вернуться, – сказала Барбара. И открыла дверь. Верн уже снова надел очки. Когда они вошли, вид у него был воинственный.

– Где вы были?

– В коридоре.

– Зачем вы туда ходили?

– Просто так.

Верн фыркнул. И некоторое время молчал.

– Ну? – сказал он вдруг. – Как вы тут вдвоем провели время?

– Прекрасно, – ответил Карл.

– Это хорошо. Что делали?

– Слушали трактат Карла, – сказала Барбара.

– Это очень хорошо.

– Но мы уже кончили. Карл как раз собирался идти.

– Почему бы нам не пойти вместе? – предложил Верну Карл. – Вместе вернемся в общежитие.

– О, да мы и здесь найдем, чем заняться, – сказал Верн.

– Дело не в этом. Просто уже поздно.

– А чем вы занимались, когда я пришел?

– Барбара заснула.

– Ужасно противно, когда они так делают.

Карл наморщил лоб.

– Да?

– Потом узнаешь. Признак отсутствия интереса.

– Вот как?

– Один из подводных камней этого мира. Которых полно. – Голос Верна сел, слова было трудно разобрать. Но он продолжал тянуть их из себя одно за другим, сосредоточенно хмурясь, концентрируясь на каждом слове. – Да, полно. То они засыпают. То их тошнит на ковер. Иногда они что-нибудь ломают. А иногда просто встают и уходят.

– Так лучше всего, – сказала Барбара.

Верн поднял глаза.

– Что?

– Так лучше всего. Когда встают и уходят.

– Только тогда им приходится самим покупать себе билет домой.

– Оно того стоит. – Барбара побледнела. Раздавила в пепельнице сигарету. – Может, и тебе лучше встать и отправиться к себе.

Верн моргнул.

– Зачем?

– Да, нам пора, – поспешил добавить Карл. – Пойдем.

– Вы что, люди, и поговорить не хотите? Что с вами такое? Карл любит разговоры. Он сам мне рассказывал. Нет, говорит, в мире ничего лучше, чем хорошая беседа.

– Карл, забери его с собой, – сказала Барбара. Голос у нее был как кремень. Она распахнула дверь в коридор.

– Вот еще! – раздраженно фыркнул Верн. – Что с вами такое?

– Думаю, нам лучше пойти. – Карл взял его за локоть, но Верн выдернул у него руку.

– Не будь таким нелюдимым, – проворчал он.

– Это ее комната.

– Но мы с ней старые друзья. Ты разве не знал? Барбара и я давно знакомы. А старых друзей не годится вышвыривать на улицу. Да еще среди ночи.

– Думаю, нам лучше пойти, – сказал Карл.

– Вот как? А ты тут что, авторитет? – Голос Верна стал совсем сонным. – Я поражен. – Вдруг он рыгнул, его рот раскрылся, глаза остекленели. – Пардон. Как я уже говорил, Карл, ты, кажется, не понимаешь, насколько близко к сердцу я принимаю твои интересы.

– Да?

– Так что не торопи меня. Мы оба принимаем твои интересы очень близко к сердцу. И потому тебе следовало бы послушать. – Верн медленно поднял палец. – Выслушать все, что ты должен знать ради своего блага. Так?

– Что так?

– Кто-то должен тебе все объяснить. Почему бы не я? В конце концов, именно отец всегда передает знания сыну.

– Хватит, – сказал Карл. – Пошли.

– Не дергай меня. – Верн надул губы. – Я не люблю, когда меня дергают. Мне есть что тебе сказать. Очень важное. И ты лучше послушай. Сядь вот тут, и мы поговорим. Это очень важный разговор. Я сочинил трактат, который расскажу тебе.

– Трактат?

– Этическая система философии. Великая штука. Одна из лучших в мире. Я обдумывал ее много лет, пока не убедился, что она превосходит все остальные. Все, что сочинили раньше. Кант. Спиноза. Кто там еще был. Много их было. Бессчетное множество. И каждый за пять долларов. А с моим подходом и пяти долларов не нужно.

Голос Верна постепенно затих и перешел в еле различимый шепот.

– Зря ты не дал мне раньше все объяснить. Я же говорил тебе, что хочу поговорить. А может, оно и к лучшему. Зато теперь все улеглось. Пришло в порядок. С моим подходом не ошибешься. Он всегда срабатывает. Возможно, тебе придется внести небольшие изменения. Так что элемент творчества тоже предусмотрен. Искусство. Время от времени. Но никаких больших перемен.

– Я не понимаю, – буркнул Карл.

– Одним, к примеру, нравится музыка. Не всем. Но для тех, которым нравится, надо обзавестись проигрывателем. С пластинками. Бах. Барток. Стравинский. И репродукциями на стенах. Модильяни. Кандинский. Многие любят танцевать. Для этих надо знать места. Уютное, неярко освещенное местечко. Группа в углу играет прогрессивный джаз. Негромко. Не слишком много народу. Всегда надо знать, что им нравится.

Верн повертел головой, высматривая слушателей.

– В чем дело? Что вы на меня так уставились?

– Идем, – сказал Карл.

– Дай мне кончить. Изменения вносишь сам. Небольшие изменения. Разные. Какие – сам решишь. Я учу тебя основному принципу. Безотказному. Осечек не дает. Все равно придется усвоить его когда-нибудь. Почему не сейчас? Она будет рада помочь, я знаю. Ты ведь поможешь ему, Барбара? Поможет, я знаю. Знаю.

– Убирайся отсюда, – пошипела Барбара.

Верн моргнул.

– Убираться? – Он медленно поворачивал голову, пока не увидел Карла. – Видишь? Слишком поздно. Спонсор отказалась от своего предложения. Это плохо. Я пытался тебе помочь. Но ты не хотел слушать, когда у тебя еще был шанс. А теперь стало поздно. Зря ты не дал мне все тебе объяснить. А здесь такое хорошее место для начала. Жаль. Немного найдется таких хороших мест. Для молодого человека.

– Сейчас что-то произойдет, – сдавленным голосом сказала Барбара.

– Произойдет? Оно уже произошло. Один уже приходил. Я говорил с ним сегодня. Милый такой парень. Похож на змею. Железную. Из железа и крови. Славный такой парнишка. – Вдруг он как будто проснулся. Его лицо стало жестким. Взгляд сосредоточился на Карле. – Ты знаешь, зачем я сюда пришел? Я пришел тебя предостеречь. Это очень важно.

– Предостеречь меня?

– Сказать тебе, чтобы ты этого не делал. Это рискованно. Я давно об этом думаю.

– О чем?

– Это плохо. Брось эту затею. Пошли. Вернемся вместе. Это опасно. – Верн встал на ноги. – Карл, я хочу рассказать тебе о ней кое-что. Мне было почти столько, сколько тебе. Эллен. Из хорошей семьи со Среднего Запада. Золотистые волосы. Горячая маленькая сучка. Будь осторожен. Они разрушат тебя. Они ничего от тебя не оставят. Только дай, и они съедят тебя живьем. Я-то знаю. Они из тебя все соки выжмут. Так что лучше уходи. Если она тебя впустит раз, то уже ни за что не выпустит обратно.

Лицо Карла стало мертвенно-бледным. Он сделал к Верну шаг.

Барбара завизжала. Карл схватил Верна за шиворот. И поволок через всю комнату к двери, причем лицо его было недвижно, как маска.

– Карл! – Барбара бросилась ему наперерез. Он оттолкнул ее плечом. Пинком открыл дверь. Голова Верна болталась. Он весь ослаб, руки и ноги болтались, как у тряпичной куклы. Очки упали на пол.

Карл вышвырнул его в коридор. Верн шлепнулся на пол, упершись руками в пол, с ноги слетел ботинок. Мгновение он сидел, свесив голову на грудь. Потом медленно осел, распластался по полу, как выброшенная тряпичная кукла.

– О господи, – сказала Барбара.

Карл захлопнул дверь. Повернулся к ней с искаженным от бешенства лицом, дрожа от макушки до пят.

– Он не имел права говорить так о вас. Говорить о вас такое. Мне не следовало так поступать. Но и ему не следовало говорить о вас такие вещи.

Барбара закрыла глаза, накрыв ладонями лицо. Она дрожала.

– Мы… давай посмотрим, цел ли он. – С трудом сохраняя равновесие, она присела и подняла с пола очки Верна.

– Разбились?

– Нет. Открой дверь.

Карл открыл. Верн лежал на полу, вытянувшись. Он не шевелился.

– Все в порядке? – спросил Карл.

Барбара склонилась над ним.

– Да. С ним все в порядке. Вырубился. Скоро придет в норму. Давай оттащим его назад, в его комнату.

Глава 20

Вдвоем они поставили Верна на ноги. Он мямлил что-то неразборчивое. Они наполовину донесли, наполовину дотащили его по коридору до лестницы и дальше вниз через холл и на крыльцо. Ночь была холодной и темной. Сияли звезды, рассыпанные по небосклону.

– Простите, – сказал Карл, останавливаясь перевести дух. – Я знаю, что мне не следовало этого делать. Обычно я так не поступаю. Не знаю, что на меня нашло. Но ему и правда не следовало говорить так.

– Ничего ему не будет.

– В какой-то степени он сам напросился. Он возмутительно себя вел. Вы не находите? Я бы не сделал этого, если бы он не довел меня до ручки.

– Пошли.

Поддерживая Верна с двух сторон, они пошли по дорожке. Воздух был чист и резок. Карл сделал глубокий вдох, наполнил воздухом легкие.

– Хорошо как. Ночной воздух. Люблю, когда он такой. Чистый и холодный. Надеюсь, с ним все будет хорошо. Надеюсь, я ничего ему не сломал. Как вы думаете, с ним все будет в порядке?

Барбара не ответила. Между ними начинал понемногу приходить в себя Верн. Он что-то проворчал, сделал попытку вырваться. Карл держал его крепко.

– Не урони его, – сказала Барбара.

– Может, мы найдем его трубку. Он наверняка обронил ее где-нибудь по дороге. Как вы считаете?

– Не знаю.

Они добрались до мужского общежития, но трубки Верна так и не нашли. Верн опять отключился. Карл внес его по лестнице на второй этаж, Барбара поднялась за ним. Карл совсем запыхался, когда наконец положил Верна на кровать.

– Черт. – Карл отошел от кровати. – Ну и работенка. Я рад, что с ней покончено.

Верн лежал на кровати, разбросав руки и ноги, весь обмякнув. Они слышали, как он дышит.

– Что теперь? – спросил Карл. – Пусть спит? Или надо сделать что-то еще?

– Накрой его.

Карл натянул на Верна покрывало. Подложил подушку ему под голову.

– Ну как, годится? Он ведь не задохнется во сне, как думаешь?

– Нет. – Барбара бродила по комнате. Пахло «Джоном Джеймисоном». Она наклонилась над корзинкой для мусора, протянула руку.

– Что там?

Барбара вытащила из корзинки бутылку из-под «Джона Джеймисона». Она была почти пуста. Только на донышке осталось чуть-чуть. Она поставила бутылку на комод.

– Теперь мне почти все ясно, – сказала она.

– О чем вы?

– Это хороший виски.

Карл кивнул. Он по-прежнему смотрел на Верна, который лежал на кровати, укрытый покрывалом.

– Какое несчастье, правда? Человек такого ясного ума. Хотя мы не должны считать это прегрешением против морали, как думали раньше. Это скорее болезнь.

– Наверное, да.

– Насколько я понимаю, сейчас это лечат. Психоанализ, фермы здоровья или какая-нибудь творческая терапия. Достигают больших успехов.

Барбара ничего не ответила. В комнате стало тихо, раздавалось лишь дыхание Верна. Карл неловко ходил туда-сюда. Немного погодя он снял с Верна галстук и расстегнул ему воротничок. Верн пошевелился, всхрапнул и заворчал во сне. Как животное. Карл отошел от кровати.

– Плохо, – прошептал он. – Жаль, что мы ничего не можем сделать. Или можем?

– Нет. Он придет в себя. Завтра. Такое уже бывало. Завтра ему полегчает.

– Ужасно.

Барбара пошла к двери.

– Идешь?

Карл помешкал.

– Я…

– Ты забыл рукопись. Она еще у меня.

– Верно. Я и правда забыл про нее. Пойду с тобой, заберу.

– Ну, так пошли. – Барбара вышла в коридор. Карл за ней.

В комнате Барбары стоял холод. Уходя, они оставили дверь открытой, и холодный воздух набрался внутрь. Барбара закрыла дверь.

– У меня есть электрический обогреватель. Я его включу.

Она вытащила обогреватель из шкафа и подсоединила его к розетке. Через несколько минут оба нагревательных элемента раскалились докрасна. Холод стал понемногу покидать комнату.

Карл стоял перед обогревателем, потирая ладони.

– Ах, хорошо. Холодная сегодня ночь.

Барбара села, закурила сигарету. Полулежа на кровати, она курила и наблюдала за Карлом у обогревателя.

– Да. Холодная.

– Я уже чувствую себя гораздо лучше. Не странно ли, что совсем незначительные изменения в температуре окружающей среды способны так сильно влиять на настроение человека? Я никогда не чувствую себя хорошо, когда замерзаю. Или когда промокну. Когда я мокрый, или у меня болит голова, или несварение, это всегда мешает мне думать. Мозг отказывается функционировать как надо…

Барбара кивнула.

– Это демонстрирует неизбежность всего физического. Стоит только человеку вообразить, что у него есть душа, как у него тут же случается несварение желудка, и уже через несколько минут он понимает, что без желудка ему не выжить. Мы существа настолько же физические, насколько и духовные. Иногда мне даже кажется, что физического в нас больше. Будь у меня выбор, я предпочел бы физическое начало духовному. По-вашему, это странно? Нас учили, что так неправильно думать. Нас учили считать, что наша душа прекрасна, а тело так, гадость. Верно?

– Да.

– Думаю, это из-за христианства. Именно первые отцы церкви предложили концепцию дуальной природы человека. Тело как воплощение низменной материи и чистый дух. В их глазах человек был расколот на две части, и эти части вели между собой постоянную борьбу. Тело тянуло душу вниз, к греху. Значит, душа могла почитать себя счастливой, когда ей удавалось ускользнуть из тела.

Барбара молчала.

– Идея довольно убедительная. Она преследует нас повсюду. Даже наиболее продвинутые из западных умов автоматически принимают христианский дуализм. Как Фрейд. Он считал бессознательное злом, поскольку оно ассоциируется с телесными инстинктами и страстями. Вполне по-христиански.

Карл ждал, когда Барбара что-нибудь скажет. Она смотрела мимо него, дым сигареты плавал вокруг нее. Комната начинала нагреваться. Маленький электрический прибор, раскалившись, шипел у его ног.

– Хотя вообще-то нет никаких причин, обязывающих нас принимать христианскую дихотомию. Концепцию внутренней порочности природных инстинктов человека, его телесных нужд. Таких как еда, сон, воспроизводство. Вполне естественные потребности. Как доказал Спиноза. Он выдвинул концепцию человека как целого, единства тела и разума, действующих объединено, вместе. Единства, в котором нет хорошего и плохого начал. Он подчеркивал, что никто и никогда не видел бестелесного разума, равно как и тела, функционирующего без ума. Мы знаем их только в единстве. Так почему же мы тогда рассуждаем о них так, словно это две абсолютно отдельные вещи? Довольно интересная мысль, правда? Вполне похоже на реалистический подход.

– Звучит разумно.

– Это монистическая концепция. Пришедшая на смену христианскому дуализму. – Увлекаясь, Карл болтал все быстрее и быстрее, слова текли из него ручьем. Казалось, ему уже не остановиться. Сам он размышлял об этом как будто издалека. Чего это он разошелся? Что с ним такое? Но остановиться не было сил, и он говорил и говорил, одержимый лихорадкой теорий и их интерпретаций. Его мозг работал, как одержимый, охватывая целые концепции за один миг. Тайны вселенной таяли вокруг него, падали, точно снежинки, на его подставленную ладонь. Он тонул в пучине понимания. А Барбара все молчала. Сидела, безмолвно курила и смотрела перед собой, в полумрак комнаты.

Наконец Карл сбросил темп и замолчал. Бросился на стул, совершено измученный. Наконец-то он совсем выдохся. В голове совсем ничего не осталось. Мозг был пуст.

– Это правда? – сказала Барбара. – Они здесь?

Карл шевельнулся.

– Кто?

– Китайцы.

– Верн сказал, что приходил один. Он говорил с ним сегодня.

Барбара погасила сигарету и закурила следующую. Села, откинувшись к стене, скрестила руки, дым стал подниматься над ней.

– О чем вы думаете? – спросил Карл.

– Ни о чем.

– Совсем ни о чем?

– О своей жизни.

– У вас такой несчастный голос.

– Я выбрала не тот путь. И все из-за этого чертова Верна Тилдона.

– Почему?

– Не хочу об этом говорить. Ты видел его сегодня. Видел, какой он. Он хотел, чтобы я стала такой же.

– Хотел?

– Конечно. Он хотел, чтобы и я так жила. С ним. Для удовлетворения его физиологических потребностей. Чтобы брать и пользоваться мной, когда придет охота.

Барбара вскочила и подбежала к обогревателю. Выдернула вилку из розетки.

– Здесь чертовски жарко.

Карл кивнул.

– До чего глупо думать сейчас об этом. Все это было сто лет тому назад. Все вообще ужасно глупо. – Она отдернула штору и стала смотреть в окно на ночь. – Значит, они пришли. Ну, что ж, пусть берут все. Правда, зачем оно им, не знаю. Грязная старая развалина. Пусть забирают, если им хочется. – Она прижала пальцы к стеклу. – Холодно на улице.

Карл поднялся.

– Холодно и поздно.

Барбара повернулась к окну спиной.

– Холодно и поздно. Знаешь, а у нас с тобой много общего. От тебя мне становится лучше. Я чувствую себя лучше, когда ты рядом со мной.

Карл вспыхнул от удовольствия.

– Я рад.

Барбара принялась расхаживать по комнате.

– Я вполне готова все им отдать. Пусть все забирают. Грязная, холодная, ободранная старая дыра. Но как мы отсюда уедем? Здесь есть автомобиль? Как мы отсюда выберемся?

– Эд Форестер оставил нам грузовик. Верн знает где. В каком-то гараже.

– Мы ведь поедем вместе. Когда доберемся до Индии, можем сесть в один поезд. Ты и я. Всю дорогу до Штатов мы сможем быть вместе. В одном поезде, на одном корабле. Что скажешь? Хочешь?

– Было бы здорово.

– Да. Да, это будет здорово. Ехать ведь далеко. Далеко и долго. Мир жесток, Карл. Немного теплоты никому не помешает.

Карл был согласен.

Вдруг Барбара повернулась к нему лицом.

– Тебе не обязательно соглашаться, если ты не хочешь. Не обязательно ехать назад со мной.

– Я хочу.

– Путешествие будет долгим.

– Нет, я правда хочу.

– Хорошо. Возвращаемся вместе.

Карл был рад.

– Мы будем разговаривать. Мы сможем о многом поговорить на обратном пути.

– Так ты для этого согласился?

Карл помешкал.

– Ну, я…

– Ради разговоров? И больше ни для чего?

От смущения Карл заерзал.

– Ну, конечно, не только. Естественно. Само собой.

Оба молчали. В комнате было тихо. После того как выключили обогреватель, снова стало холодать. Ночной воздух возвращался, проникая сквозь щели в стенах, под окном, под дверью. Карл замерз и устал. Он пошел к двери. Тело было как чужое. Столько разного случилось так быстро.

– Мне пора к себе. Увидимся утром за завтраком. Так не хочется уходить. – Он медлил. – Надеюсь, он еще спит. Наверное, я передвину свою кровать в дальний конец спальни. От него пахнет. Воняет.

– Скоро они будут здесь. Тебе уже немного терпеть осталось.

– Вот именно. С минуты на минуту, надо полагать. – Он взялся за ручку двери.

– Побудь еще немного, – сказала Барбара.

Карл замешкался. Больше всего на свете ему хотелось вернуться к себе в комнату и нырнуть в постель.

– Уже так поздно.

– Что ты будешь делать?

– Лягу спать.

Барбара кивнула. Ее лицо ничего не выражало. Он подождал и открыл дверь.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Карл.

Карл улыбнулся. Но она не улыбнулась в ответ. Неужели опять злится? Он слишком устал, чтобы думать об этом.

– Ладно, пока, увидимся завтра.

Сунув руки в карманы, он медленно шел по коридору. Холодный ночной воздух обвевал его со всех сторон. Коридор был темен и пуст. Безлюден. Дойдя до лестницы, он взялся рукой за перила и стал нащупывать ступени.

Сзади донесся какой-то звук. Он оглянулся.

Барбара стояла в коридоре у открытой двери, вырисовываясь силуэтом в луче света. Она смотрела на него.

– В чем дело? – Он сделал несколько шагов назад.

– Ты забыл книгу.

Глупое смущение нахлынуло на него.

– Ох. Опять. – Он заспешил к ней по коридору. – Я же за ней пришел.

Барбара отошла в сторону. Карл вошел в комнату, огляделся.

– Где она?

– На комоде.

Коричневый бумажный пакет лежал там, где он его оставил. Взяв его двумя руками, он продолжал стоять. В комнате было тихо. Барбара вернулась из коридора и подошла к окну.

– Спасибо, что напомнила мне о ней, – сказал Карл. Он сел на край кровати, рукопись положил на колени. Провел пальцами по бумаге, привычно-заботливо разравнивая на ней все складки. Немного погодя он снова встал. Пошел к двери.

– Ну, я, наверное…

– Не уходи.

– Но я…

– Я не хочу, чтобы ты уходил. – Барбара на него не смотрела. Ее голос прозвучал тонко и резко. Отрывистая команда. Он неуклюже сел, кроватные пружины охнули под ним и прогнулись. Его охватила усталость. Почему она хочет, чтобы он остался? Зачем?

Он положил рукопись на пол. Он слишком устал и не понимал ничего. Может быть, потом, утром, когда у него будет время подумать обо всем, собрать кусочки мозаики вместе…

Он откинулся назад, оперся спиной о стену. Закрыл глаза. Барбара стояла у окна и смотрела наружу, скрестив на груди руки. Карл зевнул. Скоро он пойдет, когда будет можно. Немного погодя. Тело было как свинцовое. Он как будто тонул в постели. Словно кусок свинца, брошенный в океан. Все ниже и ниже. Он вздохнул и вытянулся.

Должно быть, он задремал. Потому что вдруг стало гораздо позже.

Он открыл глаза. Было холодно, все тело затекло. Голова болела. Барбара уже не стояла у окна. Она сидела на кровати рядом с ним, совсем близко. Нагнувшись, она совершала руками какие-то быстрые беззвучные движения. Что это она делает?

Он пошевелился, приподнимаясь.

Она снимала босоножки. Расстегнула их и сложила в углу, у дальнего края кровати. Потом встала и расстегнула блузку. Сняла ее с себя и повесила на спинку стула. Расстегнула брюки. Выскользнула из них и, аккуратно свернув, положила их на тот же стул, на сиденье.

Наверное, Карл издал какой-то звук. Она вдруг повернулась и стала внимательно всматриваться в него. Лицо у нее было голодное. Вожделеющее.

Он был поражен. Удивление перешло в шок. Она разглядывала его, подрагивая от неприкрытого желания, напряженная, натянутая, как струна. Может быть, он спит?

– Ко… который сейчас час?

– Два.

– Два часа! Господи боже. Мне пора идти.

Она ничего не сказала. Только стояла перед ним в одном белье, светясь в темноте белым твердым телом. Выражение дикого голода частично сошло с ее лица. Оно заострилось, застыло. Он испугался. Страх нарастал в нем, набирал силу.

– Мне надо идти. – Он барахтался, пытаясь подняться.

– Правда.

– Да. Поздно уже.

Барбара молчала. Наконец она заговорила. Спокойно, даже отстраненно. Как будто их разделяло большое расстояние. И до него доносились ее мысли.

– Знаешь, – сказала она, – кроме меня и тебя, здесь никого нет. На целые мили вокруг. Я давно об этом думаю. Есть, конечно, Верн, но он спит.

В комнате было очень тихо. За окном на улице было темно. Слышно было, как ночной ветерок шарит в кронах деревьев, заставляя их тереться ветками друг о друга. Других звуков не было. Только ветер и тишина. Холодная тьма. Она была права. На многие мили вокруг не было ни одной живой души, кроме них. Лишь хрупкий морозный воздух окружал их со всех сторон.

– Ты боишься? – спросила Барбара.

– Нет.

– Не надо. Видишь, все дело в том, что я очень хочу тебя. Но я не знаю, что чувствуешь ты.

Он не знал, как отвечать.

– Ты боишься.

– Нет.

– Карл, ты хочешь уйти? Можешь идти, если хочешь.

Он покачал головой.

– Ты хочешь остаться?

– Я… – Он замешкался. – Наверное, да. Думаю, да. – Его сердце билось, билось так сильно, что он едва мог говорить. Он встал, прошел по комнате, касаясь руками вещей, разглядел картинку на стене, взглянул на корешок книги. Взял с полки книгу, открыл.

Наконец он отложил книгу. Губы у него пересохли. Он облизал их.

– Мы не могли бы… поговорить?

Барбара не отвечала.

– Мы можем поговорить?

– Карл, почему ты хочешь уйти?

– Я не знаю.

– Снаружи темно и пусто. Разве ты не хочешь остаться здесь, в тепле? Разве ты не хочешь тепла?

– Хочу. Да, конечно, хочу.

Она неотрывно глядела на него. В нижнем белье она почему-то казалась еще голее, чем когда он видел ее в воде, в маленьком искусственном озере. Ее ноги, бедра и плечи покрывала гусиная кожа.

– Разве ты не хочешь быть со мной?

– Да. Здесь очень хорошо.

Барбара вытащила из кармана блузки сигареты. Бросила блузку назад, на спинку стула, и чиркнула спичкой. Карл видел, как она курит, глядя мимо него. Вдруг она загасила сигарету в пепельнице на столе. Завела назад руки, расстегивая бюстгальтер. Положила его на стул поверх блузки.

– Карл?

– Да.

– Ты не хочешь на меня посмотреть?

– Не знаю.

– Пожалуйста, взгляни на меня.

Карл взглянул. Она сняла всю одежду и стояла в центре комнаты совсем голая. Ее тело было светлым. И дрожало от холода. Он видел, как ходит волнами ее плоть.

Карл отвел глаза. Тут же раздался скрип.

– Карл?

– Да.

– Ты не хочешь ко мне подойти?

Он обернулся. Она лежала на кровати, согнув ноги в коленях и вытянув руки вдоль тела. Она ждала его, глядя в потолок.

– Я… – Он стоял и беспомощно ерзал на месте.

– Ты меня не хочешь?

– Хочу. Но я…

– Тогда, у озера. Когда ты меня видел. Ты ведь не боялся тогда, правда? Ты был рад. Я знаю. Потому что ты не убежал. Я же видела.

Карл поднял с пола свою рукопись. Подошел к двери.

– Я не хочу позориться перед вами. Я еще так многого не знаю. Разве обязательно сейчас? Нельзя подождать? Позже…

Она быстро вскочила с постели и подошла к нему.

– Но я хочу тебя сейчас, Карл.

Он слышал ее бурное дыхание. Резкие, торопливые звуки. Она стояла между ним и дверью, ее грудь поднималась и опускалась.

– Но я не знаю, что делать!

– Я тебе покажу.

– Нельзя нам… подождать?

Она покачала головой. В темноте за окном поднялся ночной ветер, закачал деревья. Они слышали, как они заскребли ветками по стене общежития.

– Слышишь, ветер? – сказала Барбара.

– Да.

Барбара протянула руку к лампе. Погасила ее. Комната погрузилась во тьму. Карл почувствовал, как тяжело и медленно забилось его сердце, удары доносились словно издалека, будто кто-то бил изнутри в дверь глубокого подвала. Стало больно. Он едва дышал. Его трясло от макушки до пят, от холода и страха. В темноте ничего не было видно. Где она? Куда ушла?

Ее пальцы коснулись его руки. Затем она обхватила его всего, живая, бурно дышащая, горячая, как огонь. Его обожгла ее настойчивость, то, как она сжимала, толкала его, билась об него. Она вонзила в него ногти, готовая царапать и рвать. Он пошатнулся.

Она толкнула его к краю кровати. Он тяжело сел, под ним застонали пружины. Она уже была над ним, заполняла темноту, склонялась сверху. Он выскользнул, вскочил на ноги. Он был слаб от страха.

– Барбара…

Она возилась где-то в темноте. Он напряг слух. Задел за что-то рукой, край стола, наверное. Со звоном упала пепельница.

Она тут же подскочила, схватилась за него. В полном молчании. Совершенно беззвучно. Как во сне. Карл вырвался. Ее ногти оставили болезненные полоски на его руках.

Снова он слышал, как она дышит, сопит в холодной темноте. Он чувствовал ее близко, почти совсем рядом. Поднял руки…

Она ухватилась за него, обхватила маленькими крепкими руками. Пыхтя, сопя, молча трудясь, она расстегивала, стягивала с него одежду. Ее неутомимые, безжалостные пальцы рванули на нем рубашку, так что полетели пуговицы.

Он отпихнул ее. И был пойман, захвачен волной плоти, которая затопила его со всех сторон. Он задыхался, судорожно хватая ртом воздух. Вдруг ее зубы впились ему в шею, вонзились в мускулы. Он толкнул, и она отпустила.

Карл отступил. Покачнулся, взмахнул руками. И тяжело упал на постель, разбросав руки. Он не успел встать, она уже насела на него, придавив к кровати. Он был беспомощен. Ее руки были как сталь.

Мгновение она висела над ним во тьме, прижимая, не давая подняться. Карл вскрикнул от боли, но тут же взял себя в руки. И тут же она тихо, без единого звука, опустилась, обрушилась на него неумолимой, безжалостной тяжестью.

Со свистом она задышала ему в лицо. Впилась коленями в ребра. Он лежал на спине, ловя ртом воздух, незрячее, слабое существо, затерянное во тьме. Тьма и навалившаяся на него тяжесть содрогались на нем, нагревались, раскалялись, тлели вокруг него.

Он был окружен теплом. Беспокойное тепло непрестанно двигалось, перетекая то вверх, то вниз, снова и снова. Он закрыл глаза. Расслабился. Прекратил борьбу.

Движение захватило его. Теплая приливная волна накрывала его, подхватывала и тянула за собой, и он поддавался. Вокруг него взмывало и опускалось что-то раскаленно-горячее.

Наконец он уснул.

Позже, когда прошло уже много времени, проведенного в непознаваемом, немыслимом и день уже готовился появиться, Карл услышал звук.

Он открыл глаза и приподнялся на постели, встревоженный. Рядом с ним недвижно лежала спящая женщина. Она не пошевелилась.

Карл слушал. Шум донесся снова, издалека. Он походил на гром, ровный постоянный гул, ворчание, настойчивое и размеренное. От него трясся дом. Все дрожало и вибрировало в комнате. Карл сидел и вслушивался, полностью проснувшись. Из-под штор в комнату начинал просачиваться серый свет.

Шум приближался. Он двигался, двигался издалека, все ближе и ближе. Он двигался к ним.

Наконец Карл снова лег. Закрыл глаза. Он понял, что это был за звук. Но ему было безразлично. Он слишком устал. Он был весь высушен усталостью, от него осталась лишь пустая скорлупа. Может быть, позже, когда-нибудь, ему снова станет не все равно. Позже это будет иметь значение.

А пока он слишком устал, чтобы тревожиться или думать. По дороге ехали грузовики, они двигались по шоссе, грузовики и мотоциклы. Бесконечная процессия спешила к ним в ранние часы утра. Мотоциклисты в очках и шлемах припали к рулям, солдаты в форме тряслись в грузовиках.

Но сейчас они не имели значения. Может быть, в каком-нибудь далеком, туманном будущем ему перестанет быть безразлично, и он будет интересоваться и беспокоиться. А пока ему было все равно.

Он проваливался все глубже и глубже в мягкую постель. Рядом с ним пошевелилась женщина.

Карл продолжал спать.

Эпилог

Молодой солдат слез с мотоцикла и заковылял к ним. Он был маленький и плотный, весь увешанный оборудованием. На спине топорщился металлический футляр, фонарь, инструменты и множество мелких выпуклых предметов, завернутых и перевязанных вместе, плечо оттягивала винтовка. Одет он был с бору по сосенке: гимнастерка слишком велика, фуражка, напротив, едва сидела на затылке. Обе ноги были замотаны кусками материи.

Карл, Барбара и Верн наблюдали за ним молча. Солдат подошел к ним и остановился напротив. Слегка поклонился, не спуская с них глаз. Его лицо было плоским и лишенным черт, как тарелка. Сунув руку в нагрудный карман, он вытащил оттуда свои документы.

– Остальные следуют за мной. Будут здесь через несколько минут.

– Мы уже готовы к отъезду, – сказал Верн. – Наши вещи упакованы и сложены в грузовик.

– Хорошо. – Солдат опять едва заметно склонил голову и повернулся к ним спиной, возвращаясь к мотоциклу.

Карл подбежал к нему и зашагал рядом.

– Вы не возражаете, если я с вами поговорю? Могу я спросить вас кое о чем?

Молодой солдат бросил на него взгляд и кивнул.

– Что вы думаете об этом месте? Об этих зданиях и машинах? Знаете, мы ведь здесь долго пробыли. Даже странно уезжать.

Молодой солдат невыразительно кивнул. Подошел к мотоциклу, остановился, огляделся. У края дороги высилось офисное здание.

– Вот наш офис. Там происходит вся бумажная работа. Хотите войти и посмотреть? Отчеты все там. В чулане. Мы ничего не забирали. Все оставили вам. Нам они уже ни к чему. А вы, наверное, захотите устроить здесь свою штаб-квартиру.

Молодой солдат кивнул. Он перешел дорогу и стал подниматься на крыльцо. Карл за ним, вверх по ступенькам и в офис.

– Мрачный сегодня день, – сказал он.

Солдат бродил по офису. Постоял у стола, разглядывая пишущую машинку и разбросанные бумаги. Выдвинул ящик и заглянул в него.

– Вы тут потом приберетесь, – сказал Карл. – Большую часть вы, наверное, просто выбросите.

– Да. – Молодой солдат выдвинул стул и сел за стол. Без всякого выражения уставился на Карла. Тому стало слегка не по себе. О чем он думает? Невозможно было догадаться. Лицо солдата было абсолютно непроницаемо. Наконец его взгляд перешел с лица Карла на сверток, который тот держал в руках.

Карл тоже посмотрел на него.

– Это? Это трактат. Трактат об этике. Философия.

Молодой солдат продолжал глядеть на коричневый бумажный сверток у Карла в руках.

– Вы интересуетесь такими вещами? – спросил Карл. И бросил взгляд в окно. Верн уже выводил грузовик из гаража на дорогу. – Через минуту я должен идти. Он уже выводит грузовик. Не хочу, чтобы меня тут забыли. А то потом отсюда уже не выберешься.

Солдат ничего не говорил.

Карл отошел от окна.

– Мне всегда хотелось побеседовать с кем-нибудь из вас. Есть вещи, которые мне хотелось бы знать. Я пытался выяснить. Пытался продумать все сам. Но не все понял. То есть не до конца.

Солдат смотрел на него.

– Я долго думал. Может быть, вы сможете мне помочь. Может, вы знаете ответы. Можно у вас спросить?

Солдат кивнул.

– Вот вы верите в силу. Ведь так? Вы же верите в силу? – Карл протер глаза, устало тряхнул головой. – Я сейчас пойду. Вы все про такие вещи знаете. Про силу. Про насилие. Правильно ими пользоваться? И как это узнать? Вы применяете силу. Вы применяете грубую силу, что получить желаемое. Чтобы сделать то, что вам нужно. То, что, как вы считаете, необходимо сделать. И вы никого не щадите ради своей цели. Никому не позволяете стоять у себя на пути. Вы уничтожаете все на своем пути потому, что так нужно. Разве не так? Разве не так вы поступаете?

Снаружи, за стенами офиса, хрипло посигналил грузовик. Карл слегка подпрыгнул. Он пошел поближе к столу.

– Но что, если вы ошибаетесь? Почему вы так уверены? Откуда вы можете знать? Может быть, вы дадите мне ответ. Человек, который прибегает к силе, прав? Он считает, что поступает правильно. А может быть, он не прав. Вы уничтожаете всех, кто встает у вас на пути. Но, может быть, это слишком много. Может быть, вы делаете ошибку. Откуда вы знаете? И знаете ли вы вообще? Есть ли способ узнать?

Молодой солдат молчал.

– Вы мне скажете? – спросил Карл.

Но молодой солдат не отвечал. Он молча сидел за столом, его мягкое лицо ничего не выражало. Карл начал сердиться.

– Я хочу знать, почему вы так уверены, что поступаете правильно? Я хочу видеть доказательства вашей правоты. Вы можете сказать мне в двух словах? На чем вы основываетесь? Кто дал вам разрешение? Откуда у вас такая вера в свою правоту?

Молодой солдат еще посидел. Потом потянул руку и коснулся рукописи Карла.

– Хотите посмотреть? – Карл протянул ему пакет. Но молодой солдат покачал головой. – Я не понимаю.

Молодой солдат сунул руку под гимнастерку. Вынул оттуда книжечку в мягкой обложке, потрепанную, зачитанную, многократно сложенную пополам. Раскрыл ее, положил на стол, расправил углы. Сделал Карлу знак подойти. Карл приблизился и заглянул в книгу. Она была написана по-китайски.

Ведя по строчке пальцем, солдат перевел, медленно, с трудом подбирая слова.

– Вы, угнетенные народы мира! Встаньте! Вам нечего терять, кроме цепей, которые веками держали вас в неволе. Они превратили вас в рабов и отняли у вас то, что принадлежит вам. Новый дух идет. Бросайте свои фермы, свои поля, свои заводы. Присоединяйтесь к нашему маршу, крушите все, что встает у нас на пути. Всех империалистов. Всех реакционеров. Всех кровососов, пьющих кровь народа. Мир необходимо очистить. Очистить огнем и мечом. Выжечь каленым железом всех паразитов, которые живут за счет народа. Их надо резать на куски, топтать ногами, плевать на них, ставить на колени. Из страны в страну, из земли в землю…

Молодой солдат сделал паузу, посмотрел на Карла. Его мягкое лицо приобрело выражение коварства. Он наблюдал за Карлом, ожидая, как тот отреагирует. Пододвинул книжку поближе к Карлу, перелистав страницы.

Карл положил свою рукопись и взял книжку. На следующей странице была картинка, яркий цветной рисунок. Двое мужчин и две женщины, широколицые, улыбающиеся, в национальных костюмах. Спиной к трактору.

Молодой солдат следил за Карлом с надеждой и волнением. Он улыбнулся ему, тыча пальцем в книгу.

Карл сунул книжку ему.

– Большое спасибо, – пробормотал он. – Спасибо.

Взяв свою рукопись, он пошел к двери. Молодой солдат принялся сгибать свою книжку. Осторожно водворил ее снова в карман гимнастерки. Он улыбался все время, пока Карл открывал дверь и медленно спускался по ступеням крыльца на дорожку перед зданием. Верн уже развернул грузовик. Он замахал Карлу.

– Давай живей! Мы уезжаем.

Карл медленно шел к грузовику. Вокруг него плыли клочья тумана. Туман еще не успел подняться. Башни и строения расплывались, их очертания едва угадывались в серой пелене. Когда Карл подошел к грузовику, Верн зажег фары.

– Поехали, – нетерпеливо бросил Верн. Открыл дверцу. Барбара подвинулась, давая место Карлу.

Карл забрался внутрь, крепко прижимая к себе пакет в коричневой бумажной обертке.

– Все в порядке. – Он откинулся на спинку сиденья, захлопнул дверцу. – Я готов ехать.

– Вот и хорошо, – сказала Барбара. – У нас впереди долгий путь.

– Я знаю, – сказал Карл. – Я знаю.

Голоса с улицы

Посвящается С.М.

Им труднее выявить внешних врагов, нежели справиться с внутренним состоянием. Их, на первый взгляд, обезличенное поражение обусловило личную трагедию, и их подводит своя же внутренняя ложь.

Ч. Райт Миллс[49]

Часть первая

Утро

Утро четверга, 5 июня 1952 года, выдалось ясным и жарким. Магазины и улицы заливал влажный солнечный свет. На лужайках сверкала холодная утренняя роса, которая, испаряясь, поднималась в стеклянно-лазурное небо. Этот рассветный небосвод скоро должен был спечься и съежиться. Со стороны Бухты медленно наползал удушливый белый туман, чтобы затопить собою весь мир. Но сейчас было только полдевятого: небу оставалось жить еще пару часов.

Джим Фергессон весело опустил стекла своего «понтиака» и, выставив наружу локоть, нагнулся, чтобы вдохнуть полной грудью свежий воздух летнего утра. Въехав с Сидер-стрит на полупустую автостоянку, Фергессон добродушным взглядом, слегка искаженным последствиями несварения и нервного утомления, окинул солнечные блики, плясавшие на гравии и проезжей части. Он припарковался, выключил двигатель, закурил сигару и немного подождал. Подкатили еще несколько машин и припарковались рядом. Другие машины со свистом проносились по улице. Первые звуки человеческой деятельности. В тихой прохладе они отражались звонким эхом от административных зданий и бетонных стен.

Фергессон вылез из машины и захлопнул дверцу. Он бодро зашагал по хрустящему гравию, а затем – по асфальту, засунув руки в карманы и громко цокая каблуками. Это был невысокий мускулистый мужчина средних лет, одетый в синий саржевый костюм и с печатью житейской мудрости на морщинистом лице. Пухлые губы обхватывали цилиндрическую сигару.

Со всех сторон торговцы умелыми жестами расправляли маркизы. Негр сметал мусор шваброй в канаву. Фергессон с достоинством переступил через мусор. Негр не проронил ни слова: утренняя подметальная машина…

У входа в Калифорнийскую кредитную компанию толпились секретарши. Кофейные чашки, высокие каблуки, духи и серьги, розовые свитера и пальто, наброшенные на острые плечи. Фергессон с наслаждением вдохнул сладкий девичий запах. Смех, приглушенный шепот, хихиканье, негромкие фразы, слетавшие с нежных губ: девушки оградились стеной от Фергессона, да и от всей улицы. Контора открылась, и они устремились внутрь в водовороте фалд и нейлоновых чулок… Фергессон оценивающе посмотрел вслед. Дело в том, что он мечтал обзавестись такой же… как в былые времена, ведь это очень полезно для бизнеса. Девушка придает шика, благородства. Бухгалтерша? Нет, лучше, чтобы ее могли видеть посетители. Тогда мужчины перестанут сквернословить и начнут шутить и смеяться.

– Доброе утро, Джим, – поздоровался продавец из магазина мужской одежды «Стайн».

– Доброе, – на ходу ответил Фергессон. Он держал руку за спиной, рассеянно перебирая пальцами. Остановился перед «Продажей и обслуживанием современных телевизоров» и выудил из кармана ключ. Критически осмотрел свой старомодный магазинчик. Будто старый костюм, тот уныло пылился в лучах утреннего солнца. Допотопная неоновая вывеска была выключена. Перед входной дверью валялся мусор, оставшийся с ночи. В витрине маячили угрюмые, скучные очертания телевизоров и радиоприемников. Грампластинки, значки, флажки… Фергессон отфутболил на тротуар картонную коробку из-под молока, лежавшую на пороге. Коробка покатилась, подхваченная утренним ветром. Фергессон вставил ключ в замок и распахнул дверь.

Внутри все казалось безжизненным. Он прищурился и сплюнул, выдохнув затхлый воздух, висевший в магазине. В глубине призрачно-голубым светом мигала дежурная лампочка, напоминая вспышку природного газа над гниющим болотом. Фергессон наклонился и щелкнул главным рубильником: с шипением зажглась большая неоновая вывеска, а через минуту затеплилась подсветка витрины. Он закрепил широко распахнутую дверь, вдохнул немного свежего воздуха и, задержав его в легких, прошелся по темному сырому магазину, попутно включая выстроенные рядами аппараты, витрины, вентиляторы, механизмы, приборы, переговорные устройства. Мертвые предметы нехотя оживали. Заорало радио, а вслед за ним очнулась и длинная вереница телевизоров. Он шагнул к дежурной лампочке и погасил ее резким движением руки. Зажег свет в кабинках для прослушивания, окружавших пыльный, заваленный товарами прилавок. Схватил шест и насилу открыл световой люк. Привел в шумное возбуждение витрину фирмы «филко» и перенес ее в глубь магазина. Подсветил роскошный рекламный плакат «зенита». Наполнил пустоту светом, жизнью, сознанием. Тьма отступила, и, едва прошли нетерпение и горячка, Фергессон успокоился, остыл и решил отметить седьмой день творения чашкой черного кофе.

Кофе он покупал в соседнем магазине «Здоровая еда». Внизу под прилавком «Современных телевизоров» валялись целые груды чашек, ложек и блюдечек. Кусочки черствых пончиков и булочек вперемешку с сигаретным пеплом, спичками, косметическими салфетками. Все это пылилось, с годами прибавлялись все новые и новые чашки, а старые никто не убирал.

Когда Джим Фергессон вошел в «Здоровую еду», из глубины магазина приковыляла Бетти, которая подняла руку в усталом приветствии. Бетти носила просторную, подбитую ватой рванину с мокрыми пятнами под мышками. Лицо женщины избороздили трудовые морщины, а очки в стальной оправе сползали на нос.

– Доброе утро, – сказал Фергессон.

– Доброе, Джим, – просипела Бетти с вымученной дружелюбной улыбкой и тут же отправилась за кофеваркой «сайлекс».

Он был не первым посетителем. У стойки и за столиками уже сидели пожилые женщины, которые тихо беседовали, ели пшеничный хлеб грубого помола, пили снятое молоко и потягивали напиток, приготовленный из злаков. В дальней части с иголочки одетый продавец сувенирной лавки изящно кусал сухой гренок без масла, намазанный яблочным пюре.

Фергессону принесли кофе.

– Спасибо, – буркнул он, достал десятицентовик из жавших местами брюк и покатил его к Бетти. Фергессон встал и направился к двери мимо стендов с персиками и грушами, не содержащими сахара, с печеньем из желудевой муки для похудания, с банками меда и мешками пшеничной муки, с сухими кореньями и емкостями с орехами. Он открыл ногой дверь-ширму, протиснулся вдоль полки с сушеными финиками и яблоками, над которым висела афиша с портретом Теодора Бекхайма, поймал осуждающий взгляд сурового, насупленного священника и наконец выскочил на тротуар – прочь от тяжелых тошнотворных запахов порошкового козьего молока и женского пота.

В «Современные телевизоры» никто, кроме него, еще не входил. Никаких признаков Олсена – ремонтного мастера, похожего на паука. Ни единого продавца. Ни одна старуха не явилась сдать в починку свой ветхий радиоприемничек. Никаких молодых парочек, мечтающих потрогать дорогие комбинированные телевизоры. Фергессон осторожно пронес чашку кофе над тротуаром и вошел в магазин.

Едва он ступил внутрь, как зазвонил телефон.

– Черт, – беззвучно выругался Фергессон. Чашка в его руке закачалась от противоречивых двигательных рефлексов. Жидкий черный напиток выплеснулся через край, когда Фергессон поспешно поставил ее и схватил трубку.

– «Современные телевизоры».

– Мой приемник уже починили? – спросил пронзительный женский голос.

Слушая вполуха, Фергессон потянулся за карандашом. Женщина шумно дышала, точно зверь, прижимавшийся к Фергессону с телефонной трубкой вместо намордника.

– Как ваша фамилия, мэм? – спросил Фергессон. Его охватила приятная разновидность утреннего отчаяния: ну вот, началось!

– Где-то на прошлой неделе ваш сотрудник вынул все изнутри и пообещал поставить на место в среду, но с тех пор от вас ни слуху ни духу. Я уже начинаю беспокоиться, что у вас там за контора такая?

Фергессон потянулся к журналу вызовов мастера и принялся листать плотные желтые страницы. С улицы в магазин проникал яркий, влажный и чистый солнечный свет. Стуча каблучками, мимо проходили стройные девушки с высокой грудью. По мокрым улицам плавно шелестели машины. Но себя не обманешь: жизнь кипела там, снаружи, а он находился внутри. И на проводе висела ископаемая старуха.

Фергессон нахмурился и осыпал журнал злобной руганью – тумаками омерзения. Его душа угодила в жернова. Он вернулся к реальности: рабочий день начался. На плечи навалилась непосильная ноша: пока его работники нежились в постели или ковырялись в завтраке, Фергессон, владелец магазина, скрепя сердце приступил к постылой работе – занялся поиском старухиного приемника.

Тем же утром, ровно без четверти шесть, на другом конце города Стюарт Хедли проснулся в камере сидер-гроувской тюрьмы от стука по металлической решетке. Хедли лежал на койке, ежась от раздражения, пока шум не стих. Недовольно поглядывая на стену, Хедли застыл в ожидании, надеясь, что стук прекратился. Но не тут-то было: вскоре он раздался снова.

– Хедли, подъем! – заорал коп.

Хедли лежал, свернувшись клубком, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Он по-прежнему хмурился, молчаливо надеясь, что пронесет. Но загремели ключи и засовы, дверь шумно сдвинулась, и вошел полицейский, шагнув прямо к койке.

– Вставай, – гаркнул он Хедли прямо в ухо. – Пора тебе убираться отсюда, безмозглый ты сукин сын!

Хедли зашевелился. Мало-помалу он начал с досадой расплетать свое тело. Первыми к полу потянулись ступни. Затем распрямились длинные и ровные ноги. Руки расслабились: кряхтя от боли, Хедли прогнулся и сел прямо. На копа он даже не взглянул и сидел, понурив голову, уставившись в пол, насупив брови, почти зажмурившись. Хедли старался не смотреть на резкий серый свет, лившийся в окно.

– Что за херня? – спросил коп, пытаясь его растормошить.

Хедли не ответил. Он ощупал голову, уши, зубы, челюсть. Жесткая щетина царапала пальцы: надо побриться. Пальто порвалось. Галстук куда-то пропал. Хедли неуклюже порылся под койкой, наконец нашел туфли и вытащил. Под их весом он чуть не упал на колени.

– Хедли, – повторил коп, который высился перед ним, расставив ноги и подбоченившись, – да что с тобой такое?

Хедли обулся и принялся завязывать шнурки. Руки тряслись. Он почти ничего не видел. В животе заурчало, к горлу подступила тошнота. Из-за головной боли брови соединились в тонкую тревожную линию.

– Ценные вещи заберешь в канцелярии, – сказал коп, развернулся и крупным шагом вышел из камеры. С величайшей осторожностью Хедли направился следом.

– Распишись здесь, – сказал сержант, сидевший за столом, пододвинув к Хедли стопку бумаг и толстую авторучку. Третий полицейский ушел куда-то за мешком, где хранилось имущество Хедли. Еще два копа прохлаждались за другим столом, равнодушно за всем этим наблюдая.

В мешке лежали его бумажник, обручальное кольцо, восемьдесят центов серебром, два бумажных доллара, зажигалка, наручные часы, шариковая ручка, экземпляр «Нью-Йоркера» и ключи. Пристально рассматривая каждый предмет, Хедли раскладывал их один за другим по местам… кроме журнала, который выбросил в корзину, стоявшую рядом со столом. Два доллара. Остальные деньги он потратил, потерял, или, возможно, их украли. В общем и целом пропало тридцать четыре доллара. Только сейчас он заметил глубокий порез на тыльной стороне ладони: кто-то залепил его пластырем. Пока Хедли рассматривал рану, сержант подался вперед, ткнул пальцем и спросил:

– Что там у тебя в кармане пальто?

Хедли нащупал и достал большой комок глянцевой бумаги, который он затем развернул и расправил. Это оказалась цветная репродукция картины Пикассо «Семья акробатов с обезьяной». Один край неровный и рваный: видимо, Хедли выдрал страницу из библиотечной книги. Он смутно припомнил, как бродил по публичной библиотеке незадолго до закрытия и как одна за другой гасли лампы.

Потом – долгие блуждания в вечерней темноте. Затем бар. Еще один бар. Наконец, спор. А вслед за ним – драка.

– Из-за чего подрались? – спросил сержант.

– Из-за Джо Маккарти[50], – промямлил Хедли.

– С какой стати?

– Кто-то назвал его великим человеком.

Дрожащими руками Хедли пригладил свои короткие русые волосы. Жаль, что нет сигарет. Жаль, что он не дома, где можно помыться, побриться и попросить у Эллен чашку дымящегося черного кофе.

– Ты что, красный? – спросил сержант.

– Конечно, – ответил Хедли, – я голосовал за Генри Уоллеса[51].

– На красного ты не похож, – сержант присмотрелся к ссутулившемуся молодому человеку. Даже в помятой и грязной одежде Хедли отличался весьма характерной внешностью. Русые волосы, голубые глаза, умное, слегка отечное лицо. Он был стройным, почти худым и двигался с чуть ли не женственной грацией. – Ты больше похож на голубого, – констатировал сержант. – Ты из этих сан-францисских педиков?

– Я интеллектуал, – глухо сказал Хедли. – Мыслитель. Мечтатель. Можно мне теперь пойти домой?

– Конечно, – ответил сержант. – Все вещи на месте?

Хедли вернул пустой мешок:

– До единой.

– Тогда распишись-ка.

Хедли поставил подпись, минуту подождал с железным терпением и наконец сообразил, что сержант с ним закончил. Хедли развернулся и насилу поплелся к лестнице полицейского участка. Минуту спустя он уже стоял на сером тротуаре, моргал и чесал голову.

Поймал такси за два доллара. Его жилой дом находился в двух шагах, машин на улице почти не было. Хмурое, холодное белое небо. Мимо прошли несколько человек, выдыхая облачка пара. Хедли сгорбился, сцепил руки и задумался.

Эллен поднимет хай – как всегда, когда случается что-нибудь подобное. Затем снова наступит мучительная тишина, которая усиливалась весь последний месяц, пока не стала просто невыносимой. Он не знал, стоит ли выдумывать фантастическую историю. Наверное, не стоило.

– Сигареты нет? – спросил он шофера.

– Курение вызывает рак легких, – ответил тот, уставившись на пустынную улицу.

– То есть «нет»?

– Я же сказал: нет.

Трудно будет объяснить, куда пропали деньги. Это самое неприятное. Он даже не помнил, что это был за бар: возможно даже, несколько баров. В память лишь крепко врезались двое громил в черных куртках – водители грузовиков, маккартисты. Холодный воздух на улице, когда они все втроем вывалили из бара и сцепились. Резкий ветер, удар кулаком в живот и по лицу. Темно-серый, жесткий и холодный тротуар. Потом полицейская машина, и тяжелая поездка в тюрьму.

– Приехали, мистер, – сказал таксист, остановившись. Профессиональным движением он сорвал квитанцию со счетчика и вылез из машины.

Все спали. Кругом царила мертвая тишина, Хедли отпер дверь дома, поднялся по застеленной ковром лестнице и пересек вестибюль. Ни звуков радио, ни шума смываемой воды в туалетах. Только без десяти шесть. Он добрался до своей квартиры и попробовал ручку. Не заперто. Собравшись с мыслями, распахнул дверь и вошел.

В гостиной, как всегда, было темно и неубрано, попахивало сигаретами и перезрелыми грушами: Эллен давно перестала лезть из кожи вон. Шторы оказались задернуты, и, почти ничего не видя, Хедли на ходу стащил с себя пальто и расстегнул рубашку. Дверь спальни была широко распахнута, он остановился и заглянул туда.

Жена спала в большой смятой постели. Эллен лежала на боку, взъерошенные каштановые волосы разметались по подушке и оголенным плечам, по простыне и синей ночнушке. Услышав негромкое, затрудненное дыхание, Хедли успокоился, развернулся и деревянной походкой направился в кухню.

Пока он ставил воду на огонь, раздался звонкий, пронзительный голос:

– Стюарт!

Ругнувшись, Хедли вернулся в спальню. Эллен уже выпрямилась в кровати, ее большие карие глаза расширились от страха.

– Доброе утро, – мрачно поздоровался он. – Прости, что разбудил.

Она смотрела на него упор, ноздри дрожали, лицо исказилось. Хедли стало не по себе: время шло, а она все молчала.

– Что стряслось? – спросил он.

Эллен с воплем выскочила из постели и, расставив руки, засеменила к нему. По ее щекам текли горючие слезы, и Хедли в смущении отступил. Однако она обрушилась на него всем своим необъятным, раздувшимся телом и яростно вцепилась руками.

– Стюарт, – завопила она, – где ты был?

– Все хорошо – промямлил он.

– Который час? – она отпустила его и принялась искать глазами часы. – Уже утро, что ли? Где ты ночевал? Ты же весь… порезался!

– Со мной все хорошо, – раздраженно повторил он. – Возвращайся в постель.

– Где ты ночевал?

Он загадочно ухмыльнулся:

– В кустах.

– Что случилось? Вчера вечером ты поехал в центр выпить пива… и собирался в библиотеку. Но домой так и не пришел… Ты подрался, да?

– Да, с дикарями.

– В баре?

– В Африке.

– И попал в тюрьму?

– Они это так называют, – признался он. – Но я никогда им не верил.

Жена немного помолчала. Затем возмущение и гнев сменились тревогой. Ее мягкое обрюзгшее тело напряглось.

– Стюарт, – тихо сказала она, крепко сжимая тонкие губы, – что мне с тобой делать?

– Продай.

– Не могу.

– Ты не пыталась, – он побрел в кухню – проверить, не закипела ли вода для кофе. – Просто ты не вкладываешь душу.

Вдруг Эллен подбежала сзади и в отчаянии схватилась его:

– Ляг в постель. Еще только полседьмого – ты можешь поспать пару часиков.

– Я выбираю кофе.

– Да забудь ты про свой кофе, – она живо протянула руку и выключила газ. – Прошу тебя, Стюарт, пошли в постель. Поспи хоть немного.

– Я уже поспал.

Но ему все же захотелось пойти с ней: тело ломило от недосыпа. Хедли повиновался, она вывела его из кухни и поволокла в темно-янтарную спальню. Пока он неуклюже раздевался, Эллен юркнула в постель. Когда Хедли снял трусы и носки, его тело обмякло от усталости.

– Вот и славно, – прошептала Эллен, едва он растянулся бок о бок с ней. – Славно, – повторила она, грубо ощупывая его волосы, ухо, щеку. Вот в чем она нуждалась: чтобы он всегда был рядом.

Хедли широко зевнул и вырубился. Но Эллен так и не заснула, а смотрела прямо перед собой, вцепившись в мужа, крепко сжимая его в объятьях и чувствуя, как одна за другой от нее убегают минуты.

В полной тишине спальни, еще погруженной в неподвижный полумрак, зазвонил будильник. Поначалу он слабо, тихо и задумчиво жужжал монотонным металлическим голоском, но затем звук стал настойчивее. Комната пробудилась. В окно хлынул холодный белый утренний свет, который, просачиваясь сквозь муслиновые занавески, молчаливо ложился на ледяную битумную плитку пола, ворсистый коврик, кресло, туалетный столик, кровать и груды одежды. Было восемь часов.

Эллен Хедли протянула оголенную загорелую руку и нащупала будильник. Совершенно бесшумно нажала на холодную кнопочку, торчавшую над медной крышкой. Будильник продолжил тикать, но звонить перестал. Осторожно спрятав руку от холода под одеялом, Эллен слегка повернулась набок: не разбудила ли ненароком мужа?

Стюарт спал. Он не слышал будильника: слабый жестяной голосочек не достиг его слуха. Ну, и слава богу. Как ей хотелось, чтобы Стюарт вообще никогда его не услышал. Хотелось задерживать ход часов до тех пор, пока металлические шестеренки и пружины не проржавеют, а унылые стрелки не отломаются. Как ей хотелось… впрочем, это не важно. Ведь скоро ему все равно придется проснуться. Она лишь отсрочила этот момент. Когда-нибудь он обязательно наступит, и тут уж ничего не поделаешь.

За окном встрепенулись птицы: они опустились на куст, и тот резко вздрогнул. По пустынной улице прогромыхал грузовик с молоком. Где-то вдали ехал поезд «Южной Тихоокеанской компании», направлявшийся в Сан-Франциско. Эллен выпрямилась и приподняла одеяло, словно поставив ширму между Стюартом и окном. Чтобы заглушить звуки и заслонить яркий, холодный солнечный свет. Защитить Хедли своим телом. Она любила мужа, и его равнодушие, постепенное охлаждение, казалось, усиливали ее собственную страсть.

Но Хедли по-прежнему спал. Во сне его бледное лицо ничего не выражало, а волосы паклей падали на лоб. Даже губы побледнели. Серая щетина на подбородке поблекла и сливалась с пухлой белой плотью. Он спал расслабленно и беззаботно, не слыша будильника, грузовика за окном, встрепенувшихся птиц. Не ведая, что она уже проснулась и суетится поблизости.

Во сне Хедли словно утрачивал возраст, становился очень моложавым – еще не совсем мужчиной, даже не юношей, хотя и точно не ребенком. Возможно, глубоким стариком, настолько древним, что он уже расчеловечился, стал вещью, реликтом первобытного мира, холодным и целомудренным, будто слоновая кость. Фигурой, высеченной из бивня или бездушного известняка, не способной таить злобу, испытывать возбуждение, познавать мир. Безобидный предмет – слишком старый и не требующий заботы, живой, но лишенный желаний. Вполне довольный своим лежачим положением, достигший состояния покоя… Эллен хотелось, чтобы он всегда оставался таким абсолютно безмятежным, ни в чем не нуждался, не страдал и никогда не действовал, исходя из знания жизни. Но даже во сне его бледные губы кривились в недовольной детской гримасе – в угрюмом, тревожном отвращении, с уже зарождающимся страхом.

Наверное, ему снилась драка, призрачный поединок с врагом. Окутанное туманом поле брани, где сражались неясные фигуры: он и его расплывчатые противники. Сцепившись с ними, он мало что осознавал… Она сталкивались с этим и прежде, знала, что он ввязался в безрассудную, шальную, опрометчивую потасовку. Затеял бессмысленную ссору, преследуя непостижимые цели, которые нельзя выразить словами.

Хедли скривился и повернул голову набок. Тонкая блестящая струйка слюны стекла по подбородку на горло: густая телесная жидкость, просочившаяся через расслабленный рот изнутри организма. Наверное, Хедли снилось, что он спит на жесткой тюремной койке. Возможно, он погрузился в собственное подсознание. Поцарапанная рука поднялась, сжалась в кулак и ударила кого-то незримого. Хедли по-прежнему снилась драка. И его поражение.

– Стюарт, – резко сказала Эллен.

Он заворчал, заморгал ресницами и вдруг удивленно, немного испуганно посмотрел на нее спокойными, простодушными голубыми глазами, пораженный тем, что она тоже здесь. Не зная, где находится (он никогда этого не знал), и не понимая, что же с ним случилось.

– Привет, – тихо сказала Эллен. Склонившись, она легко поцеловала его в робкие, встревоженные губы. – Доброе утро.

Его глаза ожили, и он слабо улыбнулся.

– Ты не спишь? – он подтянулся. – Который час?

– Восемь.

Он сел и, сгорбившись, хмуро почесал небритую челюсть:

– Думаю, пора вставать.

– Да, – согласилась она. Вдалеке просигналила машина. Открылась входная дверь, и сосед быстро спустился по бетонным ступеням. Приглушенные звуки людской возни… Мерцающие клубы пара в утреннем воздухе.

– День намечается знатный, – вдруг сказала она.

– Ну его к черту, этот день, – он смущенно осмотрел травмированную кисть.

– Что хочешь на завтрак?

– Ничего, – Хедли раздраженно покачал головой. Инцидент в баре, драка, полиция… все казалось каким-то нечетким, будто во сне, и уже наполовину изгладилось из памяти. – У меня похмелье, – пробормотал он. – Боже.

– Я сделаю кофе, – ласково сказала она.

– Нет, доктор говорит, тебе нельзя.

Хедли вяло нащупал одеяло, пытаясь встать на ноги.

– Господи, – пробормотал он, коснувшись ступнями пола. Минуту постоял у кровати, глядя на нее с томительным желанием. Рассеянно почесал голую волосатую грудь. Затем, повернувшись, нетвердой походкой вышел из спальни в ледяной коридор и шагнул в туалет. Прикрыв дверь, сгорбился над унитазом и помочился. Наконец что-то проворчал, смыл за собой и угрюмо побрел обратно в спальню. У двери он остановился.

– Я потерял деньги, – с трудом вымолвил Хедли.

– Ничего страшного, – она вскользь улыбнулась. – Не бери в голову и иди умываться.

Хедли послушно взял станок и бритвы из ящика туалетного столика и исчез в ванной. В дýше зашумела горячая вода, и он с радостью встал под нее. После чего тщательно почистил зубы, побрился, причесался и вразвалку вышел за чистой одеждой.

– Тридцать долларов, – сказал он.

– Поговорим об этом позже.

Он кивнул, отрыгивая.

– Прости, можно взять немного из денег на хозяйство?

– Конечно, – нехотя сказала она.

Хедли достал из комода белую накрахмаленную рубашку. Ее запах взбодрил его. Затем взял в шкафу чистые трусы и снял с плечиков старательно выглаженные синие слаксы. Его охватило странное нетерпение: радостный запах свежего белья прогнал затхлые ночные воспоминания. Но за спиной, в темной влажной постели, лежала Эллен, и Хедли затылком ощущал ее жадный взгляд. Рассыпавшиеся по плечам каштановые волосы, пухлые полушария грудей. Огромный живот гротескно выпирал: оставалось всего несколько недель. Ребенок – тяжкое бремя. Тогда Хедли уже не отвертеться: конец был близок, и это угнетало.

– Наверное, я не пойду сегодня не работу, – мрачно сказал он.

– Почему? – с тревогой спросила Эллен. – Разве ты не отдохнул? Если б ты что-нибудь съел…

– Сегодня слишком хороший день. Спущусь и посижу в парке, – его руки и ноги зудели от нетерпения. – Может, поиграю с детьми в футбол.

– Они еще в школе. Да и не сезон.

– Тогда в бейсбол. Или побросаю подковы, – он повернулся к ней. – Ты же хотела съездить на выходных за город. Ну, так давай выберемся отсюда – давай поедем туда, где можно свободно погулять.

Эллен потрогала свой живот:

– Ты же знаешь, мне нельзя.

– И то правда.

Огромная бочка уязвимой плоти… Пуп земли.

– Дорогой, – сказала Эллен, – ты не хочешь рассказать мне о вчерашней ночи?

Хедли не хотел, но, судя по ее решительному голосу, момент настал.

– Ничего особенного, я все уже рассказал.

– Тебя что… ранили?

– Это и дракой-то назвать нельзя. Просто мы перебрали… Помахали руками да обматерили друг друга, – затем он задумчиво пробормотал: – Но, кажется, я все-таки врезал одному из этих подонков. Тому, здоровому. Копы решили, что я коммунист… Когда они меня тащили, я орал: «Валяйте, фашистские сволочи, я еще до вас доберусь!»

– Их было всего двое?

– Четыре копа и две фашистских сволочи.

– Это случилось в баре?

– Возле. Началось в баре. Или в публичной библиотеке. Может, это были библиотекари?

– Стюарт, – сказала она, – почему это произошло? Что с тобой творится?

Хедли надел зеленовато-голубое пальто и остановился у зеркала, рассматривая свое лицо, волосы, зубы, опухшие глаза. Насупленно выдавил прыщик на гладковыбритом подбородке.

– К Салли, да? – спросила она.

– Да.

– Ты напряжен.

– Ты офигенно права: я напряжен.

Именно сегодня он должен был ее забрать.

– Хочешь… я поеду с тобой?

– Я заберу ее сам, – сказал он, направляясь к двери. Ему ужасно не хотелось, чтобы Эллен тащилась с ним и вмешивалась, только ухудшая положение. – Может, лучше приберешься в квартире?

– Даже не позавтракаешь?

– Перекушу в центре.

Хедли достал из чайника все деньги, которые там были, – десять или пятнадцать долларов, – и запихнул в карман. Пересекая гостиную, он заметил, что там все так же неубрано и пахнет перезрелыми грушами. Конечно, он даже не рассчитывал, что Эллен приберется: возможно, для начала вытряхнет пепельницы, а потом в изнеможении вернется в постель. Вечером, когда он привезет домой сестру, все останется в точно таком состоянии. Он с этим смирился.

– Пожелай мне удачи, – сказал Хедли, остановившись у двери квартиры.

Она уже встала и теперь подпоясывала свой тяжелый синий халат.

– Заскочишь сначала домой или поедешь прямиком туда?

– Зависит от того, найду ли грузовик. Я позвоню.

Даже не поцеловав ее на прощанье, Хедли махнул рукой, улыбнулся и вышел из квартиры. Через минуту он уже спустился на тротуар и направился в центр.

Если не было дождя, он ходил на работу пешком. Но сегодня от пружинистой ходьбы по асфальту разболелась голова. Когда Хедли свернул на Мейсон-авеню, все поплыло перед глазами из-за тошноты: не переоценил ли он свои силы? Черт с ним, с завтраком – в таком состоянии не проглотишь и стакан томатного сока.

На Удачном рынке фруктовщик-итальянец расставлял длинные поддоны с грейпфрутами и апельсинами. Он махнул Хедли, и тот машинально махнул в ответ. Вопреки обыкновению, Хедли кивнул продавцу ювелирного магазина и высушенной старушке из магазина канцелярских принадлежностей «Везерби».

В дверях кафе «Золотой штат» лениво стояла миниатюрная черноволосая официантка в опрятной униформе – красной юбке, красной блузке и элегантной шляпке, утопавшей в темных кудрях.

Это зрелище слегка приободрило Хедли.

– Как дела? – спросил он, замедлив шаг.

– Чудный денек, – сказала официантка, кокетливо улыбнувшись: Хедли был интересным, ухоженным мужчиной и завидным женихом (если, конечно, не знать, что он женат и что скоро у него должен родиться сын).

Закурив сигарету, Хедли сказал:

– Почему не заглядываешь? – он показал на магазин «Современные телевизоры», находившийся прямо перед ними. – Заходи, и я устрою для тебя бесплатную теледемонстрацию.

Девушка лукаво усмехнулась:

– Какую-какую демонстрацию?

Широко ухмыляясь, Хедли зашагал по тротуару и скрылся в темноте магазине – в хорошо знакомом, тихом и сумрачном помещении, где он работал с тех пор, как окончил колледж.

Стюарт Уилсон Хедли сидел, склонившись над едой, в глубине магазина «Здоровое питание» и недовольно ковырялся в тарелке с зеленым салатом, гренками и бефстрогановом со сливками. Часы над прилавком показывали половину первого. Оставалось еще полчаса обеденного времени. Он просидел здесь сорок минут и не съел ни кусочка.

Магазин заполонили болтливые женщины. Они его раздражали: его раздражало все. Стюарта подташнивало, голова раскалывалась. Он начал рассеянно рвать салфетку и сминать ее комок. Наверное, Эллен еще в постели. Порой она не вставала до трех-четырех часов дня. Как ему хотелось оказаться рядом с ней! Этот беспрестанный визгливый смех невозможно терпеть. Надо было поесть в стейк-хаусе «У Джека»: он бы мог заказать тарелку красных бобов, свинину, рис и горячий кофе.

В животе противно заурчало. Стены стейк-хауса провоняли салом и размокшим картофелем фри. На штукатурке выступали, точно испарина, блестящие капли жира, растопленного поваром на шипящем гриле. Клубы сигарного дыма поднимались над бизнесменами, которые набивались в кабинки, точно члены овощного суда присяжных, и отпускали непристойные шуточки. Ресторан «У Джека» напоминал пещеру, наполненную звуками музыкального автомата, задымленный садовый туалет, оглашаемый натужным кряхтеньем, или парилку со спортивными лужайками из «Кроникл», зубочистками и пролитым кетчупом. Стюарт Хедли не ходил в этот гимнастический зал, благоухавший потом и луковыми гамбургерами. Как впечатлительный человек может обедать в раздевалке – в окружении грязного белья и атлетических голеней?

Обедать в стейк-хаусе «У Джека» – все равно что сидеть на корточках в седьмом классе, когда Стюарт был потным, изнуренным мальчиком. Тучные преуспевающие мужчины проложили себе дорогу в этот ресторан собственным брюхом, после того как сняли серые шорты, тенниски и приняли душ, а потом привели с собой велосипедных болельщиков, у которых потемнели и сгнили шнурки. В стейк-хаусе «У Джека» Стюарт Хедли испытывал точно такие же мучения, как в ту минуту, когда взбирался по канату, подвешенному к потолку в спортзале сидер-гроувской средней школы. Повиснув в отчаянии над обращенными вверх насмешливыми лицами, он из последних сил цеплялся, но так и не дотягивался на узловой отметки и наконец в полном изнеможении падал на гладкий пол. Стюарт Хедли раскачивался под потолком, словно муха над стаей пауков, разинувших пасти… Вслед за ним карабкался еврейский мальчик Айра Зильберман – ловкий улыбчивый азиат. Джек, владелец стейк-хауса, был греком. Ухмыляясь над кассовым аппаратом, он ловкими жестами выдавал сдачу, которую по очереди забирали руки посетителей, – освященный временем ритуал.

Хедли пытался понять, куда спешили все эти люди, так быстро проходившие мимо… Наверняка, по каким-то очень важным, серьезным, жизненно необходимым делам. Невероятно, что столько людей вышли на улицу, и все выполняют ценные поручения, у каждого есть конкретная цель. Все участвуют в сложных проектах и планах… В процессах космического масштаба.

Стюарт неохотно развернулся и перешел через дорогу. Он еле волочил ноги: не хотелось возвращаться в неприглядный магазинчик. Что угодно, лишь бы оттянуть время. Можно ненадолго спрятаться в сортире, но потом… снова подниматься по лестнице – навстречу клиентам с их постными физиономиями.

В витрине «Здорового питания» виднелся большой глянцевый фотопортрет Теодора Бекхайма, поставленный на стенд между финиками и орехами. Стюарт в сотый раз остановился перед портретом: он стоял там еще с мая. Бекхайм выехал из Лос-Анджелеса, где у него была штаб-квартира, и поднимался вдоль побережья на север.

На Хедли глянуло крупное темное лицо, и ему стало как-то не о себе. Этот человек казался неимоверно властным и могущественным. Большие черные глаза и изборожденный морщинами лоб придавали ему сходство с первобытным исполином, легендарной личностью из далекого прошлого. Под фотографией Теодора Бекхайма помещался текст объявления:

«Выступления в Зале Стражей в 8:00,

6, 7 и 8 июня.

Вход свободный.

Пожертвования всячески приветствуются.

Тема лекции:

«Чистота: что сказано в Библии о Мировом порядке Будущего?»

После лекции состоится обсуждение.

Приглашаем всех желающих!

Общество Стражей Иисусовых».

Хедли безучастно взглянул на текст, а затем снова на выразительное лицо. Снимок находился здесь уже так давно, что Стюарт знал на нем каждую линию и каждый изгиб. Казалось, Бекхайм – его хороший знакомый, а вовсе не заезжий общественный деятель, лидер религиозной секты. На афише даже указывалось ее название: «Общество Стражей Иисусовых». Всемирное общество… Брошюры, еженедельная газета, которая продавалась на каждом углу. Последователи в Южной Америке, Африке, Исландии и даже Иране. Сила Библии… Исцеление словом.

Чем дольше Хедли рассматривал фотографию, тем узнаваемее становится образ Теодора Бекхайма. Сначала он напомнил Стюарту Франклина Делано Рузвельта, а затем его собственного отца – высокого и сильного, с низким голосом, каким он его смутно себе представлял. Из-под густых черных бровей вдруг сурово уставился школьный учитель физики, который твердо и уверенно шагал по коридору в длинной белой мантии, развевавшейся за спиной, как у апостола Павла. Этот снимок вызвал у Хедли такое же нервное, неприятное чувство, как и армейские призывные плакаты. Одной половиной сознания он понимал, что это сделано нарочно – в целях агрессивной рекламной кампании. Но другая половина вздрогнула и оживилась, а сердце в груди обмякло и растаяло, точно сало на сковородке.

Странно, что на Хедли так сильно воздействовал человек, которого он никогда не видел живьем и не слышал. Но подобное случалось и раньше. По крайней мере, возникали отдельные похожие чувства. Это-то и было самым странным: все прошлые ощущения слились в одно, будто проповедник соединил в себе всех людей, когда-либо притягивавших Стюарта. К тому же он был уверен, что Бекхайм – негр, а ведь Хедли никогда не нравились негры… Какой-то абсурд. Еще он был убежден, что большинство последовательниц Бекхайма – назойливые болтливые старухи, вроде тех, что жевали беззубыми ртами салат и тапиоковый пудинг в магазине «Здоровое питание». А он терпеть не мог таких старух.

Часы показывали четыре. Сейчас в «Здоровом питании» было почти пусто. Старухи разбежались по конторам и домам. Бетти обреченно убирала с грязной стойки тарелки, сигаретный пепел и полупустые кофейные чашки со скомканными бумажными салфетками. За столиком сидел неряшливый человечек в полосатом костюме и сползающих на нос очках в стальной оправе, с редкими усиками над тонкими губами. Он спокойно черпал ложкой тапиоковый пудинг и читал журнал.

Хедли вошел в «Здоровое питание» и уселся на табурет у стойки, сложив руки на мокрой клеенке.

– Что тебе, Стюарт? – устало спросила Бетти, слабо улыбнувшись.

– Бутылку шипучки и банку вон того сельдерейного экстракта. Чтобы я мог приготовить фосфатный коктейль.

Человек в полосатом костюме отодвинул журнал в сторону.

– Стюарт! – воскликнул он дружелюбным голоском. – Вот те на! Как жизнь?

– Привет, Уэйкфилд, – холодно ответил Хедли.

– Пересаживайся ко мне, – Уэйкфилд радушно махнул ложкой и расплылся в веселой золотозубой улыбке. Хедли безучастно встал и апатично подошел к его столику.

– Я читаю интересную статью о вакцинации, – с гордостью заявил человек, похожий на маленький чернослив. – Автор – Бернард Шоу, великий английский драматург. Возможно, тебя заинтересует.

– Мне пора возвращаться в магазин, – невнятно ответил Хедли. – Как цветочный бизнес?

– Не жалуюсь, – кивнул Уэйкфилд, став вдруг напыщенным и чинным, едва зашла о его цветочном магазине. – Загляни как-нибудь, и я подберу тебе красивую пурпурную гвоздику для петлицы, – он критично осмотрел костюм Хедли. – Хотя к этому костюму, возможно, больше подойдет белая гардения. Пурпурный цвет будет вырываться. Думаю, что-нибудь белое… Да, гардения.

Он наклонился к Хедли и проскрежетал ему на ухо:

– Это все равно что вводить в кровь ребенка мышьяк! Миллиарды мертвых микробов. Их измельчают и вводят ребенку. Зверство! Почитай эту статью, – он настойчиво ткнул журнал Хедли. – Они распространяют заразу по всему свету. Любой нормальный человек знает, что единственный способ сохранить здоровье – это правильное питание. Помнишь? «Человек есть то, что он ест». Так ведь? – он повысил голос. – Так ведь, Бетти?

– Так, Хорас, – устало ответила Бетти, поставив две бутылки на стойку, и опустилась на табурет. – С тебя доллар сорок, Стюарт.

Уэйкфилд схватил запястье Хедли своими тонкими холодными пальцами.

– Знаешь, что вызывает рак? Мясо! Свиной и говяжий жир, особенно свиной. Но труднее всего переваривается бараний. Он застревает в нижней части желудочно-кишечного тракта и разлагается. Иногда комок бараньего жира лежит там неделями, гниет и воняет, – он скривился в отвращении, обнажив золотые зубы; его расширенные глаза возбужденно забегали за очками в стальной оправе. – Человек превращается в свалку мусора. Вонючие груды отбросов и нечистот, а вокруг жужжат мухи и копошатся черви. В свинине живут черви, вызывающие трихинеллез. Они роют ходы в мышцах и расползаются по всему телу. Большие мягкие белые червяки беспрестанно роют ходы… – Он поежился и вернулся к тапиоковому пудингу. – Запомни, Стюарт, – спокойно подытожил Уэйкфилд, старательно зачерпнув последнюю ложку. – Человек есть то, что он ест.

Хедли заплатил за бутылки и вышел из «Здорового питания» под палящее солнце. В голове зашевелилась смутная мысль, которую он вынашивал последние пару недель. Осторожно прижимая к себе бутылки, Стюарт зашагал по тротуару, а затем, потупившись, нырнул в прохладный сумрак магазина телевизоров.

Фергессона окружали посетители у главного прилавка. Олсен, огромный сутулый ремонтный мастер, поднялся из подвала ему на подмогу. Он недовольно искал иглу для приземистой цветной женщины, одновременно отвечая на телефонные звонки. Фергессон метнул бешеный взгляд на Хедли, но тот был полностью сосредоточен на своих бутылках. Он осторожно пронес их через весь магазин и поднялся по узкой лестнице в контору.

За письменным столом сидел молодой Джо Тампини, симпатичный черноволосый итальянец, занимавшийся доставкой. Он как раз надписывал самодельные ценники. Тампини робко улыбнулся, когда Хедли уселся за стол с пишущей машинкой и бережно поставил туда бутылки.

– Что у вас там, мистер Хедли? – с вежливым любопытством спросил Тампини: этот впечатлительный юноша жил одной лишь надеждой, находясь на социальной обочине магазина.

Хедли принялся рыться на столе, заваленном всякой всячиной. Наконец он нашел грязный стакан и открывалку.

– Напиток, – промямлил он в ответ. – А ты думал?

– Можно мне чуть-чуть? – Тампини улыбнулся с легкой завистью, но Хедли быстро отвернулся и проигнорировал его.

– Тебе не понравится, – сказал он. Посреди картотечных ящиков, накладных и счетов, пыльных фотоснимков с обнаженными девицами, карандашей и авторучек, напротив пишущей машинки «рояль», Хедли с величайшими предосторожностями открыл обе бутылки и принялся готовить сельдерейный коктейль.

– Выпейте, – добродушно предложил Хедли Фергессону.

– Что это за бурда? – спросил тот.

– Сельдерейный коктейль. Вам полезно… Попробуйте. Вкус необычный, но когда привыкнешь, то пальчики оближешь.

Фергессон фыркнул в отвращении. Магазин наконец опустел; телевизоры, выстроенные рядами внизу под конторой, орали друг на друга. Олсен сбежал к себе в отдел обслуживания. Тампини повез на грузовике последнюю доставку на сегодняшний день.

– Где тебя черти носили? – крикнул Фергессон. – Ты обедал целых полтора часа – я тебя уволю!

В груди Хедли поднялось негодование. Он злобно отдернул руку с сельдерейным коктейлем.

– Неправда. Я просто задержался на светофоре, вот и все. Максимум на пару минут.

Все стало каким-то неопределенным, он не видел смысла об этом говорить. Разве он не потратил целый доллар на сельдерейный экстракт для Фергессона?

– Ну конечно, – запальчиво сказал Хедли. – Можете вычесть из моей зарплаты.

– Какой смысл, – пробубнил себе под но Фергессон. – Я выезжаю к заказчику. Вернусь через полчаса… Если он только еще не окочурился.

Фергессон скрылся на лестнице, ведущей на первый этаж, а затем быстро вышел на улицу.

Хедли вздохнул и закурил. Он знал, что должен спуститься вниз, где нужно смонтировать и настроить три новых комбинированных телевизора «филко». Эта работа идеально ему подходила: Стюарту хватало терпения и сноровки сидеть день за днем и без конца что-то чинить. Но вместо того чтобы спуститься, он остался за конторским столом, зажав сигарету между пальцами и лениво поглаживая стакан с сельдерейным коктейлем. Хедли рассеянно пригубил его, но газ уже начал выветриваться, жидкость отдавала травой и больше не тонизировала.

В магазин ввалилась старуха. Отдуваясь и обмякнув всем телом, она остановилась у главного прилавка и поставила огромную, бесформенную хозяйственную сумку на пол. Хедли посмотрел сверху на женщину, которая пыталась отдышаться, ворчала и окидывала быстрыми подозрительными взглядами пустынный магазин, с нетерпением ожидая, когда же наконец появится продавец.

Кости Хедли ныли от усталости. Ее миазмы неторопливо разносились, точно серый сигаретный дым, по всему телу. Сначала ступни, затем ноги и бедра, плечи, а затем руки и кисти погрузились в сон. Подбородок задрожал и опустился, а Хедли продолжал безучастно смотреть на старуху. Она напомнила ему бабку, которую он навещал в Балтиморе. Только у этой лицо было чересчур суровое и злобное. Глаза беспокойно бегали. К тому же она была ниже и старше. Интересно, что ей нужно? Быть может, в пухлой хозяйственной сумке лежал сломанный радиоприемник «этуотер кент»? Или кулек со старыми пыльными радиолампами, завернутыми по отдельности в газету и предназначенными для проверки? Или она сдала в ремонт свое радио – огромную напольную модель, которую под силу поднять только троим мужчинам с ослом? Или ей нужна упаковка игл «кактус» для заводного фонографа?

Хедли зевнул и тем самым привлек внимание женщины. Он зашевелился с виноватым видом. Потушил сигарету и деревянной походкой спустился по лестнице на первый этаж. Ноги так дрожали, что Хедли насилу встал за прилавок. Старуха, магазин, грохочущие телевизоры – все окутала тягучая сонная дымка. Утром он слишком резко встал с кровати. Нужно было вставать постепенно, делая при каждом движении глубокий вдох. Открыть окно и выполнить парочку специальных упражнений для грудной клетки. Возможно, принять ледяной душ. По крайней мере, плотно позавтракать. День не задался с самого начала… И вот результат: Хедли покидали последние остатки жизненной энергии.

– Чем могу помочь? – спросил он старуху.

На него глянули усталые, лукавые, древние и выцветшие глаза.

– Вы здесь работаете? – спросила старуха.

– Да, – ответил Хедли.

– Забавно, – морщинистое лицо старухи уставилось с явным подозрением. – Никогда не видела вас раньше, – в ее голосе проснулась, а затем окрепла твердая уверенность. – Это не вы меня обычно обслуживаете.

Хедли не нашелся, что возразить.

– Нет, – сказала старуха, то ли грустно, то ли устало покачав головой. – Это не вы меня всегда обслуживаете. Тот человек гораздо старше. А вы еще мальчишка.

– Я работаю здесь много лет, – сказал опешивший Хедли.

– Тот, кто меня обслуживает, смуглее и ниже ростом. У него приятное лицо. Он добрый, любезный человек. Разбирается в приемниках. Он обслуживает меня целых тринадцать лет – с тех пор как я приехала из Калифорнии и остановилась в отеле «Националь».

– Я женат, – беспомощно пролепетал Хедли. – Я не мальчишка.

– Тот человек – владелец магазина. Он починил мой приемник, хотя никто и смотреть на него не хотел. Он знает толк в приемниках. У него доброе, мудрое лицо. А у вас лицо не доброе, а пустое и жестокое. Плохое лицо. Симпатичное и светлое, но плохое.

– Вам нужен мистер Фергессон, – перебил Хедли. – Его здесь нет. Он куда-то ушел.

– Мистер Фергессон – вот тот человек, который меня обслуживает, – многозначительно сказала старуха. – Вы сказали, он куда-то ушел? А вы не знаете, куда? И когда он вернется? У меня тут в сумке мое радио. Хочу, чтобы он посмотрел. Он сразу скажет, что не так. Никто другой не сможет.

– Он вернется через полчаса, – промямлил Хедли. – Можете подождать его или оставить радио.

– Нет, – категорически сказала старуха. – Я не могу оставить свое радио.

– Тогда можете подождать.

– Вы думаете, я могу ждать целых полчаса? Такой пожилой человек, как я, не в состоянии так долго стоять на ногах.

– Я найду для вас стул, – предложил Хедли.

– Нет, – сказала старуха. Она двинулась к двери, волоча за собой тяжелую хозяйственную сумку. – Приду как-нибудь в другой раз, – она всмотрелась в лицо Хедли усталым, разочарованным взглядом. – Вы действительно здесь работаете, молодой человек? Я никогда вас раньше не видела. Наверное, вы просто ждете?

– Я ничего не жду, – невнятно проговорил Хедли. – Я сотрудник.

– Вы ждете, пока вернется этот человек. Владелец магазина. Нет, вы не сотрудник. Это уж точно. Не знаю, где вы работаете, но только не здесь.

Она тяжело побрела прочь.

Хедли оцепенело подошел к орущим телевизорам и вырубил их. Они внезапно умолкли, и тотчас черная пустота окружила его и стала душить. Хедли снова включил один телевизор, а затем в панике выбежал из магазина на тротуар.

Старуха переходила дорогу вместе с горсткой невзрачных покупателей. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Что означал приход старухи? Кто она? В неосвещенном магазине глухо шумел телевизор, и в непроглядной темноте мигал его единственный глаз. На экране мелькали фигуры: расплывчатые силуэты людей и предметов на какое-то время задерживались, а затем исчезали.

Хедли отвернулся от магазина и телевизора. Он решил переключиться на автомобильные гудки, отрывистый топот шагов по раскаленному вечернему тротуару, попытался оградить себя от мертвых, бесцветных и безжизненных звуков, от приглушенных рассерженных воплей, долетавших из магазина. Стоя перед зеркальным стеклом витрины и засунув руки глубоко в карманы брюк, он страстно вдыхал теплый запах солнца и людей, вбирал в себя поток кипучей деятельности.

Но в ушах по-прежнему звучало старухино нытье.

Она была права – ему не место в этом магазине. Какой из него продавец телевизоров? Хедли с тоской наблюдал за проходившими людьми. Он должен быть там – с ними, одним из них. Спешить по делам, а не одиноко маяться в стоячем болоте захудалого лабаза.

По тротуару шел элегантный молодой человек. Он был слегка полноват, но безупречно одет. Мягкотелый мужчина в дорогом английском костюме и туфлях ручной работы. Редкие, черные, поблескивающие волосы. В карих глазах вспыхнул живой огонек, когда он мельком взглянул на Хедли. Ногти, манжеты, осанка – все в нем выдавало породу, европейское происхождение.

Хедли с завистью посмотрел ему вслед. На его месте мог оказаться он сам. В иных обстоятельствах именно он, Стюарт Хедли, высокий, темноволосый и степенный, шагал бы, перекинув через руку серое пальто. Вокруг повис слабый аромат мужского одеколона. Хедли представил себе его квартиру: современные репродукции на стенах, подушки на полу, китайские циновки, на изготовленном по заказу фонографе негромко играет Барток, французские романы в карманных французских изданиях: Жид, Пруст, Селин…

Человек свернул на автостоянку и подошел к маленькому европейскому спортивному автомобилю. Сел в машину, завел двигатель и с гудением выехал на дорогу. Через минуту машина вместе с водителем исчезла, скрывшись за выпуклым корпусом грузовика «джи-эм». Хедли отвернулся: он даже не знал, как называется эта машина. Медленно и грустно сошел с тротуара и вернулся в магазин.

Хедли немного постоял, пока глаза не привыкли к кромешной тьме. Старушечий холод, тоскливый запах старости и смерти наконец рассеялся. Хедли взял с прилавка сверхмощный канцелярский степлер и начал стрелять вокруг себя скрепками. Это устройство всегда успокаивало Хедли, который любил им орудовать. Скрепки с яростными щелчками отскакивали от стен и стеллажей, осыпаясь на пол за телевизорами. Сжимая в руках степлер, точно грозное оружие, Хедли шагнул к воркотавшему и мигавшему телевизору в середине ряда и выстрелил в упор. Скрепка весело отскочила, а Хедли побрел прочь. Как всегда, он стрелял наобум, но в это раз не получал удовлетворения. Исчерпав весь запас скрепок, отшвырнул степлер на прилавок и встал в дверях, печально глядя на прохожих и роясь в кармане пальто в поисках сигарет.

Старуха права. Он должен был уйти из магазина.

Хедли вспомнил собаку – щенка, которого вытащил из ящика в гараже Попа Михельсона. Мертвая тушка в бочке для дождевой воды, выброшенная за ненадобностью. Бесполезный хлам, старые газеты и консервные банки. Случайно уцелевшие… переходящие из рук в руки. Такой была и его жизнь – именно так он жил. Бесцельно блуждал, плыл по течению, брел наугад, куда глаза глядят. Спасался по чистой случайности, и по чистой же случайности погибал в этом бессмысленном мире.

Через дорогу светилась изящная и притягательная неоновая вывеска туристического агентства «Полуостров». Большими буквами рекламировалась поездка в Мексику: на плакате яркими красками была изображена загорелая женщина с белыми зубами, черными волосами и роскошной полуобнаженной талией. «Добро пожаловать в Мексику – страну тепла и солнца, песен и веселья! Приезжайте в солнечную Мексику!» Сто сорок долларов.

Хедли достал бумажник и развернул скомканные банкноты. Десять долларов – остаток денег, отданных жене на хозяйство. Он вытряхнул из кармана пальто восемьдесят центов мелочью, спичечные папки, скрепки, клочки грязной бумаги с фамилиями клиентов, карандашные огрызки и обрывки бумажной салфетки.

Вот и все его имущество – кости, зубы и прах Стюарта Хедли. Эта маленькая кучка будет веками лежать в его гробу. Горстка дребедени и десять долларов восемьдесят четыре цента. Он выбросил спичечные папки в корзину под прилавком и спрятал деньги. Такова объективная реальность непостижимого существа по имени «Стюарт Хедли»… Если, конечно, не считать опухшей и осоловелой жены, валявшейся в смятой постели; неоплаченных счетов в ящике стола; восьми или десяти дорогих костюмов; бесчисленных рубашек, носков, носовых платков и расписанных вручную галстуков.

Он сверился с календариком, наклеенным на кассовый аппарат. До следующей зарплаты оставалось еще десять дней, а комиссионных в середине месяца не было. Сегодня 6 июня – самый разгар лета. Впереди маячила удаляющаяся перспектива пустейших дней, и больше ничего. За десять долларов в Мексику не уедешь: он безнадежно увяз, влип по уши.

Но 6 июня из Лос-Анджелеса приезжал с выступлением Теодор Бекхайм. Хедли вздрогнул от нервного желания. Возможно, в этом что-то есть. Надо внести хоть какое-то разнообразие. Уцепиться за малейшую надежду, за соломинку.

Он сходит на лекцию Бекхайма. Стюарт Уилсон Хедли туда пойдет.

Дейв Гоулд, живое воплощение неразрывной связи Хедли с прошлым, развалился на диване в их гостиной, закатав рукава белой рубашки, выставив худые волосатые руки, скрестив ноги и сжимая в пальцах трубку. Стюарт Хедли сидел напротив него в большом кресле перед телевизором. На кухне Эллен и Лора Гоулд пронзительными голосами обсуждали ужин, который неторопливо запекался в духовке.

С тех пор как Дейв Гоулд окончил колледж, он побледнел, похудел и оброс волосами. Очки в позолоченной оправе он сменил на очки в роговой. Брюки его были все такими же мешковатыми, ненаглаженными и грязными. Туфли вопияли о новых подметках. Зубы нечищеные. Лицо небритое. Дейв Гоулд не носил галстука, и под вчерашней рубашкой, намокшей от пота и помятой, виднелась впалая косматая грудь. Он зарабатывал на жизнь статьями и передовицами для рабочих и левых изданий и даже обладал некой всенародной репутацией.

Сидевший напротив хозяин квартиры безучастно слушал монолог Гоулда. Гладковыбритый, надушенный, элегантный и красивый Стюарт Хедли, похожий на молодцеватого, беззаботного скандинава, не мог не заметить, что его друг Дейв Гоулд выглядит, словно бомж. Контраст между ними был разителен. Хедли бесило, что человек, который не носит галстука и не пользуется дезодорантом, обладает хотя бы какой-либо всенародной известностью. Это был полнейший абсурд.

– Ты как-то странно на меня смотришь, – сказал Дейв. – В чем дело?

– Просто задумался. Некоторые вещи не меняются. Ты такой же, как был, даже хуже.

– А мне тебя жаль, – ответил Дейв. – Никогда не думал, что ты будешь работать в магазине телевизоров.

В школе они с Дейвом вместе ходили в шахматный клуб. Дейв заманил его на собрание Молодежного социалистического союза, где Хедли отдал двадцать пять центов на победу революции, хотя был очень далек от подобных идей. В колледже Дейв ловко проник в штат университетского литературного журнала, юмористического ежемесячника и еженедельной газеты.

В 1948 году Дейв Гоулд уговорил Стюарта Хедли вступить в Независимую прогрессивную партию[52] и сходить на выступления Генри Уоллеса и Глена Тейлора – кандидатов от этой партии. Эллен Эйнсуорт печатала на мимеографе трафаретные надписи «Студенты – за Уоллеса». Когда Уоллес позорно провалился на выборах, Стюарт Хедли вышел из НПП, а Дейв Гоулд вступил в Конгресс гражданских прав и начал учить русский в Калифорнийской рабочей школе Сан-Франциско.

На кухне громкий хриплый смех Лоры Гоулд заглушал бульканье кипящей воды. В квартире было тепло, уютно от запахов еды, светло от желтого света, но тесно от людей и начищенной мебели. Между женщинами не чувствовалось столь же сильного контраста, как между мужчинами. Толстая и неуклюжая Эллен бродила вразвалку по кухне, ее мягкие каштановые волосы были стянуты резинкой, а спереди выпирал костюм для беременных. Из-за огромного живота ее ноги казались худыми и бледными; Эллен носила короткие белые носки, мокасины без шнурков, не пользовалась косметикой и не красила ногти. Ее кожа была слегка веснушчатой, нежной, почти молочной, губы и глаза – бесцветными. Ну а Лора Гоулд была дородной женщиной с жесткими черными волосами, толстыми лодыжками, неопрятными руками и торчащими зубами. Она носила серый свитер, мятую черную рубашку и кроссовки. Нос у нее был бородавчатый и горбатый.

Задумчиво глядя на нее, Стюарт Хедли мысленно поразился, как это его угораздило связаться с евреями. Конечно, Дейв отличался от большинства из них: он не был прощелыгой. Но все равно у него было множество еврейских черт, прежде всего – нечистоплотность… Он жевал с открытым ртом, ронял жирные кусочки еды вокруг тарелки, ставил пятна на книгах…

Хедли попытался проследить историю их знакомства: почему он начал общаться с Дейвом Гоулдом? Вспомнил школьного учителя физики с его развевающейся белой накидкой, который организовал шахматный клуб и долгими вечерами после занятий обсуждал с ними Дарвина и Эйнштейна. Разумеется, в те времена они с Дейвом были демократами, оба носили пуговицы с Рузвельтом-Трумэном и жестоко дрались с парнями-республиканцами из богатых семей с холма.

В те дни их объединяла Демократическая партия. Отец Дейва Гоулда работал отделочником древесины на мебельной фабрике, носил с собой обеденный судок и ходил в спецовке. А отец Стюарта Хедли был богатым нью-йоркским врачом из верхушки среднего класса, но затем погиб в автокатастрофе. В школе Стюарт носил белую рубашку и джинсы, Дейв – тоже. Они носили обычную одежду, отличаясь от богатых парней с холма, которые щеголяли в дорогих слаксах и свитерах, водили начищенные до блеска машины, были членами студенческих братств и устраивали вечеринки с танцами. Позднее общность одежды и интересов распалась. То, что раньше казалось глубинным родством, переросло в явное расхождение. Оглядываясь назад, Хедли понимал, что собрание Молодежного социалистического союза было для него всего-навсего академической лекцией, изложением идей, как на уроках физики и на шахматных занятиях. Отец Дейва Гоулда был членом организации Индустриальные рабочие мира[53], его избивали и сажали за решетку. Он участвовал в пикетах и раздавал марксистские листовки. А отец Стюарта Хедли был респектабельным врачом с клиентурой, кабинетом и репутацией – степенным профессионалом, который катал жену и детей на «ласале» и был членом Американской медицинской ассоциации.

– Ты слышал хоть слово? – спросил Дейв. – Хоть слово из того, что я говорю?

– Нет, – признался Хедли. – Прости… Умаялся на работе. Пятница – самый тяжелый день недели, вечно работаешь допоздна.

– Все позади. Расслабься.

– Так устал, что даже не могу расслабиться. А завтра – суббота!

– Не понимаю, как можно работать шесть дней в неделю, – сказал Дейв, пыхнув трубкой. – Разве нельзя обратиться в профсоюз работников розничной торговли? Неужели никто не пытался охватить ваш магазин профсоюзом?

– Фергессон скорее закроется.

– Странный тип этот Фергессон. Это не тот мужик средних лет в старомодном синем костюме, жилетке и с часами в кармане? Господи, да он же родом из прошлого века. Практически живое ископаемое.

– Да, это он.

– Он не верит в профсоюзы? Мелкие предприниматели всегда олицетворяют себя с крупным бизнесом. Наверное, он мечтает открыть сеть магазинов?

– Совершенно верно.

– Думаешь, откроет?

– Возможно. Он копит деньги. Какая-то сделка, – задумавшись, Хедли сменил тему. – Жаль, что тебя не было.

– Когда?

– Мы доставляли комбинированный телевизор «ар-си-эй» одному священнику с холма. Огромный дом. Необъятный сад. Будто в монастыре… Видимо, перебрался из Европы. Жена – из этих высоких английских пепельных блондинок. Оба выглядят, как короли.

– Король и королева, – поправил Дейв.

Хедли мрачно уставился в пол и продолжал:

– Мы все установили, поставили на крыше антенну. Когда закончили, Эндертон – так зовут священника – предложил нам выпить. Виски, пиво – все, что захотим.

– Прекрасно, – одобрительно сказал Дейв.

Хедли закипел от гнева.

– Священник предлагает людям спиртное – ты считаешь, это прекрасно?

Хедли вдруг вскочил, пересек комнату и задернул шторы. Едва он вспомнил об этом, как нахлынули чувства – изумление, обида и внезапное отвращение к этому большому дому с неохватным садом и великолепной обстановкой.

– Я думаю, что священники не должны наливать людям спиртное, – сказал Хедли.

– А ты выпил?

– Только из вежливости. Мне захотелось поскорее оттуда убраться. Если священники подают виски, кто же тогда будет удерживать людей от греха? Он даже снял воротничок и надел обычный деловой костюм. Да еще вся эта роскошь… Я думал, священник обязан жить в убогой келье. И он не должен жениться.

– Ты говоришь о средневековых монахах.

Хедли беспокойно зашагал взад-вперед по маленькой освещенной гостиной.

– Я не вижу никакой духовности в том, что у священника есть огромный шикарный дом, жена и спиртное, как у любого другого преуспевающего бизнесмена. Все это… к делу не относится.

– Верно, – согласился Дейв.

– От религии не осталось и следа! Ты идешь в церковь, а священник зачитывает отрывок из бестселлера. Он всего-навсего хороший психолог. Они выходят и говорят солдатам, что убивать врагов – богоугодное дело, что это соответствует христианским заповедям.

Гоулд задумался.

– В школе ты мечтал стереть фрицев и япошек с лица земли, а теперь на тебя не действуют милитаристские лозунги. Забавно.

– Они чересчур поторопились с Корейской войной, – сказал Хедли.

Гоулд ухмыльнулся.

– Да, надо было чуть-чуть подождать, пока не начнется депрессия, и тогда люди с радостью пошли бы воевать. На сей раз они провалили режиссуру.

В комнату ввалились Эллен и Лора.

– Что там насчет режиссуры? – спросила Лора. Обе женщины опустились в кресла, пока на кухне терпеливо запекался ужин.

– Речь шла о войне, – ответил Дейв Гоулд.

– Я не хочу, чтобы вы говорили о войне, – поежившись, сказала Эллен. – Все только о ней и трезвонят: стоит включить радио или телевизор, раскрыть журнал или пробежать глазами заголовки – война тут как тут, – обращаясь к Лоре, она добавила: – Если бы не ребенок, они бы загребли Стюарта. Конечно, у него проблемы с печенью… но почем знать?

– Понимаешь, – сказала Лора в своей наглой, громкой, дурацкой манере, – дети понадобятся им для следующей войны. Они все планируют заранее.

Она громогласно захохотала, откинулась назад и принялась искать сигареты в карманах своего засаленного свитера.

Стюарт взглянул на нее с досадой. Его жена сидела спокойно и невозмутимо, словно она возражала не против самой темы, а против того, чтобы ее поднимали мужчины. Лора имела право балабонить о войне и смерти, так как это женский разговор, который велся женщинами на кухне или в ее окрестностях. Но когда об этом говорили мужчины, нарушалась неприкосновенность домашнего очага и на горизонте маячила угроза настоящей войны. Стюарту Хедли не разрешалось затрагивать страшные темы, тогда как любая другая женщина могла свободно извергать потоки суеверий, бабьих сплетен и брюзжанья. Лора Гоулд, прогрессивная колдунья нового времени, вполне могла садиться Эллен на уши и потчевать ее своим фирменным бредом, встречая с ее стороны не возмущение, а лишь вежливую покорность. Любая женщина во многих отношениях ближе к Эллен, чем он сам. Даже эта грубая имитация женственности обладала своими преимуществами, подразумевала тайные откровения и намеки. Он не мог притязать на некоторые области, не имел права вступать в определенные сферы, даже в собственном доме. Женщины пребывали в другом измерении, куда он никогда не проникал. Это не под силу ни одному мужчине. Женщины воплощали метафизическую сторону этого мира.

– Как мы можем не говорить о войне? – спросил Хедли. – Она же повсюду вокруг нас!

– Именно поэтому я и не хочу о ней слышать, – просто ответила Эллен. Она улыбнулась и мечтательно окинула взглядом комнату, довольная тем, что принимает этих вульгарных гостей: ее хозяйский инстинкт удовлетворялся приготовлением ужина для одной неприятной молодой пары. – Стюарт, найди какую-нибудь музыку по радио, а то этот обозреватель все тараторит и тараторит.

Замужество и беременность смягчили ее характер. Резкость и настороженность, свойственные Эллен в ту пору, когда приходилось учиться печатать на машинке и стенографировать, чтобы заработать себе на жизнь, очень быстро сгладились. Лишившись стимула к экономической конкуренции, Эллен спустилась на плодово-растительный уровень: она стала не человеком, а производящим началом. Укоренилась, внедрилась. Превратилась в спелую влажную дыню под стеклом теплицы. Расцвела и раздобрела, как всякая содержанка, упивающаяся собой за ширмой респектабельности.

Хедли знал, что Дейв Гоулд понимающе наблюдает за этим превращением практичной востроглазой невестушки в массивный овощ. За толстыми стеклами очков Дейва критично поблескивал спокойный, но бдительный взгляд. Попыхивая трубкой, Дейв кивал – не в знак согласия, а в знак понимания.

– В воздухе пахнет истерией, – сказал он. – Холодным ведьмовским ветром… Страхом смерти. Злодеи этим пользуются, кормятся этим. Маккарти – очень хитрый малый.

– Не упоминай эту крысу! – воскликнула Лора, скривившись в яростном отвращении, словно хотела сплюнуть. – Он фашист!

Женщин объединяло нежелание слышать неприятные вещи. Их связывала таинственная психология обособленной женской расы. Обращаясь к Дейву Гоулду, Хедли внезапно продолжил разговор с того места, где их прервали:

– Конечно, я поддержал борьбу с нацистами и япошками. Я чертовски обрадовался, когда мы вступили в войну. Рузвельт назвал страны «оси зла» главными врагами человечества, и мне хотелось, чтобы их стерли с лица земли. Седьмого декабря я так распереживался, что мне кусок в горло не лез[54].

– Это случилось в воскресенье, – ностальгически сказала Эллен, снова пытаясь сменить тему. – Помню, к нам вечером пришли мои дядюшка с тетушкой. Вся родня была такая чопорная и церемонная. А мне до смерти хотелось в кино… Как раз шла картина с Марией Монтес[55].

Глядя через всю комнату на Дейва, Хедли продолжал:

– Рузвельт сказал, что нужно их полностью разгромить – камня на камне не оставить. Оглядываясь назад, я не понимаю, откуда у меня могли появиться такие мысли. Помню один фильм – киножурнал. Япошка выбегает из бункера на Окинаве. Наш солдат стреляет в него из огнемета. Тот бежит и горит на ходу, – у Хедли дрогнул голос. – Пылающий факел. Все в зале аплодировали и смеялись. Я тоже смеялся, – его лицо стало холодным, суровым. – Видать, тогда я просто спятил.

Эллен раздраженно пожала плечами:

– В военное время…

– Да, – сказал Хедли, – в военное время веришь чему угодно. Я верил всему, что мне рассказывали. А как же иначе? Я был еще ребенком. Откуда мне было знать, что нам пудрят мозги? Я доверял им… У меня никогда не закрадывались сомнения. Когда мне говорили, что япошки – недочеловеки, зверьки, я этому верил: ты только глянь на них – кривые короткие ноги, зубы торчат в разные стороны, близорукие глаза… полуслепые низкорослые дикари. Вероломные?

– Да, – подтвердил Дейв. – Вероломные.

– Что еще?

– Они ухмылялись, – сказал Дейв. – Ухмылялись, когда насиловали женщин и закалывали штыками младенцев.

– Точно, – кивнул Хедли. – Когда я услышал, что Токио бомбили и весь город охвачен пламенем, я был вне себя от радости. Возникло такое чувство, будто наша команда выиграла важный матч… ликующие толпы, ленты, флаги. Но затем я увидел тот киножурнал, того горящего человека. Худой паренек безмолвно бежал, пытаясь погасить огонь. Он выскочил из какой-то дыры – из подземелья, куда сам же и залез. Его выкурили оттуда, словно какую-то букашку. Как жука, в которого дети часами тычут палками. А все эти люди ликовали, – его голос ожесточился. – Вплоть до той минуты я тоже ликовал. Но потом – как отрубило.

– А теперь появились русские, – сказал Дейв. – Только они уже не ухмыляются. К тому же они не кривоногие карлики, а огромные увальни.

– Нет, – возразил Хедли. – Я больше на это не пойду. Одного раза хватит. Я – пас. Я больше не собираюсь ненавидеть безбожных восточных материалистов-атеистов. Пусть приходят и завоевывают Америку. Если начнется еще одна война, я буду сидеть здесь и ждать, пока упадет бомба. Мы же сами ее изобрели… и опробовали на всех этих японках, измученных стариках и больных солдатах. Опробовали на них, а они когда-нибудь опробуют ее на нас, – он слегка улыбнулся. – Наверное, я тоже безбожный атеист.

– Но подумай, сколько жизней мы спасли, – сказала Эллен, покосившись на него. – Сколько наших мальчиков могло бы погибнуть… Благодаря бомбе война закончилась.

Хедли оскалился.

– Со смертью кончается все – не только войны. Когда же мы остановимся? После того, как безбожные атеисты подохнут с голоду?

– Мы в этом не виноваты, – отстраненно сказала Эллен. – Взгляни, что происходит, когда мы пытаемся им помочь: она начинают нас ненавидеть. Они завидуют.

– Они завидуют, – подхватил Хедли, – поскольку знают, что наше богатство не принадлежит нам по праву. Они знают, что оно украдено, и знают, у кого: часть этого богатства должна принадлежать им. Мы деградируем из-за богатства и изобилия. Мы заслуживаем того, чтобы нас уничтожили. Неужели ты этого не чувствуешь? Разве ты этого не понимаешь? Это наш грех, наша вина. Мы заслуживаем грядущей кары.

– Не говори так, – сварливо сказала Эллен: муж разрушил легкую светскую атмосферу, которую она старалась создать. Но это еще не все – она узнала в его глазах тот жесткий, бесстрастный взгляд, что появлялся, когда затрагивались глубинные причины его разочарованности. Эллен занервничала, напрягшись от дурного предчувствия.

– Сядь и успокойся, – злобно велела она.

Хедли не обращал на нее внимания и продолжал мерить шагами гостиную.

– Наша страна погрязла в пороке. Мы богатые и хвастливые, пышем гордостью. Расточаем и тратим, нам плевать на весь остальной мир, – затем он обратился к Лоре: – Сегодня я познакомился со священником, и он налил мне виски с содовой. У него огромный роскошный дом и красавица-жена, телевизор на восемьсот долларов и полный холодильник спиртного.

– Ну, и что из этого? – Эллен внезапно вскипела. – У нас дома полно спиртного. Ты вечно сидишь в каких-то дешевых барах и пьешь пиво – как, например, позавчера, когда тебя не было до двух ночи, а я насилу подняла тебя утром на работу, – раскрасневшись, она вошла в раж: – Ты говоришь с таким возмущением, но разве тебе самому не хотелось бы иметь большой красивый дом?.. Если бы мы могли позволить себе телевизор за восемьсот долларов, мы бы наверняка его купили, но кто виноват, что мы не можем себе этого позволить? Не завидуй чужому успеху. Твоя беда в том, что ты просто завидуешь этому человеку, – она с трудом перевела дыхание. – Как она выглядела?

Хедли сморгнул:

– Кто?

– Его жена.

Хедли мысленно вернулся к той сцене. Пока они с Олсеном, потея и кряхтя, валялись на полу и настраивали телевизор, по лестнице спустилась миссис Эндертон. Опираясь рукой о перила, она холодно взглянула на них: высокая стройная фигура в платье до пят, темно-русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, спокойное, благородное лицо.

– Она была очень красивая, – искренне признался Хедли. – Как принцесса.

Эллен скривилась. Прежде чем она успела ответить, Лора Гоулд фыркнула:

– Стюарт, от тебя разит мещанством! Ты законченный буржуй.

Хедли свирепо зыркнул на нее:

– У меня есть вкус. Что дурного в том, чтобы иметь вкус и стремиться к красивой жизни?

– Мне показалось, ты выступал против собственности того человека, – оторопело и встревоженно промолвил Дейв Гоулд. – Не понимаю я тебя, Стюарт. Ты говорил так, словно хотел стереть с лица земли все эти вещи… а теперь…

– Я думаю, он не должен так жить, – упрямо сказал Хедли. – Это неправильно.

Эллен вскочила с холодной неприязнью.

– По-моему, пахнет горелым. Стюарт, остынь перед ужином.

Необъятная и колышущаяся, она скрылась на кухне. Лора пошла следом, и вскоре в гостиную донеслись негромкие голоса, а затем и пронзительный смех.

Хедли и Дейв Гоулд сидели лицом друг к другу в разных концах комнаты.

– Что тебе известно про Общество Стражей Иисусовых? – спросил Хедли.

Гоулд пыхнул трубкой:

– Не так уж много.

– У них сегодня собрание.

Гоулд кивнул.

– Точно. Стюарт, я, конечно, сую нос не в свое дело, но ты должен уйти с этой работы. Ты же ешь себя поедом из-за того, что работаешь в захудалом магазинчике. Ты не должен работать на этого человека. Сдалось тебе телевидение? Вали оттуда к чертям.

Хедли беспомощно развел руками.

– Но как? Господи, сейчас не время уходить – ребенок вот-вот родится.

– Разве ты ничего не отложил?

– Пару сотен долларов на больничные расходы.

Это действительно было не бог весть что, к тому же Хедли не знал, сколько в точности осталось.

– А ты не можешь попросить у матери?

– Ненавижу писать письма на Восточное побережье. Я хочу справиться сам… напишу ей, только если деньги нужны будут позарез.

Дейв задумался.

– Как твоя сестра? – он порылся в памяти. – Что сталось с Салли? Не видел ее со школы.

– Она вышла замуж. Живет в Беркли. Я абсолютно уверен, что не попрошу у них денег, – Хедли сердился и с каждой минутой все больше выходил из себя. – Ты никогда не знал Салли – ты не видел ее ни разу в жизни.

– Она всегда вертелась где-то рядом, – мягко возразил Дейв. – Господи, я знал твоих мать и сестру – я знаю их с одиннадцатого класса.

– Ладно, – промямлил Хедли, желая закрыть тему. Его тошнило при мысли, что грязный, неряшливый Дейв Гоулд знает его сестру, что Дейв и его сестра вообще живут в одном мире. – Если что, я могу взять из своей страховки, – разумеется, он уже брал оттуда деньги и теперь сомневался, что это было оправдано. – Могу даже занять у Фергессона… Он одалживал мне сотню баксов на свадьбу.

– Гроши, – в отвращении проронил Дейв. – Наверное, вычел их потом из твоей зарплаты?

– А как бы он еще получил их обратно?

Дейв выбил трубку в пепельницу и достал кисет из кармана своих мешковатых брюк.

– Черт возьми, если б мы только могли объединить вас в профсоюз, мелкобуржуазные «белые воротнички». Вас же, поди, миллионы, но вы стараетесь не выделяться… Огромная недифференцированная масса. Я вижу, как в воскресенье вы мчитесь по шоссе на своих проклятых машинах, выезжая за город на пикник. Вижу, как вы выстраиваетесь в очередь у кассы, приводя детишек в кино. Вижу, как ваши жены таскают корзинки в супермаркетах. Но, черт бы вас побрал, вы никогда не ходите на профсоюзные собрания.

Эллен ненадолго выглянула в проем кухонной двери.

– Ужин готов. Стюарт, принеси стулья и поставь карточный стол. Ты знаешь, где лежат скатерть и столовое серебро.

Хедли встряхнулся.

– Конечно, – вяло сказал он. Он отправился за ящиком со столовым серебром, которое его родители подарили им на свадьбу: за всю долгую совместную жизнь супруги Стюарт Хедли и Эллен Эйнсуорт пользовались им от силы раз шесть.

Когда он осторожно переносил грязную посуду со стола на кухню, Эллен преградила ему путь.

– Надеюсь, ты гордишься собой, – злобно сказала она. – Сидел, не ел ничего, а только бычился, как мальчишка.

В гостиной Дейв и Лора о чем-то спорили. Хедли уловил нотку раздражения в их голосах: неужели он и впрямь испортил вечер? К ним нечасто приходили его старые школьные друзья, и он любил встречаться с Дейвом – несмотря ни на что, невзирая на Лору.

– Прости, – буркнул он. – Я сегодня не в настроении.

– Ты вечно не в настроении, – осуждающе прошипела она и отодвинулась в сторону, чтобы он мог поставить тарелки на подставку для сушки. – Если ты не будешь вести себя прилично, – ее слова заглушил звон посуды: Хедли доставал из буфета тарелки для яблочного пирога и мороженого, – я заставлю тебя! Разве ты не видишь, что это несправедливо по отношению ко всем?

Хедли вскипел.

– Это несправедливо по отношению ко мне. Что я должен делать: включать и отключать эмоции, как ты включаешь и выключаешь духовку? Ладно, – он начал соскабливать с противня горячие осклизлые куски мокрого пирога и раскладывать их по блюдцам, – буду смеяться и травить анекдоты – ты этого хочешь?

Она взглянула на него с болью и возмущением, а затем развернулась и побрела к холодильнику за мороженым. Захлопнув холодильник, с размаху грохнула рядом с пирогом квартовый пакет. Когда Хедли оглянулся в поисках большой ложки, Эллен уже вышла из кухни и вернулась в гостиную, где сидели Дейв и Лора.

Оставшись один, Хедли молча зачерпнул из картонного пакета растаявшее мороженое и выплеснул его на пирог. Эллен не хватило ума поставить мороженое в морозилку: холодные липкие ручейки потекли по запястьям, манжетам и рукавам. Хедли схватил две тарелки и с обреченным видом направился в гостиную.

Эллен снова приперла Хедли к стенке, когда он пошел взглянуть на кофе: пришлось выслушать ее короткую, но бурную и отчаянную тираду.

– Мне плевать, как ты себя чувствуешь. Меня тошнит от твоего нытья и хныканья: вечно у тебя какие-то проблемы, – Эллен трясло, когда она ставила грязные десертные тарелки в раковину. – Боже, это мороженое из бакалеи просто ужасное! Не будь мы все время на мели, мы могли бы купить в аптекарском магазине ручную упаковку, – на посуду с шумом обрушилась вода. – А у тебя даже не хватило ума поставить его в морозилку.

– Ох, – вздохнул Хедли, наконец вспомнив: это была его вина. Он принес мороженое домой и по рассеянности положил его на дно холодильника к яблокам и апельсинам. – Знаешь, а ты ведь могла бы сама купить его сегодня днем, когда ходила по магазинам, – сказал он в свою защиту. – Взяла бы из денег на хозяйство.

Эллен следила за тем, как он собирает кофейные чашки.

– Из каких еще денег на хозяйство? Ты же вынес все до последнего цента, и прекрасно об этом знаешь. В тот раз, когда напился, загремел в тюрьму и явился домой только наутро. Когда подрался и сбил с ног того мужика.

– Давай не будем вспоминать об этом.

– Ну конечно, давай не будем. Не будем вспоминать, что ты посеял целых тридцать долларов, а то и больше. Не будем вспоминать, что тебя задержали и посадили в камеру и что ты вернулся домой только на следующее утро. Не будем вспоминать, что я чуть умом не тронулась от переживаний.

Послеобеденный кофе пили в гнетущей тишине.

– Что ж, – наконец сказал Дейв Гоулд, играя с блюдцем, – думаю, нам скоро пора выдвигаться.

Лора заверещала, как попугай:

– Только после мытья посуды! Прежде чем уйти, гости обязаны вымыть посуду.

Эллен безразлично теребила чашку.

– Ничего страшного, – она даже не подняла взгляд. – Не бери в голову.

– Но как же… – Начала Лора.

– Оставлю до завтра. Посмотрю немного телик и лягу спать, – Эллен машинально улыбнулась Лоре. – Но все равно спасибо.

Пока Дейв и Лора неуклюже натягивали на себя пальто, Хедли сверился с наручными часами. Оказалось, что уже позднее, чем он думал: почти одиннадцать. Наверное, все закончилось, но еще оставался шанс поймать удачу за хвост.

– Знаешь, – сказал он Дейву, – я поеду с вами, хорошо? Вы ведь на машине?

Они зашагали по темному, пустынному тротуару, громко стуча каблуками в ночной тишине.

– Думаю, тебе лучше вернуться, – завопила Лора. – Не то доведешь жену до белого каления.

Хедли промолчал. Он терпеливо стоял возле машины, пока Дейв искал в кармане ключи. У Гоулда был старый обшарпанный кадиллак – груда ржавого металлолома с выпирающими углами, похожая на танк времен Первой мировой. Дейв отпер двери, и они со скрипом распахнулись. В салоне воняло пивом, влажной обивкой и горелым маслом. Хедли отодвинул груду старых журналов, подушки и пару шишковатых картофелин, выпавших из хозяйственной сумки. Он уселся на заднем сиденье, у окна, и поставил ноги на пружины, торчавшие из переднего. Через минуту к нему с кряхтеньем подсел Дейв.

– Лора поведет, – пояснил он. – Ночью паршиво вижу, – он закурил трубку, которая трещала и светилась в темноте, точно далекая фабрика. – Устраивайся поудобнее… Придется подождать, пока двигатель разогреется.

Лора орудовала рычагами на водительском сиденье. Двигатель чихнул и затарахтел, а затем перешел на яростный рев, отражавшийся эхом по всей улице. Хедли стал задыхаться от поднявшихся паров: его окружило облако синего газа – едкого, густого и тошнотворного. Кузов дрожал и вибрировал; двигатель осекся, заглох, потом снова завелся и наконец спокойно заработал.

– Будто живое существо, – заметил Дейв.

Когда громоздкая махина судорожно рванула с места, Лора крикнула:

– Хотите заехать в бар и пропустить по стаканчику? Или сразу домой?

Она с ревом вырулила на середину улицы: постреливая и дергаясь, машина с грохотом пролетела через перекресток и мимо знака остановки, постепенно набирая скорость.

– Высадите меня в центре, – сказал Хедли. – Заранее спасибо.

– В центре! – взвизгнула Лора, перекрикивая шум мотора. – Что значит «в центре»? Центр – это не место, а буржуазный предрассудок!

– Просто высадите меня, – ледяным тоном сказал Хедли. – В любом месте, где будет удобно.

Ему уже было не до светских приличий: пока громадина неслась по темной улице, у Хедли свело желудок – то ли из-за ядовитых паров от мотора, то ли из-за тряской езды и слепящих фар на загородном шоссе. Ну и, конечно, из-за трений с Эллен.

Все конфликты в их супружеской жизни усугублялись ее беременностью. Сущие пустяки вырастали до невероятных размеров и заполняли душными кошмарами все ячейки их совместного существования. Но теперь, когда Хедли вышел из квартиры, холодный рассудок подсказал ему, что дело вовсе не в Эллен, а в нем самом. Он ощущал внутри тревожную неудовлетворенность, слепое стремление к чему-то неосязаемому и неизведанному. Хедли не хотел, да и не мог разрушить собственный брак, который слишком много для него значил: Эллен и ребенок.

Хедли попытался представить себе ближайшее будущее: их трое, но что если родится не мальчик, а девочка? Это было бы странно, необычно, загадочно. Обязательно должен родиться мальчик – существо, которое он понимает. Непонятных вещей и так уже слишком много: брак должен остаться последней твердыней, вокруг которой можно сплотиться.

– Послушай, – серьезно сказал Дейв, – ты и впрямь собираешься на эту сходку святош?

Хедли задумался:

– Да, собираюсь. Ты имеешь в виду Общество Стражей Иисусовых?

– Какая разница, как это называется! Ты хочешь туда впутаться? – Дейв резко повысил голос. – Но это же бред. Они твердят про Армагеддон. Полная ахинея! – продолжал он, захлебываясь от возбуждения. – Это самая невежественная форма… идиотизма! Идиотизма, ты слышишь? Не впутывайся в это дело, слышишь меня?

Лора закричала:

– О чем вы? Куда он впутался?

Хедли недовольно ссутулился:

– Я отношусь к этому без предубеждений – просто схожу и послушаю, что они могу сказать.

– Я доложу тебе, что они могут сказать. Я бывал на подобных мероприятиях. Встает какой-нибудь псих и начинает бредить, визжать и брызгаться слюной… Все охают, качаются и орут: «Аллилуйя! Господь придет нас рятовать!» – Дейв взмахнул у Хедли перед носом черенком трубки. – Ты услышишь от них, что коммунисты – это адские полчища Сатаны, атеистического безбожного Антихриста… Разверни машину и езжай обратно, – приказал он Лоре. – Ты что, рехнулся? – его голос стих в разочаровании и омерзении. – Я думал, на этот вздор покупаются одни дебилы. Нет, я не желаю в этом участвовать. Если хочешь, иди сам.

Они молча съехали с дороги.

– Я имею право сходить, – заныл Хедли, когда Лора свернула в переулок. – Хотя в любом случае все уже почти закончилось.

Лора обернулась и отрывисто сказала что-то на идиш. Они с Дейвом быстро и бойко посовещались. Хедли выглянул в окно, возненавидев обоих.

– Ладно, – решившись, кратко сказал Дейв. – Мы отведем тебя и зайдем туда вместе с тобой. Побудем пару минут, чтобы ты увидел, что там творится.

– Когда удовлетворишь свое любопытство, – громко добавила Лора, – мы презрительно фыркнем и смоемся. У нас дома стоит ледяное пиво.

Она фыркнула вдогонку промчавшейся мимо машине.

– Мы им покажем! – она затянула песню времен Гражданской войны в Испании, которую выучила по грамзаписи.

Хедли по-прежнему угрюмо вжимался в сиденье, когда кадиллак остановился перед Залом Стражей. Все близлежащие улицы были плотно заставлены припаркованными автомобилями: большинство из них старые и пыльные, но попадались и яркие, современные, дорогие. Все они влажно поблескивали под ночной моросью. Сам же «зал» представлял собой прямоугольное, ветхое деревянное здание желтого цвета – «ловушка» в случае пожара, реликт древности, расцвеченный огнями и флагами. У входных дверей слонялась горстка людей с охапками рекламных буклетов.

– Пошли, – с восторгом прокричала Лора. – Пора уже с этим покончить.

Она припарковалась вторым рядом перед серой шевроле и рванула ручной тормоз. Втроем они перешли дорогу и направились к главному входу: Дейв и Лора сопровождали Хедли по бокам, точно полицейский конвой.

Как только они вошли в здание, Лора умолкла. Сначала они попали в небольшой вестибюль с фиброкартонными стенами, к которым были прикноплены объявления и фотографии. Две маленькие двери вели в зал: они вошли через одну и внезапно оказались внутри.

В нелепом смущении остановились в дверях, прижимаясь друг к другу и неожиданно застеснявшись спокойных, скромных, неподвижных людей, сидевших рядами. Троица ворвалась в просторный зал, где все молча кому-то внимали. Колышущиеся волны восхищенных лиц, среди которых было немало негритянских, большинство – простые рабочие, обычные граждане в джинсах, спецовках, дешевых костюмах, хлопчатобумажных платьях. Собрание почти закончилось. На сцене оратор отвечал на вопрос, очевидно, заданный женщиной, стоявшей сбоку. Мужчина обращался к ней и одновременно ко всему залу.

Никто не заметил вошедшую троицу. Люди сосредоточенно слушали лектора, затаив дыхание от напряженного чувства духовной жажды, которое наступает после длительного ожидания. Смысл происходящего был непонятен никому из троих: поначалу они чувствовали себя чужаками, а затем, когда их постепенно затянул поток речи, лекция неожиданно закончилась. Точно вода, выплеснувшаяся из опрокинутой тарелки, люди в едином порыве плавно встали со стульев и устремились по проходам. Они быстро шли вперед, с совершенно безмятежными, ничего не выражающими лицами.

– Господи, – сказал Дейв, уводя Хедли и Лору от дверного проема. – Уступите дорогу этому паровому катку.

Все трое укрылись под узкой лестницей, ведущей на второй этаж; минуту спустя поток хлынул в вестибюль, а затем вырвался на тротуар. Некоторое время слышался глухой гул, после чего толпа распалась и рассеялась в ночной темноте, направившись по тротуарам к машинам. Двигатели завелись, и ненадолго воцарились яростный грохот и шум. Наконец, суматоха улеглась, и три человека остались одни.

– Вот и все, – разочарованно сказала Лора.

– Пошли, – Дейв ринулся в машине. – Валим отсюда.

Подавленный Хедли побрел следом, перешел улицу и сел в кадиллак. Лора завела двигатель, и минуту спустя они уже загромыхали по улице прочь от Зала Стражей. Когда они выбрались из центра, шум машин сзади утих. Их обступила ночь, которая протянула щупальца темноты и холода, окутала зловонием со стороны Залива, и они направились в сторону дома, где жили Гоулды.

– В чем дело? – спросил Дейв Хедли. – Скажи что-нибудь.

Хедли тяжело развалился на сиденье и, оцепенев от разочарования, вполуха слушал сидевшего рядом Дейва.

– Например? – пробормотал он.

– Я не виноват, что все закончилось, – подчеркнул Дейв.

– А я тебя и не виню.

– Господи, – откликнулась Лора. – Этот человек рассказывал об Ионе во чреве кита! – она бешено просигналила молоковозу, появившемуся на въезде. – Какая-то воскресная школа, ей-богу!

В квартире Гоулдов горел свет. Из-за двери доносились звуки музыки и голоса. Дейв повернул ручку: дверь была не заперта. Он помедлил, нахмурился, пожал плечами и наконец распахнул ее.

В гостиной отдыхала какая-то компания. Люди бурно приветствовали Дейва и Лору.

– Привет, Дейв!

– Где вас черти носят? – загудел чей-то бас.

– Дверь была не заперта, – хихикнула крошечная девушка. – Ну, мы и вошли.

– Так вот вы когда явились домой, чуваки! – пропищал стройный паренек.

Стюарт Хедли закрыл дверь и с хмурым видом прошелся по гостиной. Лучше бы он остался дома: одному богу известно, сколько он здесь пробудет, теряя время с этими людьми. Конечно, можно пойти домой пешком или сесть на городской автобус. Он вздохнул в отчаянии. Пропустил выступление Бекхайма, лишь мельком увидел высокого темнокожего лектора, услышал только обрывки его речи, а теперь еще это.

Подобный тип людей был ему хорошо знаком: он сталкивался с ними в колледже. Растянувшись на полу, они слушали пластинки Поля Робсона, спиричуэлс и рабочие песни. Повсюду валялись джазовые альбомы: Бикс Байдербек и Мезз Меззроу[56]. Лютневая музыка семнадцатого века. Девушки в черных лосинах, водолазках и сандалиях, с зализанными свалявшимися волосами, безвольно подняли голову и невнятно поздоровались с Дейвом и Лорой. Тощие парни в эксцентричных нарядах, весьма подозрительного вида, пробирались бочком вперед, отпуская томные замечания, стекавшие с губ, точно мед.

– Каким ветром вас занесло из Сан-Франциско? – спросил Дейв.

– Мы приехали на лекцию, – ответил один из этих райских детей.

– Послушать Теодора Бекхайма.

– И это было обворожительно!

Стоя в углу, Лора стягивала с себя пальто.

– Это компашка из «Суккуба», – буркнула она Хедли. Ее рябое лицо стало недовольным и сердитым, будто на поверхность всплыла опутанная водорослями дохлая рыба. – И как я не догадалась, что они припрутся на этот шабаш.

Хедли удивился. Он даже не догадывался, что какой-то тип людей способен вызвать у Лоры неодобрение. С немым омерзением она мрачно рыскала по квартире, выравнивая книжные и журнальные стопки, отпихивая банки с арахисовым маслом, коробки с крекерами, пакеты с простоквашей.

В квартире Дейва Гоулда уныло пахло древними запыленными коврами и залежалой капустой. На окнах – обвисшие, порванные, замасленные шторы. Вокруг ржавой печатной машинки «ундервуд» разбросаны незаконченные рукописи вперемешку с пожелтевшими экземплярами «Нейшн» и «Пиплз Уорлд». В углу возле чулана свалена в кучу грязная одежда. Непрошеные гости отпихнули хлам и расположились, как у себя дома.

Среди гостей выделялась женщина, которая стояла, прислонившись к стене и засунув руки в карманы джинсов. Похоже, она возглавляла эту компанию небесных детей: женщина была старше, выше, не столь экстравагантная и более представительная.

– А вот и сама старуха-суккубиха, – проворчала Лора ему на ухо. – Она владелица. Дейв написал для нее статейку – что-то претенциозно-мистическое, реакционный кал, – Лора прокралась в ванную, чтобы объясниться с Хедли наедине.

Остановившись напротив высокой худой женщины, Дейв выбил пепел из трубки и пошарил в карманах в поисках кисета.

– Я в курсе, – сказал он вслух, сосредоточенно кивнув. Судя по выражению его лица, женщина не нравилась ему точно так же, как и Лоре. – Мы заскочили туда на пару минут.

Незнакомка продолжала говорить низким, хорошо поставленным голосом. На вид ей было лет тридцать. Широкие скулы, редкие, коротко стриженные рыжеватые волосы… На ней были аккуратно выглаженные джинсы, спортивная майка в зеленую клетку и ковбойский кожаный ремень с тяжелой серебряной пряжкой. Ее серые глаза мельком взглянули на Хедли, и в них на миг проснулось любопытство, но затем она снова перевела их на Дейва.

– Ну, и что вы об этом думаете? – хрипло спросила женщина. Окружавшие ее праздные мечтатели подняли головы в кротком восхищении.

– Мы ничего не слышали. Да ты и сама знаешь, что я думаю об этой бредятине.

Женщина бесстрастно продолжала:

– Я пытаюсь выяснить, на чем основано учение Бекхайма. На квиетизме[57]? – Ее слова заглушал негромкий шум голосов и музыка. – Конечно, это реакция, но реакция иного рода. На ум приходит пацифизм, но квиетизм больше напоминает квакерскую концепцию личного вдохновения… Первая ересь… Протестантский смысл индивидуального сознания.

Хедли споткнулся о лодыжку маленькой девушки, которая сидела на корточках и восторженно слушала. Крохотное светловолосое существо с огромными ярко-синими глазами и телом десятилетнего мальчика. Она умильно ему улыбнулась и снова повернулась, чтобы ничего не пропустить.

– Норт-бичские интеллектуалы, – проскрипела ему на ухо Лора. – Сплошные извращенцы, вырожденцы и дилетанты. Никакой общественной сознательности, – она принесла с кухни охапку пивных банок и с громким звоном бросила их на траченный молью ковер. – Угощайтесь, – недовольно рявкнула она. – Бокалов, извините, нет.

Открывалку передавали по кругу. Фоном слышался густой и низкий голос Поля Робсона, который постепенно затихал: казалось, пластинка крутилась все медленнее.

И за все твои горькие слезы,

И за все твои горькие слезы,

И за все твои горькие слезы,

Мамита миа,

Мы отплатим сторицей,

Мы отплатим сторицей.

Стоя у окна, Хедли всматривался в ночную темень. Кое-где желтели уличные фонари, разбросанные беспорядочно, без видимого плана. Вселенная случайных возможностей… Свободные частицы то кружатся, то останавливаются, и в этом нет никакого смысла.

Дейв подошел к нему.

– Знаешь ее?

– Нет, – ответил Хедли.

– Она издает в Сан-Франциско высоколобый ежеквартальный журнал. Критические статьи о Т.С. Элиоте и Юнге. Рассказы под Капоте… или что-нибудь еще похлеще.

– Знаю, «Суккуб».

– Хочешь домой? Могу отвезти – удобный повод улизнуть отсюда.

– Я сам доберусь, – сказал Хедли. Он пытался понять, почему эта женщина вызывает такую активную неприязнь у Дейва и Лоры. – Не утруждай себя…

– Я все равно тебя отвезу, – Дейв махнул Лоре, та сердито глянула, но не стала его останавливать. – Надеюсь, Марша исчезнет до моего возвращения, – он распахнул дверь в прихожую.

– Ты уходишь? – спросила высокая стройная женщина.

– Я вернусь, – уклончиво буркнул Дейв.

Перед тем как за ними закрылась дверь, Хедли в последний раз взглянул на Маршу Фрейзьер, которая, скрестив руки на груди, вещала таким же низким, безразличным голосом.

– Они никогда не могут остановиться, – злобно сказал Дейв. – Я имею в виду болтовню. Но это еще не самое худшее. Если б на этом все заканчивалось… – Он запальчиво продолжил: – Я должен был догадаться, что эта ерунда со Стражами выманит их из нор. Хренов грибок – перевернешь камень, а он уже тут как тут.

Порывшись в памяти, Хедли спросил:

– Это не та женщина, для которой ты писал статью? Ты еще вступил в дискуссию, а она так ничего и не опубликовала.

– Фашики, – буркнул Гоулд тоскливым голосом, в котором сквозило дурное предчувствие. – Поклонники Эзры Паунда, – они с Хедли угрюмо шагали по тротуару к машине. – Антисемиты, – он в бешенстве распахнул дверцу. – Запрыгивай, и поехали. Если даже мы разобьемся… я все равно хочу отвезти тебя домой. Лучше тебе поменьше видеть этих людей.

Джим Фергессон, сорокадвухлетний мужчина с крепким здоровьем, владелец магазина «Продажа и обслуживание современных телевизоров», лежал у себя в гостиной и подсчитывал барыши. Его туфли валялись грудой возле дивана. На полу лежала скомканная газета. В углу качалась в кресле его жена Элис, которая вязала коврик. Радио вкрадчиво рассказывало о новых успехах в производстве семян для газонов, призванных совершить революцию на открытых террасах.

Фергессон достал из пепельницы в виде раковины дымящийся остаток сигары и вставил его между зубами. Он задумчиво рыгнул.

– Позвоню-таки Баду О’Нилу, – воскликнул он. – Что меня останавливает? Съезжу туда и заключу сделку сегодня же вечером.

– Съезди и посмотри еще раз, прежде чем принимать решение, – посоветовала Элис.

– Я осмотрел все так тщательно, что нашел бы дорогу в темноте. Если я не заключу с ним сделку, магазин заграбастает кто-нибудь другой, – он алчно подсчитал суммарную выручку. Высокая процентная норма чистой прибыли. Нет, сама по себе прибыль создает ложное представление; он отбросил прибыль и сосредоточился на общей картине. Разумеется, прибыль важна: никто не занимается бизнесом лишь для того, чтобы видеть свою фамилию на государственном налоговом сертификате, приклеенном над кассой. Извлечение прибыли так же органично для бизнеса, как для поезда – грохотать по рельсам. Прибыль – это коэффициент: сок, вытекающий из-под пресса… Свидетельство того, что бизнес успешен.

Но прибыль имеет смысл, только если пускать ее в дело, реинвестировать. Если карданный вал двигателя ни с чем не соединен, он крутится вхолостую, как бесполезная детская игрушка.

Вот почему так важно было приобрести «Электроприборы О’Нила» – шикарный, пафосный, глянцевитый, новейший универмаг, расположенный рядом с шоссе, со сверкающими неоновыми вывесками, подвесными светильниками, белоснежными холодильниками, кухонными плитами, стиральными машинами и сушильными приборами – эту просторную ванную комнату из фарфора и хрома, кафельный рай, покрытый нежно-белой эмалью, который ассоциировался с ангельской чистотой. Покупка «Электроприборов О’Нила» становилась духовным актом, символизировавшим почти мистическую связь со Всевышним. Если Господь когда-либо спускался на Землю, он приходил именно в тот момент, когда разрывался массивный упаковочный ящик и оттуда выскальзывала на пол блестящая установка для центробежной сушки фирмы «бендикс». Если и существовало на свете священное место, то им была пятидесятифутовая витрина «Электроприборов О’Нила», путеводной звездой сиявшая над Бейшор-Хайвей.

Приобретая «Электроприборы О’Нила», Фергессон демонстрировал свою высокую духовность.

Как он любил осторожно вставлять чугунный ломик между планками из мягкой свежей сосны, кромсать ножницами перекрученную проволоку, выдергивать коричневую клейкую бумагу из-под высоченной, гладкой, белой металлической плиты. Фергессон испытывал острейшее наслаждение, когда, сидя на корточках, прикреплял колесики к днищу тяжелой стиральной машины. Он приходил в экстаз, совершая акт высшего поклонения, когда распаковывал лотки и хромовые полки девятифутового холодильника и вставлял их на место (куда они всегда идеально вписывались). А магазин О’Нила был буквально набит запакованными холодильниками, которых еще никогда не касались, не лапали, не осматривали.

– Да никто его не заграбастает, – мягко сказала Элис. – Он уже полтора года как выставлен на продажу.

Джим Фергессон выбрал себе жену на одиннадцать лет младше – дебелую, черноволосую, с умелыми руками и решительным, настороженным лицом женщины, эффективно управляющей всеми отраслями домашнего хозяйства.

– Ты же обычно не поступаешь столь опрометчиво, – продолжила она. – Что-нибудь случилось?

– Нет, – кратко ответил Джим. – Я прождал полтора года. Разве это называется опрометчивостью?

– Попомни мои слова, если ты купишь «Электроприборы О’Нила», тебе придется вкалывать в два раза больше, чем сейчас, – терпеливо и твердо объясняла Элис. – У тебя ведь и так хлопот полон рот. Почему не оставить деньги в банке? Ты получаешь два с половиной процента годовых – скорее всего, из О’Нила больше и не выжмешь. Там же работы выше крыши.

– Мы это уже обсуждали, – ответил Джим. Жена порой разрушала все чары. – Я хочу расширяться, хочу расти, – чувствуя, что Элис понимающе улыбается, Фергессон выпрямился с оскорбленным видом. – Перестань надо мной смеяться, старая ведьма. Если просто сидеть на одном месте, этот проклятый бизнес сожмется. Не успеешь оглянуться, как он скукожится.

Элис усмехнулась.

– Когда ты не на работе, то представляешь свой магазин размером с универмаг «Мейсиз».

– Я умею мечтать, – сказал Джим.

– У тебя длинный язык. Во время депрессии ты работал продавцом, и твой язык позволил нам выжить. Помнишь, как долго ты рекламировал товар за девять долларов? Дольше, чем теперь рекламируешь трехсотдолларовый телевизор.

Джим Фергессон погрузился в воспоминания.

– Из-за этих девятидолларовых «эмерсонов» мы сидели на бобах, – он улыбнулся себе под нос. – Помнишь, как зимой я включил обогреватель в подсобке? Ты сидела в конторе и печатала счета. Зашел человек – взглянуть на приборы… Ты удивилась, почему я не вышел, – он захохотал. – А я крепко спал рядом с обогревателем.

– Единственный раз в жизни, когда ты проворонил покупателя.

Джим ностальгически фыркнул:

– Это был хороший урок. Обогреватель я больше не включал: плохо, когда чересчур много удобств, – он на минуту задумался. – Может, в этом-то и беда нынешней молодежи: слишком много роскоши. Они изнежились. Достаточно просто нажать на кнопку или повернуть ручку.

– Ты же сам продаешь им приборы!

– От приборов нет никакого вреда: главное – как их использовать… Если ты покупаешь прибор, чтобы валяться в тенечке и дрыхнуть, то это плохо. Но если ты покупаешь его, чтобы переделать побольше работы, то это прекрасно, – его маленькое мускулистое тело горделиво распрямилось. – Помнишь, как усердно мы трудились в былые времена? Ты вела бухгалтерию и следила за чистотой, пока я продавал радиоприемники и пылесосы. Нам приходилось расхваливать свой товар: тогда ведь люди не заходили и не покупали, как сейчас. Любой дурак может продать товар тому, кто хочет его купить, тут много ума не надо, – он хихикнул и подмигнул жене. – Это же ничем нам не навредило? Было весело.

Элис добродушно улыбнулась:

– Да, я особо не растолстела. Что тут еще добавить?

– И, ей-богу, мы никогда ничего не выбрасывали. Помнишь старые картонки с мусором в подвале? Как я расплющивал и увязывал их в кипы упаковочной проволокой? – он покачал головой. – Попробуй втолкуй сейчас кому-нибудь, что нельзя выбрасывать вещи. Я видел, как Хедли использовал копирку и тут же выбросил – всего один раз использовал, и в корзину!

– Если купишь магазин О’Нила, – осторожно сказала Элис, – ты не сможешь им управлять. Нельзя открывать два магазина одновременно: придется перепоручить один кому-нибудь другому… Но тебя же так бесит, если ты не можешь всеми командовать.

– Они всё делают не так.

– По твоим представлениям. Но у людей разные представления.

– Но я же их нанимаю! Я плачу им приличные деньги! Если они хотят работать, то придется соответствовать моим представлениям, – Джим недовольно поморщился. – Беда этих молодых ребят в том, что они не умеют работать. Они рассчитывают, что клиент сам подойдет и отдаст им денежки. Они не умеют добиваться этого трудом, как приходилось делать нам. Они изнеженные. Роскошь – вот что всему виной.

– Знаю, – мягко сказала Элис. – Ты постоянно об этом твердишь.

Фергессон вскочил и задумчиво побрел на кухню.

– Когда слишком много хорошего, в этом нет ничего хорошего. Мужик становится бабой из-за всей той ерунды, что продается в наши дни. Духи для мужчин – их называют «лосьоном после бритья», но по сути это же духи. Хедли ими пользуется: я слышу запах, – он демонстративно остановился у кухонной двери, зажав сигару между пальцами. – Элис, я человек простой, и вкусы у меня незатейливые. Люблю вкусно поесть, почитать после ужина газету и выкурить сигару, – он напыщенно взмахнул окурком. – Изредка люблю повеселиться. Бейсбол или поездка за город. Когда мы последний раз ходили в кино?

– Бог весть.

– Люблю музычку, но только не этих лохмачей, а что-нибудь простое и приятное, чтобы улавливалась мелодия. В этой классической фигне сам черт ногу сломит: по-моему, ее слушают одни психи. Или они просто притворяются… Может, они прекрасно понимают, что это всего-навсего набор идиотских звуков. Само собой, я не люблю этот горячий джаз, который так нравится молодежи. Это ниггерская музыка, и добавить тут нечего. Мне нравятся старые песни, которые мы когда-то слушали: их можно напевать себе под нос по дороге домой. Под них легко танцевать. Помнишь мелодии Руди Вэлли? Или Джона Чарльза Томаса? – он ткнул в нее сигарой, выразительно кивнув. – Вот кто великий артист – Джон Чарльз Томас. Я раз был на его выступлении. Понимаешь, он поет с закрытыми глазами. Закрывает глаза и складывает руки – он простой человек, Элис. Искренний. Это сразу ясно, стоит его только услышать, – Фергессон скрылся на кухне. – А еще Нельсон Эдди[58]. Куда он делся?

– До сих пор выступает.

Фергессон шумно искал что-то на темной кухне.

– Куда делось все пиво, которое я купил на прошлой неделе? Небось, ты и твои картежницы все выдули?

– Посмотри внизу холодильника, рядом с овощами.

Фергессон налил себе пива и вернулся в гостиную. Его круглое лицо в красных морщинах сосредоточенно насупилось. Капризно поправив седеющую прядь над левым ухом, он произнес:

– Элис, что мне делать, черт возьми? Не могу же я передать «Телевизоры» Хедли – у него мозгов кот наплакал. Хотя они ведь все такие! Если уж на то пошло, он еще не худший вариант. Вся эта орда с граблями из ППР…[59] Господи, они просто стоят, засунув руки в карманы, – Фергессон с досадой отхлебнул пива. – Смотрят в ящик, а снаружи народ толпится.

– Крючки вышли из моды.

– Я не хочу никого прессинговать! Мне просто нужен человек, который любит свою работу и которому нравиться продавать. Если я передам «Телевизоры» Хедли, он разорит меня за неделю.

– Но ты все равно можешь совершить покупку, – терпеливо сказала Элис: они уже много раз это обсуждали. – Если хочешь, я буду вести бухгалтерию. Можешь нанять какого-нибудь школьника, чтобы вытирал пыль с телевизоров. Скоро уже летние каникулы.

– Ага, – неохотно согласился Фергессон. – Знаешь, я тут на днях чуть не уволил Хедли к чертям. Снова приперся с похмелья: еле ноги волочил и дрожал, как осиновый лист. Будь у меня хоть капля здравого смысла, давно бы его выгнал. Но как я могу, черт бы его взял? У него ведь жена на сносях, да еще все эти неоплаченные счета… В конце месяца стащил из кассы десять или пятнадцать баксов. Жалкое зрелище. Когда проходит мимо магазина одежды, обязательно покупает себе новую пачку носков и галстуков или импортный кашемировый свитер. Зачем ему столько одежды? Я думал, только женщины покупают себе кучу шмотья!

– Он интересный молодой человек, – заметила Элис. – Тебе нужно с этим смириться, – она протянула руку и привередливо дернула его за обтрепанную манжету. – А ты годами носишь один и тот же синий саржевый костюм.

– Это хороший костюм, – сказал Фергессон с гордым упрямством. – Я справил его еще до войны. Сейчас таких больше не шьют.

– Насколько я знаю, ты – единственный, кто до сих пор носит жилет и карманные часы.

– Эти часы подарил мне отец, – Фергессон ловко их раскрыл. – Знаешь, сколько в них камней?

– Знаю, – ее серые глаза доброжелательно засветились. – Ни одного. Твой отец купил их за полтора доллара еще во время Войны с французами и индейцами[60].

– Ну, не так уж давно это было, – Фергессон улыбнулся. – Не делай из меня идиота. Ты тоже не девочка. Помнишь, как упаковывала мне яблоко, бутерброд с арахисовым маслом и пинту молока? Каждый божий день я брал этот кулек с собой в магазин. Сколько времени с тех пор утекло? Почти пятнадцать лет.

– Можешь испытать Хедли, – предложила Элис. – Коли на то пошло, тебе нужен отпуск. Съездишь к двоюродному брату в Озерный край и погостишь там недельку. Сейчас ведь лето – бизнес идет туго. Хедли не нанесет большого ущерба… Может, он и справится с работой. Может, ответственность пойдет ему на пользу.

– Я не оставлю свой магазин человеку, который глушит сельдерейные коктейли.

– Сейчас ты говоришь глупости, – резко сказала Элис. – Ты будешь указывать служащим, что им есть или пить? Хоть немного уважай их право на личную жизнь.

– Дело не в этом, – мрачно возразил Фергессон, – не в том, что он там хлещет, а в том, что это означает… Человек, пьющий эту бурду, не может быть уравновешенным.

– А человек, пьющий пиво?

– Ты знаешь, что я прав, – настаивал Фергессон. – С Недотепой что-то не так… Это видно по его бестолковому поведению. Конечно, все мы сердимся, но он сердится как-то по-особому. Он вечно злится. Внутри него постоянно кипит злоба… Она поднимается на поверхность по любому поводу. Когда-нибудь она выплеснется наружу, и он окажется за решеткой. В лучшем случае.

– Вздор, – отрывисто сказала Элис.

Фергессон напыщенно кивнул.

– Я знаю, о чем говорю: я его знаю. Он не может держать себя в руках… Тебе так не кажется просто потому, что он весь из себя чертовски привлекательный и наряжается, как баба. Нет, я не доверю свой магазин сумасшедшему. Пусть даже у него умелые руки, пусть даже он способен целый день ковыряться в телевизоре – не могу! Понимаешь? Я никогда не передам ему магазин – он ненадежный.

– Не кричи, – запальчиво сказала Элис. – Я не глухая.

Джим Фергессон умолк. Откинувшись на диван, он невесело потягивал пиво и слушал приторную симфоническую музыку в исполнении оркестра Мортона Гоулда[61], которая негромко доносилась из радиоприемника. Элис снова принялась вязать коврик: она изредка поглядывала на мужа, вопросительно поднимала бровь, но, так и не дождавшись ответа, пожимала плечами и возвращалась к рукоделью.

Если кому и рассказывать об этом, то только ей. Но он никому не собирался рассказывать – по крайней мере, пока. Он сформулировал это множеством способов, но, как бы ни выразился, суть не менялась. Он должен купить «Электроприборы О’Нила», потому что, если он этого не сделает, то больше не сможет заниматься бизнесом. Утверждая, что бизнес либо растет, либо сжимается, Фергессон не преувеличивал. Сеть аптекарских магазинов «Бел-Рекс» с филиалами в Окленде, Беркли, Сакраменто, Сан-Франциско и Сан-Хосе обдумывала покупку «Электроприборов О’Нила». Как только сеть завладеет магазином, Фергессону конец.

Он никогда не был крупным дельцом. Впрочем, Бад О’Нил – тоже: в сущности, О’Нил вообще никуда не годился. Он был столь никудышным дельцом, что продавал универмаг с одним из лучших фасадов, перечнем наличных товаров и месторасположением во всей отрасли. О’Нил был прирожденным неудачником. Он вложил огромные средства в свой магазин, и теперь ему пришел конец.

Биография конкурента была для Фергессона как бельмо на глазу: он не мог его убрать, как ни пытался. Плачевный путь Бада О’Нила всегда лежал перед ним, будто на ладони – открытая дорогая посредственности, ведущая к окончательному краху.

О’Нил принадлежал к тому особому типу кретинов, что открывают захудалую мастерскую по ремонту приемников, умея лишь проверять радиолампы, заменять фильтрующие конденсаторы и присоединять проводками проигрыватели к старым радиоприемникам. О’Нил восторженно увлекся радиотехникой еще в школе, где собрал устройство – коротковолновый передатчик. Он получил лицензию и вышел в эфир: стал радиолюбителем. Это произошло еще в тридцатые, к концу Великой депрессии.

В начале сороковых О’Нил устроился на работу на оборонный завод в Ричмонде, штат Калифорния, где присоединял проводки к орудийным башням бомбардировщиков. Он зарабатывал кучу денег: в Ричмонде все были богатыми – даже окламхомские мигранты и негры. После войны объекты собственности один за другим обесценились, в Ричмонде закрылись заводы и верфи, и он превратился в городок, состоявший из множества трущоб для одной семьи и из пестрых супермаркетов, принадлежавших федеральному правительству. Предприятия, созданные для обеспечения рабочей силы в военное время, постепенно пришли в упадок и обанкротились. Примерно в это время О’Нил открыл свой первый магазин.

Это была обувная лавка – никакого оборудования, лишь голая комната с грязным туалетом в глубине и двумя подоконниками, засиженными мухами и служившими витриной. На отсыревших стенах висели старые календари с обнаженными девицами, покрытые паутиной и пылью. О’Нил завез испытательную аппаратуру (собранную вручную), подержанный прилавок, табурет, резиновый половик, чтобы случайно не стукнуло током, и флуоресцентную лампу, попросил кого-то нарисовать вывеску и открыл «Ричмондский пункт срочного обслуживания радиотехники». В передней части магазина он свалил грудой старые ржавые корпуса и севшие батарейки для портативных радиоприемников; поставил проигрыватель и продавал старые пластинки для музыкального автомата по двадцать пять центов за стопку. В окне выставил новые яркие картонные плакаты с рекламой радиоламп «сильвания» и «тангсол», а позже – пару крошечных персональных приемничков: они работали от элементов на 67,5 вольта, и их нельзя было вставлять в розетку, за что их на веки вечные проклял Союз потребителей.

Начали забредать старухи с «этуотер-кентсами» и отжившими свой век «филко», которые уже больше не выпускают и с которыми ничто никогда не сравнится. О’Нил был полным, мясистым мужчиной за тридцать, с грязной щеточкой усов над толстыми губами. Он носил что-то типа униформы в жирных пятнах, придававшей ему сходство с механиком автозаправки. Над карманом его жена вышила красными нитками слово «БАД». На краю верстака стояла бутылка «колы». Из перевернутого приемника горланила и завывала звонкая ковбойская музыка. Прыщавые юнцы заходили бесплатно проверить пыльные радиолампы в кульках. Девушки заходили за иглами для фонографов: О’Нил раздобыл стенд с хромированными иглами «ар-си-эй» и «рекотон-25» за четвертак. Он был буквально по уши в делах.

О’Нил был глупым, медлительным, но трудолюбивым. Эта комбинация никуда его не привела, он так ничего и не добился. Большинство приемников, которые он ремонтировал, ломались в течение тридцатидневного гарантийного срока. Он часами препирался с каким-нибудь безденежным пареньком из-за катушки переменного тока. Неделями разглаживал старые скомканные накладные, пытаясь выяснить, откуда взялись радиолампы 35Z5 и зачем они вообще понадобились. Он горбился над верстаком до четырех утра, пытаясь израсходовать все партии товаров, торчавших из расставленных вокруг четвертьпинтовых бутылочек. Целыми днями штудировал «Справочник по техническому обслуживанию» Райдера, стараясь понять, почему сбрасыватель «уэбстера-56» выключается на середине последней дорожки. Через полтора года О’Нил свернулся.

Дорогой и безвкусный магазин к югу от Сидер-Гроувс по Бейшор-Хайвей был куплен на средства, заработанные присоединением проводков к орудийным башням бомбардировщиков на оборонном заводе, а вовсе не на выручку с продажи «Ричмондского пункта». Обо всем позаботились родственники жены, у которых нашлись деньги для вложения. О’Нил обладал одним достоинством: он так часто беседовал со старухами, проверял радиолампы и препирался с прыщавыми юнцами, что научился складно говорить. Он заморочил родственникам жены голову, выпросил тридцать тысяч долларов на раскрутку и открыл «Электроприборы О’Нила». Новые магазины на Бейшор-Хайвей росли, как фруктовые киоски летней порой. В ста ярдах слева находился магазин пианино, мигавший огнями всю ночь семь дней в неделю. Напротив – гигантский магазин полезных мелочей, размером с кинотеатр. Даже бар дальше по улице выглядел, как испанский замок. Место было славное, его выбором занимался филиал Банка Америки в Сан-Матео. Фасад спроектировал сан-францисский архитектор, которого подыскал тесть. Перечень товаров – мечта любой домохозяйки: предприимчивые коммивояжеры сан-францисских фирм-поставщиков под завязку забили просторный подвал.

Через три года у О’Нила возникли серьезные проблемы. Через пять он захлебнулся. И пошел ко дну.

О’Нил был начисто лишен здравого смысла. Бывший радиолюбитель, он еще с горем пополам обращался с паяльником и генератором, но не обладал организаторскими способностями, не умел распоряжаться деньгами, и когда дело дошло до торговли, оказался слишком честным, а следовательно, плохим продавцом. Он уже готов был сдаться: оставалось лишь найти покупателя, чтобы поскорее сбыть магазин с рук.

«Электроприборы О’Нила» были единственным реальным конкурентом для Фергессона, а О’Нил был никчемным, бестолковым человечишкой. Никчемной была даже его реклама: он забывал стирать подсказки и вписывал слова «ваш магазин» там, где нужно было указывать название предприятия. «Электроприборы О’Нила» вовсе не отнимали у Фергессона прибыль: напротив, магазин на шоссе привлекал к нему покупателей – машины останавливались, люди выходили, но надолго задерживались. В конце концов, они тащились на скорости десять миль в час в Сидер-Гроувс, мечтая купить хоть что-нибудь. Деньги буквально вываливались у них из карманов, и люди согласны были приобрести даже старого пса, если его втюхивал человек с гвоздикой в петлице тщательно выглаженного костюма, с журналом учета продаж и авторучкой в руках.

Фергессон получил в распоряжение уличную городскую торговлю, старые семьи и поток машин на шоссе. Он хорошо справлялся: покупал товар подешевле и никогда не связывался с устаревшими радиолами или десятидюймовыми телевизорами. Все шло прекрасно, он преуспевал. Но была одна загвоздка: с появлением «Бел-Рекса» Фергессону пришел был конец. Уже через полгода, к Рождеству, «Бел-Рекс» мог значительно увеличить мощность «Электроприборов О’Нила», расширить ассортимент товаров в масштабах всего штата и получить неограниченные средства для инвестирования и рекламы.

Сидя в своей уютной гостиной и слушая по радио приглушенные звуки оркестра Мортона Гоулда, Джим Фергессон испугался. Его пухлое, мясистое тело охватила внутренняя дрожь. Душу бросило в холодный пот. Он не мог конкурировать с «Бел-Рексом»: это конец. Крупные сделки, буклеты, реклама по радио и в газетах… Известные марки (даже не зная, что это, мы мгновенно их узнаем), пятьдесят баксов за честную торговлю. Бесплатные гардении дамам. Бесплатная лампа с каждым проданным телевизором. Мы покупаем вагонными партиями. Покупатели от нас без ума… Приходите и грабьте. Прожекторы по ночам. Двадцать пять продавцов, все получают комиссионные – потому все бойкие, как голодные хорьки. Бесплатная доставка в любое место по всему штату. Сиюминутное ремонтное обслуживание.

– Я не ловкач, – вслух забрюзжал Фергессон.

Элис подняла голову:

– Что ты сказал, дорогой?

Фергессон нервно откашлялся и продолжил:

– Я никогда не ловчил в бизнесе. Я не умею прессинговать, могу продавать только то, во что верю сам.

Пристально посмотрев на него, Элис сказала:

– Я знаю, дорогой.

– Я не могу иметь все группы товаров! Боже, у меня есть «эмерсон», «джи-и», «уэстингхаус», «филко» и «зенит» – неужели этого мало? Чего им еще нужно? Для одного человека это потолок, – он с горечью понимал, что «Бел-Рекс» имеет все группы до одной – вплоть до «сентинела», «кросли» и «трав-лера». Полный комплект. Целые группы товаров, а не только лидеры продаж.

– Снижение цен, – буркнул Фергессон. – Купи телевизор – получишь бесплатный тостер. Бесплатный двухпроводной кабель и комнатную антенну. Боже, да я бы не смог отдать просто так даже предохранитель на десять ампер!

– Расскажи, что случилось, – сказала Элис, тревожно взглянув на него. – Ты прочитал рекламу того большого сан-францисского универмага?

– Она не такая уж безвкусная, даже стильная. Но меня убивают эти ловкие сети. Это стремление потрафить оклахомским мигрантам и черномазым. Господи, они же оптовики, торгующие в розницу! Покупают товар прямо на фабрике – это правда. Но они же покупают за день больше, чем я за целый год. Когда вещь устаревает, они выбрасывают ее в реку… У меня в подвале есть парочка «хофманов» – самых первых, что они выпускали. Ей-богу, я их еще продам.

Он вскочил и с несчастным видом зашагал по комнате. «Либо ты растешь, либо сжимаешься». У него не было выбора: если он хотел остаться на плаву, придется купить «Электроприборы О’Нила». Проклятый О’Нил – зачем он только построил этот магазин? Лучше бы оставил на его месте травяной газон, заваленный пивными банками и заплесневелыми газетами.

– Знаешь, – хрипло сказал Фергессон, – может, зря я вообще занялся радиотехникой? Погляди, как все вокруг изменилось – все уже не так, как прежде. Сплошь телевизоры, большие цветные экраны, черно-белые кинескопы, сверхвысокие частоты… В былые времена у нас были только пятиламповые супергетеродинные приемники – и все. А тут высокое качество звучания, всякие специальные штучки. Пятнадцать килогерц – музыка для птиц. Катушки сопротивления, магнитофоны – с ума сойти можно! ЧМ-тюнеры – одно расстройство.

– Все устаканится, – терпеливо сказала Элис. – Радуйся, что ты занимаешься не грамзаписью. Тогда пришлось бы иметь дело с разными скоростями, долгоиграющими пластинками и теми пончиками «ар-си-эй-45» с большими дырками.

Фергессон пробрался на кухню и взял из холодильника второе пиво. Руки у него тряслись – шишковатые, мозолистые руки с короткими пальцами и темными ожоговыми шрамами на запястьях: он часто засовывал их во включенные радиоприемники…

– Этот придурок О’Нил, – злобно сказал он. – Все продаст и получит денежки. Видать, откроет на них большой бордель с неоновой вывеской и наклонным стеклом на фасаде.

– Что ты сказал, милый? – переспросила Элис.

Фергессон заворчал в ответ и снова вошел в гостиную. У него не было родственников, которые могли его финансировать: он выбрал трудный путь и медленно по нему двигался, полагаясь лишь на собственные силы. Фергессон зарабатывал деньги потом и кровью… А «Бел-Рекс» могли в одночасье его уничтожить.

– Отец был прав, – горестно сказал Фергессон. – Он говорил, что я совершаю ошибку.

– Твой отец вообще не одобрял занятия бизнесом, – напомнила Элис.

– Конечно, он же был юристом. Профессионалом. Образованным человеком.

– И еще спекулировал нефтью, потерял все, что имел, пришел к тебе и умер прямо здесь – в этом доме, оставшись без гроша в кармане. А мы вместе с твоей матерью восемь лет за ним ухаживали, пока он наконец не отправился в мир иной, – Элис сердито повысила голос. – И все это время он неустанно твердил, что бизнес – недостойное занятие для его сына. Лежал вон там пластом и изо дня в день тебя унижал… – Ее голос сорвался. – Почему ты вечно его приплетаешь? Почему никак не можешь забыть о нем?

– Он был прав, – Фергессон нащупал в жилетном кармане старинные золотые часы с вычурной надписью, красивыми черными стрелками и тонкими, как паутинка, цифрами. Это и все, что оставил после себя высокий, степенный старик – часы, да еще тяжелое серебряное кольцо, купленное у индейца из Юты. Ну, и старый кожаный портфель, набитый никому не нужными буровыми сертификатами.

– Я отчасти понимаю, что чувствует Хедли, – со злобой сказал Фергессон. – Так же, как и он, я попал в этот бизнес случайно. Я не собирался становиться бизнесменом – я хотел стать юристом, как мой отец. Возможно, именно в этом проблема Хедли: видимо, ему не хочется быть обыкновенным продавцом телевизоров. Я-то уж точно не захотел бы – лучше посуду мыть. Будь у него хоть немного здравого смысла, он пошел бы, куда глаза глядят.

– И чем же ему заниматься?

– Да чем угодно. Записаться в армию. Я служил в национальной гвардии, и мне это не повредило. Армия воспитала бы из него мужика, у него появился бы внутренний стержень. Не будь он таким слабаком и рохлей, давно бы уволился, – Фергессон ткнул в Элис пальцем. – Будь он хотя бы на что-то годен, давно бы ушел! Я тебе кое-что расскажу: его отец был врачом. Он погиб. Но я четко знаю, что бы он сказал, если бы остался в живых… То же, что и мой отец.

– Откуда тебе известно?

– Хедли воспитывали женщины. Он типа тех парней из Госдепартамента, типа Дина Ачесона[62]. Целое поколение. Неженки… никакого стержня, – он понизил голос в унылом разочаровании. – Немудрено, что Америка теряет авторитет. Немудрено, что коммуняки побеждают, если парадом командуют маменькины сынки. Не то что в былые времена.

– Всегда так было, – реалистично сказала Элис.

Фергессон приковылял к дивану, рухнул на него и безучастно уставился на груду пестрого коврика, который неутомимо вязала жена.

– Беда Хедли в том, – сказал он, – что у него нет нравственных ориентиров. Он не отличает хорошее от плохого: никто не научил его жизненным принципам.

– Например?

– Например, ходить в церковь. Например, верить в Бога и в свою страну, – Фергессон угрюмо потягивал пиво. – Это прекрасная страна, Элис. Никогда не забывай этого. Если усердно трудиться, можно далеко пойти. Взгляни на меня: когда я только начинал, у меня ничего не было. Я построил все собственными руками, – она показал на твердый деревянный пол. – Я постелил этот пол, помнишь?

– Конечно, помню, – язвительно ответила Элис. – Я же тебе помогала.

– Фундамент: я вычерпал всю эту грязь и самостоятельно заложил фундамент. И постелил плитку на кухне. Эта чертова раковина. Этот дом, магазин – всё… Я построил все с нуля. Никогда в жизни не проворачивал делишек – владей я «Ричмондским пунктом», я бы добился больших успехов. Купи я сию же минуту «Электроприборы О’Нила», у меня бы мигом закипела работа.

– Пожалуйста, не кричи на меня, – с тревогой сказала Элис. – Что с тобой такое?

– Ничего, – буркнул Фергессон и отхлебнул пива. – Ничего страшного.

Поздним вечером он сделал то, чего и сам до конца не понимал. Надел пальто, вышел в гараж и завел «понтиак», а пару минут спустя покатил по темным ночным улицам – в сторону пустынного делового района и «Современных телевизоров».

Это случалось, когда он волновался, и он об этом знал. Когда Фергессон беспокоился или сомневался, он выходил из дому поздно ночью и в одиночку ехал в магазин. Темный, молчаливый магазин с его призрачными силуэтами. Весь свет был выключен, не считая синей дежурной лампочки, мигавшей над сейфом. В подвале, представлявшем собой сырой бетонный склеп, на одиноком олсеновском верстаке лишь изредка взмахивал крыльями, жужжал и барахтался какой-нибудь жучок: единственный звук во всем помещении.

По дороге Фергессон продолжал думать о Баде О’Ниле. Неудачник. Некомпетентный, обделенный талантами. Безобидный, добродушный, говорливый и любящий строить планы. Потрясенный банкротством своего безвкусного магазина и толком не понимающий, почему же тот прогорел.

Возможно, О’Нил развивал запутанную мифологию: он пал жертвой тайного заговора, объединения конкурентов.

Фергессон взглянул на свои руки, обхватившие руль «понтиака». Умелые руки – не то что у Бада О’Нила. Или, может, он заблуждается? «Современные телевизоры» когда-то были таким же магазинчиком, как «Ричмондский пункт», и Фергессон горбился за прилавком точно так же, как Бад О’Нил. Туда сползались старухи со своими «этуотер-кентсами», а он устанавливал новые фильтры, проверял радиолампы, присоединял старые приемники поводками к проигрываелям. В былые времена, в далеких тридцатых, когда он вступил во владение магазином, на окнах тоже стояли штабеля севших батареек. Радиолампы и лучевые трубки, подержанные прилавки, испытательное оборудование. Рев приемников, перевернутых на верстаке и словно протестовавших против осмотра.

В некотором смысле там были представлены все социальные прослойки, и не проводилось существенных различий между старухой, молодым сопляком или любым другим посетителем. Во время войны Фергессон стоял за прилавком, а не работал на оборонном заводе. Он начал руководить магазином, с тех пор как прежний владелец задолжал ему зарплату за 1930-й, 1931-й и первую половину 1932 года. Фергессон проявил смекалку и закупил товар для продажи, ведь на одном ремонте далеко не уедешь. Соблюдал бережливость и не стал раскрывать все карты, ограничившись партией пылесосов, стиралок и приемников… А О’Нил продолжал точить лясы и бесплатно проверять радиолампы – впрочем, скоро он опять будет этим заниматься. В конце концов, О’Нил станет грузным потным продавцом в дешевом костюме, стоящим в чужом безвкусном магазине перед пальмой в кадке.

Фергессон припарковал «понтиак», вырубил фары и двигатель. Он вылез из машины и зашагал по темному тротуару к «Современным телевизорам». У входа валялись старые скомканные газеты, принесенные ветром: Фергессон наклонился, чтобы собрать их в охапку. Относя газеты к канаве, он заметил свет, горевший в подсобке для демонстрации телевизоров.

Фергессон открыл дверь и вошел. Необъятная, карикатурно брюхатая Эллен Хедли в синем платье для беременных и плотном мужском пальто сидела, уставившись в экран комбинированного телевизора «ар-си-эй». Фергессон закрыл входную дверь и шагнул в демонстрационный зал. Эллен заметила его и повернула голову.

– Здравствуйте, – сказала она.

В пустынном магазине было зябко и неуютно. В бледном мерцании синей дежурной лампочки лицо девушки выглядело не пухлым, а, наоборот, осунувшимся, заостренным и костлявым, точно жесткий каркас, на котором крепились черты. Глаза глубоко ввалились. Волосы казались прозрачными, напоминали чехол из сухого, тонкого, как паутинка, материала – коричневую шапочку, сквозь которую виднелись кожа и уши. На девушке не было никакой косметики: губы тонкие, бледные.

– Что ты здесь делаешь? – в испуге спросил Фергессон. – У вас что, дома нет телевизора?

Немного спустя Эллен кивнула.

– Я проходила мимо. Устала, – она показала на свой огромный распухший живот. – Ну, и зашла посидеть, – затем она добавила: – Стюарт ушел с друзьями… выпить пива и поболтать.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Фергессон.

– А вы что здесь делаете?

– Я иногда приезжаю, – он вышел из демонстрационной комнаты и побрел к прилавку. Облокотившись и сжав ладони в крепкие кулаки, он пристально посмотрел на девушку, очерченную в темноте светом дежурной лампочки и телеэкрана. – Наверстываю то, что никто не успел сделать за день. Кому-то же надо следить за порядком.

Эллен кивнула.

– Вы с Недотепой поссорились? – вдруг спросил Фергессон.

– Не совсем. Наверно, в последние дни я слишком раздражена.

– Сколько еще осталось?

– Говорят, недели три. Плюс-минус пара дней.

– Ну и напугала ты меня. Не ожидал здесь кого-нибудь встретить.

Эллен улыбнулась:

– Простите.

– Тебе не холодно? Хочешь мое пальто?

– Все хорошо, спасибо.

Глядя на нее из-за прилавка, Фергессон поразился этому диву – обрюзгшее существо сидело перед телевизионным экраном, сложив руки на коленях и послушно следя глазами за слабо освещенными фигурами. Несмотря на огромные габариты и потухшие, впалые глаза, ее облик вызывал благоговейный трепет. Фергессон испытывал удовлетворение, будто человек, созерцающий религиозную картину или витраж: все было статичным, классическим, уравновешенным. В самой необъятности ее тела ощущалось какое-то равновесие, полнота, цельность. В отличие от самого Фергессона, Эллен была самодостаточной. Она не нуждалась в чем-то внешнем. Все самое важное уже содержалось внутри ее тела, точь-в-точь как слои жира, которым животное запасается перед зимовкой.

– А у тебя хитрый вид, – сказал он с осуждением. Как это прозвучало? Не совсем так, как ему хотелось… Зависть в голосе почувствовал даже он сам. – В смысле, ты похожа на кошку, сожравшую канарейку. Понимаешь, что я пытаюсь сказать?

Она слабо улыбнулась:

– Кажется, да.

– Беременность тебе к лицу. Выглядишь гораздо старше.

– На миллион лет.

– Вы уже выбрали какие-нибудь имена?

– Если родится девочка, назовем ее Маргарет, а если мальчик – Питер. Стюарт всегда хотел, чтобы его называли Питом. Но его желание так и не сбылось.

– Теперь-то уж сбудется.

Минуту спустя Фергессон сказал:

– Из-за чего вы поссорились?

– Даже не знаю. Из-за войны и Бога. Как-нибудь расскажу вам, но не сейчас.

– Эллен, – сказал он, – что творится со Стюартом?

– А вам-то что за дело?

– Я знаю, с ним что-то не так.

Эллен бесхитростно ответила:

– Он никому не доверяет.

– Он может доверять мне. Я его не подведу.

– Уже подвели.

– Я?! Когда?

– Стюарту хочется повзрослеть. Но для чего ему взрослеть? Какой мир вы ему оставили?

– Этот мир создал не я.

Эллен улыбнулась:

– Неужели вы не можете что-нибудь придумать – хотя бы сделать вид, попытаться?

– Все уже сделано, – сказал Фергессон, – и в нем это было с самого начала. Когда он появился, процесс был запущен. Тот Человек…

– Да, – согласилась Эллен, – тот Человек гниет в земле.

Ни с того ни с сего Фергессон спросил:

– Стюарт не любит меня?

Эллен задумалась.

– Думаю, он вас даже не замечает. Боюсь, он так и не научился замечать людей. Он чего-то хочет, к чему-то стремится, но все это слишком уж неопределенно, абстрактно и отвлеченно. Этому нет названия. Сто лет назад оно назвалось благодатью. Это поиски человека, которому он может верить. Того, кто не подведет.

– Заметь он меня, он бы понял, что я хочу, чтобы он мне доверял.

– Если бы он мог это сделать, думаю, все у него было бы хорошо. Но он не знает, как. Потому он может лишь продолжать поиски чего-то незримого. Того, что никто на земле не видел, да никогда и не увидит.

Фергессон подошел к концу прилавка и немного постоял. Мимо магазина, напротив запертой входной двери, прошли мужчина и женщина: стук каблуков отражался траурным эхом в полнейшей тишине.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он. – Я оставил перед входом машину.

Теперь Эллен встала.

– Да, спасибо. Хорошо бы.

Фергессон вошел в демонстрационную и вырубил телевизор. Он был включен так тихо, что, лишь наклонившись к корпусу, Фергессон услышал слабый металлический шум.

– Ты действительно это смотрела? – спросил он.

– Не совсем. Просто думала, – она двинулась к двери, а он пошел следом, машинально проверяя, все ли телевизоры выключил Хедли перед уходом. Фергессон отпер входную дверь и посторонился, а Эллен ступила на промозглый тротуар.

– Холодно, – сказал Фергессон, когда они сели в машину. Эллен не ответила. – Адски холодно для июня. Включу печку.

Она кивнула, и он включил. Двигатель завелся и равномерно загудел, Фергессон осторожно сдал на пустынную улицу.

– Он вернется домой? – спросил он, когда они свернули на Сидер-стрит.

– Надеюсь, хотя и не уверена, – Эллен спокойно смотрела в окно на темные силуэты домов и деревьев. – У вас с Элис никогда не было детей?

– Нет, – он не стал вдаваться в детали: слишком уж часто над ним подшучивали или выражали сочувствие. – Дело во мне, – наконец добавил он. – Врачи сказали.

– А вам хотелось бы иметь детей?

– Ну, – Фергессон напрягся. – У меня есть магазин. И небольшая паства, которую нужно опекать.

Остаток пути они проехали молча.

На следующий вечер Хорас Уэйкфилд с радостью дождался того момента, когда часы показали ровно шесть. Освободившись от кабалы, Уэйкфилд ринулся к двери цветочного магазина, закрыл и запер ее, выключил наружную неоновую рекламу и поспешил обратно внутрь, чтобы расчистить на ночь прилавки. В этом ему помогала крошка Джекки Перкинс – девушка с глазами ребенка, которая выполняла различные обязанности: составляла букетики для корсажей, отсчитывала сдачу, упаковывала растения в горшках, продавала семена и протирала оборудование.

– Пора домой! – тонким голоском прокричал Уэйкфилд, в пародийном усердии заметавшись по магазину. Он устремился в кладовку, снял с вешалки свою бобровую шубу, остановился на минуту перед зеркалом и, оттянув нижнюю губу, осмотрел белые ранки на нежной внутренней стороне. Высморкался в бумажный носовой платок из специальной коробки под прилавком, бегло потрогал пояс от грыжи, чтобы убедиться, что он сполз, и наконец громко хлопнул в ладоши.

– Пошли! – проблеял Уэйкфилд. – Конец рабочего дня! Конец рабочей недели! По домам, ребятки!

Цветочный магазин был окутан густым ароматным туманом от дыхания бесчисленных влажных растений. Джекки принялась переносить некоторые из них на ночь в холодильник: на юном личике застыла полуулыбка, длинные тонкие пальцы осторожно обхватывали ношу, а красно-желтые ногти впивались в нее, точно когти.

– Идите вы первым, мистер Уэйкфилд, – еле слышно сказала Джекки. Она была в черной юбке и серой водолазке, в сандалиях, с медными браслетами на запястьях, работала проворно и весело, носилась туда-сюда, плотно сжав губы, а на легком пушке под носом выступали капельки пота.

– Я запру, – крикнула она.

– Спасибо, Джекки, – радостно откликнулся Хорас Уэйкфилд. Он принял эту дань уважения со степенным достоинством. – Да, я пойду. У тебя же есть свой ключ?

Джекки показала на крошечный матерчатый квадратик на краю прилавка – свой кошелек.

– Я спрячу деньги в сейф. Мне все равно придется немного подождать – Билл заедет в половину и отвезет меня в центр.

– Ага, – Уэйкфилд понимающе оскалил золотые зубы. – Собираетесь сегодня гульнуть? Вас ждут великие дела?

Его снисходительный начальственный взгляд вызвал у Джекки ироническую усмешку.

– Да, великие дела, но совсем не то, о чем вы подумали, – произнесла она с таким видом, будто в словах Уэйкфилда содержался грубый намек. – Мы идем на симфонический концерт.

Хохотнув про себя, Уэйкфилд добродушно засуетился и выбежал из магазина на тротуар. Он весело помахал рукой и перешел улицу на зеленый свет. Задержавшись у почтового ящика, бросил туда стопку счетов и открыток, поправил шубу, перестал жизнерадостно ухмыляться и с важной миной продолжил путь к магазину «Здоровое питание».

Тот был закрыт, жалюзи спущены. Уэйкфилд два раза постучал, а затем быстро стукнул костяшками в третий. Из-под двери просачивался, доносились голоса. Через минуту в замке повернулся ключ, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

– Добрый вечер, Бетти, – церемонно сказал Уэйкфилд.

– Входи, Хорас, – устало сказала Бетти. Она заперла за ним дверь и пошаркала к стойке. – Садись где-нибудь. Хочешь чая?

– Спасибо, – поблагодарил Уэйкфилд, усевшись за стойкой. Бетти налила ему чая из блестящего китайского чайника в такую крошечную хрупкую чашечку, что Уэйкфилду еле удалось взять ее за ручку. Чай был темно-янтарный: насыщенные пары медленно поднялись вверх и защекотали в носу. Густой, экзотический, восточный чай.

– Сахар? – со вздохом спросила Бетти. – Лимон?

Уэйкфилд отпил.

– В самый раз, Бетти.

За стойкой и столиками сидели женщины с такими же хрупкими чашечками: он был здесь чуть ли не единственным мужчиной. Восемь или девять посетительниц в элегантных нарядах негромко беседовали между собой. Воздух был наэлектризован: они с нетерпением ждали восьми часов, когда начиналась лекция. Над стойкой висели афиши с Теодором Бекхаймом. Рядом с кассовым аппаратом были разложены книги и брошюры, посвященные организации. Бесплатные буклеты, экземпляры «Народного стража»… Центральную афишу в окне дополняли небольшие информационные листки. Казалось, Теодор Бекхайм незримо присутствует всюду – в каждом уголке и в каждой нише.

В принципе Уэйкфилд не имел ничего против этого посягательства на свою частную жизнь, но его бесило напряженное ожидание женщин. Он еще мог смириться с тем, что со всех сторон на него многозначительно пялилось темнокожее лицо Бекхайма с неясными чертами, но не мог вынести нескончаемой возбужденной воркотни, раздававшейся из пересохших женских глоток. Обычно в это время в «Здоровом питании» было пусто: после закрытия здесь оставались только персонал да немногие избранные. Но сегодня его окружала шумная толпа, которая портила весь ужин, превращая уединенный ритуал в публичное зрелище. Уэйкфилда это возмущало. Ему хотелось, чтобы они поскорее ушли: ведь он приходил сюда каждый вечер на протяжении десяти лет и ужинал в спокойном полумраке закрытого магазина.

– Добрый вечер, – резким скрипучим голосом сказала женщина, сидевшая рядом.

Уэйкфилд поморщился и украдкой оглянулся. Высокая, седовласая, суровая дама за пятьдесят. Ее лихорадочно горевшие глаза зажмурились, а тонкие губы искривились. Она подняла чашку чая, будто собиралась произнести тост. Уэйкфилд смутился, сердито отвернулся и сосредоточился на стенде с марципанами у себя над головой.

– Добрый, – буркнул он опасливо.

– Вы заведуете цветочным магазином, – заявила женщина. – Вы проработали там уже тринадцать лет.

– Четырнадцать, – поправил Уэйкфилд. С этой женщиной он чувствовал себя неловко. Она была довольно высокая, с резкими чертами хищной птицы, шагреневой кожей и сросшимися бровями. Седая грива жестких и густых волос по-стариковски свисала на уши и затылок. Щеки ввалились, а неприятное смуглое лицо озарялось внутренним жаром, который наводил Уэйфилда на мысли о туберкулезе.

– Миссис Краффт не ест мяса, – сказала Бетти и, обращаясь к седовласой женщине, добавила: – Вам нужно познакомиться с мистером Уэйкфилдом.

Уэйкфилд слегка приоткрыл рот и внезапно заинтересовался. Его раздражение мигом улетучилось, и он нетерпеливо повернул лицо к миссис Краффт.

– Это правда? Вы не любите мяса?

Лихорадочный румянец на лице женщины усилился.

– Я люблю мясо, – воскликнула она, – но я не могу поедать плоть высших существ, которые имеют такое же право на жизнь, как и люди. В некоторых отношениях я восхищаюсь высшими животными даже больше, нежели человеком: например, их способностью безропотно переносить страдания, их прирожденным достоинством, благородством и свободой от плотской вульгарности…

– Да, – согласился Уэйкфилд. Теперь и к его личику прилила кровь, он смутился, обрадовался, и у него зачесались руки. Однако трудно было подобрать слова: от волнения к горлу подступил ком, Уэйкфилд закашлялся и сконфуженно отвернулся. Он снял очки в стальной оправе и трясущимися руками протер их носовым платком. – Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – выдавил он из себя. – Это вопрос этики, – Уэйкфилд снова надел очки на нос. – Животный жир – это нечистоты. Он вреден. Всякий раз, когда я вижу мясной рынок, я представляю себе городскую свалку, разлагающееся мясо, консервные банки и гниющий мусор, – он внезапно осекся. – Не выношу вида мяса.

– Вы когда-нибудь заглядывали им в глаза? – спросила миссис Краффт.

– Прошу прощения?

– Когда я была ребенком, отец забивал на ферме скот. Он бил животных топором по голове и перерезал им глотку. А я должна была держать тазик. Когда они умирали, я заглядывала им в глаза.

– Да, – неопределенно согласился Уэйкфилд. – В глаза. Ужас.

– Когда я вижу, что некоторые люди ведут себя хуже, чем звери в джунглях, – миссис Краффт перешла на фальцет. – Свиньи! Бесстыдные твари, от которых следует избавиться. Ни одно бессловесное животное не опускается в такие бездны порока и звероподобия. Человек – самое жестокое, самое нечестивое животное. Единственный по-настоящему омерзительный зверь. Посмотрите, как они курят огромные сигары, плюются, хохочут и хлопают друг друга по спине. Отпускают непристойные шуточки, рыгают, хлещут пиво, объедаются жареными устрицами, – она с трудом сдерживалась. – Когда я веду конспект на совещаниях, они начинают смеяться и обмениваться шутками. Грубые, звероподобные твари…

Ее сухое, горячечное лицо несло на себе печать обиды, растянувшейся на всю жизнь. Миссис Краффт явно пострадала от людей, ее унижали, превратили в человека второго сорта и заставили пресмыкаться во мраке.

Но это еще не все. Он понял, что миссис Краффт реагировала на вульгарность окружающего мира таким же образом, как он сам: оба пришли в «Общество стражей», желая спастись от жестокости и порока, вступить в духовную среду. Он считал общество продажным и растленным, но, как женщина, миссис Краффт отождествляла эти качества с мужчинами. Уэйкфилд задумался, кто же из них прав. Если виноваты мужчины, тогда Хорас Уэйкфилд тоже был запятнан. Это нормальный ход мыслей для женщины, но если он сам внемлет подобной философии…

Предположим, мужчина восстал против вульгарности и грубости, против животных инстинктов… однако обнаружил все это не в окружающем обществе, а в собственной мужской природе. Что тогда? Он почувствует отвращение к себе самому, и начнется внутренняя борьба. Куда он пойдет? Что с ним станет? Он будет неприкаянно скитаться по свету, испытывать нравственные мучения и ненавидеть собственную природу – так сказать, свой телесный низ.

Уэйкфилд задумался над собственным телесным низом, но мысленно увидел лишь бледно-розовую кожу – такую же, как и на остальных частях тела. Нет у него никакого телесного низа: все в порядке. Он расслабленно вздохнул. Хорас Уэйкфилд обладал единой природой, и природа эта была непорочна.

Он допил свой китайский чай и отодвинул хрупкую чашечку.

– Очень вкусно, – сказал он Бетти.

– Как давно вы участвуете в Движении? – исступленно спросила миссис Краффт.

– Последний раз я слушал Теодора Бекхайма прошлой осенью, когда был в Лос-Анджелесе, – ответил Уэйкфилд, рассматривая аккуратный маникюр на собственных ногтях. – Полагаю, Движение зародилось именно в этом районе.

У миссис Краффт перехватило дыхание, ее захлестнули эмоции.

– Лос-Анджелес! Вы слышали лос-анджелесскую речь? Я отдала бы десять лет жизни за то, чтобы побывать там, – ее голос вознесся в трансцендентные выси. – Именно тогда он исцелил девушку от паралича. Поставил ее на ноги прямо на сцене. Как раз тогда он начал постигать, что обладает даром исцеления.

– О да, – согласился Уэйкфилд, – это было в самом начале. Мы тогда еще только начинали. В смысле, тогда было просто исцеление. Мы еще не обрели Бога, – затем он прибавил: – С тех пор мы продвинулись вперед. А в те времена мистер Бекхайм был практикующим врачом.

При слове «Лос-Анджелес» в памяти всплыли ранние атрибуты Движения: магнитный пояс, который Уэйкфилд приобрел для себя и носил; специальная радиоактивная вода, в которой он купался; как Бекхайм водил широкими ладонями по голым телам детей, излечивая от всевозможной простуды и сенной лихорадки.

– Тогда это были просто тела. Но теперь-то мы знаем, что тело – ничто, – когда Уэйкфилд задумывался о теле, его голову окутывал плотный туман. – Главное – душа.

– Совершенно верно, – подтвердила миссис Краффт. – Болезнь – лишь следствие неправильной психологической установки.

Уэйкфилд ничего об этом не знал.

– Ну, полагаю, в некотором смысле вы правы, – сдержанно промямлил он. – Однако мне всегда казалось, что болезнь – это следствие неправильного питания, хотя, наверное, человек с неправильной психологической установкой должен употреблять неправильную пищу. Но, по-моему, наша психологическая установка определяется тем, что мы кладем себе в желудок: понимаете, о чем я? Человек есть то, что он ест, понимаете? Мясоедение вызывает звероподобную установку, а прием в пищу фруктов и чистых овощей облагораживает разум. Мне кажется… конечно, я могу ошибаться, однако мне кажется, что уровень нашего сознания является результатом нашего пищевого режима.

Миссис Краффт не могла с этим согласиться.

– Разумеется, я поддерживаю вас насчет мясоедения. Однако я не припоминаю, чтобы в детстве у меня были какие-то грубые мысли, хотя тогда я еще питалась мясом. Все дело в убийстве животных – ни один человек с чистой душой не способен лишать жизни беспомощные создания. Когда мы принесем людям подлинную чистоту, они больше не будут безжалостно уничтожать бессловесных животных. Убийства, ненависть и болезни исчезнут с лица земли. Ведь все это взаимосвязано.

Уэйкфилд повертел в руках пустую чашку.

– Вы думаете, – медленно сказал он, – что Движение когда-нибудь охватит все человечество?

Миссис Краффт возмутилась.

– Движение ширится день ото дня! Оно уже распространилось по всему миру: вы только посмотрите, как оно разрослось с тех первых лос-анджелесских дней. Помните? Всего одно здание, пара тысяч сторонников и почти никаких средств. И поглядите теперь… Филиалы и представительства во всех странах мира, публикации и сторонники повсюду, не считая, конечно, коммунистических стран.

– Вот об этом-то я и толкую, – задумчиво сказал Уэйкфилд. – Вы попали в самую точку, миссис Краффт. Коммунистические страны. Мир велик… И в нем есть множество людей, которые верят в эту ересь.

– Но они же отрицают существование Бога!

– Именно, – согласился Уэйкфилд, – они отрицают существование души, Бога и духовного мира вообще. Вам не кажется, что все это – старая песня? Бог против Мамоны… Они ведь мясоеды, миссис Краффт. Всякий раз, когда я вижу изображение Сталина, я смотрю на него в упор и говорю: «Иосиф, ты мясоед! Ты большой, тяжелый и набитый гниющим мясом». Это единственное, что я могу сказать в пользу Адольфа Гитлера. Он ведь был вегетарианцем, миссис Краффт, вы об этом знали? Конечно, Адольф Гитлер совершил много зла в своей жизни (по-моему, он был чересчур вспыльчивым и легковозбудимым), но он никогда не притрагивался к мясу или спиртному. Я обязан это признать: следует отдавать должное противнику, как я всегда говорю.

Миссис Краффт склонилась поближе к Хорасу Уэйкфилду:

– Знаете, почему они все ополчились на Германию и растоптали ее?

– Нет, – оживился Уэйкфилд.

– Потому что она хотела построить новый добродетельный мир. Англия увидела письмена на стене – понимаете, это были англичане. Нация лавочников, как их назвал Наполеон. И он был прав! Деньги, коммерция… – Она склонилась еще ближе к Уэйкфилду. – Известно ли вам, но в жилах королевской семьи течет еврейская кровь?

– Вот как?

– И я расскажу вам, как она туда попала. Дизраэли[63]. Он и королева Виктория, – миссис Краффт кивнула. – С тех пор все и началось. Когда-то давно, в эпоху Уильяма Шекспира, у них еще была душа. Но ее больше нет. Теперь они стали лавочниками, мистер Уэйкфилд. И теперь вы знаете почему.

– Что ж, – скептически сказал Уэйкфилд. – Не знаю, как можно одобрять все это насилие. Я не думаю, что люди должны выходить и убивать других людей, – в глубине души этот человечек испытывал священный ужас перед насилием. – Но северные народы порой именно так и поступают. Помню одного сторожа-финна, обитавшего в подвале дома, где я когда-то жил (я там больше не живу, конечно). Однажды он совсем свихнулся… Поверьте мне, он схватил свою жену и зверски разрубил ее на куски. Просто кошмар какой-то… Вызвали полицию и «Скорую», – Уэйкфилд махнул рукой, – но было уже слишком поздно. Представляете, он разделал эту женщину, как свинью. Вот такие они, эти северяне. Недаром их еще называют берсеркерами, – затем он натянуто подытожил: – За красивыми голубыми глазками и белокурыми волосами скрывается что-то безобразное. Пугающее. Они такие приятные на вид, но рано или поздно это вырывается наружу… И начинает бушевать, убивать, громить и крушить.

Миссис Краффт не придала этой истории особого значения.

– Германия обладала духовностью! – гневно воскликнула она. – Немецкая музыка – Бах, Бетховен, Шуберт – у нас здесь нет ничего подобного. Великие художники, поэты, ученые. Германия была душой Европы, мистер Уэйкфилд. И они убили ее, как всегда убивают все духовное. Они не выносят ничего духовного, ведь оно напоминает об их собственном звероподобии. Когда погибла Германия, угасло великое светило. И с тех пор все больше сгущается тьма, – она задумалась. – Вот я что я вам скажу, мистер Уэйкфилд. Мы должны достучаться до всех людей. Должны предостеречь их, чтобы они могли спастись. Когда начнется Великая битва, нам пригодится любая помощь. Грядет страшное испытание.

Оба немного помолчали. Затем Уэйфилд неуверенно спросил:

– Вы думаете, борьба свободного мира с коммунистами – это и есть Великая битва? Иными словами, Армагеддон происходит на наших глазах? Среди членов Общества мнения по этому вопросу слегка расходятся. Некоторые полагают, что мы вступаем в битву, когда боремся с азиатским коммунистическим атеизмом. А другие считают, что мы – такие же греховные материалисты, как и русские.

– Мы осквернены, – яростно выкрикнула миссис Краффт. – Америка тоже должна исчезнуть. Очищение всего мира может начаться лишь после того, как война сровняет все с землей. Уверяю вас, мистер Уэйкфилд, я жду не дождусь этой войны! Когда на города человеческие падают бомбы, когда повсюду рушатся стены, так, как они рушатся сейчас в Корее, я понимаю, что начинается дождь. Тот самый дождь, что обрушился на древний мир… Но будут и те, кто спасется, как некогда спасся Ной. Господь обращается к нам, призывает нас прийти к Нему и спастись, обращается к нам через этого человека, – она неистово дернулась к портрету Теодора Бекхайма, висевшему на стене у них над головами. – Благодаря ему-то мы и спасемся. А мир будет сожжен дотла и очищен священным огнем Божьим. Все гнезда порока, места торговли, скотобойни, города, дома, все сооружения, возведенные суетным человеком, все его жалкие попытки обуздать самого себя…

– Все так, – нервно согласился Уэйкфилд, только бы она перестала орать. – Лига Наций потерпела неудачу, и ООН ждет та же участь.

– Человек не в силах себя обуздать! Человек погряз в грехах, он слишком развращен! – От волнения миссис Краффт резко повысила голос. – Человек отрекся от Бога – человек встал перед Богом и сказал: «Я могу позаботиться о себе сам». А теперь мы за это расплачиваемся. Это ученые довели нас до такого состояния – они играются со вселенной в бирюльки. Ученые придумали бомбы: наука – дьявольское занятие. Они придумали атомную бомбу и бактериологическое оружие. Это Божья кара!

Уэйкфилд поморщился от брызг слюны и потока слов, извергаемых перекошенным ртом миссис Краффт.

– Да, – буркнул он и бочком ретировался. Нетрудно было заметить, как в душе седовласой женщины грохочут глубинные силы, и от этого Уэйкфилду стало не о себе. Все женщины в «Здоровом питании» были точно такими же – все, за исключением Бетти, которая никогда не горячилась, не считая того раза, когда в подвале прорвало канализацию и залило все коробки с курагой. Вся комната гудела от подавленных эмоций: у Хораса Уэйкфилда было такое чувство, будто двадцать радиоприемников одновременно гремели ему в уши. Он вспомнил свою комнату – свою тихую, маленькую комбинированную спальню-гостиную. Свое пианино, книги и мягкое кресло. Старомодную лампу и тапочки. В своей микроскопической кухоньке он мог бы наложить себе миску супа и соевые котлетки. Картофель и свежую волокнистую фасоль. Пожалуй, немного сливового компота на десерт. Тогда не пришлось бы ужинать в этом «Здоровом питании»: ему вдруг ужасно захотелось уйти.

– Хорошего вечера, – скороговоркой пробубнил он и встал. – Спасибо за чай, Бетти.

– Вы уходите? – изумленно спросила миссис Краффт.

– Пора домой, – буркнул Уэйкфилд. – Дела. Нужно приготовить ужин. Жду гостей. Приятно было познакомиться.

– Вы не пойдете послушать его? – миссис Краффт не верила своим глазам. Несколько дам перестали болтать и удивленно уставились на Уэйкфилда, который нерешительно остановился у двери. – Мы же все туда собираемся – разве вы не можете подождать?

На самом деле, ему хотелось еще раз послушать Теодора Бекхайма. Но до лекции оставался добрый час. Как он мог просидеть столько времени с миссис Краффт, ощущая напряжение в ее теле и прислушиваясь к грохочущим подводным течениям ее затаенной ненависти? Хватит уже того, что он здесь обедал: по крайней мере, у него был свой столик в глубине, где его никто не беспокоил. Почему Теодор Бекхайм не мог навестить Уэйкфилда в его комнатушке, где он жил совершенно один?

– Вы должны подождать, – властно сказала миссис Краффт. – Вы не можете уйти.

– Сядьте и подождите, – прохрипела Бетти. – Мы все едем туда на машине миссис Краффт.

– Но я голоден, – капризно захныкал Уэйкфилд, ощутив себя загнанным в угол и беспомощным. – Я еще даже не поужинал.

– Мы сейчас же вас накормим, – сказала Бетти. – Лулу! – крикнула она. – Иди сюда и выясни, что мистер Уэйкфилд желает на ужин.

Уэйкфилд тревожно потрогал карман своего пальто. Прихватил ли он с собой нож и вилку? Он достал бархатно-кожаный футлярчик и со щелчком открыл его. Там лежали два начищенных до блеска серебряных прибора.

– Можно, я поем в глубине зала? – нервно спросил он. – Ненавижу есть у всех на виду.

– Приготовь для мистера Уэйкфилда столик в глубине, – сказала Бетти высокой и кареглазой цветной женщине, которая послушно вышла в зал с мокрыми после мытья посуды руками. – Убери его и принеси стул.

– Есть рис, сырный соус с яйцом и томатом, салат с макаронами и банановые ломтики со сливками, – объявила Лулу. Взмахнув своей тяжелой юбкой, она вновь скрылась за пыльными желтыми шторами. Уэйкфилд замешкался, но затем с тревогой пошел следом.

Едва он уселся за большой деревянный стол и разложил нож и вилку, как появилась миссис Краффт.

– Посижу с вами, пока вы будете ужинать, – сообщила миссис Краффт, усаживаясь напротив. Лулу принялась методично приносить еду, а миссис Краффт полной грудью вдохнула горячий печной воздух.

– Ах, – сказала она, не сводя живых и проницательных глаз с Уэйкфилда. – Это место дышит покоем.

Уэйкфилд кивнул и что-то промямлил, онемев от подобного невезения.

– Дышит покоем, – повторила миссис Краффт. Она подняла взгляд на стенд с таблетками от диабета и гипертонии, с пузырьками темной жидкости от язвы и варикозного расширения вен, со специальным печеньем, не содержащим сахара, и белым сухим медом, с витаминными капсулами, пачками крупы из нешелушеной пшеницы и отрубей. – Здесь царит полнота. Изобилие. Никакого дисбаланса. Этот магазин полностью выполняет свою задачу.

С несчастным видом дожидаясь своего сыра и риса, Уэйкфилд молился о том, чтобы она ушла.

Он видел их там. Проходя мимо двери, различил неясные женские движения, услышал резкие пронзительные звуки и продолжил путь. За стендом с фруктами и финиками мельком увидел Хораса Уэйкфилда, который сидел среди них, неуверенно держал чашку и деликатно прикладывал к губам бумажную салфетку.

Теперь Стюарт Хедли сидел, сложив перед собой руки, за стойкой аптеки-закусочной на другой стороне улицы: рядом с локтем стоял ледяной стакан «колы» и лежало перевернутое меню. Невидящим взглядом Хедли смотрел на мокрую стойку, дожидаясь, пока воспоминания о «Здоровом питании» сотрутся из памяти. Несколько завсегдатаев горбились над горячими говяжьими сандвичами, кофе и яблочным пирогом с мороженым. Симпатичная темноволосая официанточка, бойкая и суетливая, в крахмальной белой униформе, торопливо заканчивала готовить сандвич с ветчиной и сыром.

В магазине стоял глухой шум от кассовых аппаратов, людских голосов, снующих представительниц среднего класса, которые покупали «алка-зельцер», аспирин «байер», минеральное масло, жевательную резинку, журналы. Дальше за стойкой плотный мужчина в черной кожаной куртке читал раздел комиксов в «Сан-Франциско Экзаминер».

Стюарт Хедли размышлял. Как он туда пойдет? В такое место, к подобным людям… К горлу подступило тошнотворное слово: «Чокнутые». Все они были чокнутыми, шизиками, психами. Хедли не мог себя обманывать: так оно и есть, и если он туда пойдет, сядет и прослушает лекцию, он станет таким же чокнутым.

Молодой блондин в синем костюме с иголочки – вот кем был Стюарт Хедли. Привлекательный, располагающий, дружелюбный, общительный – душа компании. Хороший продавец. Хороший муж. Человек, который ходит в начищенных до блеска туфлях, в тщательно наглаженных брюках, с гладковыбритым подбородком и втирает в подмышки сернокислый алюминий. Он хорошо выглядит, и от него хорошо пахнет. Он может зайти в магазин для богатых, и его там моментально обслужат.

Стюарт Хедли – не какой-нибудь там сумасшедший с безумным взглядом и развевающейся бородой, в сандалиях и с соломой в волосах, сжимающий плакат с надписью: «ИИСУС СПАСАЕТ».

Он не представлял себя без своих рубашек, манжет и светлых однобортных костюмов. Не мог вообразить себя без своего стенного шкафа и туалетного столика, без банки «эррид», без жирного крема для лица «уайлдрут» и обувного крема «дайаншайн». Но, помимо этого, в Стюарте Хедли было что-то еще: некий стержень, сердцевина, скрытая за флаконами и шмотками, за отражением в зеркале для бритья, стоявшим на туалетном столике.

Быть может, этот стержень, этот внутренний Стюарт Хедли так же безумен, как Хорас Уэйкфилд? Что если под маской приветливости пряталось умалишенное, неуравновешенное существо, жаждавшее вылезти наружу, разъяренная воющая личинка, изо всех сил пытавшаяся выбраться на свет и ползать на брюхе: склизкая, странная, не похожая на человека, диковинная, неприятная?

В «Здоровом питании» ничего приятного не было.

Не было ничего привлекательного и в Хорасе Уэйкфилде с его поясом от грыжи, косметическими салфетками и очками. В его морщинистом лице, в стеклянных глазах этих людишек, напоминавших чернослив, чувствовалось что-то косное, затхлое, нездоровое. Над ними нависал болезненный смрад, но это было не обычное, а какое-то глубинное заболевание. Уэйкфилды олицетворяли собой городской тротуар, на который все сморкаются и плюют: их покрывал засохший слой грязи – такой застарелой, что в ней уже невозможно узнать грязь. Она больше напоминала воск. Или лак. Личико Уэйкфилда было тщательно налакировано отбросами: под этой маской он улыбался, разговаривал, занимался делами. Он отполировал ее до блеска и гордился этим.

Как только в памяти всплыл образ Уэйкфилда, Хедли стало не по себе, как будто Уэйкфилд был его собственным порождением – исчадием его души и тела. Хедли вдруг захотелось разбить отполированную, ломкую скорлупу Хораса Уэйкфилда, и на миг его посетила фантазия, галлюцинация: маленькая головка раскалывалась, точно высохший стручок, а мозги Уэйкфилда рассыпались крошечными сухими горошинами, гонимыми ветром. Вероятно, эти семена должны были прорасти и пустить корни в каком-нибудь темном, склизком месте, питаясь влагой и тишиной. Племя Уэйкфилдов пробивалось из ночной почвы, подобно грибам.

Хедли поразила собственная фантазия: как он мог ударить столь безобидного чудака? Он представил, как тело Хораса Уэйкфилда разлетается от прикосновения на части: очки отскакивают в одну сторону, а голова, ноги и пояс от грыжи – в другую. Хорас Уэйкфилд был болезненной частичкой его собственного сознания, и Хедли померещилось, как он топчет сморщенное высушенное тельце, пока от него не остается и следа. В детстве он точно так же наступал на дождевики, росшие в грязных вашингтонских полях.

Хедли охватил стыд, разрушивший фантазию. Стюарт невольно вспомнил один эпизод из раннего детства и попытался снова загнать его в потаенный уголок сознания, чтобы не думать о нем, не наполнять его жизнью.

Пятилетний мальчик быстро бежал по желтому мокрому снегу и льду. На нем были красные варежки, брючки, галоши и надвинутая на глаза вязаная шерстяная шапочка. Что он делал? Неумолимо, решительно гнался за девочкой, сжимая в руках детскую тяпку. Он жестоко бил девочку на ходу, а она ревела и кричала, и оба мчались через поле между зданием средней школы и спортзалом. На полпути – воспоминание цепко засело в памяти – мальчик свирепо ударил тяпкой по детской голове. Девочка с воплем упала лицом вниз на мерзлый гравий, а Стюарт Хедли, утолив злобу, развернулся и быстро побежал обратно.

Казалось невероятным, что он мог совершить нечто подобное. Видимо, девочка что-то сказала, как-то намекнула на его заикание. В детстве Хедли заикался: мысли и чувства намертво застревали в горле. Она смеялась, дразнила его… и получила по заслугам. Но сам он провел полгода в муниципальной спецшколе для проблемных детей.

– Эй! Вы что, спите?

Хедли крякнул и поднял глаза.

– Ваш сандвич и «кола», – весело смеясь, продавщица подвинула к нему тарелку. – Просыпайтесь.

– Спасибо, – сказал Хедли и с радостью вернулся к реальности. – Большое спасибо.

Застенчивая, простодушная девушка замешкалась, ее щеки игриво разгорелись.

– Что скажет ваша жена, если узнает, что вы здесь сидите? Неужели она не готовит вам ужин?

На левой руке Хедли виднелась золотая полоска обручального кольца. Он смущенно погладил его:

– Ей сегодня нездоровится.

– Да что вы говорите, – сказала девушка, облокотившись на прилавок. – Не морочьте мне голову. Могу поспорить, что вы вышли погулять. Ведь сегодня суббота.

Хедли съел сандвич, тарелку жирных картофельных чипсов и выпил «колу». Он безразлично запихивал все это в рот, витая в облаках, а вместо девушки видел лишь неясную фигуру в белой хлопчатобумажной одежде. Хедли коротал здесь время, остававшееся до начала лекции. Он бесцельно бродил в одиночестве, без Эллен, пытаясь как-нибудь убить два часа, чтобы затем отправиться в Зал Стражей вместе с остальными – всеми этими Уэйкфилдами и навязчивыми расфуфыренными старухами.

Откуда берутся эти богатые пожилые женщины? Что их так сильно привлекает? Где бы ни возникло движение подобного рода, тут же появляются толстые старухи с деньгами и массой свободного времени. Что бы вы ни делали и что бы ни говорили, они все оплачивают, предоставляют помещения для собраний, пускают в ход связи и внимательно слушают. Разве у них больше ничего нет в жизни? Неужели они по-прежнему остаются неудовлетворенными, несмотря на огромные дома, «крайслеры», шмотки и деньги?

Какая-то загадка.

Да, это кое-что объясняло. Богатые старухи отличались от Хораса Уэйкфилда: изнуренный продавец цветочного магазина жил в однокомнатной съемной квартире с крохотной кухонькой – в стерильной, опрятной клетушке, где не слышалось пения птиц и где ничего не согревало голые ковры и стены. Секта привлекала людей различного типа – капризных старух и немощных продавцов; Хедли также заметил ряды серьезных негритянских лиц. Что общего между дюжими неграми и обильно надушенными старухами? Разнорабочие с женами – их он тоже заметил. Еще молодежь – горстка щуплых набожных ребят, которым, наверное, не хватило мест в «Молодежи за Христа»[64]. Ярые молодые фанатики.

Ну и, конечно, он сам.

Хедли вновь охватило уныние. На краткий миг показалось, будто раскрылось его подлинное «я», которое, едва всплыв на поверхность, тут же попало в ловушку. Каким бы оно ни было отталкивающим, убогим и страшным, это и есть настоящий Стюарт Хедли: очередной Хорас Уэйкфилд. Он испытал отвращение, представив себя продавцом с постной рожей, поясом от грыжи и персональной коробкой косметических салфеток… По крайней мере, Хедли выявил собственную сущность. Правда, затем снова ее утратил. Он опять запутался: Стюарт Хедли собирался на лекцию Бекхайма, но это не объясняло, кто такой Стюарт Хедли и что он из себя представляет.

Возможно, он чокнутый, а может, и нет.

– Что-нибудь еще? – спросила девушка, когда он отодвинул тарелку. – Десерт? Мороженое? Могу поспорить, ваша жена каждый вечер готовит вам ужин, штопает вам носки и заботливо укрывает вас на ночь одеялом. Вы же такой беспомощный… Весь прилавок «колой» залили, – затем она с легкой завистью добавила: – С вас шестьдесят пять центов. Если хотите, можете взять еще кофе: доливаем бесплатно.

Он заплатил и вышел из аптеки-закусочной.

На вечерней улице было прохладно и темно. Одиноко. Засунув руки в карманы, Хедли направился к Залу Стражей – мимо ярких современных магазинов торгового центра. Он зашагал в сторону Южной тихоокеанской железной дороги, четко отделявшей более новую и процветающую часть города от старых трущоб, из которых состоял Сидер-Гроувс еще пятьдесят лет назад.

Пригородный поезд, прибывший из Сан-Франциско, изрыгал пар и усталые вереницы сгорбленных бизнесменов в длинных пальто. Жены встречали их и торопливо увозили домой – ужинать и спать. За железнодорожными путями высились громады товарных складов и заводов. На узких, петляющих улочках движение транспорта замедлялось. Перед желтыми бакалейными лавчонками слонялись чернокожие громилы. Крошечные деревянные магазинчики, грязные и неухоженные. Рядом прогуливались толстые негритянки с кулями, набитыми бакалеей. Дальше – трущобный деловой район: бильярдные, дешевые гостиницы, чистка обуви, заштатные бары, грязные прачечные и захламленные гаражи с прилегающими свалками для ржавых разбитых машин.

Здесь жила беднота, а всего в полумиле отсюда, на Эль-Камино-Реал, щеголевато сверкали магазины модной одежды, парикмахерские, ювелирные и цветочные магазины. Здесь же стояли только старые развалюхи из желтых досок и древние кучи мусора, оставшиеся еще с начала века. Реликты, пережившие землетрясение. Вдоль тротуаров и канав валялись всевозможные отбросы – куски разрушающихся зданий, которые отслаивались и уносились ветром.

Вокруг бесцельно бродили группки мужчин с хмурыми лицами и пустыми, бессмысленными взглядами. Покачиваясь, семенили чернокожие девушки с прилизанными волосами. Устало брели домой рабочие в джинсах, сжимая в руках обеденные судки и сложенные газеты. Грязные помятые машины высаживали уморившихся ирландцев, итальянцев и поляков у перенаселенных желтых домишек, провонявших капустой и мочой, с темными прихожими, где лежали пыльные ковры и стояли горшки с уродливыми растениями.

Стюарт Хедли брел в сгущавшейся ночной темноте, почти не замечая кое-где вспыхивавших неоновых вывесок, давки и толкотни уставших людей. Оставался еще час. Его затошнило от картофельных чипсов. Разболелась голова. Мелькнула мысль: не пойти ли домой? Некоторое время он ее обдумывал, пережевывал, вертел в голове и наконец прогнал от себя.

Его привлекло слабое мерцание красного неона. Бар. Хедли нырнул в тревожную тьму и ощупью пробрался мимо стойки к телефонной будке в глубине. Закрыв за собой дверь, он набрал домашний номер.

– Алло, – без всякого выражения сказала Эллен.

Хедли облизнул губы:

– Ты – как?

– Отлично.

– Все еще злишься на меня?

– Я на тебя не злилась, – казалось, она где-то далеко: отчужденная, холодная, усталая. – Подожди минутку, сделаю телевизор потише, – некоторое время в трубке ничего не было слышно, затем раздался глухой удар, и Эллен продолжила: – Откуда ты звонишь?

– Из закусочной, – ответил Хедли.

– Ты что-нибудь поел?

Он рассказал, чем поужинал.

– Эллен… если хочешь, я вернусь домой. Я не пойду туда.

– Разумеется, хочу! – От грусти у нее даже сорвался голос, но она тут же подытожила: – Ладно уже, сходи. Когда это все заканчивается?

– Не знаю. Думаю, около одиннадцати.

– Ты один?

– Конечно, – в недоумении ответил он. – А с кем я должен быть?

– Не знаю. С кем угодно, – она все больше удалялась от трубки. – Кажется, ты всегда способен кого-нибудь найти.

Хедли промолчал. Ему нечего было возразить: намечалось продолжение старого спора, и больше ничего.

– Ладно, – сказал он, – до скорого.

Тишина.

– В смысле, – смущенно продолжил он, – я скоро вернусь домой. После лекции. Тебе ничего не нужно? Чего-нибудь прихватить?

Послышался звонкий смех, и Эллен повесила трубку.

Побагровевший Хедли вышел из будки, направился к стойке и влез на табурет. Уши горели от возмущения и стыда. Руки тряслись: он яростно сжал их, закусил нижнюю губу и подождал, пока нормализуется кровяное давление. «Сучка», – он пытался справиться с эмоциями. Огромная брюхатая сучища. Привязалась к нему. Ненависть и бешенство накатывали волнами. Ему безумно хотелось побежать домой и набить ей морду. Превратить ее дерзкое, наглое личико в месиво из раздробленных костей и раскромсанной плоти. Хотелось топтаться по ней, ломать ей кости, точно ветки самшита. Хотелось играть в футбол ее черепушкой по всей квартире.

– Что будешь, приятель? – спросил бармен.

Хедли очнулся и заказал «бурбон» с водой. За стойкой сидели еще несколько человек, в основном работяги с хмурыми лицами. Заплатив за выпивку, он стал потягивать виски, сжимая стакан и глядя прямо перед собой. Хедли чувствовал, как дрожат губы и судорожно сжимаются бронхи.

Лишь когда бармен вернулся с коробкой для игральных костей, Хедли понял, что успел выдуть весь «бурбон».

– Брошу на следующую порцию, – сказал бармен, напряженно прогоняя муху, заползшую в лужу воды на стойке. Кости выкатились и упали на мокрую, разъеденную древесину. – Шесть, – прохрипел бармен. – Давай, сволочь! – Его лицо исказилось от бешеной сосредоточенности, он загремел коробкой и снова бросил кости. – Четыре! – Покраснев как рак, он трясущимися руками собрал их. – Как два пальца об асфальт! – завизжал бармен в истерике. – Ну давай же,…………!

Хедли непроизвольно расхохотался. Парочка работяг тоже усмехнулись. Бармен вдруг застыл, оцепенел и с дьявольской неприязнью зыркнул на Хедли:

– Ты чё?

– Извини, – сказал Хедли, не переставая смеяться. – Не относись к этому так серьезно.

У бармена задрожали губы.

– Я выиграю. Этим блядским костям меня не сломить, – и он швырнул их на стойку: семь. Бармен вышел из себя. Мало-помалу бешеный румянец сошел с его лица. Оно осунулось и посерело, словно признав поражение. Затекшими пальцами бармен собрал кости и равнодушно отпихнул коробку с содержимым в сторону.

– Чего тебе? Еще один «бурбон»?

Работяги в баре ухмылялись, подталкивая друг друга локтями.

– Эй, Гарри, – сказал один, – хочешь бросить вместе со мной?

– Давай, Гарри, – уговаривал другой. – Мы все готовы померяться с тобой силами.

Глаза бармена вспыхнули.

– Отвалите, орава………, – рявкнул он. – Я ни с кем не соревнуюсь.

Появился «бурбон» с водой – бесплатная выпивка от заведения. Один работяга поднял бокал с пивом, и Хедли слегка наклонил в его сторону свой стакан.

На сей раз он пил медленнее. Бармен за стойкой угрюмо, задумчиво сгорбился, ломая голову над своим проигрышем, над своей неспособностью управлять костями. Хедли это по-прежнему смешило: нелепое зрелище – так серьезно относиться к подобным мелочам.

Однако это заставило Хедли задуматься о себе самом. Он с тревогой вспомнил про лекцию. Его мысли постепенно вернулись в привычное русло. Но все уже было не так, как прежде: он попивал даровой «бурбон». Ему вдруг стало уютно оттого, что он получил бесплатную выпивку в незнакомом баре, словно обычные законы вселенной можно было отменить. Дела не так уж плохи… если случаются подобные исключения.

Хедли сверился с наручными часами. Сколько еще ждать? Сорок пять минут. Он судорожно проглотил виски, нашарил сигареты и решил еще подождать.

Хедли пришел раньше времени. Лекция еще не началась, и зал был заполнен лишь на четверть. Кое-где виднелись спокойные, неподвижные фигуры людей, которые негромко перешептывались между собой.

У внутреннего входа цветная женщина вручила Хедли квадратный лист бумаги. Топорно вылепленная голова, похожая на черную колоду, слегка повернулась, глядя ему вслед: огромные, спокойные карие глаза, кроткое и безобидное любопытство, как у монашки. Едва он сделал пару шагов, женщина окликнула его:

– Добрый вечер, товарищ Страж. Раненько вы.

Хедли задумался, не насмешил ли ее своим смущенным, запыхавшимся видом. Впрочем, это не особо его волновало.

– Добрый, – лаконично ответил он. Схватив лист грубой бумаги, Хедли скрылся в проходе, посреди пустых стульев с гулкими промежутками между рядами. Он выбрал место наугад, аккуратно снял пальто и, затаив дыхание, устроился поудобнее. Его сердце тяжело и быстро забилось.

От волнения по спине побежали мурашки: такую же нервную дрожь он испытывал в детстве, когда ходил на детский утренник в театр «Риволи» – спектакль начинался в половине первого, и Хедли окружали сотни почтительных двойников. Еще было слишком рано, и невнятное бормотание пока что не сменилось благоговейным выжидающим молчанием. Вокруг слышался гулкий шепот, люди оглядывались в поисках друзей, некоторые даже привставали. Тут были представлены всевозможные эмоции: кто-то выглядел серьезным, а кто-то веселым, робким, рассеянным, замкнутым – все многообразие человеческих типов и настроений. Хедли заметил, что народу сегодня меньше, чем в прошлый раз. Любопытствующие пришли и вскоре ушли. Верующих было много, но не настолько, чтобы заполнить весь зал. Его словно подготовили на будущее.

Хедли наконец-то поднес квадратный лист грубой бумаги к свету и прочитал черный печатный текст. Эта листовка была наподобие тех, что раздавали на каждом углу. Он бегло ее прочитал, скомкал и швырнул на пол.

ГОТОВ ЛИ ТЫ К АРМАГЕДДОНУ?

В Библии говорится, что конец света близок.

Пророчества исполнятся.

Мир очистится огнем и водой.

«Ибо Он – как огонь расплавляющий…»

«Ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…»[65]

Подпишитесь на «НАРОДНОГО СТРАЖА»,

Цена годовой подписки – 2 доллара,

245, Берри-авеню, Чикаго, штат Иллинойс.

Дешевый и вульгарный листок наполнил его отвращением. Хедли огляделся: похоже, никто здесь не читал никакой литературы. Листки брали, а затем выбрасывали, как и любую коммерческую рекламу. Это его ободрило, и он закурил. В зал постепенно стекались люди. Перед Хедли с громким шумом и скрипом стульев уселась семья. Справа разместилась суровая компания негров могучего телосложения, которые уставились прямо перед собой. Тут и там рассаживались старухи – поодиночке или парами. Неожиданно какая-то нервная девушка с тонкими чертами лица выбрала место слева от него. Она поставила на пол сумочку и быстро сбросила с себя пальто.

Становилось жарко и душно. В вышине со скрипом работали вентиляторы. Сигаретный дым тяжело поднимался вверх; Хедли расстегнул воротник и глубоко, нетерпеливо задышал. Это была пытка ожиданием. Казалось, он прождал уже целую вечность. Появлялось все больше и больше людей, они плавно двигались в проходах, бесшумно находили себе места и неумолимо заполняли зал.

Хедли выпрямился на стуле и стал лихорадочно поглядывать на людей, двери за спиной, стропила над головой и сцену впереди. По обе ее стороны тяжеловесно развевались американские флаги, а сзади к стене была прибита эмблема, которую он не узнал: наполовину белая и наполовину черная сфера – черная часть впивалась в белую, а белая оплетала черную. Возникал эффект движения, словно от вращающегося колеса. Эмблема была динамичной, но цельной и доставляла моральное удовлетворение. Он посмотрел на нее пару минут, и это немного сняло напряжение.

Пока Хедли сонно таращился на эмблему, в зал вошел Теодор Бекхайм.

Сразу почувствовалось чье-то присутствие – правда, поначалу не физическое, а лишь внезапная волна осознания. Вздрогнув от неожиданности, Хедли моргнул и быстро огляделся. Зал еще не заполнился от отказа: неужели Бекхайм начнет лекцию? Хедли взглянул на наручные часы и поразился: уже восемь. Между проходами пробежал шорох и шепот: Хедли осмотрелся по сторонам, но так и не заметил физического присутствия. Быть может, Бекхайм – птица, ласточка? Быть может, он взмыл к закопченным стропилам? Он – мотылек, призрак, порыв ветра? Свет в зале померк. Все окутала зловещая черная мгла, студеное облако, приплывшее издалека – из-за пределов нашего мира, да и самой вселенной. Желтые лампы сначала потускнели до болезненно-красного цвета, а затем погасли совсем.

Хедли насилу подавил крик, когда в просторном темном помещении воцарилась тишина. Стюарта подняла огромная океанская волна, и он ненадолго завис над бездонной, бескрайней пучиной. Барахтаясь в одиночку, Хедли отчаянно пытался нащупать хоть какую-нибудь точку опоры в окружающей темноте. В следующий миг обстановка настолько наэлектризовалась, что все вокруг безжизненно замерло и застыло. А затем на сцену вышел Теодор Бекхайм, и пустое пространство заполнилось.

Это было похоже на волшебство. Хедли покинул страх, и все тело обмякло. Он задрожал с головы до пят, когда исполинская фигура шагнула к микрофону. Все присутствующие, включая самого Хедли, встрепенулись: тишину нарушил коллективный вздох – чуть ли не вопль.

Бекхайм был великаном. Он возвышался громадной колонной, упираясь квадратными ладонями в край дубовой трибуны и подавшись вперед, чтобы рассмотреть людей, сидевших на передних рядах. Ровный, измученный заботами лоб с глубокими морщинами; лицо, словно отлитое из древнего металла; глубоко посаженные задумчивые глаза; тяжелый череп. Полные темные губы. Обветренная серовато-коричневая кожа. Небольшие уши, плотно прилегающие к голове. Короткие черные волосы. Выступающий, закругленный, массивный подбородок. Бекхайм и впрямь оказался негром.

С задумчивым, почти несчастным видом Бекхайм обвел глазами слушателей. Его лицо выражало мудрое понимание и вместе с тем невысказанный упрек. Каждый сидевший в зале тотчас почувствовал себя маленьким, немного греховным и странно неуверенным в себе и своих привычках. Когда великан касался взглядом людей, они виновато отодвигались, стыдясь и внезапно осознавая собственное несовершенство. Люди чувствовали облегчение, когда Бекхайм отводил глаза, но полная уверенность к ним так и не возвращалась.

– Я рад, – негромким напряженным голосом сказал Теодор Бекхайм, – что у меня есть возможность поговорить с вами. Если вы будете сидеть тихо и слушать, я смогу рассказать вам о некоторых вещах, которые будут иметь большое значение в вашей жизни.

Бекхайм начал без всякого вступления, даже не пытаясь соблюдать условности и формальности. Его голос был негромким, резким и властным. Грубоватый голос, который сурово и непреклонно, почти монотонно гремел на весь зал. У Хедли завибрировали кости: через слуховые каналы голос проник в головной мозг и оглушительно зазвенел там, так что Хедли с трудом выдерживал этот напор. Стюарт заткнул уши, но звук все равно просачивался, передаваемый полом, стулом и телами окружающих людей. Весь зал и каждый находившийся в нем человек превратились в резонаторы, воспроизводящие мощные голосовые вибрации этого человека.

– Вы живете в уникальное время, – продолжил он. – В прошлом людям зачастую казалось, что это время уже наступило. Проницательные люди то и дело приходили к выводу, что время пришло, но они всегда ошибались. В конце концов, возникло ощущение, что все это – выдумки. Предсказания не сбылись и никогда не сбудутся… В прошлом большинство ученых проповедовали идеи, которые сегодня мы признаем абсурдными. Но этим людям их собственные идеи казались вполне естественными и здравыми. Они верили в то, что Земля плоская и занимает большую часть Вселенной; что Солнце вращается вокруг Земли; что если оставить волосы в воде, они превратятся в червей; что свинец можно превратить в золото, а человека можно вылечить, если произнести над раной определенные слова. Одно из людских заблуждений было связано со временем. Люди заблуждались по поводу размеров, формы, происхождения, составных частей мироздания и заблуждались насчет его возраста. Они не понимали, что Вселенная бесконечна. Существовали религиозные люди и люди, верившие в силу разума. В силу своего образа мыслей они полагали, что за плечами у них всего несколько лет, а вокруг них – всего несколько миль… Это непонимание бесконечности Вселенной, как в пространственном, так и во временнóм отношении, вызвало путаницу. Люди верили в конец света, но считали, что он наступит через несколько месяцев или лет. Они знали, что в прошлом у них – две тысячи лет, но не могли представить себе такой же срок в будущем. Если бы мы сказали им, что Земля просуществует еще две тысячи лет, они бы решили, что она будет существовать вечно. Две тысячи лет были самым большим отрезком времени, доступным их разумению. Практически вечностью… Теперь-то мы знаем, что две тысячи лет – такой же пустяк, как и две тысячи миль. Во Вселенной существуют огромные пространства и громадные силы, а следовательно, огромные периоды времени, так как для движения небесных тел во Вселенной таких масштабов требуется очень много времени. Из-за ошибочного перевода древнееврейского слова нам приходится делить возраст пророков на двенадцать, а единицы времени, указанные пророками, нам следует умножать на несколько тысяч. Мы знаем, что Вселенная была сотворена не за семь дней, а за семь огромных периодов времени, возможно, длившихся миллиарды лет, поэтому мы должны понимать, что дни, предсказанные пророками, на самом деле равняются столетиям… Кроме того, древние верили в чудеса. Наряду с прочим вздором, они верили в то, что временная отмена естественного закона является Божьим откровением. Но теперь-то мы знаем, что отмена естественного закона равносильна отрицанию Бога, или признанию того, что Вселенная хаотична, изменчива и что в ней властвует случай. Это равносильно введению элемента случайности. Это отрицание космоса. Но если существует Бог, то должен существовать и космос. Эта путаница между явлениями, которые пока еще не получили объяснения (а таких явлений в те времена было много), и вещами поистине необъяснимыми привела древних людей к представлению о том, что Бог действует противоестественными способами. К представлению о том, что Бог сначала создал эту бескрайнюю Вселенную, а затем почему-то снизошел на Землю, упразднил ее законы, пренебрег ее сложным устройством и в раздражении ее уничтожил… Сегодня мы понимаем, что Бог никогда не действует вопреки своему физическому проявлению – Вселенной. Он действует посредством Вселенной, а это означает, что мы никогда не станем свидетелями упразднения ее законов. Мы никогда не увидим разверзающихся небес и появляющейся из них гигантской десницы. Все это образы, фигуры речи, поэтические вольности. Мы можем пользоваться любыми оптическими приборами, но мы должна понимать, что небеса – этот хорошо знакомый нам небосвод – сами являются этой десницей, и никакой другой десницы нам в этой жизни не дано… Древние не понимали, что Бог всегда пребывает среди них, что невозможно вообразить отсутствие Бога. Они жили с Богом всю жизнь, Бог присутствовал в каждом физическом объекте: то, что они считали физическим объектом, было лишь Его проявлением в пространстве. В каждом человеке Бог присутствует в своей действительной форме – в форме души. Физический объект – это божественное проявление; а разум человеческий – это и есть Бог, частичка или толика вселенского Духа… Поэтому наши предки полагали, что знамения, которых они ожидали, будут посланы им среди обыденной жизни неким магическим способом. Движущая сила Вселенной – это и есть процесс, предсказанный пророками. Десница Божья проявляется не в резком прекращении этого процесса, а в управлении этим процессом. Если мы рассмотрим так называемый естественный процесс, то увидим, что все предсказания сбываются… С высоты сегодняшнего дня мы заметим безошибочные признаки того, что последние события, предсказанные в Библии, вступают в свою завершающую, наиболее важную стадию.

Вслушиваясь в его низкий, глубокий голос, Стюарт Хедли вдруг осознал, что все слушатели, включая его самого, загипнотизированы его звучанием. Их пленяли не слова, а сам голос. Но при этом вовсе нельзя было сказать, что Бекхайм несет какой-то вздор. Он говорил разумные вещи. Или, быть может, они лишь казались разумными, оттого что их изрекал Бекхайм?

В смятении и недоумении Хедли слушал речь высокого чернокожего человека, обращенную к нему. Остальные люди в зале лишь наблюдали за его беседой с Бекхаймом – по крайней мере, так казалось. Но Хедли знал, что это иллюзия. Бекхайм никогда бы не сумел выделить его в этой толпе, осознать присутствие конкретного Стюарта Хедли. Однако Бекхайм говорил низким глубоким голосом, каким один человек обычно обращается к другому, и эта его доверительность была начисто лишена позерства и театральной манерности. Бекхайм не пытался убедить: он просто рассказывал о том, что знал, чему сам стал свидетелем.

– Они интуитивно догадывались, – продолжал Бекхайм, – что Земля не вечна. В этой связи мы должны понимать, что рай – это не место, пространственное удаленное от Земли, а, скорее, состояние вселенной, которое наступит, после того как Земля будет уничтожена. Из Библии нам известно, что все души после смерти ожидают Страшного суда и находятся в подвешенном состоянии: иными словами, для них не существует времени, длительности, изменений… Рай находится на вверху, а впереди. Рай будет проявлен именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте. В сущности, Рай будет проявлен повсюду и поглотит даже Ад, то есть все области, не являющиеся Раем. Бессмысленно говорить о местонахождении Рая, поскольку он заполнит собой все… Переход от нынешнего мира к миру грядущему будет ознаменован разрушительным катаклизмом. Переходный период будет сопровождаться муками и огромными потрясениями. Это одно из знамений, предвещающих Второе пришествие. Именно по этим признакам древние определяли время прихода Христа. Они знали, что накануне гибели Земли должны будут высвободиться громадные, почти безграничные силы, и готовились к этому дню, но при их жизни он так и не наступил… Однако мы еще при жизни наблюдаем знамения, указывающие на неминуемый конец. Мы вступаем в период, требующий подготовки, в период, когда все люди станут свидетелями предсмертных судорог нашего мира и когда каждому человеку придется сделать выбор… Этот выбор, который когда-то казался абстрактным и чисто теоретическим, почти философским, теперь становится жизненно важным и настоятельным. Его никому не избежать. Все атомы нашего мира выстраиваются в шеренги для предстоящей великой битвы: каждая неодушевленная частичка материи, лишенная разума и сознания, склоняется на ту или другую сторону… У этих неразумных частиц нет выбора: они гонимы силами, которые полностью ими управляют. На какую сторону они станут, предопределено судьбой: они не в силах хоть как-либо изменить собственное конечное расположение. Винтовка, изготовленная на оружейном заводе, не в силах помешать тому, чтобы солдат схватил ее и ринулся в бой. Она не вправе пожаловаться, переметнуться на другую сторону, присягнуть на верность врагу. Враг для нее – любой противник, с которым сталкивается войско, а друг – любой воин, обхватывающий ее ствол… Но люди вовсе не являются неразумными частицами. В каждом из нас горит искра Божья. Конечно, нас можно насильно перетащить, будто неразумные частицы, на другую сторону, и мы, конечно, можем стать орудиями в руках тех, кто подталкивает нас к действию. Но мы можем решать сами за себя: каждый из нас обладает моральным правом на принятие индивидуального решения. И раз уж мы приняли это решение, ни одна сила в этой или любой другой вселенной не заставит нас изменить свою позицию… Задумайтесь над тем, что это означает. Это означает, что в конечном счете Бог не может решать за вас. Выбор – в ваших руках, а следовательно, и это самое важное, вы несете ответственность за свой выбор. Недостаточно просто сослаться на то, что вы не сделали никакого выбора: ведь это, в сущности, означает, что вы – просто винтовка, которую первый попавшийся солдат снял с пирамиды и пошел с ней в бой. В этом случае вы тоже сделали свой выбор, пусть даже вы этого и не признаете… Назревающая ныне битва станет тотальной. В нее будут втянуты каждый атом во Вселенной, каждая физическая частичка и каждое живое существо. Если мы оглянемся назад, то без труда проследим цепочку исторических событий, приведших к этому событию. На заре нашей жизни еще не существовало такого понятия, как «тотальная война». Попытайтесь представить, что оно будет означать спустя столетие – если, конечно, к тому времени Земля еще не исчезнет. Тотальность этой войны превзойдет любые нынешние представления. Если не верите, то задумайтесь, мог ли обычный гражданин, живший в 1852 году, представить себе напалм и атомные бомбы, применявшиеся в последней мировой войне?.. Когда я говорю, что впереди у нас, возможно, еще целое столетие, я вовсе не пытаюсь тем или иным способом предсказать, сколько времени у нас осталось. Я не знаю этого, да и никто не знает. Прошлое преподало нам ясный урок: в нашем скромном положении мы не в силах предсказать, когда наступят грядущие события. Даже исключительная интуиция не подскажет точную информацию – день, месяц, год. Вы понимаете, кем были пророки? Они были людьми, наделенными этой исключительной интуицией, этим особым чутьем – способностью созерцать грядущие события и запоминать их точно так же, как мы запоминаем события прошлого. В их сознании запечатлевались великие факты будущего. Все, что они видели, обязательно сбудется; но эти события носили такой необычный характер и внушали столь благоговейный ужас, что пророки прибегали к сложной поэтической образности для описания собственных видений на языке современной им эпохи… Представьте себе библейского пророка – простого землевладельца, который внезапно увидел Корейскую войну с самолетами и танками, огромными артиллерийскими орудиями, линейными кораблями и сложными радиолокаторами. Как бы он мог объяснить все это собственному народу? Как бы он мог объяснить это самому себе? А теперь представьте, что вы вдруг увидели мир, каким он станет две тысячи лет спустя. В вашем распоряжении – только слова, термины и понятия нашего времени, и все, что вы наблюдаете, следует выразить с помощью этих символов… Заключительный этап Великой битвы, возможно, начнется лишь через много столетий. У нас по-прежнему весьма примитивное представление о времени и пространстве: полное преображение, возможно, произойдет через тысячи или даже миллионы лет. Оно будет постепенным или, наоборот, резким. Для нас это не имеет значения. Для нас важно только то, что в наше время происходит явное размежевание сторон. Мы должны сосредоточить внимание на не том, когда начнется битва – в ближайшем или в далеком будущем, а на том, что обе стороны уже сплачиваются. Вот что касается нас напрямую. Оба воинства выстраиваются в четком и ясном порядке.

Глядя поверх аудитории, высокий чернокожий человек вещал:

– Никто на свете не сможет зарыть голову в песок, чтобы не видеть, как эти легионы растягиваются боевым строем прямо перед глазами. Ни один человек не сможет сказать: «Я их не вижу». Это ложь, а Бога нельзя обмануть. Никто не сможет остаться в стороне и сказать: «Эта битва меня не касается». У него нет выбора: она касается его напрямую, так как в этой битве решается участь его бессмертной души… Сто и даже пятьдесят лет назад все еще царила неразбериха. На протяжении трех тысяч лет являлись знамения, но их трудно было расшифровать. На арену выходили различные сражающиеся стороны. Каждая из них утверждала: «Мы – на Его стороне». Непримиримые соперники присягали на верность Богу, и любой честный человек приходил в замешательство. Бог понимал причину этой путаницы – человека легко обмануть лживыми притязаниями Дьявола… Но сегодня никакой путаницы больше нет: Дьявол уже не способен выдать себя за другого. Сквозь дым и огонь этой вечной, нескончаемой битвы проступают истинные очертания воюющих сторон. Они настолько очевидны, что их невозможно спутать. В настоящий момент Дьявол уже отказывается от всякого притворства. Слабыми уверениями в святости и благочестии больше никого не проведешь. Показались явные отметины, страшные клейма – по плодам их узнаете их!.. Нам известны признаки, по которым можно узнать Дьявола: они хорошо нам знакомы уже на протяжении тысячелетий. Видны ли эти признаки ныне?… Повсюду мы видим ненависть, жестокость, насилие. Все народы мира препоясывают чресла и готовятся сокрушить всякого, кто встанет ошуюю либо одесную. В каждом народе рождается голая, грубая сила, вооруженный кулак: сорвана личина правосудия. А голая сила и есть тот знак, по которому вы узнаете его – Сатану, заклейменного Божьей отметиной, изгнанного с небес и сброшенного в озеро огненное!.. В этой последней битве знамения становятся все яснее и отчетливее. Сатанинские полчища простираются по всему свету, по лицу земли. Какие могут быть сомнения? Как здравомыслящий человек может предположить, что в Последней битве Божьи знамена будут развеваться над атомными и напалмовыми бомбами, бронемашинами и тяжелой артиллерией? Разве можно поверить, что Тот, Кто создал Вселенную, также производит горчичный газ и бактериологическое оружие?… По плодам их узнаете их. На них дьявольская метка! Больше никакого притворства – мерзкие, волосатые твари стоят голые у всех на виду. Он окликает их собственным именем, и они отзываются на это имя. Не осталось ни стыда, ни отвращения: они сделали свой выбор. Они будут сражаться на его стороне, и когда он падет от Смерти второй, они падут подле него. Многие погибнут вместе с ним: так предсказано в Писании. Многие сгинут в озере огненном: «А диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков… И отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим. И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая. И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное. И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет…»[66] Многие сгинут, как сказано в Писании, но не все будут уничтожены. Города сравняются с землей; равнины превратятся в бескрайние поля пепла; радиоактивные частицы будут сыпаться горячим дождем; урожай высохнет и погибнет от токсичных облаков; орды насекомых начнут разносить смертоносные бактерии; Земля содрогнется и расколется от огромных бомб, а океаны забьются в судорогах от взрывов; сам воздух станет грязным и тлетворным; Солнце скроется за черными тучами пыли – обо всем этом написано, и все это сбудется… Однако некоторые все же уцелеют. Некоторые спасутся. Бог не допустит того, чтобы погибло все человечество: тот, кто покинет войска равнин и уйдет из городов равнин, будет сидеть одесную Его в Раю. Так Он пообещал, а Божье обещание, в отличие от человеческого, нельзя нарушить. Бог видел все это: для Бога все это уже произошло… Но для того чтобы спастись, необходимо действовать. Нужно стремиться спасти свою жизнь, иначе вас повергнут, уничтожат вместе с остальными. Дабы сидеть одесную Господа, следует отречься от Дьявола, отказаться его поддерживать. Необходимо устремиться в горнюю ввысь – к Господу Богу. Надлежит обратить спину к деяниям Дьявола, к его вооруженным силам, пушкам и кораблям, танкам и самолетам, к его могущественным адским легионам. На нашей планете огромные полчища стремятся превзойти друг друга в численности: они гордо выступают, похваляются и неуклонно вооружаются. Дьявольские силы могущественны, но пред Богом они ослабеют и падут. И будут ввержены в озеро вечного огня… Откажитесь, отрекитесь – не позволяйте втягивать себя в бойню. Если вам дадут винтовку, бросьте ее на землю. Если вам навязывают орудия смерти, обратите к ним спину. Тот, кто убивает, потеряет свою душу вечную. Тот, кто не убивает, остается верен Богу и не боится физической смерти, будет сидеть одесную Господа в Раю… Тот, кто оставит прóклятые города и технические изобретения, заводы и здания, улицы и оружие, бомбы и бомбоубежища, сирены и каски и устремится в высокие горы, тот будет спасен… А больше не спасется никто!

Часть вторая

День

Ребенок был мальчиком, и звали его Питом.

Пит лежал в кроватке и жадно глотал солнечный свет. Младенца усеивали солнечные блики: он чихал, когда луч попадал в нос, пускал слюнки, пытаясь его разжевать, а затем злился и писался в пеленки.

Июльское утро выдалось теплым и ласковым: все окна в квартире были широко распахнуты, и шторы дремотно вздымались в порывах свежего ветерка, гулявшего по комнатам. Эллен Хедли сидела за хромированным кухонным столиком, напротив Джима Фергессона: между губами у нее торчала сигарета, а на коленях стояла миска с клубникой.

Джим Фергессон прислонился к раковине, скрестив руки на груди. Так как дело было в воскресенье, он не стал надевать свой синий двубортный саржевый костюм, а надел взамен цветную рубашку с короткими рукавами, старые парусиновые рабочие штаны и садовые туфли. Фергессон явственно лысел и толстел. Между пуговицами рубашки выпирало массивное, солидное брюшко. Округлое морщинистое лицо было красным и влажным от летней испарины.

– Как по-твоему, – печально спросил он, – мне можно баночку пива?

– Конечно, – сказала Эллен и, дочистив последнюю клубничину, встала.

– Я возьму, – быстро бросил Фергессон. В присутствии девушки он всегда становился неловким. – Скажи мне, где стоит эта хрень – в холодильнике?

Игнорируя его нервные протесты, Эллен поставила миску с клубникой на стол и пересекла кухню, направляясь к холодильнику. С тех пор как родила, она снова стала стройной и легкой. На дворе стояло лето, и на ней была белая хлопчатобумажная мужнина рубашка с закатанными рукавами, сандалии и широкая юбка в сборку с узором в горошек. Каштановые волосы свободно рассыпались по рукам и плечам, когда Эллен наклонилась, чтобы поискать в выдвижном ящике открывалку.

– Позволь мне, – буркнул Фергессон. – Не хочу причинять тебе никаких хлопот.

Налив пиво в высокий бокал, Эллен сказала:

– Пожалуй, и я чуть-чуть выпью. Можно, я допью то, что не влезло?

– Ага, – согласился Фергессон, с благодарностью принимая пенный бокал. – Хотя знаешь, если наливать против стенки, в бутылке остается не так уж много.

Эллен сморщила нос:

– Теперь я понимаю, что имел в виду Стюарт, рассказывая о вас.

– Правда? – Фергессон вспыхнул и стал смущенно бродить по кухоньке. Он все глубже увязал в трясине неловкости: в присутствии молодой мамочки он превращался в мямлю. – Вам надо сорвать этот линолеум, – он ткнул в раковину. – Постелите кафель – он не гниет, – затем показал на кран. – И ради бога, уговори Недотепу поставить смеситель! Он ведь может привести все в порядок, если захочет. Мог бы отремонтировать всю квартиру, если б только не витал в облаках.

Эллен уселась за стол и взяла миску с клубникой.

– Вы тяжелый человек, мистер Фергессон.

При этих словах он побледнел. Его поразило обращение «мистер»: Фергессон сразу вспомнил, где находится. Достав носовой платок, он вытер горячий пот с раскрасневшегося лица.

– Кстати, – сказал Фергессон негромко, – а где он сам? За этим-то я и зашел.

– Стюарт? – Эллен пожала плечами. – Наверное, пошел за игрушками для малыша.

– В воскресенье?

– Ну… – Она потянулась за сигаретой, лежавшей в пепельнице. – Видимо, он поехал с Дейвом Гоулдом на север полуострова. Некоторые большие магазины игрушек на шоссе в воскресенье открыты: если долго искать, обязательно что-нибудь найдешь.

Наступила пауза.

Фергессон не сомневался, что это простая отговорка. Слова Эллен именно так и прозвучали: ее равнодушие и насмешливая уклончивость говорили о желании закрыть тему. Не зная наверняка, как поступить, Фергессон заметил:

– Он явно помешался на парне. Постоянно твердит о нем на работе. Висит над прилавком с одной из тех цветных фотографий. Кудахчет над ней со старухами.

– Да, – монотонно подтвердила Эллен. – Он много думает о Пите.

– Он что, и правда поехал искать на шоссе…

– Он поехал забрать сестру. Привезет их, чтобы показать ребенка.

– Сестру! – воскликнул Фергессон. – Не знал, что у него есть сестра.

– Есть, – сухо сказала Эллен. – Он хочет показать ей младенца. Хочет, чтобы она вынесла свой вердикт… Мы все этого ждем.

Фергессон беспокойно прошагал в гостиную. Июльская жара делала его раздражительным: он шлепнул себя по затылку, потер руки и выглянул в окно на опрятную улицу с зелеными лужайками и кое-где припаркованными спокойными автомобилями – некоторые из них как раз наслаждались еженедельной мойкой.

– С тех пор как родился ребенок, – сказал он, – Недотепа изменился. Стал более спокойным: по-моему, он наконец-то повзрослел.

– Дело не в ребенке.

– В чем же тогда? Разумеется, в ребенке! Он чувствует себя отцом, несет ответственность. Он больше не может уходить, когда ему вздумается.

Сидя за кухонным столом с миской клубники, Эллен сказала:

– Это случилось еще до рождения Пита. Помните, когда приезжал тот человек – Теодор Бекхайм? Его портрет еще висел в витрине «Здорового питания»… Я видела его, когда мы со Стюртом там однажды обедали.

– А, та религиозная секта, – неопределенно сказал Фергессон.

– Стюарт сходил на его лекцию. Я хорошо помню, потому что мы тогда страшно поссорились. Я не хотела идти и не хотела, чтобы шел он. Понимаете, я знала, чем это кончится: я ведь знаю, как Стюарт относится к подобным вещам. В некотором смысле я знаю его лучше, чем он сам себя знает. Он был так взволнован… Он воспринимает подобные вещи очень серьезно.

– Чересчур серьезно, – поправил Фергессон.

Эллен нервно потушила сигарету и закурила другую. В лучах июльского солнца ее голые руки казались смуглыми, покрытыми пушком и слегка влажными от пота.

– Нет, не чересчур. С какой стати? Кто вы такой, чтобы об этом судить?

Фергессон сконфуженно ответил:

– Я имею в виду, что ему нужно чаще выходить из дому и развлекаться. Меньше переживать – поиграть в мяч, покатать кегли. Вытащи его куда-нибудь, черт возьми… Готов поспорить, вы никогда не ходите в ночные клубы или на концерты.

– Стюарт не любит играть, – кратко сказала Эллен.

– Почему? Что в этом такого? На корпоративном пикнике он был таким занудой – не захотел играть в мяч и бросать подковы. Только молча поел, а потом плюхнулся под деревом и заснул. Мужчине нужно быть компанейским, хотя бы изредка заботиться о других. А он такой серьезный и тонкокожий: вечно о чем-нибудь думает, – Фергессон взмахнул рукой, словно пытаясь охватить жестом всю квартиру. – Не понимаю я этого, Эллен. Что с ним не так? У него красавица-жена, ребенок, чудесная квартира – у него есть все на свете, а он чем-то недоволен!

Эллен продолжала чистить клубнику, раздраженно перебирая пальцами: на ее мужа нападал посторонний человек.

– Он видит то, чего не видите вы, – вспылила она. – Никто из нас не видит.

– И что же это?

– Он видит, что все погибло. Он очень впечатлительный… Порой мне кажется, что в нем больше женского, чем во мне. А еще у него развито предчувствие. Он такой… мистик. Он жадно проглатывал все астрологические журналы, которые я раньше приносила домой, а теперь из-за него перестала: он воспринимал их очень серьезно… Часами сидел над ними. Но при этом он никогда не ходил в церковь. Не получил никакого религиозного воспитания. Он вырос в современной, образованной семье, в тридцатые годы ходил в одну из этих прогрессивных школ. По-моему, все они были коммунистами… ну, мы бы сегодня так их назвали. Там все обучение было направлено на естественное самовыражение. Он плел циновки и обжигал глиняные чашечки: вы же сами знаете, как он любит чинить все подряд – самовыражаться при помощи рук. Его научили выращивать семена и готовить чернила. Печь хлеб и доить коров… Загородные прогулки, знакомство с животными. Общение с природой. Все такое… Оздоровление организма. Он все это четко усвоил.

– Боже, – воскликнул Фергессон – да он же самый нездоровый человек из тех, кого я знаю, со всеми этими его коликами и сельдерейными коктейлями. Он вечно больной – настоящий ипохондрик!

Эллен кивнула:

– Понимаете? Они внушили ему эту жуткую потребность в здоровье… в необходимости бывать на свежем воздухе, ездить за город. В деревне все так естественно. Они не научили его ничему полезному: не научили жить в нашем мире… Он не умеет о себе заботиться. Ну, а потом погиб его отец.

– Я знаю, – сказал Фергессон. – Это было тяжело.

– Если бы не гибель отца, возможно, Стюарт и не стал бы таким. Ему было всего восемь лет. Его воспитывали мать с сестрой. У них всегда водились деньги: отец оставил имущество и пожизненную страховку. Стюарт как сыр в масле катался.

– Знаю, – подтвердил Фергессон. – Ему никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь.

– Когда я с ним познакомилась, он хотел стать художником. Понимаете, мы познакомились еще в колледже. У него были грандиозные планы: он постоянно твердил о себе самом и о своем будущем. Но он испытывал голод, природу которого не понимал: он думал, что хочет рисовать, но на самом деле ему не хватало дисциплины. Он не понимал, что необходимо трудиться, изучить массу технических приемов. Ему просто хотелось как угодно самовыражаться при помощи рук. Поскольку именно этому его научили. На самом деле, его интересовало вовсе не искусство, а он сам. Но при этом он не знал, к чему он стремится. А я знала. Это было что-то религиозное, и я понимала, что рано или поздно он это отыщет. В его воспитании религия не играла никакой роли. Всего несколько раз его отправляли в воскресную школу… Он выучил пару псалмов и узнал о миссионерской деятельности в Китае. Знаете, однажды Стюарт задумался о Боге, как это с ним обычно случается. Он спросил, в какую церковь ходила моя семья.

– Что ты ответила?

– Я сказала, что в Первую пресвитерианскую. Меня воспитывали в большой строгости. Тогда он задумался. Ему захотелось узнать, почему именно в Первую пресвитерианскую, и я объяснила.

– Объясни и мне.

Эллен встала из-за стола и поставила миску чищеной клубники в холодильник.

– В общем, я сказала ему правду. Мы ходили в Первую пресвитерианскую, потому что она находилась ближе всего к нашему дому. В том же квартале.

Фергессон промолчал.

– Понимаете, Стюарту это ничем не помогло: не такого ответа он ожидал. Ему стало дурно: когда он чем-то озабочен или смущен, то становится таким подавленным, ноющим. Потом он несколько дней угрюмо бродил по квартире. Я пожалела о своих словах, – Эллен с грустным видом повернулась к Фергессону. – Я знала, что сама виновата, но что я могла еще сказать? Я не знала, что с ним делать: не могу же я быть его отцом-исповедником.

– Ему бы сходить к священнику или типа того, – согласился Фергессон.

– Как-то раз, в июне этого года, Стюарт доставлял телевизор священнику. Стюарт не знал, что этот человек – священник. Он увидел большой дом и всю эту роскошь, увидел его жену и никак не мог взять в толк, как этот человек может быть священником. Это на него ужасно повлияло и, думаю, послужило одной из причин.

– Вы имеете в виду историю с Бекхаймом?

Она кивнула:

– Еще до того, как он пошел на лекцию, я догадывалась о том, что произойдет. Знала, что он вернется другим. Именно этого он искал, пусть даже сам этого не понимал. А я понимала – и боялась, – Эллен продолжила, обращаясь то ли к Фергессону, то ли к себе самой. – Может, я ошибаюсь. Может, он должен измениться. Иногда мне так надоедает его хандра, что я думаю: Господи, лучше бы он вышел и застрелился.

Но Эллен вовсе так не думала. Навернувшиеся слезы защипали ей глаза: она быстро отошла от Фергессона и, встав спиной к нему, смотрела в окно. Что она делает? Выдает мужа врагам – Фергессону. Рассказывает о нем, выставляет на посмешище. А ведь ей просто хотелось спасти его.

– Нет, – сказала она, – я так не думаю. Ну и что, если он хандрит и терзается? – продолжала Эллен сдавленным голосом. – Он мой муж, и я люблю его. Я хочу его сохранить, не хочу его бросать. А если он изменится, я могу его потерять. Наверное, я эгоистка, не знаю. Просто он кажется мне таким… хрупким, что ли. Он выглядит большим и сильным – гораздо больше, чем вы. Вам таким никогда не стать. Но он не такой, как вы: он не может заниматься делами. Кто-то должен о нем заботиться – тот, кто его любит.

Фергессон набычился:

– Он взрослый человек…

– Нет, не взрослый, – слова хлынули неистовым, мучительным потоком. – Я хочу о нем заботиться… так же, как Салли. Видимо, у нее было такое же чувство: видимо, она осознавала, что ему чего-то не хватает. Но, помимо этого, в нем есть что-то еще: он особенный. Ему хочется столько всего совершить… Вот что с ним не так. Вот почему он хандрит, злится и совершает странные поступки. Когда он просыпается и видит окружающий мир, вас и ваш магазин, он просто не понимает, как может быть обычным продавцом. Это не он, а кто-то другой. Он хочет гораздо большего. Боже, как жаль, что я не могу ему этого дать. Да и никто не сможет. Он сам не в силах это получить… Это невозможно. У него были такие радужные мечты: когда он только формировался, мечтать было модно. Но теперь осталась только голая реальность. А он не в силах посмотреть ей в лицо. И от этого злится.

Фергессон не мог уследить за тонкой нитью ее рассуждений.

– Да, – согласился он (или, возможно, просто убедил себя в том, что согласился). – Этот его хреновый характер. Недотепе придется взять себя в руки: нельзя злиться на клиентов. Меня не волнуют его терзания – это его личное дело. Но меня волнует, когда он слетает с катушек. Боже мой, он же закатывает истерики, как малое дитя… Если какая-нибудь старуха садится ему на уши, он краснеет, как рак, и все больше выходит из себя.

– Ненадолго это прошло, – сурово сказала Эллен.

– Прошло! В каком смысле?

Эллен повязала пластиковый фартук, трясущимися руками насыпала в раковину мыльного порошка и налила горячей воды.

– Вернувшись с лекции, он притих, словно ребенок. Как напуганный мальчик: стоял себе с круглыми глазами и молчал. Я поняла, что это произошло… хотя немного спустя он как бы встряхнулся. Подошел ко мне – я, конечно, уже лежала в постели – и молча присел на краешек. Я никогда не видела его таким и спросила, что случилось. Он долго не отвечал.

– Что же он сказал? – с болезненным любопытством спросил Фергессон.

– Он признался, что кое-что узнал. Выяснил то, о чем всегда догадывался. Бекхайм сказал, что скоро наступит конец света.

Фергессон замялся, а потом разразился смехом.

– Конец света наступает уже пять тысяч лет!

– Смешно, правда? – Эллен убрала с плиты кастрюли и сковородки. – Жаль, что вас там не было и вы не видели его лица. Может, тогда вы бы не рассмеялись, – она минуту помолчала. – Он испытывал такой… благоговейный страх, – наконец произнесла Эллен. – Стюарт всегда смотрел дальше всего этого… – Она показала кивком на квартиру, себя и Фергессона. – Он осознавал это, а мы – нет. Вы знаете, о чем я. О войне.

– Ох, – вздохнул Фергессон. – При чем тут война?

– Притом. Это конец.

– Конец света?

– Конец всего. Для него все вдруг стало на место. Все мысли, роившиеся в голове. Вот вы говорите, что это старо, но для него это было великим открытием. Неожиданно все обрело смысл – то, что он видел, то, что с ним происходило, то, о чем он когда-либо слышал. Все детали сложились в цельную картину… впервые в жизни. Вам повезло – вы никогда не жили в том мире, в котором жил он. Он не видел в нем никакой цели, никакого замысла… в своей жизни, во всех наших жизнях и даже во вселенной. Для него это был огромный бессмысленный механизм. И вдруг все изменилось. Внезапно все стало осмысленным.

– Весь этот вздор насчет Армагеддона? Бог против Дьявола? – Фергессон беспокойно зашагал по кухне. – Ну конечно, я же на этом воспитан. Но только дурак принимает все это всерьез! Ведь нельзя же, в самом-то деле, трубить о таком на каждом углу…

– Вы хотите сказать, для этого есть воскресная школа?

– Да.

– Стюарт верит в то, что война уничтожит весь мир. Верит, что созданная человеком цивилизация погибнет. Верит, что армии всего мира, все города, заводы, дороги будут стерты в порошок. Он верит в рождение нового мира.

– Знаю, – раздраженно сказал Фергессон, – я тоже читал Апокалипсис, – его негодование росло. – Но они ведь твердят об этом уже много веков подряд! Всякий раз, когда начинается новая война, кто-то заявляет, что это Армагеддон, конец света. Всякий раз, когда пролетает комета, вылезает какой-нибудь психопат, который вопит, молится и долдонит: «Готовьтесь к Страшному суду!» – Фергессон вдруг повернулся к Эллен. – Боже мой, неужели ты тоже веришь в эту чушь?

– Нет.

– Так, может быть, ты разубедишь его? Может, это просто такой жизненный этап, и все рассосется.

– Не думаю… полностью не рассосется. Это проникло вглубь и не поднимается на поверхность: сидит внутри и не показывается наружу. Просто Стюарт уверен, что все исчезнет, и ему спокойно на душе. Это не волнует и не тревожит его. Ему стало легче оттого, что ничего не надо предпринимать.

– Бегство от жизни! – взбесился Фергессон. – Ему нужно ходить на работу, содержать вас и Пита! Она не может отлынивать от ответственности.

Эллен выключила воду и отвернулась от раковины.

– Вы читаете газеты?

Фергессон моргнул:

– Конечно.

– Что-нибудь, кроме спортивной страницы и комиксов?

– Конечно! Все – от начала до конца.

– Вы читаете первую страницу? О войне?

– О Корейской войне? Естественно. У меня там воюют два кузена. Да я и сам участвовал в Первой мировой. Ушел добровольцем на флот.

– Как вы считаете, мы останемся в живых лет через десять? Уцелем ли мы после взрывов водородных бомб?

Фергессон скривил свое мясистое лицо:

– Послушай, Эллен, стоит начать об этом думать, и пиши пропало. Тут ничего нельзя сделать: это либо случится, либо нет. Как наводнение или мор… это не в нашей власти, так зачем об этом волноваться? Нам нужно продолжать жить и надеяться, что это никогда не произойдет.

Эллен долго смотрела на него. От ее жесткого, неумолимого взгляда ему стало не по себе. Примерно так же смотрела на него в детстве мать, когда он произносил какую-нибудь жуткую непристойность, услышанную от батраков. Фергессон задумался, что бы такого сказать, однако на ум ничего не приходило. Он был сбит с толку. Карие глаза девушки засверкали, а губы задрожали в молчаливой ярости. Она затряслась всем телом под белой хлопчатобумажной рубашкой.

– Что такое? – Фергессон поежился от смущения.

– Вы что, не понимаете? Вы точно такой, каким вас описывает Стюарт: в вас нет ни малейшего понимания. Вы живете в своем мертвом, затхлом, старозаветном мирке.

– Не смейте так со мной говорить, – резко сказал Фергессон.

Пока они стояли, свирепо глядя друг на друга, из гостиной послышались шаги. Фергессон медленно обернулся. В квартиру вошла его жена Элис: она спокойно стояла в дверях, одетая в слаксы и красную клетчатую спортивную рубашку, с руки свисали ключи от машины.

– Устала ждать, – объяснила она мужу. – Здравствуй, Эллен. А где Стюарт? Где хозяин дома?

– Его нет, – торопливо ответила Эллен.

Элис почуяла неладное: ее лицо стало кротким, почти безмятежным.

– А где Пит? Можно с ним поздороваться? Я ведь видела его всего пару раз.

– Конечно, – равнодушно ответила Эллен. Он вытерла руки, сняла фартук и бочком протиснулась мимо Фергессона. – Он в спальне: я задернула шторы, чтобы он мог заснуть.

– Не хочу его будить, – вежливо сказала Элис.

– А вы и не разбудите. Он спит крепко. А если проснется, я его покормлю: уже пора, – она повела Элис в темно-янтарную спальню.

Пит не спал. Измученный борьбой с солнечными лучами, которые пробивались сквозь шторы и ложились на одеяло, он расслабленно, сонно лежал на спине, безучастно уставившись в потолок. Женщины надолго задержались у его кроватки, погрузившись в размышленья.

– У него глаза Стюарта, – сказала Элис. – Но твои каштановые волосы. Они будут мягкими и длинными, как у тебя.

– Зато у него дедушкины зубки, – с улыбкой сказала Эллен. Она подняла ребенка из кроватки, прислонила его голову к своему плечу и расстегнула пуговицы своей рубашки. – Ты у нас вечно хочешь кушать, да? – сказала она Питу. Придерживая его подмышкой, Эллен раздвинула стороны рубашки и поднесла одну грудь к жадным губам младенца. Поддерживаемая ладонью грудь казалась полной и твердой, темный сосок застыл в ожидании. Пит нетерпеливо схватил его губами. Девушка вздрогнула и со смехом сказала Элис:

– Видно, я слишком впечатлительная – мне кажется, что у него уже пробиваются зубки, хотя этого не может быть: еще слишком рано.

Элис прикрыла за собой дверь и наблюдала за тем, как Эллен кормит ребенка.

– Что здесь происходило, когда я вошла? – спросила Элис. – Джим пытался учить тебя жизни?

– Нет, – безразлично ответила Эллен. – Мы просто поспорили из-за войны.

– Если он начнет читать тебе нотации, вылей на него кастрюлю кипятка. Я всегда так поступаю, – при виде молодой матери и ребенка в душе Элис шевельнулась минутная зависть. – Старый козел, – сказала она с неожиданной горячностью. – Чтоб ты провалился.

Фергессон стоял в гостиной, сжимая в руках пиво и не отрывая глаз от прикрытой двери спальни. Он слышал неясный шепот двух женщин, изредка смех, а затем плач младенца. Видимо, они передавали его с рук на руки. Фергессон чуть приблизился и заглянул в щель: на минуту заметил Эллен, которая держала ребенка и с пристальным интересом смотрела на него. В янтарном полумраке спальни груди девушки казались большими и смуглыми, но Фергессона вскоре лишили этого чудесного зрелища: Элис закрыла дверь до конца.

Его охватили стыд и смущение из-за того, что он подсматривал. А затем накатила страшная, почти нестерпимая тоска. Несчастный и одинокий Фергессон в отчаянии отвернулся от закрытой двери, острая боль пронзила грудную клетку и легкие. Сбитый с толку, он забегал кругами по теплой, светлой гостиной. На улице люди мыли машины и прислушивались к бейсбольному репортажу. Опустошенный и потерянный Фергессон больше не мог этого выносить: внезапно он решил уйти и заняться отправкой телевизоров. Он больше не мог ни секунды находиться в этой квартире. К черту Хедли!

– Я ухожу! – крикнул он перед закрытой дверью. – Можешь оставаться здесь и трепать языком, а у меня дел невпроворот!

Из спальни не послышалось никакого ответа.

Фергессон стремглав выбежал из квартиры, нащупывая в кармане ключи. Он нашел их только после того, как выскочил на ослепительно-белый тротуар. Запрыгнув в машину, завел мотор и снял ее с ручника. Секунду помедлил, все еще надеясь, что Элис выйдет следом. Но она так и не появилась. Фергессон не стал дожидаться. Выехал на дорогу и тотчас помчался к себе домой – в подвал, заставленный трехсотдолларовыми телевизорами в увесистых бурых картонных коробках.

Когда они доехали до Сан-Франциско, допотопный кадиллак начал барахлить. Из радиатора повалил пар, двигатель работал с перебоями, ревел и плевался клубами вонючего черного дыма через выхлопную трубу. На углу Маркет-стрит и Третьей он и вовсе заглох. Машины сигналили, и отовсюду злобно напирали пешеходы: их угораздило застрять прямо на переходе.

Взглянув на облака черного дыма, валившего из выхлопной трубы, Дейв заметил:

– Маслице подгорело.

– Господи, – обреченно сказала Лора, беспомощно вцепившись в руль. – Что же делать? Мы не можем оставить ее здесь.

Дейв Гоулд и Хедли вышли и толкнули машину. Вскоре сзади подъехал грузовик для доставки бакалеи, медленно придвинулся и просигналил. Дейв и Хедли с радостью сели в машину, и грузовик уперся носом в кадиллак.

В середине июля великий город был прекрасен. Жгучий солнечный свет прогнал туман, и четко вырисовывались дома, разделенные узкими улочками шириной с пешеходную дорожку. Автомобили карабкались по склонам холмов, застывали в нерешительности, переключались на более низкую передачу и насилу добирались до следующего уступа на перекрестке. Холмы полого спускались к безбрежному синему корыту Залива. Улицы и здания словно растворялись в студеной водной шири, опоясанные узкой лентой товарных складов, причалов и доков – сплошной коммерческой линией.

– Туда вниз, – сказал Дейв Лоре сквозь рев периодически оживавшего двигателся. – Вдоль побережья до Эмбаркадеро, а там припаркуемся. До Рыбацкой пристани можно и пешком добраться.

Огромная старая колымага прогромыхала по Пайн-стрит, мимо фондовой биржи, выехала из делового квартала с заброшенными административными зданиями и углубилась в торговый район. Между товарными складами кое-где попадались сомнительные бары, изредка киоски с гамбургерами и автозаправки. Едва они выбрались на ровную Эмбаркадеро, Дейв приметил автостоянку.

– Вон там. Четвертак – это просто грабеж! Но хрен с ним, Стюарт заплатит.

Лора припарковала кадиллак, и они скованно вылезли по одному. Хрустя гравием, миновали рекламный щит и вышли на тротуар. Обветшалые магазины были закрыты, засиженные мухами витрины покрывал толстый слой пыли. По широкой улице бесцельно катились редкие автомобили; мимо пустующих погрузочных площадок изредка брели пешеходы. Вдалеке высился город – твердая скала с поднимавшимися в гору белыми домами и другими зданиями. Казалось, в один прекрасный день все они незаметно сползут в Залив и навсегда скроются с глаз. Казалось, они уже постепенно сползают.

– Живи я там наверху, – сказала Лора, – я бы места себе не находила. Каждое утро выходила бы с длинным шестом и проверяла, насколько поднялся за ночь уровень воды.

Они направились по улице к массивным деревянным пирсам. Там были местами пришвартованы суда, латиноамериканские пароходы разгружали бананы и твердую древесину. Слева, за пирсами, выгибался мост Сан-Франциско-Окленд, ведущий к острову Йерба-Буэна, – тонкий прут серо-голубого металла, который пронизывал пушистую зеленую купу деревьев, появлялся с другой стороны, а затем отлого спускался к восточной стороне Заливе. Беркли и Окленд напоминали белое тесто, неровно размазанное по длинной гряде холмов, которая раскинулась, насколько хватал глаз. В конце концов гряда растворялась в синей мгле.

– Ты точно знаешь, где она будет стоять? – спросил Дейв, который быстро шагал, зажав в зубах трубку: пальто развевалось у него за спиной, а мешковатые твидовые брюки полоскались на океанском ветру.

– На пирсе, – уклончиво ответил Хедли. – Я увижу ее.

Они вышагивали вдоль железнодорожного полотна, поднимая ногами пыль. Беспорядочными группами стояли товарные вагоны. Воздух был чистым и сухим. Их овевали порывы горячего ветра, когда они переступали рельсы, точно трое ребятишек, вышедших на прогулку: Дейв в своих твидовых штанах, Лора в неряшливой шерстяной юбке, шерстяном пиджаке и коротеньких носочках и Стюарт Хедли в темно-коричневых слаксах, футболке и туфлях на каучуковой подошве. В небе над ними кричали и кружили упитанные серые чайки. Троица подбиралась к Пристани.

Слева от них простиралась широкая плоская равнина, черная от металлической пыли и окалины. Внезапно открылся вид на город, который высился горой в конце промышленной равнины, где приземистые заводы сменялись перпендикулярным скоплением итальянских магазинов, домов и баров. Белье, полоскавшееся на склоне, с таким же успехом могло бы висеть на улицах какого-нибудь средиземноморского городка. Между лабиринтом домов и темно-синей водой Залива уродливая черная полоса заводов хмурилась, точно огромный выводок троллей: цистерны нефтеперерабатывающих предприятий, ржавые стальные эстакады фабрик по производству мыла, чернил и красок.

Вскоре в горячем летнем воздухе засмердело дохлой рыбой.

Справа от них находилась Пристань с яркими неоновыми вывесками на угловатых деревянных зданиях ресторанов и рыбных ларьков. Вдоль берега проходили перила, а внизу виднелся целый флот скверных суденышек, стоявших как попало, будто прибитый к берегу лес. Кое-где прогуливались парочки в пестрой летней одежде, любуясь гладью Залива, далекими, запеченными на солнце холмами полуострова Марин и океанским простором за ними.

– Вот она, – сказал Хедли. Сердце под футболкой застучало тяжело и мучительно. Он не видел Салли уже два года.

Его сестра стояла с мужем у края перил: она не смотрела на воду, а просто стояла. Салли изменилась с тех пор, как Хедли видел ее в последний раз, но он сразу ее узнал и мгновенно бросился к ней. Дейв и Лора устало поплелись следом: он намного их опередил.

Разумеется, Салли была в костюме дорогого покроя, из импортной светло-серой английской материи, но с простым и строгим силуэтом, резко сужавшимся на талии. Высокие каблуки, длинные роскошные ноги, затейливая шляпка на зачесанных назад белокурых волосах, перчатки, квадратная кожаная сумочка на руке, а в ушах… медные серьги. Пожалуй, она чересчур накрасилась для столь томительного июльского дня; даже отправляясь на покосившийся пирс, Салли оделась так, словно собралась в престижный ночной клуб. Когда Хедли подошел, его окутал аромат ее духов, вмиг напомнив все те вкусы и запахи, из которых состоял ее мир, ее тело и вещи: ткани, пудры, наряды и краски ее комнаты.

– Здравствуй, – сказала Салли своим гортанным, хриплым шепотом, с улыбкой посмотрев Хедли в лицо. На минуту она обняла его и поцеловала, едва задев губами щеку. От них остался влажный красный след, и Хедли ощутил, как он постепенно испаряется в жарком летнем воздухе. Колыхавшаяся кружевная вуаль отделяла его от знакомых до боли черт, которые манили, внушали благоговение и гипнотизировали его всю жизнь. Хедли снова увидел в ее бледно-голубых глазах самого себя. Копна ее тяжелых волос, желтых и густых, точно кукурузная патока, казались продолжением, идеальным завершением его собственных грубоватых косм. Все было на своих местах: губы и подбородок, скулы, длинная шея с напряженными голосовыми связками и расширенные ноздри, увеличившиеся лишь самую малость с их последней встречи. Теперь она уже была зрелой женщиной. В самом соку. Двадцатидевятилетняя, крепкая, в расцвете физических сил… Хедли вырвался из ее объятий и пожал руку ее мужу.

– Привет, – коротко поздоровался Боб, сдавив руку Хедли безжалостной мужской хваткой. – Как поживаешь, Стью?

– Прекрасно, – сказал Хедли и всех между собой перезнакомил: Дейв и Салли смутно помнили друг друга по школе. Оба чисто формально, бесстрастно поздоровались. У Боба был угрюмый и грозный вид в ковбойской шляпе, джинсах, холщовой рубахе и сапогах для верховой езды. Волосы на твердом выпуклом черепе были выбриты, благодаря чему тот приобрел оттенок черного кофе, а злобные глазки поочередно поглядывали на каждую овцу из его стада, пока он вел их к огромному блестящему «нэшу», припаркованному на краю тротуара.

– Куда? – грубо спросил Боб, усевшись за руль, и смерил Дейва с Лорой холодным, циничным взглядом. – Давайте сразу на автостраду и махнем на юг полуострова: нам надо пораньше вернуться.

Плавно опустившись на сиденье рядом с мужем, Салли громко сказала:

– Я проголодалась… Пока не спустились к побережью, давай прихватим чего-нибудь перекусить.

Неприятное, костлявое лицо Боба сердито нахмурилось:

– Когда мы доедем, Эллен сообразит для тебя какой-нибудь жратвы. Тебе что, невтерпеж? Или я многого прошу?

– Давай поедем в Китайский квартал, – стояла на своем Салли. – Ну пожалуйста, мне хочется китайской еды. В конце концов, мы же не каждый день здесь бываем, – она грациозно выгнулась назад и махнула Хедли, приглашая его сесть спереди. – Детка, ты не знаешь какой-нибудь хороший китайский ресторан? Боб никогда не пробовал китайской кухни.

Хедли вздрогнул от старого прозвища: прошло столько лет, но волшебное слово осталось в целости и сохранности. Он снова стал «Деткой» – младшим братом, который смотрит на сестру снизу вверх, с благоговением и обожанием.

– Ага, – пробормотал он, неуклюже залез в машину и хлопнул дверцей. – Я знаю одно местечко на Вашингтон-сквер, можно попробовать.

– Не признаю китаезовских харчей, – веско заявил Боб, нажав на газ. – Я могу есть яичницу с ветчиной хоть каждый день.

Машина набрала скорость и рванула вперед: Дейв и Лора на заднем сиденье еле успели закрыть дверцу. «Нэш» бесшумно свернул в узкий проулок, прижал к обочине купе «форд» и устремился по горному склону прямиком к отвесной скале, застроенной зданиями.

– Скажешь, где повернуть, – сказал Боб Хедли. – Я не знаю этот город. Сроду бы сюда не сунулся, если б можно было не ехать.

Дейв и Лора молча прижимались друг к другу, напуганные увальнем за рулем. Боб и Салли были высокими, прекрасно сложенными людьми, по сравнению с которыми Гоулды казались лилипутами. В зеркале заднего вида безвольно маячили их темные, рябые, неправильные лица; оба супруга сложили руки на коленях в немом повиновении. Хедли поразила эта перемена: его сестра и ее муж словно заколдовали этих еврейчиков, вернув их в состояние первозданной глины.

Впервые в жизни Хедли показалось, что он наблюдал две различные расы. Дейв и Лора безропотно смирялись со своим чисто служебным статусом: онемелые и застывшие, они безучастно смотрели вперед, подпрыгивая вместе с машиной на ухабах, пока Боб умело петлял на узких перекрестках между другими автомобилями, пешеходами, фургонами, автобусами. Слышались только свист воздуха да маслянистый гул двигателя. А рядом с Хедли весело улыбалась сестра, слегка приоткрывая темно-красные губы и показывая твердые белые зубы, которым он завидовал всю жизнь.

– Как я рада тебя видеть, – нежно сказала Салли, вытянула руку в перчатке и обхватила его ладонь. Хедли вздрогнул от нажима сильных, тонких пальцев, которые остались лежать на его руке. Он не смотрел на сестру, а таращился на проносившиеся мимо магазины и здания, рисованные вывески, первые вычурные заведения китайского квартала.

– Как идет торговля телевизорами? – кисло спросил Боб своим суровым, отрывистым голосом. – Зашибаешь деньгу?

– Помаленьку, – ответил Хедли. Ему захотелось спросить, как идет торговля недвижимостью, но голосовые связки не желали соблюдать светские условности. Какое ему дело до торговли недвижимостью? Боб Соррелл ему не нравился: зять поражал его, вызывал уважение и надлежащий страх, но он недолюбливал этого человека.

– У нас все путем, – сказал Боб, не дожидаясь вопроса. – Знаешь, небось, что вудхейвенский участок теперь наш?

– Ах да, – буркнул Хедли. – Тот новый участок на автостраде.

– Мы еще не скоро отобьем свои вложения. Мы же вбухали туда кучу валовых инвестиций по пяти векселям, но даже не начали погашать долг: пять сотен покрывают единовременную выплату комиссионных, и все. Это сорокалетняя ссуда… – Он оттеснил автофургон к обочине, чтобы можно было его обогнать. – Проценты растут… и эта куча валовых инвестиций в конце концов обесценится и не принесет никаких дивидендов. Лет через шесть-восемь нам достанутся хибары. К тому времени их уже придется перестраивать заново.

Хедли завороженно слушал, как слетали слова с его языка. Боб Соррелл говорил спокойно, уверенно, расслабленно, без всяких эмоций, не испытывая ни стыда, ни гордости. Он просто констатировал факты.

– Боб скупил целую уйму загородной недвижимости, – сказала Салли с покрасневшими от восторга щеками. Ее голубые глаза взволнованно заблестели. – Фермы, магазинчики и сельскую газету. В Сент-Хелине – мы поедем туда в следующем месяце на недельку: поживем, познакомимся с городом. Такой вот у нас будет отпуск!

– Ну да, – резким и бесстрастным голосом сказал Боб. – Большей частью этого добра владели «Напа Каунти Лэнд энд Инвестментс». Мы перекупили его в мае прошлого года, – он повысил голос. – Да где ж этот хренов кабак? Я вижу до фига мясных ресторанов, или у тебя какой-то конкретный на примете?

«Нэш» быстро мчался по Грант-авеню: с одной стороны дороги находился только маленький зазор для парковки. Боба Соррелла абсолютно не интересовали китайские магазинчики, где были выставлены наборы шахматных фигур из слоновой кости, шелковые свитки, вышитые халаты с широкими рукавами, жаровни для благовоний, ножи для вскрытия писем, гербовые бамбуковые подносы, искусственные птицы, нефритовые и серебряные украшения, банки с сушеными травами, искривленные коренья, морские водоросли, миндальное печенье, консервированный имбирь, клетки с утками и кроликами, ящики с бататом и шишковатой картошкой. На перекрестках вереницы магазинов, баров и ресторанов вдруг обрывались и на мгновение открывались виды холмов и моста, а спуск был таким крутым, что если бы какой-нибудь пешеход поскользнулся и упал, он без труда докатился бы до самого Залива.

– Смотрите! – воскликнула Салли. – Фуникулер!

По крутому склону, крепко вцепившись в натянутый канат, проворно полз наверх архаичный вагончик с пассажирами. С громким стуком и грохотом он проскочил перекресток и продолжил путь – странная клеть из дерева и железа, подскакивавшая на конце подземного кабеля.

– Куда? – отрывисто спросил Боб, которого злило, что его со всех сторон окружают люди, не знающие цену времени.

– Еще пару кварталов, – ответил Хедли. – Налево.

На Вашингтон-сквер они повернули и поехали вверх по крутому холму. Уличные торговцы продавали китайские газеты. Морщинистые старики с длинными бородами торговали дынными пирожками – шариками из сахара и жира с сочным плодом внутри. Зарешеченные балконы многоэтажных домов чуть ли не соприкасались друг с другом над проезжей частью. По узким тротуарам, пронзительно визжа, опрометью носились китайские ребятишки. Прямо в тротуаре неожиданно открывались черные квадраты – входы в погребки с темными лестницами, ведущими вниз. В уличный шум вплеталась восточная музыка: завывания и внезапные удары. Узкие, захламленные переулки, по которым могла проехать только одна машина, петляли между ресторанчиками, грязными следами от мусорных баков, лужицами крови с присохшими перьями.

– Вот он, – сказал Хедли.

Над входом в погребок торчала маленькая, старомодная неоновая вывеска, опутанная клубком разноцветных трубок. Вниз вел длинный лестничный пролет, который поворачивал у стеклянного окна ниже уровня земли: там висели мертвые ощипанные птицы со связанными бечевкой лапами. Дальше стояли черные столики и виднелись занавешенные кабинки, коренастые официанты в белых куртках, древний кассовый аппарат, китайские коммерсанты, читавшие за едой газеты.

– Ну и где я тут припаркуюсь? – заныл Боб. – Не парковаться же мне в этом проулке! – Ресторан скрылся у них за спиной, и «нэш» резво помчался в гору, распугивая людей на каждом пешеходном переходе. – Ну его в задницу, поехали на побережье. Уже полтретьего!

– Можешь припарковаться на Стоктон-стрит, – сказал Хедли. – Там всегда есть места.

Боб промолчал и свернул с Вашингтон-сквер на Стоктон-стрит. Они выехали из Чайнатауна, где тянулись целые кварталы закопченных жилых домов, убогих обувных и одежных лавок без витрин и вывесок.

– Вон там перед аптекой, – сказала Салли, – та женщина уже уезжает.

«Нэш» плавно подъехал, немного притормозил и вкатился на автостоянку. Легко стукнув бампером машину сзади, а потом машину спереди, Боб вынул ключ из зажигания, одним махом распахнул дверь и шагнул наружу.

– Пошли, – скомандовал он. – Пошевеливайтесь – время не казенное.

Боб и Салли быстро зашагали по тротуару. Хедли старался не отставать: высокие каблуки Салли громко цокали у него перед носом, и он поневоле стал наблюдать, как их тонкие кончика стучали по бетону. На аккуратной лодыжке, затянутой в гладкий нейлон, висел крохотный золотой опознавательный браслет. При ходьбе он сверкал и подскакивал в солнечном свете. Хедли шел позади сестры, любуясь ее элегантной, дорогой фигурой на почтительном расстоянии – с машинальным и абсолютным преклонением, пронизывавшим все фибры его существа. По-другому и быть не могло.

Вслед за Хедли волочились Дейв и Лора Гоулд, напоминавшие карликов даже больше, чем в машине. Два темных приземистых сгустка получеловеческой плоти в засаленной, испачканной едой одежде – бесформенные и омерзительные, с угрюмыми лицами и неповоротливыми телами. В Хедли проснулась некая гордость. Он стоял на целую ступень выше: пусть он и отставал от сестры, но все же был из ее породы. Физическое родство бросалось в глаза – они принадлежали к одной расе, были одной и той же крови. Обстоятельства помешали ему соответствовать стандартам этого рода, но потенциальные возможности налицо. Однажды, когда он станет старше…

Странно, что в присутствии сестры Хедли возвращался к старой модели поведения, представляя себя еще слишком молодым. Но так уж сложилось: семеня вслед за широко шагающей женщиной с высоко поднятым подбородком и четко очерченным, запрокинутым лицом, он превращался в подростка, мальчишку, пацаненка. Засунув руки в карманы, Хедли пнул пивную банку, пробежал пару шагов, подпрыгнул и вмиг превратился в белобрысого мальчугана по виду и поведению. Он догнал Салли и ее мужа, которые, запыхавшись, спешили к Вашингтон-сквер.

– Туда! – крикнул Хедли и вдруг сконфуженно отступил. Мельком взглянув на него, оба молча свернули за угол и ринулись вниз по крутому склону. Смутившись, Хедли помчался вслед за ними, а Гоулды брели сзади, замыкая процессию.

В полутемной кабинке, напоминавшей ящик, они расселись вокруг стола с каменной столешницей и стали изучать заляпанные супом меню. За занавеской китайские бизнесмены, горбясь над мисками с вареным рисом и приготовленными на пару гуппиями, подносили еду ко рту палочками. В центре стола стояли графин с соевым соусом, солонка и перечница с дырочками, а также лежали другие меню.

– Заказывай ты, – сказала Салли брату, подняв голову и закрыв меню. – Ты лучше разбираешься в китайской кухне. Помнишь, как мы сюда приходили?

Хедли кивнул. Он взволнованно просмотрел меню, его охватила ребяческая несдержанность, и в порыве безрассудства он заказал все, что попалось на глаза.

Маленький официант с кукольным лицом и лакированными черными волосами, блестевшими от верхнего света, одну за другой ставил перед ними дымящиеся миски. Яично-цветочный суп. Горячие и липкие жареные пельмени. Курица с миндалем. Говядина со спаржей. Чау-йок – склизкие зеленые овощи, подаваемые в густом сладком сиропе. Жирные мягкие пирожные желтого цвета, с мясной и овощной начинкой – яичные фу-йонг. Перед каждым из них стояла округлая белая чашка без ручки, куда Хедли наливал горячий дымящийся чай из старомодного эмалированного чайника.

Боб Соррелл не обратил внимания на миски с дымящейся едой и махнул официанту, суетливо выбежавшему за занавеску.

– У вас есть «севен-ап»? Принеси мне бутылку «севен-апа».

– «Севен-апа» нета, – пролопотал официант.

Суровое лицо Боба потемнело. Тщательно выговаривая каждое слово, он спросил:

– «Кока-кола» знай? «Кока-кола» быстло-быстло плиноси!

Официант скрылся. Минуту спустя он вернулся с бутылкой «колы», куда была вставлена соломинка, со звоном поставил бутылку на стол и без единого слова вышел.

– Только не суй мне эту китаезовскую жратву, – сказал Боб Салли. – Перехвачу сандвич на автостраде, – он сверился с часами. – Могу и потерпеть – это недолго.

Дейв и Лора с тревогой глотали еду, опасаясь, что им не дадут доесть. Миски быстро опорожнились: Хедли с сестрой здорово проголодались. Они ели жадно, как раньше, когда подростками приезжали в город, чтобы сходить на пляж и в парк развлечений – несколько квадратных миль зеленой травы и цветов, что назывались парком «Золотые Ворота»…

В джинсах и футболках, с болтавшимися на поясе кульками с обедом, они тащились босиком по бескрайней белой полоске пляжа. Раскаленное маленькое солнце высоко над головой нещадно палило. Ветер колол лица взлетавшими в воздух песчинками, вгонял в голые руки и ноги огненные острия. Закатав джинсы, они вдвоем устало брели сквозь прибой, и молочная пена плескалась о голые икры сестры, которая плелась впереди.

Образ Салли – стройная фигурка на фоне безбрежного океана и песка: напрягшиеся ягодицы под застиранными джинсами, здоровое загорелое тело, развевавшиеся за спиной белокурые волосы и лицо, которое беззвучно смеялось, когда она оборачивалась, дожидаясь его и переводя дыхание, – это образ был одним из множества воспоминаний, которые сохранил о ней Хедли. А по вечерам – бесконечные поездки на скрежещущих, покореженных старых трамваях, когда они наматывали мили по улицам Сан-Франциско, добираясь до Третьей авеню и Таунсендского вокзала. Они сидели друг против друга, измученные, придавленные покупателями и пассажирами, старухами с раздувшимися хозяйственными сумками и усталыми бизнесменами, посреди оглушительного грохота колес, шума уличного движения и лязга дорожных знаков. Так они ездили часами, обмякшие и безучастные, покачиваясь в такт движению трамвая. А потом Хедли вдруг замечал, что она улыбается – губы интимно, неуловимо вздрагивали, веки моргали. В проходе, до отказа набитом людьми, вцепившимися в ремешки, мелькало ее неповторимое, такое знакомое лицо, прекрасное отражение ее собственного лица. Быстрая, многозначительная гримаса, предназначенная только для него, а в следующий миг их уже разлучала фигура пожилого работяги в пальто, и вновь длилось пассивное изнеможение.

– Ну что, – сказал Боб, холодно глядя Хедли в лицо, – можешь теперь послать армию в жопу.

Ошеломленный Хедли медленно опустил чашку горячего сладкого чая.

– Что-что? – промямлил он.

– У тебя же малой – иждивенец! Теперь тебя не призовут, да?

– Не знаю, – Хедли смутился. – Не думаю… У меня печень больная, и я уже был признан непригодным.

– Не-а, – категорически сказал Боб, закрывая тему. – Тебя не возьмут из-за ребенка, – его глаза беспокойно блуждали, толстые тупоконечные пальцы барабанили по столу. – По-прежнему работаешь в том магазине?

– Да, – признался Хедли.

– Кто ты теперь – дежурный администратор?

– Нет, на комиссии.

– На пяти процентах?

Хедли кивнул.

Боб Соррелл подсчитал.

– Сколько это тебе приносит – где-то триста пятьдесят в месяц чистыми?

– Скорее, двести пятьдесят, – ответил Хедли.

Его злобные узкие глазки сощурились. Крошечные глазки – холодные и влажные, точно камни.

– М-да, за такие деньги я бы послал старого пердуна в болото. Столько можно где угодно заработать. Железнодорожная бригада черномазых зарабатывает столько же на отбойке!

Смуглое лицо Дейва Гоулда болезненно посерело, и он резко перестал есть. Он и Лора вдруг стали похожи на двух сердитых, уставших детей, которых допоздна не укладывают спать. Они грустно осели на своих стульях и невидящими взглядами уставились на стол, ничего не говоря и не шевелясь.

Боб мельком взглянул на них и за одну короткую секунду дал им исчерпывающую оценку. Его глаза подсчитали их стоимость. Жесткие квадратные плечи взвесили их и отвергли. Он выкинул их из головы и снова повернулся к Хедли.

– Сколько это будет продолжаться? Очнись, братан, ты не можешь содержать жену и ребенка на такие деньги. Вся страна сейчас ломится вперед – сколько ты еще собираешься сидеть на очке?

Хедли неуклюже сгреб вилку.

– У меня есть шанс вступить во владение магазином. Если Фергессон купит то другое место, о котором он говорит… – Он умолк в нерешительности. – Возможно, он передаст «Современные телевизоры» мне. Он сказал, что когда-нибудь так и поступит.

– Так и сказал? – в скрипучем голосе Боба послышалась слабая насмешка. – Все пучком, парниша – так, что ли? Помахал у тебя перед носом старой наживкой?

– Я думаю, он сдержит слово, – упрямо ответил Хедли, боясь посмотреть в твердое, как кремень, лицо зятя. – Думаю, он действительно собирается купить магазин О’Нила.

– И сколько ты будешь зарабатывать?

Хедли сплел пальцы, пристально их изучая.

– Как-то вечером после работы мы с Фергессоном сидели и обсуждали это. Он сказал, что оставит мне триста пятьдесят жалованья плюс пять процентов с продаж. Ну, и дополнительные полпроцента с валовой прибыли. Это довольно неплохо.

Салли воодушевилась.

– Слушай, звучит заманчиво! – Она взглянула на мужа. – Звучит неплохо, да?

Но Боба это оставило равнодушным.

– Это обещание? Ты получил его в письменной форме?

– Разумеется, нет, – ответил Хедли. – Сделка с О’Нилом еще не состоялась.

Боб фыркнул в отвращении, махнул большой ладонью, а затем отвернулся, чтобы справиться с часами, пристегнутыми к волосатому запястью.

– Пора выдвигаться, – объявил он и встал. – Погнали, народ, – он враждебно уставился на Гоулдов: настал их черед. – А вы двое – едете, или как?

– У нас есть своя машина, – хрипло ответил Дейв.

– Где она? Здесь рядом?

Через минуту Лора ответила:

– На стоянке. На Эмбаркадеро.

Боб пытался отделаться от Гоулдов. Хедли понимал это, но был бессилен возразить. Боб отшивал их по накатанной, действуя, будто космическая махина.

– Ладно, – сказала он, – я довезу вас туда и высажу.

– Прямо сейчас? – нерешительно спросила Лора.

– Ну да, – ответил Боб. – А чего тянуть? Вы же поели – нахлестались этих помоев за шестерых, – затем он сказал Хедли: – Подожди меня здесь с Салли. Я вернусь через пару минут, это недолго.

Дейв и Лора машинально вышли вслед за ним из кабинки, и Хедли остался наедине с сестрой.

Они немного помолчали. Хедли вяло поковырялся в остывшей, водянистой еде. Салли отодвинула пустую тарелку, откинулась назад, достала из сумочки серебряный портсигар и закурила. Кабинку окутали клубы синего дыма. Вскоре Салли расстегнула пальто, плавно сняла его и повесила на спинку стула, который освободил ее муж. На Салли был голубой свитер из ангоры, с длинными рукавами и высокой шеей, который плотно обтягивал ее резко очерченный лифчик – жесткий, белый, жутко дорогой бюстгальтер.

– Сколько лет прошло, – сказала Салли и быстро улыбнулась голубыми глазами, сочным красным ртом, всем своим высоко запрокинутым самодовольным лицом. Ее губы вздрогнули, как встарь, от душевной радости. Между ними вспыхнула хорошо знакомая искорка нежности. Выдыхая сквозь ноздри синий дым, лениво откинувшись на спинку стула, положив локти на стол и поднеся сигарету к губам, Салли с искренней любовью смотрела на младшего брата. – Значит, теперь у тебя есть сын. У моего Детки есть маленький новорожденный малыш…

Появился официант с чайником свежего чая. Извинившись и широко улыбаясь, он заменил остывший чайник и скрылся за занавеской.

– Каково это? – спросила она.

– Прекрасно.

– Знаешь, Боб пока не хочет детей. Хочет подождать, пока мы не устроимся. Что бы это ни значило.

– Боб – большой человек.

– Он трудяга. В его большой голове постоянно идет мыслительный процесс, – она задиристо сморщила нос. – А почему бы и тебе не постричься коротко? Хотя ты ведь всегда любил длинные волосы, – подавшись вперед, Салли потушила сигарету о пустую тарелку: его снова окутало облако духов и теплого аромата ее тела под свитером, ее рук, шеи, волос. – Помню, ты всегда вертелся перед зеркалом, причесывался и втирал крем «уайлдрут». Ты до сих пор пользуешься этой штукой?

– Да, – улыбнулся Хедли, – до сих пор.

– Младший братишка. Ты всегда был таким пижоном! Хуже девчонки, – она медленно закурила, заслонив зажигалку пальцами с красными ногтями, не сводя с него глаз и сжимая в губах сигарету. – Представляю, что говорит Эллен об этом твоем прихорашивании, – она глубоко затянулась, – и этих твоих нарядах! Ты весь в меня.

Стюарт Хедли согласился. В каком-то экстазе он упивался присутствием сестры: просто невероятно – спустя столько лет она была в полном его распоряжении. Время разлуки изгладилось из памяти: оно было лишь бессмысленной интерлюдией, топтанием на месте, периодом, когда не происходило ничего жизненно важного. Хедли мучительно осознавал, что Боб очень скоро вернется, буквально с минуты на минуту. В отчаянии Хедли попытался выпить всю ее залпом, проглотить и впитать за пару этих драгоценных минут.

– Что с тобой, Детка? – тихо спросила Салли, нежно посмотрев своими голубыми глазами и заметив, что его гложет какая-то проблема.

– Ничего.

Она сняла перчатки и сложила их кучкой на сумочку, рядом с серебряной зажигалкой. Салли снова потянулась и взяла его за руку. Пальцы у нее были длинные, холодные, неимоверно тонкие. Красные глянцевитые ногти заблестели на его коже, точно стекло, когда она резко, судорожно сжала кисть.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне, в чем дело. У тебя… все в порядке? Ты счастлив?

– Да, – солгал он.

– Правда? – она посмотрела на него в упор, подавшись вперед и облокотившись о стол. – Ты же знаешь, Детка, я вижу тебя насквозь. Скажи мне правду.

– У меня все хорошо, – ответил Стюарт.

Салли покачала головой.

– Детка, мне так хочется помочь тебе, – она нежно, печально провела пальцами по его руке. – Это связано с Эллен?

– Нет… у нас все хорошо, – но затем он поправил себя: – То же, что и всегда. Периодически ссоримся. Ничего нового.

– Ребенок что-нибудь изменит? – Салли сказала нараспев, хриплым шепотом: – Детка моего Детки. Детка моего Деееетки, – она протянула руку и взъерошила его старательно причесанные белокурые волосы. Расслабив красные губы, Салли пропела: – Петенькин малютка Пит.

Они оба захихикали, качнулись навстречу друг другу, столкнулись лбами и с громким хохотом отпрянули.

– Ну и хорошо. Полный порядок. Знаешь, я по тебе страшно скучала. Ты это знаешь? – она выдохнула ему в лицо синий дым. – Ну конечно, у тебя же есть милая женушка… у тебя такая милая женушка. Я больше тебе не нужна.

– Нужна, – строго сказал Хедли.

– Нет, – она покачала головой. – Я больше не могу о тебе заботиться. Помнишь, как я о тебе заботилась? Помнишь, как ты потерял туфлю в кинотеатре, а мы с билетером ее нашли? Пока ты стоял в фойе и ревел белугой.

– Помню.

Салли прислушалась к его голосу, словно пытаясь уловить что-то спрятанное глубоко внутри.

– Ты выглядишь таким… боже, Детка, – ее голубые глаза наполнились состраданием к нему. – Таким разбитым.

Он не понял.

– Ты о чем?

– Ты не стараешься! Все куда-то ушло – даже вначале было не так уж много, но и это куда-то пропало, – Салли вошла в бешеный раж. – Детка, ты должен быть смелым… Может, не таким, как Боб, но даже это тебе не повредило бы! – Она запальчиво ткнула в него сигаретой. – Черт возьми, Детка, когда я вижу тебя таким, меня это убивает. Ты похож на обломок, выброшенный приливом, вроде тех, что мы с тобой пинали и топтали. Помнишь? Ты помнишь, я знаю. Мы оба помним. Это я виновата: я сломила твой дух. Тебе нужна была самостоятельность… Ты когда-то хотел быть самостоятельным. Но я тебе не позволила. Я должна была заботиться о тебе… Мне хотелось заботиться о тебе. И я сделала тебя слабым: ты же не всегда был слабым.

– Со мной все в порядке, – смущенно сказал Хедли. – Почему ты так разволновалась?

– Далеко не в порядке, Детка, – тихо и ласково сказала сестра. – Ты в плохой форме… Как гляну на тебя, реветь хочется. Будь ты неладен, – выругалась она, и ее голубые глаза наполнились слезами. – Мне хотелось, чтобы ты стал кем-нибудь!

– Таким, как Боб? – злобно спросил Хедли.

– Нет, не знаю – кем угодно. У тебя был такой характер… Ты так страшно выходил из себя. Помнишь? Ты же не всегда был таким мягкотелым. Такой размазней.

Искренне удивившись, Хедли сказал:

– Ты о чем? Какой еще характер?

– Ты бесился, закатывал истерики. На тебя можно было давить только до определенного момента, а потом ты срывался. Прислонялся спиной к стенке, и вдруг начинал набрасываться на всех вокругя. Вот чего я хочу… понимаешь? Я сама виновата: выбила из себя этот стержень, этот характер. Мы дразнили тебя, и отучили от этого. А я думала, что это хорошо. Думала, тебе нужно учиться, стать… дисциплинированным. Самообладание, взросление – все такое. Я хотела, чтобы ты слушался… как сын. Хотела повиновения. И я этого добилась, да? А теперь все ушло. Когда ты последний раз выходил из себя?

– Я до сих пор выхожу из себя.

– Выходишь? До сих пор? – запыхавшись, Салли наклонилась к нему, упираясь локтями в стол и сложив ладони. – Так почему же ты не борешься? Где твой стержень?

– Он на месте, – ответил Хедли.

– Там же, где был? Ты когда-то разбивал игрушки вдребезги: помнишь, как ты вдруг выстраивал их в ряд и крушил одну за другой?

Хедли вспомнил – теперь, когда она об этом сказала, но уже минуту спустя готов был отпираться.

– Угу, – признался он.

– Все свои вещи – все, что у тебя было. То, что ты мастерил или строил. Ты трудился часами, порой днями. А потом, когда что-то не получалось или выходило не таким, как тебе хотелось, ты просто садился и клал игрушку на колени… Я так к этому привыкла, что выучила симптомы наизусть. Ты сидел весь такой поникший и краснел, как рак. Все больше и больше краснел, но при этом молчал. А потом вдруг вскакивал и разбивал, что бы там ни было, разбивал вдребезги. Прыгал и топтался. А мы с папой приходили и шлепали тебя.

– Угу, – повторил Хедли. Даже теперь, спустя годы, он лишь смутно понимал причины своего поведения. – Интересно, почему я так поступал? Просто вдруг брал и разбивал. Мне хотелось разломать именно то, чем я больше всего дорожил.

– Думаю, ты просто ломал все, что у тебя было: что-то раньше, а что-то позже. Но в конце концов это прошло… Потом ты стал драться. Потом начал избивать детей. Помнишь ту девочку, которую ты ударил тяпкой?

– Конечно.

– Ты был такой сволочью, и я решила положить этому конец. А теперь хочу, чтобы это вернулось.

– Оно вернулось, – сказал Хедли. – Оно где-то здесь, никуда не уходило. Я чувствую, что оно по-прежнему со мной, – он широко улыбнулся. – Такое можно загнать глубоко внутрь, но нельзя выбить окончательно.

Салли отвернулась, плотно сжав губы. Она немного помолчала, застыв и не глядя на брата. За стенами кабинки слышались визгливые голоса, которые выкрикивали банальные фразы на кантонском диалекте. Скрипели стулья, лязгал кассовый аппарат. Кто-то кашлянул, отхаркнулся и громко сплюнул.

– Прости, что так получилось с твоими друзями, – сказала Салли, наконец повернувшись к нему. – Забыла сказать Бобу, что они тоже приедут. Он терпеть не может незнакомых людей, – она робко улыбнулась. – Желаю тебе снова купить машину: вы с Эллен могли бы приезжать к нам в гости. Вместе с Питом. Обалдеть, – на ее лице промелькнуло нетерпеливое желание. – Как это интересно! Он похож на тебя?

– Чуть-чуть. Еще рано говорить.

– А на папу?

– Конечно.

Салли засияла от счастья.

– Я так рада, – она немного посидела, куря и глядя на него, на стены кабинки и картину со спящей собакой, висевшую над крючками для верхней одежды. – Кем он станет? – сказала Салли. – Когда вырастет. Ты думал об этом?

– Да, – ответил Хедли. – Я много об этом думал. Кем он станет… Куда попадет.

– Не забивай себе этим голову, Детка, – с тревогой сказала сестра. – Пообещай мне. Пообещай, что будешь думать о себе? Ты понимаешь, о чем я?

Он сделал вид, что не понимает.

– У меня столько всяких забот. Этот магазин…

– Посмотри на меня, – Салли потянулась вверх и повернулась к нему лицом. – Детка, ты решил совсем остановиться? Ребенок не может служить тебе оправданием… Нельзя сваливать всю вину на него. Это неправильно – ты еще так молод. Ты хоть знаешь, какой ты молодой? Ты просто мальчик, белокурый малыш. У тебя еще все впереди. Ты мог бы быть намного…

– Конечно, – бесстрастно сказал Хедли.

– Но ты не хочешь, – Салли встрепенулась. – Ты был таким активным – даже в детстве. Помнишь электрический моторчик, который ты собрал? А все циновки и корзинки, что ты сплел. Твой конструктор… Ты всегда что-нибудь мастерил. И так любил чинить часы!

Через минуту Хедли сказал:

– Салли, со мной кое-что произошло.

Она сжала кулаки.

– Ты знаешь об этом?

Хедли усмехнулся.

– Конечно! Я неправильно выразился… это типа проклятья или хрустальной болезни.

Она смущенно посмотрела на него.

– Ты о чем?

– Я встретил одного человека.

– Не говори со мной обиняками – кого ты встретил? Вы с Эллен расходитесь? Ты встретил другую девушку? – Салли выглядела довольной.

Хедли порвал салфетку и скомкал клочки.

– Ничего подобного, – он застенчиво улыбнулся. – Мы с Эллен – первое, что приходит тебе на ум. Наверное, ты думаешь, что я кручу любовь с какой-нибудь продавщицей из магазина полезных мелочей?

Она опасливо улыбнулась.

– Детка, даже если ты путаешься с самой девой Марией, меня это нисколечко не волнует. Ты же знаешь – меня волнует только твоя судьба. Давай посмотрим правде в глаза… я считаю Эллен милой девушкой, и я о ней хорошего мнения. Но она ничем не отличается от любой другой молодой девчонки с каштановыми волосами и большуууущими грустными глазищами. Я видела таких тысячи… Знаешь, Детка, возможно, если бы у тебя была жена, способная помочь… – Она пожала плечами. – Это не мое дело, но тебе нужно кое-что, помимо… – Она взмахнула рукой и насмешливо улыбнулась. – Согласись… это можно получить это где угодно, верно? Для этого вовсе не нужно жениться. Ведь ты же такой привлекательный парень, Детка. Я помню, что говорили про тебя мои подружки, – сказала она медлительно, и ее голубые глаза подернулись поволокой: женское лукавство, таинственный сексуальный флер. – Как давно это было? Восемь, девять, десять лет назад… Тебе было пятнадцать.

– Шестнадцать.

– Обманщик. Уж я-то знаю, сколько тебе было лет… Когда ты родился, мне было четыре года. Я хорошо помню этот день, – она строго повысила голос. – Так что не пытайся меня дурачить.

– Я никогда тебя не дурачил, – простодушно сказал Хедли. – Точнее, мне это никогда не удавалось.

– Ну, так никогда и не упрекай меня в том, что я заставляю тебя строго придерживаться правил, – ее голубые глаза забегали. – Ты знаешь, как я к этому отношусь.

– Знаю, – он натянуто усмехнулся.

Закурив новую сигарету, Салли продолжила:

– Дело в том, что Эллен… – Она подняла глаза. – Не возражаешь?

– Нет.

– Что она может для тебя сделать? Чем она обладает? Она милая девочка, Детка, но для тебя этого мало. Ты слишком одаренный… неужели не ясно? Ничто не должно тебя сдерживать. Тебе нужна женщина, которая сможет работать вместе с тобой… Женщина с такими же способностями, как у тебя. А у тебя их много.

– Боже, – мягко сказал Хедли, – я не рисовал с самого колледжа.

– Я говорю не только об этом. Но и об этом тоже. Ведь ты уникальная личность, Детка. В тебе такие глубины. Бездны! Ты глубоко копаешь… Ты сложный человек. Эллен понимает тебя по-настоящему? Хочет понять, верю, – Салли беспечно, весело рассмеялась. – Какой же ты дурачина, Детка! Нельзя позволять говорить такое о собственной жене.

Уставившись в стол, Хедли негромко сказал:

– Ты можешь говорить все, что угодно. И делать все, что угодно. Ты всегда все делаешь правильно.

– Это ты так говоришь, – Салли вздохнула. – Жаль, что Боб думает иначе. Послушать его, так я все делаю неправильно. И ему это нравится – он язвит над каждой моей промашкой. Стоит мне разбить тарелку или уронить в ванной флакон – любая моя оплошность. У него в подсобке эта чертова мастерская, со всеми этими шлифовальными машинами и инструментами… – Она резко оборвала фразу. – Так кто же это? Не девушка? Выбор сужается, – она уставилась на него опасливо, предчувствуя недоброе. – Детка, в колледже ты одно время водился с той компанией – ну, когда ты еще рисовал. Тогда это было нормально, я все понимала. Но если ты связался с ними теперь…

– Нет, – сказал Хедли, – это другое. Я… был на лекции одного человека.

– Напоминает популярную песенку «Жил один парень…». Боже, какой ужас.

Глядя в упор на сестру, Хедли сказал:

– Я еще не понимаю этого до конца. Не знаю, как оно на меня повлияет… пока я полностью это не усвоил. Но я чувствую, что это не все: оно по-прежнему действует.

С лица сестры слетело веселье.

– Что за человек? – Посерьезнев, Салли выгнулась на стуле, пораженная натянутостью в его голосе. – Ты правда не шутишь?

– Конечно, нет. Ты знаешь, сколько вещей никогда не имели для меня смысла. Человеческие занятия, вся эта возня… типа твоего мужа.

Салли возмущенно покраснела.

– Детка… – Она пожала плечами. – Что ж, долг платежом красен.

– Я не собираюсь на него нападать. Я отношусь к нему с большим уважением. Но я не понимаю его, не понимаю, зачем все это, вся эта беготня. Вся эта борьба. Порой я сижу в «Здоровом питании» и смотрю на людей, проходящих по тротуару. Они же чокнутые! Куда они все ломятся? Копошатся, как муравьи… Бессмыслица.

– Ты всегда любил мечтать, лежа на диване, – тихо сказала Салли. – Ты всегда был великим фантазером. Заключал у себя в голове огромные сделки, придумывал, чем будешь заниматься. Планы… Ты прирожденный продавец. Готова поспорить, старухи в тебе души не чают.

– Но теперь я понимаю, – продолжал Хедли. – Теперь, когда я их вижу, это больше не приводит меня в недоумение.

Встревожившись, сестра покачала головой.

– Что ты понимаешь, Детка?

– Чем они занимаются. Куда идут. Почему суетятся.

– Почему?

Сцепив руки, Хедли сказал:

– Я не знаю, как объяснить, чтобы ты не рассмеялась. Когда я говорю вслух, это звучит так глупо.

– Говори.

– Скоро конец света.

Наступила пауза. Руки Салли задрожали, когда он постучала сигаретой о пепельницу.

– Что ты имеешь в виду? Войну?

Он кивнул.

– Да, в некотором смысле. Но не только. Война – лишь часть целого.

– Но ты имеешь в виду войну. Тебя беспокоит война, – она грубо, бешено выругалась. – Черт бы их всех побрал… Они охотятся за тобой, пытаются призвать тебя на службу? У тебя же ребенок…

– Дело не в этом.

– А в чем же тогда? – Салли в бешенстве смяла сигарету. – Ты хочешь сказать, что боишься? Боже, Детка, да ты сам как маленькая старушка, пугливая старушенция. Ты боишься, что тебя разорвет на куски? Детка, в тебе нет никакого стержня. Мне так стыдно за тебя… – Она взяла себя в руки, встрепенулась. – Но я понимаю. Наверное, если у тебя есть ребенок, о котором нужно заботиться… Я бы тоже волновалась. Ну, так мотай отсюда. В какую-нибудь глухомань. Просто исчезни – страна-то большая. Купи себе ферму и выращивай овощи… тебе же всегда это нравилось. Уезжай из страны: свали в Мексику.

– Нигде не укрыться.

Ее голубые глаза засверкали.

– Так вот что ты выяснил? Что все погибнут, а значит, остается просто сидеть и ждать? Этим ты и занимаешься – просто ждешь, пока начнут сбрасывать атомные бомбы? Что это за человек?

Потупившись в стол, Хедли сказал:

– Теодор Бекхайм. Наверное, ты о нем никогда не слышала.

– Нет, не слышала.

– Он возглавляет религиозную группу. Общество стражей Иисусовых. Оно распространено по всему миру. Множество последователей в Африке.

– Религиозные фанатики! Изуверы!

– Возможно. Только они не похожи на фанатиков. Все как раз очень логично. Такое чувство, будто я всегда это знал, но не мог сложить отдельные детали воедино. Когда я услышал его, все будто встало на место.

– Что ты намерен делать? – Салли судорожно, торопливо собрала пальто и сумочку, запихнула в карман зажигалку. – А вот и Боб: слышу, как он орет, – она повысила голос. – Сюда – в эту кабинку!

Занавески резко раздвинулись, и перед ними выросла фигура Боба Соррелла. Он стоял, расставив ноги, с потемневшим, грозным лицом.

– Почему вы не раздвинули эти хреновы занавески, чтобы я мог вас увидеть? – спросил он.

– Мы уже готовы, – сказала Салли тонким, бесцветным голоском. – Если, конечно, ты не хочешь чего-нибудь еще.

– Я? – Боб язвительно рассмеялся. – Пошли – пора уже выбираться на автостраду, – он хлопнул Хедли по плечу, когда тот встал со стула. – У тебя не друзья, а чудила какие-то. Где ты их откопал? Боже, будь у меня этот старый трактор, который они называют машиной… Они не проедут на этой рухляди и пары миль, – Боб громко расхохотался, когда они вышли из кабинки. – И болты у них расшатались не только в моторе, – он выхватил из безжизненных рук Хедли чек и принялся его изучать. – Я расплачусь, земляк.

Боб прошагал к кассе, выгребая из кармана серебряную мелочь. Он широко улыбнулся через плечо Салли и Стюарту и красноречиво им подмигнул.

– Теперь моя очередь, – крикнул он через весь ресторан, проходя мимо обедавших молча китайцев. – Вот только доберемся до Сидер-Гроувс, и Эллен сварганит нам настоящей жратвы.

Теплый и густой вечерний ветер капризно задувал в открытые окна квартиры. Мухи, мотыльки и жуки жужжали и бились о лампочки, поджаривались и падали крохотными шипящими комочками на ковер. Все лениво отдыхали в гостиной, уставившись друг на друга с невольным упорством. Была половина девятого. На кухне груды грязной посуды стояли в раковине, на плите, столе, сушке. Расчистили немного места, чтобы можно было открыть бутылки с джином и тоником и приготовить коктейли. Кубики льда медленно таяли на подносе, в окружении штопоров, клочков фольги, лужиц «джилбис делюкс» и лимонных корок.

– Жарко, – пробормотала Салли. – По-моему, сейчас жарче, чем днем. Так… парит.

Немного спустя Эллен сказала:

– Думаю, влажность здесь выше, чем на вашей стороне Залива.

– Вы живете почти у самой воды, – заметил Боб. – Временами даже тиной потягивает.

– А Сидер-Гроувс явно разросся с тех пор, как я была здесь последний раз, – поделилась наблюдениями Салли. – Когда это было – не меньше года назад, так ведь? На прошлое Рождество мы собрались вместе… нет, кажется, это было два года назад. В любом случае, город тогда был меньше.

Салли потянулась за своим коктейлем на журнальном столике. Она заглянула в бокал и увидела кусочки лимона, плававшие в джине.

– Погоди, вот попробуешь пару раз, – нетерпеливо сказала она Эллен. – Это же совсем другое дело. Мы отправим его по почте завтра утром.

– О чем это вы? – спросил Боб.

– О блендере «уэринг». На кухне я сказала Эллен, что мы отдадим свой двухпинтовый – для нас он и впрямь маловат. А когда приедем в следующий раз, она сможет смешать для нас дайкири… и тебе не придется сидеть и тосковать вот над этим, – она показала на бокал, который ее муж сжимал обеими руками.

Боб Соррелл уныло сидел с бокалом имбирного эля: Боб пил только тогда, когда его все идеально устраивало.

Салли сбросила туфли на высоком каблуке и нейлоновые чулки. Ее свитер, шляпка и костюм уже висели в шкафу в спальне: Салли надела желтую блузку Эллен и одну из ее коротких и легких летних юбок. Она распустила и откинула назад свои медовые волосы и смыла бо́льшую часть макияжа. Салли задумчиво, безропотно свернулась калачиком на диване, поджав оголенные ноги и засунув бледную руку за спину. Сжимая в другой руке бокал и прикрыв глаза, она зевала, улыбалась, потягивала коктейль и рассеянно слушала негромкую воркотню телевизора.

Прислонившаяся к кухонной двери Эллен Хедли была в той же одежде, что и днем. В неярком комнатном освещении ее гладкую, очень молодую кожу покрывал ровный загар. Эллен без всякого выражения, с отсутствующим видом попивала подслащенный джин со специями. Один раз она наклонилась и ласково потрогала мужа за плечо: Стюарт Хедли сидел, развалившись в большом мягком кресле, с закрытыми глазами и открытым ртом, не обращая внимания на свой бокал, стоявший на ручке кресла: неподвижные кубики льда осели на дно.

– А у вас приятная квартирка, – сонно сказала Салли. – Но знаете, платить за аренду – значит, выбрасывать деньги в трубу. Мы с самого начала задумались о покупке… Правда, это было еще пять лет назад. Раз уж Боб занимается недвижимостью, снимать жилье – это какое-то извращение. В любом случае, нашу квартиру вы видели, так ведь? – Салли снова зевнула. – Боже, от этой жары так клонит в сон… – Она вяло прихлопнула комара, жужжавшего над ухом. – Кажется, что я сейчас совсем вырублюсь, – она заглянула в свой бокал. – Но не из-за этого – он слабый, как вода.

– По моим подсчетам, – сказал Боб Соррелл, – за десять лет аренды человек выплачивает владельцу изначальную себестоимость квартиры. А после этого владелец получает чистый барыш. Если собираетесь снимать, придирайтесь ко всему подряд – к покраске, водопроводу, толщине стен, количеству электропроводов ввода…

– Чего-чего? – спросила Салли.

– Ну, надо иметь трехпроводной ввод. Двухпроводного мало. Два провода – значит перегрузка, опасность возгорания. Квартиросъемщик будет реветь белугой. Отстаивай свои права, а то ни хрена не добьешься. В этом мире надо гнуть свою линию, старина: кому, как не тебе, ее гнуть?

Салли послушно кивнула.

– Ну и, конечно система охлаждения – никакого центрального трубопровода и сернистого газа. Слишком опасно – где-нибудь в стенке прорвет трубу, и затопит все здание, – Боб постучал по стене. – В наши дни инспектора не пропустили бы этот дешевый оргалит. Они сейчас вовсю гайки закручивают. Когда мы строили ту большую двенадцатиэтажку в Ист-Окленде, эти сволочи прошерстили каждый дюйм. Заставили нас вырвать всю проводку до последнего фута. Пришлось проложить ее заново от начала и до конца, а не просто от электрощита до квартир. Эту халупу можно было сдать разве что глухой ночью в густом тумане.

– Сколько вы платите за аренду? – спросила Салли.

Эллен слегка шелохнулась.

– Пятьдесят два пятьдесят.

Тут уж Боб Соррелл не удержался:

– Сколько единиц жилплощади в этом доме? Восемнадцать? Двадцать? Если посчитать, получается валовой доход не меньше девятисот в месяц. Это, конечно, если все сдаются. В этом главный риск для доходного имущества: если пять единиц в здании таких размеров простаивают, ты теряешь прибыль. Эти парни пытаются срезать путь: поднимают арендную плату, наваривают еще пару баксов на каждом квартиросъемщике, а потом остаются у разбитого корыта, потому что полдюжины единиц пустуют. А они еще удивляются, почему к концу года уходят в минус.

– Расскажи им про то место в Сан-Хосе, – попросила Салли. – Про то правительственное жилищное строительство, в которое мы влезли.

Лицо Боба мрачно оживилось.

– Ну, правительство арендовало землю у частных инвесторов. На десятилетний срок – под строительство низкозатратного жилья для тружеников тыла. Сейчас сроки аренды истекли, и инвесторы хотят получить собственность обратно, чтобы построить что-нибудь солидное. Они там белугой ревели.

– Эти блоки военного времени сделаны из обычного картона, – разоткровенничалась Салли. – Мы обошли все кругом, и там стены потрескались… Их ногой повалить можно.

Боб непреклонно продолжал, его грубый голос гремел в маленькой гостиной:

– Я предложил цену за мебель – весь этот хлам был в собственности правительства: квартиросъемщики, в основном мигранты из Оклахомы и черномазые с Юга, не привезли с собой ни хрена, кроме обуви (если, конечно, она у них была). Боже, в каждом здании по шесть квартир, а это значит – по шесть холодильников, шесть кухонных плит, шесть диванов, шесть двуспальных кроватей, шесть туалетных столиков, ну и так далее по списку. Шесть полных комплектов мебели для трехкомнатной квартиры. Здания, конечно, были конфискованы. Они дали каждому по два месяца на то, чтобы съехать, а потом обтянули все это дело канатом, и давай валять. Всего одна неделя на то, чтобы вывезти мебель, и мы предложили цену от балды: семьдесят пять долларов.

– За сколько зданий? – пробормотала Салли. – Их там было около пятидесяти или шестидесяти?

– Пятьдесят семь, – Боб теребил свой бокал с имбирным элем. – Больше никто ничего не предложил. Мы купили мебель из трехсот сорока двух трехкомнатных квартир всего за семьдесят пять баксов! – Боб ухмыльнулся и покачал бритой головой, словно до сих пор находился под впечатлением. – Мы не стали все это продавать на рынке подержанной мебели, где обычно покупали обстановку для квартир в собственных домах. Это была мировая сделка! Мебели аж на двадцать тысяч баксов.

Запыхавшись и раскрасневшись, Салли сказала:

– Бобби, а как насчет того места? Ты знаешь, о чем я. Они бы просто влюбились в него! А Детка мог бы ездить оттуда на работу: разве там нет прямого поезда? Ну, или он мог бы купить машину, – она в нетерпении повернулась к Хедли. – В любом случае, тебе нужно купить машину, – снова повернувшись к мужу, Салли продолжила: – Ну так что? Она же простаивает попусту, а это такое красивое место.

– Нет, – категорически возразил Боб. – Никуда не годится. Выглядит с виду нормально, но если заглянуть в фундамент и посмотреть, на чем все держится… – Он фыркнул в отвращении, словно списывая сумму со счета. – Это еще может подойти для краткосрочного вложения, но им же нужно что-нибудь долговечное.

Салли разочарованно, капризно надула свои красные губы.

– А по-моему, идеально подходит. Размеры в самый раз – одна спальня для них и одна для Пита. И мы могли бы регулярно ездить к ним в гости: через платный мост Сан-Матео можно перемахнуть в два счета, – зардевшись, она обратилась к Эллен и Стюарту. – Это прелестный домишко в Маунт-Идене. Фирма Боба оформила на него документы, а люди не выполнили своих обязательств. И теперь дом фактически принадлежит Бобу. Я хочу сказать, мы могли бы провести его через бухгалтерию – ну, вы понимаете. Купили бы за бесценок. Как думаете, вам бы понравилось?

Боб повысил голос.

– Я же сказал тебе, там нет ничего хорошего. Нужно полностью менять фундамент – брось, эта хренотень стоит на обычных бетонных блоках!

– Ну и что, – крикнула в ответ Салли, – они могли бы все починить! Убрать эти блоки и заложить прочный каркас!

– Вот навязалась на мою голову, – произнес Боб, закрывая тему. – Главное – не паникуй, – сказал он Хедли, хотя тот ничего не говорил. – Просто стой на своем, старина… И дела рано или поздно пойдут на лад, – не сводя холодных, недобрых глаз с Хедли, Боб продолжил: – Лучше тебе обзавестись приличной машиной, а не дешевым домом. На хорошей тачке ты сможешь ездить, куда захочешь. Боже, на выходных мы мотаемся даже в округ Сонома… На свободной автостраде «нэш» легко выжимает восемьдесят пять в час. Мчишься себе с ветерком, – он плавно повел рукой. – Будто на облачке плывешь.

Салли нагнула голову, украдкой встряхнув белокурыми кудрями от удовольствия.

– Боб – помощник шерифа округа Напа. Вы видели красный свет на багажнике – у него и сирена есть.

Немного спустя Эллен натянуто сказала:

– Боб, а кто доставляет тебе больше всего хлопот… Воры скота?

Боб уставился на нее без тени юмора.

– Нет. Умники, угоняющие машины, – ответил он, откинулся на диван и начал рассказ. – Я застал врасплох банду пачуко[67], шаливших с моим «доджем». Помните синий «додж», который был у нас на прошлое Рождество? Мы с Салли сидели в кино, в Напе. Выходим, значит, где-то в полвторого, а там эти пачуко ошиваются.

– Вы же знаете, как они выглядят, – вмешалась Салли. Она сгорбилась, изображая подростковую сутулость. – Руки в карманах. А Боб начистил «додж» до блеска… Вот это была красота. Белые бока, фары… все дела.

– Я этих пачуко за милю чую, – упорно продолжал Боб. – Ну, у меня в руке была горсть десятицентовиков… просто случайно оказалась, – он ехидно, жестоко ухмыльнулся. – Один из этих пачуко подошел ко мне, и такой: «Подкинешь до города?» Они собирались поехать с нами, нравилось нам это или нет.

– Боб врезал ему прямо между глаз, – перебила Салли. – Парень повалился, как мешок с углем. А остальные просто стояли и пялились на него. Никто не шелохнулся – они просто стояли. Мы сели в машину, Боб сдал назад, и мы умчались.

Боб громко, коротко рассмеялся, точно пролаял.

– Брось, едва мы свернули за угол, они оттащили этого подонка. Я видел, как его пятки волочились по гравию: они схватили его под мышки. Он просто вырубился – на неделю!

В комнате воцарилась тишина: слышалось лишь гудение насекомых да воркотня телевизора.

Стюарт Хедли медленно встал, опираясь на кресло. Он выглядел уставшим и измочаленным после душного и жаркого июльского вечера. Нетвердой походкой он направился через всю комнату, шаркая ногами и делая краткие, неравномерные остановки: его тело казалось одеревенелым и неповоротливым. Эллен обеспокоенно наблюдала за ним.

– Стью, – сказала она, – ты куда?

Хедли застыл перед дверью спальни и обернулся к Эллен. Лицо его было бледным и отекшим, глаза прикрыты. Хедли моргнул, кашлянул и снова повернулся к двери спальни.

– Гляну, как Пит, – буркнул он.

– Он спит, – сказала Эллен. – Я только что смотрела.

Хедли не ответил. Он скрылся в спальне и бесшумно закрыл за собой дверь.

В спальне было темно и довольно прохладно. На туалетном столике в углу негромко поскрипывал электрический вентилятор, рывками разгонявший воздух по комнате. Хедли немного постоял, привыкая к темноте.

Питер Хедли крепко спал в кроватке. Он отрывисто сопел и похрапывал, его кожа стала липкой от пота и покрылась красными пятнами из-за жары. Мальчик скорчился, скривился, повернулся на бок и захрапел, так и не проснувшись. Крупный здоровый младенец. Подойдя и уставившись от него, Хедли почувствовал слабый запах кислого молока.

Из гостиной доносился резкий, грубый голос зятя. Словно стук молота о наковальню, он проникал сквозь тонкие, дешевые стены прямо в спальню. Боб Соррелл рассмеялся, повысил голос, обратился к Салли, затем к Эллен. Стоя в густой тени у кроватки сына, возле спящего младенца, Хедли слышал, как этот человек четко произнес его собственное имя. Соррелл спрашивал, где он и чем занимается. Предстояло отчитаться и объяснить свое поведение: в любую минуту Соррелл мог встать и решительно прошагать в спальню.

Хедли задумался, что же делать. Подумал, не указать ли Сорреллу на дверь – указать им обоим? Да-да, обоим, включая сестру. Как так случилось? Хедли попытался вернуться к началу: когда впервые зародилась эта мысль, первое осознание того, что дело касается их обоих, а не только Боба?.. Он не мог докопаться до причин: мысль взялась ниоткуда, неизвестно когда. Но как только она засела в мозгу, ее уже нельзя было от себя прогнать. Хедли не мог отделаться от нее, нес за нее ответственность. Ему захотелось избавиться от них, отчаянно захотелось, чтобы они ушли и уехали домой, укатили на север в своем огромном зеленом «нэше» и больше никогда не возвращались.

Дверь открылась, и в темноту плавно скользнула Эллен. Она осторожно закрыла за собой дверь и поспешила к нему.

– Ради бога, – сказала она скрипучим голосом, – что ты здесь делаешь? Просто стоишь? С Питом все в порядке?

– Конечно, – ответил Хедли.

– Тогда в чем же дело? – Ее лицо охватили досада и беспокойство. – Любимый, ты должен вернуться: нельзя здесь прятаться.

Он сердито повысил голос.

– Я не прячусь! Я имею право сюда заходить и смотреть, как себя чувствует мой сын.

– Ты не можешь уходить и оставлять меня наедине с ними, – лицо Эллен словно одеревенело. – Я не собираюсь это терпеть: не собираюсь тащить этот крест в одиночку. Она твоя сестра, а не моя. Я внесу свою лепту, смирюсь с их присутствием – но только не в одиночку. Понимаешь?

– Ладно, – сказал Хедли. – Хорошо, пошли обратно, пока он не вышиб дверь, – в гостиной гудел и разносился эхом громкий голос Боба. – Как она могла за него выйти? – бессильно спросил Хедли. – Как она могла связаться с таким человеком?

– Она считает его потрясающим, – весело сказала Эллен.

– В голове не укладывается, – Хедли бесцельно устремился сквозь полумрак к двери. – Это повторяется всякий раз, когда я его вижу. Он всегда был таким: еще до того, как они поженились, он был таким же шумным и злобным.

Эллен схватила его за руку.

– Любимый, этого следовало ожидать. У нее своя жизнь, а у нас – своя. Боже мой, ей уже почти тридцать. Она из совсем другого поколения: что у нас общего? Глянь на них – обращаются с нами, как с детьми, опекают, указывают, что нам делать…

– Я рассказал ей.

– О чем?

– Про Общество.

Эллен пришла в некоторое замешательство.

– Ты имеешь в виду историю со Стражами? Того… Бекхайма?

– Она рассмеялась, и все.

– Нет, – категорично сказала Эллен, – Стюарт, я в это не верю. Ты просто расстроился и запутался, как избалованное, обиженное дитя. Давай вернемся в гостиную – честное слово, я не знаю, что я с тобой сделаю, – она беспечно прибавила шагу: – Ты всех нас так расстраиваешь… Немудрено, что Салли не отнеслась к тебе с сочувствием. Ты не можешь ожидать от нас, что…

– Это он виноват, – перебил Хедли. – Она такой раньше не была. Он горилла, а не человек. Слышала, как он хвастался тем, что избил мексиканского парня? Какого-то подростка в два раза ниже его ростом. Он же выродок, а она считает его потрясающим. Видела б ты, как он обошелся с Дейвом и Лорой – это было ужасно. Он их вышвырнул, откровенно спровадил.

Эллен живо взяла его под руку.

– Ну, не такая уж она глупышка. Салли запрягла в свою повозку восходящую звезду, и, по-моему, это говорит в ее пользу. Она не дура, любимый.

Хедли вырвался.

– Ты слышала меня? Я рассказал ей, а она просто покачала головой. Я думал, она поймет – думал, есть человек, к которому я могу прийти и… а она оказалась точно такой же, как все. Куча идиотских фраз и остроумных замечаний.

Ослепленная глубокой обидой, Эллен сказала:

– Значит, единственный человек тебя подвел? Как жаль! Какая досада! Времена изменились: ты больше не можешь положить головку ей на колени.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Пошли, они могут нас услышать. Давай выйдем. Поговорим об этом позднее.

– Но я хочу поговорить об этом сейчас! – Хедли преградил ей путь. – Что ты имела в виду? – Он схватил ее за плечи: неяркий вечерний свет тускло озарил ее личико, темные, блестящие от слез глазищи, приоткрытые губы, дрожащий подбородок. – Черт возьми… – Выйдя из себя, Хедли повысил голос. – Ты рада!

– Конечно, рада. Любимый, я так рада, что хочу кричать об этом во весь голос, – Эллен изо всех сил попыталась улыбнуться: слезы потекли по щекам и закапали на крахмальную белую рубашку. – Салли со своим проклятущим блендером. Она собирается отдать нам старый, маленький – тот, которым они не могут пользоваться, потому что он для них маловат. А еще они подгонят нам домик, чтобы мы могли ходить к ним в гости каждую неделю – за еженедельными указаниями и инструктажем. Чтобы они могли руководить нашей жизнью, указывать, что мы должны делать, точь-в-точь как она указывала тебе всю твою жизнь. Тебе все равно, ты считаешь это нормальным, но мне-то не все равно! Эта твоя чертова сестра не смеет мне указывать, как вести хозяйство и как распоряжаться собственной жизнью… – Эллен обняла Стюарта и отчаянно прижалась головой к его шее, чуть не задушив его мягкими каштановыми волосами. – Почему ты не можешь обратиться со своими историями ко мне? Я пойму – даже если не пойму. Если ты этого хочешь, значит, я тоже хочу. Я пойду с тобой, буду молиться, кататься по полу – все, что угодно… Я забочусь только о тебе.

В кроватке проснулся Пит, разбуженный их громкими голосами. Ребенок пронзительно, безудержно разревелся: его плач перерос в оглушительный визг. В гостиной Салли и Боб вскочили и в раздражении устремились к двери спальни. Боб громко постучал в нее и заорал:

– Святые угодники! Что там у вас творится?

Хедли вцепился в жену.

– Я не потерплю таких разговоров. Убирайся отсюда, если будешь говорить о ней в таком тоне.

– Не уберусь! – всхлипнула Эллен. – Это мой дом, и я не собираюсь отсюда уходить, а ты не сможешь меня заставить. Я годами выслушивала, как ты говорил о ней – меня уже тошнит от этого. С меня хватит… Я терпела, сколько могла, – она отдернула руки. – Не смей меня оскорблять, – по щекам Эллен заструились слезы, а на рубашке большими кругами проступила влага. – И не смей меня больше хватать.

Заглушая младенческие крики, Хедли заорал:

– Я не потерплю этого ни от тебя, ни от кого-то другого. Будь у тебя хотя бы часть ее лоска, будь ты хоть немного похожа на нее… – Его душили эмоции. – Ты не достойна даже произносить ее имя. Ты обычная давалка, вот и все! Она права – ты всего-навсего потаскуха!

Потрясенная, испуганная Эллен молча посмотрела на него в упор.

– Прошу тебя, не говори мне таких вещей, – она жалобно огляделась, словно моля о помощи, и перешла на шепот. – Стюарт, не делай больше так. Пожалуйста!

Хедли резко схватил ее и прижал к себе, так что у нее затрещали ребра.

– Я больше не могу этого выносить, – выдохнул он. – Все кончено. Я ухожу.

– Нет, – сказала Эллен, ослабев от страха. – Забудь мои слова: фиг с ними. Пожалуйста, прости меня.

Лицо Хедли вспыхнуло, стало уродливо-багровым. Почуяв недоброе, Эллен шарахнулась, когда он ее отпустил. Этот взгляд она уже видела раньше и боялась его больше всего на свете. Хедли собирался что-то сделать – она это знала. Взгляд всегда что-то означал: Эллен непроизвольно прикрыла лицо рукой. Один раз, всего лишь раз, Хедли ее ударил. Но тогда она ударила его первой: дала пощечину. Он тотчас сел на диван и заплакал, как ребенок, а она попыталась его успокоить. После этого Хедли встал и ударил ее в глаз. Но сейчас он не собирался этого делать: он намеревался уйти. Эллен безумно захотелось, чтобы он ее стукнул, избил – все, что угодно, только бы он не уходил, только бы не бросал ее.

– Не надо, – задыхаясь, сказала она и загородила перед ним дверь. Теперь Эллен уже молилась о том, чтобы он ударил ее. – Я не отпущу тебя: ты не сможешь уйти.

Губы Хедли скривились. Он судорожно занес руку: Эллен увидела его поднятый локоть – острый, жесткий треугольник костей под мягкой тканью рукава. Затем Хедли вдруг заворчал и вырвался, после чего нащупывал дверную ручку.

– Береги себя, – двусмысленно сказал он. – Наслаждайся жизнью. Я напишу.

В эту минуту распахнулась дверь, и в темную спальню вошла Салли.

– Ну вы, ребята, даете, вас слышно на весь дом! А ну-ка выходите отсюда… – Она быстро выпроводила их в гостиную. – А теперь быстро поцелуйтесь и помиритесь, – Салли мельком взглянула на наручные часы. – Нам скоро пора бежать: нужно выбраться отсюда к десяти.

Боб отвернулся и поковылял на кухню.

– Мы можем выпить свежего кофе? – Он стал рыться в шкафчиках над раковиной. – Эллен, куда на хрен подевался твой «сайлекс»? Если я не выпью горячего кофе, то засну прямо на автостраде.

На краткий миг Стюарт Хедли прижался к жене, но тут же отпрянул.

– До скорого, – сказал он.

– Ты куда? – в страхе спросила Эллен и поспешила следом. – Пожалуйста, возьми меня с собой! Мне все равно, куда: разве я не могу пойти с тобой?

– Я к Дейву, – сказал Хедли, остановившись перед входной дверью квартиры. – Кто-то же должен перед ними извиниться.

Рыдая, Эллен догнала его.

– Пожалуйста, Стюарт, возьми меня с собой. Я боюсь, что ты не вернешься!

– Ты должна остаться с Питом.

– Я прихвачу его!

Хедли нервно рассмеялся.

– Ты собралась идти пешком? Вспомни, у нас ведь нет машины.

В дверях кухни стоял Боб Соррелл с «сайлексом» в руках, его суровое лицо расплылось от удивления. Распахнув входную дверь, Хедли заметил, как изумление Соррелла переросло в злобное недовольство. В следующий миг дверь закрылась, и Хедли очутился в темном, душном подъезде.

Он поспешил к лестнице и спустился, перескакивая через ступеньки и придерживаясь рукой за перила. Промчался через вестибюль и выбежал в открытую входную дверь на широкие бетонные ступени. Ночной воздух был свежим и чистым. Хедли глубоко вдохнул его, минуту помедлил, а затем устремился в сторону дома, где жили Гоулды.

Он бесконечно долго шел по темным накаленным улицам, засунув руки в карманы, думая и пытаясь собраться с мыслями.

Он уже пожалел о том, что наговорил Эллен.

Пересек улицу и миновал захудалые бильярдные, бары, ателье чистки обуви, дешевые кафе и гостиницы. Приближаясь к дому Гоулдов, он ускорил шаг.

Открывшая дверь Лора Гоулд была сдержанной и притихшей.

– Привет, Стью, – сказала она таким слабым голосом, что он насилу расслышал. – Заходи, выпьешь вина.

Тяжелой, безжизненной походкой она проковыляла через всю комнату и плюхнулась в кресло. Хедли неуверенно встал у двери, поправляя на себе одежду. В комнате также находились Дейв Гоулд, который угрюмо курил за столом и пялился на него, двое детей и стройная женщина в слаксах и клетчатой рубашке.

– Как поживает художник? – спросила она.

Хедли смутился. Он хотел было оглянуться, но затем понял, что она обращается к нему. Хедли узнал ее: это была Марша Фрейзьер. На журнальном столике в центре комнаты стояли пол-галлона темно-фиолетового вина, бокалы, банка арахисового масла, лежали пачка картофельных чипсов, голова голубого сыра с торчащим из нее кухонным ножом, коробка содовых крекеров. Мальчик свернулся калачиком на краю потрепанного старого дивана и беспокойно, со скучающим видом листал журнал. Ему было лет девять: полинявшие джинсы, футболка и тенниски. Его волосы слегка отливали ржавчиной – так же как у Марши. На кресле в углу крепко спала маленькая девочка лет трех, в мятом пляжном костюмчике.

– Это ваши дети? – спросил Хедли у женщины.

– А вы не знакомы с моим потомством? – Марша кивнула на мальчика. – Это Тимми.

Мальчик глянул исподлобья.

– Привет, – сказал он низким голосом и вернулся к своему журналу.

Марша показала на спящую девочку:

– А это Пэт.

Подняв бокал вина, она задумчиво отпила, не спуская глаз со Стюарта Хедли, пока тот смущенно искал себе место.

– Марша отвезла нас домой, – громко сказал Дейв.

– Кадиллак сломался, – еле слышно промолвила Лора, словно онемев от потрясения. – Мы проехали всего пару кварталов. Пришлось оставить его: мы сели на автобус и поехали через весь город к Марше.

Марша Фрейзьер была высокой и худощавой: костлявое лицо с глубокими впадинами. Она не носила макияжа. Серые глаза, слегка веснушчатая кожа. Какая-то аскетическая обнаженность во всем облике… но Хедли она показалась привлекательной. Четко очерченная фигура: подтянутое мальчишеское тело – прямое и простое, как у ее сына. Без каких-либо прикрас – выпуклостей или излишков плоти. Ее руки пониже закатанных рукавов были жилистыми и мускулистыми, никакой мякоти. Ладони – сильные и умелые. Как и прежде, разговор вращался вокруг Марши: казалось, она с самого рождения находилась в центре внимания. Дейв и Лора погрузились в молчание и апатию, принимали все со стоическим смирением.

– Это ваш купе перед домом? – спросил Хедли. – Тот серый «студебекер»?

Марша кивнула.

– Его надо помыть.

– Симпатичная тачка.

– Хорошо бегает, – согласилась она. – Но мощности маловато. Зато из нее удобно выглядывать… задняя часть кузова – почти вся из стекла.

– Я знаю, – сказал Хедли. – Я на таких ездил. Они классные.

– Кадиллак уже не починить, – понуро заговорила вновь Лора. – Видно, придется сдать его на металлолом. За отдельные запчасти можно выручить двадцать баксов, – затем она добавила: – Он припаркован на Мишен-стрит. Думаю, завтра сан-францисская полиция все равно его эвакуирует.

– Очень жаль, – сказал Хедли, пытаясь говорить сочувственно, но его симпатия к Гоулдам резко пошла на убыль. Их смуглые, неприятные лица внушали ему отвращение. «Два тролля», – подумал он. Хриплоголосые тролли с большими ступнями и руками лопатой. Бородавчатые и неприветливые – точь-в-точь как в сказках. Хедли уже потерял к ним интерес и переключил внимание на стройную сероглазую женщину.

Она налил себе дешевого вина.

– Почему вы назвали меня художником? – спросил он Маршу.

– Мы рассказали ей, – пояснила Лора. – Про твои картины – ну, ты знаешь.

– Я уже давно ничего не писал, – ответил Хедли. Но у него появилось странное чувство: он понял, что мог без труда представить себя художником. – Вы издаете журнал? – спросил Хедли. – Вы – главный редактор «Суккуба»?

– Верно, – сказала Марта своим монотонным контральто. Рассудительный голос, спокойный и деловитый. Уверенный в себе. – Но мы похожи на вас… За полгода не выпустили ни единого экземпляра.

– Почему?

– Денег нет.

Повисла пауза, и все задумались о деньгах. Гоулды смотрели безучастно, бессмысленно. Тимми задрал колени, положил на них журнал и не проявлял никакого интереса. Это был ежеквартальный журнал по искусству: вероятно, мальчик привык встречать их повсюду, точь-в-точь как сам Хедли вырос посреди бюллетеней Американской медицинской ассоциации.

За темными квадратами открытых окон сигналили машины. В комнату проникал затхлый воздух с Залива, смрад разъеденной резины и масла. В соседней квартире приглушенно горланило радио. Тяжелые удары и шаги над головой. Саму же комнату загромождали книги и газеты, было душно от запаха пыли, разлагающейся еды, мусора и хлама.

– А сколько стоит издавать журнал? – спросил Хедли.

Марша улыбнулась: ее зубы и волосы, кожа и глаза были нейтрального, смешанного оттенка – не блестящие, но и не тусклые. Словно ее вырезали из старой древесины или кости, а затем отшлифовали и получили матовую поверхность – выбеленную и шершавую, как сплавной лес. В ее теле чувствовалось что-то земное и прочное: несмотря на свою худобу, небольшое лицо, тонкие руки, Марша выглядела сильной.

– Это зависит от того, – ответила она, – какой журнал вы собираетесь издавать. «СИП», например, стоит сотни тысяч.

– А что такое «СИП»? – уточнил Хедли.

– «Сэтердей Ивнинг Пост». Доходы у нас невелики: тоненькая струйка от университетских обществ, изредка пара тысяч от Фонда Форда[68], – она иронично скривилась. – Впрочем, об этом уже можно забыть… От них уже больше ничего.

Хедли задумался: говорить ли ему, что он никогда в жизни не видел журнал под названием «Суккуб»? Стюарт попытался представить, как он выглядит. Вспомнил вузовский литературный журнал: наверное, «Суккуб» выглядел примерно так же – стерильные прямоугольные страницы стихов и прозы, никаких заглавных букв на обложке, титульный лист в модернистском стиле. Плотная высокосортная бумага, белая и пористая. Цена – пятьдесят центов. Состоит в основном из критических статей о Капоте, Прусте, Жиде, Уилле Кэсер[69]. Никакой рекламы, кроме разве что редких магазинов учебной литературы.

В комнате было спокойно – даже слишком спокойно для того, чтобы разговаривать или думать. Хедли с довольным видом расслабился, откинулся назад и стал потягивать вино. Все молчали. Напряжение уже прошло: некуда было спешить, не за что бороться, не к чему стремиться – будто воскресным днем на парковой скамейке. Даже Лоре, обычно такой горластой, сказать было нечего: события этого дня лишили ее остатков воли. Гоулды натолкнулись на кирпичную стену в лице Боба Соррелла. Его непомерная, зверская жестокость поразила их и сделала беспомощными. Они не возразили и не дали отпор, а просто упали духом, поникнув под гнетущим весом его бесцеремонности. Боб Соррелл мог помыкать такими людьми, как Гоулды, поскольку они неспособны ответить той же монетой. Под маской крикливости и суетливости внезапно обнажилась кротость. Гоулдов заманили в наш мир, точно Гензеля и Гретель[70], а затем стали систематически над ними измываться. Изумленную пустоту в их глазах затуманивало недоумение: они до сих пор не понимали, как их могли прогнать, спровадить, отфутболить. С ними обошлись, точно с неодушевленными предметами, полностью проигнорировав их человеческую природу. В них не было ни чувства протеста, ни желания пойти на мировую. Перед лицом грубости они попросту испарились.

Но Хедли расслабился и наслаждался этой пустотой. Его убаюкивало отсутствие истошных воплей: он был благодарен Лоре за ее молчание. Но спокойствие, исходившее от Марши Фрейзьер, в корне отличалось от подавленности и столбняка Гоулдов. Уравновешенность этой женщины проистекала из ее самоуверенности, а не из страха. Она идеально владела собой: таков был ее стиль жизни.

– Вас, как художника, – сказала она, – должны заинтересовать материалы. Чернила, бумага… Мы экспериментируем с различными технологическими процессами. В особенности нас интересуют новые методы репродукции гравюр.

Хедли кивнул. Его согласие было частью вымысла, который сознательно поддерживался: Марша понимала, что он не художник, но предпочитала говорить о нем как о художнике. Ей это нравилось, а ему нравилось ей подыгрывать. Хедли было приятно, и он с удивлением отметил, насколько изменилось его состояние. Возможно, поэтому Марша и прибегла к вымыслу. Проницательная и сметливая женщина создавала его заново. Ее слова повлияли на его: при помощи пары фраз она полностью перекроила Стюарта Хедли.

– Мы хотим, – продолжила она, – больше работать с гравюрами на дереве – с деревянными печатными формами. Это, конечно, замедляет скорость печати и уменьшает количество оттисков. Но мы, – она вновь улыбнулась своей слабой, пресной, сухой улыбкой, – мы еще даже не пытались продавать свою печатную продукцию. Перед нами никогда не стояла такая задача.

Дейв Гоулд сидел в углу за письменным столом и попыхивал трубкой, уставившись в пол и прислушиваясь к их разговору. Его рыхлое, дряблое, бесформенное тело в мешковатых твидовых брюках и тяжелой неглаженной одежде само напрашивалось на агрессию. Беспомощный слизень, которого хотелось раздавить. Дейв Гоулд был идеальным дополнением Соррелла. Громила и его жертва. Гоулды отличались одной бесившей особенностью: они вызывали неприязнь независимо от того, молчали они или кричали.

Хедли пришел извиниться. Он думал, что ему их жалко, что ему стыдно за произошедшее. Но теперь он разозлился. Вместо того чтобы оправдываться, Хедли возмущался: внезапно показалось, что он пришел завершить начатое Бобом Сорреллом. Дейв и Лора сидели и безмолвно ждали, когда он начнет. Прежде его подстегивали их шумные речи, но теперь оба сидели перепуганные в собственной квартире, готовые принять все, что им уготовано.

Но Хедли так ничего и не сказал. Он просто игнорировал их и разговаривал с Маршей Фрейзьер. Стюарт вспомнил, как они отзывались о ней, и развеселился. Марша им не нравилась. Ему стало еще веселей. Ненадолго перестало тошнить, грусть развеялась, и он воспрянул духом. В присутствии стройной, опытной женщины Хедли вновь почувствовал себя мужчиной, буквально расцвел. Она интересовалась им… Затем он вдруг решил спросить про детей:

– Вы одна несете за них ответственность? Я имею в виду детей – Тимми и Пэт.

Марша усмехнулась.

– Партеногенез[71]? Нет, я разведена. Я была жената на армейском майоре, – и немного спустя она добавила: – Во время Второй мировой.

Стюарт Хедли внимательно посмотрел на детей и понял, что она говорит неправду. Девочке было не больше трех, а война закончилась семь лет назад. Но это казалось нормальным, соответствовало праздной обстановке: правда растворилась в самодовольстве. Художник, фантазер и продавец, обретавшиеся внутри него, отреагировали одинаково. Лживый мальчик, строивший большие планы на будущее, выполз на поверхность и снова покрыл его хорошо знакомой теплой шкурой. Каждая фибра Стюарта Хедли отзывалась на эту приятную гибкость, благодаря которой маленькое становилось большим, а большое – невероятным. Он с радостью вернулся мысленно в те благословенные времена, к первозданной сущности своей жизни. Марше Фрейзьер захотелось сделать заявление, и это заявление прозвучало в высшей степени достоверно, поскольку оно доставило удовольствие. Оно было правдивым в старом, древнейшем смысле, о котором Хедли так хорошо помнил: радовало и рассказчика, и слушателя.

– Я видел ваш журнал, – сказал Хедли, точно освобожденный Прометей. – Симпатичный… У меня не было возможности вникнуть глубже, но то, что я увидел, показалось прекрасным.

Его слова были тщательно взвешены и приняты к сведению. Между ними двумя существовало взаимопонимание, не распространявшееся на Гоулдов.

– Жаль, что вы не можете взглянуть на макет нашего осеннего выпуска, – кивнув, сказала Марша. – Он уже почти готов, но мы тянем время, чтобы выяснить, в каком мы финансовом положении.

Слушая ее, Стюарт Хедли задумался над тем, что собой представляет макет журнала. Какого журнала? Что ему, в сущности, об этом известно? Это не имело значения. Хедли был доволен тем, что демонстрирует познания, а Марша с радостью ему внимала.

Между ними складывались странные отношения. Каждый ничего не знал о другом: оба руководствовались исключительно интуицией. Для Марши он был художником… Кем была она для Хедли? Он задался этим вопросом, пытаясь свести воедино собственные надежды, мечты – то вещество, из которого был соткан его мир.

– Я вращался в литературных кругах, – заявил его привычный голос, и это небрежное замечание поразило настолько, что Хедли чуть было не очнулся. – Помогал выпускать одно университетское издание, ничего особенного. Я был там художественным редактором.

Хедли сотворил этот шедевр дезинформации из скудных обрывков прошлого. В старших классах он нарисовал карикатуру для семестрового альбома: «Зеленый и малиновый». Хедли встречался с девушкой, вычитывавшей рукописи. Он интересовался фотографией: когда снимали выпускников, выставлял для них свет. Хорошо чертил и одно время интересовался макетами и дизайном. К тому же он действительно входил в состав художественной редакции своей институтской газеты, куда его устроил Дейв Гоулд. Сложив все это воедино, Хедли получил новый факт. После мысленной обработки этот факт окончательно оформился и заявил о себе вслух.

– Мы опробовали различные способы офсетной печати, – самостоятельно произнес его голосовой аппарат. – Конечно, для того вида продукции, что мы представляли, не существовало широкого рынка. Мы не нашли массового спроса… да это и неудивительно.

Сгорбившись за столом, Дейв Гоулд даже не подавал вида, что услышал эту несусветную выдумку. Возможно, он не расслышал или попросту не знал, что с этим сделать. Или, возможно, ему казалось бессмысленным и мелочным уточнять, что Хедли всего-навсего наклеивал подложки на монтажные листы. Все это к делу не относилось.

Осоловев от теплого летнего вечера, Хедли откинулся на спину с бокалом вина в руке и беседовал с Маршей Фрейзьер. Ее сын Тимми уснул, а Дейв Гоулд все ниже наклонялся над столом: трубка потухла, тело обмякло. Лора восседала глыбой несвежего теста. По тротуару прогуливались люди, страдая от ночной бессонницы.

Когда Марша с детьми засобиралась домой, Хедли ушел вместе с ними. Он снес девочку по лестнице и положил на заднее сиденье «студебекера». Пэт зашевелилась и прижалась к обивке. Следом по лестнице спустилась Марша, державшая за руку Тимми. Мальчик капризно направился к машине, залез на заднее сиденье и свернулся рядом с сестрой сонным, сердитым комочком.

Хедли неуверенно постоял на тротуаре, пока Марша обходила машину – длинноногая, очень прямая и тонкая в вечерней тьме.

– Запрыгивайте, – лаконично сказала она. – Подброшу вас домой.

– Вы уверены… – Начал было Хедли, но все же сел в машину и закрыл дверцу. – Тут недалеко: я могу пройтись пешком.

Сжав губами незажженную сигарету, Марша завела мотор.

– Минуту на прогрев, – она перегнулась, чтобы подкурить сигарету. – Они чуть не умерли, пока добежали до меня. Дейв и Лора. Они полностью деморализованы.

– Я знаю, – сказал Хедли.

– Они теряют дееспособность при первом же сильном ударе. Все это обман, – глядя прямо перед собой, Марша наблюдала за далекими передвижениями машин и людей, за ярко освещенным скоплением неоновых вывесок, обозначавшим деловой район в центре города. – Обман, обман, обман, – она тронулась с места, врубила фары и плавно выехала на дорогу.

Марша припарковалась перед его домом, и они немного посидели – во всей округе районе бодрствовали только эти двое. Дети крепко спали сзади. На темных тротуарах – ни единого силуэта. Вдоль по улице один за другим выключались фонари. Был уже почти час ночи.

– Вы женаты? – спросила Марша.

Он рассказал ей об Эллен и Пите.

– Сколько уже ребенку? Месяц? – Она стряхнула пепел в открытое окно машины. – Везет же вам. У вас еще все впереди… Помню, когда Тимми был маленьким… Это совершенно другой мир. Каждая перемена в нем – это перемена в тебе.

– Вы часто бываете на юге полуострова? – спросил Хедли.

– Изредка. Когда есть желание. Я приезжала, когда здесь выступал Бекхайм… Тогда-то мы с вами и познакомились. Вы пришли с Дейвом и Лорой. Вы слушали его лекцию… только заключительную часть, как вы сказали.

– Я вернулся на следующий день и прослушал ее всю.

– Правда? – Марша задумалась. – И какое у вас сложилось мнение?

– У меня… он произвел на меня очень глубокое впечатление, – выпалил Хедли. – Я считаю, что он хорошо выступил.

– Он необычный человек. Он меня заинтересовал. Вы что-нибудь о нем знаете? Если уж на то пошло, расскажу, что знаю сама. Теодору Бекхайму пятьдесят пять лет, хоть он и сомневается, что это его точный возраст. Он родился в Винегар-Бенде, штат Алабама.

– Он ведь негр? – спросил Хедли.

– Верно. В тринадцать лет он убежал в Новый Орлеан. Нашел себе работу на фабрике по обжарке кофе. Каждый день выплывал на гребной лодке в залив и взбирался на борт кофейных судов, прибывавших из Бразилии. Он отбирал образцы различных сортов кофе… Получал за это двадцать пять центов в час. В восемнадцать женился. Родились дети – трое сыновей. Жена умерла в 1916-м. В 1918-м пошел в армию, и его отправили за океан. Возвращался домой окольным путем… Сначала поехал в Африку, на Золотой берег. Работал на рудниках ЮАР. Вернулся в Соединенные Штаты как раз накануне Великой депрессии. У него было немного денег, и он вложил их в покупку земли. Вместе с тремя сыновьями собирался заняться земледелием. Но, когда грянула депрессия, потерял землю: они не смогли выплачивать ипотеку. Уехали из деревни – дело было в Виргинии – и переселились в город. В Чикаго. Черный пояс.

– Он… основал Общество?

– Нет, – сказала Марша. – В двадцатые годы в Чикаго религиозная жизнь била ключом. Существовал даже культ магометанских негров… Ближневосточная ересь под названием Бахаи[72]. Куча сект, мистических направлений. Общество стражей было основано еще в 1887 году. Фундаменталистская группа, отколовшаяся от баптистов. Ею руководил старичок-негр – Джон Миддлтон Фрисби. У них была суповая кухня… раздавали еду в качестве приманки. Чтобы получить пищу, нужно было выслушать их рассказ, почитать «Народного Стража». Бекхайм и его сыновья забрели в миссию, получили еду и поняли, в чем состоит задача. Времена были трудные… Вы этого не помните.

– А вы? – спросил Хедли.

Марша усмехнулась, начала было отвечать, но вновь улыбнулась.

– О чем вы думаете? На сколько я выгляжу? Старуха с двумя детьми…

Хедли решил угадать.

– Около… тридцати.

– Мне двадцать шесть. Тимми я родила в шестнадцать. Когда-нибудь об этом расскажу. Нет, я тоже не помню те времена. Но я слышала, как о них рассказывал Бекхайм.

– В личной беседе?

Она кивнула.

– Ну да.

– Где он сейчас?

– В Сан-Франциско. В начале этого месяца перенес сердечный приступ, – продолжала она бесстрастно. – Сейчас он отдыхает от дел… а потом отправится на север – в Сакраменто, и дальше – в Орегон и Вашингтон.

– Он поправится?

– Я надеюсь. Но ему не следует так усердствовать. Он слишком много работает… Не понимает, что уже не молод.

– Как вы попали в Общество? – спросил Хедли.

Марша тут же сказала:

– Я не могу вам ответить. И сама не знаю. Я очень много думала про Общество. В следующем номере – если он вообще когда-нибудь выйдет – мы хотим поместить статью о нем. У нас есть неплохие хорошие фото и рисунки, – она взглянула на Хедли. – Как вам такая идея? Наброски человеческих типов, из которых состоит Общество. Слушатели Бекхайма… Зарисованные прямо на лекции. Мы, конечно, можем все это сфотографировать. Но я хочу запечатлеть нечто большее.

– Да, – согласился Хедли.

– Часть макета уже сверстана, но кое-где еще осталось свободное место. Спешки никакой нет… сроки не поджимают, – внезапно Марша вышвырнула сигарету в окно. – Что ж, там будет видно, – она перегнулась и распахнула дверцу с его стороны. – Может, еще увидимся. Спокойной ночи.

Хедли неожиданно очутился на тротуаре. Машина тронулась с места, Марша быстро махнула на прощанье, и «студебекер» с ревом умчался в темноту.

Хедли немного постоял. Потом развернулся и медленно побрел к дому. В голове перемешалось все события – все, что он сегодня сказал и увидел. Хедли перестал сопротивляться: событий было так много, что он пока не мог их переварить. Может, позже. А может, и нет. Он нашел ключ, отпер тяжелую входную дверь и вошел в вестибюль.

Из-под двери его квартиры пробивался лишь неяркий свет ночника. Салли и Боб уехали обратно на север в своем великолепном зеленом «нэше». Радуясь тишине, Хедли вошел. Дверь спальни стояла открытой: Пит лежал в люльке, а Эллен покоилась неясной грудой посредине двуспальной кровати и крепко спала… Хедли запер дверь и принялся развязывать шнурки.

На следующий день Марша принесла экземпляр «Суккуба», как раз когда Хедли вышел пообедать.

Олсен стоял за прилавком, прижимая телефонную трубку к уху, и сердито разговаривал с клиентом. В демонстрационной комнате Фергессон показывал большой комбинированный «уэстингхаус». Хедли поспешил вниз по лестнице в туалет. Он быстро помочился, вымыл руки, пригладил волосы и рассмотрел в зеркале свое лицо, зубы, одежду. Поковырялся в зубах, сплюнул в унитаз, расстегнул рубашку и втер еще немного «эррида» в потные подмышки, после чего помчался обратно наверх.

Олсен уже положил трубку и спускался в отдел обслуживания.

– Где тебя черти носят? – грубо спросил он. – Тебя искала какая-то телка, но не твоя жена, – он ткнул большим пальцем в прилавок. – Оставила тебе что-то – покрутила тут задницей и свалила.

– Кто такая? – спросил Хедли, и сердце у него забилось.

– Никогда раньше не видел, – Олсен скрылся на лестнице, перескакивая через две ступеньки. – Если поставить раком, все они одинаковые.

Хедли порылся за прилавком, пока не нашел плоский пакет из оберточной бумаги. Дрожащими руками положил его на прилавок, вскрыл и аккуратно вынул содержимое. Сначала Хедли расстроился. Реклама? Бесплатный образец? Это было периодическое издание, журнал. Но потом все понял. По затылку побежали мурашки, когда он прочитал строгие черные типографские строки:

«СУККУБ»

журнал для тех, кто алчет знаний

Хедли перевернул его. На пол упал клочок бумаги: Хедли подобрал его. Аккуратным и разборчивым женским почерком там было написано:

«…жду не дождусь. Увидимся завтра днем. С вас доллар за журнал… МФ».

Он засунул записку поглубже в бумажник. Усевшись на нижний выдвижной ящик шкафчика для радиоламп, Хедли принялся нервно, напряженно листать «Суккуб» – журнал для тех, кто не может жить без знаний.

«Суккуб» оказался вовсе не тем, что ожидал увидеть Хедли. Остаток дня он выкраивал свободные минутки, чтобы почитать журнал.

Это было не институтское издание. Никакого затхлого академического душка, никаких критических статей о Генри Джеймсе. Переворачивая страницы, Хедли задышал медленнее, спокойнее.

«Суккуб» был политическим изданием.

Хедли долго стоял с ним в руках, пытаясь угадать, какой материал будет следующим. Когда заходили покупатели, он ронял журнал за прилавок, брал себя в руки и выходил их обслужить. А как только они проваливали, снова углублялся в чтение.

Издание было политическим, но не в привычном смысле слова: вовсе не новостным журналом или партийным органом. Отнюдь не «просветительским журналом» с материалами Элмера Дэвиса, Клифтона Фэйдимена, Джона Флинна, Фриды Атли и всех, кого он знал. Издание было развлекательным, и это вполне отвечало ожиданиям Хедли. Глянцевая, разноцветная обложка – подлинное произведение искусства. На заднем плане изображалась средневековая алхимическая реторта, поверх которой толстыми жирными мазками была нарисована стилизованная фигура коммуниста.

Хедли долго пытался расшифровать смысл обложки, но сомневался, что правильно все понял. Вероятно, она должна была олицетворять проникновение коммунизма в колледжи: коммунист принимал позу ученого. Внутрь алхимических атрибутов (символов знания) втирались борода и окровавленная рука, обагренные серп и молот.

Внутри помещалась редакционная статья. Бумага – глянцевая, плотная; шрифт – черный и четкий. Формат – шаблонный, но приятный. Журнал был не эстетским, а солидным и основательным. Раскрыв его наугад, Хедли наткнулся на фотографии зданий Фрэнка Ллойда Райта[73], а затем – на схематичные виды Берлина, каким бы он стал, победи в войне нацисты.

В одном из разделов – фрагмент стенной росписи, или, точнее, ее проекта. Застывшие грузные фигуры. Стоящие бок о бок рабочие и солдаты с флагами. Матери с детьми. Круглолицые крестьяне. Все дюжие и здоровые. Пугающе здоровые. Люди пахали землю, перебирали зерно.

Хедли пробежал глазами статью о Голливуде: с фотографии на него уставилось мясистое лицо Сэма Голдвина. Снимок Барни Балабана. Снимок Бернарда Баруха. Снимок Генри Моргентау[74].

«ЕВРЕИ КОНТРОЛИРУЮТ КИНОИНДУСТРИЮ: ОТРАВА НА ПЯТЬ МИЛЛИАРДОВ»

Нельзя было пропустить еще одну статью:

«ЗА СТЕНАМИ УОЛЛ-СТРИТ: ВСЕМИРНЫЙ ЗАГОВОР ПЛУТОКРАТИИ»

И еще одну:

«КАРЛ МАРКС – ПРЕДТЕЧА СИОНИЗМА»

Хедли бессильно засунул «Суккуб» обратно в конверт из оберточной бумаги. Теперь он понимал, почему Марша не нравилась Дейву и Лоре, почему они были полностью деморализованы тем, что пришлось просить ее о помощи. Он понимал всю глубину противоречий между ними, понимал, почему Дейв не пишет для «Суккуба».

«Суккуб» – расистское, неофашистское издание.

Но в то же время оно не был похожим на расистское, неофашистское издание, не было топорным и напыщенным. Хедли полагал, что расистское издание должно печататься на дешевой газетной бумаге: позорный, безобразный четырехстраничный буклет с кричащими заголовками, оскорбляющий здравый смысл и хороший вкус. Хедли ожидал увидеть несусветную мерзость – безумные обвинения, полупомешанные утверждения и разоблачения. Что-то бредовое, пропитанное насилием. Воинствующий фанатизм, омерзительную порнографию, орфографические ошибки, безграмотность: продукцию невежественных, злобных людей – иссохших людишек, пышущих злобой, желчью и ненавистью. Низкопробную, высокопарную газетенку. Словом, вульгарщину.

Но «Суккуб» был дорогим, изящным, красиво напечатанным журналом и вовсе не авангардным: никаких экспериментов с форматом или шрифтом. Он был увесистым, консервативным – точь-в-точь как мужчины и женщины на стенных росписях. Не дерзким с художественной точки зрения, а крепко сколоченным, умно выстроенным и качественно переплетенным. Статьи были написаны ясным языком, демонстрировали эрудицию и уравновешенность. Никакой высокопарности. Никаких фантастических обвинений: общее впечатление умеренности. Разве фашистская, расистская газетенка могла быть умеренной?

В «Суккубе» не было ничего экстремистского. С растущим удивлением Хедли осознал, что журнал задуман так, словно он предназначался для лучших домов. Он был по-своему респектабелен. «Суккуб» отлично смотрелся бы на импортном журнальном столике из филиппинского красного дерева, рядом с инкрустированным подносом и красивой лампой. Он украсил бы собой самую изысканную гостиную.

Пережив первое потрясение, Хедли крепко задумался. Он снова и снова открывал конверт и поглядывал на тетрадь из плотной высокосортной бумаги. Один доллар. «Суккуб» напоминал художественно-политический вариант «Форчун»[75], но только у него не был указан тираж. Наверное, его продавали по экземпляру. На этом номере не стояла дата: без сомнения, большинство из них не выставлялись в киосках, а рассылались по почте. Хедли не представлял себе «Суккуб» в газетном киоске.

Часа в два пополудни он задумался о Бекхайме. Что это говорило о самом Обществе? Ничего. Хедли не мог установить никакой связи между «Народным Стражем», рядами добродушных лиц на лекции, с одной стороны, и этим утонченным изданием, с другой. Оно было шикарным, престижным – вовсе не предназначенным для того типа людей, что стекались послушать Бекхайма.

Внезапно Хедли понял, в каком мире жили Дейв и Лора. Хорошо организованные враги были готовы их уничтожить, и Гоулдам пришлось обратиться к одному из этих врагов за помощью. Пришлось сдаться: они были не в силах сопротивляться. Это неправильно, Хедли понимал, что это совершенно неправильно, но им больше некуда было пойти.

Гоулды не просились в этот мир – точно так же, как и он сам. Они появились на свет независимо от собственной воли. Но теперь, когда они находились здесь, их присутствие вызывало злобу, словно они родились в результате преступного сговора, какой-то тайной интриги. Словно самим фактом своего существования и стремления жить, как все, они совершали что-то запретное, ухитрялись проворачивать темные делишки.

А великие разоблачители всего-навсего привлекали внимание к этим делишкам. Показывая на Гоулдов, они доказывали реальное существование заговора. Гоулды подтверждали теорию самим фактом своего рождения. Теоретиков оскорбляло уже то, что Гоулды занимали место и дышали воздухом. Они и так требовали слишком многого. Теоретики должны были просто-напросто показать, что Гоуды существуют, и этого достаточно. Показать, что евреи могут стоять на углу улицы, сидеть в кинотеатре, водить автобус или рассказывать анекдоты по радио – где бы ни появился еврей, он доказывал постулат теоретика. Еврей не представлял опасности лишь после того, как прекращал свое существование. Лишь своей скоропостижной смертью он мог смыть позор, загладить вину за попытку выжить.

Думая об этом, Хедли видел, как сильно Гоулды похожи на него. У него тоже не было места. Но он все равно не испытывал к ним сочувствия. Потому что не испытывал сочувствия к самому себе. Где-то в страшной глубине души, на самом ее донышке, он презирал их за то, что они были жертвами – точь-в-точь как презирал самого себя за то, что тоже был жертвой. Он не хотел быть похожим на них. Не хотел, чтобы его принимали за одного из них – одного из объектов гонений. Ему хотелось выбраться на волю, стать выше этого.

Хедли не довольствовался тем же, чем довольствовались Гоулды. Они стремились сохранить самую малость, которой обладали, и не требовали большего. Но сам он требовал большего. И ненавидел их за то, что они позволили Соррелу попрать их чувства. За то, что они позволили это именно ему.

Гоулды были слабым, безгласным, гонимым подобием его самого, и Хедли яростно пытался порвать с этим образом. Он больше не мог его выносить: «Стюарт Хедли – жертва». Образ Марши Фрейзьер тоже прояснился. Она олицетворяла другую его сторону – сильную, расчетливую, безжалостную, деятельную. Она знала, чего хочет, и делала то, что хотела. Ничто не могло ее остановить. В душе Хедли что-то отозвалось, восхитилось этими ее качествами – ее уверенностью, четким самоощущением. Он восхитился ею и… испугался. Но Хедли тянулся к этой призрачной грезе, она влекла его к себе.

– Что у тебя там? – добродушно спросил Фергессон, который вдруг вырос перед ним с протянутой рукой. – Дай посмотреть.

Хедли моргнул, в смущении запнулся и замер: он не заметил, как подошел Фергессон.

– Вам это будет неинтересно.

Фергессон посерьезнел.

– Меня интересует все, что ты читаешь в рабочее время, – он почувствовал досаду и вину. – Что это, непотребный журнальчик? Фотографии девиц?

Хедли неохотно передал ему «Суккуб». Положив его на прилавок, Фергессон быстро пролистал страницы.

– Видите? – агрессивно сказал Хедли: от дурного предчувствия у него загорелись уши. – Говорил же вам, что это вас не заинтересует.

– Господи, – тихо сказал Фергессон.

– Что случилось?

Фергессон скривился в отвращении. Он выронил журнал, словно тот кишел паразитами.

– Где ты взял эту дрянь?

– Дал один человек, – уклончиво буркнул Хедли.

Фергессон бросил на него злобный, негодующий взгляд.

– Что с тобой такое? Как тебе это удается?

Хедли уязвленно, обиженно пробормотал:

– Что – удается?

– Боже правый… Ты всегда умудряешься вляпаться в какую-нибудь дичь. У тебя к этому талант. Стоит появиться чему-то бредовому, ты уже тут как тут. У тебя что, мозги настроены на всю эту белиберду? Как ты умудряешься?

Задрожав, Хедли забрал журнал.

– Что я читаю – это мое личное дело, – словно в тумане, он засунул его обратно в папку. – У нас свободная страна: я могу читать все, что захочу. И вы меня не остановите. Вы не запретите мне это читать. Понятно?

Покачав головой, Фергессон с каменным лицом зашагал прочь.

Хедли не понес «Суккуб» домой, а припрятал в подсобке, за старой витриной «этуотер кент», чтобы никто не нашел.

Вечером Хедли снова задумался над этим. Куда он ввязался? Возможно, Фергессон и прав. Легко представить, как Хорас Уэйкфилд носит с собой экземпляр «Суккуба» и незаметно достает его из-под полы, показывая знакомым. Тайком пересказывает статьи немногим избранным, кому можно доверять. Держит его наготове, сидя в «Здоровом питании» и поглощая тапиоковый пудинг с морковным салатом. Как та статья Джорджа Бернарда Шоу о вакцинации… очередной запас патронов для обстрела растленного мира.

Он мог представить, как Уэйкфилд радуется тайным сведениям о мировом господстве евреев. Узнай Уэйкфилд о «Протоколах сионских мудрецов», это привело бы его в возбуждение, в подлинный восторг!

Эллен внесла тарелку растаявшего ванильного мороженого, которое она взбила в морозилке.

– Стью, – сказала жена, – о чем ты думаешь?

– Ни о чем, – ответил Хедли, взяв мороженое.

– Фергессон… сказал тебе что-нибудь о покупке того универмага? Мне кажется, он доведет это дело до конца. Судя по тому, что рассказала мне Элис…

– Нет, – кратко ответил Хедли. – Он ничего не говорил.

И, закрыв тему, снова предался раздумьям. Хедли шел по длинному коридору, конец которого скрывался из виду. Но именно это его и притягивало. Новизна. Не пережевывание давно известного и не повторение избитых ситуаций из прошлого. Он никогда раньше не сталкивался с таким человеком, как Теодор Бекхайм. Никогда не встречал такой женщины, как Марша Фрейзьер, и не вертел в руках «Суккуб». Он даже не знал, что означает слово «суккуб».

Достав с полки словарь, Хедли стал быстро в нем рыться. Он и сам не знал, что ожидал найти, но, в любом случае, удивился. «Суккуб – демон мужского пола, который принимает женский облик, для того чтобы совращать мужчин с пути добродетели, вступая с ними по ночам в половое сношение». Слово произошло от латинского succubare, «лежать снизу», и succuba, «блудница». Хорошенькое название для журнала. Хедли закрыл словарь и спрятал его.

На следующий день, во вторник, он подготовился заранее.

– Я сегодня обедаю с одним человеком, – сказал он Фергессону. – В полдень, хорошо? Мне нужно вовремя выйти.

Проверявший накладные Фергессон крякнул и кивнул, ничего не ответив. Спускаясь по лестнице на главный этаж, Хедли осознал, что идет по лезвию бритвы: Эллен могла узнать тысячей способов. Ей мог рассказать Фергессон. Она могла зайти к нему в магазин, пока он будет сидеть с Маршей. Ей мог проговориться Дейв Гоулд. Ну, и так далее.

Придется либо выложить все начистоту, либо забыть обо всей этой истории.

Пока Хедли раздумывал, не забыть ли обо всей этой истории, в магазин вошла Марша Фрейзьер.

Как и прежде, она была в облегающих слаксах без карманов, перетянутых широким кожаным поясом, и в плотной клетчатой рубашке. Желтовато-рыжие волосы она зачесала назад, а под мышкой держала гигантский кожаный портфель. Остановившись у главного прилавка, Марша медленно огляделась и увидела Хедли.

Тот поспешил к ней.

– Привет, – сказал он, – я получил журнал.

Она задумчиво кивнула.

– Вы можете уйти из магазина?

Хедли помчался наверх, сказал Фергессону, что уходит, схватил пальто и понесся вниз по лестнице. Марша уже устремилась к выходу и безучастно застыла в дверях, явно не желая терять времени. Запыхавшись, он догнал ее.

– Куда вы хотите пойти? – спросил Хедли. Уже наступил полдень, и люди повалили толпами. – Как насчет этого места? – он показал на «Здоровое питание». – Идет?

Марша вошла в «Здоровое питание» первой – вальяжная женщина медленно направилась к столикам в глубине. Она мельком взглянула на стеллаж с сушеными кореньями и ямсом, после чего отодвинула стул и села. Пока Марша доставала пачку сигарет, Хедли неуклюже уселся напротив.

С сопением подошла Бетти, скорчив в натянутой улыбке землистое, расплывшееся лицо.

– Доброе утро, Стюарт, – она кивнула Марше. – Добрый день, мисс. Приятная теплая погодка, правда?

Хедли согласился.

– Очень приятная.

Марша промолчала.

– Есть гренки с бефстрогановом под белым соусом, – старательно перечислила Бетти, – салат с макаронами, зеленый горошек и бананово-сливочный пудинг.

– Просто кофе, – твердо сказала Марша.

Хедли сделал заказ, и Бетти ушла на кухню, чтобы передать его цветной поварихе. В магазин прибывали элегантные плотные женщины средних лет. Слышались их кудахтанье и возня.

– Что вы думаете об этом месте? – спросил Хедли Маршу.

– Интересно, – ее лицо показывало, что ей совершенно не интересно. – Вы успели изучить журнал?

– Да, – ответил Хедли, не вдаваясь в детали: он не знал, что сказать, так как и сам не понимал, что чувствует. К тому моменту Хедли вообще перестал понимать собственное состояние.

– Что вы о нем думаете? – Вопрос прозвучал спокойно, бесстрастно, но требовал ответа.

Хедли потеребил ремешок своих наручных часов. Затем посмотрел на стеллаж с фруктовыми консервами без содержания сахара, которые высились штабелями за спиной у Марши до самого потолка: бесконечные полки безвкусных персиков, груш и слив для диабетиков.

– Я удивился, – наконец сказал он. – Это совсем не то, что я ожидал увидеть.

– А что вы ожидали увидеть?

– Не знаю… возможно, литературный журнал. Типа нашего институтского.

Марша улыбнулась своими тонкими, бескровными губами. Ее костлявое лицо напоминало голый череп. Глубоко посаженные глаза, темные тени под холодными серыми зрачками.

– Да, – согласилась она, – мы не печатаем стихов о Венеции и рассказов по аборты в Северной Каролине. Но он симпатичный, вы не находите? Хорошая бумага, хорошая печать. Пятикрасочная обложка.

– Я заметил, что обложка выглядит необычно.

Принесли еду, и Хедли принялся ее поглощать. Напротив него Марша попивала кофе и с каменным лицом наблюдала.

– Вы успели прочитать какую-нибудь из статей? – спросила она.

– Нет, я не брал его домой. Оставил в магазине.

– Почему?

Хедли замялся: не мог сказать ей правду.

– Забыл, – солгал он. – Заберу домой сегодня, – и он не мог не спросить: – А что, разве есть какая-то особая… причина? В смысле, какая-то спешка?

Это прозвучало фальшиво. Просто неловко было осознавать, что его подвергают допросу: Хедли это не нравилось. Он чувствовал, что его в каком-то смысле надули: «Суккуб» оказался не тем, что он ожидал увидеть, а журналы никогда не должны преподносить сюрпризов. С этой простой, элементарной точки зрения, Хедли имел право на недовольство, что полностью перевешивало его вину. Он попытался представить, что дело касается процесса купли-продажи, убеждал себя, что столкнулся с продавцом, который представил собственный продукт в ложном свете. Хедли испытывал чисто американское негодование. Но в то время он понимал, что ситуация гораздо сложнее: никакая это не бизнес-операция. Марша вовсе не пыталась продать ему экземпляр «Суккуба» или даже подписку… Она не пыталась выудить у него средства. Она охотилась за чем-то гораздо большим.

– Кофе просто кошмарный, – сказала Марша.

– Он не настоящий. Это мука из отрубей – здоровая еда. Без кофеина.

– Почему без?

Хедли отмахнулся.

– Ну, знаете – ничего возбуждающего. Ничего неестественного.

Марша встала и направилась через весь зал к прилавку. Минуту спустя она вернулась со стаканом апельсинового сока. Хедли с интересом наблюдал, как она садилась. Марша несла стакан так торжественно, словно совершала какой-то обряд.

– Вы похлеще меня, – пошутил Хедли. – Слишком серьезно ко всему относитесь.

– Вам такое говорят?

– Мне говорят, что я должен играть в мяч. Веселиться. Перестать волноваться и думать.

– Вы играете в мяч?

– Нет.

Марша кивнула.

– Вы не легкомысленный человек.

Он не думал об этом.

– Что вы имеете в виду?

– Они стремятся к наслаждению… Вот и все, что их интересует. Подавляющая масса людей мыслит категориями удовольствия. Им нужны развлечения, искусственное возбуждение. Парки с аттракционами, быстрые автогонки, бейсбол, спиртное… дешевые сенсации. Они пресыщены, непоседливы – они скучают.

– Да, – согласился Хедли.

– Но это только симптомы – лишь следствия, а не причина. Субботним вечером кучки ребят бродят по улицам и ищут, чем бы заполнить свою пустую жизнь. Слоняются возле аптек-закусочных и ждут. Чего они ждут? Пять, шесть часов кряду. Чего? Мимо проходят девушки… а они просто смотрят.

– Они затевают драки, – предположил Хедли. – Я читал в «Кроникл» статью о росте подростковой преступности.

– Драки – тоже симптом. Стихийный возврат к естественным первобытным битвам. Они собираются в шайки, точно древние племена. Объединяются и клянутся друг другу в верности на крови. Сражения, средневековое понятие доблести… то есть добродетели в древнеримском смысле – «мужественность». Испытание, очищение, лязг металла. Вы слушали Вагнера? В своих дымных кузнях карлик Мим кует из обломков новый меч Нотунг, – она улыбнулась над стаканом апельсинового сока. – Там, в глубоких и темных подземельях, где вырос Зигфрид… не зная сам, кто он такой и кто его родители[76].

Словно завороженный, Хедли спросил:

– А кто его родители?

– Его отец – Зигмунд, последний герой из древней расы воинов… Вёльсунгов[77]. А мать – Зиглинда… сестра Зигмунда.

– Брат и сестра? – сипло переспросил Хедли, внезапно застыв и перестав жевать. – Они… поженились?

Марша не сводила с него холодных серых глаз.

– Это древний миф. «Песнь о Нибелунгах». Золото Рейна… – прóклятый символ всякой земной власти.

– Земная власть, – медленно, точно под гипнозом, повторил Хедли. – Прóклятый? Но почему?

– Потому что его похитили. Похотливый карлик Альберих украл его у рейнских русалок…[78] Она подглядывал, как они купались. А затем похитил золото… Они наложили на него проклятие. Всякий, кто владел золотом, должен был погибнуть.

– И чем все закончилось? – Хедли напоминал маленького мальчика, который сидит на коленях у матери и ловит каждое слово.

– Карлики повздорили из-за золота… В конце концов, его похитили боги. Но от золота они постарели и зачахли… Утратили свою мужскую силу, – Марша отпила апельсинового сока и буднично прибавила: – Разумеется, карлики символизируют евреев. Их жажду богатства и власти. Как вы знаете, в «Фаусте» Гёте Мефистофель символизирует еврея. Он пытается отвлечь Фауста от его предназначения. Искушает его царствами земными – плотскими радостями и утехами, о которых мы только что говорили.

Вот оно. Едва Хедли услыхал эти слова, сердце его похолодело. Было такое чувство, будто говорил он сам, какая-то его частичка. Неожиданно откуда-то появился жуткий образ его самого: он сидел напротив, стройный и улыбчивый. Суккуб – демон мужского рода в женском облике. Да, это была она, но и он в том числе.

Его страх усилился… но Хедли не мог разрушить чары. Марша сказала это вслух, но та его частичка, что верила в подобные вещи, испугалась. Она не могла говорить из-за слабости – не осмеливалась. Но, наперекор себе, Хедли восхищался Маршей.

– Знаете, – хрипло сказал он, – вы злой человек. Как ястреб – хищная птица. Я сижу здесь и слушаю, потому что ничего не могу с этим поделать… потому что во мне что-то отзывается.

– Я знаю, – ровно сказала Марша. – Вы реагируете.

– И я знаю, что это неправильно. Знаю, что это моя злобная половина – та, что хочет быть сильной и жестокой. Бесчувственной, как вы. Равнодушной к другим. К их страданиям и слабости. Презирающей слабость.

– Вы просто не хотите прислушаться, – возразила Марша. – Вы боитесь. Это страх заставляет вас сопротивляться.

– Нет, – произнес Хедли. – Это совесть.

Марша на минуту задумалась.

– Когда-то давно, – наконец заговорила она, – один маленький мальчик стоял на параде и смотрел, как мимо шествовал король. На короле не было никакой одежды. Все об этом знали, все это видели, все это понимали, но никто не решался сказать об этом вслух, потому что их учили, что такие страшные вещи говорить нельзя. Но маленький мальчик выступил вперед и сказал. И, в конце концов, всем пришлось согласиться, поскольку они всегда знали, что это правда. Они всегда говорили об этом с глазу на глаз. Все эти люди смотрели, как мимо проходит голый король, и молчали. Вы думаете, лучше молчать? Думаете, если правда неприятна, о ней не следует говорить?

– Разве это правда?

– Расскажите, о чем говорите вы сами. Не только вы… все говорят у себя дома или в конторах. Что вы говорите о евреях?

– Мы тоже порочны. Каждый из нас – хотя бы чуть-чуть.

– Существует такая вещь, как фольклор. Вы знаете, что это такое? Свод знаний, накопленных коллективным разумом народа. Мудрость расы. Ее высшая мудрость…

Хедли онемел, ужаснулся. Но это воплощение его собственного тайного «я» загипнотизировало его: слова Марши проникали глубоко внутрь. Постыдные глубины обнажались: женщина не делала тайны из своих мыслей. Никакого чувства вины. Никакого раскаяния.

– Вы необычный человек, – с тревогой сказал Хедли. – Вы похожи на одного из этих – как их – на телепатов.

Марша даже не усмехнулась.

– Да, нас кое-что объединяет. Нас связывает подсознание нашей расы. Вы считаете себя уникальным существом, отрезанным от других, одиноким. Обособленным и полностью изолированным.

– Да.

– Но это не так. Уникальна лишь внешняя оболочка… Глубоко внутри вы являетесь частью коллективного существа. Разве вы никогда этого не ощущали? Не чувствовали, что это просто искусственное разделение? Что вы не должны быть отрезаны от других?

Хедли кивнул.

– Вокруг столько невежества, – сказала Марша. – Юнгу даже пришлось покинуть Запад и уехать в Китай, чтобы получить то, чего он хотел. Когда-нибудь я дам вам почитать его работы. «Современный человек в поисках души». Читали? Он работал с классической китайской поэзией, изучал буддизм. Даосизм. Индуизм… Он великий ученый, один из действительно великих людей нашего времени. Он вернулся к средневековью… к алхимикам.

Хедли не знал, что и сказать.

– Все, что вы говорите, звучит так… – Он не смог закончить эту фразу. – Что вся эта хрень означает?

– Неужели вы не чувствуете, что понимаете? Пусть не на вербальном уровне. Разве вы не чувствуете, что в этом есть смысл?

– Не знаю, – Хедли совсем запутался. – Я много всего передумал за последние пару недель. Рождение Пита, эта история с Бекхаймом. Я неважно себя чувствовал. Кажется, со мной что-то не так. Фергессон хочет, чтобы я обратился к его семейному доктору, но, черт возьми… за свою жизнь я перевидал хренову кучу врачей, и ни один из них ни разу мне не помог.

– С вашим телом все в порядке, – сказала Марша. – Вы физически здоровы. К тому же вы очень хорошо сложены.

– Тогда в чем же дело?

– В вашей душе.

Никто не говорил Хедли, что у него есть душа. Он чуть не прыснул со смеху. Что такое душа? Где она находится? Возможно, он потерял ее, и она уже погибла. Возможно, кто-то украл его душу. Возможно, он продал или одолжил ее и забыл об этом. Возможно, люди теперь рождаются без души. Но слово не было пустым звуком: Хедли на него отреагировал. Оно ему польстило, словно обладание душой было в некотором роде его личной заслугой или уникальным достижением. Хедли показалось, что Марша увидела в нем то, чего никто другой не замечал, на что все остальные не обращали внимания.

Он широко улыбнулся:

– Такие слова, как «душа», «рай» или «дьявол», утратили значение.

– Их употребляет Бекхайм.

– Знаю, – скривился Хедли. – И там они кажутся уместными. Это как в церкви – все слушают, большая аудитория, влиятельный человек. Но здесь, средь бела дня, – он показал на полки с фруктами, высушенными клубнями, банками овощных соков, – они звучат фантастично. Словно пытаешься смотреть кино при дневном свете… На экране еще можно различить изображение, но оно неправдоподобно.

– В смысле, исчезает иллюзия.

– Типа того.

– Пожалуй, «душа» – неточное слово. Трудно подыскать точные слова для духовных явлений. Ладно, Стюарт Хедли. Мы будем пользоваться любым словом, какое вам будет угодно, – ее холодные серые глаза забегали. – Какое вам больше нравится?

– Никакое. Я плохо себя чувствую. Голова болит, и желудок расстроился, – он взглянул на свои наручные. – К тому же мне скоро пора возвращаться в магазин.

– Это я во всем виновата?

– Нет… мне всегда нездоровится. Со мной вечно что-то не так, – он попытался объясниться. – Мне нездоровилось всю жизнь.

Марша кивнула.

– Я знаю.

– Что вы хотите сказать? Откуда вы знаете? – Хедли взбесился, внутри закипела злость. – Вы же ничего обо мне не знаете! Мы только недавно познакомились!

– Каждый человек болен. Нельзя жить в этом мире и не болеть. Неужели вы не видите, что Бекхайм прав? Мы должны родиться заново. Так не может дальше продолжаться: грязь, растление, продажность. Необходимо духовное возрождение… Мы встали на четвереньки, точно животные. Валяемся на земле и гонимся за удовольствиями… Мы звери! Нам нужно вернуться назад: раньше все было таким простым и чистым. Но потом все усложнилось, стало механическим, броским… – Она ткнула пальцем в окно «Здорового питания» – на большую неоновую вывеску «Банка Америки». – Вот таким. Деньги и кричащие вывески. Коммерция, мерзкие заводы… Мы должны вернуться к земле. Нам нужны корни – мы должны вновь обрести почву под ногами. Заново открыть для себя старинный простой уклад.

Хедли откликнулся на этот призыв, но вместе с тем испугался.

– Но вся эта ненависть… вы же ненавидите евреев.

– Мы ненавидим продажность и алчность. Ненавидим моральное разложение. Разве это плохо? – Голос Марши оставался спокойным и тонким. – Мы ненавидим богачей-плутократов, которые выжимают из людей все соки и превращают их в роботов. В рабов на заводах. Машина губит человека. Коммунистический идеал: все люди одинаковы… приведены к общему знаменателю. Грубый, отвратительный рабочий, покрытый сажей и копотью. Как обезьяна в лесу.

Хедли спросил:

– Бекхайм тоже так считает? Все эти статьи в «Суккубе» – Бекхайм тоже за все это ратует?

– Бекхайм – негр, – спокойно сказала Марша. – Но через него действуют силы возрождения. Мы ожидаем духовного подъема… и Бекхайм – пророк поневоле. Он не осознает свой миссии. Мыслит, как первобытный человек. Да он и есть первобытный человек. Его мыслительные категории наивны, как у ребенка. Рай, Ад, Армагеддон, спасение. Но зато он неподкупен, – Марша повысила голос. – Он говорит от лица всех нас. Непорочное дитя, простодушный глупец, пришедший нас спасти. Парсифаль… понимаете[79]?

Хедли не ответил. Он доел и отодвинул тарелку. Приступив к бананово-сливочному пудингу, Стюарт спросил:

– А как Бекхайм относится к вашему журналу?

Марша насупилась.

– Ему интересно, – неопределенно сказала она. – Возможно, он будет его финансировать.

– Так вот почему…

– Мы обсуждаем это от случая к случаю. Вопрос периодически всплывает… У нас много разногласий, – она улыбнулась. – Он сильный человек, Стюарт Хедли. Великий человек… не человек, а сила природы.

– Наверное, встреча с ним оставляет неизгладимое впечатление.

– Да, – Марша не шутила. – Все равно что сидеть в одной комнате с Богом, – она допила свой апельсиновый сок. – Я подожду, пока вы прочитаете журнал. Возможно, вам захочется расспросить меня о различных деталях.

– Возможно, – уклончиво ответил Хедли, а потом вдруг спросил: – Почему вам так хочется, чтобы я его прочитал? Это для вас очень важно?

Марша спокойно встретила его свирепый взгляд.

– По-моему, у вас есть необходимый потенциал, для того чтобы это понять. Все мы живем, как в тумане. Точно боги… иссохшие и постаревшие из-за проклятия. Нас испортило золото… Мы не можем выпрямиться и стать самими собой. Молодыми и сильными. Не можем видеть вещи такими, каковы они на самом деле, – ее впалые щеки раскраснелись, и в приливе возбуждения Марша воскликнула: – Стюарт Хедли, вам еще столько всего предстоит узнать! У вас столько всего впереди, так много вещей придется отбросить! Вы – точно цикада, выходящая из куколки. Точно личинка, которая выползает из кокона и превращается в бабочку. Разве не ясно – все эти годы вы просто топтались на месте, тянули время… внутри кокона. Вы просто ждали – неужели вы этого не чувствуете?

– Да, – медленно сказал Хедли. – Но я не рассчитывал, что произойдет что-нибудь, – и затем продолжил: – Я мало на что надеялся.

– Ну и зря! На свете так много всего – мир велик и неисчерпаем. В основе его – стержень жизненной силы: мир полон энергии и движения. Стоит лишь пробиться, докопаться до истины, которая скрыта под спудом, под все этой ложью… – Марша отодвинула стул, резко встала и буднично произнесла: – Какой из вечеров у вас свободен? Я заберу вас, и мы поедем на север – по океанскому побережью в Сан-Франциско.

– Зачем? – удивленно спросил Хедли.

– Чтобы вы познакомились с Теодором Бекхаймом.

Хедли онемел.

– Он сейчас живет у меня, – продолжала Марша, – оправляется от сердечного приступа. Я хочу, чтобы вы познакомились, пока он не уехал.

Не оглядываясь, она быстро вышла из магазина. Подтянутая мальчишеская фигура, острый поднятый подбородок, венец рыжеватых волос вокруг бесцветного черепа. Через минуту Марша скрылась из виду.

Оцепеневший Хедли продолжал есть банановый пудинг, чисто рефлекторно поднимая и опуская ложку. Марша исчезла. От нее остался только пустой стакан из-под апельсинового сока: она ушла так же внезапно, как появилась.

Хедли со страхом задумался, какой из вечеров у него свободен. Познакомиться с Теодором Бекхаймом… Он растерялся. Ради этого он был готов практически на все. Смирился бы с чем угодно. Ненасытный голод усиливался… познакомиться с Теодором Бекхаймом. Разговаривать с ним, находиться рядом. Дотрагиваться до него. Беседовать с глазу на глаз.

В четверг? Эллен повезет Пита к своей родне. Но как он с ней свяжется?

На этот счет явно не стоило беспокоиться. Поняв это, Хедли вздрогнул от страха. Обо всем позаботится зловещий призрак – чарующий, но грозный фантом, от которого его физический организм уже пытался защититься. Марша Фрейзьер свяжется с ним сама.

Утром в среду, выйдя из демонстрационной комнаты с полировальной тряпкой и бутылкой в руках, Стюарт Хедли обнаружил, что телефонная трубка снята с крючка. Он пристально посмотрел на нее, проходя мимо главного прилавка к витрине с телевизорами. Никто не разговаривал по телефону: никого не было видно. Хедли охватило тревожное, дурное предчувствие: он почуял, что на другом конце провода безмолвно и терпеливо ждет невидимое существо. И ждет оно его.

– Что это? – спросил он Джека Уайта, когда тот поднялся с нижнего этажа. – Ты разговариваешь по телефону?

– А, – Уайт вспомнил с блаженным видом. – Это тебя. Забыл сказать: какая-то бабенка звонит.

Почувствовав озноб, Хедли поднес трубку к уху. В ней послышались только помехи: «бабенка» повесила трубку.

– Сколько прошло времени? – спросил Хедли, тоже повесив трубку. – Это была Эллен?

– Минут пятнадцать, – ответил Уайт, – и это была не твоя жена. Прости, Недотепа. Я спустился за тобой вниз и заговорился с Олсеном, – он расправил свой расписанный вручную шелковый галстук: высокий стройный мужчина в сером двубортном костюме, с маленькими усиками и в аккуратно начищенных туфлях. – Виноват.

Через час она перезвонила. На сей раз трубку снял Хедли. Задрожав от страха, он тотчас узнал ее спокойный, бесстрастный голос:

– Могу ли я поговорить с мистером Хедли?

– Это я, – нехотя ответил он. Хедли удивила собственная неприязнь: неужели она так сильно ему не нравилась? Глубоко внутри росла антипатия к этой женщине. Он все явственнее ощущал в ней какую-то болезненность, леденящий порок развития, словно она была рептилией, ползучим гадом. Однако Марша оставалась единственным связующим звеном с Бекхаймом, а Хедли нужно было добраться до чернокожего великана.

– Откуда вы звоните? – спросил он.

– Из Сан-Франциско. Я уже звонила, но тот человек – не знаю, кто он – так и не вернулся. Я немного засомневалась… Мне даже пришло на ум, что вы пытаетесь увильнуть. Но потом я решила, что это, наверное, просто случайность… Вы не могли знать наверняка, что это я.

– Это была случайность, – сипло сказал Хедли.

– В какой из вечеров вы свободны?

– В четверг. Эллен везет Пита к родне. Как я уже говорил, я не обязан туда ехать. Ее родня всегда меня недолюбливала, – он говорил монотонным голосом, но, если он рассчитывал познакомиться с Бекхаймом, следовало вкладывать в свою речь больше тепла. – Так что мы можем встретиться – хорошо?

Минутная пауза. Хедли представил Маршу: костлявое лицо с впалыми глазами и слегка приоткрытыми бледными губами смотрит прямо перед собой, анализируя его слова, интонацию. Она истолковывает их то так, то этак, пытаясь понять, что он чувствует. Задача не из простых… Его чувства сплелись в запутанный клубок. И, наверное, Марша, это почуяла: казалось, она знает, что творится у него в душе.

– Хорошо, – согласилась она. – Вы освобождаетесь в шесть?

– Чуть позже. Нужно еще пересчитать деньги и заменить кассовую ленту. Все выключить и закрыть магазин. Примерно в четверть седьмого.

– Я заеду на машине. Стюарт?

– Да?

– Прихватите пару своих работ.

С минуту Хедли не мог понять, что она имеет в виду, но потом догадался, что Марша говорит о его рисунках.

– Ладно, – сказал Хедли, поневоле оживившись, но тут же осознал, как трудно будет вынести их из дома. – То есть…

– Увидимся в четверть седьмого, – холодно перебила Марша. – До свидания, дорогой… Мне пора бежать.

Она повесила трубку.

Взопрев от недоброго предчувствия, Хедли повернулся к двум старухам, которые грозно стояли у прилавка, зажав между собой сетчатую хозяйственную сумку. Марша явно что-то затевала. Стоила планы без его ведома или согласия.

– Чем я могу вам помочь? – машинально спросил Хедли, протягивая руку к сумке. Он различил прямоугольные очертания втиснутого туда старого приемничка «скотти». – Какие-то проблемы? – рассеянно поинтересовался он. Трудно сказать, что задумала Марша, ведь она способна на все. Но ему хотелось встретиться с Бекхаймом. В сущности, игра стоила свеч. Ради знакомства с Бекхаймом можно пойти на что угодно. – Какие проблемы? – снова спросил он пожилых дам. – Что с вашим приемником?

Во многих смыслах это было ошибкой – и он это знал. Но, вопреки собственному дурному предчувствию, вопреки ощущению, что он выставляет напоказ свою личную жизнь и собственный внутренний мир, в четверг утром Хедли все-таки достал рисунки из шкафа. Было десять минут девятого: Эллен еще спала. Он не стал ее будить. Сам приготовил себе завтрак, умылся, наспех и очень тихо побрился. Оделся, схватил пальто, шляпу и на цыпочках подошел к двери спальни.

Эллен растянулась посреди кровати, каштановые волосы разметались по подушке и простыням, одна рука безвольно вытянулась. Он слышал, как она дышит: негромкое, затрудненное дыхание означало глубокий сон. Хедли достал из шкафа пыльный сверток с рисунками – коричневый пакет, перевязанный толстым оберточным шпагатом. Он вынес сверток из квартиры и, поставив его в коридоре, запер за собой дверь, а затем поспешил вместе с рисунками в магазин.

Они простояли до вечера внизу – в отделе обслуживания, втиснутые стоймя между залежалыми телевизорами и установками для центробежной сушки.

В четыре часа торговля стала замирать. Палящее июльское солнце сверкало на тротуаре и заглядывало в магазин: телеэкраны померкли, превратившись в серые квадраты с неубедительными тенями. Непрерывными рядами грохотали автомобили. Фергессон повез на своем «понтиаке» радиолу, которую продал другу детства. В полшестого приехал Олсен на магазинном грузовике и, навьюченный корпусами радиоприемников, с трудом протиснулся внутрь.

Когда Хедли показывал молодой паре настольный телевизор «зенит» с семнадцатидюймовым экраном, в магазин вошла Марша. Он почувствовал спинным мозгом, как ее стройная фигура плавно вплыла в дверь. Хедли глянул на часы: без четверти шесть. Она собиралась тут околачиваться еще полчаса.

Марша заняла место в конце прилавка и стала молча наблюдать. Она стояла, будто часть постоянного оборудования, скрестив руки, положив сумочку рядом с испытателем радиоламп и слегка прислонившись к кассовому аппарату. Выгнувшись тощим телом, Марша сверлила взглядом затылок Хедли и молодую пару, покупавшую «зенит»: все трое явственно это ощущали.

– Нам нужно подумать, – нервно улыбнувшись, сказал молодой человек. – В наше время это целое состояние, – жена настойчиво потянула его за руку. – Мы еще вернемся – просто нужно немного пораскинуть мозгами… Понимаете?

Хедли вручил им свою визитку и проводил до слепящего тротуара. Прежде чем вернуться, он минуту помедлил. Хорошо бы остаться там и смотреть на прохожих, вдыхать знойный июльский воздух. Но он должен вернуться: Хедли это знал. Выбора не было. Когда Стюарт снова вошел в магазин, Марша по-прежнему наблюдала за ним, не спуская с него глаз.

– Привет, – буркнул Хедли.

– Вот кто ваши основные покупатели? – без всякого предисловия сказала она.

Он досадливо пожал плечами.

– По-разному бывает, – Хедли достал из кассового аппарат сегодняшние чеки и принялся их сортировать. – Рановато вы: я освобожусь только через полчаса.

– Мне нужно кое-что захватить в аптеке. Я просто решила заскочить и убедиться, что вы не забыли. Рисунки взяли?

– В подвале.

– Закурить не найдется?

Хедли смиренно предложил ей пачку. Марша взяла одну сигарету, и он поднес огонь. В дальнем конце магазина стоял Джек В. Уайт, заложив руки за спину и расставив ноги, точно солдат по команде «вольно». Он наблюдал за Хедли и Маршей с искренним интересом, с нездоровым, безграничным любопытством продавца.

– Кто этот человек? – сощурившись, спросила Марша.

– Джек Уайт. Продавец, как и я.

– Тот, кто снял трубку, когда я звонила в первый раз?

– Да, это он.

Марша смерила Уайта холодным взором, подобрала сумочку и направилась к двери. Сегодня вместо слаксов и рубашки она надела строгий английский летний костюм – мужской и дорогой, кожаные туфли на низком каблуке и повесила на плечо большую квадратную сумочку.

– Я подожду вас в машине, – сказала Марша. – Я припарковалась в квартале отсюда, у винного магазина.

– Хорошо, – с облегчением сказал Хедли. Она все же не будет тут ошиваться. – Я постараюсь закрыться как можно быстрее. Не волнуйтесь, если я не приду к четверти седьмого… Иногда это затягивается до половины.

Марша кивнула и быстро вышла из магазина.

Немного опасаясь, что она вернется, Хедли внимательно следил за дверью, пока не ушел последний клиент, и тогда закрыл дверь на замок. Марша так и не появилась. Они опустили жалюзи и включили дежурную лампочку; Джек Уайт проверил все телевизоры на нижнем этаже и выключил главные рубильники; стоя у кассы, Хедли принялся считать деньги и раскладывать их по серым матерчатым мешочкам.

– Что ни день, то денежка, – возвестил Джек Уайт, шагая мимо прилавка к выходу. – Закончишь без меня, старик?

– Конечно, – сказал Хедли, обрадовавшись, что он уходит. – Беги.

Уайт замешкался.

– А кто та бабенка?

– Какая бабенка? – Хедли насторожился.

– Та, что недавно заходила. Она ждет тебя в квартале отсюда.

Хедли решил увильнуть от ответа: этого-то он и боялся, хоть и знал, что этого никак не избежать.

– Откуда ты знаешь, что меня ждет какая-то бабенка?

– Боже, да я своими ушами слышал, как она это сказала, – Уайт просиял и развязно хлопнул его по руке. – Пока кошечки нет дома? Ну ладно, развлекайся, но не забудь застегнуть ширинку, – он отпер входной замок, весело помахал рукой и захлопнул за собой дверь. Его каблуки бойко и энергично застучали по оживленному тротуару, а Хедли остался один.

Хедли поспешно отнес деньги к сейфу, зашвырнул туда мешочки и запер их на замок. Заправил в кассовый аппарат новую ленту и закрыл его. Бегло проверил, все ли выключено и все ли на месте, достал из дальнего шкафа пальто, а затем наконец, следуя по стопам Джека Уайта, шагнул в дверь и вышел на тротуар.

На улице было жарко, душно, неприятно. От резкого света раскалывалась голова. Молясь о том, чтобы эта женщина куда-нибудь исчезла или ему не хватило сил дойти до машины, Хедли проверил дверную ручку и, убедившись, что дверь заперта, медленно зашагал по тротуару к винному магазину.

Первым делом Марша сказала ему:

– Вы забыли свои рисунки.

На минуту Хедли подумал, а не послать ли все к черту? Здравый смысл подсказывал, что нужно уйти немедленно, пока еще не поздно. Опустив стекла, Марша слушала по радио резкий, оглушительный «диксиленд». На мгновение их взгляды встретились, и Хедли обреченно пожал плечами.

– Я сейчас заберу их.

– Хотите, я вас подброшу?

– Не надо, я пешком.

Хедли медленно возвратился в магазин, еле волоча ноги. Насилу повернул ключ в замке и открыл дверь. Сказывалась усталость после восьми часов работы, и тощий желудок капризно заурчал от голода. Когда Хедли тащился мимо прилавка к выходу, сжимая под мышкой сверток с рисунками, зазвонил телефон.

Пропустив три звонка, он ответил только на четвертый. Скорее всего, какая-нибудь клиентка хотела узнать, почему Олсен не починил ее приемник. Или, возможно, Фергессон хотел о чем-то спросить. Ну, или Эллен.

Это оказалась Эллен.

– Хорошо, что застала тебя, – ее тихий и грустный голос слышался издалека. – Как дела?

– Прекрасно, – ответил Хедли и посильнее натянул телефонный провод, чтобы достать рукой до входной двери и запереть ее на замок. Не хотелось бы, чтобы в тот самый момент, когда он разговаривает с Эллен, приперлась Марша. – Что ты хотела?

– Я тут подумала… – Она тоскливо замялась. – Стюарт, почему ты не поехал с нами? Мать говорит, ты ведь знаешь: тебя всегда рады видеть. Ну и Пит раскричался.

– С чего это?

– Скучает по тебе, – Эллен жалобно прибавила: – Я тоже по тебе скучаю. Ты не приедешь? Не надо оставаться: просто зайди и побудь немного с нами.

Сомнениям Хедли положила конец приторная детская интонация, умоляющий женский голос, который он так ненавидел. Не сводя глаз с календаря над схемой радиолампы, Стюарт ответил:

– Милая, я не могу. Я пообещал одним людям, что приду к ним на ужин. Я и так уже опаздываю. Если б ты позвонила чуть раньше…

– Каким людям? – В ее голосе не было никакого подозрения – лишь невеселый интерес. – Дейву и Лоре?

– Знакомым клиентам, – пояснил Хедли, не отрывая взгляд от календаря. – По-моему, вы никогда не встречались. Я был у них пару раз, показывал комбинированный «ар-си-эй». Они милые люди, лет на десять старше нас. Он биржевой брокер.

– Когда… ты будешь дома?

– Точно не знаю. Наверное, он попытается продать мне какие-то акции… Я могу вернуться поздно, – затем Хедли добавил: – Может, на обратном пути зайду куда-нибудь выпить. Я совсем вымотался: имею полное право принять на грудь.

В голосе жены появилось беспокойство.

– Сколько у тебя денег? Скоро конец месяца… У меня кончились все деньги, что ты давал.

– Мне хватит, – нетерпеливо сказал Хедли, краем уха уловив шум мотора на улице. Машина въезжала в желтую погрузочную зону. – Послушай, милая, мне надо бежать. Если будет возможность, позвоню позже, от них.

– Желаю хорошо провести время, – слабым, несчастным голосом сказала Эллен. – Только не ешь лука – ты же знаешь, как тебя тошнит после него. Обещаешь?

– Пока, – грубо попрощался Хедли и прервал связь. Он поспешил с рисунками к двери, отпер ее и шагнул на улицу.

Серый «студебекер» Марши был припаркован в погрузочной зоне. Хедли запер дверь «Современных телевизоров» и крупным шагом направился к нему.

– Что вас задержало? – спросила Марша, открыв ему дверцу.

Он осторожно сел рядом.

– Телефонный звонок. Одна клиентка спрашивала про свой приемник.

Марша умело сдала назад, и минуту спустя они уже мчались по Сидер-стрит к Бейшор-хайвей. Впереди виднелся плотный поток транспорта – унылая вереница машин, возвращавшихся после рабочего дня домой из Сан-Франциско.

– Нам это нисколько не помешает, – сказала Марша, – все они едут навстречу, – она проворно свернула налево и выскочила на автостраду. – Кроме нас, почти никто сейчас не едет на север. Идеальное время для путешествий.

Пока они мчались по автостраде, Марша спросила:

– Почему вы пришли? Я же вам не импонирую – я вам неприятна.

– Это было трудное решение.

– Я ведь права? Вам не нравится со мной.

– Да, неприятно. Но это не означает, что вы мне не импонируете, – Хедли натянуто усмехнулся. – Боже мой, да и как это может быть приятным? Возможно, я отрекаюсь от жены и сына – от собственной семьи. И что получаю взамен?

Марша задумалась.

– И что же, по-вашему, вы получаете? Наверное, вы считаете, что вам это выгодно.

Хороший вопрос. Он посмотрел на бурые поля, проносившиеся по обе стороны машины: плоские, голые, пустынные. Изредка мелькала выцветшая, тусклая дорожная реклама: «КОГДА ПРИЕДЕТЕ В САН-ФРАНЦИСКО, ОСТАНОВИТЕСЬ У МАРКА ХОПКИНСА»… «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ САДИТЕСЬ НА ПОЕЗД»… «БУДУЩЕЕ – ЗА МОБИЛГЭС И МОБИЛОЙЛ».

– Ну, – наконец сказал Хедли, – я встречаюсь с Бекхаймом.

– И это все? – просияла Марша. – Вы здесь только поэтому?

– Не будь я здесь, где бы я сейчас находился? Сидел в своей двухкомнатной квартире, смотрел телек или читал «Тайм», – похоже, это было наиболее точным выражением его чувств. – Или, может, пошел бы на концерт. Если бы мы нашли кого-нибудь, чтобы посидел с ребенком. Ужин и танцы. Какая-нибудь третьесортная группка – вроде тех, что выступали у нас на танцах в школе. Парни в зеленых смокингах с бабочками играют на саксофонах. Немолодые парочки топчутся взад-вперед.

– Ну, у вас воображение наверняка побогаче! Разве вы не можете придумать, как лучше распорядиться своим временем? – Марша показала на сверток с рисунками. – Как насчет этого?

– Все это в прошлом. Будем откровенны – я не художник, а продавец телевизоров. Взгляните на этот костюм и скажите: разве так одевается художник?

Через минуту Марша сказала:

– В глубине души вы знаете, что вы – никакой не продавец телевизоров. Неужели вы ставите знак равенства между человеком и занимаемой должностью? Герман Мелвилл был таможенным инспектором. Бородин – врачом. Кафка служил в банке. А Джеймс Джойс работал переводчиком в школе «Берлиц».

– Хорошо, – раздраженно сказал Хедли. – Я понял.

– Правда? Это интересно. Все коммунистическое учение строится на отождествлении человека с его экономической функцией… как в нашей стране, так и в любой другой. Но вы же знаете, что ваша внутренняя жизнь при этом вовсе не затрагивается… Когда вы продаете телевизор, ваша подлинная индивидуальность в этом не участвует. Разве вы не чувствуете разницы между человеком, механически продающим телевизор, и человеком, которым вы являетесь на самом деле?

– Что ж, – с горечью признался Хедли, – порой мне кажется, что я занимаюсь обманом. Конечно, я ненавижу свою работу. Конечно, я не получаю от нее никакого удовлетворения, но… у меня нет выбора. Я работаю там не потому, что мне это нравится.

– Увольтесь.

– И что дальше? Умирать с голоду?

– С голоду вы не умрете – в современном индустриальном обществе это невозможно. Начните опять рисовать… У вас есть талант.

Хедли покраснел от злости.

– Вы же никогда не видели моих работ: вы не знаете моих способностей, – ему было лестно и в то же время противно. Хедли хотелось услышать подобные слова, но… он не мог себя дурачить: это было абсурд. Пародия на похвалу. Женщина, которую он видел всего пару раз и которая ничего не знала о его жизни и творчестве, говорила, что у него есть художественный талант. – Откуда вам знать, – сказал он, – может, эти холсты вообще чистые.

– Я уверена, что рисунки хорошие, – спокойно сказала Марша, – потому что я знаю вас. Они служат выражением вашего «я», вашей внутренней сути. А я знаю, какова она.

Уязвленный Хедли сдался и промолчал. Он замкнулся в себе и задумался. Марша говорила серьезно, почти страстно, но при этом нельзя было сказать, что творится у нее в душе. Ее слова и поступки существовали отдельно от ее подлинной сущности: оставался временной промежуток, открытый зазор – и никакой непосредственной связи. Все обдумывалось и выяснялось заранее. Марша наблюдала за собственными поступками со стороны: она стояла где-то высоко, далеко, особняком и управляла марионеткой в натуральную величину. Вот где подлинный обман. Марша никак не соприкасалась с внешним миром: она могла полностью изменить курс, будто небесное тело, которое плавно, безмолвно вращается, не задевая самой вселенной. Тело, подвешенное в невидимой среде, на волосок от материального мира.

– Вы читали Сартра? – спросила Марша.

– Нет.

– Я меня есть его книга, я дам почитать – она очень маленькая. Основы экзистенциализма. Это философия, в которую стоит заглянуть… особенно такому человеку, как вы.

– Почему вы это говорите? – Хедли стало интересно, раз это касалось его. – Почему именно мне?

– Мне придется углубиться в то, что я считаю основными причинами вашей дилеммы.

– Валяйте.

Марша вздохнула.

– Вы настаиваете? В общем, вы – интеллектуал-ренегат. Это главное. Вы прячетесь… расхаживаете в бирюзовом костюме с отложными манжетами, прикидываясь веселым, энергичным молодым продавцом, у которого дела идут в гору. Но в действительности дела абсолютно вас не интересуют. Обман, сплошное притворство, не так ли? Но вы не можете вернуться в тот мир, откуда сбежали… Да вы этого и не хотите. Вы не хотите стать еще одним бессильным и многословным Дейвом Гоулдом с его экстравагантным поведением и запутанными теориями. Знаете, когда Луис Фишер[80] спросил старую русскую крестьянку, как изменилась ее жизнь после революции… Я вас утомила?

– Нет, – Хедли покачал головой.

– Старуха ответила: «Ну, стало больше разговоров». По-моему, в этом и заключается суть марксизма. Вы не хотите возвращаться к пустым словам, к разговорам ради самих разговоров… Вы видели группки авангардистов, которые сидели и разглагольствовали, и видели отколовшиеся группки социалистов. Пустые, бессодержательные слова. Одни разговоры, и никакого дела. Слова, а за ними – еще больше слов. Догмы. Огромные тома. Трактаты. Книги, дискуссии и споры, предложения и резолюции, – Марша в отвращении фыркнула. – Сартр показывает, что человек существует только в своих поступках. Понимаете? Важно не то, что вы думаете, а то, что вы делаете. То, что вы думаете, не имеет никакого значения… Вы можете сидеть и думать вечно – какой от этого прок? Самое главное – это поступок, действие.

В сумерках они мчались вдоль побережья в сторону Сан-Франциско. Машин на дороге было немного: спереди и сзади извивались пустые отрезки тусклого серого асфальта. К океану спускались голые скалы, кое-где поросшие кустарником. Заросли хлестал холодный ветер, который гнал обрывки старых газет, ветки и сорную траву, катил ржавые пивные банки и всякие обломки по глубоким оврагам навстречу свинцовому прибою. Однообразие изредка нарушали указатели «СВАЛКА МУСОРА ЗАПРЕЩЕНА». Справа зловеще раскачивались провисшие телеграфные провода. Одинаковые выжженные холмы тянулись вдаль и терялись в сгущавшейся темноте. Нигде не видно было ни одной живой души.

– Тоскливо тут, – заметил Хедли.

Марша кивнула, уверенно выкручивая руль.

– Если не считать этого, – она показала рукой вперед.

У грязной обочины автострады был припаркован одинокий, несчастный грузовик. На вечернем ветру печально трепалась большая раскрашенная вручную вывеска «СВЕЖИЕ ЯЙЦА ПО 59 ЦЕНТОВ ДЮЖ.». Мужчина и мальчик складывали ящики с яйцами обратно в грузовик: рабочий день для них окончился. Обе фигуры едва виднелись в полутьме. Вокруг грузовика ветром намело груды мусора по самую щиколотку. Эти белые городские отбросы извергались проезжающими машинами, а затем сметались в кучу океанским ветром.

Хедли посмотрел на удаляющийся грузовик и впал в уныние. Зловещая, заброшенная береговая линия действовала на нервы; мужчина и мальчик, устало и молчаливо собиравшие нераспроданные яйца, заставили его осознать тщетность любых усилий. Эти двое наверняка простояли целый день, пока мимо проносились роскошные автомобили.

– Интересно, они хоть что-нибудь продали, – сказал Хедли вслух. Для него этот отдельный человек и его сын олицетворяли всех, о ком он заботился – сирых, слабых и беззащитных. Уязвимых людей, от которых Марша решительно отмахивалась.

– Такая же цена, как в центральных супермаркетах, – сказала она. – Рассчитано на лохов, – она перешла на вторую передачу перед долгим подъемом. – Автомобилисты всегда покупают что-нибудь по пути, а местные жители их облапошивают.

– Не нравится мне здесь, – сказал Хедли. – Безлюдно до чертиков. А если вдруг машина поломается?

– Не поломается, – непринужденно ответила Марша.

– Но могла бы. Мы могли бы тут застрять: какой дурак сюда попрется? Никакой. Вполне возможно, мы останемся здесь навсегда. Это все равно что скатиться в расселину.

– Когда-нибудь, – сказала Марша, – все здесь застроят пригородными домиками типа калифорнийских ранчо, с «крайслерами» или, может, «фордами» перед входом. Аккуратные одноэтажные домишки, похожие друг на друга, как две капли воды.

Они въехали в Сан-Франциско. По правую руку располагался длинный парк, по левую – вереница деревьев, а за ними – океан.

– Это загородный клуб, – пояснила Марша. – Для богатых полковников из Президио. Чтобы плутократам было где поиграть в гольф.

Деревья казались черными лужицами темноты. В тускло-фиолетовом ночном небе уже зажглись первые звезды. Вдалеке за клубом горели и мигали скопления городских огней: их вереницы растворялись посреди черных горных глыб. В сумерках город можно было принять за космическую горную разработку – бесчисленные механизмы, работавшие бесшумно и без усилий, появлялись из-под земли и исчезали в тумане, плывшем над Заливом.

Хедли с тоской уставился на огни, упиваясь зрелищем разумной деятельности.

– Красиво, – тихо сказал он. Мимо со свистом пролетали машины, вспыхивали фары. В ушах звенели звуки человеческой жизни: приятный шум двигателей, светофоров и радиоприемников – ревущие стальные голоса. Хедли с облегчением покинул безотрадное пространство между городами. Так он себе и представлял сельскую местность: голые пустоши, где никто не живет и куда никто не забредает. Деревня – это бесплодная земля за городом, и больше ничего.

– Вот мы и приехали, – уныло сказала Марша: ее реакция была прямо противоположной.

Они свернули с прибрежной автострады и быстро въехали в город. С обеих сторон мелькали современные жилые дома из белого бетона; дорога была широкой и ровной, ее освещали желтые натриевые лампы. Хедли опустил стекло и свесился наружу. Вдохнув запах города, он радостно подставил лицо холодному ночному ветру. Стюарт наслаждался его резкими струями и, слегка прикрыв глаза, радостно озирался.

– Вы черпаете в этом чувство безопасности, – кисло заметила Марша. – Хотите затеряться в толпе. Сделаться незаметным. Защититься подражанием.

– Черт возьми, – обиделся Хедли, – мне нравятся люди. И мне нравится быть с ними. Что в этом такого уж противоестественного?

– Они выжимают из вас все соки! Опускают вас до своего уровня! Взгляните на себя… – Марша ткнула в него пальцем. – В этом костюме, галстуке и манжетах вы похожи на миллион других веселых молодых продавцов, вице-президентов, менеджеров и всех прочих управленцев. Но вы не такой. В душе вы другой!

– Какой же я? – С бесконечным любопытством спросил Хедли.

– Разумеется, вы художник. И вы это знаете. Так что не пытайтесь притворяться! Не пытайтесь уползти и спрятаться под одеждой продавца. Черт возьми, вам придется крепко встать на ноги, как настоящий мужчина, и посмотреть судьбе в глаза.

Хедли мрачно нахмурился: он знал, что это неправда, но… ложь ли это? Марша явно в это верила. Быть может, она права, а он ошибается. Быть может, нужен человек со стороны: никогда не узнаешь, кто ты на самом деле, пока тебе не скажут?

– Мы остановимся у меня и выпьем, – сказала Марша и взглянула на свои часы. – А потом отправимся на встречу с Тедом.

На ладонях Хедли выступил нервный холодный пот. Знакомство с Теодором Бекхаймом становилось все реальнее, все правдоподобнее. Облизнув сухие губы, Хедли сказал:

– Если он занят, я не хочу мешать. У него, наверное, куча хлопот.

– Разумеется. Но важно, чтобы вы с ним встретились. Я рассказала ему о вас, и он хочет с вами познакомиться.

Хедли фыркнул.

– Смех, да и только! Что вы пытаетесь мне всучить? Вам-то какой в этом резон? Боже, я же не лопух, которого можно отвести на живодерню и там обчистить. Я не желаю отправляться на бойню по собственной воле – для этого я слишком сильно себя люблю.

– Наоборот: я увожу вас с бойни, – мягко сказала Марша.

Улица сузилась. «Студебекер» стал взбирался по длинному склону холма: современные жилища сменились высокими старинными деревянными домами, соединенными общей стеной. Не видно было ни травы, ни других растений – лишь серые бетонные тротуары. Дорога была неровная и ухабистая. Кое-где по ней брели мужчины и женщины. В вечерней темноте мигали огни грязных, неряшливых магазинчиков. Винные лавки, чистка обуви, дешевые гостиницы, закопченные бакалейные лавки, ломбарды, бары.

– Это район Хейз, – сообщила Марша, когда «студебекер» выбрался на вершину холма, застыл в нерешительности, а затем пополз вниз по другую его сторону. – А эта большая впадина называется Ямой Хейза. Я живу почти на самом дне.

Машины были припаркованы на тротуарах и подъездных дорожках. Крутой склон на дальнем конце впадины оживлялся огнями и уличным движением. Автобусы резво взбирались вверх; на перекрестках плотные толпы людей перебегали на другую сторону улицы. Вскоре Марша сбавила скорость, выставила наружу тонкую руку, а затем пересекла разделительную линию, проехала по левой полосе и юркнула в узкий бетонный проход между высокими деревянными домами. «Студебекер» очутился на круглой автостоянке, расположенной напротив ветхих гаражей. Марша съехала с бетона в грязь и мокрую спутанную траву на дворе одного из домов. Дернула ручной тормоз и выключила двигатель.

– Ну, вот мы и на месте, – бодро сказала она.

Хедли одеревенело вылез из машины. Все окутывал холодный промозглый туман, небо заволокли тучи. Слева стоял намокший деревянный забор, которым был обнесен задний двор, усыпанный ржавыми пивными банками и заросший высоким бурьяном. Напротив гаражей штабелями сложены ящики с отсыревшими газетами. Перевернутая ванна, наполовину зарытая в землю. Вокруг выгоревшего корпуса мусоросжигателя валялись обугленные отбросы. Само же здание завершал хаос из прогнувшихся ступенек, водопроводных труб, треснувших плит бетонной дорожки, трухлявой серой веранды и перил.

– Невзрачно, да? – заметила Марша.

Хедли вспомнил безотрадные холмы между городами: это была точно такая же заброшенная развалюха. Он поежился и направился к жилому дому.

– Как мы попадем внутрь? – нетерпеливо спросил Хедли.

Марша повела его наверх по шаткой лестнице, вдоль веревок с развевающимся заплесневелым бельем. Она распахнула дверь-ширму и проводила Хедли на кухню, где воняло копченым салом и прогорклыми овощами, превшими в темных закромах. Над головой зажглась лампочка – голая и слепящая. С одной стороны кухни находились массивная раковина и сушка: там повсюду стояли огромные груды грязной посуды. На линолеумном полу – бумажные мешки с пустыми бутылками из-под пива и вина. Кухонный стол беспорядочно заставлен пустыми стаканами, переполненными пепельницами, завален смятыми сигаретными пачками, пробками и штопорами.

– Сюда, – сказала Марша, решительно уводя его из кухни. Хедли хмуро пошел следом по застеленному ковром коридору. Туда проникал запах старого туалета, пропитавший каждый угол. Шагнув в гостиную, женщина протянула руку к удлинителю. Как только Марша его нащупала, гостиная порывисто ожила.

Хедли увидел перед собой огромную комнату с высоким потолком, перекрашенную вручную: стены – синие, потолок – зеленый. Пол выложен битумной плиткой. Вместо стульев – широкая кровать в голливудском стиле; в дальнем конце комнаты на полу разбросаны груды подушек. В центре – низкий стол из аризонского шифера, и на нем раскрытая шахматная доска. В углу висела абстрактная конструкция. Половину комнаты занимал книжный шкаф, сделанный из кирпичей и досок и до отказа набитый томами в мягких и твердых обложках. Стены закрыты прикнопленными репродукциями. В каждом углу – перевязанные подшивки газет и журналов. А у края голливудской кровати Хедли заметил раздувшуюся картонную коробку с разрозненными листами «Суккубов».

– Садитесь, – пригласила Марша. – Я принесу вам выпить. Что вы будете – скотч или бурбон?

– Бурбон, – промямлил Хедли, робко усаживаясь на голливудскую кровать.

С нижнего этажа доносился пронзительный визг радио. На улице сигналили и со свистом проносились машины. Лампочка и шиферный стол дребезжали от глухих колебаний – видимо, из-за холодильной системы. В комнате было холодно и сыро: Хедли поежился и полез в карман за сигаретами. На кухне Марша поискала чистые стаканы.

Пока он сидел и курил в ожидании, приковылял огромный белый волкодав и уставился на него. Обнюхав незнакомца, пес поковылял прочь.

– Дорогой Тертуллиан, – властно крикнула Марша на пса.

Тот застыл и повернулся к ней.

– Иди и ляг обратно на свою подстилку, – приказала хозяйка.

Пес проковылял мимо Хедли на кухню и скрылся за плитой. Там он со вздохом свернулся на усыпанном шерстью тюфяке и уставился невидящим взглядом, положив голову на палевые косматые лапы.

Немного спустя Марша быстро вошла в гостиную с двумя высокими бокалами виски.

– Вот, – сказала она, усаживаясь на кровать и ставя напитки по центру шиферного стола. – Угощайтесь.

Хедли брезгливо взял свой бокал.

– Это место меня угнетает, – внезапно сказал он и беспокойно завертел холодный бокал в руках. – Все по правде или вы просто водите меня за нос?

Марша посмотрела на своими холодными серыми глазами.

– Что вы имеет в виду? Что – по правде?

– Эта история с Бекхаймом. Откуда мне знать, что вы не водите меня за нос с самого начала? – Хедли угрюмо окинул глазами комнату. – Здесь его нет и близко. Так где же он, черт возьми?

– Он находится не здесь, – резко сказала Марша, повысив голос. – С какой стати ему здесь быть? С чего вы взяли, что застанете его именно здесь?

– Успокойтесь, – смущенно сказал Хедли.

Марша отпила виски.

– Не понимаю, почему вы должны меня подозревать, – тонким голосом сказала она.

– Подозревать вас! В чем?

– Забудьте, – она сильно дрожала. – Я не могу допустить, чтобы вы меня подозревали. Так вот какого мнения вы обо мне? Неужели вы ничуть мне не верите и не доверяете? – Ее глаза заблестели от слез, и она затараторила: – Чем я могла внушить вам такие мысли? Нет, дело тут в вас. Виноваты вы, а не я.

– Что за херня? – раздраженно воскликнул Хедли.

– Пустяки. Я просто не потерплю, чтобы вы так обо мне думали. Прошу вас… – Внезапно Марша умолкла и отвернулась. – Не хочу об этом говорить.

Оба немного помолчали. Хедли был потрясен: он впервые заглянул под хрупкую оболочку, которую Марша воздвигла вокруг себя, и перед ним ненадолго обнажилась глубинная, цепляющаяся неуверенность этой женщины.

– Вы напуганы, – изумленно сказал Хедли. – Вы болтаете без умолку – жестко и безжалостно, но на самом деле боитесь моего осуждения.

– Проехали, – Марша вслепую пошарила вокруг. – Дайте мне сигарету, пожалуйста?

Он дал ей сигарету из своей пачки: Марша судорожно подалась вперед, ее пальцы тряслись. На миг их лица сблизились: от нее слабо пахло мылом и приглушенным древесным ароматом. А еще – расхристанным, переменчивым страхом. Затем Марша быстро откинулась назад, прижавшись к стене лопатками, подобрала ноги и засунула их под себя, скрестила руки, затянулась сигаретой, слегка приподняла грудь и слабо улыбнулась Хедли.

– Вам придется кое-чему научиться, – произнесла она негромким, но твердым голосом. – С людьми нельзя так обращаться.

– Расслабьтесь, – сказал Хедли. – Вы просто расстроены: ничего страшного не происходит. Никто с вами никак не обращается. – Марша по-прежнему смотрела на него блестящими глазами, пока он не встал и не зашагал в раздражении по комнате. – А еще мне не нравится это ожидание, – заявил Хедли.

Марша перегнулась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты: на лице женщины оставалась та же безумная, упорно сдерживаемая гримаса.

– Сколько это будет продолжаться? – спросил Хедли. – Сколько мы еще просидим наедине? Если я приехал с ним встретиться, давайте уже покончим с этим.

Марша заботливо сказала:

– Это недолго. Потерпите еще немного мое присутствие.

– Почему не сразу?

Марша не спускала с него глаз, но ответа не последовало. Ему предстоит вмешаться в космический процесс? Совершить безжалостный ритуал, неподвластный человеку? Напряжение Хедли усилилось: ее неуравновешенность просто ошеломляла. Вдруг он воскликнул:

– Давайте все отменим! Я возвращаюсь!

– Сядьте и выпейте.

– Нет, – Хедли с вызовом посмотрел на нее: они таращились друг на друга в безмолвной, растущей истерике, наконец Марша вздрогнула и отвернулась.

– Стюарт, – устало сказала она, – когда вы так стоите, то выглядите нелепо. Пожалуйста, сядьте и ведите себя по-взрослому.

Покраснев, Хедли рухнул на кровать спиной к стене и схватил бокал.

– Так-то лучше, – Марша обрадовалась, что вновь взяла инициативу в свои руки. – Что вы хотите послушать?

– Послушать! – рявкнул он. – Что вы имеете в виду?

Марша показала на участок стены, где виднелись ручки настройки и очертания вкладных дверец.

– Высококачественная система воспроизведения, изготовленная по спецзаказу, – она буднично и плавно встала. – Я все покажу: мы вмонтировали ее в стену.

– Мне неинтересно, – сердито пробурчал Хедли, однако наблюдал, не вставая с места. Часть стены сдвинулась, и показались альбомы пластинок. За другой ее частью обнажились огромная колонка и запутанные мотки проводов. Наружу вышел ящик со сложным проигрывателем и головкой звукоснимателя.

– Алмазные иглы, – объяснила Марша. – Одна головка для долгоиграющих пластинок, другая – для старых, на 78 оборотов.

– Прекрасно, – проворчал Хедли.

– У вас есть какие-нибудь предпочтения?

– Ставьте, что хотите. Если уж непременно нужно что-то поставить.

– Большая часть современной музыки дегенеративна, – заявила Марша, доставая охапку грампластинок. – Кружок Шёнберга… атональность[81]. Весь этот венско-еврейский вздор, – она аккуратно вынула пластинку из жесткого конверта, а затем, удерживая ее за края, поставила на проигрыватель и включила аппарат. – Посмотрим, что вы на это скажете.

Фонограф начал хрипло воспроизводить страстные, пронзительные и тяжеловесные звуки большого симфонического оркестра.

– Запись фортепьянной пьесы Шуберта, – пояснила Марша, снова усаживаясь. – Шуберт так и не дожил до этого… Прелестно, правда?

– Красиво.

Оба немного помолчали. Сидя друг против друга, они слушали рев высококачественной системы воспроизведения. Откликаясь на оглушительный шум, дребезжали стаканы и чашки на кухне. Поначалу от неистовых сотрясений воздуха разболелась голова и защипало глаза. Хедли поморщился, пытаясь защититься. Но постепенно звуки оглоушили его, отступили и превратились в далекий шум – бесформенный и бессодержательный. Он прогнал все мысли и заботы, и Хедли был благодарен за это. Всю комнату поглотила и заполонила музыка: гостиная и все, что в ней находилось, возбужденно тряслось и вибрировало. Со временем Стюарт Хедли капитулировал и отдался музыке без остатка. Усталый и смирившийся, он больше не сопротивлялся. После этого стало почти приятно.

Комната потускнела. Предметы утратили свою форму и хаотично смешались друг с другом. Наверное, это было вызвано усталостью зрения: Хедли сидел и тупо смотрел прямо перед собой, словно под гипнозом, а сигарета догорала в пепельнице на столе. Безумие проигрывателя казалось почти осязаемым, проявлялось в окраске стен, в узоре битумной плитки. Хедли окутала какая-то темная металлическая дымка, и он смирился. В кухне, на своем ложе за плитой, дремал Тертуллиан.

Прежде чем доиграла одна сторона пластинки, Марша встала и направилась через всю комнату к усилителю. Резко вывернув руку, она выключила мудреное оборудование. Звук втянулся обратно в колонку, и комната опустела. Такая же взвинченная, как Хедли, Марша нервно прошагала обратно к кровати.

Хедли показалось, что он подвергся какому-то неясному и жестокому испытанию, цель которого была ему неизвестна. Возможно, она была неизвестна и Марше. В любом случае, все закончилось. Хедли глубоко вздохнул и потянулся к виски. Он сморгнул, снова уселся и сделал пару глотков.

– Где ваши дети? – спросил он. – Что-то их не видно.

– Они уехали, – Марша судорожно стряхнула пепел с сигареты. – Они в округе Сонома, в летнем лагере.

– Вы живете здесь одна?

– Нет.

– Вы просто снимаете эту квартиру, так?

Марша зажато кивнула. Внезапно она вскочила и подбежала к проигрывателю. Снова включила его, перевернула пластинку и поставила играть тихо, фоном. Затем Марша натянуто уселась, как деревянная. А Хедли почувствовал, что избавился от напряжения: спасибо музыке. Выдержав пытку, он теперь погрузился в состояние, при котором ощущал неизбежность происходящего. События явно развивались по собственным законам: тут действовали скрытые движущие силы. Их нельзя ни ускорить, ни отсрочить: можно только сидеть и ждать. И он вежливо ждал.

Пока Стюарт Хедли лежал и слушал, дверь квартиры открылась, и вошел человек. Не было ничего неожиданного или странного в том, что этим человеком оказался Теодор Бекхайм. Огромный негр в синем костюме и шляпе, с перекинутым через руку тяжелым пальто, запер за собой дверь на задвижку, положил пальто и шляпу на стол в коридоре, а затем шагнул в гостиную.

Хедли встал. Двое мужчин устремились навстречу друг к другу, а Марша торопливо поставила бокал, чтобы их познакомить.

Теодор Бекхайм протянул руку, и мужчины поздоровались. Он был старым, сутулым и бесконечно древним: одетый в мятый, поношенный костюм – очень древний, жесткий и официальный костюм, узковатый на запястьях, с коротковатыми манжетами. Его старомодные черные туфли блестели – потертые, полные достоинства. В разгар лета он носил жилет, застегнутый на все пуговицы.

– Здравствуйте, мистер Хедли.

Бекхайм посмотрел на белокурого молодого человека без всякого выражения: его темные глаза были большими и странно выцветшими. Сосредоточенные зрачки омывала желтая жидкость. Он бегло взглянул на Маршу, затем опять на Хедли. Кожа старика была шершавой и шагреневой, точно выделанная шкура: эта толстая, высохшая, ороговевшая кожа плотно обтягивала шишковатые кости черепа и скулы. Черные губы были тонкими и потрескавшимися, обнажали зубы с золотыми пломбами. Темно-серые короткие волосы, похожие на шерсть. От него исходил слабый мускусный запах – душок старой одежды, перекрывавший затхлый запах пота. Бекхайм был грузным, усталым стариком. Хедли показалось, что ему не меньше семидесяти – на глаз определишь трудно. Сейчас почти незаметно было той жизненной силы, того огня, что он излучал памятным вечером в зрительном зале.

Но Хедли не расстроился, а, напротив, испытал благоговение. В тот вечер Бекхайм был безличным инструментом, выступавшим перед аудиторией. А сегодня он стал частным лицом, и этот переход растрогал Хедли гораздо сильнее, чем любое повторение энергичной риторики. О таком Стюарт не мог и мечтать: Бекхайм был человеком, с которым можно разговаривать, беседовать. Пропасть между Хедли и Бекхаймом оказалась преодолимой – по крайней мере, в эту минуту. Помятый, уставший Бекхайм спустился на грешную землю. Не осталось ни публичной позы, ни красноречия, ни проповеднической напыщенности. Это был всего-навсего чернокожий увалень в старомодном костюме и жилете, который держал Хедли за руку и с любопытством на него смотрел.

– Я был на вашем выступлении, – сказал Хедли.

Тонкие губы Бекхайма зашевелились и слабо дернулись: нервный спазм – то ли улыбка, то ли гримаса.

– Где? – спросил он.

– В Сидер-Гроувс. В прошлом месяце.

Бекхайм кривовато кивнул.

– Ах, да, – он неуверенно отошел от Хедли, отпустив его руку. – Вы приехали с мисс Фрейзьер?

Бекхайм и Марша удалились вдвоем в угол комнаты, и Бекхайм негромко, быстро заговорил с ней. Сначала Хедли подумал, что они обсуждают его, что Бекхайм расспрашивает Маршу о нем и его присутствии. Но затем Хедли понял, что Бекхайм не виделся с ней некоторое время и теперь делился информацией на общие темы, задавая вопросы, никак не связанные с Хедли. Опять ненадолго воскресла безликая, публичная фигура. Затем Бекхайм и Марша вышли из комнаты в коридор и, наконец, на кухню. Хедли остался один.

В замешательстве и напряжении он стал бесцельно бродить по комнате, засунув руки карманы, ничего не делая и просто дожидаясь – не подсматривая и не прислушиваясь. Наконец, покачнувшись, Хедли рухнул на голливудскую кровать и вытащил сигареты. Пока он подкуривал трясущимися руками, в гостиную снова вошла Марша, властно улыбаясь бескровными губами и протягивая руки за двумя бокалами виски.

– Отнесу обратно, – бодро сказала она. – Тед попросил.

Она вышла и забрала с собой напитки. С кухни доносился оживленный шум. Неясно вырисовывавшийся огромный и темный силуэт Бекхайма то и дело пересекал дверной проем: когда он на время заслонял свет, Хедли непроизвольно поднимал взгляд. Бекхайм снял свой темный пиджак и перебросил его через руку, оставшись в голубой рубашке и черном галстуке. Манжеты были сильно обтрепаны. Под мышками – большие темные полумесяцы пота. Без пиджака Бекхайм казался еще сутулее. Схватившись за подбородок и что-то бормоча, он шагал взад-вперед: взглянул раз на Хедли, слегка улыбнулся и снова отвернул голову.

Они вышли из кухни вместе, словно пара, но при этом не касались друг друга, глубоко погруженные в раздумья.

– Извините, – сказал Бекхайм, отвлекшись о того, что они вдвоем обсуждали. – Дела Общества… ничего интересного. Мы не нарочно оставили вас одного.

К Бекхайму вернулся озабоченный вид. Его слова явно не были спонтанной репликой, а, напротив, старательно взвешенным, почти официальным заявлением.

– Ничего страшного, – хрипло буркнул Хедли, неуклюже вставая и поворачиваясь к ним. Он дрожал, и казалось, что теперь Бекхайм действительно обращался к нему. Бекхайм наконец-то его заметил: Хедли завладел вниманием этого человека.

– Сядьте, – старик любезно указал на кровать, и все трое сели. Напряжение немного спало, и Хедли нервно осклабился.

– Кофе на плите, – едва слышно сказала Марша отрешенным, застенчивым голосом. Сидела она с натянутым, важным видом, больше не нервничала и стала молчаливой, покорной, внимательной, словно хорошо вышколенный ребенок. – Выпьем его с песочным печеньем. Через пару минут.

Бекхайм положил на колени огромные черные руки. Как и волосы, его ногти были серыми, светлыми и почти прозрачными. Под ними, словно под водой, виднелась черная плоть.

– Вы живете в Сидер-Гроувс? – спросил Бекхайм низким, сиплым голосом без какого-либо расового или областного акцента. Его голос не отличался никакими особенностями: не считая глубины и непривычно низкого тембра, это был обычный мужской голос. Бекхайм говорил запросто: на краткий миг, крошечный отрезок времени, вычлененный из бесконечного потока, Хедли ощутил близость с ним.

– Да, – сказал Хедли, – я живу там с женой.

Он почувствовал и оценил дружелюбное расположение этого человека. Но вместе с тем Хедли знал, что внимание Бекхайма напускное, что в любой момент оно может исчезнуть и больше не восстановиться.

– У вас есть дети? – спросил Бекхайм.

– Да, мальчик. Пит, – Хедли машинально порылся в кармане пальто, нетерпеливо и быстро суча пальцами. Потом передумал, вдруг осознав, как быстро летит время. – Ему около месяца.

– Как давно вы женаты?

– Несколько лет, – в ту минуту он не мог сказать точнее.

– Каков ваш род занятий?

– Я продавец, – нехотя, с дрожью в голосе признался Хедли. – Телевизоры.

Бекхайм задумался, взглянул на Маршу с загадочным видом, а затем спросил:

– Вы ходите в церковь?

Хедли с большим трудом сознался:

– Нет, не хожу.

– К какому вероисповеданию относится ваша семья?

– Протестанты.

Бекхайм мягко, понимающе улыбнулся.

– Все мы протестанты, мистер Хедли. Я имел в виду, к какой протестантской конфессии принадлежит ваша семья?

– Не знаю. Какие-то конгрегационалисты[82].

– Модернисты?

– Да.

Через минуту Бекхайм спросил:

– Вы приехали сюда, чтобы встретиться со мной?

– Да, – ответил Хедли, пытаясь вложить в это слово все свои чувства – пытаясь показать, как это важно для него.

– Зачем?

Хедли разинул рот, но не нашелся, что сказать. Чувства были столь сильными, что он сумел лишь безмолвно покачать головой.

Не спуская глаз с Хедли, чернокожий великан тихо спросил:

– Вы больны, мистер Хедли?

Хедли радостно поспешил ответить:

– Да, очень болен.

Дрожа от страха, он уставился в пол.

– Смертельно больны?

– Да, – выдавил он из себя, энергично кивнув.

Бекхайм опустил свои тонкие губы.

– Все мы смертельно больны, мистер Хедли. Это великая болезнь, и все мы тяжело ею поражены.

– Да, – горячо согласился Хедли, переполняемый эмоциями. Ему казалось, что он сейчас расплачется. Хедли не мог оторвать взгляд от пола: молча, неподвижно сидел, сжимая кулаки, а по затылку градом катился пот. В комнате было темно: ничего не шевелилось, ничего не происходило.

– Вы хотите выздороветь? – вскоре спросил Бекхайм.

– Да.

– Очень сильно?

– Да, очень сильно.

В горле у Хедли саднило, он весь трепетал от малодушного страха. С одной стороны, ему казалось, что он совершает некий жуткий формальный ритуал, представляющий собой форму без содержания. Но, с другой стороны, произнесенные слова обладали огромным смыслом, и от всего сказанного его захлестывали эмоции. Ответные слова и фразы Хедли исходили из глубины души, но в то же время они отличались вневременной объективностью.

Хедли хотелось, чтобы слова обрели смысл, он сам пожелал их принять, и вскоре ощущение ритуальности померкло, хотя полностью и не исчезло. Пока он сидел напротив Бекхайма, одна половина его мозга оставалась в стороне, словно холодный и беспристрастный наблюдатель, довольный и беспощадно циничный. Эта половина вызывала у него отвращение, но он не мог ее отсечь. Для этой половины Стюарт Хедли и чернокожий исполин были нелепыми, гротескными марионетками, которые несуразно плясали и жестикулировали. Эта часть его мозга начала тихонько смеяться, но сам он все так же сидел, слушая и отвечая.

– Как вы думаете, кто способен вас исцелить? – спросил Бекхайм монотонным, размеренным голосом. – Вы думаете, я способен вас исцелить?

Хедли замялся, вздрогнув в приступе волнения.

– Я… не знаю.

– Нет, – сказал Бекхайм. – Я не способен вас исцелить.

Хедли кивнул в знак согласия.

– Но вы сами способны, – продолжил Бекхайм. – Дело за вами.

Хедли согласился. Некоторое время они сидели друг против друга, молча выжидая, словно в ближайший момент могла совершиться какая-то перемена. Будто Хедли должен был исцелиться сию же секунду, выздороветь прямо на месте, незамедлительно. Напряжение возросло настолько, что стало невыносимым для Хедли. Все глаза – казалось, их миллионы – пристально и неотрывно смотрели на него: безжалостно, без малейшего волнения. Было такое чувство, словно его внимательно рассматривали из-за пределов нашего мира, из-за пределов вселенной.

Потом Бекхайм вдруг повернулся к Марше.

– Кофе закипел.

– Ой, – виновато вскрикнула Марша и поспешно встала. – Со сливками и сахаром? – спросила она Хедли.

– Ага, – ответил тот, моргнув от потрясения: внезапно всплыв на поверхность, Хедли ослеп от яркого света в комнате. Схватил сигарету и отчаянно затушил ее: чары разрушились, Бекхайм достал из кармана пиджака газету, развернул ее и принялся бегло просматривать. Момент прошел: Хедли отпустили. Он осознал, как глубоко спустился… если, конечно, спуститься – подходящее слово. В любом случае, он ушел очень далеко. Знать бы, куда?

На кухне суетилась Марша. Лязг посуды разбудил Тертуллиана, спавшего на подстилке у плиты: пес настороженно и жадно поднял голову, а затем опустил морду, когда мимо прошла женщина с подносом.

Хедли взял свою чашку и стал машинально помешивать кофе. В центре подноса стояло стеклянное блюдо с палевой выпечкой. Хотя все трое взяли чашки, она оставалась нетронутой – горка бледного магазинного печенья, вынутого из картонной коробки и целлофанового пакета. Вскоре Бекхайм выбрал себе печенье и стал грызть.

Хедли завороженно наблюдал за тем, как человек ест. Бекхайм взял второе печенье, затем третье. Он вставлял каждое в рот, жевал и глотал, а потом брал следующее, словно механический автомат. Бекхайм явно не чувствовал вкуса еды. Он ел без удовольствия и без интереса, не придавая этому техническому процессу особого значения. Его рука постоянно двигалась между ртом и тарелкой, а внимание полностью сосредоточилось на смятой газете.

– Я вижу, – сказал Бекхайм, цитируя газетную статью, – американские летчики жалуются, что в Северной Корее больше не осталось важных стратегических объектов. Они утверждают, то нецелесообразно сбрасывать бомбу на одного-единственного китайца, который тащит через горы охапку боеприпасов, – он сложил газету и добавил: – О деревнях и урожаях позаботился напалм.

Хедли промолчал. Он безмолвно попивал кофе, полностью превратившись в наблюдателя, обособленного и отстраненного от двух других, находившихся в комнате. Точно спокойная супружеская чета, Бекхайм и Марша сидели и пили кофе, читая газету: замкнутый кружок, куда Хедли не имел доступа. Впрочем, Хедли не возражал и спокойно смирялся со своим положением.

Неожиданно Бекхайм свернул газету и одеревенело встал.

– Если позволите, – извинился он перед Хедли. Отойдя от аризонского шиферного стола, Бекхайм достал из кармана футляр и надел на нос черные очки в роговой оправе. Закатав рукава, он неторопливо вышел из комнаты с весьма задумчивым видом. Хедли заглянул в маленький кабинет, заваленный бумагами и книгами: один угол занимало древнее бюро с открывающейся крышкой, S-образной лампой и деревянным вращающимися стулом. Бекхайм уселся за стол и принялся рыться в стопках бумаг.

Марша встала и поспешила следом.

– Вам нужны письма? – спросила она и принялась что-то искать среди больших картонных коробок с печатными брошюрами: Хедли узнал дешевые листовки, которые Общество раздавало на каждом углу.

– Вы просмотрели их? – спросил Бекхайм своим негромким басом.

Разговор стал неразборчивым, и Хедли отвернулся. Но смотреть было некуда, и думать было не о чем: жизнь всей квартиры сосредоточилась в чернокожем гиганте, сгорбившемся над столом. Стоя за спиной Бекхайма и перегнувшись через его плечо, Марша показывала различные бумаги, которые доставала из картонных коробок. Бекхайм сортировал почту. Поставив черные локти на крышку стола, он внимательно изучал письмо, затем откладывал его в сторону и выбирал следующее. Немного спустя Марша обернулась и снова вошла в гостиную.

– Еще кофе? – спросила она Хедли.

– Нет, спасибо.

Марша уселась и принялась машинально рвать бумажный конверт на мелкие клочки.

– Тут куча работы, – пояснила она. – Это занимает полный рабочий день: нужно вести отчетность, такая вот канцелярщина.

В кабинете Бекхайм корпел над грудой писем. Из некоторых он извлекал вложенные чеки или деньги и аккуратно складывал в квадратную металлическую коробку. Каждое письмо медленно читал, изучал, а затем ставил на нем темную загогулину своей тяжелой золотой авторучкой. Над столом висел в рамочке портрет вездесущего бородатого юноши с глуповато приоткрытыми губами и обращенным вверх взором – воссозданный романтический образ молодого Христа. С одной стороны стола стоял небольшой латунный электрообогреватель. За ним были втиснуты три плетеных кресла. На подлокотнике одного из них лежал драный красный свитер.

Не поднимая массивной головы и не оглядываясь, Бекхайм спросил:

– Мистер Хедли, как зовут вашу жену?

– Эллен, – ответил Хедли, быстро очнувшись.

После того как тяжелая золотая авторучка вычеркнула еще полдюжины писем, Бекхайм продолжил:

– А сколько ей лет?

– Двадцать два.

Через минуту Бекхайм поинтересовался:

– А вам сколько?

– Двадцать пять.

Некоторое время Бекхайм работал молча: слышались только скрип ручки да шуршание бумаги.

Вскоре он спросил:

– Вы думали о том, чтобы вступить в Общество?

Хедли напрягся до предела. Во рту пересохло, все поплыло перед глазами, он уставился в пол и ответил:

– Я серьезно об этом не думал. Не до такой степени. Скорее, я хотел с вами встретиться… лично.

Воцарилось молчание, и напряжение Хедли возросло в разы. Он медленно встал и прошагал из гостиной в кабинет. Бекхайм продолжал работать, когда Хедли зашел ему за спину и неуклюже встал, засунув руки в карманы, облизнув пересохшие губы и не зная, что сказать. Бекхайм, казалось, ждал: ему больше нечего было спросить или добавить.

– Я никогда не уделял большого внимания религии, – смущенно сказал Хедли. – На самом деле, я абсолютно в этом не разбираюсь.

Бекхайм слегка кивнул, не отвлекаясь от работы. В соседней комнате Марша сидела одна на голливудской кровати, сжимая в пальцах чашку кофе, с непроницаемым, ничего не выражающим лицом. С улицы приглушенно доносились лязг и дребезг большого города. Покоробленные оконные рамы обволакивал холодный туман, поднимавшийся с Залива.

– Как зовут вашего маленького сына? – поинтресовался Бекхайм.

– Питер.

– У вас есть его фото?

На сей раз Хедли достал бумажник и неуверенно сжал его в руках, тогда как Бекхайм продолжал работать. Неожиданно старик отодвинул письма в сторону и протянул руку за бумажником. Положил его на стол и критически взглянул на фотографию.

– Выглядит здоровым, – отметил Бекхайм и возвратился к работе.

– Да, он всегда был здоровым и полным сил, – застыв на миг в нерешительности, Хедли спрятал бумажник в карман. – Мы, конечно, держим пальцы крестом, но… пока что у него вроде бы все хорошо.

– У вас есть фото вашей жены?

Хедли снова достал бумажник, раскрыл и послушно положил его на стол. Немного спустя Бекхайм заглянул туда, удерживая авторучку над длинным посланием, написанным трясущимся женским почерком. Взору старика предстал снимок Эллен Хедли, вставленный в испачканное, полупрозрачное целлулоидное отделение.

– Она привлекательна, – сказал Бекхайм. – Эллен Хедли… Стюарт Хедли. Я видел множество молодых пар, похожих на вас, – он положил ручку и повернулся на стуле к Стюарту. – Но вы не одинаковые – все разные. Вы уникальны… Каждый человек – в том или ином смысле новая комбинация. Вы не замечали этого за собой?

– Думаю, да.

– Что произошло бы, если бы Стюарт Хедли умер? Что появилось бы вместо него? Возможен ли другой Стюарт Хедли? – Большие темные глаза сверлили Хедли из-под очков в роговой оправе. – Мне кажется, невозможен. А вы как думаете?

– Нет.

– Вы серьезно?

– Да, – кивнул Хедли. – Я это чувствовал.

– Но вы же умрете. Как вы это объясняете этот парадокс?

– Не знаю.

– Нет, знаете! Вы знаете ответ так же, как и я: пошевелите мозгами… Вы просто не хотите думать. Ваш мозг заржавел – вам больно думать. Распахните врата своего разума… Осталось мало времени.

– Да, – согласился Хедли, – осталось мало времени.

Бекхайм взял его бумажник.

– Это Стюарт Хедли, – сказал он, сжимая в руках потертый кошелек из кожи, бумаги и целлулоида. – Деньги, – продолжил старик, рассматривая засунутые в кармашек бумажные банкноты. – Мелочь, – он высыпал из небольшого отделения несколько десятицентовиков и четвертаков. – Это женское портмоне, вы знаете?

– Нет, – удивленно ответил Хедли.

– Только в женских портмоне есть отделения для мелочи, – Бекхайм выложил маленькую стопку погнутых белых карточек. – Клиентам раздавать? «Стюарт Хедли – продавец телевизоров, «Продажа и обслуживание современных телевизоров. 851, Бэнкрофт-Авеню, Сидер-Гроувс, Калифорния», – Бекхайм рассмотрел заляпанную, мятую карточку, на которой было напечатано топорное изображение кричащего осла. Внизу карточки стояла подпись: «Приходи оттянуться, осел. Перепихон гарантирован». – Что это? – спросил Бекхайм.

Хедли обиженно пробормотал:

– Просто шутка. Шалость: это ничего не значит.

Бекхайм отложил карточку и порылся глубже. Он вытащил смятую пачку сложенных полосок бумаги, на которых простым карандашом были написаны имена, адреса и номера телефонов.

– Клиенты, – предположил Бекхайм. – Перспективы продаж.

– Да, – подтвердил Хедли. – И близкие друзья.

– Ключи, – Бекхайм выложил ключ от машины и два ключа от дверей. – Один от вашей квартиры, другой – от магазина?

– Верно, – сказал Хедли. – И еще ключ от магазинного грузовика: иногда мне доводится пригонять его из гаража.

– А это что? – Бекхайм выложил тусклый плоский диск из какого-то непонятного металла. По центру было пробито квадратное отверстие.

– Мой амулет, – смущенно ответил Хедли. – Китайская монета – я нашел ее на пляже еще в детстве.

Бекхайм неспешно отгибал целлофановые пленочки, один за другим изучая документы Хедли.

– Карточка соцобеспечения. Водительские права. Призывное свидетельство… Вас комиссовали?

– Проблемы с печенью, – пояснил Хедли.

– Членский билет «Оленьего клуба»[83], – Бекхайм перешел к следующему набору покрытых пятнами пота карточек, запихнутых в потрепанные, пожелтевшие квадратные отделения. – Фотокопия вашего свидетельства о рождении. Вы родились в Нью-Йорке?

– Совершенно верно. Я вырос в Вашингтоне, округ Колумбия.

– Читательский билет, – Бекхайм достал пару карточек, лежавших в самом низу. – Направление на госпитализацию от «Синего креста». Отрывные талоны за рисунки для Королевского конкурса «Бензиновый счастливчик»… – Он оставил без внимания фотографии Питера и Эллен. Из-под последней целлофановой пленочки Бекхайм вытащил снимок, засунутый подальше от посторонних глаз. – Кто эта женщина? Это же не ваша жена?

– Нет, – неохотно признался Хедли. – Это девушка, с которой я встречался когда-то давно.

Бекхайм чинно рассмотрел фотографию: стеснительная, улыбающаяся итальяночка с густыми темными волосами и пухлыми губами, одетая в хлопчатобумажное летнее платье, которое подчеркивало ее чрезмерно выпирающие груди. – Вы до сих пор носите с собой этот снимок? – спросил Бекхайм.

– Забыл выбросить, – словно оправдываясь, ответил Хедли. – Все равно эта девушка живет сейчас где-то в Орегоне.

Добравшись до самого дна бумажника, Бекхайм положил все его содержимое обратно, закрыл и вернул его Хедли.

– И все это, – сказал старик, – может быть стерто в порошок, уничтожено в мгновение ока. А что потом?

– Не знаю, – промолвил Хедли.

Лицо Бекхайма потемнело от злости.

– Нет, знаете! Почему вы упорно твердите, что не знаете? Чего вы не знаете? Вы думаете, что вас можно уничтожить так же, как эти документы? Вы думаете, огонь способен истребить все, из чего вы состоите? Разве не существует чего-то несгораемого – того, что не в силах пожрать огонь?

– Думаю, да. Не знаю, – Хедли сконфуженно покачал головой. – Не знаю, что и думать.

Бекхайм сурово спросил:

– Так, значит, вы собираетесь просто стоять и ждать? Ничего не делая?

– Наверное… да.

Старик криво усмехнулся и растопырил большие серые пальцы.

– Что ж, друг мой, в таком случае никто не сможет ничего для вас сделать. Вам действительно нужна помощь?

– Да, – быстро сказал Хедли.

Бекхайм вздохнул и снова взял свою тяжелую золотую авторучку. Он повернулся на стуле обратно к столу и, придвинув к себе стопку писем, принялся изучать самое верхнее.

– Если бы у меня было хоть немного больше времени, – сказал он. – Так много людей, и так мало времени… Время истекает, его все меньше с каждым днем. Я вижу по газетам, что, возможно, со дня на день мы вступим в войну с Китаем. Четыреста пятьдесят миллионов человек… Разумеется, атомные бомбы сократят это число. Но столько людей… а потом и остальная Азия. Одна страна за другой – бесчисленные миллионы. И наконец, весь мир. Факел. Меч.

Хедли промолчал.

– Выдвиньте ящик рядом с вами, – сказал Бекхайм, не поднимая головы. – Самый верхний.

Хедли неуклюже выдвинул тяжелый деревянный ящик стола, битком набитый чернильницами, скрепками и карандашами, грудами перевязанных резинками карточек, буклетами, брошюрами и блокнотами.

– Что вам достать? – неуверенно спросил он.

Продолжая писать, Бекхайм ответил:

– У вас интересные руки… Вы знаете об этом?

– Думаю, да, – сказал Хедли.

– Дайте мне одну из тех синих карточек. В передней части ящика, возле пузырька с клеем.

Хедли схватил пачку: одна карточка высунулась, и он неловким жестом ее вынул.

– Эту?

Бекхайм задвинул ящик и потянулся за карточкой. Своей тяжелой золотой авторучкой он написал на пустом месте в центре карточки имя: «Стюарт Уилсон Хедли» – уверенная чернильная надпись в середине замысловатого типографского оттиска. Аккуратно, с неторопливым достоинством, Бекхайм выбрал промокашку и промокнул чернила, после чего вернул карточку Хедли.

Перевернув ее в руках, Хедли обнаружил, что это членская карточка Общества Стражей Иисусовых.

– Положите ее в бумажник, – сказал Бекхайм. – К другим своим карточкам. К остальному Стюарту Хедли.

Он так и сделал онемевшими пальцами. Минуту постоял у стола, но Бекхайм уже возвратился к работе. Вскоре Хедли сдался и рассеянно направился к выходу из кабинета.

– Доллар пятьдесят, – бросил Бекхайм через плечо.

Хедли вернулся.

– Что вы сказали?

– Доллар пятьдесят. За ваше членство.

Густо покраснев, Хедли выудил бумажный доллар и два четвертака. Он стиснул их в руке, а затем судорожно уронил на стол. Бекхайм положил авторучку и взял деньги: расправил бумажку, достал из центрального выдвижного ящика гроссбух и сделать запись в графе «Проч. поступления». Положив долларовую купюру и два серебряных четвертака в квадратную металлическую коробку с деньгами и чеками, Бекхайм возобновил работу.

Когда Хедли снова вошел в гостиную, Марша собирала чашки и блюдца. Она быстро, опасливо ему улыбнулась.

– Еще кофе? Хотите чего-нибудь поесть?

– Нет, – отрывисто сказал Хедли.

Марша поспешно отнесла посуду на кухню. Когда женщина вернулась, она уже застегивала на себе короткую замшевую куртку: пока Хедли разговаривал с Бекхаймом, Марша успела переодеться.

– Пора ехать, – объяснила она. – Я отвезу вас обратно… – И, показав на массивную сгорбленную спину Теодора Бекхайма: – Ему нужно работать.

– Я вижу, – низким, потрясенным голосом произнес Хедли.

Марша открыла дверь в прихожую: в гостиную проник мерзкий смрад забившейся канализации, металлический рев радиоприемников и человеческие голоса.

Прежде чем за ними закрылась дверь, Хедли в последний раз увидел Бекхайма. Чернокожий великан не поднял головы, а продолжал молча, сосредоточенно работать, облокотившись на стол и с серьезным видом просматривая груды писем.

Перед тем как выбраться из Сан-Франциско, Марша заехала на автостоянку огромного, освещенного неоновыми огнями супермаркета и поставила «студебекер» на ручной тормоз.

– Подождите здесь, – велела она Хедли, выскочив из машины. – Я сейчас вернусь.

Она юркнула в супермаркет через черный ход – стройная и похожая на мальчика в слаксах и кожаной куртке. Хедли сидел и угрюмо ждал, наблюдая, как другие покупатели входят и выходят, садятся в машины и разъезжаются по темным улочкам.

В это трудно было поверить. Он встретился с Бекхаймом, поговорил с ним, а потом его, Хедли, выставили за дверь. Все закончилось и уже тонуло в прошлом, точно предмет, медленно погружающийся в серо-свинцовую воду.

Хедли почувствовал себя обманутым. Он недовольно закурил, а потом в ярости потушил сигарету. Чего же он ожидал? Возможно, чуда. Чего-то большего, чем эта краткая беседа с последующим выпроваживанием. Но Хедли не разочаровался, а наоборот… испытывал благоговение. Впрочем, он чувствовал себя жестоко обманутым. Сгорбленный потемневший старик с ороговевшей кожей и грузной фигурой, от которого разило затхлым запахом пота и чулана, обладал властью: он выглядел так, словно уже прошел сквозь пекло Армагеддона и вышел из него невредимым. Бекхайм обладал властью, но… утаил ее. В этом и заключался обман: Бекхайм мог спасти его, помочь, но не сделал этого.

Размышляя, Хедли смотрел, как острый, будто нож, силуэт Марши вышел из супермаркета и поспешил через темную автостоянку. Хедли распахнул дверцу машины, и запыхавшаяся Марша плюхнулась на водительское сиденье. Раздувшийся кулек, упавший Хедли на колени, влажно звякнул, когда он его обхватил.

– Что это? – спросил Стюарт, заглядывая внутрь: там лежала литровая бутылка смешанного шотландского виски «Джон Джеймисон».

– Это нам, – пояснила Марша, заводя машину. – Вам не дали выпить. Боже, теперь я и сама могу накатить.

Она пересекла текучую ленту огней, в которую превратилась Маркет-стрит, и выскочила на Тендерлойн. Крошечные лавчонки теснились неровными рядами, растянувшимися по бокам узких улочек: между дешевыми барами и кафе бесцельно курсировали толпы людей. Марша свернула на другую дорогу и помчалась мимо заброшенных фабрик и промышленных складов; пару минут спустя машина въехала на широкополосную автостраду.

– Нам лучше ехать этим путем, – пояснила Марша, пока «студебекер» набирал скорость. Мимо мелькали натриевые лампы, а за разделительной полосой ползли нескончаемые включенные фары.

– Я сверну у Сан-Матео.

Некоторое время они ехали молча. Наконец Хедли спросил:

– Откуда он родом?

– Бекхайм? Он родился в Алабаме – я же вам говорила.

– Я не предполагал, что он такой старый.

– Не такой уж он и старый. Просто уставший… Он столько всего сделал, – Марша с любопытством повернулась к нему. – Что вы о нем думаете?

– Трудно сказать, – Хедли почувствовал, что ее волнует его реакция и она не обретет уверенность, пока не узнает о его ощущениях: казалось, Марша тоже еще до конца не определилась.

– Вы… разочарованы? – спросила она.

– Нет. Разумеется, нет… – Хедли запнулся в нерешительности. – Просто меня возмутили все эти вопросы. Какое ему дело до всего, о чем он спрашивал? До Эллен и Пита. Перерыл весь мой бумажник.

Хедли сердито посмотрел в окно на темную сельскую местность за автострадой. Кое-где светились неоновые вывески. Ночное небо было темно-фиолетовым. Порывисто мерцали немногочисленные звезды, а сзади уже ложился туман. Хедли опустил стекло, и его тотчас овеял теплый ночной ветер. Свежий ветерок приносил запахи прокалившихся на солнце полей и покосившихся деревянных заборов.

Интересно, увидится ли он с Бекхаймом когда-нибудь еще? Слова негра перемешались в мозгу и стерлись из памяти, когда Хедли попытался их вспомнить. Что же Бекхайм на самом деле сказал? Что он имел в виду? Хедли потрогал свой бумажник: там лежала членская карточка, но что это означало?

Карточка лежала у груди, словно семя, посеянное рядом с его плотью. Согретое его телом, возможно, оно пустит корни и прорастет. Возможно, карточка была живой. Бекхайм зарыл ее в тело Хедли, а Хедли принял ее – к худу или к добру, что бы это ни значило. Вот и все, к чему привела их встреча: тонкая синяя картонная карточка. Членство в Обществе, купленное за один доллар пятьдесят центов – такое же, как у тысяч других: рабочих и негров, низших слоев городского и пригородного населения. Как и у всякой непутевой, недовольной шушеры и всевозможных психов. Уэйкфилд наверняка носил точно такую же карточку. Да и Марша, сидевшая рядом с Хедли за рулем: наверное, твердая картонка лежала у нее где-то в сумочке. Только она уже перестала быть твердой: ее выдали так давно, что теперь она размякла и запачкалась.

Женщина сидела, вцепившись правой рукой в руль, а левую положив на бортик открытого окна. Она откинулась на сиденье и задрала подбородок: ветер ерошил рыжеватые волосы и развевал полы замшевой куртки. Неожиданно Марша повернулась и улыбнулась Хедли, обнажив белые, ровные зубы в слабом свете натриевых ламп.

– Как хорошо, – сказала она. – Ветер, и движение. Она так плавно идет… Будто летишь по воздуху, – Марша нажала педаль акселератора, и машина буквально поплыла над кочками и ухабами. Шума двигателя совсем не было слышно – лишь рев ветра, который врывался в кабину, обдувая мужчину и женщину. Вскоре натриевые лампы закончились, и на автостраде стало темно. Машин теперь поубавилось. Марша подалась вперед и выключила приборную доску. Светящиеся цифры, буквы и круговые шкалы угасли: кабина прогрузилась в полную темноту. Лишь охваченный передними фарами полукруг оранжево брезжил в летней ночи.

Чувствуя, как постепенно нарастает скорость машины, Хедли закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Он чуял под собой грозный гул движения и, даже ничего не видя, понимал, что машина несется слишком быстро. Но никаких других автомобилей на дороге не было: во всем мире не осталось больше ничего, кроме маленького «студебекера» и стройной фигуры, сидевшей рядом. Хедли устал. Его вымотала беседа с Бекхаймом. Оглядываясь назад, он осознавал напряженность, возникшую между ними: они обменялись лишь парой фраз, но то было суровое испытание, полное открытий и обретений.

Хедли рассеянно подумал: ко всем ли Бекхайм проявлял такое же любопытство, как к нему? Он прощупывал и подначивал каждого, кто попадал в его поле зрения? Мысли Хедли спутались. Наверное, он вызвал у Бекхайма особый интерес… Вручение карточки, возможно, имело очень большое значение. То был знак. Хедли мог спросить Маршу, насколько это распространено. Бекхайм выделил его… Хедли зевнул и расслабился. Он избранный. В туманной путанице мыслей ненадолго всплыл образ Бекхайма – большого и грузного, в очках с черной роговой оправой, с закатанными рукавами. В теплом ночном воздухе Хедли учуял присутствие чернокожего, словно стелившаяся по полям и дорогам летняя дымка была испариной, выступавшей на древнем черном теле.

Открыв глаза, Стюарт увидел протяженную горную гряду справа от автострады. Машина устремлялась ей навстречу. В складках холмов померещились черты Бекхайма: его нос и лоб, тонкие губы. Часть гряды напоминала его тяжелую челюсть и подбородок. Бекхайм окружал со всех сторон – приятная, утешительная мысль. Хедли мог протянуть руку в открытое окно, в ночную темень, и дотронуться до Бекхайма. Поднять ее вверх и прикоснуться к темной, ороговевшей щеке. Провести пальцами по бугристым скулам, по высоким холмам стариковских бровей.

Машина с резким толчком затормозила. Хедли непроизвольно выпрямился на сиденье, «студебекер» остановился, и Марша выключила зажигание. Стюарт заснул: длинная горная гряда закончилась, и они успели съехать с автострады. Вокруг царила мертвая тишина. Ветер утих. Ни шевеления, ни звука – лишь вдалеке еле слышно стрекотали сверчки, да изредка негромко шелестели ближайшие заросли.

– Где мы? – пробормотал Хедли, встряхнувшись и собираясь с мыслями. – Который час?

– Около полуночи, – Марша чиркнула в темноте спичкой, которая на миг вспыхнула, после чего загорелся неяркий красный огонек сигареты.

– Где мы? – повторил вопрос Хедли. Он не видел ничего за окнами машины – лишь очертания кустов да усыпанную камнями дорогу. Справа маячило что-то расплывчатое и непрозрачное – возможно, здание. Видимо, они находились за городом, на открытой местности. Ему совсем не понравилась эта обстановка.

– Мы почти приехали, – успокоила его Марша. – Осталось около мили. Вы заснули.

Хедли достал из кармана смятую пачку сигарет и перегнулся к Марше за огоньком.

– Знаю. Меня измотала эта история с Бекхаймом.

В темноте горели две сигареты. Хедли глубоко затянулся, положив руку на спинку ее сиденья, впитывая исходившие от Марши свет и тепло. Едкий запах дыма смешивался с ароматом ее волос и кожи: он представил ее рядом – невидимую, но живую, и когда Марша подалась вперед, они соприкоснулись лбами.

– Спасибо, – сказал Хедли, отодвигаясь. Его грудную клетку сжало каким-то тугим обручем: Стюарт задышал осторожно и медленно, стараясь успокоиться.

Через минуту Марша сказала:

– Достаньте бокал – в бардачке есть один.

Она вынула из сумочки ключ и передала его Хедли. Пока он открывал бардачок и рылся там, Марша откупорила бутылку.

– Увидели?

Хедли нашел и вытащил бокал. Марша наполнила его, и они начали пить, передавая бокал друг другу и открыв дверцы, чтобы впустить в салон ночной воздух. Теперь Хедли мог различить фигуру женщины. В слабом звездном свете черты лица Марши казались резкими и мелкими, просвечивающими, точно старинный пергамен. Ее теплое тело словно кальцинировалось: она стало твердым, как полированный камень, лицо слабо светилось, глаза и рот обесцветились. Приоткрыв в полуулыбке губы и задрав подбородок, Марша смотрела куда-то вдаль – сдержанная, мечтательная фигура в кожаной куртке и слаксах. Вскоре она сбросила туфли: в тусклом свете ее голые стопы казались бледными, как у призрака.

Когда-то давно Хедли сидел точно так же рядом с женщиной в темноте и тишине машины. Он сосредоточился и вспомнил. Это была не женщина, а девушка. Они с Эллен сидели ночью в горах, в своем старом «фордике». Мечтали и шептались, делились планами и сумасбродными надеждами. Казалось, это было так давно, хотя прошло всего несколько лет. Все очень похоже: стрекот сверчков в кустах, фиолетовое летнее небо, запах пересохшей шерстяной обивки. Но тогда еще были пиво и чипсы, ну и сестры Эндрюс[84] по радио. Подростковые джинсы и футболки… пухлое, сочное тело его невесты – настоящая плоть, а не полированная кость. Женщина, сидевшая рядом теперь, была холодной, твердой и зрелой. Выдержанный скелет, обтесанный и облагороженный жизненным опытом.

Невозможно представить, что Марша была когда-то девушкой – такой же молодой, как его жена, взбалмошной, глупенькой и несшей немыслимый вздор. Что она хихикала, шепталась, устраивала мудреные эротические догонялки, дразнилась и дурачилась до зари. Замысловатый любовный ритуал… Марша была холодной и суровой, излучала неизменную категоричность. Возможно, она пребывала вне времени, не подчинялась законам развития и разложения.

– Все маетесь, – тихо сказала Марша. – Так ведь, Стюарт Хедли? Вы маетесь, думаете и страдаете всю свою жизнь, – она потянулась и коснулась его руки. – Вы все время так… мучаетесь. Вы знаете, что у вас морщины – лоб, как у старика?

Он усмехнулся.

– Вы же сами предрекаете конец света и заставляете меня страдать. Когда я прихожу в субботу в магазин, там уже стоит старуха с кипой брошюрок «Готовьтесь к Судному дню!»

Марша задумалась.

– Нет… все наоборот. Перепуганная старуха – это вы сами, Стюарт Хедли. Все перепуганные старухи рано или поздно выходят на улицу со своими брошюрками. Они стоят где-то поблизости, потому что люди и так уже боятся.

– Я просто пошутил, – сказал Хедли. Из-за близости женского тела ему не хотелось говорить на отвлеченные темы, и он думал о том, что находилось прямо под рукой: о непосредственной реальности автомобиля.

– Вам не нравится, когда вас называют старухой?

– Конечно, – Хедли пожал плечами. – Но это не суть.

– Я не хотела вас обидеть. Тед вас обидел?

– Нет, – Хедли поспешил закрыть тему. Он еще немного отпил виски, которое, стекая по пищеводу, показалось густым и живым. Словно пушистое, жидкое существо без явственных очертаний… Живая вода. Хедли слегка поперхнулся: он не привык к неразбавленному виски. К тому же оно было тепловатым.

Он сонно зевнул.

– Я устал. Но не так, как раньше. Я расслабился… Эта штука раскрепощает.

– Не забывайте, что вам завтра на работу, – голос Марши звучал на расстоянии, далекий и тихий. – Уже поздно.

– Может, я и не пойду на работу, – самоуверенно сказал Хедли.

– А что взамен?

Он еще не придумал. Есть так много всего… Мир расширился до бесконечности. Но на ум так и не пришло ничего конкретного – лишь смутное чувство бесполезности, с которым ассоциировался завтрашний рабочий день.

– Что угодно, – лениво ответил Хедли. – Буду собирать яблоки в долине. Грести гравий в дорожной бригаде. Пойду моряком. Водителем грузовика. Лесным пожарным.

– Вы маленький романтик, – мягко сказала Марша.

– Возможно, – он тупо уставился перед собой в темноту, голове помутнела от усталости и паров «Джона Джеймисона». Расслабляющее тепло позволило свободно опуститься на дно: теперь уже непросто было найти свое место во времени и пространстве. Хедли отрешенно задумался, где он находится… и в каком времени? Кто он из длинной цепочки Стюартов Хедли? Ребенок, мальчик, подросток, продавец, пожилой отец… В мозгу толпились дремотные мечты. Выплывая из уголков и закутков памяти, сгустки амбиций и страхов медленно перемещались туда-сюда – водоворот течений, которые всегда были его неотъемлемой частью.

– Прочь, – буркнул он. – Это я не вам, – пояснил он Марше, – а тараканам в голове.

Она улыбнулась.

– Тараканам? Какой вы странный, Стюарт Хедли.

От досады он нахмурился.

– Почему вы постоянно называете меня Стюартом Хедли? Или Стюарт, или Хедли, но только не вместе.

– Почему?

Он сосредоточился, но, так ничего и не придумал, в раздражении отмел этот вопрос.

– Скажите ради бога, что вы за человек? Я ни капельки вас не понимаю… семейка поганок, пробивающихся из-под земли. Охотитесь за нами – чего вы пытаетесь добиться? – Хедли сердито отодвинулся от нее. – Что я должен сделать – встать на четвереньки и помолиться? – Его удивило собственное чувство обиды, которое закипело внутри, развязав ему язык. – Я же сам приехал – чего ему от меня еще нужно? Он говорит, мол, мне решать. Да если б я знал, что мне делать, неужели я бы приехал?

Слушая с внимательным, трезвым видом, Марша сказала:

– Я даже не подозревала, что вы так разозлились.

– Ну разумеется, я разозлился! Я проделал весь этот путь впустую… – Хедли стал говорить неразборчиво из-за разочарования и замешательства. – По-моему, это нечестно. Он ничего не сделал: просто сидел и работал.

– А чего вы от него ждали?

– Не знаю.

– Чудесного исцеления? – мягко продолжила Марша. – Он не святой – не умеет воскрешать мертвых и умножать хлеба.

– Он мог хотя бы выслушать меня!

Она подозрительно спросила:

– А что вы собирались сказать?

Хедли безмолвно покачал головой.

– Он должен был знать. Я думал, он поймет. Я нуждался в его помощи – но не получил ничего, кроме синей карточки. Которая обошлась мне в полтора доллара.

– Возможно, – сказала Марша, – уже слишком поздно. Впрочем, не знаю. Наверное, он понимает вас лучше, чем я… Я спрошу его.

– Да как бы он понял? Он же глянул в мою сторону от силы пару раз!

Ровные белые зубы Марши внезапно обнажились от смеха.

– Он присматривался к вам, Стюарт Хедли.

Хедли охватил сильный страх.

– А, вы хотите сказать, что я не удовлетворил требованиям? – Его голос дрогнул. – Меня не стоит спасать? Я не вхожу в группу избранных, вот в чем дело?

– Стюарт Хедли…

– Перестаньте называть меня так!

Ноздри женщины раздулись.

– Никто не решает, кого можно спасти. Никто не выбирает – это вам не призывная комиссия, отбирающая годных людей. Вы спасены по той же причине, по которой мяч катится вниз с горы, – в силу законов природы.

Хедли угрюмо крякнул и угомонился.

– Чушь все это. Предопределение… помню я эти штучки. Спасенные и проклятые, – он холодно повысил голос. – Нахер, я не собираюсь сидеть сиднем. Это нечестно. Я должен что-то делать: я думал, он скажет мне, что нужно делать… – Внезапно Хедли замолк.

– Вам придется решать за себя самому, – сказала Марша. – Он же вам сказал, помните? Решать только вам.

– Проехали, – Хедли глотнул еще «Джона Джеймисона» и почувствовал тошноту: желудок скрутило, а к горлу подступил сырой металлический комок, которым он чуть не подавился. Стюарт неповоротливо отвернулся и выплеснул содержимое бокала на темный асфальт.

– Что вы делаете? – резко спросила Марша.

– Ссу.

Она рассмеялась.

– Вам хватит. Отдайте мне бутылку, – она взяла литровку и закрутила на ней крышку: резкий металлический щелчок. Марша засунула бутылку и бокал в бардачок и заперла его.

– Возможно, я что-нибудь сделаю, – заявил Хедли через некоторое время.

– Например?

– Пока не знаю. Лучше не будем об этом.

Ночной ветер начал остывать: Хедли протянул руку и закрыл дверцу.

– Хотите уйти? – Марша подняла свое тонкое запястье и посмотрела на циферблат. – Уже поздно, я отвезу вас домой.

– Подождите, – Хедли судорожно схватил ее за руку, когда она потянулась, чтобы вставить ключ зажигания в замок. – Еще рано.

С минуту Марша не опускала руку, затем улыбнулась и спрятала ключ.

– Человек дела самоутверждается?

– Не хочу пока возвращаться. И еще мне не нравится, когда женщина за рулем, – затем Хедли добавил: – Остаток пути поведу я.

– Вы умеете?

– Конечно. Я же все время вожу сраный магазинный грузовик.

Марша безразлично пожала плечами.

– Как хотите. Но мы не можем здесь больше стоять… Холодает, а мне еще ехать обратно в С.-Ф.

Неожиданно Хедли распахнул дверцу и, шатаясь, вылез из машины. Он захлопнул за собой дверь и сделал пару неуверенных, нетвердых шагов в темноте.

– Вы куда? – взвизгнула Марша.

– Домой. Езжайте обратно – я пойду пешком, – он споткнулся о приподнятую обочину дороги, но сумел восстановить равновесие и стал методично пробираться вдоль края щебенки.

– Господи Боже, – возбужденно крикнула Марша и, выскочив из машины, помчалась вслед за ним. – Вы даже не знаете, куда идти: вы не понимаете, что творите! – Вне себя от злости, она схватила его и яростно затрясла. – Возвращайтесь в машину и ведите себя по-взрослому!

– Отпустите меня, – окосевший и озлобленный Хедли оторвал ее холодные ладошки от своего пальто и отпихнул ее в сторону. – Я знаю, где мой дом, и найду дорогу обратно. Мы еще и не такие прогулки совершали.

– Чертов придурок, – Марша поспешала за ним: ее голос то ли смеялся, то ли дрожал от холода и нарастающей истерики. – Вы отключитесь, и вас переедет машина.

– Только не меня, – сказал Хедли. Поковыляв дальше, он задумался и промямлил: – А почему бы и нет? Пора с этим кончать. Времени осталось мало. Так сказал Бекхайм – слушайте Учителя, – он сошел с дороги в сухие заросли на краю обочины. – Ладно, пойду так. К херам эту дорогу.

Забежав перед ним, Марша в бешенстве преградила ему путь.

– Прекратите! – задыхаясь, выкрикнула она и, впившись руками ему в плечи, подтолкнула обратно к машине. – Садитесь, и я отвезу вас домой. Господи, тут же рядом жилые дома – вас могут услышать.

Хедли схватил Маршу за руки и прижался к ней. Он нащупал пальцами тугие связки, волокна и мышцы ее тела: никакой избыточной плоти – лишь приспособления, необходимые для работы всего организма. Замшевая куртка намокла от ночного тумана, а в волосах искрились и сверкали отблески света. Хедли взял Маршу под мышки, и она ослабила хватку: стиснув локти женщины, он поднял ее над землей, так что Марша поморщилась от боли.

– Прекратите, – прошептала она, отворачивая голову. Внезапно Марша испугалась его: она почуяла в нем глубокую ожесточенность и ненависть. Он больше не был человеком, а стал безличной, непостижимой силой. – Пожалуйста, – прошептала Марша.

Хедли ступил на автостраду подле нее. В ночной тишине слышалось ее резкое и частое дыхание – совсем рядом. До Стюарта дошло, что он по-прежнему держит ее. Она ничего не могла сделать: молча стояла, кусая губы, надеясь, что он смягчится и отпустит.

В его действиях не было ничего сексуального. Он не испытывал ни желания, ни страсти – лишь холодную боль и растущую злобу. Плоть Марши внушала ему отвращение: от ее близости по телу бежали мурашки. Сухое, еле теплое, змеиное тело… В душе Хедли поднялись брезгливость и омерзение, усиливающаяся жажда мести.

– Черт возьми, – проворчал он, – это нечестно.

Все его разочарование и застарелая неудовлетворенность поднялись на поверхность. Его опять обманули, и в этом виновата она.

– Это неправильно! – заорал Хедли и, пытаясь заглушить собственную боль, начал стискивать ее все крепче и крепче.

– Прекратите, – сказала Марша дрожащим голосом и в панике она попыталась вырваться. – Я закричу… боже ж ты мой!

Она высвободила одну маленькую руку и замахнулась на него: в холодном звездном свете блеснули острые ногти. Хедли отразил удар и, полуобернувшись, рывком схватил ее, после чего не то понес, не то поволок обратно к машине и свалил грудой на сиденье.

– Никакой травы, – заплетающимся языком сказал он. – Только не в мусоре и в траве.

Марша перестала драться.

– Сдаюсь, – скрипучим голосом сказала она. – Вы меня отпустите? Ладно, я все сделаю. Ну, отстаньте же от меня!

Неожиданно Хедли отпустил ее, она выпрямилась, закинула волосы назад и обшарила сиденье. Теперь он хотя бы перешел на понятный ей уровень: его напор приобрел наконец узнаваемую направленность. Так ей, по крайней мере, казалось. Марша решила, что он почувствовал сексуальное желание – физическое влечение, вызванное ее присутствием, ночной темнотой и алкоголем, но она ошибалась.

– Кажется, я уронила там свою сумочку, – неуверенно сказала Марша, немного оправившись.

– Вот она, – Хедли нашел сумочку на полу машины и грубо всучил ей.

– Спасибо, – она порылась там дрожащими руками. – Слава богу, ключи на месте, – посидела минуту, откинувшись на руль и пытаясь отдышаться. – Послушайте, вы сознаете, что вы делаете? Или вы просто напились? – Марша тянула время.

– Сознаю, – и это была правда. Хедли ошибся в ней… Переоценил каждую линию ее тощего, надменного тела. И его беспощадная неприязнь усилилась.

– Вы и впрямь хотите? Вы с ума сошли, – ее усталый голос смягчился. Страх прошел: Марша снова почувствовала в нем личность, а не одержимого. Что бы это ни было, наваждение закончилось. Он снова стал обычным человеком.

– Уже поздно, и я вымоталась, – сказала Марша. – Только не здесь – вы совсем с катушек слетели. Тоже мне, нашли подходящее место. К тому же вся эта потасовка, – ее голос жалобно дрогнул. – Я сама виновата. Это заклятое место, Стюарт Хедли. Ничего не получится… Все это неправильно.

– Нормально, – упрямо твердил Хедли: его охватила непреклонная решимость, и он собрался довести дело до конца. – Давайте, погнали!

– Придурок. Пожалуйста… что за черт. Сдаюсь, – она отпихнула его цепкие руки. – Дайте мне хотя бы самой это сделать, – вздрагивая от холода и обиды, Марша сняла кожаную куртку и зашвырнула ее на заднее сиденье.

– Вы этого хотите?

– Отлично.

С трудом выпрямившись, она быстро расстегнула рубашку, скинула и яростно отшвырнула ее в сторону. Отстегнула крючок бюстгальтера, наклонившись вперед, нащупала на плечах бретельки и уронила его на пол.

– Что дальше? – спросила Марша. – Остальное? Хорошо! – всхлипывая, она яростно сбросила туфли и расстегнула кнопки на слаксах. – Мне нужно встать. Пожалуйста, отойдите, чтобы я могла встать!

Хедли неуклюже попятился из машины, и Марша выскочила следом. Окутанная ночным туманом, она прислонилась к влажному боку машины, пытаясь стянуть слаксы. Ее тело оказалось таким, как он и ожидал: бледным и крепким – никакой избыточной плоти и лишних складок. Стройное, ладное тело – высокое, изящное и почти безволосое, с маленькими, резко заостренными грудями. Поежившись, Марша отвернулась, чтобы засунуть сброшенную одежду в машину.

– Что дальше? – спросила она, задыхаясь и стуча зубами от холода. – Давайте, ради бога: поехали, раз уж начали!

Хедли охотно последовал за ней в машину. Обняв Маршу, он почувствовал, как ее груди подпрыгнули и вздрогнули: согретые теплом его тела, соски поднялись, затвердели и уткнулись ему в горло. Марша дрожала и извивалась, впиваясь ногтями ему в спину. Задыхаясь и хватая ртом воздух, она попыталась взять себя в руки… Ее соски задели его лицо, и вдруг она исчезла, отдалилась от него. Ее разгоряченное, пульсирующее тело куда-то сбежало.

– Вы не собираетесь раздеваться? – закричала Марша. – Даже не снимете туфли?

За мучительную долю секунды она, видимо, успела передумать: ее соски опали, а покорная открытость улетучилась. Марша холодно закрылась от него, вырвалась и прижалась к дверце машины. Распахнула дверь и, вывалившись спиной наружу, быстро, точно зверь, вскочила на ноги.

– Вернитесь, – в отчаянии он схватил ее запястье и затащил обратно в машину. Марша рухнула на край сиденья, согнутые колени казались костлявыми и окоченевшими в слабом звездном свете.

– Ничего не выйдет, – проворчала она, бросая безумные взгляды; ее тело стало скользким из-за тумана. – Я не хочу, – Марша сгребла свою одежду и принялась ощупью распутывать ее клубок. Слезы текли по впалым щекам и капали на бедра. Она теребила и тормошила цепкими пальцами ворох одежды у себя на коленях. – Мы оба сошли с ума. Все эта чертова выпивка. Уже поздно, и я смертельно устала.

Голос Марши жалобно затих. Минуту она посидела неподвижно, прислонившись к сиденью и понурив голову: ее темные волосы рассыпались копной спереди, подбородок вжался в ключицу. Наконец Марша встрепенулась и вновь принялась медленно разбирать одежду.

– Простите, – нервно умоляя, Хедли дотронулся до ее голого плеча. – Поехали в какое-нибудь другое место: мотель или что-нибудь еще. Где можно поговорить и… – Он бессильно умолк. – Где все будет хорошо, а не так, как здесь. Только не в этой богом забытой дыре.

Марша покачала головой.

– Простите, Стюарт Хедли. Вы не виноваты, – трясясь всем телом, она снова вышла из машины. – Я на минутку, – Марша натянула длинные слаксы и застегнула бюстгальтер, а Хедли опасливо следил за ней. Вскоре она опять села рядом. – Пока я одеваюсь, – выдавила из себя Марша, – не подкурите для меня сигарету?

Хедли выполнил просьбу и вставил сигарету между ее обмякшими губами.

– Спасибо, – она судорожно улыбнулась ему, положила сигарету в пепельницу на приборной доске и накинула на себя рубашку. – Зябко… Включу печку.

– Печка ведь не будет работать? – промямлил он. – Если не завести двигатель?

– Нет, – сказала Марша, слабо усмехнувшись. – Конечно, не будет. К черту, все равно скоро поедем, – на минуту ее быстрые движения замедлились. Выдержав паузу, она подалась вперед и потянулась к нему. Провела холодной ладошкой по его лицу, ненадолго запустила пальцы в его волосы, повернулась к нему и грустно всмотрелась – ее губы дрожали в опасной близости. Хедли почувствовал на своей щеке ее теплое и частое дыхание.

– Не понимаю, – угрюмо сказал он. – Почему нет? Из-за Эллен?

Марша застегнула рубашку до конца, быстро взяла из пепельницы сигарету и затянулась: та засветилась ярко-оранжевым огоньком.

– Стюарт, зря я с вами вообще связалась. Это нужно прекратить – я отвезу вас домой и навсегда оставлю в покое. Не хочу вас больше видеть… Я не могу вас больше видеть. Возвращайтесь к своему магазину телевизоров и к своей семье.

– Что вы такое говорите? – закричал потрясенный Хедли. – О чем вы?

– Может, позже, – задыхаясь, быстро продолжила она. – Если бы вы были понапористее – или если бы немного обождали. Но только не теперь, – Марша подняла голову, широко раскрыв глаза и вызывающе, страдальчески скривив рот. – Не будь вы таким маленьким мальчиком, витающим в облаках, вы бы сообразили. Любой другой бы на вашем месте сообразил. Я живу с Тедом. Точнее, он живет со мной. Это моя квартира: все вещи мои, за исключением бюро – он привез его с собой. Может, мы поженимся, а может, и нет. Не знаю, в некоторых штатах это запрещено.

Хедли хрипло спросил:

– Вы хотите сказать, что… спите с ним? – Всем своим телом, легкими, голосовыми связками, глоткой, языком и нёбом он произнес фразу: – Вы живете с тем большим черным ниггером?

Получив пощечину, Хедли прислонился спиной к двери и уставился в ночную тьму. Марша полностью оделась, выбросила сигарету в траву и завела двигатель. Быстро въехала на автостраду, повернула с громким, пронзительным визгом шин в сторону Сидер-Гроувс и стремительно разогналась до семидесяти миль в час.

Оба молчали. Наконец голая сельская местность с холмами, кустами и полями закончилась: кое-где замерцали огни домов. Вскоре близ автострады показалась ярко светящаяся автозаправка «стэндард ойл», а за нею – придорожный ресторан и заправка «шелл».

У светофора Марша сбавила скорость. Они добрались до Сидер-Гроувс. На шоссе появились немногочисленные машины. Вскоре они уже ехали мимо темных домов и закрытых магазинов.

– Вот мы и прибыли, – отрывисто сказала Марша. Она припарковалась на другой стороне улицы напротив жилого дома Хедли и, не выключая двигатель, открыла ему дверцу. – Спокойной ночи.

Он замешкался, не желая выходить.

– Простите, – начал Хедли.

– Спокойной ночи, – повторил монотонный, бесстрастный голос. Марша смотрела прямо перед собой, положив руку на рычаг переключения передач и поставив ногу на педаль акселератора. Она быстро, часто, сухо дышала.

– Послушайте, – сказал Хедли. – Перестаньте себя так вести: попытайтесь понять мои чувства. Будь у вас хоть какое-то чутье, вы бы поняли…

– Это не важно. Возвращайтесь к жене и к своему магазину телевизоров, – машина медленно тронулась, открытая дверца качнулась.

Хедли неторопливо шагнул на тротуар.

– Значит, вы это серьезно? Вы действительно сумасшедшая. С вами все кончено.

Окаменевшая маска, в которую превратилось лицо женщины, секунду оставалась целой и невредимой, но затем вдруг провалилась и рассыпалась, словно треснув изнутри. Из глотки вырвался пронзительный вопль, исполненный такой острой боли, что Хедли застыл, как вкопанный.

– И правильно! – крикнула Марша в его испуганное лицо. – Все кончено! – Она потянулась, чтобы захлопнуть дверцу, и ее глаза наполнились слезами, которые брызнули на щеки. – Простите, никто не виноват. Я совершила ошибку – и вы тоже совершили ошибку. Все были не правы.

– Все? – переспросил Хедли и рванул вперед, пытаясь добраться до нее, пробиться к ее распадающейся личности. – Он тоже был не прав? Не сидите там и не лгите мне: вы пытаетесь внушить мне…

Машина взревела и умчалась в темноту. Невысказанные, непрозвучавшие слова застыли у Хедли на губах. Спрашивать было некого: он остался один. Хоть выкрикни свой вопрос изо всей мочи – разницы никакой. Стюарт немного постоял на тротуаре, беспомощно глядя машине вслед. Затем повернулся и перешел дорогу, направляясь к своему дому и машинально нащупывая ключи.

Когда он достал бумажник, ладонь задел жесткий синий край членской карточки Общества. Хедли вынул ее, подержал в руке, а затем яростно порвал в клочья. Кусочки медленно опустились на асфальт, порыв ночного ветра подхватил их и унес прочь.

К тому моменту, когда Хедли открыл входную дверь дома, клочки уже разлетелись по канаве, где валялся прочий ночной мусор – выброшенные газеты и отходы, пустые пивные банки и сигаретные пачки. Весь тот хлам, который городские власти обязаны подметать и вывозить.

Деревянной походкой Хедли поднялся по холодной, застеленной ковром лестнице на свой этаж. Грудь вздымалась от холода. Как ни странно, лишь открыв дверь и войдя в темную, безжизненную квартиру, Хедли вспомнил про свои рисунки. Он забыл их в машине Марши.

Но теперь уже было слишком поздно за ними возвращаться.

Часть третья

Вечер

Элис Фергессон, с румяным и разгоряченным от жары лицом, носилась взад-вперед, радуясь тому, что большой дом готов к приему гостей, что ужин постепенно проходит все сложные этапы приготовления и что еще нет восьми.

В гостиной стоял ее муж, засунув руки в карманы и задумчиво глядя в окно. Элис остановилась на минуту и резко окликнула его:

– Что ты там делаешь? Просто стоишь столбом? Мог бы мне помочь, между прочим.

Невысокая грузная фигура капризно зашевелилась: Джим Фергессон повернулся к жене и нетерпеливо от нее отмахнулся. Он снова размышлял – последнюю неделю он размышлял постоянно. Его красное и морщинистое, как чернослив, лицо озабоченно нахмурилось: Фергессон вставил между зубами окурок сигары и резко отвернулся от жены.

Женщину охватило сострадание, когда она вернулась к своей стряпне. Пухлый человечек, который жевал сигару и пытался удержать в голове все свои планы и проблемы, казался со стороны таким одиноким и жалким. Элис сосредоточилась на шипящих стейках из меч-рыбы, запекавшихся в духовке, и приказала себе не обращать на него внимания.

– Который час? – настойчиво спросил Джим Фергессон, неожиданно подойдя сзади.

Элис быстро выпрямилась.

– Ты меня напугал.

– Который час? – грубовато и громко повторил Фергессон с той почти детской прямотой, что овладевала им в минуты беспокойства. С таким видом, будто говорил о чем-то срочном или жизненно важном, Фергессон продолжил: – Черт, куда ты дела электронные часы? Они же стояли над раковиной: где они сейчас?

– Не скажу, – твердо ответила Элис, – если ты будешь орать в таком тоне.

Фергессон завопил:

– Я имею право знать, который час! – Он покраснел от злости. – Вы, бабы, вечно всем недовольны. Я потратил полдня на то, чтобы протянуть гибкий кабель для этих часов!

– Вот, возьми, – Элис всучила ему тарелки и выпроводила из кухни в гостиную. – А потом достань хорошее серебро: оно в той старой коробке с зеленым войлоком – ты знаешь, твоей матери.

– Зачем? Для Недотепы?

– Они же гости.

– Он вполне может есть с обычного серебра, с которого мы всегда едим, – Фергессон начал возмущенно расставлять тарелки по длинному дубовому столу. – Не делай из этого такое уж событие – что вы, бабы, там затеваете? – Он со страхом взглянул на жену. – Вы опять снюхались с Эллен Хедли? Все это подстроено!

Проигнорировав его, Элис переключила внимание на салат. Белые булочки с маком, разложенные на противне, должны были отправиться в духовку, как испекутся стейки из меч-рыбы. Беарнез уже готов. Во влажной картонке лежал замороженный горошек, который оттаивал, истекая соком. Она ничего забыла? Белый студень и песочное печенье приготовлены еще с вечера… Осталась одна картошка: неповоротливые клубеньки лежали в верхней части духовки, никак не желая быстро и равномерно запекаться.

В гостиной слышался раскатистый грохот: Фергессон выдвигал ящики большого комода, пытаясь найти серебро. На минуту Элис подумала, не достать ли посуду самой: приглушенная возня действовала на нервы. Что его так расстроило? Это передавалось и ей… Фергессон заражал весь дом своей напряженностью и серьезностью. Элис со вздохом опустилась на колени и еще раз проверила стейки из меч-рыбы.

Запекаясь на бледно-голубом огне духовки, стейки сочились белым жиром и лениво дымились: на твердой серой поверхности искрились горящие капельки. Рыбное филе идеально подходило для теплого летнего вечера. По крайней мере, оно идеально подходило для кухарки – не нужно было оставлять духовку включенной на целых полдня. Элис попыталась вспомнить, ест ли Стюарт рыбу? Если верить Эллен, он не ест так много блюд.

Но свежая морская рыба еще никому не повредила. Элис нетерпеливо закрыла духовку и выпрямилась. Стюарт – большой крепкий парень, пора уже кому-нибудь усадить его за стол и заставить хорошо наесться. По крайней мере, внешне он выглядит здоровым и откормленным, как поросенок: он даже начинает слегка полнеть в талии.

На минуту Элис остановилась, чтобы сориентироваться. Столько всего нужно помнить: целый вечер удерживать Фергессона и Хедли от споров; не давать Эллен свернуться на диване больной кошкой, требующей, чтобы все ее обслуживали; стараться, чтобы беседа не переросла в многословный разговор на служебные темы или не свелась к банальным фразам о погоде и профсоюзном движении. Заставить ужиться четырех людей, из которых даже двое между собой не уживаются. Элис схватила противень с булочками и рывком затолкнула его в духовку.

Элис опасливо наклонилась, чтобы стряхнуть пыль с юбки: встав на колени, чтобы заглянуть в духовку, она испортила платье. Затем она быстро поискала в чулане длинный фартук, но, так и не найдя его, в раздражении захлопнула фанерную дверку. Наверное, ее длинный синий пластиковый фартук одолжила Эллен… Элис понимала, почему Фергессон терпеть не может Хедли: казалось, парень всегда стоит с протянутой рукой и с дурацкой, нерешительной улыбкой на лице – с бессмысленной, полной надежд, доверчивой улыбкой ребенка. Стюарт и Эллен. Одалживают, просят, попадают в зависимость… впрочем, ее мать говорила то же самое о ней, Элис – и так далее по списку.

От нечего делать Фергессон раздраженно слонялся по гостиной: серебро он нашел и вывалил на стол. Элис почуяла, что он беспокойно меряет шагами комнату, думая о двух своих магазинах и о возросшей ответственности. «На хрена ты его купил? – хотелось ей заорать от досады. – Если теперь ты будешь все время о нем волноваться, тогда ради бога продай его обратно!»

Вдалеке послышались голоса и шарканье туфель. Через долю секунды раздался звонок в дверь, сердце Элис бешено екнуло, и она кинулась к плите, чтобы в последний раз заглянуть в духовку. Они пришли. Вечер начался.

– Ты откроешь? – тревожно окликнула она Фергессона. – Мне нужно последить за рыбой.

Недовольно заворчав, он побрел через прихожую к входной двери. Элис мельком увидела, как Фергессон ненадолго остановился перед зеркалом, чтобы взглянуть на себя: он слегка наклонил голову и критически посмотрел на лысину, смутно видневшуюся под непричесанными волосами. Ее бедный, самолюбивый, взъерошенный, беспокойный муженек… Он рывком открыл входную дверь, и в дом вошли Стюарт и Эллен.

«Он намного выше Фергессона», – мгновенно подумала Элис, но тут же выбросила это из головы. Стройный и белокурый, с прямой спиной, Хедли спокойно вошел, приобнимая одной рукой Эллен и направляя ее мимо лестницы. По такому случаю Хедли надел коричневую свободную куртку и аккуратно выглаженные темные габардиновые слаксы… туфли на рубчатой подошве и крапчатый галстук-бабочку. Стюарт Хедли – выхоленный, нарядный, с гладковыбритым подбородком, присыпанным тальком, с розоватыми ушами, короткой и тщательно уложенной стрижкой – весело помахал Элис.

– Привет, – поздоровался он.

Она улыбнулась в ответ.

– Вы рановато.

Эллен тоже улыбнулась. Она держала в руках ворох синих одеял, в которые был завернут спящий Пит. Ее пухлое лицо сияло от радости – мать переполняла спокойная гордость за свою пухлую ношу. Эллен хотелось подольше покрасоваться с ребенком: казалось, она вообще не собирается с ним расставаться. Наконец Стюарт повел ее в спальню на нижнем этаже; их голоса постепенно затихли, а Фергессон хмуро отправился следом.

– Тут не сильно дует? – донесся голос Эллен.

– Август на дворе! – сердито возразил Фергессон, будто она нанесла оскорбление всему дому. Шум сдвигаемых предметов и закрываемого окна… Троица появилась вновь: Фергессон, как всегда, недовольный, руки в карманах, в зубах сигара.

В холодном желтом освещении гостиной кожа и волосы Эллен заиграли насыщенными красками. Молодость и цветущее здоровье… Элис не смогла подавить завистливое ворчанье. Стоя в центре комнаты, пока мужчины усаживались, Эллен вертелась во все стороны, демонстрируя восстановившуюся стройную фигуру и симпатичное летнее платье. Растрепанные каштановые волосы, изящный силуэт зеленой шелковой юбки, мелькание ровных ног… Она вошла на высоких каблуках в кухню и поздоровалась с Элис.

– Чем помочь? – спросила она с горящим взглядом.

– Ничем, – ответила Элис. – Вернись и развлекай парней: все уже почти готово.

С блестящими глазами и приоткрытым ртом Эллен прошлась по кухне. Ее высокий, подтянутый бюст вздрогнул от волнения… Поразительно, как способен преобразить женщину дорогой бюстгальтер!

– Так красиво… – Эллен провела руками по хромированной кафельной раковине, которую собственноручно установил Фергессон. – Как бы мне хотелось такую же! И эти милые краны, – она взглянула на вентиляционные трубы над головой. – Их Джим поставил?

– Он все здесь поставил, – деловито ответила Элис, высыпав замороженный горошек в кастрюлю с кипящей водой. – Как Пит?

– Прекрасно, – радостно ответила Эллен. – Элис, у вас такой чудесный дом… Я так завидую! Все эти потрясающие деревянные полы… и все они – отполированы.

– Натерты воском, – поправила Элис.

– Когда вы только успеваете присматривать за таким большим домом? Да еще за садом… тут же целая усадьба!

– Это входит в привычку, – рассеянно сказала Элис, думая об ужине. – Главное – довести все до автоматизма.

В гостиной мужчины громко, настойчиво совещались. Сидя друг против друга, положив ногу на ногу и откинувшись в креслах, они перебирали темы вчерашнего дня.

– Поступила та партия от Лео Дж. Майберга? – спрашивал Фергессон.

– Да, прислали через «Транс-бей». Большая часть уже разошлась.

– Много невыполненных заказов? Я собираюсь их отменить: слишком много накапливается. Это просто вымогательство – они же знают, что расходы удваиваются. Мы получили пятьдесят штук «пять на четыре» – в два раза больше, чем можем реализовать. Я отошлю половину обратно.

– Мы наконец-то сбагрили большой комбик «зенит», – сказал Хедли.

– Я видел чек. Какой у тебя сбыт?

– Мы с Уайтом разделились… Я обратился к нем первым, но он уже договорился с другими. Так что товар вернулись.

– Надо было тебе договориться с самого начала, – кисло сказал Фергессон.

– Никто же не выкладывает с самого начала четыре сотни долларов.

– Скатертью им дорожка, – злобно продолжил Фергессон, – но ты потерял их. Имена хоть знаешь?

Разговор затих до неприязненного бормотания.

– Дорвались, – глуповато заметила Эллен. – Какие они… серьезные.

– И так будет весь вечер, – смиренно сказала Элис.

Расширив от благоговения карие глаза, Эллен залепетала:

– Меня так радует, когда он пробуждается и начинает чем-то интересоваться… Обычно он как бы… – Она пожала плечами и улыбнулась. – Понимаете, вечно витает в облаках, – а затем быстро добавила: – Конечно, у него масса идей. Надеюсь, у Стюарта получится рассказать ему о новой идее прилавков: он набросал несколько проектов, и они просто шикарные. Вы же знаете, Элис, у него талант. Он должен был стать архитектором или кем-нибудь в этом роде, – Эллен беспокойно бегала за хозяйкой по кухне. – Чем-нибудь помочь?

– Все нормально, – холодно ответила Элис.

Эллен открыла холодильник и заглянула туда.

– Можно поставить бутылочки Пита? – с надеждой спросила она.

– Конечно.

– Спасибо, – Эллен ушла за бутылочками. – Они в спальне вместе с его вещами.

Элис вернулась к стряпне. Эллен на мгновение остановилась в гостиной и улыбнулась мужчинам… но, когда девушка вернулась на кухню, Элис заметила, что ее лоб наморщился от напряжения.

– Расслабься – сказала ей Элис.

По лицу девушки, точно мед, расплылась приятная, бессмысленная улыбка.

– Ах, Элис, вы такая общительная. Мне бы вашу коммуникабельность.

Элис достала из духовки горячую дымящуюся меч-рыбу, переложила ее на тяжелую тарелку и, украсив лимонными дольками, отнесла в гостиную. Все завороженно наблюдали, как запыхавшаяся Элис суетливо бегала на кухню за мисками с горошком, соусом беарнез, печеной картошкой, салатом, кофеваркой, булочками.

– Выглядит потрясающе, – сказал Хедли, подойдя к массивному дубовому столу, на котором были строго расставлены старинное столовое серебро, фарфор и льняные салфетки на роговых кольцах. Он одобрительно улыбнулся. – Настоящий пир.

Фергессон бесцеремонно уселся и налил себе в чашку дымящегося черного кофе.

– Давайте уже начинать, – сказал он, добавив сливок и сахара, после чего Хедли усадил свою жену, а Элис поспешила на кухню за сливочным маслом.

Ужин начался в напряженном молчании. Элис перекусила быстро, по-деловому, не спуская глаз с мужчин и девушки. Фергессон принялся за еду без лишних слов, с бесстрастным раскрасневшимся лицом, и стал уплетать ее, точно портовый грузчик. Сидевшая рядом Эллен жеманно ковырялась в тарелке, изредка наполняя рот и кривя красные губы в нервной гримасе. Пару раз она, извинившись, упархивала в спальню взглянуть на Пита: наблюдая за тем, как вокруг ее стройных ног шелестят юбки, Элис гадала, нервничает она или притворяется – а может, и то и другое сразу? Скорее всего, и то и другое: когда Эллен вышла из спальни, Элис вновь уловила в карих глазах девушки мгновенную вспышку подлинной паники.

Пока жена изо всех сил старалась, чтобы все прошло гладко, Стюарт Хедли весело уминал рыбу, печеную картошку, булочки и зеленый горошек: его красивое белокожее лицо казалось совершенно бесхитростным.

Какое-то время все молчали. Наконец, когда тишина стала тягостной, Фергессон заговорил.

– Что ж, – сказал он, не обращаясь ни к кому в частности, – я слышал, призывную квоту снова подняли.

– Она постоянно растет, – откликнулся Хедли с полным ртом и запил еду кофе. – Но им до меня не добраться: у меня ведь больная печень.

Фергессон уставился на него.

– Он еще и гордится тем, что болен. А по мне так ты выглядишь вполне здоровым: с тобой все в порядке.

– Но к службе я все равно не годен, – заносчиво возразил Хедли.

– Я ушел на Первую мировую добровольцем, – пробрюзжал Фергессон. – Морская пехота – Вторая битва при Марне, лес Белло[85]. Мне это ничуть не навредило.

– Ты не был женат, – напомнила ему Элис. – Когда человек женат, это совсем другой коленкор.

– Когда ты женат, – с важным видом вещал Фергессон, – тебе, наоборот, есть за что сражаться. Ты кровно заинтересован в защите своей родины. Человек должен радоваться возможности вернуть долг родине, отблагодарить ее за то, что она для него сделала, – он вытер салфеткой рот. – Тебя комиссовали? – спросил Фергессон. – Они не собираются пересматривать решение?

– Нет, – быстро сказала Эллен. – Он получил свидетельство, где говорится, что он непригоден к военной службе со снятием с учета.

Фергессон крякнул и вернулся к еде.

– Ведутся мирные переговоры, – сказала Элис, – война скоро должна закончиться.

– Никогда она не кончится, – решительно возразил Фергессон. – Красные разводят канитель: они ничего не подпишут. С ними невозможно разговаривать: они понимают только язык военной мощи. Демократы собираются отдать им Корею – нам нужна безусловная военная победа. Это каждый ребенок знает!

Хедли сказал:

– Вы хотите воевать с коммунистическим Китаем?

– Когда пробьет час, – ответил Фергессон, – дядя Сэм не устоит даже перед кучкой азиатов… – Он свирепо глотнул кофе. – Вот в чем беда нынешних людей: они мягкотелые! Достаточно одной атомной бомбы, и все эти китаезы разбегутся из Китая кто куда. Мы должны продемонстрировать силу, должны показать им, что мы сделаны из стали. Слова, слова, слова – они занимаются одной болтовней. Рассядутся за столом и чешут языками. А пока мы сидим в Панмуньоме[86], красные завоюют весь мир, – он ткнул пальцем в Хедли. – Тебе тоже не помешало бы поменьше болтать да побольше делать: мне доложили, что вчера ты весь день стоял и трепался с бэсфордским продавцом.

Хедли покраснел.

– Я пытался сэкономить для вас пару баксов: хотел отказаться от того аккордного контракта, что они сварганили для рождественского рынка.

– Я без тебя обо всем позаботился, – сказал Фергессон. – Я уже сказал Бэсфорду, что мы не заключаем никаких аккордных контрактов: мы получаем обычную скидку и выручку – никакой сдельной чепухи. Где та книга заказов, что они прислали? Я пустил ее на заметки.

– Ну хватит, – укоризненно сказала Элис. – Доужинайте хотя бы.

Фергессон запальчиво отодвинул тарелку.

– Я уже.

– Еще десерт, – напомнила Элис.

– Давай неси.

Все сидевшие за столом перестали есть. Тарелка Эллен была еще наполовину полной: она с тревогой взглянула на Фергессона, а затем на мужа. Элис на мгновение посочувствовала ей: такое обескуражит любого. Она встала и принялась собирать посуду.

– Не вставай, – сказала Элис, когда девушка судорожно вскочила. – Я сама.

– Все из-за того светового люка, – говорил Фергессон, когда она возвратилась с винным желе. – Закрой чем-нибудь эту хреновину, и не будет такого яркого света. Или поверни телевизоры в другую сторону.

– Их должно быть видно с улицы, – возразил Хедли. – Люди идут мимо и видят работающий телевизор. Они останавливаются и смотрят, а потом незаметно для себя заходят в магазин.

– Поставь один на окне, – проворчал Фергессон.

– Не годится! Это напоминает подглядывание: знаете, когда платишь за вход, как в кино. Нам нужно, чтобы люди смогли зайти и потрогать телевизоры – нужно внушать мысль, что они продаются, что их можно унести домой.

– Так-то оно так, – согласился Фергессон, – но лично я не хотел бы иметь его у себя дома, – он с подозрением взял свое винное желе. – Что это?

Элис объяснила.

– Ешь его с печеньем, – она наложила себе последней и села. – Пока не растаяло.

Фергессон опасливо ткнул переливающийся темно-желтый холмик.

– Там внутри вино?

Эллен попробовала десерт и восторженно повернулась к Элис.

– Это просто восхитительно, – потрясенно сказала она. – Это так… – девушка подыскивала нужное слово, – так по-европейски.

Хедли продолжил серьезный разговор с боссом.

– Мне кажется, у вас неверное представление о телевизорах. Нельзя торговать ими, как пятидесятидолларовыми радиоприемниками. Возьмем нашу рекламу: это же полный ноль – всего парочка блоков в буклете «Новости шопинга». Нам нужна еженедельная реклама на всю страницу – от «эмерсона», «зенита» и «ар-си-эй», от всех крупных компаний. В «С.-Ф. Кроникл» или «Окленд Триб», а не в «Сан-Матео Таймс» – у них микроскопический тираж. Нашими лучшими клиентами должны стать крупные собственники из города – люди, способные потратить кучу денег. Нужно обзавестись несколькими комбинированными телевизорами, изготовленными по спецзаказу – поприличнее всех этих «адмиралов» и «филко». Хотя бы «дюпонами».

– Я не собираюсь вбухивать все свои деньги в парочку этих тысячедолларовых телевизоров, – кисло ответил Фергессон.

Но Хедли не унимался:

– Черт возьми, но это же бешеные бабки! Стоит связаться с людьми из этой категории, и мы сможем грести их лопатой. Вы трудитесь целый день, чтобы продать одну несчастную настольную модель «адмирала»: сколько вы на этом навариваете? Маржа – около тридцати процентов; после вычета издержек и комиссии вы можете наварить двадцать баксов – так? Продавая какому-нибудь рабочему и его жене настольный пластмассовый «адмирал», вы тратите столько же сил, сколько нужно для продажи какому-нибудь богатею люксового устройства за тыщу баксов, изготовленного по спецзаказу! Эти богачи обожают покупать: им есть что тратить. Вы знаете, куда они ездят за телевизорами? Аж в Сан-Франциско. В огромные универмаги в центре города… Взять, к примеру, обалденную аппаратуру из «Стоунстауна».

– Я вовсе не крупный делец, – заныл Фергессон, – я просто хочу получать свою долю.

Ужин закончился в неловком молчании. Освободив свою тарелку, Эллен тотчас извинилась и поспешила в спальню, откуда больше и не выходила. Наконец Хедли доел и скрылся там же. Фергессон и Элис остались одни.

– Старый дед, – сказала Элис. – Вечно ворчишь.

Фергессон подкурил сигару и отрыгнул.

– Сегодня я лягу спать пораньше, – заявил он напрямик. – Завтра нужно встать в полшестого.

– Зачем?

– Съезжу в город – надо встретиться с оптовиками. Хочу разобраться со старыми накладными Бада О’Нила… Они утверждают, что у меня куча товара, который мне не принадлежит, – его нижняя челюсть отвисла и осталась в этом положении. – Я за все заплатил: это моя собственность.

Эллен и Хедли вполголоса разговаривали в спальне. Беседа внезапно прервалась: Эллен появилась в дверях, взглянула на Элис, а затем бросилась к ней.

– Я помою, – сказала она запыхавшимся голосом. – Где фартук?

Она помчалась на кухню и вскоре вернулась, повязывая на талии элегантный белый передник. Эллен принялась быстро собирать со стола десертные тарелки и кофейные чашки. Хедли медленно вышел следом за ней и остановился.

Фергессон встал.

– Давай больше не будем об этом, – сказал он. – Обо всех этих делах.

– Хорошая мысль, – поддержал его Хедли.

Старший мужчина недовольно побрел к длинному дивану в гостиной, и Хедли пошел за ним. Они уселись друг против друга в разных концах комнаты. Там было прохладно: Фергессон установил в подвале навороченный кондиционер. Их овевал слабый ветерок. За окнами стояла жаркая и душная августовская ночь: по тротуарам сонно перемещались немногочисленные прохожие – мужчины в майках, женщины в мокрых от пота шортах и обвисших блузках на бретельках.

– Что думаешь о моем кондиционере? – спросил Фергессон.

– Кажется, работает.

– Я сам вырыл весь этот сраный подвал. Трудился в поте лица. Заложил новый фундамент – пришлось вывезти на тележке десять тонн грязи. Потом выложил ею террасу на заднем дворе.

– Помню, как вы брали отгулы в магазине.

– Я поставил этот кондиционер как раз вовремя. Боже, от жары тут раньше обои отставали. Сюда попадает яркий свет с Залива. Печет вовсю с девяти утра до обеда. А еще я поставил водяное отопление, – Фергессон с гордостью показал на кафельный пол. – Дерево тут все равно было в сплошных ямах. Мне нравится эта плитка. Я проложил трубы и настелил сверху кафель. Неплохо работает.

– Вы столько всего делаете, – задумчиво сказал Хедли, а через минуту спросил: – Что это вам дает? Ощущение стабильности?

Фергессон пожал плечами.

– Чем бы ты ни занимался, делай это хорошо. Тебе не мешало бы это знать – вместо того чтобы шататься без дела, лучше бы закончил начатое. Ты всегда бросаешь в магазине недоделанную работу. Все за тобой прибирают.

Не обращая на него внимания, Хедли обвел широким жестом комнату, пол, весь дом.

– Вы чувствуете твердую почву под ногами? Когда вы все это оборудуете, вам кажется, что вы прочно закрепились? Что у вас есть точка опоры?

Фергессон нахмурился.

– Не знаю, о чем ты толкуешь.

– Проехали.

– Это наполняет меня гордостью. Когда смотришь вокруг и знаешь, что сделал все это своими руками… то понимаешь, что ни от кого не зависишь.

Хедли облизнулся и сказал:

– Когда ты сам по себе, у тебя есть возможность воплощать идеи… ты можешь чего-нибудь добиться.

– Например? – недоверчиво спросил Фергессон.

У Хедли вспыхнули щеки, лицо загорелось лихорадочной жаждой.

– Вы можете привести все в движение, – он натужно вскинул руки. – Возьмем «Современные телевизоры»: там многое необходимо усовершенствовать. «Современные телевизоры» – это же просто посмешище. У них один из самых старых фасадов на всей улице.

– Вполне хороший фасад, – лаконично возразил Фергессон.

– Возможно, был хорошим двадцать лет назад. Но времена-то изменились! Нужно расширяться! Нельзя сидеть на месте…

– А я и не сижу на месте, – перебил Фергессон. – Я только что приобрел магазин О’Нила – ты называешь это «сидеть на месте»?

Хедли стал порывисто жестикулировать.

– Взгляните на «Современные телевизоры» глазами парня, который мчится по городу на большом желтом «кадиллаке». С одной стороны, тесный старый магазин, а с другой – все эти современные универмаги. Естественно, он не будет останавливаться, парковаться и заходить в грязный темный лабаз: ему нужны наклонные витрины, хорошее современное освещение, – Хедли все больше воодушевлялся. – Вы видели эти места, где стены выложены кирпичом или каким-то камнем до высоты коленей? Затем идет цветочный уровень: куча растений на таком длинном подоконнике? А потом – наклонное стекло… и спрятанное заподлицо освещение, которое пробивается из-под цветов: не слепящий прожектор, а как бы излучение. И внутри магазина все само собой поднимается, чтобы, проходя мимо, покупатель мог рассмотреть товар. Никаких лестниц – как бы плавный подъем.

– Выбрасывать деньги на ветер! Ты хоть знаешь, сколько все это стоит? Тысячи долларов – и тебе хорошо известно, что я даже не владею помещением! Им владеют «Мейсон энд Макдаффи», а я просто временно пользуюсь. Мне сдали его в аренду на пятилетний срок, и если его не продлят…

– Через два года вы все вернете, – нетерпеливо перебил Хедли. – Послушайте, будущее – за тем, что я описываю: вам придется изменить фасад. Вы ведь не усовершенствовали его, с тех пор как я у вас работаю, – только белой краской подмазали.

Тем временем женщины на кухне мыли и сушили посуду. Эллен тараторила:

– Я так и не смогла уговорить его принести эскизы: если бы Джим взглянул на них, он был понял, что имеет в виду Стюарт. Это так трудно объяснить… Люди лишь тупо смотрят на тебя, когда ты пытаешься создать идеал, а у Стюарта есть идеал, который он мечтает воплотить в жизнь. Он очень творческая личность, Элис. Большинство людей такие… в общем, такие заурядные… В них нет этой искры, понимаете? Они просто какие-то олухи… ничего не замечают вокруг – не видят, как можно все улучшить и сделать красивым. У Стюарта ведь такое чудесное чувство прекрасного: он мог бы работать с материалами, например, с камнем или строительной древесиной, с цветами – он мог бы работать с пластмассой и тканями. У него потрясающее чувство цвета, – и Эллен поспешно закончила в блаженном отчаянии: – Стюарт – настоящий художник. У него такие чудесные, такие умелые руки…

– Я знаю, – сочувственно сказала Элис. – Но если будет возможность, попроси его сбавить обороты. Ты же знаешь, что Джим подозрительно относится к тем, кто слишком густо говорит. Он думает, что ему пытаются что-то продать.

– Но он должен понимать! – страдальчески воскликнула Эллен. – Ведь Стюарт мог бы столько всего сделать для магазина – он действительно мог бы, Элис. Стюарт способен преобразить его. Это был бы совсем другой магазин.

– Этого-то я и боюсь, – язвительно сказала Элис. – Попроси его придержать язык.

Она положила на сушилку последнюю тарелку и направилась к духовке за кастрюлями и сковородами. Эллен беспомощно стояла с кухонным полотенцем в руках и ждала, изредка заглядывая в гостиную и пытаясь разобраться, о чем там идет речь.

– Иногда лучше не переусердствовать, – мягко сказала Элис. – Просто расслабься и не принимай близко к сердцу. Посидим еще немного… постарайся отвлечь их от обсуждения магазинной стратегии, – а затем она добавила: – Особенно от обсуждения того, как быть с торговым агентом «Майберга».

Они домыли кастрюли и сковородки, привели в порядок буфет и раковину, сняли фартуки и напряженно прошагали в гостиную.

– О чем задумался? – нервно сказала Эллен мужу, опустилась на подлокотник его кресла и нежно обняла Стюарта за шею.

Элис уселась на диван и спросила:

– Вы уже закончили орать друг на друга или еще нет?

– Никто не орал, – возразил Фергессон. – Мы обсуждали деловые вопросы.

– Ну так, закончили? – повторила Элис.

Фергессон заерзал.

– Что ты хочешь этим сказать? Разумеется, мы не закончили. Как мы могли закончить? Что ты от меня хочешь – чтобы я пошел и лег спать, а магазины пусть разваливаются? Какой тогда из меня бизнесмен? Сколько еще, по-твоему, мы сможем оплачивать счета, а ты сможешь покупать все эти чертовы платья с рюшечками, туфли, шляпки и прочее?.. – Его голос стал глухим. – Я устал. Сегодня мне нужно пораньше лечь спать.

Эллен побледнела и судорожно сжала руки на шее мужа. Хедли бережно высвободился из ее объятий.

– Конечно, – громко сказал он. – А мне еще нужно убрать с дороги ту партию «филко». Придется очистить для нее место на нижнем этаже.

– Смотри, не ставь коробки прямо на пол, – мрачно предупредил Фергессон. – Пока еще все нормально, но через пару месяцев весь этот сраный погреб отсыреет насквозь. Смотри, чтобы ничего не соприкасалось с бетоном.

– Мы могли бы заставить городские власти отвести этот водопровод в другое место, – сказал Хедли. – Просто вода просачивается в почву – вот почему затопление начинается так рано. Это не дождевая вода, а та, что стекает с гор.

– Чушь, – возразил Фергессон. – Там же герметичные трубы. Боже, они проходят под полусотней магазинов и тысячей домой – это целый город! Появись хоть какая-то утечка…

– Послушайте, – в раздражении вмешалась Элис. – Я не собираюсь сидеть здесь и пререкаться по поводу муниципальной канализации.

Все немного помолчали. Наконец заговорил Фергессон.

– Можно мне спросить Хедли, позвонил ли он Службу снабжения Западного побережья насчет той поврежденной упаковки?

– Позвонил, – сказал Хедли. – Они сказали, что приедет их инспектор и все проверит.

Фергессон кивнул.

– Отлично.

– Думаю, они сдержат слово. Мы, конечно, сохранили ту картонную коробку. Они смогут увидеть, что ее роняли.

– Здóрово, – жалобно сказала Эллен, – ну прям как на Рождество. Помните, как мы все собрались на то Рождество?

Элис захлестнул поток воспоминаний. На Рождество было холодно и сыро, в окна барабанил дождь, а высокие кедры вдоль тропинки трепал ледяной ветер. Большой дом заполнился людьми: Джек В. Уайт со своей женой Пегги и двумя детьми; Стюарт с Эллен; Джо Тампини со своей подружкой; Олсен с женой; горстка соседей, родня и старые знакомые. Они поужинали большой индейкой за двумя столами, а потом все расселись в гостиной, слушая шум дождя и попивая пенистый гоголь-моголь из небольших кружек. По радио негромко играла праздничная музыка – рождественская кантата Баха. Все было тихо, и все были спокойными.

– Я помню, – сказал Фергессон и улыбнулся Элис. – Кто были все эти люди? Наверное, твои друзья.

– Прям как на Рождество, – повторила Эллен. – Только не сыро, а жарко, и не очень много народу.

– Так приятнее, – сказал Хедли, встал и побрел к тяжеленной радиоле в углу. Минуту спустя он включил ее и постоял, вращая ручки. Передавали только популярный джаз, так что Хедли снова ее выключил.

– Радио – это просто кошмар, – заговорила Эллен. – Приходится слушать его целый день, а там одни мыльные оперы и реклама. Ненавижу эту рекламные песенки – они доводят меня до белого каления.

– Так и задумано, – сказал Фергессон.

– Это ужасно, если так задумано, – ответила Эллен. – Что за люди все это придумывают? Должна же быть хорошая музыка… По радио передают все такое безвкусное и дешевое. Я, конечно, понимаю, что среднему человеку нравится все такое… Их программы должны охватывать как можно больше радиослушателей…

– То есть дебилов, – уточнил Хедли.

Фергессон пожевал губами и спросил:

– Вы когда-нибудь встречали человека, которому нравятся рекламные песенки? Если провести опрос по всей стране, вы не найдете ни одного идиота, которому они нравятся.

– Так зачем же их тогда передают? – сказала Эллен.

– Потому что они помогают продавать товары, – ответил Фергессон. – Они раздражают своими повторами, люди их ненавидят, но запоминают рекламодателей. Это работает, потому их и крутят.

– Послушайте, – сказал Хедли. – В чем же дело? Вы должны иметь свою теле– или радиопрограмму: вы не сможете охватить достаточное количество людей через газеты. Я хочу сказать, что вам не нужно финансировать целую программу – придется заплатить только за краткое рекламное объявление. Возможно, вечером – часов в шесть-семь. На одной из крупных сан-францисских радиостанций, например, «кей-эн-би-си». Вы могли бы залучить людей с Залива, да и со всего полуострова, – он закончил с энтузиазмом: – «Кей-эн-би-си» – свободный канал: люди слушают его до самого Бейкерсфилда.

Элис уставилась на него, мечтая о том, чтобы он хоть раз в жизни перестал генерировать идеи. На лице Джима без труда читалось недоверие: он подозрительно относился к новшествам, особенно к тем, что стоили денег.

Живо встав, Элис устремилась на кухню.

– Я сейчас вернусь, – сказала она через плечо, а затем достала из холодильника бутылку охлажденного французского абрикосового бренди и быстро нашла маленькие винные рюмки. Налила четыре полных, поставила на поднос и поспешно вернулась в гостиную.

Бренди обрадовало Фергессона.

– Отлично, – благодарно пробормотал он, приподнявшись и потянувшись за рюмкой. Фергессон развеселился и в шутку спросил:

– Сколько мне взять? Две? Три?

– Только одну, – сурово ответила Элис и, убрав от него поднос, подала его Стюарту Хедли.

– Спасибо, – сказал Хедли и взял бренди, но пить не стал. Поставив рюмку на подлокотник своего кресла, он пристально уставился перед собой, и его голубые глаза затуманились от мыслей. Стюарт открыл было рот, но Элис тут же его опередила.

– Может, тебе не надо? – сказала она Эллен. – Или уже можно?

– Можно, – застенчиво сказала та, потянувшись за рюмкой. – Большое спасибо, Элис. Выглядит чудесно… – Она отпила. – И вкус обалденный.

Элис мысленно вздохнула, взяла последнюю рюмку бренди и снова села.

– Я так понимаю, Джо Тампини скоро женится, – сказал Фергессон. – На той самой девушке?

– На той самой, – ответил Хедли. – Рыженькая милашка.

– Видимо, он попросит прибавку, – уныло пожаловался Фергессон. – Как ты, когда женился.

– Она очаровательная девушка, – сказала Эллен. – Всегда завидовала женщинам с такими рыжими волосами.

– Рыженькие бывают либо ужасно смазливыми, либо страшными, как смерть, – согласился Фергессон и, повернувшись к Хедли, сказал: – Помнишь ту малышку, что заходила в магазин, когда у нас лежала груда пластинок для музыкального автомата? Зеленые глаза, рыжие волосы… Ей нравились пластинки с трубой.

– Помню, – подтвердил Хедли. – Ее звали… как-то типа Джоан. Один раз я узнал ее имя для бланка заказа на пластинку Бикса Байдербека.

– Ей не было даже восемнадцати.

– Восемнадцать, блин. Она была еще школьницей.

Фергессон замечтался.

– Я давно уже подумываю, что «Современным телевизорам» нужна девушка… чтобы привлечь больше семейных покупателей. Во время войны все было нормально – мы же занимались только тем, что ремонтировали радиоприемники. У нас на стенах висели эти календари с большими титьками, и все были довольны: мы ведь имели дело в основном с мужиками. Но теперь к нам заходит все больше супружеских пар. Если б у нас работала девушка – можно бухгалтершей или на обслуживании клиентов… Она могла бы проверять радиолампы, выписывать ценники, отвечать на звонки.

– Секретарша, – подсказал Хедли.

– Хватит ли у нас работы, чтобы ее занять? Я не стану платить девушке только за то, что она вертит задницей перед клиентами. Она должна поддерживать чистоту и порядок. Мне кажется, у женщин это лучше получается: вытирать пыль и наводить лоск – бабья парафия.

– Ну конечно, – охотно согласился Хедли. – Она могла бы выполнять кучу работы. Выписывать счета, как вы уже сказали. Учет, вся бумажная работа…

– Но она не должна торчать все время в конторе, – подчеркнул Фергессон. – Она нужна нам на передовой – там, где ее могут видеть люди.

– В том-то все и дело, – сказал Хедли, – и это интересно, поскольку я сам думал в том же направлении. На днях меня посетила одна мысль, и, раз уж зашла речь, я ее изложу. Возможно, вы ничего в этом не увидите, но, по-моему, мы должны открыть расширенный отдел грамзаписи. Я скажу, зачем – это привлечет кучу народа, и мы сможем продавать им телевизоры и радиолы. Все ведь взаимосвязано: мы могли бы снести заднюю стенку и поставить в складском помещении кабинки для прослушивания – может, даже разделить его на множество кабинок.

Фергессон покачал головой.

– Это исключено, – категорично сказал он. – «Современные телевизоры» никогда не станут настоящим магазином грамзаписи, – он пристально уставился в потолок. – Лучше взять «О’Нил». Там больше экспозиционной площади. Пластинки занимают слишком много прилавков и стеллажей, – и в заключение он кисло заметил: – Пластинки все время бьются.

– Только не новые долгоиграющие, – напомнил Хедли.

– Эти царапаются, – Фергессон внимательно изучил свои крепко прижатые друг к другу ладони. – Разумеется, я не переведу тебя в магазина О’Нила… он мой. Я оставлю тебя в «Современных телевизорах».

– Я знаю.

– Если я открою полномасштабный отдел грамзаписи, то приглашу управлять им какого-нибудь чудака из Беркли… каких можно встретить в тамошних магазинах грампластинок. Они знают всю эту классику, всяких Лили Понс и Тосканини[87]. Я в это не лезу.

– Правильно, – согласился Хедли. – Это специальный ассортимент.

– Так что забудь про пластинки. Но мы подумаем над тем, чтобы взять какую-нибудь девчонку. Как думаешь, школьница справится?

– Лучше из коммерческого колледжа, – сказал Хедли. – Из того заведения наверху, через дорогу от «Современных». Они старше и опытнее. Сообразили, кого я имею в виду? Каблуки и свитера – вы их видите в обеденный перерыв в «Вулворте».

– Я думал, это секретарши.

– Нет, они ходят в то коммерческое училище и обалденно подходят для такой работы.

– Ладно, – согласился Фергессон. – Схожу туда как-нибудь на днях и посмотрю, чем можно разжиться.

– Что-то не нравится мне эта затея, – язвительно сказала Элис. – Уж больно вы оба ею загорелись.

– Мне тоже не нравится, – пискнула Эллен – не то шутку, не то с искренним беспокойством. – По-моему, «Современные телевизоры» нормально смотрятся.

Не обращая внимания на женщин, Фергессон продолжил:

– А хотя… пожалуй, поручу это дело тебе. Поступай, как сочтешь нужным. Придется платить ей две сотни в месяц – а это две тыщи четыреста долларов в год… за пятидневку.

– Верно, – согласился Хедли. – Есть такой закон штата.

– Или ты предпочел бы пару тысяч на обновление фасада? Ты мог бы его оживить… новые светильники, стекло, о котором ты говорил, – Фергессон взмахнул рукой. – Все эти финтифлюшки.

Внезапно в комнате наступила тишина. Все замерли, глядя за Хедли.

– Мне нужно будет подсчитать расходы на строительство, – наконец сказал Хедли. Вцепившись в подлокотники своего кресла, он невнятно пробубнил: – Самое главное – рабочая сила, все эти профсоюзные штуки.

– Ну да, это нужно обмозговать. Спешка тут ни к чему, – Фергессон поднял голову и косо посмотрел на белокурого парня через всю комнату. – Но если ты собираешься управлять этим местом, ты должен научиться принимать решения.

– Конечно, – хрипло ответил Хедли.

Фергессон сидел и жевал сигару. Обстановка в комнате была натянутой и напряженной: никто не смел ни шевельнуться, ни вздохнуть. На улице по темному тротуару прошли люди, смеясь и разговаривая. Вскоре звуки стихли, и теперь слышалось лишь гудение кондиционера, который Фергессон установил собственными руками.

– Хедли, – сказал он, – по-моему, теперь, когда у тебя есть сын, ты угомонился. Может, я ошибаюсь, но, кажется, ты начинаешь взрослеть.

Судя по лицу Хедли, он пытался подыскать слова, но так и не нашел подходящих.

– Теперь у тебя есть жена и ребенок, – продолжил Фергессон. – У тебя появилась ответственность, которой не было прежде. Впереди у тебя большое будущее, если, конечно, ты приложить все усилия и будешь усердно трудиться.

– Конечно, – еле слышно поддакнул Хедли.

– Разумеется, – непреклонно продолжал Фергессон, – теперь у тебя больше расходов. В наши дни вырастить малыша – дорогое удовольствие. Медицина, одежда, еда – все особенное.

Элис слегка усмехнулась.

– Тоже мне авторитет, – сказала она негромко, чтобы муж не услышал: незачем было задевать его самолюбие.

– Я понимаю, – согласился Хедли и постучал по бумажнику. – Уже приходится ужиматься.

– Ты зарабатываешь двести пятьдесят в месяц, – сказал Фергессон, – плюс пять процентов. Управляя «Современными», ты будешь проводить больше времени в конторе, а не внизу, выезжать к людям на дом… Возможно, твои фактические продажи сократятся.

– Думаю, да, – выдавил из себя Хедли.

Фергессон посмотрел на свои руки и раскинул мозгами.

– Я не могу платить больше трехсот. Что касается комиссионных, я буду забирать пять процентов с твоих продаж и отдавать тебе ровно один процент от валовой прибыли магазина. Я имею в виду только товары на комиссии… сюда не входят радиолампы, иголки для проигрывателей и ремонт.

– Понятно, – быстро сказал Хедли.

– Это означает, что тебе не придется конкурировать с Уайтом и Тампини: пусть они из кожи вон лезут, пока ты будешь подпирать стены. Это очень выгодное предложение… В конечном счете ты сможешь зарабатывать больше, но тогда тебе придется по-настоящему вкалывать. А если залучишь девчонку, может, школьницу… Придется позвать кого-нибудь, чтобы подметала и убирала: ты же не можешь сам с этим возиться.

– Конечно, я знаю.

– Как ты на это смотришь? – воинственно спросил Фергессон. – Я знаю, три сотни – не бог весть что, но к Рождеству один процент от валового дохода должен сложиться в кругленькую сумму.

– Звучит прекрасно.

– Ну, и слава богу, – прошептала Элис и встала со вздохом облегчения. – Как я рада, что все закончилось.

– Ты о чем? – в бешенстве рявкнул Фергессон. – Чертовы бабы, расселись тут, словно ведьмы, – вы сами все это подстроили!

Стюарт Хедли и его жена медленно шли домой по темным и теплым улицам. Над головой, в просветах между облаками, мерцали звезды. Легкий ночной ветерок шевелил листья сакур на Хай-стрит. Тянулись ряды неосвещенных и безмолвных домов: входные двери оставили открытыми, чтобы впустить свежий воздух. Эллен сжимала в руках узелок с запеленатым Питом и набором для кормления.

– Ну что? – сказала Эллен. – Что ты скажешь?

– Похоже, я получил работу.

– Ну и… что ты об этом думаешь? – Она тревогой прижалась к мужу и стиснула его руку. – Скажи, что ты чувствуешь, Стюарт: ты рад? Ты ведь этого хотел?

Роясь в мозгу, Стюарт Хедли искал ответ. Он представил себя директором магазина «Современные телевизоры»: это не фантазия, а реальность. Завтра утром он откроет магазин уже как его директор. Джек Уайт, Джо Тампини, Олсен, и если у них будет девушка, то она тоже – Хедли будет руководить ими всеми. Ответственность, положение, власть над другими… Магазин был тем податливым объектом, который он мог видоизменять и трансформировать, как сочтет нужным.

Хедли задумался о мире за стенами магазина. О безграничном хаосе изменчивых форм… Снаружи не на что было опереться: лишь зябкая тьма да тусклый свет далеких звезд, до которых не дотянуться. Магазин же был аккуратным маленьким космосом – упорядоченным прочным параллелепипедом, вокруг которого неслась вихрем бессмысленная адская вселенная.

Внезапно Хедли испугался: он не мог остаться за пределами магазина. Даже идти по темным тихим улицам с женой и сыном было слишком опасно, чересчур рискованно. Мир неуправляем. Ни на что нельзя полагаться… куда бы ни шел Стюарт, почва уходила из-под ног, погружая его во тьму.

В памяти всплыла яркая картинка: он открывает магазин ясным летним утром. Свежий влажный воздух, запах ночной росы, сверкающие машины и тротуары. Секретарши торопятся; бизнесмены натягивают тенты; негр сметает мусор в канаву; шум голосов и оживление – город просыпается и приступает к ежедневному суетливому ритуалу. Кофе из «Здорового питания»… Телефонные звонки… Олсен недовольно садится в грузовик с приборами, сданными в ремонт.

– Конечно, – в отчаянии сказал Хедли и ускорил шаг: темнота пугала, напоминая о той ночи с Маршей, пустынной дороге, припаркованной машине, сверчках. Гнетущее, абсолютное одиночество и уныние. – Пошли домой, и завалимся на боковую – мне завтра рано вставать.

– Холодно, – Эллен поежилась, прижимаясь к нему, и тоже поспешила, чтобы не отстать. – Понеси немного Пита.

Хедли взял у нее ребенка: тот порывисто зашевелился, но не проснулся. Холодные звезды над головой с каждой минутой казались все дальше – с такой огромной вселенной одному человеку не совладать. Хедли удивился, как он вообще мог отважиться на подобную авантюру: бесплодная и враждебная вселенная простиралась до бесконечности, полностью равнодушная к человеческим заботам. Даже сейчас он тосковал по хорошо знакомому магазину: его построили люди, он был управляемым. И это единственный мир, открытый для него, Хедли. Ему не терпелось погрузиться туда целиком и с благодарностью оградиться им.

– Я рада, – запыхавшись, сказала Эллен. – Все кончилось хорошо… Это так чудесно.

Хедли не слушал. Его страх усилился: он боялся себя, боялся того, что мог совершить. Он мог уничтожить самого себя – неожиданно, безрассудно взорваться и разрушить свой безопасный мирок. В архаичной ярости разбить вдребезги, развалить, разломать тот единственный мир, где он мог существовать.

В мозгу Хедли таились силы, способные его разрушить: в нем скрывалась возможность, способность уничтожить самого себя и свою крохотную вселенную. Как он делал прежде, всю свою жизнь. В этом не было ничего нового: он всегда носил это в себе. В любой момент Хедли мог разорвать себя на мелкие клочки. Именно это внушало страх, именно поэтому вселенная казалась такой пугающей и зловещей.

Хедли мог снова ворваться в бескрайние враждебные пределы, пытаясь что-то отыскать, ухватиться за что-то смутное и неопределенное, чего он на самом деле никогда не сумеет найти, до чего не дотянуться его шарящим рукам.

– Не спеши так, – запыхавшись, попросила Эллен, которая поспешала за ним, стараясь не отставать. Она внимательно прислушивалась к голосу мужа, силясь понять, о чем он думает.

– Я так рада, – сказал Эллен, в отчаянии догоняя его. – Я хочу, чтобы ты был счастлив: хочу, чтобы ты получил все, что тебе нужно. Разве это не чудесно? Все это… наконец-то закончилось.

Хедли не ответил.

– Знаешь, – с трудом выговорила жена тонким, умоляющим голоском, – мне кажется, я еще никогда в жизни не была такой счастливой. Что ты об этом думаешь? Разве это не чудесно?

Ответа не последовало. Хедли шагал дальше, крепко сжимая спящего сына. Другой рукой он тащил за собой жену по темным, пустынным улицам.

Согласно постановлению эксцентричного профсоюза, противоречившему законам божьим и коммерческим, все питомники в четверг должны были закрываться. И поскольку его цветочный магазин подчинялся Сидер-гроувскому питомнику, у Хораса Уэйкфилда был выходной. Поэтому в тот жаркий позднеавгустовский день он встал не в семь, а в восемь утра. И вместо кукурузных хлопьев позавтракал сливовым компотом и сливками.

Его комнатка была чистой и опрятной. Все журналы, выступавшие против вивисекции, аккуратно сложены по углам и вдоль стен. Уэйкфилд широко распахнул окна, чтобы проветрить помещение. Он любил август: ему нравились длинные, сухие и жаркие дни. Улицу заливал солнечный свет, сверкавший на асфальте. Мимо неторопливо прошел почтальон, сумка притягивала его к земле, лицо блестело от пота. На углу был припаркован грузовик прачечной, и водитель втаскивал тяжелый белый узел по бетонной лестнице перед жилым домом.

Уэйкфилд набрал в ванной ведро воды и вынес его на открытую веранду. В горшках и неглубоких корзинках росли огромные розы и хризантемы. Он старательно их полил, а затем минуту постоял, наслаждаясь парным запахом, поднимавшимся над черной землей и навозом. Мир, раскинувшийся под ногами, создавал ощущение, будто Уэйкфилд громадного роста, практически великан. С высоты многих миль он взглянул на солнце, чистое голубое небо и вздохнул полной грудью.

Весь день был в его распоряжении. Уэйкфилд перебрал в голове все, что нужно было сделать. Во-первых, написать и отправить три письма в газеты. Грузовик напомнил о том, что в прачечной «Пионер» дожидаются его рубашки. Нужно отнести наручные часы ювелиру для чистки. Поменять постель: хозяйка всегда готова помочь, но Уэйкфилд предпочитал делать это сам.

Ну и, конечно, самая главная работа.

Уэйкфилд вернулся в свою комнату. Он надел шляпу, пальто и спустился по длинной полутемной лестнице с вычурными дубовыми балясинами и перилами в небольшой холл, где его каждое утро встречали старинное зеркало и вешалка для шляп. Уэйкфилд пригладил редеющие черные волосы, поправил очки, высморкался, а затем распахнул массивную входную дверь и шагнул под ослепительные лучи солнца.

День был погожий, и Уэйкфилд пошел пешком через весь город, направляясь к залу, где собиралось Общество Стражей Иисусовых. Он ненавидел душные автобусы, особенно – валившие из них клубы ядовитых газов, скрежет и рывки двигателя. По пути он продолжал глубоко вдыхать свежий воздух и наслаждаться жизнью в столь прекрасный день на такой прекрасной планете.

Чем ближе подходил он к залу, тем сильнее ощущал возбуждение. Воздух вибрировал от оживленной деятельности, заражавшей окружающих деловитой спешкой: здесь явно происходили какие-то важные события. Уэйкфилд с удивлением обнаружил, что и сам уже чуть ли не бежит. Прибыв на место, он выдохся и тяжело дышал от волнения. Но стремление ничего не пропустить заставило пронестись стрелой по двум пролетам крутой лестницы, чтобы подняться к комнатам над главным залом, где располагались служебные помещения Общества. Главный зал представлял собой организационный и вербовочный центр: там собирали и регистрировали взносы, распределяли поручения.

Уэйкфилд вновь осознал, что религиозное движение – это не просто группа людей, объединенных верой, а исправно работающий механизм. В этом мире недостаточно просто верить… Верующие договаривались о том, как заставить поверить других. Внутреннее устройство Общества было обнажено в этом зале и в подобных залах, разбросанных по всему свету. Серьезные пожилые дамы пекли пирожки, собирали старую одежду и разыгрывали лотереи… но это еще не все, далеко не все. Печатались листовки, штамповались грампластинки, составлялись сценарии радиопередач, собирались деньги. На одну ступеньку ниже благонамеренных дам стояло основное ядро дальновидных руководителей, для которых религия была основной работой и образом жизни. Целым миром, а не просто видом деятельности.

Испытав благоговейный страх перед этими неутомимыми чиновниками, Хорас Уэйкфилд застыл на входе, как вкопанный. Он восхищался ими и побаивался их. Зрелище напомнило ему детство – религиозные бдения, куда отец возил семью в их «фордике» с крутыми боками, по длинным грязным дорогам между бесконечными персиковыми и абрикосовыми садами. На этих бдениях мужчины и женщины, сбившиеся в кучу под огромным навесом из темно-бурого брезента, внимательно и бесстрастно слушали визжащего человека, который прыгал, размахивал руками и брызгал пеной изо рта. Но Уэйкфилда пугал не сам проповедник, а то неожиданное и необъяснимое явление, когда обычная женщина с неряшливыми волосами, худой деревенский парень или, например, прыщавая девица – обычные люди, вроде тех, что отоваривались по субботам в провинциальных городках или сидели по вечерам вокруг фермерских домиков и тянули длинные ленты жирной мелассы, – словом, когда первый встречный вдруг вскакивал и с безумным взглядом мчался на сцену, дабы огласить свое свидетельство.

Эти свидетельства пугали Уэйкфилда больше всего на свете, поскольку они казались разновидностью помешательства: подобным же образом люди танцуют от укуса тарантула, пока не умрут (так ему рассказывали). В детстве он прижимался к отцу, кусая губы, сжимая кулаки и цепенея от страха, что его тоже может охватить безумие: что он может вскочить и, спотыкаясь, подпрыгивая, побежать по проходу на сцену и там, на виду у друзей и соседей, пронзительно закричать, срывая с себя одежду и все остальное, завывая и пуская слюни, а в конце окунется в лохань с водой, где старые души переживали обновление.

Острое восприятие вновь вернуло Уэйкфилда к реальности. Возле огромного плаката стояла Мэри Краффт, бурно жестикулируя и разговаривая с группой дородных женщин. Уэйкфилд с ужасом осознал, что Мэри Краффт его заметила, кивнула и отрывисто поманила. Он нехотя, медленными шажками вошел в комнату… Мэри Краффт раздражала его больше, чем кто бы то ни было. Когда Уэйкфилд добрался до женской группки, настроение у него испортилось: он заскучал и приуныл.

– Доброе утро, – буркнул Уэйкфилд.

Хрипло дыша, миссис Краффт схватила его за руку и развернула к плакату.

– Ну, – воскликнула она, – что вы скажете?

Уэйкфилд ничего не понял: на плакате была изображена карта Соединенных Штатов с торчащими кое-где маленькими разноцветными булавками. Освободив свою руку, он с достоинством ответил:

– Конечно, выглядит очень мило. Очень аккуратно и чистенько.

– Повсюду! – выпалила миссис Краффт ему в ухо. – Видите? Пожертвования от всех штатов. Мы разносим нашу весть по всей стране – она распространяется, как лесной пожар!

Уэкфилд поморщился и попытался незаметно улизнуть.

– Очень мило, – промямлил он. – Весьма впечатляет.

Дамы расступились, и он сбежал обратно на середину гудящего зала. Остановился, задумавшись, что же делать. Хотелось присоединиться и помочь, но не хотелось связываться с лютыми старухами, которые лихорадочно суетились со всех сторон.

– Сюда, – сказал властный голос: к нему приближалась крупная чернокожая дама. – Нечего стоять без дела: идите сюда, и я найду вам работу.

– Ну да, – виновато промолвил Уэйкфилд, очнувшись, и поспешил к чернокожей. – Я ведь только что пришел. Что нужно делать?

Негритянка прошагала между столами в угол зала. Уэйкфилд засеменил следом, надеясь, что ему поручат какое-нибудь важное, исключительное задание. Женщина остановилась перед длинным столом, где лежали стопки сложенной бумаги и стояли коробки с проштемпелеванными конвертами.

– Можете их наполнять. Или печатать на мимеографе. Выбирайте.

Сконфуженный и расстроенный Уэйкфилд начал заикаться:

– Ну, уж лучше я буду наполнять конверты, – он жалобно запнулся. – А больше ничего нет?

– А что вы хотите? – надменно спросила женщина. – Чтобы мистер Бекхайм наполнял конверты, пока вы будете читать проповедь?

Она зашагала прочь, а Уэйкфилд остался безмолвно стоять у стола.

С несчастным видом он уселся и принялся засовывать в конверты отпечатанные на мимеографе вкладыши. Один из них развернулся, и Уэйкфилд безучастно туда заглянул. Бекхайм уехал из Сан-Франциско и возвращался обратно через все побережье в Лос-Анджелес. Крупным корявым почерком на листке было написано, что, будучи проездом в Сидер-Гроувс, Бекхайм прочет еще одну лекцию. Уэйкфилд сложил бумагу и угрюмо засунул ее в конверт.

Стюарт Хедли стоял у входа в магазин «Современные телевизоры», обозревая августовскую улицу. Яркое полуденное солнце палило прохожих, грустно тащившихся по раскаленным тротуарам. Прошли две девушки в шортах и блузках на бретельках: Хедли стал пялиться на их блестящие потные ноги, пока они не скрылись за углом.

В магазине было темно и прохладно.

Из глубины доносились дребезжащие звуки олсеновского верстака. В демонстрационной комнате Джек Уайт показывал семье из четырех человек большой комбинированный «ар-си-эй». Хедли нетерпеливо окинул взглядом мглистую улицу: Джо Тампини должен был вот-вот вернуться с обеда. Тогда Хедли мог бы уйти и выпить свой послеполуденный кофе.

Неторопливо подошел старик Берг из «Ювелирного магазина Берга» – сморщенный и расчетливый, с блестящими крошечными глазками. Похлопав Хедли по плечу своей клешней, он прохрипел ему в ухо:

– Эй, парень, я слышал, ты теперь большая шишка?

– Верно, – рассеянно улыбнувшись, ответил Хедли.

Сильные стариковские пальцы впились ему в плечо. Обдав Хедли прогорклым запахом лука, Берг скрипучим голосом продолжил:

– А теперь расскажи, как у тебя успехи, парень? Все путем, Стюарт, ты на высоте? Как нынче телевизионный бизнес? Как идут дела летом? Малость на спад?

– Не жалуюсь, – добродушно сказал Хедли.

Старик рассмеялся и брызнул слюной на жакет Хедли.

– Ты славный малый, Стюарт. Я видел тебя за работой. Ты способный, и я знаю, что ты всего добьешься, – он ткнул Хедли в грудь костлявым пальцем, стиснул его руку, наклонился и шумно выдохнул в ухо: – Только запомни одну вещь, и не попадешь впросак: не продавай в кредит черномазым. Никогда не доверяй им, заставляй расплачиваться наличными – слыхал?

– Конечно, – поддакнул Хедли.

Старик хлопнул его по плечу.

– Ладно, парень. Всех благ. У тебя есть способности, я всегда это говорил, – он засеменил прочь по тротуару. Напротив большого магазина мужской одежды припер к стенке двух старушек и завел с ними интимную, одышливую беседу.

Внутри магазина зазвонил телефон. Хедли развернулся и с сожалением шагнул через дверь в темноту. В углу возле шкафчика с радиолампами стояла метла – Хедли еще не домел пол. Прилавок был усеян клочками яркого цветного картона: Стюарт как раз монтировал замысловатую витрину фирмы «зенит». Он уже убрал с окон пыльные, засиженные мухами радиоприемники и телевизоры, после чего втащил наверх из подвала маленький и широкий «зенит». Прочная прямоугольная копия электрического прибора с деревянным корпусом загородила один выход из-за прилавка.

– «Современные телевизоры», – сказал он в трубку. Прислонившись спиной к витрине с батарейками, Хедли устроился поудобнее и положил одну руку на толстую желтую книгу сервисных вызовов. Увидев раздувшийся мусорный ящик под прилавком, Хедли мысленно отметил, что надо его опорожнить. На полу вокруг ящика валялись севшие батарейки, бурые комки оберточной бумаги, обрывки веревки, разбитые радиолампы. Полировальные тряпки, старые ценники, заплесневелые остатки обеда, бесчисленные пустые кофейные чашки…

– Алло, – раздался в трубке грубоватый мужской голос. – Я приносил свой приемник на прошлой неделе и хотел бы узнать: он уже готов?

– Назовите, пожалуйста, номер квитанции, – попросил Хедли, – и марку радиоприемника.

Он спустился в сервисный отдел. В подвале было зябко и неуютно. Олсен сидел на высоком табурете, съежившись и обхватив ногами перекладины, и с сосредоточенно-хмурым видом изучал механизм приемничка «филко», лежавшего на верстаке.

– К чертовой матери! – заорал Олсен, зашвырнув приемником в осциллограф, и вскочил с табурета. – Хватит с меня этой гребаной херни! Я сваливаю! Нахер! – Он сорвал пальто с крючка над верстаком и направился к лестнице: так он обычно уходил на обед. – Чего тебе нужно, Хедли? Что за шило в жопе?

– Я ищу приемник, – сказал Хедли, по колено утопая в отремонтированных приборах, сваленных в кучу на бетонном полу. Он назвал Олсену номер и описание. – Готов?

Ярость Олсена не знала границ.

– Господи, да этот старый пердун только недавно его принес! – Побагровев от гнева, Олсен подхватил названный радиоприемник и свирепо изучил бирку. – Скажи, чтобы засунул его себе в жопу! Скажи, что он будет готов в следующем году! Блядь, я сам с ним поговорю, – Олсен в бешенстве ринулся к лестнице. – Где он? Наверху?

– На проводе, – ухмыльнулся Хедли. – Иди и поешь, я возьму его на себя. Как думаешь, до завтра управишься?

Заплясав от бешенства, Олсен хрипло закричал:

– Ремонтируй его нахер сам! Ты ж такая охрененно важная шишка – тебе достаются все лавры, так можешь немного и поработать, – он скрылся на лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и прокричал напоследок: – Скажи ему, завтра вечером. К чертовой бабушке! Я больше никогда не вернусь. В армию пойду служить!

Хедли поднялся по лестнице, пересек магазин и подошел к телефону. Он сообщил клиенту, что его радио сейчас как раз ремонтируют: мастер хочет убедиться, что с ним все в порядке, и оставит его работать до завтра.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Я завтра зайду.

Как только Хедли повесил трубку, в магазин вошел Джо Тампини.

– Извините, что я так долго, – сказал он. Тампини выглядел сногсшибательно в элегантном однобортном костюме, коричневых туфлях и шелковом галстуке, с аккуратно смазанными и причесанными курчавыми черными волосами. – Что-то случалось? Кто-нибудь что-то покупал?

– Те люди, которым ты показывал настольную модель «адмирала», приходили снова, – ответил Хедли. Он вытащил чек из кассового аппарата и положил на прилавок. – Я записал на тебя – сегодня после обеда заберут.

Тампини даже покраснел от радости.

– Вы шутите? – Он явно подсчитывал свои комиссионные. – Боже, это же двенадцать баксов!

– Лучше проверь телевизор, – сказал Хедли. – По-моему, полевая синхронизация не работает: я включал его на пару минут, и изображение было искаженным.

– Хорошо, – Тампини принялся искать за прилавком отвертку. – Где зеркало? Наверно, в грузовике. Вы побудете тут или пойдете? У вас так хорошо получается настраивать эту штуку.

Хедли остался только для того, чтобы помочь Тампини настроить «адмирал». Затем он отодвинул незаконченную витрину «зенита» на другой конец прилавка, отнес метлу в бытовку и вышел на раскалившийся, блестящий тротуар.

День постепенно входил в привычную колею. Все было, как всегда: уже через час казалось, будто Хедли всегда был директором. На самом деле, никакой разницы. Тот же магазин, тот же прилавок и витрины, те же телевизоры, холодный подвал, грязный туалет, захламленная контора наверху, трезвонящий телефон… все то же самое. Неизменная реальность розничного магазинчика.

Закурив сигарету, Хедли остановился возле канавы и заслонил ладонью спичку. Сонно посмотрел на прогуливающихся людей. Ярко разодетые женщины. Спешащие бизнесмены в белых рубашках с закатанными накрахмаленными рукавами. Дети на велосипедах. Машины. Он помахал рукой, чтобы потушить спичку, бросил ее в канаву и пересек тротуар, направляясь в «Здоровое питание».

Над низенькими табуретами и стеклянными витринами, надраенным линолеумом, бесконечными полками с банками, жестянками и пакетами царили густые запахи чернослива и пшеничной муки грубого помола. Хедли уселся за стойкой, возле стенда с марципанами. В зале обедали еще два человека – полная женщина поглощала салат с грушами и зерненным творогом, а человечек в очках со стальной оправой попивал молоко из высокого стакана.

– Стюарт! – радостно воскликнул Хорас Уэйкфилд и помахал Хедли над головой женщины с салатом. Уэйкфилд встал, перенес свой стакан молока и уселся на свободный табурет рядом с Хедли. – Как поживаете?

– Отлично, – холодно ответил тот.

Бетти раздвинула занавески и устало вышла из подсобки.

– Добрый день, Стюарт, – сказал она со вздохом. Ее толстое, мясистое лицо взмокло от пота. Она отогнала рукой муху. – Скоро уже зима, – опершись пухлыми руками на прилавок, Бетти спросила: – Что вам принести? Вкусного чая со льдом? Яблочного пудинга с сухарями и кремом?

– Просто кофе, – Хедли выудил из кармана брюк десятицентовик и положил на прилавок.

Бетти осторожно сняла с полки над прилавком белую чашку и блюдце. Наливая дымящийся кофе, она сказала:

– Знаешь, Стюарт, у вас там почти все наши чашки. Лучше бы ты принес их обратно.

– Обязательно, – ответил Хедли. – Клянусь.

Поставив кофеварку на нагреватель, Бетти сказала Уэйкфилду:

– Жизнь не стоит на месте. Теперь наш Стюарт – директор «Современных телевизоров». Вы об этом знаете?

Забавно было видеть, как оживился Уэйкфилд. Его личико растянулось от изумления, и он привстал с табурета, широко раскрыв глаза и рот.

– Стюарт! – закричал он. – Это правда? Ты – директор?

Хедли усмехнулся.

– Конечно, а что?

– Но… – Уэйкфилд смущенно запнулся: – Ведь это же замечательно! А где мистер Фергессон? Ушел на пенсию?

– Джим купил другой магазин, – пояснила Бетти, забрала десятицентовик Хедли и пробила его на кассе. – Не знаю, как называется, но это где-то на автостраде.

– «Универмаг О’Нила», – подсказал Хедли.

Уэйкфилд никак не мог отойти от потрясения.

– В голове не укладывается. Батюшки, это просто чудесно!

– А еще у него родился славный маленький мальчик по имени Пит, – продолжила Бетти, обнажив в усталой улыбке искусственные зубы. – Правда, славно?

Уэйкфилд сумел лишь открыть и снова захлопнуть рот.

– Его жена теперь такая миленькая, снова постройнела, – сказала Бетти. – Она красивая девушка, Стюарт. Тебе есть за что благодарить бога, это уж точно… У тебя такая симпатичная женушка, прекрасный здоровый ребенок, а теперь ты стал еще и директором магазина, – она набожно покачала головой. – Как у Джима дела на новом месте?

– Нормально, – ответил Хедли. – Там куча работы: он вкалывает по тринадцать часов в день, но ему нравится.

После того как Бетти ушла, Уэйкфилд продолжил:

– В голове не укладывается. Наверное, мистер Фергессон полностью вам доверяет, Стюарт. Насколько я помню, этот магазин был у него всю жизнь. Лет двадцать, не меньше… задолго до того, как вы пришли. Вы ведь проработали всего пару лет. Никогда не думал, что мистер Фергессон отдаст этот магазин кому-нибудь еще при жизни.

– Ну, он купил новый, – рассеянно ответил Хедли, внимательно прислушиваясь к телефонным звонкам, которые с его места были едва слышны. Хедли задумался, следует ли ему отказаться от перерыва на кофе и вернуться на работу?.. Теперь, когда никто не заглядывал через плечо, трудно было понять, как обстоит вопрос с его льготами.

– Слушайте, – смущенно сказал Уэйкфилд, – может, вы позволите заплатить за ваш кофе – в честь такого события?

Хедли усмехнулся.

– Я уже заплатил.

– Тогда я угощу вас сойбургером, – охотно предложил Уэйкфилд. – Знаете, мне очень приятно видеть, как человек пристраивается в жизни в столь молодом возрасте. Берегите себя, Стюарт: как говорит Бетти, вам есть за что благодарить бога. Я, конечно, завидую вам… особенно, вашей семье. Разумеется, у меня тоже есть работа… – Его голос на мгновение стал расстроенным и невеселым. – Это уже кое-что. Только не в цветочном магазине: я имею в виду настоящую работу в зале.

Отпив кофе, Хедли напрягся.

– Как там дела? – отрывисто спросил он и, придвинув к себе чашку, наполовину привстал: ему не хотелось слышать о зале.

– Все хорошо, – ответил Уэйкфилд. – Вы же знаете, что мистер Бекхайм снова приезжает сюда через пару дней?

– Нет, – жестко сказал Хедли и взял себя в руки. – Не знал.

– Мы готовимся к новой лекции. Вы ведь были на последней?

– Да, был, – подтвердил Хедли: его охватило холодное, пугающее оцепенение, и он снова уселся на табурет. – Я был там, как вам прекрасно известно.

Уэйкфилд моргнул от его резкого тона.

– Что вы хотите сказать, Стюарт? Вы же не разочаровались? По-моему, в тот раз он выступал просто блестяще.

– Мне пора возвращаться в магазин, – напрямик сказал Хедли, пытаясь перебороть оцепенение. – Чертов телефон разрывается, – на этот раз он полностью встал. – До встречи. Будьте здоровы.

Но Уэйкфилд не хотел его отпускать.

– Стюарт, я думаю, теперь, со всеми вашими новыми обязанностями, вы не захотите больше приходить. Но я надеялся, что, возможно, вам захочется. Вообще-то приходить должны такие молодые люди, как вы. Нам, старикам, уже недолго осталось, понимаете?

– Всем нам недолго осталось, – сурово сказал Хедли. – Ведь скоро конец света, не так ли?

– Разумеется, – с достоинством произнес Уэйкфилд. – Но не прямо сейчас – еще есть немного времени. Знаете, Стюарт, по-моему, вы стали гораздо здоровее, с тех пор как сходили не лекцию мистера Бекхайма. Я думал, что, вероятно, есть какая-то связь между вашим посещением его лекции и здоровьем, которым вы пышете. Кажется, у вас был слабый желудок, или я что-то путаю?

– Конечно, и все осталось без изменений.

Уэйкфилд расстроился.

– А я-то думал, все прошло. Знаете, Стюарт, крепкое здоровье мы создаем не сами: оно приходит напрямую от Бога. Господь дарует его, но может и отнять. Я знаю, люди из «Христианской науки»[88] твердят о том, что нужно иметь чистые помыслы, но по-моему… – Он запнулся. – Мне хочется, чтобы вы пришли, – жалобно сказал Уэйкфилд. – Там все эти пожилые женщины, а я терпеть не могу пожилых женщин. Мне хочется, чтобы в этом деле участвовало больше мужчин.

– Я приходил, – отрезал Хедли. – Я вступил в Общество. Я получил синюю карточку.

Уэйкфилд отнесся к этому скептически.

– Да нет, – возразил он. – Вы не можете вступить в Общество и получить синюю карточку. Синие карточки выдает только сам мистер Бекхайм, – он достал бумажник и показал Хедли свой членский билет: идеально белый. – Вот что вы получаете, когда вступаете в Общество. Возможно, позднее, когда вы проработаете в Обществе много лет, мистер Бекхайм обратит на вас особое внимание и выдаст вам синюю карточку. Он вручает ее лично, за выдающиеся заслуги, – Уэйкфилд с легкой завистью добавил: – Думаю, он выдал их всего пару десятков.

Хедли медленно опустился на табурет.

– Я этого не знал, – его горло перехватило от жуткой, нестерпимой паники. – Я думал, это обычная карточка.

– У вас она есть? – Уэйкфилд с любопытством наклонился к нему. – Можно взглянуть? Дайте посмотреть.

– Я порвал ее.

Уэйкфилд хихикнул.

– Вы просто морочите мне голову.

– Послушайте, – резко сказал Хедли, – это правда – насчет синих карточек?

– Ну конечно, но ее должен был выдать сам Бекхайм: если вам выдал кто-то другой, она ненастоящая…

– Он выдал сам. Подписал и вручил мне. За доллар пятьдесят.

Минуту Уэйкфилд не мог ничего сообразить. Его непонятливость бесила Хедли: он был настолько поглощен собственными мыслями, от которых кружилась голова, что у не хватало сил подробно все разъяснять.

– Я встретился с Бекхаймом в Сан-Франциско, – кратко сообщил Хедли. – Что в этом такого? Разве он – божество или кто-нибудь в этом роде? Я просто вошел и познакомился с ним, вот и все. Мы поговорили, и он выписал карточку. Потом я ее порвал.

Уэйкфилд облизнулся и хрипло сказал:

– Ума не приложу, почему вы ее порвали, Стюарт, – он был явно взволнован. – Почему вы мне не сказали? Я никогда не встречался с ним с глазу на глаз: никогда не разговаривал с ним. Этот такой ужасный поступок… – Он осекся. – Ради всего святого, – голос Уэйкфилда задрожал от ярости, – будьте так любезны, скажите мне, зачем вы ее порвали?

Хедли никогда не видел коротышку Уэйкфилда таким раздраженным. Его глаза под стеклами очков наполнились слезами; внезапно он выдернул из кармана носовой платок и энергично высморкался. Засунув платок обратно, Уэйкфилд возмущенно уставился на Хедли и стал ждать объяснений.

Хедли смущенно сказал:

– Простите, Хорас, я не хочу ввязываться в это дело. Неужели вы не понимаете? – Он терпеливо начертил на прилавке мокрую линию. – Я хочу жить нормальной, а не чокнутой жизнью. Простите, если вас это оскорбляет, но вы сами спросили.

– Продолжайте, – шепнул Уэйкфилд.

Не желая задевать самолюбие этого человечка, Хедли замялся.

– Я хочу вести обычную жизнь, хочу иметь жену, семью, квартиру. Эта работа мне идеально подходит, – его слова прозвучали неубедительно, и Хедли спросил себя, так ли он думает на самом деле? Нет, он вовсе так не думал: работа его не устраивала. – Послушайте, – решительно сказал он. – Я мечтал о многом: я хотел свернуть горы. Должность директора магазина телевизоров – мелочь по сравнению с тем, к чему я себя готовил. По сравнению с тем, чем я до сих пор мечтаю заниматься – у меня по-прежнему куча идей и планов. Я хочу превратить этот магазин в нечто особенное: все эти годы Фергессон сковывал его развитие, и теперь я хочу сбросить оковы. Этот чертов магазин преобразится: у меня есть творческие идеи, и я знаю, что они продуктивны. В любом случае, попытка не пытка.

– Но это ведь не означает… – начал было Уэйкфилд.

– Это означает, что я не желаю связываться с вашим проклятым Обществом! – Отрезал Хедли. – В мире так много вещей, которыми я хочу заниматься: так много чудесных мест и людей – прежде чем я откажусь от всего этого, я хочу оглядеться вокруг. Хочу остаться здесь подольше: я еще не готов сдаться. Не готов к концу света, – и он от всей души подытожил: – Я хочу жить разумной, осмысленной жизнью: хочу, чтобы моя жизнь привела к какому-то результату. Возможно, я этого здесь добьюсь, а возможно, и нет. Но пока что я буду держаться от вас, психов, подальше.

Уэйкфилд поморщился. Дрожащими руками он расправил галстук, разгладил свое пальто, выпрямился и посмотрел Хедли в лицо.

– У вас не получится, – просипел он. – Вы живете в безумном мире, Стюарт. В нем нельзя вырезать аккуратный маленький узор: это мир войн и фанатиков, и вы в нем живете, нравится это вам или нет, – наклонившись к Хедли, Уэйкфилд скрипучим голосом сказал: – В безумном мире только психи понимают, что происходит на самом деле. Вы знаете, что мы правы: знаете, что этот ваш магазин, работа, все это – ерунда! Торговать телевизорами, в то время как они собираются сбросить на нас атомные бомбы!

– Это моя работа, – с вызовом сказал Хедли. – Она мне нужна, и я на ней останусь.

– Вы погибнете, – прошептал Уэйкфилд.

Хедли встал: его бешено трясло.

– Я уже сказал, что с меня хватит этих чокнутых сект. Конец света… – В ярости он схватил кофейную чашку и устремился к двери. – Скопище изуверов. Вы сумасшедшие – шизофреники!

За ним захлопнулась дверь-ширма. Краем глаза Хедли заметил фигурку, застывшую у прилавка: Хорас Уэйкфилд машинально потянулся к своему стакану молока, пытаясь вернуться к обычному ритму. Грузная женщина, слышавшая весь разговор, с искренним любопытством посмотрела Хедли вслед.

Он вошел в магазин, покачивая в руке чашку и расплескивая кофе на кисть и запястье: тот был еле теплый. В бешенстве Хедли поставил чашку под прилавок к остальным и повернулся к небольшой группке покупателей, которые стояли у кассы и ждали, пока их обслужат.

Элис Фергессон молча сидела в конторе наверху, зажав сигарету между пальцами и положив сумочку на захламленный письменный стол. Поначалу Хедли не заметил ее: разобравшись с покупателями, он принялся искать в бытовке новую кассовую ленту, как вдруг ощутил чье-то присутствие. Элис ничего не сказала, пока он не поднялся по лестнице и не встал лицом к ней.

– Привет, – рассерженно сказал Хедли. – Давно вы здесь?

– Около часа, – Элис серьезно и задумчиво взглянула на него, окутанная облаком серого дыма. Все это время она сидела, скрестив ноги, в легкой ситцевой юбке и белой рубашке, и спокойно наблюдала за его хождением взад-вперед – незаметно подсматривала за происходящим.

Присев на перила, чтобы видеть нижний этаж, Хедли проговорил:

– Простите, я очень расстроен. Этот коротышка действует мне на нервы, – он импульсивно взъерошил свои коротко стриженные белокурые волосы. – Хорас Уэйкфилд – вы его знаете?

– Я видела его в цветочном магазине, – ответила Элис, которая казалась слегка уставшей… Она ходила за покупками.

– Он связан с этой сектой – Общество Стражей. Затащил меня на первую лекцию, а теперь хочет, чтобы я пошел туда опять, – Хедли прикусил язык и внезапно замолчал.

Через минуту Элис просила:

– Так вы уже ходили?

– Ходил. Слушал, – злобно ответил Хедли. – Но не собираюсь впутываться в это снова: одного раза достаточно. Я просто хотел узнать, о чем идет речь: что тут такого?

Элис пристально посмотрела на него.

– Это важно?

– Да, – искренне сказал Хедли. – Я слишком далеко зашел. Дошел до самого конца, – в некотором смысле он преувеличивал: на самом деле, не так уж далеко он зашел… одна-единственная лекция да краткая встреча с Бекхаймом. Но, если б он только мог, Хедли пошел бы дальше: будь это возможно, он с радостью нырнул бы на самое дно. Обреченным голосом Стюарт обратился к ней: – Неужели это было настолько глупо? Боже, я так урабатывался, когда торчал день за днем в этом магазине… – Он прервал бесплодную речь. – Наверное, зря я завелся.

– Хорошо бы вам… выговориться. Если хотите.

Он мгновенно взвесил практические соображения: Элис – как-никак жена босса.

– Я и так слишком много болтаю, – подавленно сказал Хедли.

– Почему вы так встревожены? – И она с улыбкой добавила: – Тревожиться уже поздновато.

– Меня тревожит то, что я сделал. Меня туда втянули: чем-то завлекли… и продолжают завлекать. На лекции меня охватило странное чувство. Слушая Бекхайма, я ощутил какой-то покой. Я мог откинуться назад и закрыть глаза: волноваться было не о чем. Я не ожидал, что очнусь и обнаружу, – он подыскивал слова, – обнаружу, что мир разрушился еще на одно деление. Казалось, Бекхайм прочно удерживает все вокруг себя. Как некая прочная основа.

– А потом вы почувствовали, – сказала Элис, – как вы обычно чувствуете, что все распадается.

Он кивнул.

– Вы ощущаете это и сейчас?

– Да, в известном смысле. Только не здесь, в магазине, а за его пределами – где все остальное. Весь мир… и в конечном итоге сам магазин. Магазин кажется мне достаточно прочным, но… – Хедли трудно было говорить. – Не знаю. С магазином что-то не так. Он достаточно прочный, надежный… но это же не весь мир, так ведь? Он маловат для того, чтобы стать целым миром. В магазине нельзя жить. Вы прикажете мне есть наверху в конторе? Мыться в сортире? Бриться и одеваться – спать – здесь? Я не могу здесь жить: не могу растить здесь детей. Я должен выходить наружу, – Хедли растерянно повысил голос. – Я не хочу проводить здесь всю свою жизнь! Тут слишком мало места!

– Да, – согласилась Элис, – у вас всегда были такие большие планы… Вы мечтали о чем-то гораздо большем.

– Конечно, я мечтал совершить кучу всего. Мир казался мне таким огромным: человек так чертовски много мог сделать. Перспективы… я их больше не ощущаю. Все кончено. Мир – это унылое место. Вместо перспектив – пустынные холмы да ржавые пивные банки.

Элис не совсем поняла.

– Вы о чем?

– О том, что все меняется. Вы стремитесь к чему-либо, а оно исчезает. Перспективы – это обман. Вас воспитывают на враках, типа попсовых песенок. Бессмысленные слова.

– Но вам приходится жить в этом мире.

– Скорее, назло ему. Только на это я теперь и рассчитываю. Это меня бы удовлетворило.

– Когда вы с Эллен были у нас, когда Джим передал вам магазин… в тот вечер вы воодушевились. Глаза у вас загорелись, как раньше, – Элис с трудом улыбнулась. – Даже чересчур разгорелись. Вы опять вернулись к старым идеям и замыслам.

– Мне больше ничего не оставалось, – откровенно ответил Хедли. – Что еще я мог сделать? Куда еще я мог пойти?

– В таком случае, – сказала Элис, – вас это, в сущности, не интересует. На самом деле, вам не нужна эта работа. Вы взялись за нее просто от нечего делать.

– Тогда я ничего не придумывал, – возразил Хедли. – Я заставил себя воодушевиться: я хотел этого. Мне пришлось воодушевиться. Но я не в силах оставаться в том же состоянии.

– Вы думаете, что могли бы вернуться в это… Общество?

Хедли пораскинул мозгами.

– Нет, – наконец сказал он.

– Правда? Вы уверены?

– Я не могу вернуться в Общество. И я не верю в этот вздор, – задумчиво и невесело он продолжил: – Там еще меньше смысла, чем здесь. Здесь мне хотя бы все понятно… Я так долго проработал в магазине, что знаю его как свои пять пальцев. Это часть моей жизни – точнее, вся моя жизнь.

– А Общество…

– Оно мне чуждо. Я хотел туда – меня тянуло: куча людей в это верит. Если бы меня учили этому с самого начала, возможно, я бы тоже поверил. Уэйкфилд верит: ему всю жизнь читали Библию и говорили о Боге. А меня, наоборот, учили тому, что никакого Бога не существует. Теперь уже слишком поздно: я не могу поверить в это, даже если бы захотел. А я хотел! Старался изо всех сил.

– Ясно.

– Даже слова утратили смысл – они затерлись, стали бессмысленными и пустыми. Когда Бекхайм выступал, мне показалось, это что-то значит – для него и всех остальных. Но они не такие, как я. Я не понимаю старых слов: все они лишены смысла. Бог, родина, флаг – весь этот старый хлам, в который верят люди, – для меня пустой звук, как бы я ни старался. Это плохо?

– Тут ничего не поделаешь, – сказала Элис.

– Наверное, я узнал об этом слишком поздно. А теперь пытаюсь вспомнить, какую чушь слышал взамен, и не могу. Пустота – в моей жизни никогда ничего не было. Возможно, идеи. Я вырос на великих идеях, а не на реальных делах.

– Да, – согласилась Элис, – вас всегда притягивали идеи.

– Я слишком свято в них верил. Но теперь знаю, что они ненастоящие. Слова, болтовня… Вот к чему сводится моя жизнь. Все напрасно.

– Не совсем.

Хедли широко ухмыльнулся.

– Нет? Вспомните, что вы почувствовали в тот вечер, когда я разговаривал с вашим мужем. Разве это не показалось вам бессмысленным сотрясанием воздуха?

– Думаю, да. Вы могли бы сбавить тон…

– Я пытался снова в это поверить, воспользоваться последним шансом.

– И это не помогло?

– Ну, я получил работу. Теперь я здесь: я – директор.

– Как вам кажется… сколько вы здесь продержитесь?

– Не знаю. Посмотрим.

– Думаете, долго? – Элис продолжила: – Стюарт, возможно, вы получите от этого больше, чем ожидали. Семья способна принести огромное удовлетворение: теперь у вас есть сын, а это много значит. Возможно, это придаст всему смысл: вы же работаете не ради себя, как в колледже, чтобы добыть деньжат на свидания, пиво и тачки. Вы работаете ради Пита и Эллен.

– В таком мире нельзя иметь семью.

Элис злобно сказала:

– Мы с Джимом отдали бы все на свете, лишь бы иметь сына. Такого, как малютка Пит.

– Нет, – возразил Хедли. – Незачем рожать детей в этом мире. Он ведь разваливается на куски. В тот день, когда на нас сбросят атомную бомбу, я буду торговать телевизорами… совершать бессмысленные привычные действия, точно бессловесная тварь. – Задумавшись, он пробормотал: – Мне уже не выпутаться… Возможно, у Пита получится. Не знаю. Может, кто-нибудь да выживет.

– Конечно, – быстро подхватила Элис. – Кто-нибудь уцелеет: кто-то всегда остается в живых.

Мужские кулаки сжались.

– Но, может, это и хорошо. Может, мы этого и заслуживаем… Мы сами навлекли на себя погибель. Сами виноваты и расплачиваемся за свои поступки. Все это нужно порушить: люди прогнили, испоганились. Погрязли в пороках. Их нужно стереть с лица земли… сначала был всемирный потоп, а теперь будет озеро огня, – голос Хедли затих, исполненный ненависти и отвращения: голос человека, уставшего от тошноты. – Очистительный огонь сожжет все дотла. Останутся лишь зола и окалина. И, возможно, после этого наступят лучшие времена.

Оба помолчали.

– Мне бы так хотелось вам помочь, – сказала Элис. – По-моему, это я виновата.

– Почему?

– Это мы виноваты – я и Джим, особенно он, – она со злобой добавила: – Он проработал с вами столько времени, но так и не понял, что вы чувствуете.

– Он весь поглощен своими магазинами, – сказал Хедли. – Покупкой второго, достижением успеха в бизнесе.

Элис в бешенстве потушила сигарету.

– Черт бы его побрал. Он такой мелкий и слепой. Такой ограниченный.

– Не грешите на него. Таким уж он уродился, а я уродился другим. Откуда проистекают мои проблемы – откуда проистекают ваши проблемы? В чем причина? Вернитесь к первоистоку, – Хедли встал с перил: покупатель вошел в магазин и беспокойно встал у главного прилавка. – Жаль, что мы не поговорили раньше… Слишком поздно метаться.

– Слишком поздно? – беспомощно спросила Элис.

– Не знаю. Мне так кажется. Главные события уже произошли: осталось не так уж много. Я здесь, и я директор. У меня есть Пит и Эллен: я больше не вернусь в Общество.

Хедли устремился к лестнице. Элис внезапно окликнула:

– Стюарт, может вам уйти? Может, вам уволиться?

– Нет.

– Это же все не то – слишком мелко для вас. Вы не хотите работать на этой должности: вы хотите большего. Она вполне подходит для Джима, но только не для вас. Этим и ограничен его кругозор… Вы не хотите управлять его мирком!

– Куда еще я могу пойти?

– Прочь!

– Куда – прочь? Там ничего нет. Если я уйду, мне конец. Я знаю только этот мир… Только сюда я и могу пойти. Я ушел, но потом вернулся. Я знаю, мне не попасть в Общество: его двери для меня закрыты. Туда могут попасть другие люди… Бекхайм способен спасти целую кучу людей, но только не меня. Если я уйду из этого магазина, я погибну.

– Но вы же хотите уйти!

– Да, – подтвердил Хедли. – Разумеется, хочу.

Он направился вниз по лестнице.

– Подождите, – запыхавшимся голосом сказала Элис, спускаясь следом. – Не уходите: останьтесь и поговорите со мной.

Минуту Хедли постоял, прислонившись к перилам.

– А как быть со стариком там внизу? Его надо обслужить.

– Зачем? – взбалмошно спросила Элис. – Он такая важная особа?

– У него под мышкой приемник. Он хочет, чтобы его починили.

– Забудьте о приемнике.

– Не могу, – ответил Хедли с иронией в голосе. – Он стоит и ждет, чтобы я пришел и обслужил его. Старик уверен, что все дело в радиолампе. Но дело не в лампе, а в трансформаторе питания, который обойдется ему в двенадцать долларов пятьдесят центов.

Элис промолчала.

– Сам же приемник, – продолжил Хедли, – стоит не больше десяти. Мы с ним будем полчаса препираться, а потом я отнесу приемник в отдел обслуживания. Через две недели старик принесет приемник обратно, поскольку он по-прежнему не будет работать.

– Почему? – грустно спросила Элис, когда он спустился еще на одну ступеньку.

– Потому что Олсен припаял трансформатор вверх тормашками.

– Почему… он это сделал?

– Потому что он выбросил принципиальную схему для этой модели, которую прислали из «филко».

Элис снова непреклонно спросила:

– Почему он ее выбросил?

– Потому что ни одна зажравшаяся корпорация не смеет ему указывать, как ремонтировать приемники.

Элис вцепилась в свою сумочку.

– А больше схем нет? – спросила она, когда Хедли умолк.

– Больше нет.

– Что же вы собираетесь делать?

– Стоять здесь, сколько смогу. Сколько выдержу.

– Могу я… помочь?

– Нет, – ответил Хедли. – Никто не поможет. Я думал, Бекхайм сможет, но теперь знаю, что нет. Он в этом не виноват: он сделал все, что в его силах. Но я не вернусь к нему. Уж в этом-то я уверен… Встретив Уэйкфилда и послушав его, я убедился в этом раз и навсегда.

Он спустился по лестнице еще на ступеньку.

– Послушайте, – в отчаянии сказала Элис. – Я хочу с вами поговорить: разве нам нельзя поговорить сейчас? Старик может подождать.

– У него куча поручений. Он ужасно спешит.

– Он может выполнить их завтра.

– У него уже ноги болят от стояния.

– Он может присесть на какой-нибудь телевизор, – Элис пошла следом за Хедли. – Вы не хотите со мной разговаривать! Вы приняли решение – пока вы стояли здесь и разговаривали, вы приняли решение!

– Нет, – сказал Хедли, – я не принимал решения. Я не собираюсь ничего предпринимать.

– Но вы уверены. Вы не сомневаетесь.

– Я знаю, что не могу быть таким, как Уэйкфилд. Не могу так жить. Если это единственный способ выживания, он не для меня. Крест и флаг. Здоровое питание, религиозные бдения, молитвы и растения в горшках. И он это тоже знает. Это пугает его, но… он мелкий, ничтожный, ограниченный. Он пойдет дальше. А я не могу. Со мной все кончено. Баста. Шабаш. Уэйкфилд – вот что они понимают под кротостью. Но я не из кротких – я хочу многого. Слишком многого – для себя и своей семьи. Для всех. Мне нужны миллионы вещей для миллионов людей. Великие мечты. Великие идеи. Чушь собачья.

– Вы больше ни во что не верите?

– Я не верю в то, что существует. Я верю в чушь собачью.

– А что существует?

– Страшные вещи, с которыми я не хочу иметь ничего общего. Сыт по горло. Может, я просто не выспался, вот и все, – он криво улыбнулся Элис. – Я почти готов в это поверить. Хороший отдых, свежий воздух, добрая утренняя проповедь в воскресной церкви…

Элис поежилась.

– Простите… Жаль, что я ничего не могу сделать. Или могу?

– Нет, не сейчас.

– Когда-нибудь?

– Может, и никогда. Спасибо, – Хедли махнул рукой. – Все нормально – не волнуйтесь. Этот мир не вами создан. Возможно, его вообще никто не создавал. Это царство случайности и бессмысленности. Так что не волнуйтесь за него.

Хедли шагнул с лестницы и медленно направился к передней части магазина. У главного прилавка по-прежнему стоял старик: он поставил свой приемник и устало, недовольно навалился на кассовый аппарат.

– Здравствуйте, сэр, – весело сказал Хедли. – Чем могу служить?

Когда Хедли пошел в тот день домой, было еще светло. Перекинув пиджак через руку, он брел по вечерним улицам, вдыхая свежий, теплый воздух, с завистью глядя на людей и дома, на мужчин, поливавших свои лужайки, на игравших ребятишек и на стариков, тихо сидевших на передних верандах.

Хедли еле волочил ноги. Он старался идти как можно медленнее, подолгу смакуя виды и запахи, пока не добрался до двери своего дома. Немного постоял, поглядывая с полого холма на деловой район. Было начало восьмого: из домов доносился назойливый шум радио, смешанный с запахами стряпни. Через улицу старуха старательно поливала из выгнутой лейки цветочную клумбу. Вслед за ней ступал драный серый кот, нюхая влажные листья и стебли и выпрямляясь, чтобы втянуть носом аромат промокших лепестков.

Привычные вечерние картины показались Хедли очень важными и прекрасными. Ему захотелось постоять, любуясь ими: Хедли мучительно осознавал, что, пока он смотрит, все вокруг меняется, меркнет, преображается. Старуха закончила поливку и спрятала лейку. Серый кот замешкался, помочился на папоротники, а затем удалился. Дети один за другим бросали свои игры и входили в дом.

Смеркалось. В летнем воздухе повеяло прохладой. Приближалась ночь, а вместе с ней завели свой танец непрозрачные крохи – порхающие тельца темных ночных насекомых. Тут и там загорались огни. Людской шум слабел и затихал, а окна закрывались, так как холод усиливался.

Хедли повернулся, вошел в дом, и молча пробрался по пустынному, застеленному ковром коридору к своей двери. Из-под нее пробивался свет и просачивался тяжелый запах жареной ягнятины. Войдя в гостиную, Хедли обнаружил, что та залита ярким светом. На диване лежал Пит, завернутый в одеяла, и капризно ворочался во сне. В углу, на книжной полке, гудел вентилятор: к вечеру похолодало, но Эллен не додумалась его выключить. Хедли скинул пальто и направился в кухню. Эллен суетливо готовила ужин. Дойдя до двери, Хедли столкнулся с брызгами и шипением жарившегося мяса, с бульканьем кипящей воды и решил постоять минуту, чтобы насладиться зрелищем.

Вскоре Эллен обернулась.

– О, привет!

– Привет, – сказал Хедли. Видение утекло сквозь пальцы и исчезло. – Я дома.

– Устал?

Он кивнул.

– Очень.

Эллен подошла и пристально уставилась на мужа. Она привстала на цыпочки и быстро поцеловала его в губы.

– Ужин почти готов.

– Я вижу, – Хедли с благодарным видом уселся за стол. – Выглядит аппетитно. Чем-нибудь помочь?

– Нет, сиди, – Эллен поставила на плиту кукурузный суп. – Все почти готово, – она смахнула с глаз прядь каштановых волос и на миг остановилась, чтобы забросить на плечо бретельку лифчика. – Жарко сегодня было. Настоящее бабье лето.

В кухне все еще было жарко от испарений готовившейся еды. Лицо жены раскраснелось и покрылось струйками пота: блестящие капельки влаги скользили по голым рукам, шее и затекали под блузку. Эллен мельком улыбнулась Хедли и принялась доставать тарелки из сушилки. Он улыбнулся в ответ.

– Как прошло сегодня? – спросила Эллен.

– Все в порядке.

Эллен скрылась в гостиной, где накрывала на стол. Вернулась она с большим прямоугольным пакетом, завернутым в бурую бумагу и обвязанным толстым упаковочным шпагатом.

– Смотри, – сказала Эллен. – Их вернули.

У Хедли екнуло сердце.

– Вернули?

– Твои рисунки. Завезла какая-то женщина – подруга Гоулдов, – Эллен положила пакет ему на колени и вернулась к своей стряпне. – Ты их там оставил, помнишь?

– Да, – медленно проговорил Хедли: так он ей и сказал. – Оставил, – он непонимающе вытаращился на пакет. – Когда она заезжала?

– Около часа назад. Просто завезла их, и все. Я не знаю ее: высокая, худая, постарше нас – лет тридцати. С ней был огромный пес.

– Она… приезжала одна?

– Думаю, да. На улице стояла машина: я слышала, как она отъехала. Загляни внутрь пакета – кажется, там для тебя записка.

Непослушными руками Хедли потянулся к открытой стороне пакета. Пальцы нащупали конверт, и Стюарт аккуратно его вынул. Конверт был помятый и запачканный. Перевернув его, Хедли увидел, что он не запечатан, закрывающий клапан засунут внутрь, а сам конверт сложен вдвое. Хедли разорвал его и достал клочок линованной почтовой бумаги. Короткая записка карандашом, аккуратный разборчивый почерк, умелая женская рука.

«Стюарт, мы с Тедом окончательно расстались. С Обществом покончено – это не для меня. Расскажу тебе обо всем при встрече. Может, завтра? Я заеду в магазин: я остановилась у друзей в Сан-Матео. Прости, что так долго не отдавала рисунки: мне хочется поговорить о них – они довольно хороши.

Марша»

Хедли долго сидел с карандашной запиской в руках и только после того, как Эллен растормошила его, отложил листок и встал.

– Пока ужинать, – сказала Эллен. – Что с тобой? Спать пойдешь позже, а сейчас бери стул и приступай.

Ослепленный растущей яростью, Хедли наугад поискал стул.

– Проголодался? – с надеждой спросила Эллен.

– Умираю от голода, – грубовато буркнул он.

– Надеюсь, ты не против бараньих отбивных еще раз?

Хедли не ответил, а просто уселся и принялся напряженно разворачивать салфетку.

Польки и медляки, испанская гитара. Она закрыла глаза: люди бешено танцевали под аккордеоны и скрипки. Хлопали в ладоши, лакали пиво – кружащиеся длинные юбки, смех, задор… смутные резкие силуэты веселившегося простонародья… Марша Фрейзьер слушала, покуда хватало сил, после чего выключила радио и открыла глаза.

На той стороне темной улицы светились окна «Современных телевизоров». Ее наручные показывали почти девять: он мог выйти в любую минуту. Марша нетерпеливо потянулась вниз и щелкнула зажиганием. Двигатель заработал с приглушенным гулом, она сдала назад, съехала с обочины и влилась в неторопливый поток вечернего транспорта. Если просто сидеть и смотреть, она начинала сходить с ума: Марша нажала на газ, и маленький «студебекер» рванул вперед.

Она дважды объехала весь квартал, резко притормаживая рядом с медленно ползущими машинами: на каждом перекрестке движение стопорили дрейфующие скопления пешеходов. Вдоль проспекта сверкали красные, зеленые и мигающие белые вывески магазинов: в пятницу вечером все двери были широко открыты, и торговля шла полным ходом. Город окутывала сонная августовская дымка, с ближнего Залива ветер приносил пыль и влагу. В ресторанах для автомобилистов и кафетериях яркими стайками собирались подростки, которые поедали мороженое и жирные гамбургеры, запивая их «кока-колой». Молодые, здоровые малолетки бродили по городу, смеялись и чесали подбородки, сидели, развалившись, в своих раскуроченных машинах, околачивались возле аптек-закусочных, курили и мутузили друг друга, чтобы как-то убить время.

Вновь поравнявшись с магазином телевизоров, Марша так сильно сбавила скорость, что почти остановилась. Она выглянула наружу, заслонив глаза ладонью от резкого света больших неоновых вывесок над головой. Слепящий свет мешал: нахмурившись, Марша проехала еще немного вперед, пытаясь заглянуть в ярко освещенную входную дверь магазина. Там двигались мужские и женские фигуры. Смутно виднелись очертания расставленных повсюду больших телевизоров. Слева – прилавок. Из мешанины предметов и источников света на миг появился силуэт мужчины: Стюарт Хедли. Он разговаривал с молодой парой и показывал комбинированное устройство, четко выделяясь в дверном проеме – высокая, моложавая фигура в белой рубашке, галстуке и аккуратно наглаженных слаксах. Хедли взмахнул рукой, наклонился, чтобы отрегулировать ручки телевизора, а затем удалился в глубь магазина.

Марша снова медленно объехала весь квартал. Когда на обратном пути она проезжала мимо «Современных телевизоров», вход был уже закрыт. Свет еще горел, но жалюзи опустили. Вдоль всего проспекта одна за другой гасли неоновые вывески. Торговцы закрывались и запирали двери; появлялись слоняющиеся группки людей, которые бесцельно останавливались, а затем брели к своим припаркованным машинам и разъезжались по домам. Марша поставила «студебекер» на автостоянке и выключила двигатель. Теперь уже недолго осталось: темный циферблат часов на Банке Америки показывал десять минут десятого. К двери «Современных телевизоров» подошли мужчина и женщина и попробовали ручку. Дверь была заперта: парочка постояла минуту, после чего ушла. Когда они зашагали прочь, Марша возликовала… Больше никто не проникнет внутрь. Осталось обслужить уже вошедших, и дело с концом.

Люди один за другим выходили из магазина. Всякий раз Хедли на минуту задерживался, широко открывая дверь, желал им спокойной ночи, улыбался и махал рукой в вечерней темноте. Смех, добродушные шутки, летняя торговля. Марша скрипнула зубами: конца-края этому не видать. Когда вышел последний человек и дверь наконец заперлась, была уже половина десятого.

Хедли принялся рачительно выключать телевизоры и свет. Марша наблюдала, как он переходит от одного приемника к другому, пробует ручки, осматривает штепсельные вилки. Жалюзи на дверях снова поднялись, флуоресцентные лампы на потолке померкли, и магазин погрузился в темноту. Расплывчатая высокая фигура двигалась взад-вперед: опорожнила кассовый аппарат, установила ленту, включила в розетку дежурную лампочку и скрылась в подсобке – наверное, за пиджаком. Минуты тянулись, словно часы… Марша чуть не вскрикнула в голос, когда Хедли остановился у телефона, чтобы позвонить. Целую вечность он стоял, опираясь на испытатель радиоламп, прижимая трубку к лицу и безучастно уставившись в ночную тьму: стоял с отвисшей челюстью, перебросив пиджак через руку и периодически пиная стопку нераспечатанных коричневых пакетов на полу перед собой.

Марша и это пережила. Наконец Хедли усмехнулся, положил трубку, нащупал в кармане ключ и подошел к двери. Ненадолго остановился, чтобы вырубить наружный свет, затем выпрямился, закрыл за собой дверь и запер ее на замок. Попробовал ручку и, убедившись, что дверь заперта, забросил пиджак на плечо и вышел из магазина.

Крепко сжав губы, Марша включила мотор и поспешно сдала задом на проезжую часть. Не обращая внимания на сигналящий автобус, она вырулила на среднюю полосу, а на ближайшем перекрестке, завизжав шинами, свернула налево в переулок. Резко затормозив, Марша остановилась на перекрестке сразу за светофором, загородив задней частью «студебекера» белый пешеходный переход.

Хедли шел по тротуару, размахивая пиджаком и еле слышно что-то насвистывая. Марша обождала, пока он ступит на переход, после чего распахнула дверцу машины. Наверное, Хедли был слегка близорук, поскольку не узнал ее, пока она не обратилась.

– Садитесь, – она дала полный газ. – Скорее.

Хедли минуту постоял на пешеходном переходе напротив машины. На лицо ему опустился темный, отталкивающий занавес – замкнутая суровость, от которой Марше вдруг стало не по себе. Глаза Стюарта потускнели и затуманились, покрылись безличной пленкой, повернулись слепой изнанкой, расположенной ниже уровня индивидуального сознания. Хедли словно исчез, а взамен появилось нечто отвратительное, и оно вглядывалось в нее из-за глазниц. Марша отпрянула, вздрогнув в ознобе.

В переулок свернула другая машина: ее водитель раздосадованно затормозил и переключился на вторую передачу.

– Ну же, – нервно повторила Марша, теряя самообладание. – Мне нужно убираться отсюда к чертям.

Хедли медленно обошел «студебекер» и сел на соседнее сиденье. Она протянула над ним руку, захлопнула дверцу и немедля рванула вперед. Быстро переключив передачу и не глядя на мужчину, Марша дала полный газ и стремглав пронеслась через перекресток. Машина сзади спокойно продолжила путь. Все решил именно этот автомобиль – незнакомый случайный объект.

Марша откинулась на спинку и попыталась сосредоточиться на машинах и фарах.

Хедли молчал до тех пор, пока это было возможно. Его раздражал до боли знакомый салон юркого маленького «студебекера»: он видеть не мог чистую, простую приборную доску, решетку радиоприемника, покатый капот за ветровым стеклом, выпирающую пепельницу. Хедли знал здесь каждый миллиметр: он смотрел на все это так долго, что запомнил каждый болтик и хромированную деталь. В каком-то смысле он ненавидел машину даже больше, чем Маршу.

– Вы ведете себя, как мальчишка, – наконец сказала она.

Хедли крякнул и тяжело развалился на сиденье. Ему не хотелось с ней разговаривать – не хотелось даже смотреть на нее. Вместо этого он изучал очертания хлебного завода справа – высокого здания из красного кирпича, перед которым выстроились рядами грузовики, ожидавшие своего груза. В открытые окна машины врывался запах свежеиспеченного хлеба. Хедли сосредоточил внимание на чистом свежем аромате, и ему удавалось игнорировать сидевшую рядом женщину, пока та резко не сказала:

– Черт, посмотрите на меня! Хватит кукситься, точно обиженный ребенок: сядьте прямо и ведите себя, как взрослый!

– Какого хера вам нужно? – нагрубил Хедли. – Я думал, мы больше не встретимся.

Твердое, гладкое лицо женщины вмиг побелело. Щеки блеснули полированной костью – холодные и застывшие в отраженном свете уличного фонаря.

– Не смейте со мной так разговаривать, – сказала Марша тонким, ледяным голосом. Она вдруг нажала на тормоз, машина завизжала и резко остановилась. – Вылезайте отсюда. Я сказала – вылезайте!

Хедли не шелохнулся. Он сидел, свесив руки между коленями, по-прежнему не глядя на нее. Не было никаких причин для ухода: он согласился сесть в машину, и точка. Решение принято, и Хедли вовсе не собирался его отменять.

– Послушайте, – сказала Марша сдавленным, сбивчивым голосом. – Незачем так себя вести, поймите. Вы относитесь ко мне, как к врагу… Но я вам не враг, – затем она умоляюще пробормотала: – Вы получили мою записку?

– Конечно, – Хедли слегка пошевелился и положил руку на подоконный выступ. – Вы же вошли прямо в квартиру и передали ее моей жене: как я мог ее не заметить?

Они остановились посреди улицы, в темном пустынном квартале промышленной зоны. Через пару кварталов находился железнодорожный путь, виднелись товарная платформа и непроницаемый силуэт вокзала. Кое-где припаркованы неподвижные автомобили. Все вокруг мертво.

– Поехали отсюда, – в отвращении сказал Хедли. – Ненавижу такие районы.

Марша переключилась на первую и завела машину. Пока «студебекер» полз вперед, ее руки явственно дрожали: она закусила губу и судорожно уставилась перед собой. Сглотнув слюну, Марша спросила:

– Вы удивились?

– Чему?

– Тому… что я ушла от Теда.

Хедли задумался.

– Нет, – наконец ответил он. – Это кажется естественным. Наверное, не он первый.

– Далеко не первый, – призналась Марша надтреснутым шепотом. – Один из длинного списка. Но он был первым… – она не могла подобрать слово. – Как вы сказали? Тед был единственным негром. Никаких других никогда не было: мне хотелось вам об этом сказать.

– Это не важно.

– Вы обвинили его в ту ночь. Я знаю, что вы тогда сказали, и вы тоже знаете.

– Простите меня, – отрешенно сказал Хедли. – В любом случае, это не имеет значения. Давайте забудем обо всем, – он показал на красный свет «Фермерского коммерческого треста». – Если свернете туда, проедете мимо моего дома. Можете высадить меня хоть где.

По дороге Марша негромко промолвила:

– Мне понравились ваши рисунки.

– Вы уже сообщили об этом в записке.

– Я серьезно, – она обращалась к нему взволнованно, с безумным взглядом. – Вы не верите мне? Разве не этого вы хотели? Неужели это больше для вас не важно?

– В известном смысле, – уклончиво ответил Хедли. – Рад был узнать ваше мнение.

Крепко вцепившись в руль, Марша сказала:

– Когда раздобудем деньжат, попробуем заняться офсетной печатью. Вы работали с офсетной печатью?

– Нет.

– Вам это… интересно?

Хедли вздохнул.

– Нет.

Ему действительно было неинтересно. Он чувствовал усталость: у него был длинный, трудный день. Руки и ноги ныли от переутомления. Болели кости стоп: он провел тринадцать часов на ногах. Хедли давно не ходил в туалет по-большому. От дюжины чашек кофе, выпитых за день, желудок покрылся изнутри зернистым металлическим налетом. От нечего делать Стюарту захотелось фруктового сока – апельсинового, полный стакан. Холодного, жидкого и прозрачного. А еще, пожалуй, сандвич с латуком и сыром.

Машина нехотя катилась по направлению к Бэнкрофту, в сторону его дома. Вообще-то у Хедли не было желания идти домой: он этого не планировал. Стюарт сел сюда добровольно. ОН принял решение и не собирался отступать. Все обдумал, проанализировал и взвесил еще накануне, в ночной тишине. Но ему нравилось причинять боль Марше: он видел страдание в суровых, натянутых чертах ее лица. Откинувшись на обивку сиденья, Хедли мрачно наслаждался поездкой.

– Вот он, – он показал на здание. – Не хотите ненадолго зайти? Можете познакомиться с моей семьей… С Эллен вы уже знакомы. Я покажу вам Пита, – затем он садистски продолжил: – Как насчет того, чтобы поужинать вместе с нами? Мы еще не ужинали… Я ем, когда прихожу домой.

Женщина оказалась более мужественной, чем он полагал. Или, возможно, Хедли просто недооценил чувства, которые она питала к нему.

– Нет, спасибо, – презрительно сказала Марша. – Может, как-нибудь в другой раз. Сегодня я плохо себя чувствую: нет аппетита, и не хочется ни с кем встречаться.

Марша явно смирилась с тем, что Хедли сейчас выйдет и бросит ее. Она собралась с духом, а он невольно залюбовался ее стоическим выступающим подбородком и холодным взором. Без сомнения, Марша это переживет. Ее разрывало на части, но она могла это вынести: она тоже приняла решение.

– Что ж, – вполголоса сказала женщина, – было приятно еще раз с вами поговорить, – она мельком взглянула на него: – Хорошо выглядите.

– Положение обязывает. Теперь я директор магазина.

– Правда? – она кивнула. – Прекрасно. Больше денег?

– Гораздо больше. Да еще и власть… Гоняю людей по всяким поручениям, – затем Хедли добавил: – Весь магазин целиком на моей ответственности. Заказы, покупки, принятие решений. Мое маленькое царство.

Марша припарковала машину прямо напротив его дома – почти на том самом месте, где она высадила его в ту ночь. Выключив двигатель и фары, Марша повернула к Хедли бледное лицо и с вызывающим видом сказала:

– Я вижу, вы собираетесь отомстить мне за ту ночь. Хорошо, мстите. Но почему? Что я должна была сделать?

– Забудьте, – ответил Хедли, опустив руку на дверную ручку.

Ее серые глаза забегали, заморгали. Тяжело дышла, Марша затараторила:

– Я знала, что должна была вам сказать… но черт, такое людям не рассказывают. Разве нет? Я откладывала, слишком долго выжидала. Я заинтересовалась вами, а потом мне стало страшно говорить вам. Так я сама загнала себя в угол… Я просто не могла переспать с вами, понимаете? Пока я жила с Тедом, это было бы нечестно: я на такое не способна. Вы ведь не хотели, чтобы я это сделала?

– Нет, – с досужим видом ответил Хедли.

– Весь последний месяц мне хотелось связаться с вами. Хотелось приехать сюда, увидеться и поговорить. Я начинала писать: боже, я начинала письма, клала их в конверты… и разрывала. Все это время я думала о вас. Все разваливалось на части… – Марша отвернулась, сжала кулак и вздрогнула. Сдавленный, скрипучий всхлип раздвинул ее застывшие губы и вырвался наружу. Она зарылась лицом в обивку салона, и оба немного помолчали.

– Хватит ломать комедию, – жестоко сказал Хедли.

– Я… – Марша прокашлялась и ответила слабым, еле слышным голоском: – Я не ломаю комедию. Я люблю вас.

Хедли испытал шок. Щеки медленно и болезненно разгорелись. В злости и смущении он отшатнулся от нее, словно произошло что-то возмутительное. Словно она совершила какой-то бесстыдный поступок, призналась в неизъяснимом пороке. Стюарт сильно пожалел, что заставил Маршу это сказать, довел ее до этого – такого он не ожидал. Потрясенный Хедли в отвращении рывком распахнул дверцу и почти ступил на тротуар.

– Вы уходите? – спросила Марша на грани истерики. – Спокойной ночи, Стюарт Хедли. Может, еще когда-нибудь свидимся.

– Успокойтесь, – сказал он.

– Я спокойна.

– Тогда говорите потише, – Хедли закрыл дверь и снова сел. – Я так устал, что не выношу никакого крика. Я проработал в этом магазине тринадцать часов, и на сегодня шума с меня хватит.

Титаническими усилиями Марше удалось взять себя в руки.

– Я могу попросить вас остаться? – запинаясь, спросила она. – Хотя бы на пару минут?

– На пару минут – да.

Марша с расстановкой продолжила:

– Вас раздражает, что я рассказала вам о своих чувствах? Но это ничего не меняет: я не шутила и могу это повторить.

– Не повторяйте, – в бешенстве сказал Хедли и беспокойно заерзал, напрасно пытаясь устроиться поудобнее. – Это ничего не значит. Все это пустые, бесполезные слова.

– Только не для меня, – ввернула Марша.

– Тогда держите их при себе! – И он мрачно продолжил: – Это все равно что стоять и читать Клятву верности[89]. Кто принимает это всерьез? Кто в это верит? Просто кто-нибудь должен верить, и тебя заставляют читать ее, заставляют стоять, приложив руку к сердцу, каждое утро – все время, пока ты учишься в школе. Но ты же не думаешь, что когда-нибудь встретишь того, кто в это по-настоящему верит… Или как слова попсовых песенок. Ты же не думаешь, что когда-нибудь встретишь в реальной жизни того, кто так изъясняется.

– Мои слова тоже так звучат? – поспешно сказала Марша.

– Для меня – да. Для кого-нибудь другого они звучали бы иначе. Возможно, есть куча людей, которые принимают подобную чушь всерьез. Возможно, я один не выношу этих речей, – Хедли угрюмо почесал лоб. – Не знаю. Когда я слышу это от вас, мне становится за вас стыдно… Хочется отвернуться и сделать вид, что ничего не произошло. Как если бы кто-то выпустил газы. Ведь при этом обнажается какой-то другой, звериный пласт.

Марша прыснула сухим, нервным, невеселым, прерывистым смешком.

– Вы буржуй – это напоминает вам о сексе. Вы боитесь, что это приведет к плотским отношениям.

– Не обольщайтесь, – Хедли повернулся и внимательно уставился на Маршу. Пока он рассматривал ее, Марша застенчиво и нерешительно съежилась и непроизвольно окинула взглядом свою блузку и юбку. – Нет, дело не в этом. Реальность меня не беспокоит: я не стараюсь избегать того, что существует в жизни. А вы?

Марша начала было говорить, но передумала.

– Вы уникальная, – сказал Хедли. – Вы боитесь: вот почему вы так говорите… Вот почему пускаетесь в подобные фальшивые разговоры. На самом деле вы не чувствуете любви, а чувствуете то же, что и я. Но вы не можете в этом признаться: не можете об этом сказать. Вы – такая же, как все: они говорят так, потому что боятся говорить о реальных вещах.

– Каких еще реальных вещах? Вы о чем? – На щеках Марши вспыхнул яркий румянец. – Вы не верите, что я говорила серьезно?

Хедли нетерпеливо отмахнулся от ее слов.

– Вы знаете, что на самом деле существует между нами: то же самое, что между любыми мужчиной и женщиной, сидящими так же, как мы. Это единственный вид отношений: все остальное – пустое сотрясение воздуха. Между нами… – Он повернулся к ней. – Что это? Что там на самом деле?

Марша опасливо ждала и слушала.

– Вы можете сколько угодно это облагораживать, но в действительности все это сводится к простой биологической реальности, – Хедли потянулся и схватил женщину за твидовую юбку, сжав ее в кулаке. – Мне просто хочется того, что находится внизу. Хочется добраться туда: я здесь только за этим, да и вы тоже. Ради этого мы и приходим на землю… Так что я могу задрать на вас юбку и залезть в вашу утробу.

– Ясно, – ровным голосом сказала Марша. – Именно это… вы всегда и чувствовали?

Чуть помедлив, Хедли признался:

– Нет, у меня была куча пустопорожних идей, куча радужных иллюзий, как и у всех остальных. Но я пришел к тому, чтобы смотреть на вещи более реалистично.

Марша нашла сигарету и вставила между губами, закурила и принялась машинально царапать пуговицу на рукаве. Наконец она проговорила:

– Хотите, чтобы я рассказала, почему ушла от Теда?

– Если хотите потрепаться об этом.

Марша передернулась.

– Я… не знаю, смогу ли это выдержать.

– Хотите, чтобы я вышел сейчас?

Марша задумалась.

– Нет, – живо сказала она. – Что ж, вернусь к началу: мне лучше, когда я могу говорить об этом. Я не верю вашему выражению лица: по-моему, вы меня слушаете. Я права?

– Да.

Прикладывая страшные усилия, Марша продолжила:

– Я ушла от Теда сразу же… Вернулась лишь на пару дней. Это было ужасно – хуже, чем все, что было раньше. Он ничего не сказал: просто продолжил работать, – выпустив сквозь узкие ноздри серый дым, она сказала: – Я считаю его лучшим человеком на свете. Он добрый в полном смысле слова. Не такой, как другие люди, когда они добрые: это совсем не одно и то же. Он просто не способен причинять зло… Доброта – неотъемлемая часть его физического тела. Она пронизывает его насквозь.

– Именно поэтому вы стали с ним жить?

Марша немного помолчала.

– Он пленил меня. Когда я впервые его увидела и услышала его речь… я поняла, что он уникальный человек. Он обладает властью – каким-то магнетизмом, наподобие силы притяжения. Он притягивает к себе людей. Он притянул и вас… так ведь? Он просто обращается к нам и вбирает всех внутрь себя. Я пришла, как и все остальные. Мне захотелось быть рядом с ним. Хотелось дотронуться до него и стать его частью. Все случилось так естественно… это не было запланировано. Не какой-нибудь там заговор, а что-то стихийное, – Марша тревожно и хмуро посмотрела поверх Стюарта. – Но знаете, даже когда я жила и спала с ним, я так и не приблизилась к нему. Он где-то далеко: всегда прислушивается к тому, чего я не слышу, и видит то, чего я не вижу. Его разум… – Она пожала плечами. – Вы же знаете: вы пытались достучаться до него – и не смогли. Он недоступен ни для кого из нас.

– Знаю, – сказал Хедли. – Я тоже снаружи.

– Мы прожили вместе около месяца. Вряд ли кто-нибудь знал: Гоулды уж точно не знали. Я никогда не ездила с ним слишком далеко… Жила у себя на квартире. Он переехал туда, и это стало местом его жительства. Я открыла ему двери, и он свободно вошел… так же, как вошел ко мне, когда я открылась ему сама. Он просто вошел и взял… Взял точно так же, как отдает. Словно ребенок. Доверчиво протянув руку. А затем, когда его радушно примут, он уходит. Но… – Марша усмехнулась. – Вы же видели, как он ест? Прием пищи для него ничего не значит: он просто засовывает еду между зубами и пережевывает, будто машина. То же самое с любыми физическими проявлениями… он проделывает это, доводит до завершения, и дело с концом. Но это никогда его по-настоящему не увлекает, не затрагивает и не проникает внутрь.

– Он не против секса? – поинтересовался Хедли.

– Между нами почти не было сексуальных отношений, – Марша готова была говорить об этом открыто, почти буднично. Хедли ранил ее до глубины души: видимо дальше идти было некуда, и терять больше нечего. Так она, видимо, думала. – Первый раз, – сказала Марша, – мы сделали это тогда, а затем еще пару раз – от случая к случаю. Забыла, сколько. Он приходил на квартиру, мылся, переодевался, раскладывал свою работу на столе и трудился. А затем приходил ко мне в постель, вот и все. Потом он шел спать. Я смутно все помню… – Она безрадостно покачала головой. – Наверное, он считал, что я думаю то же самое, что для меня это точно так же несущественно. Но мне хотелось, чтобы это имело больше значения.

– Для женщин это всегда очень важно, – сказал Хедли.

– Полагаю, он был прав, – продолжила Марша, сурово проигнорировав его слова. – Я старалась думать так же: я понимала, что неправа. Я чересчур это идеализировала, как и все остальные. Но так же, как вы, я не могла от этого избавиться. Это было неотъемлемой моей частью: я родилась здесь, и меня воспитал этот мир. Мне хотелось идти за Тедом и смотреть на вещи его глазами, но я не могу, – она веско добавила: – Он слишком хороший, Стюарт. Я терпела это, пока могла, но потом порвала с ним. Это было сущим адом, ведь он такой добрый. Просто отпустил меня и не стал ничего требовать. Будь он проклят, – Марша подняла глаза. – И будьте прокляты вы. Вы тоже в этом виноваты.

– Только не надо грешить на меня.

– Нет, надо. В ту ночь, когда вы это сказали… когда вы назвали его ниггером. Я не смогла этого вынести, потому что это была правда. Он и впрямь негр: я не могу об этом забыть, да и вы тоже.

– Я ведь уже извинился! – сердито сказал Хедли.

– Слишком поздно. Именно это я и хочу сказать… мы оба не подходим. Мы оба не ровня ему – недостойны его. Разве не так? Когда вы сказали то слово и когда я отреагировала, я поняла, что мы не можем находиться рядом с ним.

Хедли неохотно кивнул.

– Ну и ладно.

– Это правда? – настаивала она.

– Да.

Марша продолжила:

– Значит, мы с вами в одной упряжке, Стюарт Хедли. Я поехала обратно в Сан-Франциско, зная, что у нас с Тедом все кончено. Он вынуждает меня стыдиться самой себя, но в то же время я чувствую беспокойство и неудовлетворенность. Та жизнь, к которой я стремлюсь, она какая-то уродливая… С ним я никогда не буду так жить. Точнее, она не уродливая – даже не знаю, как ее назвать. Когда я увидела вас, то поняла, что вы – мой тип: я осознала, что смогу понять вас и ваш образ жизни. К тому же вы очень привлекательны. Я всегда обожала тип приятных скандинавских блондинов. Вы притягивали меня физически с самого начала, – Марша нервно рассмеялась. – Так что, как видите, в нашем разрыве виноваты вы сами. Вы ответственны за это… так же, как я ответственна за вашу исковерканную жизнь.

– Вы бы все равно его бросили, – сказал Хедли.

– Разумеется. Но не сразу – не так скоро.

– Сколько у вас было до этого мужчин?

– Мне тридцать два, – ответила Марша. – Вы видели двух моих детей: еще у меня дочь в Орегоне, учится в частной школе. Ей четырнадцать. Вас это шокирует? Я только что окончила среднюю школу – мне было восемнадцать – и жила в Денвере. Сельская девушка со Среднего Запада. Я мечтала работать журналистом в газете. Шарлотта – моя первая дочь – родилась в 1936-м.

– Боже, мне было всего десять лет.

– Ее отец был замечательным человеком, молодым инженером. Дон Фрейзьер погиб на Второй мировой. Вам будет интересно узнать, что позже мы поженились – в 1940-м, как раз перед войной. Во время войны их было много: я потеряла счет. Некоторое время я жила в Англии: служила в Женском вспомогательном корпусе – меня прикомандировали к Министерству военной информации. Там я познакомилась с Освальдом Мосли. Тогда-то, собственно, и сформировались мои политические убеждения. Я разочаровалась в войне… Слишком многого насмотрелась.

Хедли с любопытством спросил:

– В данный момент вы являетесь чьей-то законной женой? Вы снова вышли замуж?

– Эта часть моей биографии вам известна. Я вышла за армейского майора, пока находилась в Англии. Тимми и Пэт – его дети.

– Вы по-прежнему замужем за ним?

– Да.

Хедли грустно задумался.

– Не знаю, верить вам или нет.

– Это правда, – Марша хладнокровно выпустила в него клуб дыма. – Но это не важно: я не знаю, где он: наверное, живет с кем-нибудь в Нью-Йорке. Последний раз я его видела с богатой светской дамой – он добьется успеха, уж в этом я не сомневаюсь.

Она не стала продолжать, а Хедли нечего было добавить. Немного спустя он потянулся назад и снова открыл дверцу машины.

– Куда вы? – быстро спросила Марша.

– Домой, конечно. Я голоден. Хочу поужинать.

Не сводя с него серых глаз, Марша сказала:

– Вы и впрямь не можете меня простить? Намерены мучить меня за то, что я не переспала с вами в ту ночь?

Ему незачем было отвечать: все и так ясно. Но это еще не все.

– Я верю вам, – сказал Хедли вслух, – когда вы говорите, что не могли этого сделать. Верю, что вам хотелось, но вы не смогли довести это до конца.

– Так зачем же меня мучить?

– Затем, что я сам мучаюсь, – простодушно сказал Хедли. – Я хочу, чтобы вы разделили мои страдания.

– Не уходите, – возбужденно сказала Марша, потянувшись и дотронувшись до его руки. – Останьтесь со мной. Я сделаю все, чего вы хотите: я не ставлю никаких условий. Я свободна, мы окончательно разошлись. Вчера мы виделись с Тедом в последний раз. Все не так, как раньше: теперь все иначе.

– Ясно, – задумчиво произнес Хедли. – Другими словами, вы решили, что хотите переспать?

Взгляд женщины погас. От удара она сжалась в комок, в серых глазах стояли слезы.

– Ну же? – сказал Хедли. – Да или нет?

Она безмолвно кивнула, не проронив ни слова.

– Отвечайте! – потребовал он.

– Да.

Хедли поразмыслил.

– Я голоден. Хочу сначала чего-нибудь съесть.

После некоторой внутренней борьбы Марше удалось подыскать слова.

– Можно остановиться у ресторана для автомобилистов, – насилу нащупав ключ зажигания, она включила двигатель, а затем фары. – Пожалуйста, закройте дверь? Я не могу ехать с открытой.

– Конечно, – непринужденно сказал Хедли и захлопнул ее.

Обливаясь слезами, Марша сняла машину с ручника и аккуратно выехала на темную, вымершую улицу.

В ресторане для автомобилистов они купили молочные коктейли и сандвичи. Хедли попросил девушку все завернуть, заплатил, и она унесла небольшой металлический поднос, оставив их наедине. На круговой автостоянке возле здания ресторана кое-где были припаркованы другие машины, в основном – со старшеклассниками и молодыми парочками. В темноте до Хедли доносились громкие звуки танцевальной музыки, и он немного послушал их, сидя с молочным коктейлем и сандвичем в кульке на коленях.

– Будто вернулся в прошлое, – сказал он Марше.

Через минуту она прошептала:

– В каком смысле?

– У меня не было машины, с тех пор как окончил колледж. Это напомнило мне старые времена, когда я ходил на свидания с Эллен. Или еще раньше, когда я был старшеклассником, как вон тот парень.

Старшеклассник в белой рубашке с закатанными рукавами, с загорелыми, покрытыми пушком руками, в темных джинсах, с длинными прилизанными волосами и баками во всю щеку, громко шаркая каблуками, прошагал мимо «студебекера» к собственному драндулету.

– Вы были таким же? – еле слышно спросила Марша: к ней начинало возвращаться самообладание. – Аж не верится… Вы же такой светловолосый.

– Я так одевался. Мы с Дейвом Гоулдом оба так одевались, только Дейв носил еще пальто – грязное коричневое твидовое пальто.

– Вы по-прежнему встречаетесь с Гоулдами? – спросила Марша.

Это отрезвило Хедли.

– Нет, не встречаюсь с того дня в Сан-Франциско, когда мой зять вышвырнул их из машины. С того дня, когда они прогулялись к вам.

– Они были, конечно… подавлены, – сказала Марша. – Я так и не смогла выяснить, что произошло: они что-то мямлили, и все.

– Я их кинул, – угрюмо продолжил Хедли. – Просто сидел и позволял ему вытирать о них ноги. Редкостный мудак… Я ничегошеньки не сделал: фактически поддержал его, – он выбрался из машины, обошел ее сзади и, открыв дверцу, сказал: – Пересядьте.

Марша нерешительно вылезла из-за руля.

– Зачем?

– Я поведу. Хочу посмотреть, как она бегает, – Хедли сел за руль и захлопнул дверь. – Готовы?

– Да, – нервно ответила Марша. – Думаю, да.

Хедли завел машину и сдал задом со стоянки на дорогу. Женщина с тревогой наблюдала, как он перешел на верхнюю и стал набирать скорость.

– Вы хорошо справляетесь, – сказала Марша.

– А почему бы и нет? Я ведь с детства вожу, – притормозив на светофоре, Хедли добавил: – Неплохая тачка. Хладнокровная… Адски медленно ползет, но зато плавно.

– Бензина мало потребляет, – вставила Марша. – Дешевая в обслуживании, – она схватила два кулька с едой – свой и Хедли. – А куда мы… едем?

Завизжав шинами, Хедли выскочил на подъездную дорогу к автостраде. Мимо проносились ослепительные вспышки света: машины мчались на высокой скорости из Сан-Франциско в Сан-Хосе. Не останавливаясь, Хедли проехал на желтый, вылетел на крайнюю правую полосу, а затем на вторую. Через минуту он уже добрался до средней полосы и, неумолимо выжимая педаль газа, стал понемногу разгонять маленький автомобиль до семидесяти.

– Полегче, – еле слышно сказала Марша. Слева от нее, за разделительной полосой, мелькали запутанные траектории обжигающих фар. Она зажмурилась и привалилась к дверце. – Не люблю эту полосу… слишком близко встречка. И они так чертовски быстро едут.

Не обращая внимания, Хедли потянулся вниз и переключился на ускоряющую передачу. Гул двигателя под ногами мгновенно затих: машина словно летела над автострадой. Ничего не слышно, кроме шума ветра, и ничего не видно, помимо сливающихся фар с левой стороны.

– Вы ею не пользуетесь? – спросил Хедли.

– В городе – нет… Вечно забываю вернуть на место рычаг, – неубедительно пролепетала Марша. – Я редко выезжаю на автостраду: обычно катаюсь по Сан-Франциско.

Они находились на полпути между городами. По обе стороны шоссе простирались черные поля, да изредка виднелись линии электропередач. Небо хмурилось, кабину овевал зябкий ветер, доносивший едкий запах Залива.

– Не боитесь нарваться на штраф? – с опаской спросила Марша.

– Только не на полосе самоубийц. Тут практически невозможно остановить машину, – минуту спустя Хедли прибавил: – В любом случае, нам ведь недалеко.

Он осторожно вырулил вправо и сбросил скорость до шестидесяти. Когда она упала до пятидесяти, перестроился на крайнюю правую. Слева от них проносились машины, исчезая в темноте.

Марша поежилась.

– От быстрой езды меня немного тошнит. Всегда думаю, а что если лопнет шина?

– Мы превратимся в швейцарский стейк, – Хедли сбавил скорость до сорока, потом до тридцати пяти. Впереди пролегала второстепенная асфальтированная обходная дорога, ведущая к группке зданий с неоновым освещением: бензоколонка, парочка придорожных баров, какие-то дома, завод. На скорости чуть больше тридцати он повернул и съехал с фривея.

– Где мы? – спросила Марша.

– Почти на месте. Скоро уже будем пить наши молочные коктейли, – Хедли сделал широкий разворот и объехал группу зданий с дальней стороны. Свернув на проселочную дорогу, переключился на вторую и стал взбираться по склону мрачного холма. По обеим сторонам качались деревья и здания: «студебекер» медленно въезжал в какой-то придорожный городок.

– Никогда здесь не была, – с явной неприязнью сказала Марша.

– Этот участок земли называется Перевалом Сан-Себастьян, – машина выбралась на вершину холма, Хедли затормозил и показал рукой. Прямо перед ними земля так резко опускалась, что захватывало дух: внизу простиралась широкая долина, сплошное море упорядоченных огней. Хедли и Марша полюбовались огромной жилой застройкой – такой гигантской, что ее края терялись в ночной мгле.

– Все похожи, как две капли воды, – сказал Стюарт, пустив машину под гору. – В стиле «калифорнийского ранчо».

У подножия холма он повернул направо и проехал мимо освещенного здания руководства участка. За ним дорога расширялась и вела к торговому центру. Большинство магазинов были закрыты: открытыми оставались лишь аптека-закусочная и бар. Громадный супермаркет заперт, магазин одежды, магазин полезных мелочей и обувной – темные и безлюдные. Хедли миновал неярко освещенную автозаправку «шелл» и прачечную самообслуживания.

– Вот мы и приехали, – сказал он.

Перед ними высилась светящаяся красная вывеска мотеля. Он переключился на вторую и медленно пополз по подъездной дорожке мимо первого кольца коттеджей и черного прямоугольника лужайки – к домику с надписью «КОНТОРА». Вывеска «МЕСТ НЕТ» была выключена: Хедли остановился и поставил машину на ручник.

– Тут всегда есть свободные места, – не спеша пояснил он. – Слишком далеко от шоссе: его построили, когда большинство домов еще только выставили на продажу и люди приезжали из Сан-Франциско на них смотреть. Ну, а теперь из этого предприятия не выжмешь ни цента.

Из конторы мотеля вразвалку вышел человек в плотной шинели. Ворча и вглядываясь, он приблизился к машине и посветил фонариком в салон.

– Добрый вечер, – подозрительно сказал человек, рассматривая лица двух незнакомцев. – Вам повезло – один остался.

Хедли широко ухмыльнулся и потянулся за бумажником.

– Хорошее местечко для нас. Сколько стоит?

– Четыре пятьдесят, – буркнул человек: на его обрюзгшем красном лице вспыхнули и забегали глазки. – Оплата вперед?

– Конечно, – Хедли протянул пятидолларовую банкноту. – Какой коттедж?

– А какая разница? – смиренно сказал человек. – Надеюсь, без детей, – он нашарил в кармане шинели квитанционную книжку. – Ага, приходится брать деньги заранее, – он взял бумажку. – Некоторые просыпаются раньше меня.

Огрызком простого карандаша человек выписал квитанцию, скопировав имена с документов, лежавших в бумажнике Хедли.

– Ладно, мистер и миссис Хедли, – он оторвал квитанцию и протянул им. – Третий коттедж справа, – вручив им ключи, человек угрюмо поковылял обратно к своей конторе. – Приятных снов, – пожелал он и скрылся внутри.

Хедли живо завел машину.

– Эти места более уединенные, – пояснил он. – Главное, чтоб тебя впустили.

Через минуту они припарковались перед темным коттеджиком. Хедли засунул ключи от машины в карман, выключил фары и ступил на гравийную дорожку. Пока он поднимался по ступеням в дом, Марша медленно шла следом с кульками еды. Дверь распахнулась, и оба вошли: Хедли опередил Маршу на шаг и ощупью поискал выключатель.

Крошечная комнатка, похожая на монашескую келью, внезапно озарилась. Голая, спартанская каморка без какого-либо убранства резко заблестела в белом электрическом освещении. Хедли с гордым видом обошел ее по кругу: осмотрел туалет и закуток, служивший душем. Место было безупречно чистым и аскетичным в своей простоте. Хедли оно понравилось. Таким он его и запомнил: много лет назад он водил в этот мотель девушек… одной из них оказалась Эллен. Он бросил пиджак на спинку стула и вернулся, чтобы закрыть дверь.

– А здесь трудно было бы согрешить, – сказал Хедли, опустив жалюзи.

– Да, они, конечно, следят за порядком, – согласилась Марша и, поежившись, принялась капризно бродить вокруг. – Тут холодно, не могли бы вы зажечь обогреватель?

Хедли поднес спичку к карликовому газовому обогревателю, и комната вмиг запотела от тепла. Он включил напольную лампу и выключил слепящую лампочку под потолком. В более мягком освещении внимание Хедли привлек цвет женской одежды: он впервые обратил внимание, что Марша была не в слаксах, а в яркой ситцевой блузке и твидовой юбке.

Стюарт с приятным удивлением заметил:

– А вас не узнать.

Марша застенчиво поднесла руки к груди.

– Почему вы так говорите?

– Вы выглядите почти женственно. Вам идет – элегантный получился костюм, – Хедли плюхнулся на жесткий стул с прямой спинкой и взял у нее два кулька с едой. Разложив пакеты и белые картонки, он сказал: – Готов поспорить, мы тут единственные постояльцы. Я не заметил никаких других машин: возможно, все остальные лачуги пусты.

– Не говорите так, – испугалась Марша. – Это звучит так зловеще: по-моему, я видела в некоторых свет.

– Привидения, – произнес Хедли.

– Перестаньте! – Длинноногая, грациозная Марша принялась натянуто мерить шагами комнату. – У вас есть сигареты? Я оставила свои в машине.

Хедли швырнул ей пачку. Он осторожно открыл крышку картонной коробки с ледяным грейпфрутовым соком (единственным видом, который смог найти) и с наслаждением его отхлебнул. Вскоре Марша уселась и изысканным жестом развернула сандвич с куриным салатом.

– Жаль, что у нас нет ничего горячего, – пробормотала она. – Чтобы взбодриться, – расширив темные глаза, Марша сказала: – Мне так одиноко. Вы просто сидите и пьете этот чертов сок, – и она жалобно продолжила: – Нет, чтобы уделить мне хоть чуточку внимания.

– Сейчас уделю, – рассудительно ответил Хедли.

Он допил сок и открыл свой молочный коктейль. Потягивая его, Хедли принялся безмятежно грызть свой сандвич с ветчиной и сыром. Марша безрадостно щипала картофельные чипсы, которые девушка насыпала на дно кульков.

– В конторе есть платный телефон, – сказал Хедли.

– Кому вы хотите позвонить?

– Жене.

– А, – у Марши загорелись щеки. – Ну, может, вам следовало… – Она смело подняла глаза. – Что вы собираетесь ей сказать?

– Сегодня вечер пятницы, а пятничными вечерами я обычно исчезаю. Ухожу в свой еженедельный загул.

– Она не возражает?

– Возражает, – ответил Хедли, – но не удивляется.

Он встал и подошел к окну. Поднял жалюзи и сел, уставившись в темную пустоту. Мысль о том, чтобы вернуться домой, казалась смутной и нереальной: образ жены уже начал стираться в памяти. Так всегда случалось, когда ее в данный момент не было рядом. Порой Хедли с трудом припоминал, как она выглядит… В первые месяцы супружеской жизни он боялся, что когда-нибудь встретит жену на улице и не узнает.

– Я бы переспал с вами, – сказал Хедли вслух, – хоть и женат – и хотя у меня есть сын. Но вы бы со мной не переспали.

– Нет, – сурово сказала Марша. – Я бы не смогла.

– Вы уже почти это сделали, – он иронично ухмыльнулся. – Если бы я разулся, вы бы переспали.

Тонкие пальцы Марши разворотили сандвич с куриным салатом.

– Возможно. Теперь я уже не знаю. Мне хотелось.

– Посмотрим правде в глаза, – произнес Хедли. – Мы два сапога пара… в каждом из нас нет ни капли верности. Вы бы изменили Бекхайму, а я – своей жене. Именно этим мы сейчас и занимаемся.

– Я не считаю, что изменяю Теду. Я ушла от него: он знает, что между нами все кончено.

– Вы изменили ему, когда впервые заявились в тот день в магазин. А я изменил Эллен давным-давно. Может, с нами что-то не так… Наверное, потому-то мы и не можем нигде укорениться. Мы перерезали свои корни своей неверностью. Кому вы верны? Хоть кому-нибудь?

Марша не ответила.

– Я не верен никому, – сказал Хедли. – Я никогда не думал о верности кому-то – разве что абстрактному идеалу. Я никогда не был предан своему начальнику или жене. Я предавал своих друзей – это хуже всего. Всех… свою родину, общество, в котором родился. И потом я еще удивляюсь, почему я ни во что не верю. Почему никому не доверяю. Я ищу того, в кого можно уверовать… но сам при этом неверен. Я даже не знаю, что значит быть верным. Да, что-то тут не так… и причина во мне.

Марша сказала:

– Но мы же бунтари, Стюарт. Мы пытаемся изменить мир.

– Никакие мы не бунтари – мы изменники.

Повисла тишина.

– К тому же, – подытожил Хедли, опустив жалюзи на окне, – мы не верны даже друг другу. Вы доверяете мне? Я вам абсолютно не доверяю: я знаю, что вы предадите меня точно так же, как предали Бекхайма, если вам стукнет в голову какая-то блажь. Нам обоим грош цена в базарный день.

– Не говорите так, – возразила Марша и порывисто потянулась к нему. – Вот, возьмите немного моего сандвича: не могу доесть.

Хедли расхохотался.

– Ладно, – сказала она. – Возможно, это все изменит. Я должна отметить постижение моей собственной сущности. Будь у нас какая-то выпивка, это был бы хороший повод.

Отдав ему сандвич, Марша добавила:

– Схожу к машине – сейчас вернусь.

Она открыла дверь и вскоре скрылась в темноте. Хедли слышал, как под ее ногами быстро заскрипел гравий, как она открыла машину и принялась там рыться.

Минуту спустя Марша вернулась с литровым виски «хейг энд хейг». Закрыв за собой дверь, вся запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, она показала бутылку.

– Идет? – выдохнула Марша.

– Идет, – Хедли взял у нее виски. Руки женщины были ледяные, а сама бутылка – влажная от ночной измороси. – Постойте лучше перед обогревателем, – сказал он Марше. – Я налью.

Хедли вылил остатки молочных коктейлей в унитаз, вымыл картонные чашки и плеснул в них виски. Когда он вернулся в комнату, Марша свернулась клубком на диване: глаза широко раскрыты, ладони сжаты, лицо грустное и поникшее.

– Что случилось? – спросил Хедли.

– Я… не думала, что это будет вот так, – она обреченно улыбнулась ему, скривив губы. – Я возвращалась к вам: все должно было быть прекрасно. Мы вдвоем… понимаете, – Марша взяла чашку. – Спасибо.

– Разве вы не чувствовали этого всякий раз? – безжалостно спросил Хедли. – Подцепляя кого-нибудь новенького, разве вы не надеялись, что он – тот единственный?

Марша сгрудилась, жалобно уставилась в пол и безмолвно покачала головой.

– Я хорошо знаю, что всегда это чувствую, – неумолимо продолжил Хедли и, отпив виски, уставился на нее. Он почти не испытывал сочувствия к женщине и отстраненно наслаждался своим поведением. – Думаю, я не остановлюсь, пока не потеряю надежду от старости.

Женщина не шелохнулась.

– Выпейте виски, – сказал Хедли.

Послушно, точно брошенное дитя, Марша подняла чашку и выпила.

– Отлично, – удовлетворенно произнес Хедли и тоже выпил: виски опустилось на самое дно желудка и улеглось там твердым шариком, отчего Хедли подурнело. Предстояла пьянка знакомого типа – с тошнотой и раздражением. Но у него не было выхода: чем больше он пил, тем сильнее прояснялись мозги, а мысли становились холодными и чеканными. Комната приобрела металлический, блестящий оттенок: легкое онемение рук и лба вызвало лишь еще большую отрешенность, словно и Хедли, и сидящая на диване женщина были ненастоящими. Словно сама комната была искусственным макетом.

– Пейте, – грубо приказал он опять.

Минуту женщина посидела, крепко сжимая объемистую картонную чашку, а затем отчаянно, судорожно стиснула ее: картон прогнулся и смялся, темные струйки виски потекли между пальцами на ковер. У ее ног образовалась лужица, похожая на звериную мочу. Марша рухнула вперед и безвольной грудой сползла на пол.

Хедли поставил свою чашку и опустился рядом с ней на колени.

– Простите, – сказал он, хотя по-прежнему совершенно ничего не чувствовал: в душе все было холодным, как сталь. Вытянув руку, Хедли убрал темно-каштановые волосы с ее глаз. – Я не хотел. Я просто устал.

Марша кивнула.

– Да еще эта мерзость, – он встал, схватил чашку с виски, отнес к двери и вышвырнул ее наружу. Виски расплескалось по ступенькам, Хедли захлопнул дверь и вернулся к Марше.

– Я в порядке, – сказала она. – Будьте добры, принесите мою сумочку? Я положила ее на туалетный столик.

Он нашел сумочку и передал ей. Марша вытерла глаза, высморкалась и села, сжимая в руках носовой платок.

– Хотите вернуться? – спросил Хедли.

– А вы?

Хороший вопрос. Но Стюарт уже продумал ответ: он знал о своих чувствах еще до того, как вышел из магазина.

– Нет, – сказал Хедли. – Я не собираюсь возвращаться. Хочу покончить с этим.

– Я тоже, – шепнула Марша, встала и, шатаясь, повернулась к туалету. – Извините. Я сейчас приду. Можно?

Хедли отпустил ее, и она закрыла за собой дверь.

Марша вышла с улыбкой на лице. Она умылась и немного подкрасилась, но глаза распухли и покраснели: когда она приблизилась к нему, ее губы задрожали.

– Наверное, я выгляжу не очень привлекательно, – трогательно сказала Марша.

– Неплохо выглядите, – уклончиво ответил Хедли. Она причесалась и немного надушилась – вероятно, одеколоном или дезодорантом. Хедли это мало волновало: женщина была для него пустой, обезличенной оболочкой, лишенной особого очарования. Он осознавал тот сгусток недовольства, который носил в себе, сколько себя помнил: кроме этого, там почти не было ничего другого. Да и само это недовольство Хедли до конца не понимал и не контролировал… Казалось, оно даже не является его единоличной собственностью.

Марша мечтательно сказала:

– Вы не могли бы сделать кое-что для меня? Типа подарка.

– В чем дело?

– Я хочу, чтобы вы поцеловали меня первым.

Хедли улыбнулся.

– Следующий! Неси обеденный судок.

– Что это значит?

– Армейское выражение. Это значит… – Хедли положил руки на ее худые плечи. – Трудно объяснить. В данном случае это означает, что вы меня слегка пристыдили.

Марша запрокинула лицо, и он быстро поцеловал ее в губы. Они были холодные, влажные и слегка липкие. Она вмиг обняла его за шею и жадно притянула к себе. Расставшись со своей циничной позой и высокомерным умничаньем, женщина стала хрупкой и слабой: Хедли больше не испытывал такого же благоговейного страха, как раньше, и ненадолго позволил ей страстно впиться руками в его волосы и кожу головы, но затем вырвался и отвернулся.

– Только не на диване, – решительно сказал Стюарт. – Он типа раскладывается: так будет удобнее.

– Ладно, – безысходно сказала Марша.

Они разложили диван-кровать. Марша нашла в туалетном столике простыни и одеяла и аккуратно, заботливо застелила постель: простыни были хрустящими, крахмальными, белоснежными.

Как только Марша выпрямилась, Хедли выключил лампу: комната погрузилась во мрак – лишь из приоткрытой двери туалета лился неяркий свет.

– Входная дверь заперта? – спросил Хедли.

– Вам… кажется, так будет лучше?

– Да, – сказал он и запер дверь на засов. – По крайней мере, на этот раз.

Когда Хедли вернулся, Марша сидела на краю кровати, не сводя с него глаз и сцепив руки. Выжидающе наблюдая, она привстала, как только он пришел обратно.

Хедли снял булавку и ослабил галстук.

– Погнали, – сказал он. – Раздевайтесь.

Ее пальцы беспомощно дернули молнию на юбке.

– Я… – Начала Марша и осеклась.

Не обращая на нее внимания, Хедли снял галстук, а затем рубашку, положил их на подлокотник стула и уселся, чтобы развязать шнурки. Стоя у кровати, Марша медленно стянула блузку через голову, положила ее на туалетный столик и приступила к юбке. Оба снимали с себя одну одежку за другой. Оба молчали и не смотрели друг на друга: когда Хедли полностью разделся, у кровати стояла голая, несчастная Марша – ее худое тело белесо отсвечивало в полумраке комнаты.

– Можно мне… сначала покурить? – взмолилась она.

– Нет, – он схватил ее и потащил к кровати: Марша споткнулась и повалилась на пол, ощупью пытаясь за что-нибудь ухватиться. – Пошли – нечего упираться.

Марша отпихнула одеяла собственным телом, осторожно придвинулась к стенке, и Хедли лег рядом с ней. Минуту он бесстрастно таращился на нее: под его холодным испытующим взглядом женщина в страхе отпрянула, плотно сжала ноги, ссутулила плечи и крепко скрестила на груди руки. Наконец, когда Хедли так ничего и не сказал, Марша выпалила:

– Стюарт, ради бога перестань. Оставь меня в покое!

Он целеустремленно потянулся и погладил Маршу. От его прикосновения ее плоть подернулась рябью и зашевелилась: живот и бедра покрылись гусиной кожей. Марша слегка застонала и съежилась, вжимаясь в стенку, но Хедли схватил ее и решительно потянул к себе.

– Слишком поздно отступать, – сказал он. – Раз постелила постель, готовься к траху.

Марша пронзительно вскрикнула, когда он раздвинул ей ноги и вошел в нее: в спину Хедли впились ее дрожащие ногти. Резким толчком колена он запрокинул ее бедра, прогнул ее тело и высоко задрал ее ляжки, так сильно сдавив ягодицы, что Марша тяжело задышала от страха. Внизу под Хедли металось ее искаженное лицо: зажмурив глаза и обнажив побелевшие десны, Марша задыхалась и судорожно ловила воздух, переворачиваясь с боку на бок, а по шее катились огромные, ледяные капли пота. Хедли повыше поднял над ней грудную клетку: спокойно глядя на нее с огромного расстояния, он педантично совершал изощренные сексуальные движения, пока, наконец, вцепившиеся в спину женские пальцы не вынудили его отстраниться.

Хедли немного обождал, перекуривая и наблюдая. Марша лежала и глубоко дышала, по-прежнему не открывая глаза и натянув на себя простыню. Измученная и напуганная, она повернулась на бок и подтянула колени к животу – странная, выразительная поза эмбриона, которая дала Хедли пищу для размышлений. Немного спустя он подкурил вторую сигарету и передал ей. Марша взяла ее онемевшими пальцами и исхитрилась вставить между зубами., Ослабевшая, точно выжатый лимон, вскоре она слегка выпрямилась и безмолвно уставилась на Хедли, жалостливо прикрывая простыней свои маленькие заостренные груди.

Непонимающим взглядом Марша наблюдала, как он потушил свою сигарету, забрал сигарету у нее и тоже потушил. Лишь когда Хедли снова повалил ее и отшвырнул простыню, Марша осознала, что это только начало. Она ожесточенно, яростно отбивалась: била его в грудь, царапала ему лицо, кусалась, визжала, материлась и голосила, обреченно брыкаясь. Без малейших эмоций, с надменным и отрешенным видом Хедли раздвинул ей ноги и еще раз вогнал свое огромное естество в ее отчаянно протестующее тело. В трепещущую полость он излил всю свою ненависть, страдание и недовольство, таившиеся глубоко в душе, точно лужа с илистой, стоячей водой.

Закончив, Хедли встал с кровати и накрыл Маршу простыней и одеялами. В комнате было ужасно холодно, а на часах – уже почти полвторого. Оцепеневшая Марша тряслась, тяжело дыша ртом: ее мокрое тело обмякло, руки безвольно свисали по сторонам. Она слегка шевельнулась, когда Хедли откинул волосы с ее лица: по телу женщины пробежала дрожь, а в углу рта выступила струйка слюны.

Молча, не включая свет, Хедли оделся. Он стоял возле туалетного столика, завязывая галстук и застегивая манжеты, когда Марша подала голос.

– Стюарт? – шепнула она.

Он мгновенно подошел.

– Чего тебе?

– Ты, наверное, уезжаешь?

– А то.

– На машине?

Хедли сел, чтобы обуться.

– Я оставил достаточно денег, чтобы ты могла вернуться в город: они лежат на туалетном столике.

Немного повременив, Марша выдавила из себя:

– Спасибо.

Хедли надел пальто и взглянул на себя в зеркало уборной. Застывшее лицо ничего не выражало: грубое, жестокое – старше, чем он себя помнил. Мягкая припухлость вокруг шеи исчезла, а туманно-голубые глаза выцвели, приобретя холодный каменный оттенок, лишенный всяких эмоций.

Отвернувшись от зеркала, Хедли снова вошел в гостиную и, остановившись, склонился над распростертой женской фигурой. Марша слегка привстала на кровати и попыталась его обнять: нерешительно потянулась, открыла рот, хотела дотронуться.

– Стюарт?

– Что?

Минуту Марша сидела молча, прислонившись к стене и наблюдая за ним, пытаясь заговорить, подыскивая слова. Хедли видел это по ее лицу, но стоял и бесстрастно ждал, готовый выслушать все, что она скажет.

– Береги… себя, – насилу вымолвила она.

– Хорошо, – ответил он и демонстративно занес руку. Марша мгновенно, со звериной прытью откатилась вбок: со слабым стоном она переползла на другую сторону и слезла с кровати, сжимая и волоча за собой покрывала. Когда Марша проходила мимо, он мысленно измерил расстояние, рассчитал траекторию ее быстрого, панического движения, а затем легко ударил по лицу, целясь в слабо отсвечивавшие зубы.

Хедли не мог различить, что с ней происходит. В темноте Марша привалилась к кровати, беззвучно схватившись за лицо, упав набок, лягаясь и пытаясь отползти от кровати. Хедли склонился, выяснил, где находится ее голова, и стал методично бить по ней разжатой ладонью. Марша закряхтела от ненависти и боли и злобно вцепилась в него.

– Сумасшедший! – она плевалась слюной, смешанной с кровью. – Ты сумасшедший скот! – Марша вскинула руки и отшатнулась от него, бессвязно, беспорядочно тараторя от страха. – Скот… – Он следовал за ней по пятам.

Управившись, Хедли открыл дверь и шагнул в холодную, безмолвную темноту. Женщина на кровати не шевелилась: она лежала ничком, судорожно сжимая покрывала. Дверь за Хедли закрылась, и он скрылся из вида.

Минут пять ушло на то, чтобы прогреть замерзший двигатель «студебекера». Хедли резко включил нижнюю передачу, развернулся и, решительно проехав мимо темной конторы, выскочил через ворота на дорогу. Там не видно было ни огней, ни машин – никакого движения, тогда он переключился на верхнюю и вжал педаль газа. Машина с ревом понеслась вверх по холму, после чего ринулась вниз с другой его стороны. Выкрутив руль, Хедли повернул налево, проехал темную купу зданий и вылетел на скоростную автостраду. Он с бешеным рывком промчался сквозь просвет на разделительной полосе и очутился на противоположной стороне.

Добравшись до Сидер-Гроувс, Хедли свернул с фривея в сторону города. Улицы были темными и пустынными. Он доехал до своего дома без приключений, припарковал машину с включенным двигателем, торопливо поднялся по ступенькам и шагнул в коридор.

Когда он вошел, Эллен спала. Хедли бесшумно пробрался через спальню к кроватке Пита. Лихорадочным жестом он схватил младенца вместе с одеяльцами и вынес через гостиную в коридор.

Минуту спустя Хедли залез обратно в «студебекер». Он заботливо завернул Пита в шерстяные одеяла и положил на заднее сиденье. Младенец капризно зашевелился: на влажных губках выступили пузыри унылого плача. Хедли захлопнул дверцу и рванул вперед. Свернул за угол и направился в центр.

У первого же бара он остановился и припарковался в безлюдном переулке, у задней погрузочной платформы запертого бакалейного магазина. Предусмотрительно подняв стекла и заперев двери на замок, Хедли вышел из машины и зашагал по тротуару. Его каблуки громко цокали в угрюмой ночной тишине: асфальт усеивали листья латука, обломки ящиков и разбросанный мусор. Хедли свернул за угол и юркнул в бар.

Сгорбившись над стойкой, он достал бумажник и проверил содержимое. Хедли оставил Марше на туалетном столике десятидолларовую банкноту… Интересно, уловила ли она намеренную иронию? В бумажнике оставалось всего тринадцать долларов: приближался конец месяца, и Хедли должен был скоро получить зарплату.

– Чего тебе? – спросил бармен – горилла с жесткой щетиной. Помимо Хедли, единственными посетителями были два чернокожих нескладных работяги и скромный, но безвкусно одетый молодой парень в черной кожаной куртке: перед ним стояла бутылка пива, а из губ торчала зубочистка.

– Скотч с водой, – ответил Хедли, протянув долларовую купюру. – Льда не надо.

На тридцати долларах далеко не уедешь. На этот вечер, возможно, и хватит, но на все остальное – вряд ли. Ему не удастся привести свой план в исполнение сегодня ночью: придется обождать до субботнего вечера.

Рано или поздно Хедли придется явиться в магазин. Ему нужна была зарплата… Мысль засела в мозгу, в буквальном смысле застряла там, как только он взял виски и стал методично, равномерно его отхлебывать. Первый стакан из бесконечной череды.

Джим Фергессон подметал в магазине О’Нила, когда позвонил Джек Уайт и сообщил новости. Была суббота, десять часов утра: полуденная августовская жара еще не началась. Прохладный и влажный солнечный свет ложился на автостраду, припаркованные машины, покупателей.

– Позвони ему домой, – сердито велел Фергессон: его прошиб зловещий озноб. – Видно, проспал. Вчера он ушел с работы после девяти.

В трубке снова зазвучал спокойный, почти радостный голос Уайта.

– Я звонил ему домой: его там нет. Вчера вечером он не пришел с работы. Его жена в шоке – сама не знает, что несет. Говорит, что пропал ребенок. Вроде бы Хедли прокрался ночью в дом и, взяв младенца, ушел в загул.

Фергессон положил трубку и набрал номер Хедли. Минуту спустя он уже говорил с Эллен.

– Где он? Он не пришел на работу, а сегодня суббота.

– Его здесь нет, – холодно ответила Эллен: ее голос дрогнул и отдалился, но затем вернулся – строгий и безучастный. – Он приходил лишь затем, чтобы взять Пита. Я спала: наверное, это случилось посреди ночи. Когда я проснулась, младенца уже не было.

– Откуда ты знаешь, что это был Стюарт? – подозрительно спросил Фергессон.

– Его ключ остался в двери… Я нашла ее широкой открытой, – голос Эллен ненадолго набрал силу. – Будь я у меня хоть немного ума, я бы ушла от него. Но я этого не сделаю. Он не виноват: виноваты вы и все остальные. Он всего лишь пытается жить. Просто он хочет жить своей жизнью.

– Если он не появится сегодня в течение дня, – сказал Фергессон, – ему конец. Я выгоню его из магазина ко всем чертям. Так ему и скажи.

Эллен бешено вспылила.

– Вы и ваш проклятый магазин! И вы еще удивляетесь, почему он такой. Для вас он не человек – вы никогда о нем не заботились. Может, его уже нет в живых: может, их обоих уже нет в живых.

Крепко сжав трубку, Фергессон сказал:

– Скорее всего, он отсыпается в какой-нибудь тюряге. Должность директора оказалась для него трудноватой. Я найду его до полудня, и точка, – он бросил трубку и важно зашагал прочь, дрожа от ярости.

Ненадолго же его хватило: всего на пару дней. Отложи Хедли свой загул хотя бы на день… Трясущими руками Фергессон подкурил сигару и встал в дверях «Электроприборов О’Нила», невидящим взором уставившись на поток транспорта, двигавшийся по автостраде. Слепой гнев нависал над Фергессоном темной тучей. Всего несколько дней. Он потянулся к телефону и позвонил в «Современные» Джеку Уайту.

– Если он придет, позвони мне, – приказал Фергессон. – Или нет: лучше, пусть сам мне позвонит.

– Ладно, – голос Уайта прозвучал встревожено, вдалеке слышались голоса людей и шум телевизоров.

– Вы с Тампини сами справитесь?

– Думаю, да.

– Увидимся вечером, – сказал Фергессон. – Ты же играешь с нами?

– Конечно. Как скажете.

– Я не собираюсь отменять игру, – непреклонно сказал Фергессон. – Что бы там ни вытворял Недотепа. Увидимся после ужина, в обычное время. У меня здесь фишки: они сгодятся.

– Будем играть здесь? – спросил Уайт.

– Мы ведь всегда там сыграем. Почему сегодня должно быть по-другому?

– Тогда я приберусь в демонстрационной, – сказал Уайт. – Кстати, Тампини тоже хочет поиграть.

– Отлично, – воскликнул Фергессон. – Посмотрим, что он за фрукт. Я могу рассказать о человеке массу вещей, исходя из того, как он играет в покер, – он повесил трубку и вернулся к работе.

К полудню Хедли так и не появился. В два часа Джек Уайт подъехал к магазину О’Нила на грузовике, возвращаясь с доставки. Они с Фергессоном вкратце переговорили на тротуаре.

– Может, этого мудака уже нет в живых, – невозмутимо сказал Уайт. – Его жена звонит каждые пятнадцать минут. Она обзвонила полицию, тюрьму, больницы – все, что только могла вспомнить. Знакомые, родня, бары – весь комплект.

– Никаких вестей от него?

– Абсолютно.

Фергессон пнул мусор с тротуара в канаву.

– Ему конец. Если придет, отправь сюда, и я его рассчитаю. Я не желаю иметь с ним ничего общего.

– Жестковато вы с ним, – заметил Уайт.

– Это мой бизнес. Думаешь, человек, способный на такое, может управлять магазином?

Уайт равнодушно пожал плечами.

– У него голова шла кругом. Все эти хлопоты, резкая нагрузка… – Он внезапно умолк и завел грузовик. – Впрочем, поступайте, как знаете: вы же начальник.

К четырем Хедли так и не появился, и не было оснований думать, что он вообще появится. Напряжение Фергессона росло: к половине шестого он так расстроился, что был не в состоянии работать. Игнорируя посетителей, он позвонил в «Современные» и застал Джо Тампини: Уайт был так занят, что не мог подойти к телефону.

– Никаких вестей?

– Нет, сэр, – почтительно ответил Тампини.

– Его жена все так же звонит?

– Да, сэр. Постоянно.

– Ладно, – с холодным смирением сказал Фергессон. – Он не придет. Уже слишком поздно.

Он положил трубку и больше не перезванивал. В этом не было никакого смысла: случилось неизбежное.

В тот вечер Фергессон наспех проглотил ужин, схватил свое синее саржевое пальто, махнул на прощанье изумленной жене и быстро поехал по темнеющей улице к «Современным телевизорам». Не обращая внимания на бродивших повсюду людей, Фергессон сосредоточился на парковке. Затем достал из машины тяжелый ломберный столик, четыре колоды карт и две огромных пачки фишек. Придерживая все это на колене, он отпер входную дверь магазина и скрылся внутри.

Было полвосьмого. Магазин закрылся полтора часа назад. Там было темно и тихо: Фергессон быстро спустился в складское помещение, где были аккуратно сложены штабелями необъятные картонные коробки с телевизорами. Он начал устанавливать ломберный столик, когда раздался первый настойчивый стук в дверь, и пришлось второпях подняться наверх.

– Эй, – тяжело отдуваясь, крикнул Эд Джонсон. – Кто здесь?

– Покамест только я. Оставайся наверху и впускай остальных.

– Помочь со стульями?

Фергессон забрал у Джонсона ящик пива и унес его.

– Стой здесь и карауль: отправляй всех, кто придет, вниз. Ключ в замке.

– Что это за люди там шастают? – спросил Джонсон. – Все улицы заполонили.

– Какие-то чокнутые сектанты, – ответил Луис Гарфинкл, ввалившись в магазин. – Лос-анджелесский типаж. Лекция у них, или что-то типа того.

– Черножопые, – сказал Генри Р. Портер, когда Джонсон впустил его внутрь. – Ниггерская религиозная секта. Я видел афиши: какой-то здоровенный черномазый детина.

– И откуда берется эта хрень? – спросил Гарфинкл, когда они праздно столпились вокруг двери. – Все из-за тамошнего климата?

– Согласно моей теории, – сказал Джонсон, – все из-за смога. Смог образуется на заводах: он создается искусственно, и в нем куча металлических отходов. Металлические отходы проникают в мозг, когда местные жители вдыхают воздух через носовой проход: поэтому они такие малахольные.

– А по мне так смог проникает в них через жопу, – возразил Гарфинкл.

Прибыл Джек Уайт, вытирая остатки наспех проглоченного ужина, который ему подали через стойку в кафетерии «Золотой медведь». Пару минут спустя робко приплелся Джо Тампини: ему впервые разрешили принять участие в ежемесячной игре в покер.

Наверху лестницы на минуту столкнулись Фергессон и Уайт.

– Никаких вестей? – буркнул Фергессон.

– Сам хотел вас спросить, – сказал в ответ Уайт. – Нет, ничего.

– Чертов придурок, – со злобой выругался Фергессон. – У него же было все на свете, а он все просрал.

Когда все пришли, входную дверь заперли, и игроки в радостном предвкушении спустились в подвал. Фергессон деловито все подготовил. Потирая руки и хмурясь, он вышагивал взад-вперед, пока все не расселись. Потом занял свое место во главе стола и схватил колоду, разделил ее пополам, перетасовал и передал по кругу, чтобы каждый снял, после чего вспомнил, что нужно еще назначить банкомета.

– Сегодня банкуешь ты, – сказал Фергессон и вручил тонкую заляпанную тетрадь Джеку Уайту, который начал делать там записи под различными именами. Распределили фишки. Мужчины расстегнули пояса, взяли себе по первому пиву, радостно отрыгнули, потерли ладони и запястья, обменялись оскорблениями, широко ухмыльнулись и, как только началась первая партия, внезапно приняли свирепый вид.

– В натуре, – напряженно проворчал Фергессон, – это ж дро-покер. Валеты на руках, или лучше открыться. Делайте ставки, черт возьми. Давай, Уайт. С тебя одна.

– Универсалка?

– В этот раз ни фига.

– Дай-ка мне три, – сказал Гарфинкл.

– Мы ставим первыми. Полегче на поворотах, козел.

– Отвали.

– Хорош мандеть, и делай ставку, – прогундосил Портер.

Игра шла обычным чередом около получаса. В подвале магазина телевизоров, ниже уровня улицы, возбужденно и бурно играли шестеро мужчин, окруженных стенами из монолитного бетона и стали. В четверть девятого они сделали перерыв и по очереди сходили в соседнюю комнату облегчиться в загаженный унитаз.

Джонсон закурил свежую сигару и мирно откинулся на спинку стула.

– Классная игра, – сказал он Фергессону, который мрачно рассматривал убывающую стопку фишек. – Правда?

– Сегодня я проигрываю по-крупному.

– В понедельник возместишь. Продашь лишний телек.

Фергессон встал и потянулся, снял галстук и запихнул в карман. Через минуту он сбросил жилет и расстегнул верхние пуговицы рубашки.

Когда Фергессон переставлял стул, чтобы устроиться поудобнее, раздался далекий глухой удар, от которого комната завибрировала. Немного спустя стук повторился… уже громче.

– Что это? – спросил Уайт, выйдя из расстегнутыми штанами из сортира.

– Это те дебилы маршируют – чешут в зал заседаний Общества. Орава недоумков идет на лекцию, – Гарфинкл уселся и сгреб в кучу колоду. – Елы-палы, а я сегодня разжился! Гляньте на эти стопки, – он ткнул пальцем в две кучки фишек. – Больше, чем дойки у Мэрилин Монро.

– Где ты надыбал ту фотку в сральнике? – спросил Портер Фергессона. – Слышь, я бы вдул той малышке.

– Когда-нибудь видел ее в кино? Она ж ни хера играть не умеет.

– В жопу игру. Зато она врубается, что к чему в постели. Догадайся, каким макаром эта сучка сделала себе карьеру.

– Да эта бочка с медом только и ждет, чтоб ее откупорили.

Оживленный разговор продолжался, но Фергессон не слушал. Он слышал кое-что другое: непрерывный топот шаркающих ног над головой, тревожный грохот и гул.

– У меня уже в печенках это сидит, – буркнул он, когда наконец взял колоду и стал машинально ее тасовать. – Блядство, не могу играть, пока они все там наверху толкутся!

– Они заходят внутрь, – пояснил Джонсон. – Начинается заседание.

– А ты-то откуда знаешь? – осуждающе спросил Фергессон.

Джонсон покраснел.

– Ну, жена моя ходит.

Спокойно пересчитав фишки в стопке, Джек В. Уайт сказал:

– Не удивлюсь, если Недотепа тоже там. Я знаю, что он был на последней лекции.

Из рук Фергессона чуть не выпала колода, но он лишь крепче сжал ее и начал медленно, разъяренно делить надвое.

– Верно. Я помню. Эллен рассказывала.

– Ну, конечно, – непринужденно продолжил Уайт. – Недотепа – из этих сектантов. В магазин к нему заходила какая-то бабенка, одна из членок Общества.

– Черномазая? – рявкнул Фергессон.

– Нет, высокая тощая девица. Оставила ему какую-то литературу.

Фергессон вспомнил.

– Журнал… Я видел, – он потрясенно и расстроено покачал головой. – Кошмар: просто не верится. Но я должен был знать… Я же сам видел эту херню. Он стоял и читал ее в рабочее время, – Фергессон судорожно швырнул колоду перед робким, молчаливым Джо Тампини. – Сдавай! – Хрипло заорал он. – К чертям собачьим, от винта!

В мрачной темноте машины Стюарт держал на коленях комок из одеял и детской одежды. Рядом извивался Пит и ревел: его крохотные ручонки беспомощно махали, пытаясь за что-то уцепиться, но хватая лишь холодный воздух, который задувало в машину ветром с автостоянки.

Вскоре до Хедли дошло, что он переодевает младенца. Стюарт перебрал насквозь промокшую, перепачканную груду одежды: все было загажено, как минимум, один раз. Хедли озадаченно разгладил одежки и начал все сызнова, надеясь отыскать что-нибудь чистое – что еще можно использовать. На соседнем сиденье дрожал и громко плакал Пит.

В конце концов Хедли открыл багажник и порылся там, нашел скомканное, засаленное автомобильное одеяло и унес его с собой. Одеяло легко порвалось на части: вскоре Хедли сложил в кучу рваные тряпки – нечистые, но все же годные к употреблению. Он закутал Пита в один из прямоугольников, застегнул гигантскую английскую булавку, а затем обмотал ребенка одеялами. Они кисло воняли мочой: Пит уставился на него несчастным, больным, голодным и беззащитным взглядом.

Выбравшись из машины, Хедли пересек темную стоянку и направился к мусорному баку дешевой кафешки. Стюарт кинул в бак груду испачканной одежды и, скрипя гравием, вернулся к машине. Он немного постоял в нерешительности: младенец беспокойно дремал, дыша ртом и недовольно морща круглое личико. Его явно надо было покормить. И как можно скорее.

Убедившись, что вентиляционные отверстия открыты, Хедли поднял стекла и запер дверцы. Выйдя со стоянки, он ступил на пустынный тротуар. Вечерело, солнце садилось. Хедли зашагал, сунув руки поглубже в карманы.

Дойдя до небольшого скверика между громадными товарными складами и заводами, он становился и плюхнулся на скамейку, чтобы отдохнуть и подумать.

Его план был ясным, четким и окончательным. Он возник, когда Хедли вез Маршу по фривею: план пришел в голову в завершенном и разработанном виде, словно существовал всегда. Это был единственный выход: оставалось лишь воплотить его в жизнь.

Хедли не мог вернуться к Бекхайму, потому что не годился для этого. Он безнадежно опоздал, он никчемный: его уже не спасти. Но сын еще не опоздал. План был проще некуда. Бекхайм возьмет к себе Пита, воспитает его, и Пит будет спасен: он станет тем, кем не стал Хедли, сделает все то, чего не сделал Хедли, добьется того, чего не сумел добиться он сам. У Стюарта все уже позади, но у сына жизнь только начинается.

Хедли целую вечность сидел и смотрел, как вечернее солнце опускалось за туманную кромку Залива. Лишь когда зажглись уличные фонари и штанины затрепал зябкий ветер, Хедли одеревенело встал и зашагал прочь.

Его одежда помялась и замусолилась после ночи, проведенной в машине. Нужно было побриться: подбородок отливал нездоровым сизым цветом. При ходьбе Хедли обратил внимание на свою неровную походку; все кости ныли, а зрение ухудшилось.

Он приблизился к аптеке-закусочной, вошел и выбрал шоколадный батончик на передней полке. В кармане пальто нашел десятицентовик… Это все, что у него осталось: немного мелочи в карманах.

Жуя батончик «херши», Стюарт Хедли бродил по городу, не замечая гуляющих субботних толп. Мало-помалу он осознал, что вокруг толчется другая группа людей. Он добрался до центра города и двигался среди Стражей Иисусовых – верующих на пути к залу заседаний. Хедли охотно присоединился к ним.

Его увлек поток людей, и вскоре он очутился перед хорошо знакомым приземистым желтым строением со светящимися огнями и развевавшимися повсюду матерчатыми флагами. Хедли немного замешкался, но затем позволил волне бормочущих мужчин и женщин увлечь себя вверх по лестнице в пустынное фойе. Толпа разделилась, и люди стали вереницей входить в зал.

У внутренней двери Хедли остановил высоченный негр в блестящем черном костюме и с нарукавной повязкой.

– Ваша карточка, сэр, – сказал он, протягивая руку, и повторил: – Ваша членская карточка, сэр. Это только для членов Общества Стражей Иисусовых, сэр.

– Что? – сдуру спросил Хедли.

На его руку легла увесистая ладонь: Хедли словно приковали к месту.

– Это не открытая лекция, сэр, – твердо и настойчиво произнес негр. За спиной Хедли нетерпеливо толкались люди, желая поскорее протиснуться и найти себе места: их оставалось не так уж много. – У вас есть карточка, сэр? У вас должна быть белая либо синяя карточка, сэр.

Ошеломленный Хедли развернулся и, распихивая толпу, спустился обратно по лестнице и вышел на тротуар. Негромкие голоса постепенно затихали, пока люди гуськом поднимались по ступенькам и заходили в зал. Те, кого не пустили, мало-помалу разбредались, и вскорости Хедли остался один.

Он уселся на прямоугольный металлический мусорный ящик и стал ждать. Хедли ненадолго задумался, не вернуться ли к машине? Он припарковался на круглосуточной автостоянке, и через пару часов кто-нибудь наверняка начнет проверку обходом. Хедли смутно прикинул в уме, не пора ли кормить Пита? Стюарт полностью потерял счет времени: он только собирался его покормить или уже покормил? Порывшись в карманах, Хедли достал двадцать три цента мелочью – на кварту молока хватит. Но одной еды мало, нужно еще купить чистые подгузники: молочная смесь, пеленки, другое одеяло… В голове Хедли все смешалось в беспорядочном вихре, и он решил больше не думать, а вместо этого сидеть и тупо ждать.

Не успел Хедли оглянуться, как лекция закончилась. Повсюду теснились люди, окружая со всех сторон. Похолодало: прошло уже много времени. Хедли неуклюже встал и начал проталкиваться между ними, думая лишь о том, что необходимо попасть в зал, испытывая настойчивое желание пробраться через дверь к Теодору Бекхайму. Хедли был уверен, что, стоит добраться до него, и чернокожий великан возьмет к себе Пита – в этом Хедли не сомневался. Если только дойти до Бекхайма, все будет хорошо. Зал, разумеется, опустел: толпа уже вышла оттуда. Хедли заглянул внутрь, пока мимо бочком проходили люди, и его потряс вид пустой сцены с трибуной, на которой только что выступал Бекхайм.

– Где Бекхайм? – спросил Хедли у крупной женщины средних лет с охапкой брошюр.

Та покачала головой.

– Понятия не имею.

Хедли немедля поспешил вниз по лестнице, внезапно уверившись, что Бекхайм уже ушел. Стюарт добрался до тротуара и стал озираться в отчаянных поисках, мечась из стороны в сторону и не замечая окружающей плотной толпы.

У обочины стоял длинный четырехдверный седан «крайслер» светло-бежевого цвета. Хедли сразу догадался, что это машина Бекхайма, и, охваченный волнением, помчался к ней. К машине пробиралась кучка людей – белых и негров: одна дверца открылась, и туда села пожилая женщина в тяжелой шубе.

А вслед за женщиной – Бекхайм.

Вокруг Хедли толкались и пихались люди, но он, не замечая их, ссутулив плечи, прокладывал себе дорогу к желтому «крайслеру» на обочине. Стюарта охватил страх: мотор уже включился, и машина вот-вот должна была тронуться с места. Белый мужчина уселся за руль, посигналил и махнул людям, чтобы они ушли с дороги. С ослепительным хлопком вспыхнули фары: Хедли поморщился, быстро нагнул голову и стал протискиваться сквозь толпу.

Прямо перед ним выросла фигура, которая не пожелала отойти в сторону. Его схватили чьи-то руки, и закричали, завопили пронзительные голоса. Он стряхнул руки и, вырвавшись на свободу, снова пихнул фигуру, но та не сдвинулась с места.

– Стюарт! – завизжала она – это была Лора Гоулд. С обезумевшим лицом и растрепанными волосами, она преграждала ему путь, подняв руки и наваливаясь всем своим грузным телом. – Стюарт, что ты здесь делаешь? Эллен тебя обыскалась – мы знали, что найдем тебя здесь!

Из-за спины Лоры выскочил Дейв Гоулд. Он схватил Хедли за пальто и потащил от обочины обратно к зданию – подальше от скопления народа вокруг «крайслера».

– Где тебя черти носили? – говорил он на ходу. – Хедли, ты спятил – что с тобой? Где ребенок – с ним все нормально? Что за хрень ты затеял?

Хедли вырвался.

– Отпусти меня, – сказал он неразборчиво.

Дейв Гоулд продолжал нетерпеливо его тянуть. Люди вопили и наступали друг другу на ноги, сердито пихались. Машину уже атаковали со всех сторон. Водитель непрерывно сигналил, пробираясь сквозь толпу, заполонившую проезжую часть. Темноту прорезали яркие лучи фар. Ропот и крики заглушались гулом двигателя и шелестом шин.

– Что с тобой творится? – заорал Дейв Гоулд. – Ты чертов придурок – перестань себя так вести!

Лора задрожала от дурного предчувствия.

– Отпусти его, – заорала она с остекленевшим взглядом. – Осторожно, Дейв. Сейчас что-то случится.

– Замолчи, – рявкнул на нее Гоулд. – Какая муха тебя укусила, Хедли? Ты идешь с нами или нет? – Он дернул Хедли за рукав. – Пошли туда, где можно хотя бы отдышаться. Я хочу поговорить с тобой.

– Убери от меня свои жидовские руки, – сказал Хедли не своим голосом.

Черты лица Гоулда расплылись, но затем медленно восстановились.

– Ты под воздействием того мудака? – спросил он.

Хедли ударил его вслепую. Лора вскрикнула, очки Гоулда слетели на землю, а сам он попятился, размахивая руками.

– Уходи, Дейв! – завизжала она.

Гоулд упал и покатился, но затем с трудом все же встал на ноги. Наклонив голову, он, словно бык, бросился на Хедли. Его жилистое тело врезалось в Стюарта, и какое-то время они боролись. Хедли ощущал перед собой горячее, слюнявое пыхтение Гоулда, который беспорядочно размахивал кулаками, пытаясь до него дотянуться. Хедли задыхался под его разъяренной дерущейся тушей. Лягался, откатывался, отчаянно отбивался. Он ничего не видел – лишь вздымающиеся силуэты, скучившиеся тени вокруг… Каждый вздох вызывал боль в глотке и легких.

Вцепились чьи-то руки. Где-то вдалеке завыли сирены. Хедли споткнулся, и его стащили на мокрый асфальт. Голова ударилась обо что-то твердое: из глаз полетели искры, будто от наковальни. В мозгу раздался и прокатился эхом ошеломительный лязг: на целую вечность опустилась чернота, и он лишь смутно воспринимал отдаленные силуэты. Его пнули, ударили кулаком по лицу. Он ухватился за этот кулак, сумел наполовину подняться. Ослепший, с текущей по щекам кровью, с порезанными и ушибленными руками, Хедли побрел прочь, во что-то уперся, но затем прорвал кольцо из обступивших фигур.

Затем наступил смутный период с бегом и остановками, когда он переводил дыхание и прислушивался. Людей вокруг больше не было. Темные улицы, звезды над головой. Безмолвные дома и магазины. Парочка машин. Он уселся на бордюр и вытащил носовой платок, чтобы вытереть кровь с расквашенного носа.

Хедли был в ужасном состоянии. В голове все еще звенело, и сильно болел правый бок. Наверное, сломалось ребро.

Он зашел на бензоколонку и пробрался в мужской туалет. Сняв пальто, умылся над блестящей раковиной. Промокнул ладони и руки бумажными полотенцами, затем сел на один из унитазов, чтобы передохнуть и собраться с мыслями.

Набравшись сил, высушил лицо и откинул назад влажные волосы. Напялил свое грязное, порванное пальто, разгладил, как мог, рубашку и вышел из мужской уборной.

Пока он шел по Фримонт-авеню, его пронизывал ночной холод. Десять минут спустя он отпер входную дверь «Современных телевизоров» и направился к лестнице в подвал.

Когда появился Хедли, шестеро игроков в покер оглянулись в изумлении. Фергессон опустил свои карты и встал.

– Где тебя черти носили? – спросил он, окинув взглядом разбитое лицо и испорченную одежду Хедли.

Хедли крепко ухватился за дверной косяк.

– Я хочу получить свои деньги.

Фергессон пробрался сквозь задымленную комнату к Хедли.

– Ты пьян? – Он побелел, увидев, что из расквашенного носа Хедли течет кровь, капая на подбородок и воротник. – Боже правый, что стряслось?

– Видать, кто-то его грабанул, – негромко сказал Джек Уайт. Все встали и молча подошли.

– Отдайте мои деньги, – повторил Хедли и стал подниматься обратно по лестнице. – Я заработал их. Они мои.

– Он имеет в виду зарплату, – пояснил Джек Уайт.

Фергессон направился за Хедли вверх по лестнице.

– Послушай, Хедли, нельзя приходить сюда в таком виде. Убирайся отсюда, иди домой. Если у тебя есть хоть немного ума, для начала проспись и не нарывайся на неприятности. Я должен был уволить тебя за то, что ты не пришел сегодня на работу, но, учитывая твое состояние, я готов дать тебе…

– Заткни хлебало, – сказал Хедли, направляясь к кассовому аппарату. – Открой эту срань.

Фергессон моргнул. Его лицо на миг захлестнули эмоции – волна страха и боли: он чуть не расплакался. Но затем лицо Фергессона стало суровым, непроницаемым и бесчувственным, будто непробиваемая стена.

– Безмозглый ты алкаш, – сказал он. – Даю тебе последний шанс убраться из этого магазина.

– Пошел на хер, – Хедли дергал и мутузил кассовый аппарат, пока тот со скрипом не открылся. Стюарт загреб купюры.

Фергессон схватил календарь и сверился с датой. Быстро перебирая пальцами, он отсчитал сотню долларов, со стуком задвинул ящик кассы, оттолкнул от нее Хедли и бросил купюры на прилавок.

– Ладно, Хедли, вот твои деньги. Я заплачу тебе за две недели. Ты уволен. Бутылку с сельдерейным экстрактом я вышлю тебе по почте.

Хедли взял деньги и запихнул их в карман пальто.

– Пошел ты на хер, Фергессон, – повторил он и, раскрыв входную дверь, ступил на тротуар. – Ты сам, все твои друзья, родня, магазины, все твои телевизоры и твой покер.

Дверь захлопнулась, и он исчез.

Минуту спустя Хедли вошел в освещенный неоном бар за углом и плюхнулся на табурет.

– Скотч с водой, – заказал Хедли, когда бармен отвлекся от игры в кости и неторопливо подошел. – Льда не надо.

– Само собой, Стью, – ответил бармен и начал смешивать выпивку, нервно косясь на Хедли. – Как малой? Все путем?

– Отлично, – ответил Хедли.

– По ходу, тебя отметелили, – бармен подал выпивку и взял из скрюченных пальцев Хедли двадцатидолларовую банкноту. – У тебя точно все нормально? Из носа кровища хлещет.

– Все нормально.

Бармен пробил чек и медленно вернулся со сдачей. Парочка посетителей с отвращением и любопытством уставились на Хедли.

– Тебе нехило намяли бока, – повторил бармен. – Интересно, какой видок у второго чувака?

Ничего не ответив, Хедли отхлебнул виски. Когда бармен отошел, он вытащил все оставшиеся деньги и принялся раскладывать их аккуратными, ровными стопками, пытаясь собрать микроскопические обломки своего провалившегося плана.

Было темно. Но не так, что хоть глаз выколи. Со всех сторон его окружали шум и движение. Он двигался. Впереди вырисовался огромный силуэт: в Хедли вперились слепящие шары, и он быстро нагнул голову. Силуэт приблизился и резко свернул в сторону. Хедли обдала волна тошнотворного смрада, и начал задыхаться, спотыкаться, извиваться, плеваться.

Замаячила новая тварь, которая злобно уставилась желтыми, немигающими глазищами, громко заревела и загудела, а потом пронеслась мимо. Хедли вновь стал ловить ртом воздух, задыхаясь в облаке вонючего дыма, вылетавшего из огромного зада твари.

Хедли потянула рука. Кто-то его оттащил: Хедли пытался схватить Дейв Гоулд. Снова рука. Голоса. Громко, прямо над ухом. Вверху мерцали огни – желтые круги, равномерно расставленные в темноте. Пары рассеялись, и на месте старых появились новые силуэты.

– Бедолага, – послышался чей-то голос. Мужской, совсем рядом. Хедли попытался разобраться, кто говорил, но не сумел. Он двигался ощупью во мраке: вокруг мелькали и мерцали силуэты. Они увертывались и лавировали, действуя с невероятным проворством и осмысленностью. Он прошел пару шагов, споткнулся и чуть не упал.

– Глянь на него, – женский голос.

– Ты бы так смогла, будь ты мужчиной?

– Нет.

Хедли всмотрелся. Сощурился. Вверху – световые круги на одинаковом расстоянии друг от друга… звезды наконец-то выстроились по порядку. Вокруг – черная, густая тьма. Силуэты чуть светлее двигались, когда он приближался к ним. Они избегали его. Холодный воздух лизал его одежду: Хедли бешено трясся.

– Иди ко мне, – проворчал он, вытянув руки, чтобы поймать силуэт, но тот настороженно отступил. Это напоминало игру: Хедли стоял в круге с завязанными глазами, пытаясь кого-то поймать – кого угодно, чтобы передать ему повязку для глаз, чтобы наконец снять ее с себя. Хедли надоело носить повязку. Внезапно ему стало невтерпеж.

– Иди ко мне! – заорал он: его голос раскатисто прогремел и затих в гулкой темноте. Вокруг вибрировал и плясал неясный металлический грохот. Хедли поразил этот непрерывный гул: он стиснул зубы и напрягся всем телом, но шум продолжался, а силуэты по-прежнему держали дистанцию.

– Взгляни на него. Взгляни на его одежду.

– Ты часто их видишь?

– Изредка. Особенно субботними вечерами.

– Что с ним будет?

– Трудно сказать.

– Думаешь, может, кто-нибудь должен…

– Нет. С ним все будет в порядке.

– Лучше ему отсюда убраться, – новый голос, суровый и зловещий. Хедли остановился и застыл. От страха его знобило, он неуклюже повернулся и заковылял в темноте. Световые круги послушно проезжали мимо над головой.

– Глянь, как он идет.

– Бедняга.

– Может, нам лучше…

– Нет, пусть идет. Сам виноват. Взгляни на его одежду. Взгляни на него. Взгляни.

Голоса постепенно стихли. Хедли бежал наугад, вытянув руки. Вдруг он сильно ударился обо что-то твердое. Раздался громкий лязг, и над ним вспыхнули яркие волны. Хедли сполз на колени и натолкнулся подбородком на что-то твердое и холодное. Зубы раскрошились, в рот хлынула горячая кровь: она стекала тонкой струйкой по подбородку, пока он лежал, тяжело дыша. Хедли слабо пошевелился: все вокруг поплыло.

Его ударил Дейв Гоулд. Он должен встать и дать сдачи. Или это был Фергессон? Его ударил Фергессон. Хедли вновь окружили силуэты. Возможно, они били его все сразу. Взяли его в кольцо, обступили со всех сторон.

– Он упал.

– Наскочил тут на столб.

– Может, нам лучше…

– Нет, с ним все будет в порядке. Оставь его в покое. С ним все будет нормально. Он сам виноват.

Хедли застонал. Ему удалось сесть, он еле-еле встряхнул головой и убрал с глаз волосы. Руки болели, все тело ныло. Во рту вкус крови. Хедли выплюнул осколки зубов и кровавую слюну. Темнота начала медленно проясняться: кружащиеся огоньки остановились. Его руки были порезаны и исцарапаны: в кожу впивался мерзкий черный гравий. Когда это произошло? Только что или давным-давно… одно из двух. Одежда порвана и замусолена.

Вздрогнув, Хедли глубоко вздохнул и сосредоточился. Темная пелена колыхнулась, отступила, а затем вдруг рассеялась. Он находился на автовокзале, откуда отходили автобусы дальнего следования. Была глухая ночь. Он сидел снаружи, на погрузочной площадке. Несколько молчаливых пустых автобусов стояли в своих боксах. С другой стороны еще несколько загружались. Кое-где – группки мужчин и женщин. Площадка была голая. Почти пустынная. Его овевал зябкий ночной ветер. Вверху ярко светили холодные желтые лампы, вмонтированные в железобетонные балки.

Стоявшая неподалеку горстка пассажиров с вялым интересом наблюдала за Хедли. Старик со свернутой газетой, в выцветшем синем деловом костюме. Плотный элегантный мужчина в жилете и шелковом галстуке. Девушка в тяжелом пальто. Парочка матросов. Чернокожий рабочий. Никто из них не шелохнулся, когда Хедли мучительно встал, ухватился за вертикальную опору и повис на ней, зажмурив глаза, глубоко дыша и с трудом глотая кровь.

В голове пульсировала боль. От Хедли разило: одежда пропиталась грязью и замусолилась. Подступила тошнота. Головокружение. Он немного прошел, шатаясь, и его вырвало на асфальт, прямо на туфли и отвороты штанин.

С грохотом подъехал автобус, нагруженный людьми: освещенная изнутри махина шумела, гремела и грозно сверкала огромными фарами. Хедли машинально попятился пред этим чудищем, отступив в темноту. Но тут он увидел подсвеченную табличку над лобовым стеклом автобуса:

САН-ФРАНЦИСКО

Хедли обуял страх, и он затрясся, задергался в ошеломительном приступе паники, точно кукла на проволоке. Он был в городе! Страх усилился, заслонив все остальное: Хедли был песчинкой, носившейся в безбрежном океане ужаса. Он задыхался, хватал ртом воздух, пытался выбраться на поверхность, силился вздохнуть, а волны страха с плеском набегали. Наконец Хедли удалось подавить его, отшвырнуть назад и вынырнуть.

Он добрался по побережью до Сан-Франциско. Он был один: машина с Питом внутри осталась в Сидер-Гроувс. Хедли не знал, сколько прошло времени. Было поздно – наверное, за полночь.

Он пересек погрузочную площадку и вошел в зал ожидания. Там было практически пусто. Лампы ярко освещали гнетущие скамейки, камеры хранения, автоматы по продаже жвачки и сигарет, питьевые фонтанчики, выброшенные журналы. Хедли установил, где находится кассовое окошко, и направился к нему.

На полпути он остановился и вытащил бумажник.

Осталось пятьдесят долларов. Две двадцатки и десятка. Хедли обшарил все карманы. Корешок билета на автобусную поездку на север побережья. Носовой платок, насквозь промокший от крови. Пять-шесть папочек для спичек из сидер-гроувских баров. Один карман оттягивала медь. Четвертаки и полтинники, десяти– и пятицентовики. Хедли пересчитал их в немом отчаянии. В целом получилось пятьдесят три доллара двадцать три цента. Это все, что осталось с сотни. Остаток он потерял – ну, или растратил.

Хедли подошел к кассовому окошку.

– Когда следующий автобус до Сидер-Гроувс? – хрипло спросил он.

– Через тридцать пять минут.

Хедли купил билет и уныло побрел прочь. В зале ожидания было холодно. Он отыскал взглядом большие стенные часы, которые показывали четверть второго.

Разумеется, Хедли знал, зачем приехал в Сан-Франциско. Он по-прежнему искал Теодора Бекхайма, возвращался по своим следам в прошлое, пытался найти чернокожего великана там, где с ним встретился. Но Бекхайм больше не жил в квартире в районе Хейз. Он ушел от Марши: его там не было.

Но в глубине души Хедли сохранялась страстная, иррациональная потребность.

Он вновь обшарил карманы и, зачарованно наблюдая за своими беспокойными руками, задумался, что же они ищут? Прошло много времени, прежде чем Хедли понял: внезапно он остановился и безвольно, неподвижно застыл, подхваченный волной отчаянной безысходности.

Он не знал адрес Марши.

Телефонный справочник ничем не помог. Разумеется, в списке не было никакой Марши Фрейзьер: это не ее настоящая фамилия. Она оставила себе неофициальную фамилию Фрейзьер. Одному богу известно, как ее звали на самом деле. Хедли сдался и устало вышел из телефонной будки.

После этого он принялся безрадостно ходить взад-вперед по залу ожидания. Хедли не мог усидеть на месте: что-то его подрывало – внутренняя боль заставляла руки и ноги шевелиться, вопреки непреодолимой усталости. Ему хотелось что-то сделать – но что? Что еще оставалось?

Наконец, Хедли пересек дорогу, зашел в круглосуточную кафешку и заказал кофе. Хедли сидел, сгорбившись над стойкой, попивая обжигающий кофе и трогая ушибленные губы. В голове стоял туман, и не приходило никаких мыслей. Он мог думать только о сломанных зубах, расквашенном носе, испорченной одежде, невыносимой дурноте, усталости, страдании – и больше ни о чем.

Вошли два водителя автобуса и сели через пару мест от него. Молодые парни – высокие и симпатичные. Они взглянули на него с любопытством, слегка осуждающе и презрительно.

– Встрял в махаловку? – спросил один из них.

Хедли покачал головой.

– Нет.

– Что-то отмечал?

Хедли отвернулся, не ответив. Они усмехнулись и заказали блины с ветчиной. В кафе было тепло и светло. Там пахло кофе и жареной ветчиной. В углу заиграл музыкальный автомат: один из водителей автобуса бросил туда пятицентовик. «Хор недовольных» в исполнении оркестра Гленна Миллера[90]. Музыка заорала из автомата, смешиваясь с добродушными приглушенными голосами водителей и официантки, которая стояла в глубине, скрестив руки, и разговаривала с поваром, поджаривавшим ветчину.

Это было нечто среднее между стейк-хаусом «У Джека» и собственной кухней Хедли. Неожиданно он встал, вышел и быстро побрел по тротуару, засунув руки в карманы. Его трепал холодный ветер ночного Сан-Франциско. Хедли ссутулился, прикрыл глаза и наклонил голову. Он пересек Мишен-стрит и направился к Маркет-стрит, ничего не соображая и машинально шагая вперед.

Вскоре Хедли достиг Маркет-стрит. По ней проезжали немногочисленные машины, да изредка – автобусы. Ночь была ясная. Большая улица протянулась на много миль, сворачиваясь вдалеке в запутанный клубок светящихся вывесок и уличных фонарей. Со всех сторон Хедли окружали кинотеатры, огромные неоновые вывески мигали, моргали и гудели. Мимо спешили мужчины и женщины, проходя сквозь прямоугольники ослепительно-белого света перед каждым кинотеатром. Кофейни, припаркованные автомобили, закрытые книжные, магазины одежды, просторные аптеки-закусочные – все было заперто на ночь. Открытыми оставались только кинотеатры. Избегая резкого света вывесок, Хедли перешел на ту сторону Маркет-стрит и шмыгнул в темный переулок.

Целую вечность он бесцельно блуждал по тихим, безлюдным улицам, минуя громадные административные здания. Нигде не горел свет, повсюду было темно. Хедли шел все дальше и дальше. Изредка светились бензоколонки, которые постепенно меркли за спиной. Его каблуки звенели в тишине. Наконец он добрался до Керни-стрит, остановился в нерешительности, а затем повернул налево.

Хедли вошел в первый попавшийся бар – небольшое заведение слегка на отшибе.

«ЛАТУННЫЙ РЕЛЬС»

Он протиснулся сквозь смеющуюся, болтливую ватагу молодых парней, загородившую дверной проем, и подошел к стойке из цельного старого дерева. Повсюду были расставлены деревянные столы. Пол посыпан опилками. В углу – старомодное пианино. На черных панельных стенах висели репродукции современных произведений и парочка оригиналов. Плохо освещенное, задымленное помещение. Хедли плюхнулся на табурет и автоматически достал серебро.

– Что вам? – спросил бармен – невзрачный человечек с коротко стриженными белобрысыми волосами и тонким, скрипучим голоском.

Хедли посмотрел на старинную деревянную панель, почесал лоб и буркнул:

– Бурбон с водой.

Бармен пошел за выпивкой. Весь бар заполонили элегантные молодые парни: большинство из них были в свитерах и слаксах, а некоторые – в джинсах и темных водолазках. Они смеялись и болтали: их возбужденные голоса сливались в высокое и пронзительное созвучие. Огромный пчелиный рой. Ничем не лучше «Здорового питания». Хедли пытался не обращать на них внимания, отсчитывая мелочь за бурбон.

Парень справа с интересом уставился на него. Стройный юноша в спортивной куртке, свитере и шелковом галстуке. Серые слаксы. Двухцветные туфли. Сквозь пелену сигаретного дыма Хедли различил два внимательных карих глаза, неотрывно смотревших на него, и едва улыбающиеся губы.

– Вы ранены? – вежливо спросил юноша мелодичным тенором.

Хедли отрешенно кивнул.

– Может, вам что-нибудь приложить? – Юноша поднес руку к его щеке. – Боже мой, да вы же кровью истекаете!

– Что случилось? – Появилось еще трое или четверо, с тревогой обступивших Хедли. – Он ранен?

– Он упал?

– Он сам поранился?

Вокруг Хедли теснилась уже целая компания. Пытливые руки порхали вокруг его лица и шеи, точно мотыльки.

– Эх, бедняга!

– Гляньте на него!

– Ой-ой-ой!

– Кто-то его избил. Посмотрите на его одежду! Кто-то обошелся с ним просто ужасно.

Шепчущие голоса, дружелюбная обстановка, множество бледных, заботливых рук, которые вздымались и терлись о него: все это навеяло на Хедли дремоту, и в смущении он оттолкнул их.

– Отвалите, – буркнул он. – Чертовы педики.

Но руки продолжали порхать, а фигуры оставались на своих местах. Хедли вновь попробовал слабо сопротивляться, но затем в усталом отчаянии привалился к стойке. Картины и звуки – все смазалось и отступило. Он закрыл глаза и с облегчением положил голову. В заведении было так жарко, что Хедли вогнало в сон.

– Не умирай! – беспокойно зашептали голоса.

– Взгляните на него, он умирает!

– Нет, он просто спит. Бедненький, как он измучился.

– Мы должны о нем позаботиться.

– Ему есть куда пойти?

Хедли ощутил над ухом теплое ароматное дыхание. Голос спросил нараспев:

– Где ты живешь, милый?

Он заворчал.

– Посмотри у него в бумажнике, – чьи-то руки ощупали его пиджак и вынули бумажник. Хедли слышал, как парни восклицали и шушукались между собой.

– Он живет далеко отсюда.

– Он заблудился.

– Бедный паренек заблудился. Вот его автобусный билет.

– Но он опоздал. Теперь он не сможет вернуться – прошло слишком много времени. Ему придется остаться здесь.

Последовало бурное, затяжное обсуждение. Хедли дремал. Доводы, сердитые возгласы, внезапные брызги слюны и шлепки. Он продолжал спать: все это происходило где-то далеко. Наконец, решение было принято.

– Я возьму его к себе.

– Вот сучка, вечно тебе везет.

– Ей всегда фартит.

Чья-то рука мягко, но настойчиво дотронулась до шеи Хедли.

– Пошли, милый. Пора уходить. «Рельс» уже закрывается.

Другие руки помогли его разбудить.

– Иди с ней. Она за тобой поухаживает.

– Пошли, милый.

Хедли открыл глаза. Рядом с ним стоял крошечный юноша с каштановыми волосами и взволнованно ждал: глаза его горели, а губы подергивались от страстного желания.

– Пошли со мной, милый. Я позабочусь о тебе.

– Еще бы, – в один голос подхватили остальные.

Хедли неуверенно сполз с табурета. Его повели под руки: крошечный юноша с каштановыми волосами крепко схватил за предплечье. Хедли вывели из бара, мимо шумной толпы элегантных парней. У двери он резко остановился и сказал:

– Нет.

Внезапное волнение и испуг.

– Что такое?

– Не бойся, – быстро вмешались другие. – Томми позаботится о тебе. Накормит и выходит.

– Да, выходит.

– Он уложит тебя в постель и поухаживает за тобой.

– Он уложит тебя в постель, и ты сможешь объедаться конфетами, спать и поправляться, и тебе больше никогда не придется ничего делать.

– Нет, – повторил Хедли. – Уберите на хер свои жидовские лапы.

– Что он говорит?

– Что говорит наш сладенький?

Хедли тупо стоял на своем. Он не ослышался? Они действительно это говорили? Хедли встряхнул головой, но она так и не прояснилась. Все было туманным и неопределенным. Стройные, красивые фигуры колыхались и мельтешили. Лица, стены бара – все это отступило и померкло, а затем нехотя вернулось вновь. Хедли попытался их как-то закрепить, но они оставались мучительно иллюзорными. Даже пол под ногами был мягким, как желе. Жидким и текучим.

– Отвалите! – гаркнул Хедли, резко развернувшись и высвободив руки. – Прочь от меня!

Его буйство напугало их. Они ретировались машущей крыльями, кудахчущей стайкой и встали в паре футов безопасным полукругом. Юноши стали настороженно ждать с горящими глазами. Зашушукались голоса. Бледные руки мелькали, ни на миг не останавливаясь.

– Не отпускай его, – сказали голоса. Парня по имени Томми подтолкнули вперед. – Не дай ему уйти. Он клевый. Взгляни на его миленькую мордашку. На его светлые волосы. Маленькие губы. Голубые глаза. Томми, он уйдет! Твой любовник хочет уйти!

– Совсем он не симпатичный, – возразили другие голоса, – а одутловатый. Взгляни на его глаза. Красные, как у курицы.

– Но какая славная пухлая курочка.

– Чересчур пухлая. Он слишком мягкий.

– Как тесто. И липкий.

Голоса сердито повысились.

– Нет! – послышались протесты. – Перестаньте говорить так! Это неправда!

– Он слишком похож на девчонку. Он всего-навсего гадкая испорченная девчонка.

– Он бездельник, – хором подхватили другие. – Безмозглый лентяй.

– И он бросил жену.

– Да, он сбежал со шлюхой. Потерял работу, бросил жену и ударил лучшего друга. А еще он оставил и запер в машине своего несчастного ребеночка.

– Он конченый человек. Он не смог удержаться на вшивой должности какого-то продавца.

Голос возразил:

– Он сам уволился!

– Он не смог удержаться даже на такой убогой работенке. Он оказался недостаточно хорош для этого.

– Он оказался слишком хорош. Он не создан для подобной работы. Взгляните на его руки. Он художник. Взгляните на его лицо. Он незаурядная личность. Он возвышенный. У него благородное лицо и руки. Он рожден для большего.

– Он не способен зарабатывать на жизнь и содержать жену.

– Эту надутую жабу? Да кому захочется ее содержать?

– Она висела, как камень у него на шее. Он должен стремиться к лучшему. Он рожден не для этого.

– Для чего же он рожден?

– Томми, подумай, для чего он рожден. Подумай, лучше ему будет с тобой или хуже?

– На всю жизнь.

– До гробовой доски.

Хедли нашел дверь и протиснулся в нее. В лицо ударил порыв зябкого ночного ветра, и у Хедли перехватило дух. Ветер яростно овевал его, пока он торопливо шагал прочь от двери по серому бесшумному тротуару.

Следом за ним повалила толпа. Светящиеся, неярко белеющие фигуры. Бледные и восковые. Они носились вокруг, мечась и соприкасаясь, точно гонимые ветром листья. Фосфоресцирующие ночные листья.

– Не уходи! – слабо крикнул один.

– Вернись! – жалобно запричитали голоса.

– Останься с нами!

– Ты один из нас!

– …один из нас…

Световые зайчики заплясали, и их унес ночной ветер. Волшебные жезлы скрылись в зябкой темноте, когда Хедли свернул за угол и побежал, куда глаза глядят. Он был единственной живой душой. Пустынные, безлюдные улицы. Большие заброшенные здания. Порожнее небо над головой. Далекие звезды. Ветер хлестал в лицо, пока Хедли мчался с распахнутым ртом и прикрытыми глазами, судорожно глотая воздух.

Он бежал, как безумный, еще раз свернул за угол и выскочил на середину улицы. Хедли мчался все быстрей и быстрей. За спиной нарастал громкий шум. Оглушительный гул, который вдруг усилился с пугающей внезапностью. Неожиданно Хедли озарил свет, и его силуэт словно выгравировали на темной стене здания.

В смущении Хедли остановился. В ушах стоял рев. Громовой грохот, смешанный с пронзительным воем. И яркий свет. Хедли ослепили. Он двигался в застывшем полукруге, заслоняя руками глаза…

Что-то ударило его, и он невесомо, бесшумно полетел по ночному небу. Крошечный уголек, подхваченный ветром и несущийся в темноте. Хедли ничего не чувствовал – ни шума, ни веса.

И даже когда он приземлился, не было никаких ощущений – лишь смутное осознание, что он больше не движется. А затем все, что осталось от него, растворилось в темноте. Только пустота и бесконечный бесформенный мрак, в котором он уже когда-то пребывал.

Хедли медленно проснулся. Все было странным. В минутном приступе паники он попытался выяснить свою личность. Кто он? Где находится?..

Удалось сфокусировать взгляд. Хедли лежал в небольшой комнате – странной, незнакомой. В окно лился унылый, серый свет позднего утра. Небо было покрыто облаками, шел дождь. На промокшем деревянном заборе лежал холодный, влажный туман, задний двор зарос бурьяном и был завален ржавыми пивными банками. Сама комната очень старая. Немыслимо высокий потолок. Желтая краска. На конце скрученного пучка черной проволоки висела старомодная железная люстра. Высокий и строгий деревянный комод с отбитыми краями, выкрашенный белой краской. Круглые фарфоровые ручки. Пол застелен выцветшим, потрескавшимся линолеумом. Кровать железная и широкая, высоко поднятая над полом. Узкое окно. Поломанные жалюзи. Пыльные кружевные шторы, порванные и отяжелевшие от времени. Выставленные в ряд старинные книги в кожаных переплетах заполняли угловой книжный шкаф от пола до потолка. Рядом с кроватью стоял стул с плетеным сиденьем, и на нем лежала его одежда.

Безучастно уставившись на свою одежду, Хедли почувствовал, что в комнату заглядывают мужчина и женщина.

То была пожилая парочка: два сморщенных, хрупких человека прижимались друг к другу, встревоженно пялясь на него черными глазами-бусинками. На женщине была кружевная хлопчатобумажная шаль и бесформенное платье, прикрытое остатками домашнего халата. Мужчина был в коричневой рубашке, красных подтяжках, темных мешковатых штанах и каких-то тапочках. Волосы у обоих редкие и седые: тонкие, как паутинка, сухие пряди облепляли морщинистые черепа. Пергаментные, обветренные, состарившиеся черепа…

Первой заговорила старушка. Голос у нее был низкий, гортанный, с сильным акцентом. Они оказались немцами: желтоватые лица, большие красные носы, выпяченные губы. Немецкие крестьяне с широкими ладонями и ступнями.

– Bitte, – пробормотала старушка, – es tut uns furchtbar leid, aber…[91] – Она осеклась, кашлянула, посмотрела на мужа и продолжила: – Как вы себя чувствуете, мистер? Как вы?

– Все хорошо, – ответил Хедли.

Мужчина прокашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони и угрюмо сказал:

– Мы сбили вас на своем грузовике. Вы стояли посреди улицы.

– Я знаю, – промолвил Хедли.

Старушка быстро добавила:

– Мы не виноваты: вы сами там стояли. Selbstmord… – Она с опаской посмотрела на мужа. – Er wollte selbst vielleicht…[92] – Снова повернувшись к Хедли, старушка спросила: – Почему вы там стояли? Что вы делали?

– Вам повезло, – проворчал старик. – Кости не сломаны. Мы ехали домой из деревни – из Пойнт-Райс-Стейшена. У моего брата там бакалейный магазин, – его толстые губы дернулись в чуть заметной, неуверенной улыбке, словно он делился тайным знанием. – А вы были пьяны, nicht wahr? Getrunken, mein lieber junge Mann[93].

– Все верно, – бесстрастно сказал Хедли, не чувствуя ничего, кроме тупой пустоты.

Старик возбужденно втянул носом воздух, повернулся к жене и ткнул в нее пальцем. Хлынул поток немецкой речи: оба одновременно затрещали, жестикулируя и размахивая руками. Древние морщинистые лица засветились торжеством: с души у них словно камень свалился.

– Пьян, – с гордостью повторил старик. – Понимаете? Вы были пьяны, – показав пальцем на Хедли, он многозначительно воскликнул: – Это вы виноваты!

– Конечно, – равнодушно произнес Хедли. – Я виноват.

Это сняло напряжение. Пожилая чета расплылась от радости: оба ворвались в комнату и с облегчением подошли к кровати, сияя от счастья.

– Вот видишь, – обратился старик к своей жене. – Я же тебе говорил. Субботний вечер, junge Leute freuen sich – ich erinnere mich ganz[94], – он подмигнул Хедли. – Вам повезло, мистер, – повторил немец. – В следующий раз вам может не повезти. Да, мы подобрали вас и привезли сюда. Приютили и поставили на ноги.

Хедли знал, что они побоялись звонить в полицию, побоялись что-то предпринимать и подобрали его, положили в свою машину и отвезли к себе домой, но промолчал. Это не имело значения… Точно так же, как их прежний страх или нынешнее хорошее настроение. Хедли думал о Пите на заднем сиденье «студебекера». Прошло двенадцать часов.

– Теперь послушайте, – старик обращался к нему. – Вы не сможете причинить нам неприятности, иначе вас арестуют за пьянство. Verstehen Sie[95]? Ха, – он мудро кивнул с извечным крестьянским лукавством. – Мы очень хорошо обошлись с вами: привезли сюда и поставили на ноги. Мы ухаживали за вами… Взгляните на свое лицо – мы его забинтовали. Да, моя жена – дипломированная медсестра. Мы хорошо за вами ухаживали.

Оба пристально посмотрели на него, ожидая, что он скажет. Они были уверены: теперь-то им бояться больше нечего.

Хедли осторожно ощупал свое лицо. Губы были покрыты какой-то мазью. Ладони тоже. Он весь был в синяках. Все тело болело и казалось чужим. Его одежда, сложенная грудой на сиденье стула рядом с кроватью, выглядела, как куча незнакомого тряпья. Разве это его одежда? Ему вдруг захотелось посмотреться в зеркало. Хедли решил было попросить у старушки зеркало, но говорить оказалось трудно: он попробовал, но вскоре отказался от попыток, откинулся на металлическое изголовье и слегка провел пальцами по разбитому носу. Его помыли и немного подлечили. В висках вспыхнула боль, и Хедли оставил нос в покое.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил старик. – Что вам нужно?

– Я хочу поесть, – ответил Хедли.

Они переглянулись, а затем посовещались.

– Чего вы хотите поесть? – подозрительно спросил старик. – У нас не так уж много еды: вы же знаете, сегодня воскресенье.

Хедли замялся и надолго задумался.

– Я хочу арахисовое масло и сандвич с джемом, – наконец сказал он со святой убежденностью.

Их глаза расширились от удивления.

– Что-что?

– Прошу вас, – Хедли хотел продолжить, но не нашелся, что сказать, замолчал и стал с надеждой ждать.

– Может, лучше миску горячего куриного бульона? – спросила старушка.

Хедли покачал головой.

Они снова посовещались.

– Ладно, – неохотно сказала старушка, и они медленно направились к двери. – Знаете, вы не можете долго здесь оставаться, – предупредила женщина. – Нам не по карману вас кормить: у таких людей, как мы, не очень много денег.

– Я понимаю.

Старик облизнул свои надутые губы, а его крошечные глазки вспыхнули и тут же погасли.

– Если вы останетесь здесь, нам придется на вас заявить, – хрипло сказал он.

– Согласен.

Пожилая чета вышла в прихожую.

– Разве у вас нет семьи? – в лоб спросила старушка. – Eine Frau und – entschuldigen Sie bitte – wir haben das Bild von deinem Sohn in dem… – Она сконфуженно хихикнула. – Красивый мальчик – ist deiner[96]?

– Да, – сказал Хедли. Он ответил бы на любой вопрос, лишь бы спровадить их из комнаты. – Да, это мой сын.

– Вы играете в шахматы? – спросил старик, когда женщина скрылась в коридоре, направляясь к лестнице. Жена резко окликнула его, и голова мужчины быстро отвернулась. – Поговорим позже, – пообещал он Хедли и громко крикнул жене: – Ich komme[97]!

Хедли лежал и прислушивался. Он слышал, как они спустились вниз: приглушенные звуки постепенно затихли и полностью смолкли. Затем издалека донесся шум открываемых и закрываемых дверок. Посуда. Столовое серебро. Негромкая воркотня спорящих голосов.

Хедли быстро выпрямился и откинул покрывала. Отчаянным усилием спустил ноги с кровати на пол. Тело было жестким, как железо: он чуть не вскрикнул, когда попытался взять одежду. Руки и ладони горели огнем, Хедли едва мог пошевелить пальцами.

Он побыстрее оделся, но обуваться не стал. Засунув туфли в карманы пальто, похромал к окну. Оно было закрыто на защелку. Хедли без труда открыл мудреную ржавую щеколду и дернул за окислившиеся металлические ручки. Окно не открывалось: оно заржавело, и его покрасили закрытым. Хедли потянул изо всех сил. Неожиданно окно поддалось и с недовольным скрипом заскользило вверх. Он ловко подсунул под него предплечья, встал на колени и напрягся, сцепив руки. Окно наполовину открылось. Хватит.

Хедли перелез на узкий железный балкон, где его окутал промозглый туман, холодный и пронизывающий. Пелена едкой воды медленно опускалась на захламленный двор, заборы, трухлявый гараж. Хедли перемахнул через перила и спрыгнул с балкона на землю.

Босые ступни ударились с ошеломительной силой. Он промазал и приземлился не на мягкую траву, а на бетон. Разбитые ноги пронизала тошнотворная боль. Хедли рухнул мешком и стал извиваться, пытаясь сдержать душивший его крик. Стюарт долго там провалялся, отгоняя от себя накатывающую темноту и дожидаясь, пока к ногам вернется хоть какая-то чувствительность. В окне послышались голоса, началась взволнованная суета. Лица выглянули и тут же спрятались. Пронзительные выкрики. Беготня.

Надо было поторапливаться. Ему с трудом удалось встать и проковылять пару шагов. Придерживаясь за стену дома, он добрался до чугунных ворот.

Хедли принялся дергать ворота холодными, занемевшими пальцами. Наконец он сумел распахнуть их и прохромал наружу. Узкая бетонная дорожка вела меж двумя высокими и старыми деревянными жилыми домами. Он поспешил в сторону улицы, располагавшей за ними. Мимо с влажным свистом пронеслись несколько машин. Хедли увидел другие дома, бетонные парадные лестницы, огромное скопление квартир, окутанное кружащимися хлопьями тумана. Бетонная дорожка казалась бесконечной. Одна туфля выпала из кармана, и пришлось наклониться за ней.

Хедли присел на корточки и стал обуваться. Пальцы не слушались, так что не получилось завязать шнурки: он оставил их развязанными и поковылял дальше. Улица приближалась мучительно медленно. Он почти дошел. Пришлось согнуться, чтобы пройти под выступом подоконника. Еще один шаг, затем другой, третий…

Перед ним выросла гигантская фигура, перерезавшая путь к улице. Мужчина в майке и грязных штанах, с огромным лицом, колючими баками, валиками красной плоти, гнилыми зубами, крошечными воспаленными глазками и невыразительным расслабленным ртом. Позади человека семенила пожилая парочка немецких крестьян, слышались их пронзительные и властные голоса.

– Fang ihn an[98]! – визгливо кричали они человеку. – Скорей!

К Хедли потянулась огромная волосатая лапища. Он отвернулся и неуклюже пошкандыбал прочь. Рука грубо и медленно попыталась схватить его, но он проворно увернулся. Согнувшись почти вдвое, Хедли пробежал мимо второго подоконника: гигантская фигура развернулась и двинулась следом. Достигнув подоконника, она слегка наклонилась и потянулась к Хедли. Острый конец деревянной балки угодил великану в самый висок.

– Тьфу, – выругался человек, и на его лице застыло удивление. Он медленно повернулся к подоконнику, подняв сжатый кулак. Хедли дал деру. Добежав до тротуара, он вихрем помчался по улице.

По влажному скользкому холму осторожно тащился автобус. Хедли запыхался от бега, кожа взмокла от тумана. Когда Хедли закричал, размахивая руками, автобус сбавил скорость, изрыгнув едкие клубы угарного газа. Водитель, смуглолицый мужчина средних лет, сурово показал на автобусную остановку в конце квартала. Переключив передачу, он слегка увеличил скорость.

Хедли побежал за автобусом. Пассажиры наблюдали – кто с изумлением, кто с возмущением, а некоторые с весельем. На остановке автобус притормозил: двери распахнулись, и на землю спрыгнули три девушки. Хедли забрался внутрь, тяжело дыша и отдуваясь, протиснулся мимо водителя и поискал ближайшее свободное место.

– Десять центов, мистер, – терпеливо сказал водитель.

Хедли охватила паника. Он плюхнулся на сиденье и принялся обшаривать карманы. Десяти центов у него не было: осталась лишь смятая пятидолларовая купюра. Он косолапо вскочил и побежал к задней двери… но автобус уже тронулся. С глупым видом Хедли остался стоять на площадке, не зная, что делать, и понимая лишь, что у него нет того, чего требует водитель.

– Где вы хотите сойти, мистер? – спросил водитель с усталой вежливостью. – Здесь, мистер?

Хедли не смог ответить. Он ухватился за поручень и крепко повис на нем: снаружи влажно мелькали дома и машины. Пассажиры вытягивали шеи и всматривались в Хедли со страхом и любопытством, гадая, что же он собирается сделать и чем могут для них обернуться его страдания.

На следующей остановке автобус притормозил, и двери автоматически открылись. Хедли соскочил на асфальт. Автобус, немного помедлив, тронулся и загромыхал вверх по крутому холму. Вскоре он скрылся из виду, запах рассеялся, а шум стих.

Сделав глубокий, судорожный вдох, Хедли зашагал. Справа от него находился центральный деловой район – скопление закрытых магазинов на Маркет-стрит. Где-то вдали располагались Мишен-стрит и трущобы, лачуги и забегаловки Тендерлойна. Ну, и автовокзал дальнего следования.

Он повернул в ту сторону.

В два часа дня он сошел с автобуса в Сидер-Гроувс. Враждебный, беззвучный дождь моросил над домами и улицами. Сгорбившись, Хедли снова зашагал.

За минуту он добрался до промышленной зоны: автовокзал находился как раз на ее окраине. Отыскал хорошо знакомый товарный склад и голую, пустынную автостоянку за ним. В дальнем углу стоянки виднелся мокрый серый «студебекер» – на том самом месте, где Хедли его оставил.

Но что-то было не так. Окна опущены… а ведь он их поднял перед уходом. На залитом дождем асфальте что-то блеснуло: осколок стекла. До Хедли мгновенно дошло: окна разбили, а машину открыли. Кто-то заметил Пита.

Хедли предусмотрительно прошел мимо, забрел в дешевую кафешку и заказал чашку кофе. Сидя за стойкой у орущего музыкального автомата, он попивал кофе и напряженно наблюдал за стоянкой. Это отняло больше получаса, но в конце концов произошло именно то, чего он ждал. От противоположного дверного проема отделился полицейский в темном армейском дождевике и пересек улицу, направляясь к автостоянке. Из темноты появился другой полицейский, они перебросились парой слов и затем разошлись. Каждый вернулся на свой пост и слился с тусклым пейзажем.

Хедли отодвинул свой кофе и встал: он потерял Пита, и его разыскивала полиция. Толкнув дверь, Хедли вышел из теплого желтого кафе на промозглую дождливую улицу. Не оглядываясь, быстро свернул направо. Никто его не преследовал.

В карманах лежали три однодолларовых бумажки – все, что осталось после покупки билета на автобус. Тщательно порывшись, Хедли нашел полтинник, четвертак и два десятицентовика. Невдалеке виднелся угрюмый силуэт дешевой гостиницы для транзитных пассажиров.

– Сколько? – спросил Хедли у портье, опиравшегося на засиженную мухами стойку. – Одиночный без туалета.

Прежде чем ответить, портье досконально его изучил. Это был высокий молодой человек с желтоватым, прыщавым лицом и копной густых и жирных черных волос, зачесанных за уши, в грязной голубой рубашке и заляпанных едой слаксах.

– Похоже, с вами что-то стряслось, – апатично сказал он.

Хедли промолчал.

– Три доллара, – ответил портье. – Багажа нет?

– Нет.

– Оплата авансом.

Сумма оказалась больше, чем он ожидал. Но Хедли расписался в реестре и протянул банкноты. Выверенным жестом портье передал ключ с тяжелым прямоугольником из красной пластмассы, на котором были выбиты название и адрес гостиницы, а также номер комнаты. Презрительно изогнувшись всем телом, портье указал на пролет широкой деревянной лестницы и пристально следил за Хедли, который повернулся спиной к вестибюлю и поднялся на второй этаж.

Номер был просторным, тоскливым и нечистым. Хедли тотчас открыл окно и впустил поток сырого послеполуденного воздуха. Серые тягучие шторы гнетуще заколыхались. За окном несколько грузовиков шумно проехали по мокрой дороге, траурно шелестя шинами. День выдался мрачным, свинцово-серым. Людей на улице было немного: они шныряли в тяжелых дождевиках, под зонтиками. От промозглого холода у Хедли заныла челюсть: вокруг сломанного зуба медленно распухала и гноилась десна.

Хедли не мог находиться в этом номере.

Вскочив на ноги, Хедли поспешно вышел в коридор, захлопнул за собой дверь и спустился в вестибюль. Там он увидел лишь регистратора. На полке над его головой стоял желтый пластмассовый переносной радиоприемник, откуда раздавались визгливые звуки гавайской гитары из какого-то вестерна. Портье склонялся над книжкой карманного формата, раскрытой на стойке. Хедли сделал бесцельный, отчаянный круг, после чего плюхнулся на ветхий плетеный стул у окна.

Он задумался: что ему дальше делать? Куда направиться, да и каким образом? От его плана не осталось камня на камне. Вообще ничего больше не осталось.

Некоторое время Хедли таращился на автомат по продаже сигарет в углу вестибюля. Вынул мелочь, но затем спрятал. Все оставшиеся деньги должны пойти на ужин: его желудок уже начал тошнотворно урчать. Но какой еды он мог купить на семьдесят пять центов?

В зеркальное стекло гостиничного вестибюля барабанил дождь. Плеск воды под ногами прохожих отражался эхом через открытую дверь. Хедли сгорбился с жалким видом, почувствовав настойчивые толчки паники.

Пока он сидел и размышлял, вошел человек и сел на продавленный диван напротив. Лысый пожилой мужчина с густыми черными усами, в помятом коричневом пальто и сером спортивном свитере, в вельветовых брюках и черных кожаных модельных туфлях.

Человек кивнул.

– Добрый день.

– Добрый, – буркнул Хедли.

– Вы повредили себе челюсть, мой друг, – торжественно заявил мужчина.

– Да, – ответил Хедли.

Человек достал изогнутый портсигар под золото, вынул оттуда сигарету с пробковым фильтром и протянул портсигар Хедли.

– Спасибо, – поблагодарил Хедли, взяв одну.

– Послушайте, – сказал мужчина с легким акцентом, подался вперед и подкурил сигарету Хедли боком коробки: это оказался комбинированный портсигар-зажигалка. С широкой зубастой улыбкой человек откинулся назад и подкурил собственную сигарету. – Весьма недурно, вам не кажется?

– Ну да, – безразлично сказал Хедли.

Человек окинул взглядом вестибюль. Его глаза расширились и округлились, а рот распахнулся в удивлении.

– Какая кошмарная гостиница, – сказал он с благоговейным страхом.

Хедли кивнул.

Мужчина обмяк, криво ухмыльнулся и пожал плечами.

– Я – ее владелец, – он протянул широкую, мягкую ладонь, в мясистые пальцы которой впивались два золотых кольца. – Вы слышали обо мне? Я – Преоволос. Джон Преоволос, – он дернул головой. – Я владею магазином сигар и магазином подержанной мебели вон там, – мужчина снова дернул головой. – Ресторан на той стороне… обслуживает гостиницу. Правда, замечательно?

– Ну да, – ответил Хедли: этот упитанный грек слегка развеселил его.

– Послушайте, – напряженно сказал Преоволос, подавшись вперед и низко наклонив лицо к Хедли. – Это захудалая гостиница, да? Выскажите свое мнение.

– Да, – признался Хедли.

Преоволос вздохнул.

– Так и я думал, – он воспринял новость с философским спокойствием, а минуту спустя горестно поинтересовался: – Номера тоже? По-вашему, они такие же?

– Боюсь, что да, – ответил Хедли. – Возможно, хуже.

Преоволос тяжело осел.

– Именно так я и думал. Едва вошел в дверь, тут же сказал себе: «Номера еще хуже», – он выжидающе взглянул на Хедли. – Судя по вашему виду, вы из хорошей семьи. Это правда?

– Да, – подтвердил Хедли. – Я из хорошей семьи. Мои родственники живут в Нью-Йорке. У них куча денег.

– Ваш отец – бизнесмен?

– Он был врачом.

– Профессионал, – с довольным видом кивнул Преоволос. – Я так и подумал, когда вас увидел. «Семья этого молодого парня занимается бизнесом или какой-нибудь профессией, например, медициной либо юриспруденцией». Послушайте, – серьезно сказал Преоволос, – я вам кое-что скажу. Эта гостиница – ерунда, – он отмахнулся от нее, сердито насупившись. – Я расскажу вам о том, о чем думал все утро. Этот город мертв. Ему конец. Вы знаете, где что-то действительно происходит?

– Где?

– В Милпитасе.

– И что же происходит в Милпитасе? – спросил Хедли, невольно улыбнувшись.

Преоволос глубоко взволновался.

– Послушайте, – произнес он, задыхаясь. – Там в Милпитасе одна крупная корпорация – я не могу сообщить вам ее название – скупает землю. Тысячи акров за бесценок. Крупная корпорация выжила из ума? После дождичка в четверг. Эта корпорация – я не могу сообщить вам ее название – собирается в ближайшие месяцы подготовить торговые операции. Милпитас станет крупным городом. Милпитас разрастется.

– И вы собираетесь в этом участвовать? – спросил Хедли. – Собираетесь перебросить эту гостиницу туда?

С обрюзгшим от самодовольства лицом Преоволос торжественно изрек:

– Эта гостиница – ерунда. Я уже купил землю для новой. Когда открою ту, снесу эту. Даже не стану ее продавать: просто сдам в утиль. Раздам доски бесплатно. Видеть ее больше не желаю, – его лицо засветилось восторгом, каким-то религиозным экстазом. – Моя гостиница в Милпитасе, – прошептал грек, зажмурившись. – Какое место! Когда я построю ее… – Неожиданно он вскочил и похлопал Хедли по колену. – Приятно было познакомиться, – бодро сказал мужчина. – До встречи! Дайте мне знать, если вас обслужат без должного уважения. Я приложу все усилия, чтобы сделать ваше пребывание приятным.

Преоволос раскланялся и скрылся в служебном помещении. Вестибюль опустел: лишь Хедли сидел на плетеном стуле, да регистратор за стойкой читал книжку Микки Спиллейна[99] карманного формата.

Немного спустя Хедли встал и вышел из вестибюля на темный, мокрый тротуар. Джон Преоволос вселил в него некоторую беспечность. Он прошел мимо кафе Преоволоса: оно было таким же убогим и захудалым, как его гостиница – по всей вероятности, как и все, чем владел грек. Хедли задумался, где же находится этот Милпитас? И почему грек выбрал его как иллюзорное царство грез… Название не возбуждало особого интереса.

Хедли вошел в здание автозаправки «стэндард ойл» и спросил:

– Какие у вас есть географические карты? Мне нужен весь комплект.

Техник неприязненно вытаращился на Хедли, после чего показал на стеллаж.

– Сами смотрите.

С минуту Хедли перебирал их: нашел карту Области Залива, карту округа Сан-Матео, план города Сидер-Гроувс.

– Это все? – спросил он.

– А что вам нужно? – брюзгливо сказал техник. – Пиратская карта?

– Мне нужны карты каких-нибудь стран. Есть карта Мексики? Канады?

– Нет даже Калифорнии, – ответил техник и встал, когда у бензоколонки остановилась машина.

Хедли вышел из здания заправки и побрел прочь. На Хай-стрит свернул направо. Невдалеке был припаркован большой четырехдверный «бьюик» бело-голубого цвета, с опущенными окнами. На полке под задним стеклом лежала груда карт. Хедли пошел дальше, заглядывая в каждую припаркованную машину. Подойдя к автомобилю с мэрилендскими номерами, остановился и попробовал дверную ручку. Дверца открылась, и он быстро проскользнул в салон: это был старомодный «олдсмобиль» – как минимум, двенадцатилетний. Порывшись в бардачке, Хедли нашел кипу засаленных, помятых карт разных стран.

Закрыв дверцу, он поспешил обратно тем же путем, каким пришел, крепко сжимая в руках карты. Поднялся по гостиничной лестнице, перескакивая через ступеньку, вошел в свой номер и захлопнул за собой дверь. А минуту спустя разложил карты на кровати.

Пока Хедли изучал их, его сердце мучительно билось. Карты Колорадо, Юты, Техаса… штатов, где он никогда не был, областей, достигнутых и пересеченных довоенным «олдсом».

Хедли не мог справиться с волнением. Он с дрожью встал и заходил кругами в нервном нетерпении. Рассмотрел свое лицо в зеркале над туалетным столиком. Поврежденная челюсть покрылась сизоватым налетом: нужно было побриться. Волосы мокрые и непричесанные. Одежда в безнадежном состоянии: костюм порван, а рубашка изодрана и замарана. Губы распухли, щеки исполосованы порезами, но и тут ничем не поможешь. Во всяком случае, можно хотя бы привести себя в порядок.

Собрав все свои деньги, Хедли поспешил вниз и вышел на тротуар. В аптеке на углу приобрел дешевую безопасную бритву и десятицентовую упаковку лезвий. Сколько осталось? Девятнадцать центов… Он купил еще кусок душистого мыла и вышел.

В общей ванной, расположенной дальше по коридору, Хедли принял основательную, роскошную ванну. Холодный дождь барабанил в окно, а капли стекали на подоконник, пока Хедли лежал и дремал в огромной железной ванне, погрузившись до подбородка в горячую, как кипяток, воду. Высокий, унизанный паутиной потолок казался очень далеким. Приспособления были допотопные и вычурные. На вешалке висело пожелтевшее полотенце, протершееся от непрерывного использования. Хедли сбросил свою одежду грудой на единственный стул.

Когда он закончил мыться, в комнате потемнело от пара. Выдернув затычку, Хедли вылез из ванны и принялся осторожно вытирать свое саднящее тело. Тяжелый теплый воздух благоухал мылом – резким древесным ароматом, который расслаблял и вгонял в сон. Хедли побрился, склонившись голым над раковиной. Волосы на теле взмокли от пара и пота. Затем Хедли плеснул в лицо холодной водой, бережно обращаясь с ушибленной челюстью, причесался и оделся. Он распрямил и разгладил, как мог, одежду, стараясь не задеть сломанное ребро. Вытерев зеркало полотенцем, Хедли увидел, что, учитывая все обстоятельства, выглядит он не так уж плохо.

Когда Хедли проходил мимо портье, тот подозрительно зыркнул. Стюарт широко ухмыльнулся в ответ и, не останавливаясь, пересек вестибюль и вышел прямо под дождь. Впрочем, он уже перестал: над унылыми тротуарами и припаркованными машинами лишь кое-где моросило. Широким шагом Хедли направился по улице к железнодорожным путям и рядам зданий за ними.

Первая автостоянка оказалась закрыта: меж двумя столбами виднелась провисшая цепь, а приземистая оштукатуренная контора была наглухо заперта. В тумане стояли ряды молчаливых, тускло блестевших машин – железные звери, дожидавшиеся выходных. Хедли замешкался, любуясь громадиной красно-кремового «кадиллака», а затем перешел на другую сторону улицы, где находилась вторая стоянка.

Цепь там была опущена: между рядами припаркованных машин робко ступали мужчина и женщина, дотрагиваясь до них и запальчиво перешептываясь. Мужчина проверял ногой шины, поглядывал на счетчики пробега, садился на корточки и проводил руками по брызговикам и бамперам. Женщина хмуро шагала следом, скрестив на груди руки. В паре футов стоял рыжеволосый человек без пиджака, наблюдая за ними с отрешенно-веселым видом. Лицо его обгорело, и кожа слазила: это был продавец.

Хедли шагнул на стоянку и приблизился к первому попавшемуся автомобилю – голубой «меркьюри». Хедли поразили ее размеры, и он обошел машину кругом, потрогав гладкий капот, вытерев капли воды с зеркала заднего вида, заглянув внутрь и испытав благоговейный страх перед обивкой салона и множеством круговых шкал, ручек, рычагов на приборной доске.

Хедли попытался представить, сколько она стоит. На ветровом стекле плакатной краской были размашисто написаны слова:

«СПЕЦИАЛЬНЫЙ АВТОМОБИЛЬ-МЕЧТА!!!»

Дверца была не заперта. Хедли казалось невероятным, что столько огромных, блестящих автомобилей собрано на одной стоянке. Да еще и с незапертыми дверьми… к тому же он видел ключи в замках. Машина была готова к поездке. Просто чудо.

Фланируя вдоль вереницы машин, Хедли рассмотрел «бьюик», «форд», еще два «бьюика», «олдсмобиль», зеленую «десото» и наконец громоздкий «хадсон», похожий на танк. «Хадсон» сверкал пушечной бронзой: его мокрые бока блестели, словно он поднялся со дна океана – оскаленное морское чудище из стали, хрома и стекла. Хедли боязливо открыл дверцу и взглянул на приборную доску, руль, сияющие круговые шкалы и кнопки. Он никогда в жизни не видел столько кнопок.

Пока Хедли заглядывал в салон «хадсона», рыжеволосый человек подошел и остановился в паре футов.

Хедли неуклюже отступил от автомобиля.

– Классная тачка, – в замешательстве сказал он.

Человек кивнул в терпеливом согласии.

– Да уж.

Скрестив руки, он прислонился к крылу «крайслера» с откидным верхом. Рубашка продавца намокла от мороси, а лицо было безучастным и добродушным: его вовсе не беспокоил побитый вид Хедли. Парочка ушла вдоль по улице, советуясь: Хедли был единственным покупателем.

– Сколько? – спросил он, напрягая голос.

Человек почесал подбородок большим пальцем, словно тут же совершая вычисления, но вместо ответа стал обходить машину по кругу.

– Он заботился о шинах, – сказал продавец.

– Кто? – с сомнением в голосе спросил Хедли.

– Прежний владелец. Вице-президент здешнего филиала «Банка Америки». Он изредка выезжал на ней за город. Банк предоставил ему в распоряжение «шевроле», выписал счет на представительские расходы, – человек засунул руку с рыжеватыми волосами в кабину «хадсона» и нажал кнопку: капот поднялся, и человек зафиксировал его. – Конечно, покупая этот «хадсон», он не знал, что его обеспечат служебным автомобилем. Он покатался на нем около года, а затем передал нам. Взгляните на масляный фильтр.

Хедли посмотрел.

– Видите? – человек показал на запутанный лабиринт деталей. – И бензонасос абсолютно чистый. – Он с отвращением добавил: – Только представьте себе: владеть такой машиной и прятать ее в гараже. Это преступление.

Хедли покорно следовал за ним, пока он перечислял различные особенности автомобиля.

– Гидропривод, разумеется, – сказал он, отпуская муфту. – Вторичные камеры, радио, печка, ну и так далее. Он включал все это и никогда не замечал разницы, – продавец захлопнул капот ладонью. – Антикоррозийное покрытие. Планируете ездить по городу?

– Нет, – запинаясь, ответил Хедли. – Скорее, по автостраде.

Человек никак не отреагировал.

– Для вас это будет просто находка. Она буквально взлетает над землей… как ошпаренная кошка, – не меняя интонацию, он продолжил: – Садитесь и покатайтесь немного. Не стесняйтесь – ключ в замке.

У Хедли затряслись поджилки, он распахнул дверцу и уселся за руль, напротив сверкающей панели управления.

– Нет, – хрипло сказал он. – Но все равно спасибо. Во сколько… обходится такая машина в наши дни?

Человек сосредоточился, уставился в небо, насупился и наконец зашевелил губами. Хедли напрягся, но так и не расслышал сумму.

– Сколько? – повторил он.

– Ну, скажем, можно сбросить четыре сотни. Около сорока пяти в месяц, – не желая называть цену, человек просто тянул время.

Хедли подергал за рычаги управления.

– Конечно, классная тачка, – наконец сказал он. – Обалденная.

– Она довезет вас, куда захотите, – сдержанно подтвердил продавец, и оба усмехнулись над ложной скромностью этого замечания.

Вымученно улыбаясь, Хедли вылез из машины.

– Хорошо, – сказал он. – Я получил представление о том, что меня интересует. Я подумаю над этим. Я еще вернусь.

Не моргнув глазом, человек сказал:

– Когда вы вернетесь, этой машины здесь уже не будет.

– Не будет? – удивился Хедли.

– Да, одна пара придет за ней сегодня во второй половине дня, – он оглянулся, словно рассчитывая увидеть ее приближение. – Это ходкий товар.

– Придется испытать судьбу, – сказал Хедли. Сколько раз он говорил клиентам то же самое? Каждое слово, каждый оттенок интонации в небольшой речи продавца были взяты из учебников: Хедли занимался этой рутиной шесть дней в неделю, из года в год. Но ему захотелось машину, страшно захотелось. Он облизнул распухшие губы и нехотя двинулся к краю стоянки.

– Я вернусь, – пылко пообещал он.

Сдерживая презрение, человек кивнул, помахал и отвернулся, затем перешел на противоположную сторону стоянки и остановился вдалеке от Хедли.

Хедли поспешил по тротуару. Куда он поедет для начала? Невада, Орегон, возможно, даже Канада. Мир лежал перед ним, как на ладони: такая машина довезет куда угодно – никаких ограничений. Но Хедли сомневался, что раздобудет достаточно денег для покупки «хадсона»: он замедлил шаг – волнение постепенно спадало. Сбросить четыре сотни… Полная стоимость, наверное, доходила до тысячи восьмисот долларов.

Все зависело о того, сколько у него будет денег.

Хедли постарался вспомнить, как обычно поступал Фергессон… По крайней мере, часть субботних квитанций он уносил в конце недели домой, но даже в самом худшем случае в магазинном сейфе должно оставаться четыреста-пятьсот долларов.

На углу Хедли достал бумажник и заглянул туда. Ключ от магазина, медь и мелочь лежали рядом с ключом от машины Марши. Хедли вытащил его и зашагал, крепко сжимая в кулаке. Чем ближе он подходил к магазину, тем легче становилось на душе. Свернув на Сидер-стрит, Хедли уже почти побежал. Он дышал с присвистом, сердце колотилось.

Улицы были безлюдны. Хедли остановился на минуту, чтобы оглядеться: никто не наблюдал за ним. Да это и не важно. Люди привыкли видеть, как он заходит в магазин. Хедли мельком взглянул на хорошо знакомый старомодный фасад, витрины и выключенную неоновую вывеску.

«ПРОДАЖА И ОБСЛУЖИВАНИЕ СОВРЕМЕННЫХ ТЕЛЕВИЗОРОВ»

Хедли хорошо помнил комбинацию цифр для сейфа: он узнал ее много лет назад, заглянув Фергессону через плечо, когда тот прятал деньги.

Сквозь зеркальное оконное стекло виднелся плохо освещенный интерьер с неясными силуэтами. Ряды телевизоры лениво тянулись в глубь помещения. Дежурная лампочка мигала призрачно-голубым светом. Стюарт Хедли наклонился и выверенным жестом вставил ключ в замок.

Но ключ не повернулся. Он даже не вошел в замок до конца. Хедли долго стоял в оцепенении, ничего не понимая… пока его столбняк не перерос в недоверчивое возмущение.

Фергессон сменил замок. Вокруг его лицевой панели виднелся ободок чистой, свежей, недавно обнажившейся древесины. Сам замок был блестящим, металлическим, только что установленным. Видимо, Фергессон сделал это в субботу вечером после игры в покер, перед тем как пойти домой.

Хедли не мог попасть внутрь – его не пускали. В приступе гнева и разочарования он повернулся и со всей силы зашвырнул ключ в канаву. Тот подпрыгнул и упал в мусор и траву, смываемые темной струйкой воды в канализацию.

Потрясенный Хедли отошел от двери, отвернулся и бездумно устремился по улице, как вдруг краем глаза уловил какое-то движение. Он крутанулся на месте, подпрыгнул к окну и прижал к нему ладонь. В конторе на верхнем этаже сидел Джим Фергессон, перед которым были разложены груды ценников. Он смотрел на Хедли с каменным выражением, сурово и бесстрастно. Ничего не говоря, ничего не делая. Вскоре Фергессон встал и остановился у письменного стола с охапкой счетов и документов, по-прежнему не спуская глаз с Хедли.

В тумане отчаянно закипающей ярости Хедли заколотил в стекло.

– Впусти меня! – заорал он, затем вбежал на крыльцо и стал дубасить в дверь. – А ну открывай! Впусти меня!

Но Фергессон не шелохнулся.

В то воскресенье, вскоре после полудня, Джим Фергессон сам пришел в «Современные телевизоры». Когда он отпер входную дверь, его поразила полнейшая тишина: он чуть было не развернулся и не пошел обратно.

Фергессон не выносил эха собственных шагов, не выносил света дежурной лампочки. Наклонившись, он вставил в розетку вилку роскошной витрины с иглами «уолко», после чего мучительно распрямился: Фергессон старел. Он включил настольный приемничек, и через минуту оттуда послышались пронзительные звуки бейсбольного матча.

Из принесенной под мышкой картонной коробки Фергессон достал новый автоматический замок, нашел под прилавком молоток и отвертку и вскоре принялся за работу. Потребовалось не больше пятнадцати минут, чтобы снять старый замок и поставить новый. Фергессон перепробовал все ключи из связки – как изнутри, так и снаружи. С довольным видом он запер дверь, выбросил старый замок в мусорную корзину под прилавком и медленно побрел наверх.

Контора была захламленной и запущенной. Повсюду лежала пыль, валялись кучи стаканов и чашек, грязной посуды, скомканной вощанки; корзина для бумаг переполнилась и была окружена мусором. Письменный стол усыпан карандашной стружкой, заставлен пепельницами, полными окурков; рядом – отраслевые журналы и счета, записки, сложенные стопкой под телефоном, карточки, бумажки, книги и накарябанные телефонные номера.

Фергессон сдвинул все вбок и выдвинул ящики с дебиторкой.

На улице лил холодный дождь, а внутри магазина было сыро и немного зябко. Там никогда не бывало светло и сухо: старое здание с единственным световым люком, витринами и входной дверью, через которую поступал солнечный свет. У Фергессона пересохло в горле, и страшно захотелось горячего черного кофе.

В углу, под столом для пишмашинки, стояли бутылочки с сельдерейным экстрактом и шипучкой – обе пыльные и оплетенные паутиной: они находились там с самого первого раза, как Хедли их принес. В магазине оставались и другие вещи Хедли – его последние нестираемые следы. Где-то в ящике стола – его журнал учета продаж. А сверху на столе лежали груды выписанных им ценников. В чулане Хедли оставил галоши и галстук. Внизу в туалете, в аптечке, стояли пузырек «эррида», какие-то капли для носа, «анацин» и тюбик зубной пасты, которой он чистил зубы после обеда. Ну, и все эти бесконечные затеи Хедли: мелкий ремонт, кучки проводов и болтов, с которыми он возился непрерывно, до бесконечности. Подправлял, проверял, улучшал.

Напоминания были повсюду. Хедли проработал на него много лет. За такое время человек способен наследить по всему розничному магазинчику. Фергессон схватил обе пыльные бутылочки и попытался втиснуть их в корзину для бумаг, но та была переполнена. Наконец он взял ее, сунул бутылочки под мышку и отнес все в подвал, где стояли огромные картонки для мусора.

В подвале было холодно и страшновато. Отдел обслуживания погружен в кромешный мрак: единственная желтая лампочка на потолке слабо мигала. Фергессон высыпал мусор, помыл руки и отравился обратно наверх. Темнота, упадок и тишина. В его мироздание вновь проникал первобытный хаос. Повсюду хлам и грязь: верстак окружен старыми батареями для приемников, мотками проволоки, грудами выброшенных радиоламп. Кладовка завалена пустыми упаковочными ящиками, древесной стружкой, досками, погнутыми гвоздями, бутылочками с политурой, старыми инструкциями, молотками, отвертками. Ни у кого нет времени убираться. Всем некогда поддерживать в магазине надлежащий порядок.

Фергессон принес метлу и совок и начал подметать демонстрационную комнату. Телевизоры запылились, и старшеклассники вывели на них свои имена и непристойные словечки. На большом комбинированном «ар-си-эй» была нарисована раздутая женская грудь. Первобытную пыль потревожили недоразвитые создания, к которым сам Фергессон не имел никакого отношения. Он в ярости стер рисунок: они никогда не жили и не пробуждались от спячки. Отыскав засаленную тряпку, Фергессон принялся энергично полировать телевизоры.

Где-то в столе наверху, среди вороха бумаг, заметок и ценников, лежала записка с фамилией продавца телевизоров, которого изредка присылали из «ар-си-эй». Высокий, худой человек с невыразительным лицом казался вечно простуженным. Неряшливый и неразговорчивый, с вымученной улыбкой и скачущим кадыком. Кого бы еще могла прислать «ар-си-эй»? Улитка, черепаха, ползающая с тупой ухмылкой. Посредственность без каких-либо перспектив. Парочка приемов, бесконечное терпение, невосприимчивость к оскорблениям – идеальный современный продавец. Отличная замена Стюарта Хедли.

Еще Джо Тампини, но в нем этого нет. Тампини – вовсе не прирожденный продавец. Он слишком робок и застенчив с людьми. Тампини не умеет действовать нахрапом. Бросаться в бой и цеплять людей. Он лишен способности плести грандиозные небылицы, манипулировать телом и умом клиента: Тампини не околдовывает свою жертву волшебными чарами. Он так навсегда и останется ходячей книжкой ценников с карандашом, позволяя клиентам самим принимать решения.

В глубине души Стюарт Хедли кое-чем обладал. У него были перспективы. Достанься он Фергессону пораньше… будь у него возможность обучить Хедли по-своему, правильно воспитать с самого начала… Но четыре-пять лет – слишком мало. Тут нужна целая жизнь.

Фергессон задумался, что если бы Хедли достался ему лет в пятнадцать? Когда Хедли учился в старших классах и был парнем в джинсах и белой рубашке. Или еще раньше – лет в десять. Когда он учился в начальной школе и был совсем мальчишкой. Фергессон тщательно контролировал бы весь процесс обучения, наставил бы Хедли на путь истинный. Следил бы, чтобы он не нахватался всей этой дури, которой нахваталась нынешняя детвора.

Хедли двадцать пять. Родился в 1927-м. Если бы только Хедли попал к нему еще до Франклина Делано Рузвельта… до «Нового курса». Все эти безумные годы прекраснодушного либерализма страной правили фантазеры, и они до сих пор ею правят. Этот русский еврей Сидни Хиллман. Моргентау – еще один еврей. А хуже всех – Гарри Хопкинс[100].

В памяти Фергессона, полировавшего большой телевизор «филко», всплыл образ Хопкинса. Сутулая, угловатая фигура. Кривая усмешка. Впалые щеки, лихорадочный взгляд. Болезненная походка «недочеловека». Что-то вроде того продавца, что присылала «ар-си-эй». Их становится все больше и больше. Высокие люди с рассеянным взглядом и глупой, добродушной улыбкой, скроенные по рузвельтовскому лекалу. Исчезли расчетливые, приземленные, маленькие люди – прежняя раса, пришедшая первой и построившая страну. Мужчины с сигарами. Суровые практичные человечки, которые наплодили этих мечтателей с отсутствующим взглядом.

Родись у него сын, он стал бы таким же? Фергессон бешено полировал телевизор. Нет, уж его-то сын таким бы не стал. Его сын быля бы другим. Будь у него сын, он вырос бы таким, как надо.

Закончив полировку, Фергессон швырнул засаленную тряпку под прилавок, выключил бейсбол и поднялся в контору. Стянул чехол со счетной машины и принялся просматривать ленту дебиторской задолженности. Пока он сидел за столом, проверяя ленту, послышался слабый, гулкий щелчок, прозвучавший звонко и резко в тишине магазина.

Кто-то возился у двери. Фергессон поднял взгляд, удерживая карандаш над лентой. В дверном проеме замаячила темная, непрозрачная фигура. Фергессону потребовалась всего минута, чтобы узнать ее: поначалу он решил, что это какой-то запутавшийся клиент пытается войти, чтобы починить приемник или проверить радиолампы. Но потом Фергессон с болезненной дрожью осознал, что это Стюарт Хедли.

На минуту он встал и начал следить за тем, как Хедли безуспешно пытается открыть замок, багровеет от ярости и швыряет ключ в канаву. Фергессон видел, как Хедли направился прочь, а затем вдруг развернулся и двинулся назад, после чего прижал ладонь и лицо к окну.

Послышался голос Хедли, приглушенный толстым небьющимся стеклом.

«Впусти меня!»

Голос призрака. Фергессон прислушался, расслышал слова, затем откинул ленту счетной машины на стол… и она начала скатываться. Он попытался игнорировать Хедли, сделать вид, будто никто не кричит и не стучит на улице. Тяжелые удары кулака о стекло разносились эхом по магазину – зловещий грохот, мешавший работать и заниматься привычными делами.

Стук прекратился. Хедли стоял, тупо заглядывая в окно: инертный и беспомощный. От такого зрелища Фергессон занервничал: неужели этот придурок не понимает, что не сможет войти? Фергессон попытался продолжить работу, но это было бесполезно. За запертой дверью по-прежнему высилась темная фигура, заслоняшая серый тротуар и припаркованные машины.

– Впусти меня! – заорал Хедли.

Фергессон поморщился: лента выскользнула из руки, и он остался сидеть неподвижно, склонив голову, в ожидании следующего удара. Фергессон понял, что он обязательно последует, и в оцепенении замер.

Он даже не догадывался, что в Хедли столько неприязни. Фергессон никогда не понимал подлинных масштабов его ярости: теперь же, когда все вышло наружу, изумился и испугался. Он вновь попытался вернуться к работе, но безуспешно. Совершенно невозможно было игнорировать то, что происходило снаружи: нельзя было делать вид, будто ничего этого нет.

Магазин сотрясался от гулких раскатов: Хедли всем весом навалился на стекло. Потрясенный Фергессон непроизвольно поднял глаза. Лицо Хедли потемнело и исказилось, взгляд затуманило отчаянное, звериное бешенство, а щеки болезненно раздулись. Он плотно прижимался к двери, невидящими глазами заглядывая внутрь, стараясь отыскать хоть какое-то живое существо, чтобы сосредоточить на нем внимание.

Уходить он не собирался.

Фергессона охватили страх и стыд – не за себя, а за Хедли. Ведь за спиной у парня уже собралась горстка прохожих, привлеченных шумом. Они бросали быстрые, довольные взгляды… Фергессон униженно отвернулся, задумавшись, вынесет ли он неминуемую развязку? Есть ли хоть какой-то смысл или резон в мире, где возможны подобные вещи?

– Впусти меня! – завопил Хедли.

Незачем говорить «нет» – это настолько очевидно, что слова излишни. Фергессон даже не потрудился поднять голову, а сконцентрировался на пресс-папье, стоявшем на краю стола. Пресс-папье представляло собой полый шар с миниатюрным пейзажем внутри: крошечный домишко, дерево, посыпанная гравием дорожка. На крыше домика лежали какие-то белые частички: стоило повернуть шар, они всплывали и кружились.

Тишина.

Фергессон настороженно всмотрелся. Хедли исчез. Он ушел? Сдался? Наконец-то понял, что больше не попадет внутрь, что сам, собственноручно лишил себя права доступа?

Как только Фергессон задышал спокойнее, Хедли появился вновь. Он нес что-то в руках. Кирпич.

Фергессон тут же вскочил, схватил телефон и набрал номер.

– Пришлите полицейского, – сказал он телефонисту из муниципалитета.

– Да, сэр, – спокойно ответил мужской голос. – Какой адрес?

Фергессон назвал адрес и бросил трубку. Он уже наполовину спустился по лестнице на главный этаж, когда кирпич с грохотом разбил стеклянную дверь. Фергессон не видел этого, а только услышал оглушительный звон посыпавшегося стекла. Добравшись до входа в магазин, Фергессон обнаружил, что Хедли удалось пробить дыру размером с баскетбольный мяч. В нее таращилось его разъяренное, перекошенное лицо, покрытое кровавыми царапинами от разлетевшихся осколков.

Хедли просунул руку в отверстие и стал нащупывать внутреннюю дверную ручку. Все напрасно: замок был закрыт, а ключ лежал в кармане у Фергессона. Хедли продолжил обследовать внутреннюю сторону двери, выдергивая и осматривая неровные осколки стекла, преграждавшие путь, а затем он вдруг вставил плечо в дырку и пихнул дверь.

Стекло ввалилось внутрь и с шумом посыпалось на пол. Обрушился целый кусок, а отверстие превратилось в зияющую наклонную прорезь размером один на два фута. Пальто Хедли распоролось и свисало клочьями на руках и плечах. Кучка людей у него за спиной разрослась до большой толпы. Никто не шевелился и не предпринимал попыток приблизиться к сумасшедшему. Люди с бледными лицами зачарованно и испуганно наблюдали, как Хедли отступил от двери и встал, широко расставив ноги, задыхаясь и вытирая кровь со щеки.

– Впусти меня! – взмолился он. Теперь его голос слышался четко – резкий, агонизирующий, уже какой-то нечеловеческий. Но Фергессон даже не шелохнулся, чтобы открыть то, что осталось от двери. Напряженно, неподвижно прислушиваясь, он задавался вопросом, где же полиция, почему она до сих пор не приехала?

Фергессон понял, что собирается сделать Хедли, еще до того, как тот задвигался. Секунду Хедли постоял на цыпочках, покачиваясь и стараясь обрести равновесие, а затем, наклонив голову и выставив вперед плечи, с грохотом влетел в неровное отверстие. Он ударился с ошеломительной силой: осколки разлетелись повсюду, осыпав дождем Фергессона, впившись в пол, в телевизоры, в прилавок. Люди на улице в ужасе разинули рты.

Хедли втиснулся в отверстие и бесцельно забарахтался – изуродованное, гротескное, истекающее кровью существо. Его тело беспорядочно трепыхалось, точно сгусток рефлексов и мышц, лишенный центральной нервной системы. Сломанные пальцы ощупали края оставшегося стекла: Хедли вздрогнул и затем стал постепенно просачиваться внутрь. Из спины и рук торчали осколки, вонзившиеся в плоть. Скулы влажно блеснули ужасающей белизной. Левый глаз на ниточке свисал на щеку, часть нижней челюсти была срезана.

Когда судорожно извивавшееся существо ринулось головой вперед, к обочине с заунывным воем подкатила полицейская машина скорой помощи. Толпа расступилась перед полицейскими, и они быстро подошли к двери.

Фергессон пробрался вперед и открыл дверь. Он успел распахнуть ее до конца, прежде чем его страшно вырвало у края прилавка, где одиноко мигала призрачно-голубым светом дежурная лампочка. В магазин вломилась бригада медиков и столпилась вокруг Хедли. Спустя долгое время они уложили его на носилки и отнесли к карете скорой помощи. Минуту спустя снова завыла сирена, и санитарная машина аккуратно вписалась в поток транспорта.

– Это вы звонили? – обратился полицейский к Фергессону. – Вы владелец этого магазина?

– Да, – насилу вымолвил Фергессон и опустился на подоконник, между картонными стендами и тряпками для пыли, рядом со степлером. – Он серьезно ранен? Выживет?

– Все будет нормально, – ответил полицейский. – Его залатают. Во всяком случае, большую часть, – он достал блокнот и карандаш; тем временем другой полицейский разгонял напуганную, любопытную толпу. – Вы знакомы с этим человеком?

– Да, я знаком с этим человеком.

– Вы хотите предъявить уголовное обвинение или хотите спустить все на тормозах? – полицейский перевернул страницу в блокноте. – Возможно, вам следует спустить все на тормозах.

– Я спущу все на тормозах, – сказал Фергессон. – Я не хочу предъявлять никаких обвинений.

– Вы застрахованы? – спросил полицейский, указав на раскуроченную стеклянную дверь, пока другой полицейский неуклюже пытался закрыть дверную раму.

– Да, я плачу страховку уже двадцать лет.

Сквозь зияющее рваное отверстие в двери проникали звуки – шум автомобилей и приглушенные голоса. Ночной ветер доносил эти неравномерные звуки с улицы, смешанные голоса людей и машин.

– Я позвоню его жене, – сказал Фергессон, нетвердо встав на ноги.

– Мы сами можем позвонить, – произнес полицейский.

– Это моя вина, – возразил Фергессон, подойдя к телефону и взявшись за трубку. – Я и позвоню.

Часть четвертая

Ночь

На переднем сиденье «хиллман-минкса» сидел Дейв Гоулд: вцепившись в руль, он с серьезным видом всматривался в дорогу. Дейв ехал осторожно, сознавая ответственность, избегал ям и рытвин: крошечная английская машинка скользила в потоке машин, переезжала через железнодорожные пути, катилась мимо заводов, закоптелых магазинов и высоченных деревянных домов, потускневших от старости и ветхости.

– Ребро не болит? – с тревогой спросила Лора, обернувшись на сиденье к Стюарту Хедли.

– Все хорошо, – ответил тот.

Сидевшая рядом Эллен сжала его ладонь.

– Мы почти приехали. Надеюсь, ты не слишком расстроишься – это совсем не такая квартира, как у нас была. Она немного… – Эллен нервно взмахнула рукой. – То есть она совсем запущенная, дорогой. Но ее можно отремонтировать: она могла бы стать очень милой.

Лора Гоулд посмотрела в упор на Стюарта Хедли.

– Как твоя челюсть? – спросила она.

– Нормально, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Все будет хорошо.

Удовлетворенная Лора откинулась на спинку и сосредоточилась на дороге.

– Жарковато, – сказала она. – Дейв, включи систему охлаждения, а то я изжарюсь.

– Не знаю, как ею управлять, – сообщил Дейв. – Посмотри в бардачке – руководство где-то там.

– Зачем ты купил машину, если не знаешь, как ею управлять? – спросила Лора и, хихикнув, повернулась к Стюарту и Эллен. – Он оплатил все дополнительные примочки. Совсем рехнулся. Шлемазл!

– Мне необходима машина, – упрямо сказал Дейв. – Мне нужно ездить.

– Он не разрешит мне водить, – продолжила Лора. – Для меня она слишком хороша. Это же не моя, а его машина, – она непристойно подмигнула Эллен. – Лев самоутверждается, – а затем подмигнула Хедли. – Тоже мне лев.

Сперва он не заметил дома, который стоял на левой, слепой стороне улицы. Крепко сжимая Пита, Эллен с тревогой наблюдала, как Хедли с трудом вылез из машины. Его ярко осветило позднее сентябрьское солнце, и он встал, моргая и приводя себя в порядок, а потом протянул руку, чтобы взять Пита, и Эллен пошла следом за ним.

– Что ты о нем думаешь? – быстро спросила она с горящим, пытливым взором.

Пока Хедли рассматривал полуразвалившееся здание, «хиллман-минкс» с кашлем завелся и умчался прочь. Дейв и Лора неистово помахали на прощанье, и их машинка быстро исчезла среди автомобильного потока. Стюарт и Эллен остались на тротуаре одни.

– Почему они уехали? – с легким любопытством спросил Хедли.

– Они вернутся позже, – Эллен проворно взяла его за руку. – Хочешь войти? Готов?

– Конечно, – Хедли уже забыл о Гоулдах и угловатой походкой двинулся к дому.

Старинное деревянное строение некогда было приличным, внушительным особняком: когда эта часть города была еще новой, оно возвышалось над всем кварталом. Нарядные башенки указывали на то, что самый радужный период жизни дома пришелся на начало столетия. Потемневшие дранки покрывали бока, словно жесткие каштановые волосы: заляпанные и поломанные дощечки тянулись неровными рядами до самой крыши. Дом был трехэтажным. Просторный участок окружала ржавая железная изгородь: в одном углу припадала к земле раскидистая грязная пальма, рядом с которой когда-то стоял гараж. На окнах верхних этажей висели рваные шторы. Пропитанная битумом кровля тускло отливала рыжиной. Вдоль потрескавшейся серой бетонной дорожки росли увядшие герани. Массивная передняя веранда состояла из расколовшихся, прогнувшихся досок, и на ее выцветшей синеве проступали плетеный стул и растение в горшке, а в углу валялась груда заплесневелых газет.

– Немного подкрасить, и был бы как новенький, – оптимистично сказала Эллен, которая помогла мужу подняться по трем бетонным ступеням к тяжелым воротам и остановилась, пережидая, пока Хедли смиренно возился с засовом. – Конечно, староват.

– Где наша половина? – он придержал для нее ворота, после чего закрыл их у себя за спиной. Хедли шатко и неуверенно направился к веранде, но Эллен остановила его и осторожно повела вокруг дома.

– Нам заходить не сюда: у нас собственный вход, – попутно она бодро объяснила: – Владелица дома, миссис Невин, живет на верхнем этаже. Он забит от отказа мебелью: я заглянула туда в тот день, когда откликнулась на объявление. Второй этаж, по словам хозяйки, занимает «молодая шантрапа» из Лос-Анджелеса: он сочиняет рекламу, а она приглашает знакомых мужчин, когда его нет дома. На первом этаже живут очень тихие люди: они изредка устраивают вечеринки, но допоздна никогда не засиживаются, не считая того случая, когда миссис Невин пришлось спуститься и вежливо попросить их не шуметь.

– А мы где? – спросил Хедли.

– В самом низу – в подвале, – Эллен нагнулась и повернула ручку низкой двери. – Заперто, – она достала ключ и отперла замок. – В общем, мы будем жить здесь. Мы войдем сюда, как мистер и миссис Крот. Не возражаешь?

Хедли не возражал. Они шагнули в темное, сырое помещение. Эллен отдернула покрытую толстым слоем пыли занавеску, и хлынул солнечный свет. Потолок вздувался от печных труб – огромных металлических туннелей, оплетенных паутиной и покрытых копотью. Вдоль стены проходили водопроводные и газовые трубы; комната была длинной, мрачной и тихой, с низким потолком. Никакой мебели. Две стены без окон, а напротив третьей росла раскидистая старая пальма. В дальнем конце комнаты дверь вела во вторую. Хедли отдал Пита жене и прошел туда.

За длинной низкой гостиной располагалась крошечная тесная кухонька: втиснутый в угол домашний ледник уравновешивали раковина и испорченная черная газовая плита.

– Без буфета? – весело спросил Хедли.

– В соседней комнате, – ответила Эллен, войдя следом.

От кухни ответвлялась вереница крохотных клетушек – лабиринт проходов, заканчивавшийся обеденным уголком, двумя спальнями, туалетом, душевой кабиной и, наконец, прачечной. Еще одна подвальная комната оставалась невостребованной: пол там был усеян мокрой грязью. Заляпанные, пожелтевшие стены из гипсокартона. В квартире царил запаха сырости и плесени. Где-то в стене скреблась мышь, и, помимо этого, не слышалось никаких звуков. Пальма защищала от уличного шума. Потолок толстый, непроницаемый. Полная изоляция.

– Мне напоминает каземат, – с тоской сказала Эллен.

– Все хорошо, – перебил Хедли, – давай не будем про казематы.

Эллен виновато покраснела.

– Прости. То есть ты и правда так не думаешь? Не такая уж она и голая: мы можем все привести в порядок.

– Думаю, сможем, – сказал Хедли и, засунув руки в карманы, побродил, осматривая каждую комнату. В чулане случайно наткнулся на себя самого: из осколков разбитого зеркала, сложенных в коробку из-под обуви, глянуло его собственное отражение – раздробленное и искривленное. Это стало тяжелым ударом: Хедли закрыл дверь и прошагал из комнаты в кладовку.

– Я знаю одно, – с сухой иронией сказал он Эллен. – Я больше не стану привлекательным молодым человеком за прилавком. С этим покончено раз и навсегда.

– Правда? – непонимающе переспросила Эллен. – Это хорошо, я рада.

Хедли показал на свою пустую левую глазницу.

– Я имею в виду вот это, – он коснулся забинтованной изуродованной челюсти. – Ну, и остальное.

Эллен захлопотала у раковины.

– Придется все это привести в порядок. Боже, как здесь грязно, – она сорвала пару газет, прикнопленных к стене. – Надо будет отдраить – всю квартиру.

– Займемся делом, – подхватил Хедли.

– Нет! – Эллен быстро обернула встревоженное, умоляющее лицо. – Тебе нельзя ничего делать: ты должен отдохнуть еще хотя бы два месяца. Твое ребро… – Она опустила руки ему на плечи и серьезно посмотрела в лицо. – Пожалуйста.

Хедли подошел к двери и нагнулся, чтобы закрепить ее в открытом положении. Он придвинул ногой прямоугольный обломок бетона и немного постоял в проеме спиной к жене. Сидевший в углу комнаты Пит заревел: его лицо вдруг раздулось, потемнело, и он бешено замахал ручонками.

– Что случилось? – спросил Хедли, повернувшись к ребенку.

– Руку прищемил, – Эллен оттащила что-то от младенца. – Какая-то штуковина. Наверное, дверная петля от буфета.

Она сбросила куртку и швырнула ее на подоконник. Заранее приготовившись к работе, Эллен надела старые выцветшие джинсы и забрызганную краской холщовую рубашку. Теперь она живо скинула туфли и принялась собирать орудия, привезенные на этой неделе.

– Поехали, – объявила она, принесла в кухню цинковое ведро и всыпала туда мыльного порошка, а пока мыло с шипением растворялось в горячей воде, нарвала тряпок из выброшенной хлопчатобумажной простыни и обвязала голову пестрым платком. – Ты присядь, – предложила она Хедли, – или выйди на улицу. Я начну со стен.

Эллен намылила тяжелую жесткую щетку и поискала, куда бы встать.

– Не дотянусь до потолка, – жалобно сказала она. – Ты не мог бы… что-нибудь придумать?

Хедли принес ей из ветхого гаража деревянный ящик, куда можно было встать. Эллен с благодарностью влезла на него и принялась чистить потолок: грязная вода стекала по ее голым рукам в закатанные рукава и капала на лицо. Эллен радостно улыбалась ему сверху вниз с широко открытыми, полными надежды глазами.

– От меня есть хоть какая-то польза? – спросила она.

– Ты отлично справляешься, – ответил Хедли. – Но, по-моему, уже пора передохнуть и выпить пива.

– Нам придется раздобыть лед, – напомнила Эллен. – Для ледника… И по-моему, сперва его нужно помыть, – она сморщила нос. – Он дурно пахнет.

Хедли осторожно уселся на пороге, раздвинув колени и сцепив руки. Лицо опалило теплое осеннее солнце: он сощурился и отвернул голову. Слабый ветерок пошевелил пальму, и она резко, тяжеловесно зашелестела, словно очень старая птица порывисто задвигалась во сне.

Солнечный свет поднял Хедли настроение. Он любил солнце: тело расслабилось, и тупая ноющая боль в суставах немного утихла. Все части тела ныли так или иначе: постоянная боль стала фоном, дальней спутницей, постепенно уменьшаясь на уровне подсознания. Темная пустота с одной стороны головного мозга… это было хуже всего. Хедли умело сфокусировал взгляд на кошке, пробиравшейся между машинами на противоположной стороне улицы. Несмотря ни на что, видел он довольно хорошо и мог свободно передвигаться. Ну, а ребро в конце концов заживет.

Большая часть организма заживет. Если долго сидеть на солнце, наверное, даже глаз вырастет на прежнем месте – поначалу совсем крошечный, но затем он будет становиться все больше и больше, пока не достигнет полного размера. Впрочем, это маловероятно. Чем дольше Хедли думал об этом, тем сильнее сомневался, что подобное может произойти. Мысль быстро скукожилась, и он с сожалением ее отпустил. Произошедшие события оставили в нем неизгладимый след: к худу ли, к добру ли, но он уже не был прежним Стюартом Хедли.

В сущности, он не был никаким Стюартом Хедли во многих смыслах. Когда-то он задавался вопросом, кто такой и что собой представляет Стюарт Хедли? Но теперь это было уже не важно, поскольку он имел к Стюарту Хедли лишь отдаленное, косвенное отношение. Имя ничуть не волновало: оно было лишь отголоском, не будившим почти никаких эмоций, невзирая на то, что значилось во всех документах из его бумажника. На это имя следовало откликаться, и терпел он его постольку, поскольку.

Хедли сонно достал сигареты и спички, закурил и осторожно вытянул ноги. За железным забором шли ребятишки, толкая велосипед. Они взглянули на Хедли, и голоса их пресеклись, едва они разглядели его изувеченное лицо. Он промолчал, и вскоре они пошли дальше, но разговаривали уже не так громко, как раньше.

Теперь так будет всегда. Хедли помечен, и это всем видно. Ни одна старушка больше не сдаст ему в ремонт свой приемник. Больше никаких шуточек с темноволосой девушкой из киоска с газированной водой в «Вулворте». Однако осознание этого не вызывало у Хедли чувства обиды: теплое солнце расслабило его и умиротворило.

– Можно и мне сигарету? – спросила запыхавшаяся Эллен, спрыгнув с ящика и откинув волосы с глаз. Она подошла к нему и присела на корточки: грязная вода залила ей лицо и руки. Когда Хедли протянул сигарету, Эллен подалась вперед и поцеловала его в затылок.

– Скоро я смогу тебе помочь, – сказал он. – Тогда и вселимся.

– Мы вселимся послезавтра, – прагматично возразила Эллен. – Я просто приберусь, чтобы можно было жить, а потом ты приведешь все в порядок.

– Сколько вещей ты хочешь перевезти от своих родителей?

– Только наши кровати. Ну, и одежду. Посуду… Личные вещи, – она выпрямилась. – Ведь ты не против остановиться там на пару дней?

– Нет, – ответил Хедли: теперь уже он мог вынести что угодно.

– Мы могли бы остановиться у Гоулдов.

– Это не важно. Ты сохранила мебель для гостиной? За нее ведь было заплачено.

– Да, – сказала Эллен. – Мебель для гостиной и кровати, и ту большую лампу, коврики и серебро. Вся мелочь сохранилась. Все, кроме холодильника, плиты и телевизора. Я разрешила их забрать… Не имело смысла их выкупать.

– Ты хочешь сказать, у нас не было выбора.

– Тебе они… нужны?

– Нет, – ответил Хедли. – Мы можем пользоваться ледником.

За пять недель, проведенных в тюремной камере окружной больницы, он научился обходиться без многих вещей.

Эллен вернулась к ведру и тряпкам.

– Зато у нас остался электрический тостер, электрическая кофеварка и блендер «уэринг». Все кухонные приспособления… – Ее голос одиноко затих. – Я не смогла с ними расстаться… в любом случае, мы бы выручили всего пару долларов за штуку.

– Отлично, – добродушно сказал Хедли.

– Хотя, наверное, деньги нам бы пригодились.

– Все будет хорошо, – произнес Хедли. Он выдохнул клуб дыма между геранями и иберийкой и праздно задумался, по силам ли одному мужчине спилить взрослую пальму?

Весь следующий месяц Хедли отдыхал и поправлялся, бесцельно слоняясь по подвальной квартире. Тело медленно заживало, и к нему постепенно возвращались силы. Он очень тяжело болел. Потребовалось много времени, чтобы вернуть утраченное, но восстановилось далеко не все. В конце концов, Хедли махнул рукой, понял, что ждать больше нечего и что на всю жизнь останется лишь то, чем он располагал теперь.

Прежде чем покрасить квартиру, Хедли почистил стены стальной щеткой, соскоблил с дерева старую краску и протравил его морилкой. Под дешевой белой эмалью обнажилось красивое ореховое дерево: медленно и неохотно проступили изначальная текстура и цвет. Хедли терпеливо трудился… Работы было много.

Пока он скреб, тер и чистил, Эллен бегала на службу: Хедли постепенно выздоравливал, а она работала машинисткой-стенографисткой в торговой конторе в центре. Пит и квартира оставались на Хедли. Впервые в жизни он мог долгими свободными утрами размышлять и копаться в себе. В будни не слышалось никаких звуков, не считая мыльных опер, раздававшихся из удаленных приемников, да визга тормозов, когда по улицам мчались грузовики с молоком и хлебом.

Когда зажило ребро, Хедли смог приступить к покраске. Каждую субботу он проводил в малярных магазинах, перебирая цвета и оттенки, краски с высоким блеском, эмалевые, на масляной и водной основе, новые на латексной основе, для кисти и валика, распылители, скипидар, наждачную бумагу – все, что имело отношение к малярному делу. Спокойно и взвешенно выбрав покупку, Хедли принес домой картонную коробку с основными цветами – исходный материал, на котором все строилось.

Аккуратно, шаг за шагом, он продвигался вперед. Процесс был медленный и мучительный: целый день стоя на табурете, Хедли шлифовал, чистил и замазывал щели, убирал многолетнюю пыль и въевшуюся грязь, добирался до подлинного материала, скрытого под несвежими, искусственными слоями. Когда он вскрывал твердые нижние пласты, показывались простые, невзыскательные тона. Хедли обрабатывал каждый квадратный фут, полностью сосредоточившись на ручном труде и целиком отдаваясь работе.

После уборки и покраски настал черед устанавливать новое оборудование. Хедли заказал в оптовой фирме простые потолочные люминесцентные трубки, а затем целый день собирал агрегаты, присоединял стартеры, срывал старую прогнившую проводку и прокладывал прочный алюминиевый кабель в гибкой оболочке. Ночью в квартире запахло краской и газом – от кухонной плиты. В открытые окна доносился аромат осенних листьев, превших в полях и садах. Эллен сидела на кровати и штопала траченное молью покрывало, а Хедли терпеливо чинил смывной механизм в туалете.

Ему хотелось провести улучшенную систему отопления, но это могло и подождать: до зимы еще далеко. Хедли двигался вперед осторожно, шаг за шагом, учился всему заново, начиная с азов. Он пробирался ощупью, как и полагается слабому человеку, выздоравливающему после страшной болезни. Хорошо понимая, какое тяжелое заболевание перенес, он старался не форсировать события.

Хедли сидел на корточках в саду, одетый в старые, рваные, заляпанные штаны, теннисные туфли и спортивный свитер, с загоревшей шеей и вспотевшими руками, сколачивая формы для новых бетонных ступенек. В этом деле он абсолютно не разбирался: ничего не получалось, и Хедли отложил работу в сторону. Не мог же он рассчитывать на то, что справится сразу… Хедли возвратился в квартиру и стал по-новому изучать водопроводную систему.

Как-то после полудня, когда Хедли возился с вытяжной трубой кухонной плиты, к ним заглянули Олсен и Джо Тампини.

– Выглядит неплохо, – робко заметил Тампини, обходя квартиру. При виде магазинного грузовика, припаркованного на улице, Хедли испытал странное чувство, но не обратил на это внимания и налил обоим по пиву.

– Говенный райончик, – буркнул Олсен, взяв пиво. – Спасибо, – он смущенно плюхнулся на диван и нервно согнулся. – Давно не виделись, – наконец произнес Олсен. – Как оно ничего?

– Нормально, – ответил Хедли.

– Ну, ты себя изувечил, – сказал Олсен, мельком на него взглянув. – Это мне пришлось новую дверь ставить.

Хедли кивнул, не отвечая.

– Ты перепугал старика Фергессон на всю оставшуюся жизнь, – продолжил Олсен, вытерев пивную пену с поросшей щетиной верхней губы. – Он чуть в штаны не наделал… С тех пор старик здорово изменился. Ты встряхнул его не на шутку.

Тампини подтвердил.

– Он типа угомонился. Перестал все время на всех кричать.

– Рад слышать, – неопределенно сказал Хедли: он не возражал против разговоров о магазине, но трудно было на них сосредоточиться. – Как торговля?

– Херово, – искренне ответил Олсен. – Фергессон уволил Джека Уайта: взял другого – жопорукого хмыря из «Майберга».

– Я работаю на первом этаже, – сказал Тампини. – Сегодня продал комбинированный «зенит» – его-то мы и доставляли.

– Отлично, – улыбнулся Хедли. – Как твоя девушка?

– Мы поженились, – насилу ответил Тампини, переборов застенчивость: его грудь под рубашкой «эрроу» раздувалась от гордости. – Заезжай как-нибудь к нам на ужин: Вирджиния шикарно готовит.

– Заеду, – пообещал Хедли.

Оба гостя помедлили.

– Приятно тебя видеть, Недотепа, – внезапно сказал Олсен. – Контора уже не та, – он не смотрел Хедли в лицо. – Жалко, что ты ушел, но я рад, что ты послал этого толстожопого Фергессона. Сделай когда-нибудь то же самое за меня.

Хедли промолчал.

– Я всегда считал, что тебе не место в этом вшивом гадючнике, – продолжил Олсен. – Не будь я таким бздуном, давно бы послал его куда подальше и свалил оттуда к чертовой бабушке. Но, видать, не уйду. Видно, я чересчур ссыкливый.

– Никогда так не думал, – возразил Хедли.

– Ладно, – сказал Олсен, рыгнув, – может, оно того и не стоит, – он показал на лицо Хедли. – Без этого буркала видок у тебя страхолюдный. Почему ты не вставишь себе стеклянный? Я знаю одного чувака, кореш мой, так он потерял глаз на войне и вставил стеклянный… Как ни крути, а я рад, что ты это сделал. Если брать в общем, выглядишь ты нормально. Кажется, у тебя все путем.

Хедли задумчиво ответил:

– Все в порядке. Устал немного.

Оба гостя встали.

– Ну, нам пора, – серьезно сказал Тампини. – Как-нибудь еще заскочим.

– Можно мне заехать подкрепиться? – бесцеремонно спросил Олсен. – Я бы не отказался от нормальной жратвы – для разнообразия. А то в этих рыгаловках только желудок гробишь.

– Конечно, – усмехнулся Хедли. – В любое время. Я тебе позвоню, – когда они вышли за дверь, он спросил: – Как думаешь, Фергессону все равно, что вы приезжаете к нам?

– Да пошел он на хер, – рявкнул Олсен, который спускался по бетонным ступенькам, сгорбив спину и повернув голову, точно гигантский краб.

– По-моему, он переживает, – покраснев, сказал Тампини. – То есть мне кажется, он чувствует свою вину. Он знает… – Тампини сконфуженно осекся. – Это, конечно, не мое дело. Но, по-моему, он чувствует свою ответственность.

Хедли кивнул.

– Ему трудно найти людей, которые могут руководить обоими магазинами, – торопливо добавил Тампини. – По-моему…

– Хор-рош! – заорал Олсен из грузовика. – Шевели задницей – нам еще доставлять эту кучу дерьма, а потом возвращаться в магазин.

Грузовик с шумом укатил, а Хедли вошел обратно в квартиру, чтобы вернуться к работе. Он ненадолго задумался о Фергессоне и магазине. Затем воспоминания померкли, и он обрадовался, что так быстро от них избавился. Они больше не плясали вокруг, и Хедли снова сосредоточился на ржавой плите.

Само предложение передала ему Элис. Когда Хедли с женой клали на кухне квадратную битумную плитку, Эллен сказала:

– Мне нужно кое-что рассказать. Не знаю, что ты ответишь: возможно, мне даже не следовало заводить об этом речь.

Хедли поставил клеянку и уселся за кухонный стол. Было уже поздно – почти полночь, и в широко распахнутые окна лился густой ночной воздух. Вся улица была погружена в темноту и неподвижность. Вокруг лампочки под потолком гудели и били крыльями пузатые насекомые.

– По-моему, я знаю, о чем идет речь, – сказал Хедли. – Тампини кое о чем заикнулся перед уходом.

Продолжая класть плитку, Эллен промолвила:

– Сегодня в контору приходила Элис Фергессон: она узнала, где я работаю, у моей матери. Она просидела у меня часа два, – Эллен с тревогой взглянула на мужа. – Ты не против, что я говорю об этом?

– Не против.

– Ей хотелось узнать, как мы поживаем. Спрашивала про Пита. Ну и про тебя, конечно. Помнишь, как она проведывала тебя в больнице?

– Смутно, – ответил Хедли: весь период пребывания в полицейской больнице, беседы с судьей, деятельность адвокатов, юридические переговоры смазались и затуманились в памяти. – Как она?

– Нормально. Она… – Эллен запнулась. – В общем, она говорит, что Фергессон сказал, если ты хочешь, то можешь вернуться на работу.

– Я знаю, – после паузы ответил Хедли. – Догадался.

– Она не знала, как ты от реагируешь… И я тоже, ведь я никогда об этом не думала. Я просто… считала этот вопрос закрытым. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – подтвердил Хедли, – понимаю.

– Это застало меня буквально врасплох… Я сказала, что передам тебе, – Эллен схватила пару плиток и лихорадочно, усердно принялась за работу. – Словом, она так сказала. Элис говорила не так уж много… Разумеется, она приходила только за этим и не вдавалась в детали… Думаю, все будет так же, как было.

– Я знал, что этот вопрос снова всплывет, – сказал Хедли. – Она ждет ответа?

– Я должна ей позвонить.

– Скажи, чтобы она поблагодарила Фергессона и сказала ему, что я не вернусь.

Эллен шумно выдохнула.

– Слава богу.

– Это означает, что тебе придется работать. Пока я не подыщу себе что-нибудь.

– Тебе все равно нельзя еще работать! – возразила Эллен.

– Я вполне здоров, – твердо ответил Хедли, – и могу начать что-нибудь искать.

Через минуту Эллен сказала тоненьким голоском:

– Чем ты собираешься заниматься, дорогой? – и несмело добавила: – Я думала… Знаю, тебе, наверное хочется заняться чем-нибудь новым. Чем-то другим.

– Посмотрим, – сказал Хедли. – Я очень много об этом размышлял и почти решился, но… не хочу торопить события, – он встал и пристроился рядом с женой, чтобы продолжить работу. – Не хочу действовать опрометчиво.

Работа, на которую он устроился, особо не вдохновляла. На местном трубном заводе Хедли ежедневно усаживался на скамье в вытянутом складском помещении и выдавал рабочим инструменты с полуночи до девяти утра. За это хорошо платили, он вступил в профсоюз и бесплатно разъезжал на автобусе в парусиновых штанах и спортивном свитере, с обеденным судком под мышкой. Через пару месяцев, вскоре после Рождества, Хедли уволился и после долгих раздумий устроился на работу в муниципалитет, где заведовал оборудованием в семи или восьми миниатюрных городских парках.

В перерыве между этими двумя работами он немножко изучил тяжелое машинное оборудование, научился управлять основными механическими орудиями и ремонтировать их, хранить инструменты в чистоте, смазывать и класть их на место. Хедли обучился наладке инструментов. Ранней весной он уволился из муниципалитета и пошел работать на местный каток, где обслуживал морозильное оборудование, содержал его в исправности и в рабочем состоянии.

Хедли было интересно работать с машинами. Для дома он купил старый холодильник «уэстингхаус» с ременным приводом и начал с ним возиться. Некоторое время Хедли носился с идеей пройти курс по искусственному охлаждению, но затем передумал – то ли потому, что мог бы узнать больше на практике, то ли потому, что подобного курса, видимо, не существовало в природе.

Как Хедли и ожидал, ремонту холодильников нельзя было научиться по книге, путем размышлений или даже, как выяснилось, из разговоров. Он просиживал целыми днями, обложившись деталями холодильника, рассматривая и изучая их, соединяя и разъединяя. Хедли узнал много нового о холодильниках.

У него не выходила из головы работа в муниципалитете, с которой он уволился. В мае-месяце, непрестанно думая о ней, Хедли сорвал пол в квартире и установил водяное отопление. Насос и трубы горячего водоснабжения он собрал собственными руками – ну, и, конечно, руками Олсена. Тот заехал, чтобы проверить.

– Для чувака с одним буркалом ты неплохо справляешься, – заметил Олсен и мрачно добавил: – Но тебе бы точно был полный капец, если б ты потерял и второй.

Вдвоем они заменили полы и тщательно осмотрели термостат насоса. Насос запыхтел и загремел, нагнетая горячую воду в кольцеобразные трубы под полом: с грехом пополам, но он все же заработал.

– Рано или поздно ты спалишь дотла всю халабуду, – сказал Олсен в тот же вечер за ужином, сидя напротив Эллен и Стюарта и смущенно черпая ложкой тушеную ягнятину с сухарями. – Эти старые «ловушки» мгновенно вспыхивают, стоит какому-нибудь козлу их поджечь.

Хедли с женой улыбнулись друг другу. Эллен потянулась и потрогала мужа за руку.

– Как думаешь, – спросил Олсен, – захочешь когда-нибудь вернуться в магазин? Фергессон спит и видит, что ты вернулся, – затем он добавил: – Старый пердун собирается продавать универмаг О’Нила. Он не может управлять обоими: слишком старый и задроченный.

– Грустно слышать, – сказал Хедли, внезапно заволновавшись.

– Правда? – заорал Олсен, заплевав едой весь стол. – Так почему ж ты не возвращаешься?

– Я не хочу возвращаться, – медленно сказал Хедли. – Нет, я не вернусь. Просто я очень расстроился из-за магазина О’Нила… – Он немного посидел, хмуро уставившись в тарелку, но промолчал: его лицо стало морщинистым и серьезным.

– Чем ты думаешь заниматься? – спросил Олсен, хлебая кофе и вытирая подбородок. – Ты же не собираешься оставаться на этом катке?

– Нет, – подтвердил Хедли.

– И не вернешься в «Современные»? Ты серьезно?

– Я много думаю, – ответил Хедли. – Та работа в парке… Мне нравилось работать на свежем воздухе.

– Ну, и кем ты собрался стать, – в ярости закричал Олсен, – ломовой лошадью?

После ужина они расселись в гостиной. Пит крепко спал в своей спаленке, а в неиспользуемой комнате порывисто пыхтел насос горячей воды.

– Я вот о чем думаю, – начал Хедли. – В наши дни многие люди делают сами то, за что раньше платили. Красят собственные дома, настилают полы, устанавливают всю сантехнику, кладут электропроводку. Кто в наше время приглашает человека, чтобы он отшлифовал полы… если можно приобрести шлифовальный станок?

– Люди всегда этим занимались, – не согласился Олсен. – На верстаке у себя в гараже ребятня всегда выпиливала из фанеры скворечники.

– Я не это имею в виду, – сказал Хедли, – не всю эту «Популярную механику». Субботние увлечения, всякие домашние цацки. Я говорю об основных услугах по строительству и уходу… как, например, бетонирование. Еще два года назад никто не стал бы сам заниматься бетонированием… а сейчас это сплошь и рядом.

– Для этого нужна еще бетономешалка, – быстро уточнила Элен.

Плотно сцепив руки, Хедли продолжил:

– Бóльшая часть этих работ требует оборудования. Для выполнения пятидесятидолларовой работы понадобятся механические инструменты стоимостью две тысячи долларов. Будь у людей доступ к инструментам, они могли бы делать практически все на свете… ремонтировать собственные машины, покрывать битумом кровли, заниматься бетонированием, шлифовать полы – да они могли бы строить себе дома и производить все, что находится внутри! По сути – шить для себя одежду.

– Этим могли бы заняться женщины, – сказала Эллен. – А еще изготавливать миски для еды. Для этого нужны лишь вращающийся круг и куча глины.

– Хорошо, – подхватил Хедли. – Скажем, ты хочешь слепить миску из глины. Тебе нужен гончарный круг – где ты собираешься его взять?

– Не знаю, – ответила Эллен. – Я никогда не пыталась.

– Их нигде нет, – сообщил ей Хедли. – Всеми орудиями владеют подрядчики, а пользуются ими их собственные бригады. Попробуй взять напрокат бетономешалку, циклевочную машину, сверхмощный краскопульт, и над тобой просто рассмеются. И смеяться есть над чем: если они дадут тебе попользоваться этим вещами, их бизнес прогорит. Ведь если у человека есть инструменты, его возможности безграничны.

– Видно, ты и собственный телек сам ремонтировать будешь, – злобно сказал Олсен.

– Если он у меня когда-нибудь появится, – мягко ответил Хедли, – что сомнительно. Я сам его соберу. Все, что для этого нужно: двухдолларовый паяльник и плоскогубцы.

Олсен впал в угрюмое молчание.

– И что тогда станет со мной?

Хедли наклонился к нему.

– Вот чем мне хочется заняться. Я хочу создать такое место, где люди смогут брать все эти инструменты напрокат. На трубном заводе я сидел и целый день выдавал инструменты рабочим… Когда я работал на муниципальной службе, я управлял механическими газонокосилками и измельчителями компоста, электрическими машинками для стрижки живых изгородей и пульверизаторами – всей этой чертовой техникой. На катке у меня целое здание забито насосами, змеевиками и лебедками, которые необходимо обслуживать.

– Ну и что? – сказал Олсен.

– По-моему, я знаю, что делаю. Мне нужно местечко недалеко от центра – какой-нибудь магазин, возможно, со стоянкой, где люди могли бы парковаться и грузить вещи на автоприцепы. Я буду давать напрокат любые инструменты: людям вовсе не придется их покупать. Буквально всё – начиная с отверток и заканчивая пневмодрелями. Взрыватели, скреперы, механические токарные станки, шлифовальные – полный комплект. Какую бы работу тебе ни захотелось выполнить, у меня всегда найдутся необходимые инструменты. Аренда на час, на день – любой каприз.

– Тебе придется изучить кучу инструментов, – скептически заметил Олсен. – Придется их все обслуживать. А это такой геморрой и головная боль…

– Мне кажется, я справлюсь, – сказал Хедли и поднял голову. – Ты так не думаешь?

– Нет, у тебя мало опыта, – сказал Олсен напрямик. – Ты разоришься. И тебе понадобится куча бабла, чтобы приобрести всю эту автоматику: она ж до хрена стоит.

– А как тебе сама идея?

– Крутая, – ответил Олсен. – Хотя, в конце концов, я и останусь без работы. Как только эта херня закрутится, никто больше не будет нанимать мастеров по ремонту телевизоров.

– Почему бы тебе со мной не скооперироваться? – спросил Хедли. – У тебя же был опыт… Ты разбираешься в своем деле. Пока я просиживал штаны в колледже, ты всю войну управлял револьверным станком.

Олсен страдальчески скривился.

– Черт возьми, как бы мне хотелось! Звучит так заманчиво, – он с несчастным видом взглянул на Эллен. – Если б я только мог – но я не могу.

– Почему? – спросил Хедли. – Тебе не нужно вкладывать никаких денег. Я могу отправить письмо на Восточное побережье, и мать пришлет.

– Тогда что с меня?

– Только опыт и здравый смысл.

Олсен задумался.

– Нет, – категорично ответил он.

– Почему нет? Чем ты рискуешь?

– Я бродяга, – простодушно сказал Олсен. – Я слишком долго просидел в «Современных»… Я должен двигаться дальше, валить из этого города. И ты это знаешь. Я не могу усидеть на одном месте… Я бы ненадолго вошел с тобой в долю, а потом бы смылся. Это нехорошо: я бы бросил тебя на произвол судьбы.

– Ты думаешь, тебя это не удовлетворит?

– Я непоседа, всегда таким был и всегда буду, – Олсен встал и невесело зашагал взад-вперед по комнате – огромный сгорбленный человек с сизой щетиной на подбородке и спутанной, словно трава, копной волос. – Мне чертовски жаль, но на меня нельзя положиться. Я просто не могу сидеть и не рыпаться.

– Я бы тоже не смог, – задумчиво сказал Хедли.

– Это другое. Ты искал чего-то, тебе хотелось чего-нибудь поприличней. Мелкая должность продавца была не для тебя… Ты башковитый. Не то что я. У меня винтики не работают. Будь у меня хотя бы половина твоего ума, – Олсен пожал плечами. – Но у меня ее нет.

Эллен вскочила и поспешила на кухню за кофе.

На старой «шевроле», которую помог отремонтировать Джо Тампини, Хедли и Эллен выехали за город. Эллен сидела за рулем, а Хедли смотрел в окно на выжженные бурые поля и горы. Был конец июля: погода жаркая и безветренная. Изредка по дороге проезжали машины. Над береговым хребтом висела ровная, неподвижная голубая дымка. В полях коровы дремали под купами вековечных дубов.

– Здесь так спокойно, – заметила Эллен.

Дорога взбиралась по длинной холмистой гряде, за которой простиралась долина – шахматная доска с коричневыми и сизыми клетками ферм, пастбищ, фруктовых садов. Впереди у дороги примостился провинциальный городок. Большую его часть составляли массивные ветхие сараи. Справа возвышался магазин зерна и фуража. С левой стороны выступали полуразвалившаяся гостиница, парикмахерская, продовольственный магазин. В самом конце располагался современный торговый центр: супермаркет, аптека-закусочная, киоск с газированной водой, а дальше – автозаправка «шелл» и трухлявый гараж. Холмы над магазином были испещрены серыми и белыми домами.

Эллен припарковалась, вышла вместе с Хедли и Питом, и они отправились на прогулку. Под ногами захрустел гравий узкой дороги, жаркое солнце обжигало просторы бурых полей.

– Жарковато, – сказала Эллен.

– Мы далеко от города, – Хедли различил вывеску на старинном желтом паровозном депо: на запасном пути неподвижно стояли товарные вагоны.

СТАНЦИЯ «ВУДВЭЛЛИ»

– Так и называется, – сказала Эллен, сверившись с картой. – Станция «Вудвэлли», высота над уровнем моря – двенадцать футов. Ближайший крупный город – Петалума.

Никакого шевеления. Тихий, неподвижный городок крепко спал в полуденный летний зной. Справа от гравийной дороги стояло бело-зеленое бунгало: его бока заросли кустами, а на заднем дворе торчали искривленные абрикосовые деревья. Необъятная старуха, сидевшая в кресле-качалке на передней веранде, спокойно посмотрела им вслед.

– Будто домой вернулась, – призналась Эллен. – Всюду на верандах сидят старушки.

– Вот такое не везде увидишь, – Хедли показал на задний двор, где к фруктовым деревьям был привязан козел. Он поднял голову и воинственно таращился на них, пока они не проходили мимо, а затем подозрительно вернулся к еде.

– Живи мы здесь, можно было бы завести козла, – Хедли ненадолго поставил Пита на землю, чтобы прикурить сигарету. Пит, одетый в красно-белый летний костюмчик, поковылял обратно к забору, за которым стоял козел. – Питу бы понравилось. Он мог бы каждый день гонять козла в лес и нагружать его хворостом.

– Вот так бы мы и жили? – улыбнулась Эллен. – Беда в том дело, что здесь не так уж много катков…

Через минуту Хедли сказал:

– Здесь вообще ничего нет. Никаких магазинов – только бакалейные лавки да сельхозтовары.

– Еще парикмахерская. И бензоколонка.

– Что происходит, когда что-нибудь ломается? Что они делают, если у них перегорают радиолампы?

– Может, у них нет радио? – предположила Эллен.

– У всех фермеров есть радио.

– Тогда, может, его ремонтируют вон в том гараже?

Рядом с аптекой-закусочной находилась крохотная контора по торговле недвижимостью. Хедли вошел туда с женой и сыном, и они расселись перед старомодным дубовым столом.

– Какого рода собственность желаете приобрести? – спросил костлявый, высохший старый риэлтор, поправляя очки и внимательно разглядывая посетителей. Он отвинтил крышку авторучки и подвинул бумаги, лежавшие на столе. – Понимаете, это не курортный район. Он расположен выше, у Рашен-ривер. У меня есть замечательный домик прямо на берегу: горожанам нравится – все эти мамонтовы деревья…

– Меня это не интересует, – сказал Хедли. – Я хочу приобрести что-нибудь здесь, в сельскохозяйственном районе.

Денег в банке хватило только на участок. Они вышли из риэлторской конторы, зажав в руке квитанцию о первом взносе, испытывая благоговейный страх и неловкость.

– Что мы будем с ним делать? – спросила Эллен. – Это же просто пустой участок – ничего, кроме бурьяна и старого дуба. Не можем же мы там жить? – Она с тоской взяла мужа за руку, и Хедли передвинул Пита на другую сторону. – Ты сможешь построить дом? Ты не сможешь построить его сам.

– Смогу, если ты поможешь.

– Когда? – Эллен бешено заторопилась, чтобы не отстать от него, когда он зашагал обратно к машине. – Прямо сейчас?

– Пока нет, – ответил Хедли. – Это не к спеху. Я хочу выяснить, каких видов услуг здесь не хватает… Хочу узнать, в чем нуждается город, – он остановился, озираясь. – Ты видела какие-нибудь признаки завода искусственного льда?

– Завод искусственного льда!

– Я просто прикидываю, – сказал Хедли, открывая дверцу машины. – Как ты думаешь, куда они идут, если хотят починить обувь?

Его изувеченное, изуродованное лицо застыло от предельной серьезности.

– Ты же не умеешь чинить обувь, – мягко напомнила Эллен.

– Решать не мне. Все зависит о того, что им нужно.

– А разве не от того… что нужно тебе? По-моему, это тоже важно, – и она прибавила: – Например, для меня – важно.

– Я должен выяснить, в чем они нуждаются, – убежденно повторил Хедли. – Мы будем изредка сюда наведываться… Можно не спешить. Я поговорю с людьми и выясню. Не будем торопиться.

Эллен завела мотор, и они подождали, прислушиваясь, пока он спокойно заработает. Стюарт сидел с Питом на коленях, положив руки ему на животик. Серьезное выражение никуда не делось. Видимо, оно никуда уже и не денется, став неотъемлемой частью этого лица – той мешанины из поломанных костей и порванных мышц, в которую превратился Стюарт Хедли.

Эллен нежно потянулась и откинула его белокурые волосы за уши. Теплый деревенский ветерок взъерошил их, растрепал, испортил аккуратную прическу, которую Хедли терпеливо укладывал каждое утро. Стюарт улыбнулся от прикосновения ее пальцев.

– Спасибо, – сказал он.

– Можно тебя поцеловать? – с надеждой спросила Эллен.

– Конечно.

Он слегка нагнулся, не отпуская ребенка. Она наклонилась к нему, опершись на одну руку и повернув лицо. Их губы ненадолго соприкоснулись: Хедли был спокоен, открыт, но не проявлял почти никаких эмоций.

Встревожившись, Эллен откинулась назад.

– Ты не очень-то… в смысле, витаешь где-то далеко.

– Нет, я, наоборот, здесь.

И тут она вспомнила то, что обнаружила утром, когда наклонилась к нему в минуту пробуждения. Ужас, который тогда возник, робкий испуг, от которого задрожали его губы, когда она их поцеловала. Теперь этот страх прошел.

– Ты больше не боишься, – удивленно сказала Эллен. – Я сначала не поняла.

– Это прошло, – согласился он. – Наконец-то.

– Ты… – начала она, запинаясь, но говорить было трудно: она боялась ответа. – Ты действительно считаешь, что будешь здесь счастлив? Вдали от города?

Страшный ответ последовал без колебаний:

– Да.

Сокрушаясь, Эллен принялась спорить:

– Здесь же нечем заняться! Тут вообще ничего нет… Это просто унылый провинциальный городок, – со страхом заглянув в его искалеченное лицо, она спросила: – Неужели ты не хочешь большего? Твой талант…

– Неправда, – сказал Хедли. – Здесь можно найти массу занятий.

Она это видела, а он, похоже, не знал или не понимал. Этой страшной стороны Эллен не могла выдержать. Казалось, Хедли не знал, что от него больше ничего не осталось. Никаких мечтаний и неистовой ярости, заставлявшей бешено и безрассудно биться в непробиваемую стеклянную стену этого мира. Он разбился об эту стену, а мир устоял. Но Хедли и об этом не догадался.

– Неужели, – исступленно спросила Эллен, – неужели тут есть что-нибудь для тебя? Тебя это удовлетворит?

Хедли взял ее за руку, обхватив сильными и крепкими пальцами. В их нажиме не было никакой обиды, а лишь абсолютная уверенность. Хедли не таил злобы и никого не винил – ни себя, ни ее, никого и ничего. Он был доволен.

– Никто не виноват, – сказал Хедли. – Подобные вещи, – он усмехнулся, – лишь следствие природного закона. Если положить руку на плиту, обожжешься. А если налететь в темноте на дверь, набьешь под глазом синяк.

Эллен машинально отпустила тормоз, и машина рванула вперед.

Выглянув в окно, Хедли смерил пристальным взглядом пронесшийся мимо гараж-развалюху.

– Целая куча дел, – сказал он, поглощенный своими мыслями, повторяя вслух то, что когда-то вызубрил и что глубоко врезалось в матрицу памяти. – Множество дел, которые нужно переделать.

Исповедь недоумка

Посвящается Тэссе – темноволосой девушке, которая поддерживала меня, когда это было жизненно необходимо (то есть все время). Для нее, с любовью.

(раз)

Я состою из воды. Вы не замечаете этого, потому что она находится внутри меня. Мои друзья тоже состоят из воды. Все. Соответственно, возникает проблема: нам не только приходится противодействовать просачиванию в землю, но и зарабатывать себе на жизнь.

Хотя существует еще большая проблема. Мы не чувствуем себя дома где бы то ни было. Отчего это?

Из-за Второй мировой войны.

Вторая мировая война началась для Америки 7 декабря 1941 года. В ту пору мне было шестнадцать лет, и я ходил в севильскую среднюю школу. Услышав новости по радио, я тут же понял, что нужно отправляться на фронт.

Наш президент получил возможность отшлепать япошек и немцев, а для этого всем нам требовалось встать плечом к плечу. Кстати, радио я сделал сам. Я постоянно собирал супергетеродинные пятиламповые приемники, работавшие на постоянном и переменном токе. Моя комната была завалена наушниками, катушками проводов, конденсаторами и кучей других технических деталей.

Объявление по радио прервало рекламу хлеба: «Домашний»? Покупайте лучше «Фермерский хлеб»!

Я всегда не любил рекламу. Я вскочил, чтобы настроить приемник на другую частоту, но женский голос внезапно осекся. Естественно, я заметил это. Я и глазом не успел моргнуть, как понял, что случилось важное событие.

Я возился с марками из германских колоний теми самыми, на которых изображалась кайзеровская яхта «Гогенцоллерн», и разложил их на столе недалеко от падающих из окна солнечных лучей. Нужно было наклеить их, пока с ними ничего не случилось. Но я стоял посреди комнаты, не делая абсолютно ничего, лишь продолжая дышать и отправлять другие естественные процессы.

Я просто поддерживал физические функции, пока мой разум концентрировался на радиопередаче.

Конечно же, мои родители и сестра ушли куда-то после обеда, поэтому мне не с кем было поделиться новостью.

Это привело меня в ярость. Услышав, что япошки планировали сбросить на нас бомбы, я метался по дому и пытался придумать, кому позвонить. В конце концов я сбежал по лестнице в гостиную и позвонил Герману Хоку, которого знал по севильской школе и с которым во втором «А» мы сидели рядом на уроках физики. Когда я рассказал ему о нависшей угрозе, он тут же прикатил ко мне на велосипеде. Мы сидели, слушали последние сообщения и обсуждали ситуацию с Японией. За это время мы выкурили парочку «Кэмел».

– Короче, немцы и итальянцы получат теперь по носу, – сказал я Хоку. – Это означает войну с Осью (Ось Рим Берлин Токио), а не с Японией. Но сначала мы должны вздуть япошек, а затем обратить внимание на Европу.

– Я тоже был бы рад отлупить япошек, – ответил Хок. – Мне не терпится поучаствовать.

У нас на этот счет было общее мнение. Мы расхаживали по моей комнате и, покуривая, продолжали слушать радио.

– Меня тошнит от этих пухлых мелких желтопузиков, – добавил Герман. – Ты знаешь, что у них вообще нет своей культуры? Вся их цивилизация… Они стащили ее у китайцев. И они точно произошли от обезьян, поэтому в них нет ничего человеческого. Это тебе не война с настоящими людьми.

– Однозначно, – согласился я.

Вспоминая 1941 год, я должен заметить, что мы высказывали ненаучные заявления. Тут и спорить нечего. Сегодня мы знаем, что китайцы тоже не имеют никакой культуры. Они перебежали к красным, как сонмы муравьев, которыми они, похоже, и являются. Это для них естественная жизнь. В любом случае все это не важно, потому что рано или поздно нам придется разобраться с ними.

Мы отмутузим их, как отмутузили япошек. И они получат свое, когда придет время.

Вскоре после 7 декабря военные власти расклеили листовки на телеграфных столбах. В них говорилось, что японцы должны убраться из Калифорнии к такой-то и такой-то дате. В Севилье, находившейся в сорока милях южнее Сан-Франциско, проживало несколько японцев. Они вели свой бизнес: кто-то выращивал цветы в оранжерее, кто-то торговал бакалеей – обычное мелкое предпринимательство, где каждый из них сшибал жалкие пенни, довольствуясь чашкой риса в день и заставляя работать своих десятилетних детей. Ни один белый человек не мог конкурировать с ними, потому что они трудились фактически задаром. В любом случае им пришлось убираться из страны, хотели они того или нет. На мой взгляд, это было сделано для их же пользы, потому что многие из нас подозревали япошек в саботаже и шпионстве. В севильской школе компания наших поймала японского мальчика и попинала его немного ногами, выказывая патриотические чувства. Помнится, его отец работал дантистом.

Единственным япошкой, которого я лично знал, был страховой агент, живший на другой стороне улицы. Как и все азиаты, он имел большой сад вокруг дома. По вечерам и по выходным он появлялся на своем огороде в штанах цвета хаки, майке и теннисных туфлях, держа в руках садовый шланг, мешочек удобрений, грабли и лопату. Этот япошка выращивал там неизвестные мне овощи: какие-то бобы, кабачки и дыни плюс обычную свеклу, морковь и тыквы. Пока он пропалывал сорную траву на грядках с тыквами, я следил за ним и приговаривал:

– А вот и наш Джек Тыквоголовый. Пришел поискать себе новую голову.

Он действительно походил на Джека Тыквоголового: тонкая шея и круглая башка. Волосы были подстрижены, точь-в-точь как у студентов колледжей! И он всегда улыбался. Его тонкие губы не могли прикрыть огромных зубов. Они все время торчали наружу.

В тот период, когда япошек выгоняли из Калифорнии, я несколько недель терзался мыслью, что этот желтокожий дядька рыщет вокруг нас и ищет себе свежую голову вместо сгнившей старой. Он выглядел неважно, наверное потому, что был тощим, высоким и сутулым. Я предполагал, что он чем-то болел, скорее всего, туберкулезом. Одно время я даже боялся (и это мучило меня неделями), что однажды он выйдет в сад или пойдет по аллее к машине, а его шея сломается, и голова, слетев с плеч, покатится перед ногами. Я в ужасе ждал, когда это случится, и тем не менее всегда выбегал посмотреть на соседа, когда слышал его кашель. Он кашлял всегда, когда бы ни выходил из дома. Постоянно кашлял и плевался. И его жена тоже плевалась, хотя была приятной маленькой женщиной. Она напоминала мне кинозвезду. Однако ее английский язык, по словам моей мамы, был настолько ужасным, что с ней не имело смысла разговаривать. В ответ она только хихикала.

Конечно, я никогда не стал бы сравнивать мистера Ватанабу с Джеком Тыквоголовым, если бы в детстве не прочел книги о стране Оз. Некоторые из них хранились в моей комнате до самой Второй мировой войны. Они стояли на одной полке вместе с научно-фантастическими журналами, старым микроскопом, коллекцией камней и моделью Солнечной системы, которую я сделал для кабинета физики в нашей севильской школе. Когда книги о стране Оз появились на свет где-то в 1900 году, все сочли их полным вымыслом, как и романы Жюля Верна и Герберта Уэллса.

Но теперь люди начинают понимать, что, хотя такие герои, как Озма, Волшебник и Дороти, были выдуманы Баумом, сама идея о никому не известной цивилизации, существующей в нашем мире, не является столь уж фантастичной.

Недавно Ричард Шейвер дал подробное описание мира внутри Земли, а другие исследователи сообщили о похожих находках. Вполне вероятно, что исчезнувшие континенты My и Атлантида скоро будут считаться частью древней культуры, которая породила цивилизацию известных нам стран.

Сегодня, в пятидесятые годы двадцатого столетия, внимание человека обратилось вверх к далекому небу. Людей интересует жизнь на других планетах. Однако в любой момент почва может разойтись под нашими ногами, и из центра Земли хлынут странные таинственные расы.

Об этом стоит подумать особенно в Калифорнии, с ее землетрясениями, где положение становится просто угрожающим. Каждый раз во время тряски я спрашиваю себя: появилась ли щель, которая в конце концов откроет внутренности мира? Настал ли этот час?

Иногда во время перерыва на ланч я обсуждаю этот вопрос с коллегами по работе и даже с мистером Пойти, управляющим нашей фирмой. Мой опыт свидетельствует, что если кто-то из них и осознает наличие пришельцев, то они в основном озабочены НЛО и расами, прилетающими к нам с небес. Лично я отношу это к невежеству и предрассудкам. К несчастью, даже в наши дни, в наш век прогресса по-прежнему требуется много времени, чтобы научные факты приобрели широкую известность. Да и сами ученые так медленно меняют свое отношение к важным открытиям, что нам, научно просвещенным людям, приходится брать на себя роль проводников передовых достижений науки. И еще я понял, что среди нас имеется множество таких личностей, которым просто на все наплевать.

Пример тому моя сестра. За те годы, которые она прожила вместе с мужем в северо-западной части Марин-Каунти, ее, похоже, интересовал лишь дзен-буддизм. Какая демонстрация упадка нравов! Моя ближайшая родственница, женщина из моей семьи отвернулась от научного мировоззрения и предалась азиатской религии, которая не только угрожает уничтожить нашу способность к рациональному мышлению, но и посягает на христианскую веру.

В любом случае мистер Пойти проявил интерес, и я одолжил ему несколько книг полковника Чорчварда, посвященных континенту My.

Моя работа в «Вулканизации шин за один день» сама по себе интересна и требует определенных навыков в работе с инструментами, хотя и не вполне соответствует той научной подготовке, которой я обладаю. Я восстанавливаю шины. Фактически мы берем «лысую резину» то есть использованные и изношенные до дыр покрышки, от которых остались едва ли не лохмотья, и восстанавливаем их внешний вид. Мы с парнями заливаем горячую смесь на покрышки и воспроизводим старый узор так, чтобы клиенту казалось, что на шине все еще имеется резина, хотя на самом деле ее там кот наплакал. Затем мы красим восстановленную шину черной краской, чтобы она приобрела товарный вид. Конечно, если вы поставите ее на машину и проедете по горячему бетону, то: бац! и ваше колесо окажется спущенным. Но обычно вулканизированные шины держатся около месяца. Вы только не купите их по неосторожности, особенно те, которые делаю я. Мы имеем дело только с оптовой торговлей и с компаниями, специализирующимися на подержанных машинах.

За работу платят мало, однако мне нравится восстанавливать старые узоры. Иногда их почти не видно. Фактически только такой опытный и обученный техник, как я, может распознать и реставрировать их. А в нашей профессии это нужно делать идеально точно, потому что если вы не сохраните старый узор, то на шине образуется полукруглая выемка, и тогда даже идиот поймет, что ему подсовывают неоригинальное изделие. Мои вулканизированные шины вообще не похожи на ручную работу. Они выглядят так, словно их сделали на заводе, а для нас, вулканизаторов, это самая большая радость.

(два)

В калифорнийской Севилье прекрасная публичная библиотека. Но лучшим достоинством жизни в Севилье является то, что в двадцати минутах езды от нас находится Санта-Круз с его пляжами и парком развлечений. И на всем пути четыре полосы движения.

Хотя для меня библиотека важный фактор в формировании моих научных убеждений. По пятницам, когда у меня выходные, я прихожу туда в десять утра и читаю «Лайф» или комиксы в «Субботней вечерке». Затем, если библиотекари не следят за мной, я беру со стеллажей журналы с фотографиями и ищу в них всякие специальные позы, которые принимают девушки. Если вы присмотритесь к обложкам таких изданий, то найдете бонусы, которые мало кто замечает, приложения «только для вас».

Естественно, вы должны разбираться в описаниях. И тогда, если вы вышлете им доллар, они отправят на ваш адрес буклет, в котором фото будут лучше, чем даже в «Плэйбое» или «Эсквайре». Вы получите более откровенные фотографии, хотя женщины на них гораздо старше, иногда попадаются просто старые морщинистые ведьмы. Как правило, они не бывают привлекательными, и, хуже всего, их большие груди напоминают капустные кочаны. Но зато они делают такое, что вы никогда не увидите на фотографиях с девушками. Я не имею в виду какие-то «грязные» штучки, ведь журналы пересылаются через федеральную почту из Лос-Анджелеса и Глендейла.

Лично меня привлекают такие картинки, как та, на которой одна девушка, одетая в черный кружевной лифчик, чулки и туфли на шпильках, лежит на полу, а другая женщина моет ее шваброй из ведра с мыльной пеной. Эта картина стояла у меня перед глазами несколько месяцев.

И еще я помню фото, где девушка, одетая точно так же, столкнула свою почти обнаженную подругу с лестницы, и жертва (если ее можно так назвать; а я, по крайней мере, считаю, что можно) согнулась попкой вверх, как будто ей сломали руки и ноги, словно тряпичная кукла или тело, сбитое на дороге машиной.

Еще можно получить такие снимки, на которых сильная девушка (хозяйка) связывает другую более слабую девушку. Это называется бондаж. И лучше всего, если вам пришлют рисунки с бондажем. Их создают толковые художники, на некоторые стоит посмотреть. Другие (бездарное большинство) просто перепевают заезженные темы, и на самом деле их зря посылают по почте.

Они довольно грубые и неприятные.

Годами разглядывая эти снимки, я ощущал интересное чувство, не грязное, нет! Оно никак не связано с сексуальными отношениями. Что-то подобное возникает в теле, когда поднимаешься на высокую гору и дышишь чистым воздухом, как на тропах в Биг-Байзн-Парк, где растут мамонтовые деревья и струятся горные ручьи. Мы часто охотимся в тех рощах, хотя подобные действия запрещены на территории федерального парка. Иногда нам удается подстрелить двух-трех оленей. Сразу скажу, что ружья не мои. Я пользуюсь тем, которое мне дает Харви Стивен Джейке.

Обычно все самые прикольные дела мы совершаем втроем: я, Стивен Джеймс и Боб Пэдлфорд. У нас имеется «Форд» 57-го года, принадлежащий Сти Джеймсу: машина с откидным верхом, двойным радиатором, двумя передними сиденьями и задним откидным. Ее знают не только в Севилье, но и в Санта-Круз. Всю эмаль мы вручную закрасили золотистой краской, пурпурную внутреннюю отделку сделали вручную, а также с помощью формовочного стекловолокна округлили линии кузова. Теперь он больше похож на ракету. Машина получила вид, пригодный для дальнего космоса, и скорость, чуть меньше световой.

Чаще всего мы ездим в Рено через Сьерру. Как правило, прогулки начинаются вечером в пятницу, когда Сти Джеймс заканчивает работу в магазине одежды Инсберга, где он продает мужские костюмы. Первым делом мы несемся в Сан-Жозе и забираем Пэдлфорда (он работает на шелловской заправке чуть дальше конторы светокопий), а затем отправляемся в Рено. В ночь с пятницы на субботу мы вообще не спим; приезжаем туда поздно вечером и до рассвета играем в «блэкджек» или бросаем монетки в щели игровых автоматов. Отоспавшись утром в машине, мы находим приличную туалетную комнату, бреемся, меняем рубашки и галстуки и отправляемся на поиски женщин. Вы всегда можете найти в Рено доступных девушек.

Это очень развратный город.

По правде говоря, я не принимаю участие в забавах с женщинами. Такие вещи не играют роли в моей жизни, как, впрочем, и многие другие виды физической активности. Взглянув на меня, вы бы сразу поняли, что моя сила в уме.

Я начал носить очки с шестого класса, потому что к тому времени прочитал огромное количество книг: комиксы «Тип-топ», «Королевские комиксы», «Популярные комиксы»… В середине тридцатых они только входили в моду. Затем их стало гораздо больше. Я коллекционировал комиксы еще тогда, когда учился читать. Мы с парнями обменивались ими, как марками. Помню, в начальной школе я увлекся псевдонаучным журналом «Изумительные истории». Позже к нему прибавились «Удивительные истории» и «Захватывающие чудеса». Фактически я собрал почти полный выпуск «Захватывающих чудес». Это был мой любимый журнал, который присылали в качестве дополнения к «Удивительным историям». Речь идет примерно о 1939 годе, но я уже тогда наткнулся на золотую жилу подписных изданий и бонусов.

Все члены моей семьи, кроме матери, были худыми, поэтому, надев очки в серебристой оправе, которые в те дни носили мальчики, я тут же начал походить на заправского книжного червя или ученого. (Кстати, у меня высокий лоб.) Позже, в средней школе, я страдал себореей, и из-за перхоти мои волосы выглядели гораздо светлее, чем на самом деле. Одно время меня очень смущало заикание.

Я случайно обнаружил, что если быстро согнуться, как бы стряхивая пыль со штанины, то можно произносить слова нормально. Вскоре у меня появилась привычка сгибаться во время разговора. И еще я стеснялся оспинки на щеке около носа, оставшейся после ветрянки. В средней школе я старался скрыть ее и так часто потирал ямку пальцем, что внес туда заражение. Вообще-то меня донимали и другие кожные болезни типа сыпи и прыщей. У меня они имели пурпурную окраску, что, по словам дерматолога, свидетельствовало о какой-то вялотекущей инфекции.

Сейчас мне тридцать четыре года, но я по-прежнему мучаюсь фурункулами, теперь уже не на лице, а на ягодицах и под мышками.

В школе я выделялся стильной одеждой, и это делало меня популярным среди сверстников. К примеру, мне очень нравился голубой кашемировый свитер, который я носил почти четыре года. Когда он начал пахнуть слишком сильно, наш физрук велел мне выбросить его. В конечном счете он сделал это сам, потому что я наотрез отказывался ходить в душ после занятий по физкультуре.

Однако интерес к науке во мне пробудили не журналы, а «Американский еженедельник». Возможно, вы помните статью от 4 мая 1935 года о Саргассовом море. В то время мне исполнилось десять лет, и я заканчивал четвертый класс. Вследствие малого возраста мне нравились только развлекательные книги. Но в еженедельнике был большой рисунок в шести-семи цветах. Он занимал весь разворот, и на нем изображались корабли, застрявшие в Саргассовом море. Некоторые из них находились в плену сотни лет. Меня поразили скелеты моряков, покрытые морскими водорослями, и сгнившие паруса, свисавшие с мачт. А корабли были разными, имелись даже древнегреческие и римские, времен Колумба и викингов. Они перемешались друг с другом и замерли навеки! Никакого движения!

Жертвы, пойманные Саргассовым морем!

В статье говорилось, что корабли затягивались туда и, попав в западню, уже никогда не возвращались назад. Их было много; они стояли бок о бок, растянувшись на целые мили. Все виды кораблей, существовавших когда-либо.

Хотя позже, с переходом на паровые двигатели, некоторым из них удавалось вырваться и лишь потому, что они двигались своим ходом, а не по воле ветров и течений.

Статья зацепила мое воображение и чем-то напомнила мне тот классный эпизод с Джеком Армстронгом в «Американском парне», где он попал на затерянное кладбище слонов. Я вспомнил, что Джек имел металлический ключ, который странно резонировал, когда его вставляли в скважину, и это был ключ к кладбищу. Довольно долго я стучал по каждому куску металла, попадавшемуся мне на глаза, и проверял его на резонанс. Мне тоже хотелось найти затерянное кладбище слонов (по идее, дверь должна была находиться в какой-то скале). Прочитав статью о Саргассовом море, я заметил важное сходство: затерянное кладбище искали из-за больших запасов слоновой кости, а в Саргассовом море хранились сокровища на миллионы долларов! Грузы в трюмах старых кораблей томились, ожидая, когда их найдут и заявят права на алмазы и золото. Но в данном случае имелась огромная разница: в то время как кладбище слонов было легендой, распространяемой туземцами и спятившими от лихорадки исследователями, существование Саргассового моря считалось научно доказанным фактом.

Однажды, когда родители привели сестру из школы, я разложил статью на полу нашей гостиной в том доме, который мы арендовали на Иллинойс-авеню. Мне хотелось заинтересовать Фэй своей идеей. В то время ей было только восемь лет. У нас начался спор, и мы подняли такой шум, что отец схватил «Американский еженедельник» и бросил его в ведро, стоявшее под раковиной. Это так расстроило меня, что я даже немного помечтал о том, чтобы он сгинул в Саргассовом море. Поступок был настолько отвратительным, что я и теперь стараюсь не вспоминать о нем. То был один из худших дней моей жизни, и, конечно, вся вина лежит на Фэй: если бы она прочитала статью и выслушала мои пояснения, которые я собирался изложить ей, то ничего плохого бы не произошло. Этот случай действительно расстроил меня. Они уничтожили не только важную статью, но и нечто очень красивое. Как будто растоптали утонченную мечту.

К сожалению, мои родители не интересовались наукой. Отец в паре с одним итальянцем выполнял небольшие заказы по строительным и малярным работам, а до этого он несколько лет трудился в ремонтном управлении южного участка тихоокеанской железной дороги.

Их главный офис располагался в Гилрой-Ярдс. Он никогда ничего не читал, кроме «Вестника Сан-Франциско», «Читательского обозрения» и «Национального географического журнала». Моя мать какое-то время выписывала «Либерти», но затем, потеряв свой бизнес, перешла на «Эффективное домоводство». Никто из них не стремился к наукам и образованию. Нас с Фэй постоянно ругали за чтение книг, а в годы нашего детства родители устраивали набеги на мою комнату и сжигали все, что им удавалось найти, любые печатные издания и даже библиотечные тома. Во время Второй мировой войны, когда я служил в армии и сражался за морями на далекой Окинаве, они вошли в мою комнату (которая всегда принадлежала мне), собрали научно-фантастические журналы и альбомы с наклеенными картинками девушек, все книги о стране Оз и альманахи «Популярная наука», а затем сожгли их на заднем дворе, как делали это в моем детстве. И когда я вернулся с фронта, защитив их от коварного врага, то нашел, что в доме нечего читать. А моя любимая подборка статей о необычных научных фактах исчезла навсегда. Хотя я помню, что самым пугающим фактом из тысяч других был вес, которым обладают фотоны. Каждый год свет от Солнца увеличивает вес Земли на десять тысяч фунтов. Этот факт так прочно засел в моей голове, что однажды я решил произвести расчеты. Оказалось, что, с тех пор как я узнал о весе фотонов в 1940 году, на Землю упало почти миллион девятьсот тысяч фунтов солнечного света!

Еще в моей подборке упоминался факт, который сейчас начинают признавать многие интеллигентные люди.

Я имею в виду использование необъяснимых сил ума для перемещения объектов на расстоянии! А ведь я знал об этом всегда, потому что еще ребенком занимался подобными штучками. И не только я, но и вся моя семья! Даже отец. Мы всегда так забавлялись, особенно в публичных местах и закусочных. Однажды мы всей семьей сконцентрировались на мужчине в сером костюме и заставили его поднять правую руку и почесать шею. В другой раз в автобусе мы воздействовали на толстую цветную женщину, заставляя ее выйти на следующей остановке. Помню, нам потребовалось несколько попыток, потому что женщина оказалась большой и тяжелой. А еще один раз наш семейный сеанс был испорчен моей сестрой. Когда мы сидели в какой-то приемной и концентрировались на дремавшем мужчине, она внезапно сказала:

– Что за куча дерьма!

Родители ужасно разозлились. Отец дал Фэй подзатыльник не столько из-за грубой фразы, которая не соответствовала ее возрасту (сестре тогда исполнилось одиннадцать), сколько из-за сбоя нашей мысленной концентрации. Я думаю, она подхватила эту фразу у какого-то парня в своей прогрессивной школе имени Милларда Филмора. В ту пору она ходила в пятый класс, но уже становилась грубой и резкой. Ей нравилось играть в бейсбол и драться. На игровых площадках она всегда была с парнями, а не с девочками. Как и я, Фэй выглядела сухопарой, но она умела быстро бегать, почти как профессиональная спортсменка. Она часто выхватывала у меня что-нибудь, например, мой недельный пакетик ююбы, который я получал по субботам вместе с карманными деньгами, и, убежав куда-то, съедала его. Фэй никогда не набирала вес, даже теперь, когда ей за тридцать. Однако все признают, что у нее красивые длинные ноги и легкая походка. Дважды в неделю она посещает тренажерный зал и класс современных танцев. Моя сестра весит около ста шестнадцати фунтов.

Она всегда вела себя, как мальчишка, и перенимала у мужчин их ругательства. В качестве первого мужа Фэй выбрала парня, который владел небольшим заводом, производившим металлические вывески, решетки и ворота. Вплоть до сердечного приступа он был очень грубым человеком. Переехав жить в Марин-Каунти, они чудили, как могли: облазили все скалы в Пойнт-Рейс и завели арабского скакуна, на котором совершали верховые прогулки. Странно, что сердечный приступ настиг Чарли во время игры в бадминтон, фактически детской игры. Волан, запущенный Фэй, пролетал над его головой. Он начал отбегать назад, нога попала в нору суслика, и Чарли повалился на спину. Затем он встал, ругнулся матом, когда увидел, что его ракетка сломалась, и пошел в дом за новой, а потом, выходя из двери, заработал сердечный приступ.

Конечно, они с Фэй часто ссорились, и, возможно, проблемы с сердцем были как-то связаны с их взаимоотношениями. Когда Чарли злился, он не следил за словами, и Фэй отвечала ему тем же, не просто используя уличный жаргон, а специально подбирая оскорбления. Они знали слабые места друг друга и, выкрикивая ложь, приправленную правдой, старались нанести обиду побольнее. Все это слышали их дети. Чарли постоянно сквернословил даже в обычной беседе. Впрочем, что еще ожидать от человека, который вырос в провинциальном колорадском городке? Тем не менее его плоские шуточки нравились Фэй. Это была идеальная пара. Помню, однажды мы сидели на открытой веранде, радуясь солнцу, и я что-то рассказывал им о космических путешествиях. Внезапно Чарли произнес:

– Исидор, ты настоящий недоумок.

Фэй засмеялась, потому что оскорбление причинило мне боль. Она даже не подумала, что я ее брат. Мою сестру не волновало, кого оскорблял ее муж. Грязный неряха, с отвисшим брюшком, сосущий пиво и ковыряющий в носу! Невежественный выходец из захудалого штата, едва закончивший школу! И он еще смел называть меня недоумком! Эта нелепость настолько поразила меня, что я с иронией использовал ее в названии книги. Мне смешно смотреть на всех этих Чарли Хьюмов, с их портативными приемниками, настроенными на матчи «ГИГАНТОВ». Большие сигары, всунутые в дряблые губы; тупое выражение на жирных красных лицах… И такие неряхи управляют нашей страной, ее бизнесом, армией и флотом, фактически всем. Это остается для меня неразрешимой загадкой. Пусть на заводе Чарли работают семь человек. Но подумайте сами! Семь нормальных парней зависят от какого-то узколобого самодура, и такое социальное положение позволяет ему плевать на нас – на людей, имеющих талант и тонкую натуру.

Особняк в Марин-Каунти обошелся им в большую сумму денег, потому что Фэй решила строить его самостоятельно. После свадьбы они жили в Петалуме, где находился завод Чарли. В 1951 году Хьюмы купили десять акров земли, наняли архитектора, и тот сделал им проектную документацию для дома.

Мне кажется, что Фэй связала свою жизнь с таким мужчиной только для того, чтобы обзавестись огромным домом. Когда они впервые познакомились, Чарли владел заводом и получал чистыми на руки почти сорок тысяч в год (по крайней мере, он так говорил). Наша семья всегда была бедной. Мы постоянно питались дешевыми пищевыми наборами, у которых истекал срок годности, и я не думаю, что последние несколько десятилетий мой папенька мог позволить себе новый костюм. Фэй просто повезло. Выиграв право на бесплатное обучение в колледже, она начала встречаться с людьми из богатых семей, с парнями из студенческих обществ, которые были одержимы походами, ночными кострами и прочей ерундой. Примерно год она ходила со студентом, который изучал юриспруденцию. Он выглядел как гомик и никогда мне не нравился, хотя и любил поиграть в пинбол на игровых автоматах якобы для того, чтобы изучить распределение математических вероятностей. Чарли встретил Фэй случайно в придорожной бакалее на трассе номер один около Форт-Росс. Она стояла в очереди впереди него и покупала булочки с изюмом, «кока-колу» и сигареты. Фэй напевала мелодию Моцарта, услышанную на уроках музыки в колледже. Чарли подумал, что это старый церковный гимн, который он пел в своем занюханном колорадском Кэнон-Сити. Одним словом, он завел с ней разговор. А снаружи стоял его «Мерседес-Бенц», и на радиаторе сияла знаменитая звезда с тремя лучами. Естественно, Чарли носил на рубашке значок с такой же звездой, поэтому Фэй и все остальные понимали, чья машина находилась на стоянке. Моя сестра всегда хотела обзавестись хорошей машиной, особенно зарубежной марки.

Насколько я знаю эту парочку, их разговор мог быть примерно таким:

– Эта машина на шести цилиндрах или восьми? – спросила Фэй.

– На шести, – ответил Чарли.

– Бог мой! Всего на шести?

– Даже «Роллс-Ройс» на шести. Европейцы не делают двигатели на восьми цилиндрах. А зачем вам нужен восьмицилиндровый мотор?

– Господи! «Роллс-Ройс» на шести цилиндрах?

Фэй всю жизнь мечтала прокатиться на «Роллс-Ройсе». Как-то раз она заметила эту машину на стоянке у модного ресторана в Сан-Франциско. Мы трое – она, я и Чарли – несколько раз обошли вокруг нее.

– Классная тачка, – сказал Чарли и начал перечислять мне характеристики машины.

Эта информация не интересовала меня. Если бы я мог выбирать, я выбрал бы «Зандерберд» или «Корвет». Фэй делала вид, что слушает мужа, но, судя по всему, пропускала его слова мимо ушей. Похоже, ее что-то раздражало.

– Она такая сверкающая, – сказала сестра. Я всегда считала, что «Роллсы» относятся к классическим моделям. Как, например, военный седан времен Первой мировой войны машина для настоящих офицеров.

Если вы когда-нибудь видели новый «Ролл», то подумайте сами. Корпус маленький, слишком много металла; формы обтекаемые, но тяжелые и неуклюжие на вид. Очень похож на «Ягуар», хотя и более громоздкий. Британские формы, если вы понимаете, о чем я говорю. Мне такую машину не всучили бы даже на спор, и я видел, что Фэй склонялась к тому же мнению. «Роллс», на который мы смотрели, имел серебристо-голубую окраску, с большим количеством хрома. Фактически машина вся сияла полированной поверхностью, и это радовало Чарли, потому что ему нравился металл, а не пластик и дерево.

– Реальная тачка, – восклицал он.

Парень явно понимал, что не сможет навязать нам свои вкусы. Тем не менее он продолжал повторяться и вести себя бестактным образом. Если отбросить ругательства и вульгарные выражения, его словарный запас соответствовал уровню шестилетнего ребенка: несколько фраз перекрывали весь диапазон потребностей.

– Вот уж действительно машина, – подытожил он, направляясь к дому родственника, которого мы иногда навещали в Сан-Франциско. – Но ей не место в Петалуме.

– Особенно на парковке у твоего завода, – со смехом добавил я.

– Нам пришлось бы вложить в нее почти все деньги, – заметила Фэй. – Двенадцать тысяч долларов.

– Черт! – рявкнул Чарли. – Ее можно купить и дешевле. Я знаю парня, который заведует салоном «Бритиш Мотор Кар».

Судя по всему, он хотел этот «Ролле». Будь он один, то, наверное, купил бы его. Но их деньги должны были пойти на дом в Марин-Каунти, нравилось это Чарли или нет. Фэй не позволила бы ему приобрести еще одну машину. Кроме «Мерседеса» он владел «Триумфом», «Студебекером Голден хавк» и несколькими грузовиками, предназначенными для бизнеса. Фэй заказала архитектору отопление на электрических батареях, а в тех краях, где они жили, электричество грозило обойтись им в целое состояние. Все нормальные люди пользовались бутаном или жгли дрова. Но Фэй всегда хотелось быть особенной. На коровьем пастбище моя сестра возводила современный дом, превосходящий по роскоши даже особняки в Сан-Франциско, с нишами для душевых кабин, с разноцветным кафелем и панелями из красного дерева, с лампами дневного света, кухней под заказ, посудомоечными машинами и электрическими сушилками, с приемниками, проигрывателями и динамиками, вделанными прямо в колонны комнат. Дом имел стеклянную стену с видом на пастбище. В центре гостиной располагался камин с округлой жаровней для барбекю и с вытяжкой, ведущей в черный дымоход. На тот случай, если какое-то горящее полено выкатится из огня, пол вокруг камина покрыли каменной плиткой. Фэй захотелось иметь четыре спальные комнаты плюс кабинет для Чарли, в котором можно было бы размещать гостей. Три ванные распределялись следующим образом: одна для детей, одна для гостей и одна для Фэй и Чарли. Еще были швейная комната, мастерская, семейный и обеденный залы и даже комната для холодильника. Почти везде имелись телевизоры.

Все здание покоилось на огромной бетонной плите. Эта плита и каменное покрытие на полу в гостиной делали дом ужасно холодным, поэтому обогреватели никогда не выключались, разве что в самый разгар лета. Если вы выключали электрические батареи и шли спать, то утром дом казался холодильной камерой в сыром промозглом погребе. После завершения строительства Чарли, Фэй и дети переехали в особняк. Несмотря на камин и обогреватели, они мерзли там с октября по апрель. В дождливые сезоны вода во дворе не впитывалась в землю, а просачивалась в дом через щели под дверями и рамой стеклянной стены. В 1955 году особняк оказался буквально посреди пруда и простоял так два месяца. Им пришлось вызвать подрядчика и сделать новую дренажную систему, чтобы осушить участок и отвести грунтовые воды от дома. В 1956 году они установили в каждой комнате двадцатидвухвольтовые настенные радиаторы с ручным управлением и термостатами, потому что из-за сырости одежда и постельное белье покрывались плесенью. Однажды зимой электроэнергия отключалась на несколько дней. Они не могли готовить на электроплите. Насосы, которые откачивали грунтовые воды, тоже перестали работать. Электрические нагреватели бездействовали. Все приходилось варить и разогревать в камине. Фэй стирала одежду в цинковом ведре, подвешенном над горящими поленьями. С той поры, как они поселились в доме, все четверо каждую зиму подхватывали простуду. Им сделали три отдельные системы обогрева, но дом по-прежнему оставался холодным. К примеру, длинный коридор между детскими комнатами и гостиной вообще не отапливался, и малышки мерзли, выбегая в пижамах из теплых комнат на холод, а затем возвращаясь обратно. Причем они делали это каждый вечер по крайней мере по шесть раз.

Перебравшись в эту глушь, Фэй не смогла найти толковую няньку для девочек, и в результате они с Чарли перестали навещать друзей и знакомых. Людям приходилось приезжать к ним в особняк, а на дорогу от Сан-Франциско до Дрейкз-Лендинга требовалось около полутора часов нелегкой езды.

И все-таки они любили свой дом. У них имелись четыре черномордые овцы, поедавшие траву за стеклянной стеной, арабский конь, большущий колли ростом с пони, который выигрывал призы на выставках собак, и несколько красивых импортных уток. Можно сказать, что то время, когда я жил вместе с ними, было лучшим в моей жизни.

(три)

Подскакивая от тряски, они ехали в грузовом «Форд-пикапе». Чарли сидел за рулем, а Элси на заднем сиденье. Когда машина свернула с асфальта на гравий, ему пришлось объехать яму по обочине дороги. На холме паслась овца. Чуть ниже белел фермерский домик.

– Ты купишь мне жвачку? – спросила Элси. – Там в магазине? Ты купишь мне «Блэк Джек»?

– Значит, еще и жвачку, – сжимая руль, проворчал Чарли.

Он поехал быстрее. Рулевое колесо буквально вырывалось из рук. «Я должен купить коробку «Тампакс», – напомнил он себе. – «Тампакс» и жевательную резинку. Интересно, что они там скажут, в «Мэйфер-маркет»? И как я буду выглядеть?»

Он задумался. «Почему она заставляет меня делать это? Привозить ей «Тампакс»?»

– Что мы будем покупать в универсаме? – спросила Элси.

– «Тампакс»! – рявкнул он. – И твою жвачку!

В его голосе было столько ярости, что девочка испуганно вскинула голову и посмотрела на него. Прижавшись к двери и съежившись, она осторожно спросила:

– Ты чего?

– Сама она стесняется делать такие покупки. Поэтому просит меня. Черт бы ее побрал! Она заставляет меня ходить и покупать ей тампоны!

«Я когда-нибудь убью ее», – подумал он.

Конечно, она придумала хороший повод. Он поехал в Олему на встречу с друзьями. Фэй позвонила и попросила его купить коробку «Тампакс» по дороге назад. «Милый, ты же знаешь, «Мэйфер» закроется через час. Сама я не успею». Универсам закрывался в пять или шесть часов вечера. Он не помнил точно. Иногда так, а в другие дни эдак.

«Но что случится, если она не получит тампоны? Неужели истечет кровью до смерти? «Тампакс» – это ведь затычка, типа пробки. Или нет? – Он попытался представить себе устройство женских гениталий. – Откуда берется кровь? Наверное, откуда-нибудь оттуда. Черт, я не обязан знать о таких вещах. Это ее личное дело. Тем не менее, – подумал он, – раз женщины используют тампоны, значит, так и нужно. Должны же они как-то задерживать кровотечение…»

Впереди появились здания с рекламными вывесками.

Он проехал станцию Пойнт-Рейс, пересек мост над речушкой у бумажной фабрики и, когда слева показался луг, свернул налево к автосервису Чеда. Затем они промчались мимо магазина Харольда и старой заброшенной гостиницы. На грязном поле, которое служило парковкой «Мэйфер», он остановился рядом с пустым сеноуборочным прицепом. Чарли вышел из машины.

– Пошли, – сказал он Элси, открыв дверь с ее стороны.

Девочка не пошевелилась. Он схватил ее за руку и стащил с сиденья. Дочь оступилась, но он не дал ей упасть. Они зашагали по улице.

«Я могу купить кучу разного дерьма, – подумал он. – Наберу целую корзину, и тогда никто, кроме кассирши, не заметит прокладок». У входа в «Мэйфер» на него накатил страх.

Он остановился и присел, притворившись, что завязывает шнурок на ботинке.

– У тебя развязался бантик? – спросила Элси.

– А сама не видишь? – ответил он, перевязывая шнурок заново.

– Не забудь купить «Тампакс», – напомнила она ему.

– Заткнись, – сердито рявкнул Чарли.

– Ты плохой! – закричала Элси и заплакала в голос. – Уйди от меня!

Она начала бить его руками по спине. Он поднялся во весь рост, и девочка отступила, все еще колотя его ладошками. Схватив малышку за запястье, он втолкнул ее в магазин и, пройдя мимо деревянного прилавка, направился к полкам с консервами.

– Слушай, черт бы тебя побрал, – сказал Чарли, склонившись к дочери. – Веди себя тихо и держись рядом со мной! Иначе, когда мы вернемся к машине, я всыплю тебе так, что ты запомнишь надолго! Ясно? Все понятно? А если будешь вести себя тихо, я куплю тебе жвачку. Какую ты хочешь?

Он повел ее к полке у двери, взял из лотка две пачки жевательной резинки «Блэк Джек» и сунул их в ладошку Элси.

– Теперь заткнись и дай мне подумать. Я должен вспомнить, что собирался купить.

Он положил в корзину хлеб, кочан латука и пакетик с кашей, затем несколько приправ, которые всегда были нужны, апельсиновый сок и пачку «Пэлл-мэлл». После этого Чарли направился к полке, на которой лежали «Тампакс». Никого рядом не было. Он бросил одну коробку в корзинку и подсунул ее под другие покупки.

– Ну вот. Мы почти закончили.

Чарли подтолкнул тележку с корзиной к кассе. Там стояли две женщины в синей униформе и старая леди, которая показывала им семейную фотографию. Они о чем-то оживленно говорили. Прямо напротив кассы молодая женщина осматривала полку с винами. Чарли развернул тележку назад и начал выгружать продукты обратно на полки. Внезапно он понял, что женщины видели его. Ему следовало что-то купить, иначе они найдут это странным: человек проходил перед ними с полной корзиной, а чуть позже ушел с пустыми руками. Они посчитают его полоумным. Чарли выложил только коробку с тампонами. Он снова повернул тележку к кассе и встал в очередь.

– А «Тампакс»? – тихо спросила Элси (таким придушенным от страха голосом, что если бы он не был в курсе дела, то, наверное, не понял бы ее).

– Забудь об этом, детка.

Оплатив покупки, он понес пакет с продуктами к пикапу. Его одолевало отчаяние. «Что же мне делать, – спрашивал он себя. – Я должен купить эту дрянь. Но если я вернусь в универсам, то еще больше привлеку внимание. Может быть, доехать до Фэрфакса и приобрести тампоны там? В одной из новых больших аптек?»

Стоя у грузовика, он не мог ни на что решиться. Затем его взгляд переместился на вывеску «Западного бара». «Какого черта, – подумал Чарли. – Нужно сесть за столик и подумать». Он взял дочь за руку и направился к бару, но на кирпичных ступенях вдруг понял, что с ребенком его не пропустят.

– Тебе придется посидеть в машине, – сказал он Элси и повел ее обратно на стоянку.

Девочка тут же начала упираться и плакать.

– Всего пару секунд. Ты же знаешь, они не пустят тебя в бар.

– Нет! – закричала девочка, когда он потащил ее через улицу. – Я не хочу сидеть одна! Я хочу пойти с тобой!

Чарли затолкал ее в кабину грузовика и закрыл дверь. «Чертовы бабы, – подумал он, возвращаясь к бару. – Они просто сводят меня с ума».

Первый джин-бак (Порция джина стоимостью в один доллар) он выпил в два глотка. В просторном зале никого не было. Здесь, как всегда, царил полумрак. Чарли немного расслабился и начал размышлять.

«Я заеду в хозяйственный магазин и куплю ей какой-нибудь подарок. Чашку или что-то в этом роде. Какие-нибудь кухонные принадлежности. – Внезапно ему захотелось убить свою жену. – Я приеду домой, – подумал он, – войду в дом и выбью дурь из ее башки. Изобью эту стерву до смерти».

Чарли выпил второй джин-бак.

– Сколько времени? – спросил он у бармена.

– Пять пятнадцать, – ответил тот.

В зал вошла группа парней. Они заказали пиво.

– А когда закрывается «Мэйфер»? – спросил Чарли.

Один из посетителей ответил, что универсам закрывается в шесть. Бармен настаивал на пяти. Между ними разгорелся спор.

– Ладно, забудьте, – сказал Чарли.

Выпив третий джин-бак, он решил вернуться в магазин и купить коробку тампонов. Чарли расплатился за напитки, вышел из бара и направился в универсам. Побродив среди полок с консервированными супами и пакетами спагетти, он купил «Тампакс» и банку копченых устриц, которые любила Фэй. Когда он подошел к грузовику и нажал на дверную ручку, начались очередные неприятности. Чарли вспомнил, что закрыл дверь на замок.

Элси спала, прислонившись лицом к стеклу. Он опустил пакет на землю и порылся в карманах. «Где, черт возьми, ключи? Может, в замке зажигания?» Он заглянул в кабину. «О господи! Там их тоже не было. Где же они?» Чарли постучал по стеклу и закричал:

– Эй, детка, проснись. Ты слышишь? Просыпайся!

Он снова постучал по стеклу. Наконец Элси подняла голову и сонно посмотрела на него. Он указал на бардачок.

– Посмотри, ключ там или нет? И потяни эту кнопку.

Чарли ткнул пальцем в стекло над дверной защелкой.

– Потяни ее вверх, чтобы я мог открыть эту чертову дверь!

Наконец замок щелкнул, и он забрался в кабину.

– Что ты купил? – спросила дочь, потянувшись к бумажному пакету. – Тут есть что-нибудь для меня?

Под ковриком у него был спрятан запасной ключ. Чарли держал его на всякий случай. «Трудно понять, куда они деваются, – подумал он, заводя машину. – Надо сделать дубликат». Он еще раз ощупал карманы плаща… Брелок с ключами оказался на месте в правом кармане, где ему и полагалось быть. А почему он раньше его не нашел? «Господи, – подумал Чарли. – Я, кажется, напился». Он вырулил со стоянки на шоссе номер один и помчался в том направлении, откуда приехал.

Добравшись домой, Чарли припарковал машину в гараже рядом с «Бьюиком» жены, затем взял пакеты с покупками и направился к передней двери. Из гостиной доносилась классическая музыка. Через стеклянную стену он увидел Фэй. Она стояла спиной к нему и укладывала тарелки в сушилку. Когда Чарли и Элси подошли к передней двери, Бинг вскочил с матраца и, размахивая пушистым хвостом, побежал к ним навстречу. Собака оперлась передними лапами о грудь Чарли и едва не сбила его с ног, заставив уронить один пакет. Он повернулся боком, оттолкнул пса коленом и вошел в гостиную. Элси, оставив его разбираться с покупками, побежала в заднюю часть дома.

– Привет, – крикнула Фэй из кухни.

Ее голос заглушала музыка. Чарли даже не сразу понял, что она поздоровалась с ним. Казалось, это был звук какого-то инструмента на фоне мелодии. Затем она вошла в гостиную и, вытирая руки о полотенце, пошла к нему легкой манящей походкой. Широкий пояс на талии был завязан бантом. Облегающие брюки, рубашка, сандалии, непричесанные волосы… «О боже, – подумал Чарли. – Как хорошо она выглядит! Ее грациозная подвижность! Готовность развернуться и пойти в любом направлении. Постоянная уверенность в твердой почве под ногами».

Открывая пакеты с покупками, он взглянул на ее ноги и представил в уме высокие взмахи, которые Фэй делала по утрам во время зарядки. Вот она распростерта на полу… одна нога взлетает вверх, пальцы обхватывают лодыжку, тело сгибается к ноге… «У нее сильные ноги, – подумал он. – Такие крепкие, что могут сломать мужчину пополам. Расчленить пополам, кастрировать…» Частично ее закалила езда без седла. Она любила скакать на коне, сжимая ногами бока разгоряченного животного.

– Посмотри, что я купил, – сказал он, передавая ей банку с копчеными устрицами.

– Ого, – произнесла она.

Фэй взяла банку, всем своим видом показывая, что она понимает значение подарка – демонстрацию его чувств и любви. В этом деле она была лучшей в мире и, принимая презенты, умела выражать признательность супругу, девочкам, соседям и кому угодно. Она никогда не говорила длинных речей и не преувеличивала значение вещи, но всегда давала понять, по какой причине ценила конкретный подарок.

Фэй взглянула на мужа, и на ее лице промелькнула быстрая, похожая на гримасу усмешка. Склонив голову набок, она выжидающе посмотрела на него.

– Это тоже тебе, – сказал он, вытаскивая коробку «Тампакс».

– Спасибо.

Когда она взяла тампоны, Чарли отступил на шаг и, тяжело вздохнув, ударил ее в грудь. Она отлетела назад и выронила банку с устрицами. Он метнулся к ней. Фэй удержалась на ногах, хотя и сбила на пол лампу, пытаясь ухватиться за край стола. Чарли ударил жену еще раз так сильно, что ее очки слетели с лица. Она покатилась кувырком вместе со скатертью и тарелками, которые посыпались на нее со стола.

Элси, стоявшая в дверном проеме, громко заплакала.

В гостиную вбежала Бонни. Он увидел ее бледное лицо и глаза, круглые от ужаса. Она ничего не говорила, просто сжимала дверную ручку и молчала…

– А ну, вон! – крикнул он. – Убирайтесь отсюда!

Он сделал пару шагов в их направлении. Бонни даже не шевельнулась. Но Элси взвизгнула и убежала.

Встав на колени, Чарли схватил Фэй за ворот рубашки и усадил ее на пол. Рядом валялись осколки керамической пепельницы, которую она разбила. Придерживая жену правой рукой, он начал собирать острые куски и складывать их на стол. Фэй вяло уткнулась головой в бок мужа.

Ее глаза открылись, губы безвольно раздвинулись. Она тупо смотрела в пол и морщила лоб, словно осмысливала происходящее. Затем Фэй расстегнула две пуговицы на рубашке, просунула ладонь внутрь и ощупала грудь. Она была слишком ошеломлена, чтобы говорить.

Чарли попытался объяснить ей свой поступок:

– Ты знаешь, что я чувствовал, когда покупал эту чертову дрянь? Почему ты сама не можешь позаботиться о себе? Почему я должен привозить тебе все эти бабские тампоны?

Она медленно приподняла голову и посмотрела на него. В ее глазах клубилась та же непонятная тьма, что и в глазах девочек. Все они отвечали ему отчуждением этим непрерывным бегством за грань, которую он не мог ни понять, ни проследить. Они трое вместе… а он отдельно от них, способный лишь смотреть и оценивать внешние проявления. Куда они уходили? Он не понимал. Куда-то от общей семьи и дружеских советов. Их глаза сияли безмолвным обвинением, они ничего не говорили, но он видел этот блеск. Даже стены дома излучали неприязнь к нему.

Фэй поднялась на ноги и с трудом прошла мимо него. Ей пришлось опереться на Чарли, и ее пальцы в толчке опрокинули его на спину. В любом движении она превосходила его. Фэй сбила его с ног. Отпихнула в сторону, чтобы встать и уйти. Мелькнули руки, каблуки… Она переступила через него и направилась к выходу, цокая подковками по плитам пола. Каждое прикосновение давало ей твердую опору. Такие, как Фэй, не падали никогда. Однако в дверях ей стало дурно. Она пошатнулась, ухватилась за ручку и какое-то время не могла идти дальше.

Он вскочил и побежал за ней.

– Куда ты уходишь?

Ответа не предполагалось. Он и не ждал его.

– Признайся, ты же знала, насколько я буду смущен. Могу поспорить, что ты заранее вычислила мои действия… Что я зайду в «Западный бар» и выпью пару стаканов. Но мне удалось удивить тебя, верно?

Она открыла дверь и пошла по аллее, покрытой кипарисовой хвоей. Он видел только ее спину и волосы, плечи, ноги и каблуки. «Демонстрирует мне свое презрение, – со злостью подумал Чарли». Она шла к машине, к ее «Бьюику», припаркованному в гараже. Чарли остановился в дверном проеме, наблюдая за ее удалявшейся фигурой. Боже, как быстро она двигалась… Чуть позже длинный серый «Бьюик» выкатился на дорожку. Слепящий свет фар. Через открытые ворота и дальше к трассе. «Куда? В дом шерифа? Она сама довела меня до этого, – подумал он. – И я поддался. Избиение жены…»

«Бьюик» исчез из виду, оставив облачко дыма. Он все еще слышал шум мотора и представлял себе, как машина едет по узкой дороге, поворачивая то налево, то направо. Никаких ошибок. Фэй прекрасно знала дорогу и не съехала бы с нее даже в сильный туман. «Она здорово водит машину, – подумал Чарли. – Я снимаю шляпу перед ней. Она либо вернется с шерифом Чишолмом, либо уедет навсегда». Внезапно он вздрогнул от неожиданности. «Бьюик» снова появился в поле зрения, свернул на дорожку и промчался мимо створа ворот. О господи! Машина развернулась и остановилась в метре от него. Хлопнув дверью, Фэй направилась к нему.

– Ты вернулась? – с фальшивой бесстрастностью спросил он.

– Я не хочу оставлять детей наедине с тобой, – ответила она.

– Черт! – проворчал ошеломленный Чарли.

– Похоже, мне придется забрать их с собой. Ты не против?

Ее слова сыпались как горох.

– Решай сама, – с трудом ответил он. – Ты надолго уедешь? Когда? Сейчас?

– Не знаю.

– Может быть, обсудим это дело? Сядем и подумаем? Заходи, не бойся.

Фэй прошла мимо него и, не оборачиваясь, сказала:

– Ты не возражаешь, если я успокою детей?

Ее фигура исчезла за кухонным шкафом. Чарли услышал, как жена звала девочек, которые прятались где-то в задней части дома. Он пошел за ней следом.

– Ты можешь больше не бояться. Я тебя не трону.

– Что? – спросила она, выглянув из ванной комнаты, которая предназначалась для девочек.

– Просто я вышел из себя, – преградив ей проход, признался Чарли.

– Ты не видел их? – спросила Фэй. Они не выходили во двор?

– Я не знаю. Но если даже и вышли…

– Может, дашь мне пройти?

Ее голос дрожал от напряжения. Она по-прежнему держала ладонь под рубашкой и прижимала ее к груди.

– Кажется, ты сломал мне ребро, – со стоном сказала Фэй. – Я едва могу дышать.

Тем не менее она держалась уверенно и спокойно.

Полный контроль над собой. Чарли видел, что она не боялась его, хотя и была настороже. Абсолютная бдительность и быстрота реакции. Но десять минут назад она не смогла увернуться от его ударов. Он отправил ее в полет, и никакая бдительность не помогла. «Нет, – подумал он, – Фэй не такая уж крутая. Будь она действительно в прекрасной форме, и если бы от ее утренних упражнений была реальная польза, ей бы удалось блокировать удары. Да, она неплохо играет в теннис, гольф и пинг-понг. Тут Фэй вне конкуренции. И фигура у нее лучше, чем у любой другой женщины в округе… Могу поспорить, что у нее самое красивое телосложение во всем Марин-Каунти».

Пока Фэй искала и успокаивала детей, он бродил по дому в поисках какой-нибудь работы. Чарли вынес из кухни картонный ящик с отходами и отправил его в мусоросжигательную печь. Затем он пошел в мастерскую и завинтил все медные шурупы на ремешке ее кожаной сумочки. Они время от времени раскручивались, и Фэй складывала их в маленький кармашек. «Что бы еще сделать», – с тоской подумал он. Радио в гостиной перестало транслировать классическую музыку и перешло на легкий джаз. Чарли решил найти другую станцию. Настраивая приемник, он вдруг вспомнил об ужине и отправился на кухню посмотреть, что там имеется. Судя по всему, он отвлек Фэй от приготовления салата. На боковом столике стояла полуоткрытая банка с анчоусами. Рядом лежали латук, помидоры и зеленый перец. На электрической плите, встроенной в стенку по личному заказу Фэй, в кастрюле кипела вода. Он перевел рукоятку с «высокого» накала на «низкий», затем взял нож и начал счищать кожуру с авокадо… Фэй плохо удавалась такая работа. Она была слишком нетерпеливой. Обычно Чарли брал очистку кожуры на себя.

(четыре)

Весной 1958 года мой старший брат Джек, живший в калифорнийской Севилье, украл из супермаркета банку с «муравьями в шоколаде». Он был пойман бдительным управляющим и передан в руки полиции. В ту пору ему исполнилось тридцать три года. Мы с мужем хотели убедиться, что с ним обойдутся по-хорошему, и поэтому помчались к нему из Марин-Каунти.

В конце концов полиция отпустила его. Владелец магазина не пожелал выдвигать обвинений, однако Джека заставили подписать признание о краже. Им просто нужно было отучить его от мелкого воровства, и если бы брата повторно поймали на хищении сладостей, то из-за этого признания он тут же угодил бы в тюрьму. Хитрость торгашей. Слабоумному парню намекнули на свободу, и он все подписал. Его отпустили. А он своими куриными мозгами только о том и мечтал. Расчет барыг оказался верным: Джек не смел и смотреть на этот магазин. Его так напугали, что он даже перестал ломать пустые ящики на свалке грузового дока.

К тому времени мой брат уже несколько месяцев снимал комнату на Ойл-стрит около Тайлера, в цветном районе Севильи, хотя следует признать, что эта часть города была одной из самых интересных. Там располагались маленькие магазинчики по двадцать штук на квартал, с лотками, занимавшими полтротуара. В них продавали пружины для матрацев, железные трубы с гальваническим покрытием и охотничьи ножи. В юности мы воображали, что каждый магазин был фасадом какого-то храма или тайного сообщества. Несмотря на щадящую плату за аренду комнаты и вполне приличный заработок в его отвратительной бандитской мастерской, Джек тратил кучу денег на одежду и поездки с друзьями, поэтому ему постоянно приходилось жить в подобных местах.

Мы припарковались на стоянке, где брали по двадцать пять центов за час, и, петляя среди желтых автобусов, пошли пешком к многоэтажному дому с меблированными комнатами. Попав в этот район, Чарли начал заметно нервничать. Он все время смотрел под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь гадость. Явный психоз, поскольку на работе он то и дело подставлял свой зад под огонь сварочных аппаратов, под грязь, солидол и металлические стружки. Тротуар был покрыт плевками, обертками от жвачек, использованными презервативами и лужицами собачей мочи, поэтому с лица Чарли не сходила гримаса мрачного протестантского осуждения.

– Не забудь помыть руки после того, как мы выберемся отсюда, – пошутила я.

– А я не подхвачу сифилис, если случайно прикоснусь к фонарному столбу или почтовому ящику? – спросил меня Чарли.

– Ты можешь, судя по количеству извилин твоего мозга.

Поднявшись наверх и пройдя по темному сырому коридору, мы постучали в дверь Джека. Я была здесь второй раз, но без труда сориентировалась по огромному пятну на потолке, возникшему, скорее всего, из-за вечно протекавшего туалета.

– Неужели он так любит сладости? – спросил меня Чарли. – Или парень выразил протест по поводу продажи муравьев в супермаркетах?

– Ты же знаешь, он всегда любил животных, – ответила я.

Из-за двери послышалось поскрипывание. Похоже, Джек валялся в постели. И это в час тридцать дня! В комнате снова воцарилась тишина. Он явно не собирался открывать нам дверь.

Пригнувшись к скважине, я сказала:

– Это Фэй.

Через полминуты раздался щелчок замка. Мы вошли в его комнату.

Здесь был идеальный порядок как, впрочем, и должно было быть там, где жил Джек. Все блистало чистотой.

Каждый предмет находился там, где ему, по мнению брата, следует быть. Ряды косметических и парфюмерных пробников на столе; на окне уже открытые и выдохшиеся флаконы. Он собирал любые мелочи. Особенно фольгу и бечевки. Матрац был перевернут для проветривания. Сев на скомканное одеяло и простыни, Джек сложил руки на коленях и выжидающе посмотрел на нас.

Из-за нехватки денег он снова носил одежду, в которой ходил еще в юности. Эти коричневые вельветовые брюки мать купила ему в начале сороковых. Голубая хлопчатобумажная рубашка казалась почти белой от многочисленных стирок. Воротник протерся до ниток; пуговицы растерялись, и он заменил их скрепками.

– Ах ты, бедный дурачок, – сказала я.

Пройдя по комнате, Чарли спросил:

– Зачем ты собираешь этот хлам?

Он указал на груду маленьких, обточенных водой камней, разложенных на туалетном столике.

– Это образцы породы, – ответил Джек. – В них может содержаться радиоактивная руда.

Его слова означали, что после работы он по-прежнему совершал дальние прогулки за город. Я знала, что в его шкафу под кучей свитеров, упавших с вешалок, лежала картонная коробка, аккуратно перевязанная шнуром и подписанная корявыми инициалами Джека. В ней хранились изношенные армейские ботинки. Примерно каждый месяц мой брат, как какой-то бойскаут, надевал эти старомодные ботинки с высоким верхом и крючками на кантах, надевал и уходил куда-то за город.

Для меня это было серьезнее, чем кража. Я убрала стопку журналов с кресла и присела, решив поговорить с ним начистоту. Чарли, естественно, остался стоять, всем видом демонстрируя, что он хочет уйти. Он нервничал в присутствии Джека. Они почти не знали друг друга, и, поскольку мой брат не обращал на него внимания, Чарли казалось, что Джек в любую минуту может учинить какую-нибудь пакость. После первой встречи с ним мой муж беспардонно заявил (ведь Чарли никогда не промолчит), что Джек самый чокнутый парень из всех шизанутых людей, которых он видел в своей жизни. Когда я спросила его, почему он так думает, Чарли ответил, что мой брат не должен так поступать. А раз он так поступает, то, значит, ему нравится выглядеть придурком. Это суждение показалось мне абсолютно бессмысленным, но у Чарли всегда свое мнение.

Длительные прогулки Джека за город начались еще в школе в тридцатые годы перед Второй мировой войной. Мы жили на улице Гарибальди. Во время гражданской войны в Испании люди стали испытывать неприязнь к итальянцам, и название нашей улицы изменили. Она превратилась в Сервантес-авеню. Джек решил, что все улицы будут переименовываться, и около месяца буквально бредил, подбирая новые названия, естественно, в честь древних писателей и поэтов. Когда до него дошло, что никаких изменений не будет, он ужасно расстроился. Это каким-то образом окунуло его в реальный мир, и мы даже начали надеяться на улучшение. Но он не воспринимал войну как реальное событие и не представлял себе жизнь, в которой существовали бомбежки и расстрелы. Он никогда не отличал прочитанное в книгах от фактических переживаний. Его критерием оценки была яркость впечатлений. И поэтому омерзительные истории в воскресных приложениях о затерянных континентах и богинях джунглей казались ему более правдивыми, чем хроника повседневных газет.

– Ты все еще работаешь? – спросил Чарли.

– Конечно, он работает, – ответила я.

– Нет, – вдруг сказал мой брат. – Мне пришлось на время отказаться от моих обязанностей в мастерской.

– Почему?

– Я занят, – ответил Джек.

– Чем?

Он указал на кучу раскрытых блокнотов с исписанными страницами. Одно время Джек проводил все выходные дни, строча письма в различные газеты. Он писал их сотнями. Похоже, брат снова увлекся очередным причудливым проектом и решил ознакомить редакции с плодами своих размышлений, с какой-нибудь схемой по орошению пустыни Сахары.

Взяв наугад один из блокнотов, Чарли небрежно пролистал его, бросил на стол и с усмешкой сказал:

– Это дневник.

– Нет, – поднимаясь с кровати, ответил Джек. На его скуластом лице появилось надменное выражение – нелепая пародия на высокомерие профессионала, который с презрением смотрит на двух дилетантов.

– Это научный отчет о проверенных фактах, – холодным тоном констатировал он.

– На что ты живешь? – спросила я.

На самом деле мне не нужно было объяснять, на что он жил. Джек снова зависел от денежных переводов из дома от наших родителей, которые на закате жизни с трудом поддерживали свое существование и едва сводили концы с концами.

– Ты зря волнуешься, – ответил Джек. – Я ни в чем не нуждаюсь.

Он только так говорил. На самом деле, получив перевод от родителей, брат тратил деньги на броскую одежду, терял банкноты, отдавал их взаймы или инвестировал в какие-то безумные проекты, описанные в дешевых журналах: в выращивание гигантских мухоморов или создание бесплатной мази от кожных болезней. По крайней мере, его работа в полубандитской мастерской позволяла ему содержать себя и оплачивать аренду комнаты.

– Сколько у тебя осталось денег? – требовательно спросила я.

– Сейчас посмотрю.

Джек выдвинул ящик стола и достал коробку из-под сигар. Он снова сел на смятые простыни, положил коробку на колено и осторожно открыл ее. Его «копилка» оказалось почти пустой. В ней лежали только несколько пенни и три никелевые монеты.

– Может, тебе стоит подыскать другую работу? – спросила я.

– Наверное, да, – ответил он.

В прошлом Джек не раз устраивался чернорабочим в магазин бытовой техники – он помогал доставлять посудомоечные машины; в гастрономе трудился на разгрузке и фасовке овощей; в аптеке мыл полы и туалет; а однажды был даже каптером на военно-воздушной базе в Аламеде и выдавал механикам ветошь. Летом он время от времени нанимался на уборку фруктов и вместе с другими сборщиками колесил по стране на открытом грузовике. Это была его любимая работа, потому что он мог объедаться фруктами до хронической диареи. Осенью Джек неизменно нанимался на консервный завод Хайнца близ Сан-Жозе. Там он заполнял жестянки маринованными грушами.

– Знаешь, кто ты? – спросила я. – Ты самый чокнутый придурок на всем земном шаре. Я ни разу в жизни не встречала человека с такой кучей дерьма в голове. Как ты вообще жив до сих пор? И какого черта ты родился в моей семье? Ты всегда был чужим для нас! Всегда!

– Полегче, Фэй, – сказал Чарли.

– Это правда, – возразила я. – Бог мой! Наверное, он думает, что мы живем на дне океана и сейчас находимся во дворце древних атлантов.

Я повернулась к Джеку и спросила:

– Какой сейчас год? Зачем ты украл этих «муравьев в шоколаде»? Скажи мне, зачем?

Схватив брата за плечи, я начала трясти его, как делала в юности, точнее, в детстве, когда впервые услышала болтовню о той чепухе, которой забита голова Джека. В тот миг, в приступе гнева и страха, я поняла, что извилины его мозга искривлены в другую сторону – при столкновении фактов и вымысла он всегда выбирает второе, а разуму предпочитает глупость. Джек видел разницу между ними, но верил только в чушь. Он заглатывал ее и подвергал систематизации, подобно какому-то книжному червю, который в средние века заучивал абсурдное строение Вселенной от святого Томаса Аквинского. Естественно, эта хлипкая и ложная система в конце концов разрушалась, но ее малая часть сохранилась в похожем на топь интеллекте в мозгу моего брата.

– Мне хотелось провести эксперимент, – ответил Джек.

– Какой эксперимент? – спросила я.

– Науке известны случаи, когда жабы, пролежавшие в иле веками, выходили из спячки живыми…

Я мгновенно поняла, как его ум воспринял этот факт: что «муравьи в шоколаде» являются забальзамированными насекомыми и что их можно вернуть обратно к жизни.

Повернувшись к Чарли, я тихо сказала:

– Пошли отсюда.

Когда мы вышли из комнаты в коридор, меня буквально трясло. Я больше не могла общаться с братом. Чарли тяжело вздохнул и мрачно произнес:

– Он не в силах заботиться о себе.

– Да уж конечно!

Мне отчаянно хотелось найти место, где я могла бы выпить. Казалось, еще немного, и я сойду с ума. Какого черта мы уехали из Марин-Каунти? Я месяцами не видела Джека и с радостью не встречалась бы с ним еще много лет.

– Послушай, Фэй, – сказал Чарли. – Он твой брат. Твоя плоть и кровь. Ты не должна бросать его.

– У меня нет перед ним никаких обязательств!

– Его нужно увезти в сельскую местность. На свежий воздух. Туда, где он мог бы находиться рядом с животными.

Чарли уже несколько раз заводил разговор на эту тему. Он хотел забрать моего брата в Петалуму и пристроить его дояром на одну из больших молочных ферм. Джеку пришлось бы открывать деревянную дверь, подходить к корове, прижимать присоски к соскам, включать насос, выключать его через некоторое время, освобождать животное от присосок и переходить к следующему стойлу. Снова и снова. Ни о какой творческой работе речи не было. Но брат бы справился. Ему платили бы полтора доллара за час. Кроме того, рабочих на ферме обеспечивали едой и спальным местом. А почему бы и нет? Он был бы рядом с животными – большими грязными коровами, гадящими, мычащими и жующими.

– Увози. Я не против.

Мы знали нескольких фермеров и без труда могли бы пристроить брата в качестве дояра.

– Пусть он едет вместе с нами, – сказал Чарли.

Перед тем как увезти Джека в Марин-Каунти, нам пришлось собрать все его барахло: коллекции «фактов», камней и вырезок из журналов; шутовскую одежду, свитера и брюки с блестками, которые он надевал по выходным дням, чтобы произвести впечатление на панков в Рено… Мы сложили эти «ценности» в картонные коробки и загрузили их в багажник «Бьюика». После того как Чарли справился с этой работой – я сидела в машине и читала, а Джек ушел на час, чтобы попрощаться со своими друзьями, в комнате остались только рекламные образцы парфюмерных и косметических товаров, которые мы наотрез отказалась брать с собой.

«Как все это похоже на его комнату в дни юности», – подумала я. Во время войны, когда Джека призвали на службу, мы вошли в его берлогу и уничтожили собранный хлам. Естественно, когда через несколько месяцев брат вернулся домой (ему дали медицинское освобождение из-за аллергии и приступов астмы), он ужасно расстроился и после нескольких припадков впал в долгую депрессию. Он был привязан к тем вещам. Чуть позже, едва поправив здоровье, Джек уехал в другой город, снял комнату и вместо каких-то разумных увлечений начал все заново.

Мы усадили Джека на заднее сиденье среди его коробок. Когда Чарли выехал на трассу, ведущую на север, я стала гадать, во что превратится наш дом после того, как в нем поселится (пусть даже на несколько дней) мой чокнутый брат. В конце концов мы выделили ему кладовку. Дети давно уже превратили ее в кладбище для сломанных игрушек. Он просто не мог испортить там что-то. И действительно, ущерб оказался небольшим! Джек разрисовал все стены цветными мелками, измазал глиной занавески и диванные подушки, разлил краску на бетонном полу патио, спрятал в шейкере носки и забыл о них на месяц, дважды высморкался в суп, упал, когда нес в гараж большую вазу, и, открывая банку с сардинами, едва не выковырял себе полглаза. Он напоминал мне детеныша какого-то грязного животного, лишенного инстинктов и разума небольшую зверушку, которая гадила под себя при первой же возможности. Я не прощала этого даже детям, хотя понимала, что в юном возрасте они все поступают подобным образом.

Мы с Чарли занимали переднюю часть дома, а дети заднюю. Дюйм за дюймом они превращали свою половину в подобие свалки. Время от времени мы с миссис Медини врывались туда, наводили тотальный порядок, сжигали все лишнее в печи для мусора, и процесс захламления начинался заново. Появление Джека ничего не изменило. Он просто увеличил степень хаоса, добавив свое дерьмо к тому, что уже существовало.

Конечно, мой брат физически был взрослым мужчиной, и меня беспокоило, как он будет вести себя с девочками. Сама я годами боялась его и никогда не знала, что он скажет или сделает через минуту. Его безумные идеи могли вылиться во что угодно. Возможно, он воспринимал фонарные столбы как представителей законной власти, а полицейских – как емкости для виски и вина. В детстве он верил, что головы людей могли отваливаться от тел. Джек сам рассказывал нам об этом. И я знала, что он считал своего учителя геометрии большим петухом, одетым в костюм. Эту идею он подцепил, посмотрев старый фильм с Чарли Чаплином. Конечно, тот учитель действительно напоминал петуха, особенно когда он прохаживался перед доской на уроках.

Но, допустим, Джек поддался бы безумию и съел соседскую овцу. В сельской местности убийство чужих животных считалось серьезным преступлением. Во всяком случае, хищников или собак, нападавших на овец, всегда расстреливали без промедления. И даже если ломать шеи соседским ягнятам начинал фермерский парень, его убивали… Хотя никто не мог понять, почему это случалось так часто, наверное, какой-то сельский аналог случаев, когда городской подросток бьет витрины или прокалывает шины ножом. Вандализм в наших краях, как правило, карался смертью, потому что фермеры измеряли свою собственность не деньгами, а выводком гусей и кур, стадами коз, коров и овец. Справа от нас жили Ленднерсы – старая пара, разводившая коз. Они часто резали своих животных и питались их мясом, готовя то козье жаркое, то суп. Однако другие фермеры заботились о породистых овцах и коровах лучше, чем о собственных жизнях. Они травили крыс, стреляли лис, енотов и чужих собак, посягавших на их территории. Я даже видела во сне кошмар, в котором Джека пристрелили темной ночью, когда он проползал под колючей проволочной изгородью, сжимая в зубах баранью ляжку.

Одним словом, вернувшись в Дрейкз-Лендинг, я мучилась тревожными фантазиями по поводу Джека, хотя следует признать, что мой брат вел себя вполне уравновешенно. В любом случае убийства животных были обычным аспектом сельской жизни. Мне не раз доводилось сидеть в гостиной, слушать пластинки с музыкой Баха и наблюдать через стеклянную стену, как на ранчо с другой стороны поля старый фермер, в ботинках, шляпе и в испачканных навозом джинсах, убивал топором бродячую собаку, которая нюхала угол его курятника. В такой ситуации вам остается лишь слушать Баха и пытаться читать «Одержимых любовью». Да мы и сами резали гусей, когда наступало время пускать их на мясо, а наша колли ежедневно убивала сусликов и белок. По крайней мере раз в неделю мы находили у передней двери обглоданную голову оленя, принесенную собакой из мусорной кучи какого-то соседа.

Конечно, непросто было терпеть такую ослиную задницу, как Джек. Он постоянно крутился под ногами. Чарли почти не замечал его: мой муж проводил все дни на заводе, по вечерам работал в студии над чертежами, а по выходным трудился во дворе, возясь с бензопилой или мини-трактором. Наблюдая за братом, слонявшимся вокруг дома, я начала осознавать, насколько мы, сельские жители, замкнуты в тесном пространстве. Вам некуда уехать и некого навестить, вы просто весь день сидите дома, читаете, суетитесь по хозяйству или заботитесь о детях. Когда и куда я выезжала из дома? По вторникам и четвергам у меня курсы по лепке в Сан-Рафаэле. Вечерами по средам я веду в «Синичке» занятия, где учу старшеклассниц печь хлеб и вязать плетеные циновки. Каждый понедельник утром езжу в Сан-Франциско к доктору Эндрюсу, моему психоаналитику. По пятницам у меня запланированы поездки в Петалуму, там в «Пьюрити-маркет» я покупаю продукты.

Каждый вторник по вечерам курсы современных танцев. Вот и все, если не считать поездок на пляж по выходным дням и редких ужинов с Файнбергами и другими соседями. Самым захватывающим событием за все эти годы был случай, когда на дороге в Петалуму автомобиль Элис Хатфилд врезался в тюк сена, упавший с грузовика. В аварии пострадали трое ее детей. И еще где-то через пару лет лесорубы в Олеме избили четверых подростков. Вот, пожалуй, и все. Это вам не город, а провинциальная глушь. Там, где мы жили, людям жутко везло, если им удавалось купить ежедневные «Новости Сан-Франциско». Здесь газеты не доставляются на дом. Вам нужно ехать в «Мэйфермаркет» и покупать их с прилавка.

Но я лучше вернусь к рассказу о Джеке. Когда мы проезжали через Сан-Франциско, он оживился и начал высказываться о зданиях и транспорте. Большой город оказал на него нездоровое воздействие. Заметив ряд крохотных магазинов вдоль Мишен, он попросил остановиться, но Чарли сделал вид, что не расслышал, и мы выехали из района Южного рынка в кварталы Ван-Несс. Мой муж глазел на витрины автосалонов с выставленными импортными жестянками. Джек скучал и ковырял в носу. Когда мы выбрались на мост «Золотые Ворота», никто из них даже слова не сказал о прекрасном виде на город, залив и МаринХиллс. Эти парни не понимали эстетики. Чарли оценивал все с финансовой точки зрения, а Джек… Бог его знает, с какой… Он признавал лишь что-то необычное, как Дождь из лягушек и тому подобные чудеса. А этот потрясающий вид был для них пустой тратой времени. Но я любовалась им до самого конца, пока мы не выехали за холмы и не помчались мимо унылых поселков; Мил-Вэли и Сан-Рафаэль, на мой взгляд, ужасные места, дыра дырой, с грязью и смогом, где трактора и бульдозеры постоянно ровняют дороги для новых автострад.

Плотный транспортный поток заставил нас притормозить. На черепашьей скорости мы протащились через Росс и Сан-Ансельмо. Замелькали дома и магазины Фэрфакса, затем потянулись первые пастбища и каньоны. Вместо заправочных станций на обочинах появились коровы.

– Как тебе сельская местность? – спросил Чарли у Джека.

– Пустынно, – ответил мой брат.

– Это рай для тех, кому нравится жить в навозе с коровами, – с внезапной злостью проворчала я.

– У коров четыре желудка, – отозвался Джек.

Уайтс-Хилл впечатлил его своими крутыми и извилистыми подъемами, а затем на другой стороне, прямо под нами, раскинулась долина Сан-Джеронимо, и, наверное, каждый из нас почувствовал восторг от этой красоты. Трасса была прямой, как стрела; Чарли гнал «Бьюик» под восемьдесят пять, и теплый полуденный ветер освежал наши лица и выдувал из машины городской запах заплесневевшей бумаги и старого белья. Поля вдоль дороги стали рыжевато-коричневыми от засухи, но в дубовых рощах между гранитными валунами видны были полевые цветы и зеленая трава.

Мне хотелось бы жить здесь, но земля вблизи от Сан-Франциско стоила огромных денег, а в летнее время рев машин становился просто невыносимым: дачники направлялись в Лагунитас, в коттеджи и пансионы; дома на колесах тянулись вереницей на всем пути до Тейпор-парка. Мы тоже проехали через Лагунитас мимо знаменитого большого универсама. Затем дорога резко свернула, Чарли, как всегда, зазевался, и ему пришлось давить на тормоза. Нос «Бьюика» едва не пропахал бетон. Чуть позже мы въехали в рощу мамонтовых деревьев, где теплый солнечный воздух сменила влажная мгла. Пахло хвоей и папоротником, который рос здесь в темных местах.

Когда мы проезжали мимо большой поляны, Джек привстал и, выгнув шею, указал мне на несколько столов, расставленных вокруг жаровен для барбекю.

– Эй! – крикнул он. – А это не здесь мы однажды устраивали пикник?

– Нет, – ответила я. – То было в Мьюр-Вудс, когда тебе исполнилось девять лет.

Через полчаса мы достигли холмов, возвышавшихся над Олемой и Томалес-Бей. Похоже, Джек начал понимать, что мы перевезли его из города в сельскую местность. Он с удивлением смотрел на покосившиеся ветряные мельницы и покинутые особняки с заколоченными окнами, на кур в пыли у дороги перед деревянными домами и на такие неотъемлемые признаки современных ферм, как бутановые цистерны, стоявшие на задних дворах. Перед Инвернес-Вай справа от дороги был вкопан столб с предложением услуг фирмы, занимающейся бурением артезианских колодцев.

Когда мы пересекали Пэйпер-Милл-Крик, где под мостом сидели рыбаки на лодках, Джек заметил белую цаплю, стоявшую на болотистом берегу. Он заявил, что впервые видит такую крупную птицу.

– Ну что ты врешь, – сказала я. – Ты сам показывал мне голубую цаплю. А однажды в заливе около Эстеро мы с тобой насчитали восемнадцать диких лебедей.

Проехав Дрейкз-Лендинг, Чарли свернул на узкую Со-Милл-Роуд и направился к нашему дому.

– Как тут тихо! – сказал Джек.

– Да, – согласился мой муж. – По вечерам ты будешь слышать только грустное мычание коров.

– Оно похоже на плач динозавров, застрявших в болоте, – добавила я.

У последнего поворота дороги я показала Джеку сокола, который сидел на телефонных проводах. Эта птица годами торчала на одном и том же месте, изредка взлетая и охотясь на лягушек и кузнечиков. Иногда она выглядела гладкой и лоснящейся, иногда линялой и потрепанной. А у наших соседей Холлинанов зимородок, живший в кипарисовой роще, переловил в пруду всех золотых рыбок. И еще совсем недавно на холмах Томалес-Бей встречали лосей и медведей. Прошлой зимой Чарли увидел в свете фар огромную черную ногу на краю дороги. Какой-то крупный зверь удрал в подлесок, и это явно был медведь или, возможно, человек, надевший ради шутки медвежью шкуру.

Я не стала пересказывать Джеку историю с черной ногой. Зачем снабжать его местными мифами, если он тут же переделает их в свои «научные факты»? И тогда вместо медведя или лося, забравшегося ночью в огород, чтобы полакомиться ревенем, появятся марсиане, чьи летающие тарелки приземлились в Инвернес-парке. Кстати, там уже существовала группа уфологов. Если они узнают о Джеке, то быстро втянут его в свою компанию, заставят дважды в неделю посещать их собрания и вовлекут в исследования гипноза, реинкарнации, дзен-буддизма, экстрасенсорного восприятия и, конечно же, НЛО.

(пять)

Парень и девушка (оба в джинсах и оранжевых свитерах с высоким воротом) прислонили велосипеды к стене аптеки и сблизили головы. Девушка поплевала на палец и вытащила соринку из глаза юноши. Они о чем-то заговорили. Ее лицо, обращенное в профиль, с высоким лбом и локонами каштановых волос, походило на чеканку со старых монет, кажется, двадцатых годов или даже прошлого века. Архаический контур, аллегорический облик: мягкий, созерцательный и нежный. Волосы мужчины были коротко подстрижены. Черная шапочка. Такое же стройное тело, как и у девушки. Хотя он выглядел немного выше.

Фэй сидела рядом с Чарли на переднем сиденье «Бьюика» и смотрела через ветровое стекло на влюбленных велосипедистов.

– Я должна познакомиться с ними, – сказала она. – Сейчас я выйду и приглашу их к нам в гости на бокал мартини.

Она стала открывать дверь машины.

– Как они красивы, правда? Словно герои Ницше.

На ее лице появился охотничий азарт. Она не могла позволить им уйти. Чарли видел, как она смотрела на эту пару. Словно хищная птица, Фэй следила за каждым их движением. Она ни на секунду не теряла их из виду:

– Останься здесь, – сказала она, выходя из машины.

Когда Фэй закрывала дверь, ее сумочка на длинном кожаном ремне качнулась, ударилась о стекло, и на гравий стоянки из нее выпали солнечные очки, приобретенные за большие деньги по особому рецепту. Она торопливо подняла их, нисколько не интересуясь, остались ли они целы. Ей так не терпелось познакомиться с парнем и девушкой, что она побежала к ним, как дворовая шавка. При ее стройных ногах это выглядело вполне грациозно. Фэй бежала с чувством собственного достоинства, учитывая то впечатление, которое она могла произвести на возможных свидетелей ее импульсивного поступка.

Чарли высунулся из окна машины и крикнул:

– Подожди.

Она остановилась и повернулась к нему.

– Вернись, – сказал он напряженным, но спокойным тоном, как будто Фэй шла в магазин и ему хотелось напомнить ей о каких-то продуктах.

Она покачала головой.

– Иди сюда, – рявкнул Чарли, выходя из машины.

Фэй не сдвинулась с места. Скривив губы в злой усмешке, она ждала, когда муж подойдет к ней поближе.

– Черт бы тебя побрал, тупой придурок, – сказала она. – Они сейчас сядут на велосипеды и уедут.

– Пусть уезжают, – ответил Чарли. – Это незнакомые люди.

Ее внезапный интерес к ним и странная одержимость пробудили в нем смутные подозрения.

– Какое тебе до них дело? Они еще дети. От силы восемнадцать – двадцать лет. Наверное, решили искупаться в бухте.

– Мне кажется, брат и сестра, – сказала Фэй. – А если это семейная пара, то они, наверное, проводят медовый месяц. Я не видела их раньше. Скорее всего, гостят у кого-то из местных. Интересно, у кого? Ты не видел, откуда они приехали? С какого конца города?

Она с тоской смотрела на парня и девушку, которые, сев на велосипеды, направлялись к трассе номер один.

– Возможно, они совершают велотурне по всем Соединенным Штатам, – продолжала она, прикрыв глаза ладонью, чтобы солнце не мешало видеть.

Когда молодая пара исчезла за поворотом дороги, Фэй вернулась вместе с ним к машине. По пути домой она только о них и говорила.

– Я могу зайти на почту и спросить у Пита. Он знает всех в нашей округе. И еще нужно позвонить Флоренс Родес.

– Черт бы тебя побрал, – огрызнулся Чарли. – Зачем ты хочешь с ними встретиться? Пофлиртовать? С кем именно? С обоими?

– Они такие милые, – не унималась Фэй. – Похожи на ангелов, упавших с небес. Если я не познакомлюсь с ними, то умру.

Она говорила спокойно и серьезно, без всякой сентиментальности.

– При следующей встрече я подойду к ним и скажу начистоту, что не смогла удержаться от знакомства с такими красивыми и очаровательными людьми. А затем я расспрошу их как следует, кто они такие и зачем, черт возьми, приехали сюда.

Чарли погрузился в мрачную меланхолию.

– Ты просто спятила от одиночества. Живешь в глуши, где не с кем завести знакомство.

– Вот поэтому я и хочу подружиться с ними, – ответила Фэй. – Разве ты на моем месте поступил бы иначе? Ты же знаешь, как мне нравится принимать гостей. Без них любой ужин превращается в обычную кормежку детей, мытье посуды, выколачивание ковриков и вынос мусора.

– Короче, ты жаждешь общения.

Его слова вызвали у жены саркастический смех.

– Мне безумно хочется общаться. Я схожу с ума от серых будней. Думаешь, почему я провожу все дни на огороде? Почему хожу по дому в синих джинсах?

– Ох, уж мне эти матроны Марин-Каунти, – полушутя, полусердито ответил Чарли. – Маются от безделья, а когда соберутся вместе, то под кофе перемывают косточки друг другу.

– Неужели ты действительно считаешь меня такой провинциалкой?

– Нет-нет, – ответил он. – Ты была королевой колледжа. Ты руководила университетским женским клубом, затем вышла замуж за состоятельного бизнесмена, переехала в Марин-Каунти и записалась на курсы современного танца.

Кивнув головой, Чарли указал на белое трехэтажное здание, в котором проводились занятия танцевальной группы.

– Культурные мероприятия для фермеров и молочниц, – добавил он.

– Чтоб ты сдох! – сказала Фэй.

Всю остальную часть поездки они молчали и смотрели на дорогу, принципиально игнорируя друг друга. Когда Чарли припарковал машину на подъездной аллее перед домом, Фэй вышла и раздраженно всплеснула руками.

– Кто-то из девочек опять не закрыл дверь!

Из открытого дверного проема торчал хвост колли. Фэй направилась в дом, оставив Чарли в одиночестве.

«Что так встревожило меня? – подумал он. – Ее реакция на молодую пару? Но почему? Я знаю, почему. Это явный признак, что ей чего-то не хватает. Она не получает того, что хочет. Все верно. Оба мы недовольны нынешней жизнью. Мы изнываем от тоски и жажды общения…»

Он первый заметил парня и девушку и указал на них жене. Мягкие пушистые свитера. Теплые цвета. Чистая кожа и свежесть лиц. О чем они беседовали? Девушка гладила парня по щеке, успокаивая его и стараясь развеселить… Стоя субботним днем у аптеки Томалес-Бэй, они пребывали в своем уединенном мире. И никто из них не потел под палящим солнцем… Вряд ли они заметили нас. Для них мы были мимолетными тенями, скользившими мимо и уплывавшими в никуда.

На следующий день, покупая марки на почте, он снова встретил ту молодую пару на велосипедах. На этот раз Чарли приехал в поселок один, оставив Фэй дома. Он увидел, как юноша и девушка появились на углу улицы и свернули на обочину, чтобы решить какой-то вопрос. Ему внезапно захотелось выбежать из здания и предложить им свою помощь. Он мог бы задать этой паре несколько вопросов: Заблудились? Пытаетесь найти кого-то? К сожалению, здесь нет номеров на домах. Что поделаешь! Слишком маленький поселок.

Однако он не поддался порыву и не вышел на улицу. Парень и девушка сели на велосипеды и скрылись из виду. Чарли вдруг почувствовал ужасную пустоту под сердцем. «Как плохо, – подумал он. – Я упустил еще одну возможность. Если бы Фэй была здесь, то она бы пробкой вылетела за дверь. Именно этим мы и отличаемся друг от друга. Я думаю, а она делает. Пока я пытаюсь найти решение проблемы, она уже действует. Без всяких размышлений и проволочек. Вот почему я восхищаюсь ею. Вот где она превосходит меня. И в тот момент, когда мы с ней встретились… Я просто стоял бы там и смотрел на нее, желая познакомиться. А она заговорила со мной и спросила что-то о машине. Без смущения и колебаний».

До него вдруг дошло, что, если бы в 1951 году Фэй не заговорила с ним в бакалейном магазине, они бы никогда не познакомились. И тогда не было бы свадьбы, не было бы Бонни и Элси, не было бы дома. Он не переехал бы в Марин-Каунти. «Ну и дела! Это она устроила нашу жизнь, – понял Чарли. – Она контролирует мою судьбу, пока я зарабатываю деньги и позволяю ей помыкать собой. О господи! Она использует меня! Надела ошейник и ведет на коротком поводке. Сначала завладела мной, затем заставила построить дом! Все мои деньги ушли на поддержание этого чертова особняка со всеми его дурацкими наворотами. Он истощил мой капитал и мои физические силы! Он пожирает меня и плоды моих трудов. А кто получает выгоду? Кто угодно, но только не я. Взять, к примеру, тот случай, когда она избавилась от моего кота».

Как-то раз он нашел на заводском складе кота. Отнес его в офис и начал подкармливать остатками ланча и консервами, которые специально покупал в универсаме. Это был большой и пушистый серо-белый кот. Через год он так привязался к Чарли, что везде ходил за ним по пятам на потеху рабочим завода. Он ни к кому не ластился и признавал только своего хозяина. Однажды Фэй зашла в офис Чарли и увидела кота. Она заметила их дружбу и взаимную симпатию.

– Почему ты не привезешь его домой? – спросила она, внимательно разглядывая животное, которое вальяжно разлеглось на столе.

– Пусть остается здесь, – ответил Чарли. – За компанию. Чтобы мне не было скучно вести документацию по вечерам.

– А как его зовут?

Она попыталась погладить кота, но тот настороженно отпрыгнул от нее.

– Я назвал его Толстым.

– Почему?

– Потому что он жрет все, что ему дают.

Чарли вдруг почувствовал раздражение, словно его поймали за неприличным делом, недостойным взрослого мужчины.

– Девочки будут в восторге, – сказала Фэй. – Ты же знаешь, как они хотели кота. Бинг для них слишком большой, а та морская свинка, которую им подарили в музее, только и делает, что постоянно гадит и где-то прячется.

– Нет-нет. Он испугается собаки и убежит из дома.

– А я сказала, привези! – потребовала Фэй. – Мы какое-то время подержим его запертым внутри. Я буду давать ему вкусную еду. Он скоро привыкнет. Ты приходишь сюда вечерами раз в неделю. Сам подумай, как ему скучно. А там у него будет теплый дом, кошачьи деликатесы и объедки от мясных блюд…

Она снова вытянула руку и почти насильно погладила кота.

– Мне он тоже очень нравится.

В конце концов она уговорила его. Хотя уже тогда, наблюдая за тем, как Фэй гладила животное, он понимал, что на самом деле она не хотела держать кота в доме. Она просто ревновала, потому что у Чарли появилось любимое существо, обитавшее вдали от нее. Он держал кота на заводе отдельно от их совместной жизни, и для Фэй это было невыносимо. Она пыталась втянуть кота в свой мир. Она должна была сделать его своей «вещью», зависимой от нее и подвластной ей. Мысленно он увидел мимолетную картинку, в которой Фэй отнимала кота, забирала его себе, баловала и кормила, укладывала спать на колени. И не потому, что она любила его, нет! Для нее было важно считать это животное «своим», принадлежащим только ей.

Вечером он сунул кота в коробку и привез его домой. Девочки действительно обрадовались. Они поили Толстого молоком и кормили его норвежскими сардинами из банки. Кот проспал ночь на кушетке и явно остался доволен. Колли держали запертой в ванной комнате, чтобы животные не входили и не контактировали друг с другом. Все следующее утро Фэй заботилась о коте так, словно души в нем не чаяла. Но когда вечером Чарли вернулся с работы, он увидел открытую переднюю дверь, и мрачное предчувствие подсказало ему, что случилось. Он нашел жену на патио, где она сидела в кресле и что-то вязала.

Чарли спросил, почему дверь оставили открытой.

– Ты же знаешь, что кот живет у нас только два дня.

– Ему захотелось выйти, – ответила Фэй.

Ее взгляд терялся под большими солнечными очками.

– Он начал кричать, и девочки решили выпустить его. Да что ты волнуешься? Он просто гуляет где-то. Наверное, охотится за белками под кипарисами.

Чарли несколько часов бродил вокруг с фонариком и звал кота, надеясь увидеть его хотя бы издали. Но все было напрасно. Толстый ушел. Фэй вообще не тревожилась. Она спокойно подала ужин. Девочки, похоже, уже забыли о зверьке. Их головы были заняты другим: какой-то мальчик пригласил их в воскресенье на свой день рождения. Чарли сердито проглотил предложенную пищу и вновь собрался на поиски. Его душило отчаяние.

– Не суетись, – сказала Фэй, доедая десерт. – Он взрослый кот, и с ним ничего не случится. Вернется утром как миленький. Или убежит обратно на завод.

– До Петалумы двадцать пять миль! – в бешенстве крикнул Чарли. – Как он найдет туда дорогу?

– Для умных котов и тысяча миль не помеха.

Толстый не вернулся. Они больше не видели его. Чарли дал объявление в «Бейвуд-пресс», но никто не отозвался. Он целую неделю объезжал вечерами окрестности и звал кота. Естественно, безрезультатно. Все это время он интуитивно знал, что Фэй сделала это нарочно – забрала кота домой и заставила его уйти. Избавилась от него из-за ревности.

Однажды вечером он сказал ей:

– Ты не выглядишь особенно расстроенной.

– Чем? – взглянув на него поверх глины, спросила она.

Фэй сидела за большим обеденным столом и лепила садовую чашу. Она выглядела весьма соблазнительно в своем синем коротком халатике, шортах и сандалиях. На краю стола дымилась ее сигарета, постепенно превращавшаяся в пепел.

– Исчезновением кота, – ответил он.

– Девочки очень расстроились, но я сказала им, что коты приспособлены к дикой жизни больше, чем другие домашние животные, которые теряются или убегают от своих хозяев. Вокруг на полях много сусликов и кроликов…

Смахнув волосы с бровей, она беспечно добавила:

– Возможно, твоему коту понравилось странствовать, и он сейчас резвится где-то в зарослях. Говорят, что многие из них находят какой-то запах и идут по следу, пока не заблудятся.

– Ты почему-то не упоминала об этом, когда просила привезти его сюда, – с упреком сказал Чарли.

Она даже не потрудилась ответить. Ее сильные красивые пальцы лепили глиняную вазу. Чарли смотрел на нее и удивлялся тому, сколько силы она вкладывала в лепку. Ее сухожилия натягивались и проступали под кожей. Мышцы рук напрягались и принимали рельефную форму.

– В любом случае ты был излишне привязан к нему, – взглянув на притихшего мужа, сказала она. – Такое эмоциональное отношение к животному свидетельствует об отклонениях психики.

– Значит, ты нарочно избавилась от него? – повысив голос, спросил Чарли.

– Нет! Что ты! Я просто комментирую ситуацию. Возможно, даже лучше, что он убежал. Ты вел себя с ним, как одержимый, и это больше не могло так продолжаться. Бог мой! Он был обычным котом! Понимаешь? У тебя есть жена и двое детей, а ты возился с каким-то животным.

Острое презрение, прозвучавшее в голосе Фэй, заставило его задрожать. Это был ее самый эффективный тон – сарказм и авторитарность. Он напоминал ему школьных учительниц, мать и всю свору назидательных баб, портивших его жизнь. Не в силах больше сдерживать гнев, он вышел из комнаты и поехал в поселок, чтобы купить вечернюю газету.

Вспомнив о Толстом, Чарли вновь ощутил невыносимое чувство одиночества. Он купил марки, вернулся к машине и вдруг с удивлением осознал, что его нерешительность в отношении парня с девушкой каким-то образом переплелась с потерей кота. Разрыв отношений между живыми существами… Пропасть между ним и Фэй. Почему все так происходит, спросил он себя, садясь в машину. И со злостью ответил:

– Пошла она к черту!

Чарли автоматически нажал на газ и, едва не врезавшись в столбик ограждения, выехал со стоянки на улицу. Проезжая мимо универсама, он увидел у грузового пандуса два оставленных велосипеда. Это были их велосипеды! Молодая пара была в магазине. Не раздумывая, он остановился на обочине, выпрыгнул из машины и побежал через улицу. Открытая дверь вела в прохладный полумрак старого здания с рядами стоек для овощей, с витринами винных бутылок и с полками для газет и журналов.

Он увидел их в задней части торгового зала у стеллажей с консервированными овощами. Чарли торопливо направился к ним. Он должен был подойти к этой паре во что бы то ни стало. Иначе совесть будет терзать его несколько месяцев. Фэй точно не простит… Пока он приближался к незнакомцам, те наполняли проволочную корзину пакетами, банками и батонами хлеба.

– Привет, – сказал он.

Его лицо и уши пылали от смущения. Парень и девушка с изумлением повернулись к нему.

– Послушайте, – сказал он, теребя пряжку пояса и робко поглядывая на них. – Мы с женой заметили вас вчера в поселке… Точнее, позавчера… А сами мы местные и живем в Дрейкз-Лендинг в пяти милях от дороги за каналом, если ехать мимо Инвернес-парка. Моя жена страшно хочет познакомиться с вами.

Он взволнованно вздохнул и тут же добавил:

– У нас есть конь. Если хотите, можете покататься. Я это к тому, что приглашаю вас в гости… Перекусим чего-нибудь… Выпьем. Может, вы даже согласитесь остаться на ужин?

Парень и девушка молча обменялись взглядами. Затем они отошли в сторонку, тихо посовещались между собой и пришли к общему мнению.

– Мы только недавно обосновались здесь, – мягким нежным голосом сказала девушка.

– Вы молодожены? – поинтересовался Чарли.

Они кивнули. Парень и девушка вели себя немного замкнуто, но были явно польщены его вниманием.

– Вам будет трудно познакомиться с местными жителями, – сказал им Чарли, чувствуя огромное удовольствие от того, что смог наладить общение.

Да, он навел мосты, и Фэй сполна оценит это.

– У вас есть машина? Ах да! Вы же приехали на велосипедах. Я, кстати, и нашел вас по ним.

Он поморщился, услышав свой смех.

– Мы можем положить их в багажник машины.

Парень и девушка, не торопясь, закончили выбирать продукты. Чарли терпеливо ожидал их у двери, покуривая сигарету и не спуская глаз с молодых людей. Чуть позже все трое пошли к велосипедам и затем к его машине.

Парня звали Натом Энтайлом, а его жену – Гвен. Нат работал на полставки в небольшой конторе в Мил-Вэли и занимался продажей земельных участков. По вечерам он возвращался в Пойнт-Рейс и до ночи сидел над учебниками. Энтайл проходил заочное обучение на втором курсе Чикагского университета. После окончания учебы он должен был получить степень бакалавра по истории.

– И что это вам даст? – спросил Чарли.

– Образование, – смущенно ответил Натан. – Возможно, я устроюсь в школу учителем истории.

– Мой муж занимается больше для собственного развития, чем для заработка денег, – добавила Гвен. – Мы хотим быть в курсе того, что происходит в мире.

– А я изготавливаю всякие металлические штуки, – сказал Чарли. – Только пусть это не вводит вас в заблуждение. Мы относимся к местной интеллигенции. Моя жена ведет активную общественную деятельность и несет культуру в массы. Она участвует во всех мероприятиях, которые происходят в Марин-Каунти.

– Мы будем иметь это в виду, – кивнула Гвен.

– Сейчас она посещает курсы современного танца, – добавил Чарли. – Что касается меня, то я являюсь членом местного яхт-клуба. А дома у нас полно всякой техники. Некоторые агрегаты встроены прямо в стены. Мы сами занимались планировкой, то есть нанимали архитектора. О господи! Этот особняк обошелся мне почти в сорок тысяч долларов. Подождите немного! Сами все увидите! Дому только четыре года. И еще у нас десять акров земли.

Пока они ехали, он рассказал им об овцах и колли. Слова изливались из него потоком все быстрее и быстрее. Он не мог остановиться, а Энтайпы молчали и вежливо слушали. Когда впереди замаячили кипарисы, Чарли попытался сбавить темп.

– Если хотите, мы можем поиграть в бадминтон на заднем дворе. Эх, вот увидите мою жену, так просто ахнете. Она считается самой красивой в округе. Остальные женщины в сравнении с ней выглядят блохастыми шавками. Черт бы меня побрал! Она родила двух детей, а у нее фигура двадцатилетней девушки!

Он говорил, что думал. Разве это бахвальство? Или нужно было сравнить ее с шестнадцатилетней девушкой?

– Фэй знает, как сохранять фигуру, – закончил он, сворачивая на грунтовую дорогу.

– Какие красивые деревья! – глядя на кипарисы, воскликнула Гвен. – Это ваши?

Она повернулась к мужу и радостно закричала:

– Нат, посмотри на их колли! Он голубого цвета!

– Собака стоит полтысячи баксов, – сказал Чарли, довольный их реакцией.

Он улыбался, наблюдая за тем, с каким восторгом Энтайлы рассматривали его дом и восхищались конем, который пасся на поле.

– Прошу к нашему шалашу, – открыв дверь машины, сказал он гостям. – Фэй будет рада встрече с вами.

Когда они направились к дому, он еще раз в нескольких бессвязных фразах объяснил им, как сильно его жена хотела с ними познакомиться.

(шесть)

Увидев за окнами Чарли в сопровождении двух прекрасных, как видение, молодых людей, я почти не поверила своим глазам. Он преподнес мне лучший подарок в моей жизни. Иногда я буквально обожала его. Отложив книгу, я побежала в спальню и посмотрелась в зеркало. Ну почему этот маленький гомик в Фэрфаксе постриг мои волосы так косо? С одной стороны короче, чем с другой? Я быстро вытащила из шкафа блузку в синюю полоску, надела ее, застегнула пуговицы и заправила в шорты.

– Милая! – крикнул из гостиной Чарли. – Посмотри, кого я уговорил приехать к нам в гости!

Взяв помаду, я быстро подкрасила губы, зачесала волосы назад, сняла темные очки, которые носила в доме, и поспешила в гостиную. Молодые люди скромно стояли посреди комнаты, осматривая полки с пластинками и книгами. Они напоминали мне детей, попавших в древнее святилище. Именно так я чувствовала себя, когда мы посещали христианскую миссию в Сономе – старую часовню с соломой, торчавшей из дырявых глинобитных стен. К счастью, мой дом выглядел иначе. Пару дней назад миссис Мендини постаралась на славу и отскоблила пол от грязи. По крайней мере, в гостиной царил образцовый порядок, не то что в моей спальне.

Я улыбнулась им, и они ответили мне застенчивыми улыбками. Исторический момент. Как встреча Льюиса и Кларка. Или Джилбрет и Салливана.

– Привет, – поздоровалась я.

– У вас красивый дом, – сказала девушка.

– Спасибо. Что будете пить?

Открыв шкафчик со спиртными напитками, я вытащила бутылку джина и бутылку вермута. Во мне нарастала какая-то нервозность. Я даже разлила джин, когда наливала его в миксер.

– Меня зовут Фэй Хьюм. А вас? Вы женаты? Или вы брат и сестра? Извините мою несдержанность. Я сгораю от любопытства.

– Это моя жена Гвен, – сказал молодой мужчина. – Меня зовут Натан Энтайл.

Они прошли за мной в кухню и робко остановились у двери, наблюдая за тем, как я готовила мартини. Судя по всему, им не хотелось пить, но они не смели отказаться. Я продолжила смешивать напитки. Значит, все-таки женаты!

– Вы очень похожи на моего брата, – сказала я Натану.

Эти слова удивили меня саму. Он вообще не походил на Джека. Нисколечко! Джек выглядел ужасно неприглядно, а этот парень был потрясающе красив. Что со мной происходит?

– Ты не находишь, что у Натана и моего брата есть много общих черт? – спросила я у Чарли.

– Ну да, конечно, – ответил муж. – Оба долговязые.

Он тоже был слегка не в своей тарелке, но радовался, что привез их сюда.

– У меня есть темное датское пиво, – сказал Чарли. – Хотите выпить импортного пивка?

Пройдя мимо меня, он схватил открывалку и полез в холодильник.

– Хотя бы попробуйте.

Чуть позже мы устроились в гостиной: Чарли и я в креслах, а Энтайлы на кушетке. Мы с Гвен потягивали мартини. Мужчины пили пиво.

– Нат продает земельные участки, – сообщил мне Чарли.

При этих словах Энтайл сердито нахмурился. Его жена нахохлилась, словно услышала что-то обидное.

– Ваш муж неправильно нас понял, – сказала Гвен. – Натан скоро получит степень бакалавра по истории. Сейчас он просто подрабатывает на полставки, чтобы мы могли оплачивать счета.

– В продаже земельных участков нет ничего зазорного, – с тревогой заметил Чарли.

Похоже, он понял, что ненароком обидел их своим замечанием.

– Вы изучаете историю! – с показным изумлением воскликнула я. – Неподалеку от нас живет профессор истории из Калифорнийского университета. Он сейчас на пенсии и выращивает персики. Мы обязательно познакомим вас с этим старичком. Раз в месяц я играю с ним в шахматы. И еще в наших краях живет известный археолог. Его дом находится на той стороне бухты. А вы где поселились?

– На станции Пойнт-Рейс, – ответил Натан. – Мы сняли там небольшой домик. Прямо на холме выше маслобойни.

– Я знаю в Олеме парня, который пишет статьи для «Харперз», – вставил Чарли. – И одного старика, который рисует иллюстрации для «Сэттедэй Ивнинг Пост». Он живет в бывшей ратуше Олемы. Купил это здание за четыре тысячи долларов.

Поговорив с Энтайлами, я выяснила, что они приехали из Беркли. Родители Гвен владели летним коттеджем в Инвернес-парке. Девушка предложила Нату пожить там некоторое время. Молодожены приехали и остались, потому что им понравился наш край, как и каждому, кто хотя бы однажды видел его. Они познакомились с жителями Инвернес, узнали названия местных птиц и успели посетить несколько публичных пляжей и парков. Но частные владения и пляжи по-прежнему оставались закрытыми для них. Они не были представлены ни одному крупному фермеру и даже не слышали о ранчо Медвежьей долины.

– Бог мой! – воскликнула я. – Мы обязательно свозим вас туда. На дороге три шлагбаума с висячими замками, но я могу достать ключ. Мы знаем хозяев участка, и они разрешают нам ездить через кряж к их пляжу. По мнению егерей, на этом ранчо обитает около шести тысяч диких оленей.

– Огромный участок земли, – поддержал меня Чарли.

Мы немного поговорили о наших достопримечательностях и затем я рассказала Нату о курсовой работе, которую писала в колледже. Она была посвящена римскому полководцу Стиличо.

– О да, – кивнув, ответил Нат. – Это очень интересный период.

Пока мы обсуждали Рим, Гвен рассеянно бродила по гостиной. Поговорив с молодыми людьми, я поняла, что они сильно отличаются друг от друга. В тот первый раз, разглядывая эту пару издали, я воспринимала Гвен и Ната как единое целое и нашла их в равной степени привлекательными и интересными. Но теперь я разочаровалась в Гвен и сочла ее банальной. У нее отсутствовали шарм и интеллект, присущие супругу. Более того, их сходство было неслучайным. Она намеренно подстраивала свои манеры и стиль одежды под мужа. И еще я заметила, что их идеи, так сказать, общее интеллектуальное достояние всецело принадлежали ему. Гвен почти не участвовала в дискуссиях. Подобно многим женам, она уклонялась от умных бесед.

Мне показалось, что Нат получал удовольствие, беседуя с женщиной, которая разбиралась в предложенной им теме разговора. Во время дискуссии он стал еще более сдержанным, а его голос – низким и решительным. Он морщил лоб и взвешивал слова, выражая свое мнение об экономической ситуации в Риме во время правления императора Теодора. Объяснение получилось немного затянутым. Я нашла его восхитительным, но под конец этого монолога мое внимание начало рассеиваться.

Когда он попытался вспомнить название какого-то римского административного округа, я не удержалась от всплеска чувств и воскликнула:

– О, как же вы молоды!

Его глаза расширились. Он вскинул голову и настороженно спросил:

– Почему вы так говорите?

– Потому что вы относитесь к этой теме слишком уж серьезно, – с улыбкой ответила я.

– Она входит в область моих профессиональных знаний, – ворчливо произнес Натан.

– Да, конечно. Но вы так темпераментны. Сколько вам лет? Прошу вас, не стесняйтесь. Вы определенно выглядите моложе нас.

– Мне двадцать восемь лет, – с видимой неохотой ответил Энтайл.

Это удивило меня.

– Бог мой! – воскликнула я. – Мы давали вам обоим не больше девятнадцати. Считали другим поколением.

На его лице появилось мрачное выражение.

– Трудно поверить, что вам двадцать восемь, – продолжала я. – Мне тридцать один год. Выходит, я старше вас лишь на три года. Но вы все равно относитесь к другому поколению.

Мы вновь перевели беседу на общие темы и поговорили о красотах нашего края. Затем Энтайлы встали и сказали, что им пора возвращаться домой. Я тоже чувствовала себя ужасно утомленной. Мне было жаль, что они уезжали так рано, но в то же время при критической оценке эта встреча разочаровала меня. Ничего интересного не случилось. Хотя я и сама не понимала, чего ожидала от нее. Мы прикинули даты и договорились встретиться за ужином к концу недели. Затем я велела Чарли отвезти их домой.

После того как они уехали, я направилась в ванную и приняла две таблетки успокоительного. У меня разболелась голова. Похоже, это было вызвано внутричерепным давлением. Вернувшись в гостиную, я взяла с полки книгу Роберта Грэвса о Римской империи. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я читала об этом периоде истории, и мне хотелось выглядеть «подкованной» при следующих беседах с Натаном. Выйдя на патио, я устроилась в шезлонге и начала перечитывать книгу.

Как странно! Мы так хотели познакомиться с Энтайлами… Мы приложили столько сил, чтобы заманить их к себе, и теперь, когда это случилось, в душе осталась пустота… Нет, с ними не было скучно. Но мы ожидали иного. Чего-то совершенно другого. Я была взвинчена и раздражена. Все мое тело и мышцы, казалось, напряжены до предела. Отложив книгу в сторону, я прошла на кухню и приготовила себе еще один бокал мартини. Солнце вызывало боль в глазах, а это всегда указывало на то, что у меня плохое настроение. Неужели я снова беременна? Икры ног и мышцы на бедрах болели, словно мне пришлось таскать тяжести.

Расстелив покрывало на бетонном полу патио, я сделала несколько растягивающих упражнений. Слава богу, ноги поднимались, как прежде. Живот казался немного раздутым. Я взяла тяпку и отправилась в огород. Прополка травы, чередуемая с наклонами и приседаниями, это лучшее в мире упражнение для поддержания фигуры.

День тянулся невыносимо медленно. Ближе к вечеру мне позвонила Мэри Вулден и сообщила о распродаже арахиса по сниженным ценам. Мы, члены «Синички», всегда имели привилегии. Во время разговора Мэри как бы вскользь упомянула, что Энтайлы рассказали ей о встрече со мной и Чарли.

– Бог мой! – вскричала я. – Ты их знаешь? Почему же раньше не сказала? Мы вывернулись наизнанку, чтобы познакомиться с ними. Я, как только увидела эту пару, сразу поклялась, что позову их в гости. В конце концов мы набрались духу, подошли, представились и пригласили их к себе.

– Они милые люди, – ответила Мэри. – Гвен и Нат приезжали в Инвернес в течение нескольких лет. Теперь они сняли дом и решили жить здесь постоянно. Мы не были знакомы с ними, потому что считали их дачниками. Ты же знаешь эту породу горожан. Они все время торчат на пляже Маккларов.

А затем она врезала мне прямо между глаз. Без всяких предупреждений.

– Похоже, ты перегнула с ними палку, – сказала Мэри.

– Что ты имеешь в виду? – с мрачным предчувствием спросила я.

Мне мгновенно стало жарко. Щеки налились теплом.

– Нам казалось, что они остались довольны приемом. Мы изо всех сил старались угодить им и создать уют. Бог мой! Чарли подобрал их прямо с улицы…

– Гвен ты понравилась, – доложила Мэри. – Возможно, Нату тоже. Но он сказал… дай-ка вспомнить… что ты назвала его «зеленым юнцом». И затем он добавил, что не особо озабочен твоим мнением.

– Мы просто говорили об истории Рима, – вскричала я.

Мой затылок едва не кипел от жара.

– Скорее всего, его возмутила идея о женщине, посмевшей спорить с ним на профессиональные темы.

Поговорив еще немного о каких-то пустяках, мы попрощались, и я повесила трубку. Затем мне понадобилась пара минут, чтобы дозвониться оператору и узнать телефонный номер Энтайлов. Я села на постель, набрала этот номер и с ужасом заметила, как сильно дрожат руки. На самом деле я вся дрожала от возмущения и всплеска эмоций, причин которых сама не понимала. Трубку взял Натан.

– Алло?

– Послушайте, – сказала я, стараясь сохранять спокойный тон. Мне казалось, что сама я тоже вполне спокойна. – Возможно, я не понимаю ваш склад ума, но в моей книге жизни написано, что любой человек, который говорит о другом человеке за его спиной, не осмеливаясь высказаться прямо в лицо, не достоин никакого уважения!

Я не могла подобрать нужные слова, чтобы выразить свое негодование.

– Разве мы не проявили к вам гостеприимство?

Тут мой голос осекся. Мне пришлось сделать паузу.

– Кто это? – спросил Энтайл.

– Фэй Хьюм!

Я услышала в трубке тяжелый вздох.

– Очевидно, в беседе с кем-то я сделал неосторожное замечание, и вам передали его в искаженном виде, – сказал Нат.

– Вот именно, – с трудом сдерживая слезы, ответила я.

Мне не хотелось, чтобы он услышал мои рыдания.

– Миссис Хьюм, – сказал он печальным голосом. – Простите, если я расстроил вас. Поверьте, это просто какое-то недоразумение.

– Вы обидели меня. Я не понимаю, как можно притворно любезничать в гостях, а затем разносить сплетни о хозяевах. Неужели вас оскорбила моя попытка поговорить с вами об истории? Вы сочли это дерзостью? Но я тоже изучала ее, и мне нравится римский период. Конечно, я могла кое-где ошибаться…

– Это не телефонный разговор, – прервал меня Энтайл.

– И что вы предлагаете? – спросила я. Честно говоря, мне больше не хочется общаться с вами. Просто имейте в виду, что вы оскорбили чувства ни в чем не повинной женщины.

Я повесила трубку и вдруг почувствовала себя истеричной дурой. Кто же решает такие вопросы по телефону? Вскочив с кровати, я заметалась по спальне. Слухи пойдут по всему городу. Люди в Пойнт-Рейс будут говорить, что Фэй Хьюм звонила кому-то и несла пьяный бред. Вот именно! Они решат, что я была пьяна. Шериф Чишолм засадит меня в кутузку. Может, стоит позвонить ему и рассказать все самой?

Не знаю, почему я поступила так, но меня не оставляло интуитивное предчувствие, что ситуация очень некрасивая и надо что-то делать. Все эти сплетни были мне ни к чему. Я считалась хозяйкой большого и известного дома, гостеприимной женщиной, которая не скупилась на угощения и приятные беседы. Обо мне сложилось хорошее мнение. Однако несколько подобных инцидентов могло испортить мою репутацию. Я поступила неправильно. Я вела себя, как ребенок. Как двухлетняя девочка. Хуже, чем Элси и Бонни. Даже у моей собаки было больше самоконтроля и дипломатии.

Тем же вечером я услышала стук в дверь. На пороге стояла Гвен Энтайл. Мы с Чарли лепили вазы из глины. Дети ушли смотреть телевизор.

– Извините, что потревожила вас, – вежливо, но холодно сказала Гвен. – Можно, я войду на секундочку?

Ее велосипед был прислонен к углу крыльца. Брюки-капри и простенький свитер вполне соответствовали спортивному виду. Длинные волосы забраны в «конский хвост». Лицо пылало румянцем, возможно, от быстрой езды.

– Конечно, входите, – сказал Чарли.

Я не рассказала ему о звонке Мэри и о последующем разговоре с Энтайлом. Мне стало неловко за себя. Визит Гвен явно был связан с размолвкой между мной и ее мужем, и я понимала, что беседа будет трудной. Затем пришла спасительная мысль: мне нужно избавиться от Чарли.

– Дорогой, мы хотели бы обсудить одно дело, которое тебя не касается.

Похлопав мужа по плечу, я подтолкнула его по направлению к студии.

– Может, оставишь нас ненадолго?

Прежде чем он успел сказать хотя бы слово, я выдворила его из гостиной и, закрывая дверь студии, послала ему воздушный поцелуй. Чарли недовольно выругался:

– Черт бы вас побрал с вашими женскими секретами.

Затем он включил настольную лампу и, потянувшись к папке с документами, спросил:

– Гвен приехала одна? Если Нат появится, направь его ко мне.

Он проворчал еще какую-то фразу, но я закрыла дверь и повернулась к Гвен.

– Я должна извиниться перед вашим мужем.

– Я приехала к вам из-за этого, – ответила она. – Натан ужасно расстроился, что необдуманной фразой вызвал ваше недовольство. Вы с мужем так радушно приняли нас…

Она стеснялась пройти и стояла у двери, словно школьница, отвечавшая выученный урок.

– Я не сказала ему, что поеду к вам улаживать ссору. Это такая ситуация, в которой третья сторона может все испортить или вызвать еще больший конфликт. Вы и Чарли понравились Нату, и он очень огорчен возникшим недоразумением.

Вздохнув, она тихо добавила:

– Я сказала ему, что поехала навестить Макраесов. Вы, наверное, знаете их.

– Конечно, – рассеянно ответила я.

Мне хотелось понять, явилась ли она к нам по собственной воле, или ее послал Натан. Если примирение было идеей Гвен, то, скорее всего, он не заботился о том, чтобы поправить ситуацию. Просто девушка сама поняла, что в сельской местности, с небольшим количеством людей, никто не мог позволить себе такого рода выбрыки, тем более молодая пара новоселов, которая пыталась наладить контакты со старожилами. Все наше сосуществование в обществе зависело от разрешения подобных конфликтов. Лично я могла прожить и без Энтайлов. Но могли ли они игнорировать Хьюмов? Очевидно, такие мысли не давали ей покоя. Я видела их отражение на ее глупеньком личике.

– Мне хотелось бы сохранить нормальные и добрые отношения с вашим супругом, – надменно сказала я. – Он очень упрямый и самолюбивый человек. Тем не менее мы с мужем считаем вас изумительной парой. Давайте сочтем все это недоразумением.

Я улыбнулась ей. Но вместо ответной улыбки Гвен сказала:

– Вы зря думаете, что если у вас большой дом, то это дает вам право издеваться над другими людьми.

Швырнув мне в лицо эту фразу, она выбежала на крыльцо, села на велосипед, включила фонарь и умчалась в темноту.

Бог мой! Я вышла на ступени и, глядя ей вслед, гадала, кто из нас сошел с ума. Затем я метнулась в спальню, схватила сумочку, побежала к «Бьюику», запрыгнула в салон, завела мотор и помчалась следом за Гвен. Фары высветили ее силуэт. Она изо всех сил давила на педали.

Пристроившись рядом и сохраняя ту же скорость, я высунулась из окна и крикнула:

– Ну и что мне теперь делать?

Она продолжала молча ехать.

– Послушайте, – сказала я. – Это маленький город, и мы здесь поддерживаем с соседями добрые отношения.

Возможно, вы привыкли поступать иначе, но в наших краях вам не стоит быть такими привередливыми. И чем, интересно, я вас обидела? Не понимаю.

На этот раз Гвен ответила:

– Просто возвращайтесь в ваш большой особняк и забудьте о нас.

– Вы должны знать, что всегда будете желанными гостями в моем доме.

– Ага, – ответила она. – Конечно.

– Я говорю вам правду. Честно слово. Что мне сделать, чтобы доказать вам это? Неужели вы хотите, чтобы я встала на колени и умоляла вас вернуться? Ладно, если так нужно, пожалуйста. Гвен, я прошу вас, остановитесь и перестаньте вести себя как ребенок. Что с вами такое? Вы с Натом взрослые люди или пара подростков?

Мне пришлось повысить голос.

– Вся эта ситуация мне не нравится, – крикнула я. – Почему мы не можем быть друзьями? Я просто сходила с ума, желая познакомиться с вами и вашим мужем. Зачем нам ссориться?

Немного помолчав, Гвен ответила:

– Наверное, мы слишком чувствительны к тому, что нас считают молодыми.

– Бог мой! – воскликнула я. – Как бы мне хотелось, чтобы и меня считали молодой. Я была бы на седьмом небе, если бы выглядела, как вы. Вы оба восхитительны и похожи на ангелов. Мы никогда не встречали такой прекрасной пары. Мне просто хочется взять и обнять вас крепко-крепко. Я наслаждаюсь вашим обществом. Прошу вас, вернитесь.

Я снова поравнялась с велосипедом и приблизилась к ней, насколько могла.

– Послушайте, Гвен. Давайте возьмем моего мужа и поедем в «Западный бар». Полакомимся блюдами из морских продуктов. Или, если хотите, отправимся в «Дрейкз-Арм». Пожалуйста, позвольте пригласить вас на ужин. Окажите мне эту услугу.

Она клюнула на мой льстивый тон и расслабилась.

– Только мы с Натаном сами заплатим за себя.

– А вы когда-нибудь были в «Дрейкз-Арм»? Мы играем там в дротики. Знаете, что? Я вызываю вас на соревнование. По доллару за игру. В этих краях я могу переиграть любого, кроме китайца Око.

И она наконец остановилась. Я загрузила велосипед в багажник машины и усадила ее на переднее сиденье рядом с собой. После интенсивной езды от нее пахло потом.

Чувствуя себя по-настоящему счастливой (впервые за несколько месяцев), я прибавила скорость. Мне казалось, что я действительно чего-то добилась: сломала барьеры и ввела в свой круг этих милых и красивых людей, таких стеснительных, чувствительных и легкоранимых. Я поклялась себе, что буду аккуратной в общении с ними и попытаюсь не оскорблять их своей простецкой грубостью. Ради дружбы я стану смиренной и даже немного униженной.

Мне очень хотелось сохранить отношения с Натаном.

Фэй, говорила я себе, ты же знаешь, какой несносной бываешь с людьми. Ты знаешь, как часто твой бестолковый язык создает проблемы. Ты совершенно не думаешь о последствиях и всегда выбалтываешь то, что приходит тебе на ум.

– Узнав меня лучше, вы перестанете обращать внимание на мою грубость. Наверное, я вульгарная особа. Помню, однажды в библиотеке с моих губ сорвалось слово «трахнуться». Мне стало ужасно стыдно перед пожилой библиотекаршей. Я была готова провалиться сквозь пол. И знаете, что? Я больше никогда не ходила туда, боялась посмотреть ей в глаза.

Гвен рассмеялась. Как мне показалось, с трудом.

– Эта грубость перешла ко мне от Чарли.

Не удержавшись от похвальбы, я рассказала ей о его заводе, о количестве рабочих и о годовом доходе. Ей было интересно, по крайней мере, мне так показалось.

(семь)

Во время поездки в Марин-Каунти меня тошнило, особенно на резких поворотах в парке Самуэля Тейлора. На каждом вираже я думал, что машина вылетит с дороги. Однако Чарли был хорошим водителем. Он точно регулировал скорость и проходил все повороты без проблем. Хотя прибавь он еще одну милю в час, мы однозначно сорвались бы в каньон или ручей. Однажды он довел скорость до шестидесяти миль в час. Многие водители тащились бы на трети такой скорости, я имею в виду тех слабаков, которые садятся за руль лишь по субботам и воскресеньям. К счастью, Чарли был профи. Он использовал всю дорогу, а не только правую полосу. Фактически мы проехали почти весь путь по встречной полосе. Лично я не видел поворотов за деревьями, но он знал дорогу наизусть. Фэй тоже не выказывала признаков беспокойства. Она сидела рядом с ним на переднем сиденье и спокойно дремала.

Вокруг меня дребезжали и перемещались мои вещи. Как странно было перевозить их куда-то, а не держать на полках в комнате. Но, увы, я поддался на уговоры и отказался от своей уютной квартиры. Теперь, лишившись собственного угла, я переезжал к сестре и ее мужу, как бы возвращался в детство. Мое подавленное настроение смягчалось лишь красивыми пейзажами. По рассказам Фэй, я знал, каким их дом был шикарным, со всякими приспособлениями.

Чтобы приободриться, я подумал о животных. Одно время мне посчастливилось подрабатывать у ветеринара. Я подметал вольеры, чистил клетки, помогал людям приносить их домашних животных из машин, кормил зверюшек, которые помещались на лечение, и избавлялся от трупов. Мне нравилось быть рядом с бессловесными тварями. Давным-давно, кажется, в одиннадцатилетнем возрасте, я собирал насекомых и подвергал их анатомическим экспериментам: разрывал на части желтых слизняков, ловил мух и подвешивал их на ниточных петлях… К сожалению, ткань их тел была слишком тонка. Нить часто рассекала муху на части. При этом у нее выпучивались глаза, а голова отваливалась набок.

Когда мы приехали, Чарли помог мне перенести в дом коробки с моими вещами. Я поселился в комнате, которая располагалась в задней части дома. Сестра отдала ее в мое распоряжение. Раньше эта комната использовалась как склад. Нам пришлось вынести оттуда несколько охапок садовых инструментов, два ящика сломанных игрушек и даже кроватку, в которой когда-то спал их колли. Закрывшись в комнате, я начал развешивать в шкафу одежду и расставлять свои вещи, чтобы воссоздать атмосферу прежней квартиры. С помощью липкой ленты я прикрепил к стенам вырезки с важными научными фактами, затем разместил коллекции камней по углам и напоследок сунул голову в мешок, в котором хранились крышки от молочных бутылок. Резкий кислый аромат вернул мне спокойствие духа. Он был со мной с четвертого класса, неизменно поднимая настроение. Набравшись храбрости, я посмотрел в окно.

Потрясающе вкусный ужин заставил меня осознать ту роскошь, в которой жила моя сестра. Чарли установил на патио жаровню и приготовил божественное барбекю. Фэй сделала смесь из перетертых моллюсков и сливочного сыра, запекла ее в английских оладьях, добавила к этому мартини, салат из авокадо, запеченный картофель, итальянские бобы из холодильника, которые они вырастили сами… И еще был десерт из черники, собранной летом в окрестностях Пойнта. После ужина они пили кофе, а мы с девочками молоко. Мне впервые довелось попробовать чернику со сливками.

После ужина я покатал детишек на спине. Фэй и Чарли сидели в гостиной, пили мартини и слушали пластинки с романтической музыкой. В камине трещали дубовые чурки из поленницы, сложенной вдоль одной из стен. Я еще никогда не наслаждался таким уютом. Мы с девочками принялись играть: они толкали меня, а я подкидывал их в воздух и подхватывал на лету. Затем были прятки и прочее веселье. Крики девочек начали раздражать Фэй, и она, уйдя на кухню, занялась мытьем посуды.

Я помог детишкам лечь в постель и прочитал им историю из книги Оз. Это вызвало у меня странное ощущение. Я читал историю, которую знал с детства, историю, изменившую мою жизнь. А дети Фэй родились уже в пятидесятые годы. Подумать только! Во время Второй мировой войны их не было на свете. Я вдруг осознал, что впервые общаюсь с детьми.

– У тебя прекрасные дочери, – сказал я Фэй, когда мы с ней покинули детские комнаты.

– Все так говорят. Возможно, это правда. Но я считаю их воспитание большим и утомительным трудом. Ты с удовольствием играешь с ними, потому что они не надоедали тебе день за днем в течение нескольких лет. И в отличие от меня, ты не должен вставать каждое утро в семь часов и готовить для них завтрак.

Следует отметить, что моя сестра с детства ненавидела приготовление завтраков. Фэй нравилось залеживаться в постели допоздна, до девяти или даже десяти часов, а с девочками, учившимися в школе, ей приходилось вставать очень рано. Чарли уезжал на завод, он не мог заботиться о детях. Поэтому вся работа по одеванию Бонни и Элси, расчесыванию их волос, приготовлению завтрака, надзору за укладкой в ранцы тетрадей и учебников ложилась на мою сестру. Прожив у них неделю, я взял часть ее домашних забот на себя. Мне было нетрудно подняться пораньше, нагреть воду, сделать пшеничный крем, бутерброды с арахисовым маслом, сандвичи с желе и наполнить термосы томатным супом. Затем я раздвигал портьеры, жарил бекон, нарезал грейпфрут, застегивал девочкам платья и после завтрака вытирал стол, мыл посуду, выносил мусор и занимался уборкой столовой и кухни. Тем временем Чарли уже успевал побриться и одеться. Он съедал вареное яйцо и тост, выпивал кофе и уезжал в Петалуму. Примерно около девяти утра Фэй поднималась с постели. Она принимала душ, одевалась, выходила на патио, съедала там тарелку яблочного пюре и выпивала чашку кофе. После этого она читал «Кроникл» (если кто-то привозил газету из поселка) и выкуривала первую утреннюю сигарету.

Я не только готовил им завтрак, но и укладывал девочек спать. Фэй назвала мою помощь «сказочным облегчением». Она снова могла выезжать по вечерам из дома и навещать знакомых. Она вновь могла отправиться в поселок и посмотреть какой-то фильм или спектакль. Сестра записалась на новые курсы и увеличила количество визитов к психоаналитику с одного раза в неделю до трех.

Раньше, оставляя детей с соседскими подростками, она все время тревожилась и не находила себе места. Теперь она могла оставаться в городе допоздна, задерживаясь на вечеринках и пикниках. В пятницу утром я ездил с сестрой в Петалуму и переносил в машину покупки. Когда мы возвращались домой, я тащил продукты на кухню, а затем сжигал пустые пакеты и коробки в печи для мусора на заднем дворе.

В обмен за свои труды я получал прекрасную еду, катался на коне и играл с детьми в разные игры. Больше всего нам нравился мяч, привязанный к металлическому шесту. Мы могли играть с ним целый день. Вскоре я освоил этот вид спорта и довел свои навыки до настоящего мастерства.

– Знаешь, – сказал мне однажды Чарли, – ты не понял своего призвания. Тебе нужно было стать директором игрового парка или работать в христианском союзе молодежи. Я впервые вижу парня, который так ловко управляется с детьми. Тебя даже не тревожат их крики. Не то что меня. Я от них просто зверею.

По вечерам он выглядел очень усталым.

– Мне кажется, что родители должны уделять детям больше внимания, – заметил я.

– Зачем? – спросила Фэй. – И как это поможет? Бог мой! Они и без того все время вертятся у нас под ногами. Лично я считаю, что, если бы родители не вмешивались в жизнь своих детей, малыши быстрее бы взрослели. Их нужно почаще наделять самостоятельностью.

Ей нравилось, что я нянчусь и играю с девочками, но она не одобряла моего вмешательства в их постоянные ссоры. Фэй позволяла им разбираться самим. Однако я заметил, что старшая девочка, используя свое интеллектуальное и физическое превосходство, всегда побеждала в спорах. Это казалось мне нечестным и побуждало меня к действиям.

– Только взрослый человек может научить детей справедливости, – сказал я Фэй.

– Да что ты знаешь о справедливости? – съязвила она. – Живешь в моем доме на дармовых харчах! А ну-ка вспомни, как ты здесь оказался!

Фэй смотрела на меня с полушутливой улыбкой, но я-то знал, что она всегда приправляла свои высказывания иронией, возможно, для того, чтобы никто не мог понять, насколько серьезно она относилась к тому, что говорила.

– Кто привез тебя сюда?

Я помнил, кто меня привез, но, на мой взгляд, мне нечего было стыдиться. Я отдавал им гораздо больше, чем брал.

Выполняя домашнюю работу и заботясь о детях, я экономил им кучу денег. В среднем сиделка получала по три доллара за вечер, и раньше Хьюмы тратили на такие услуги от шестидесяти до семидесяти долларов в месяц. Все эти подсчеты я занес в блокнот и мог точно сказать, во что обходилось им мое проживание и сколько денег они экономили на мне. Единственной реальной тратой были расходы на мое питание. Но я не наедал на шестьдесят долларов в месяц, и поэтому мое содержание окупалось уже одним присмотром за детьми. Я не вносил ощутимых изменений в счета за отопление и воду, хотя, конечно, мылся иногда. Время от времени Фэй пропускала мою одежду через автоматическую стиральную машину. Взамен я все время ходил по дому и выключал свет в комнатах, когда там никого не было. Еще я регулировал температуру обогревателей, что, по моим оценкам (а это действительно трудно подсчитать), давало Чарли неплохую экономию электричества. Плюс мои верховые прогулки продляли жизнь коню, который в ином случае мог бы ожиреть и заболеть от излишних нагрузок на сердце.

Однако самую большую помощь, не имевшую эквивалента в долларах и центах, я оказывал детям. Во мне они нашли того, кто заботился о них и радовался их играм, слушал рассказы и дарил им внимание. Я не считал это долгом или утомительным трудом. Мы совершали дальние прогулки. Я привозил им жвачку из магазина, смотрел с ними по телевизору «Дым пистолета» и убирал их комнаты…

Да! Чуть не забыл! После того как я взял на себя домашнюю работу и мытье полов, Фэй избавилась от миссис Мендини, приходящей уборщицы. Присутствие миссис Мендини всегда раздражало мою сестру. Ей казалось, что уборщица подслушивала каждое слово, а Фэй с детских лет предпочитала уединение. Наверное, именно из-за этого она и решила построить свой дом в уединенной сельской местности.

Однажды субботним вечером, когда Фэй уехала в Сан-Рафаэль за покупками, а девочки ушли на ферму Эдит Кивер, чтобы поиграть с соседскими детьми, Чарли попросил меня помочь ему в загоне для уток. Он устанавливал там новую трубу для подачи воды.

– Тебя не утомляет домашняя работа? – спросил он между делом.

– Нет.

– Мне кажется, мужчине не следует заниматься уборкой, – сказал он чуть позже. – Да и девочкам не нужно видеть, как ты моешь полы и посуду. Это наведет их на мысль, что женщина может распоряжаться мужчиной.

Я промолчал, потому что не нашел подходящего ответа.

– К примеру, Фэй никогда не заставит меня выполнять ее чертову работу, – добавил Чарли.

– Конечно, – вежливо ответил я.

– Мужчина должен сохранять самоуважение. Мытье полов и прочие домашние хлопоты лишают его авторитета.

Как только я переехал в их дом, Чарли сильно изменился. Он стал более грубым и непримиримым в отношении к Фэй. Казалось, что его обижали любые ее просьбы, даже насчет обычной помощи в огороде. Однажды вечером, когда моя сестра попросила его открыть какие-то консервы, я не видел, какие именно, поскольку находился в своей комнате, он разбушевался, швырнул банку на пол и начал обзывать ее разными словами. Я отметил это событие в своих записях, потому что посчитал его дурным знаком.

Раз в неделю Чарли посещал один из баров и напивался там до помутнения рассудка. Обычно он выбирал для этого «Западный бар» или забегаловку в Олеме, которая нравилась ему своей разгульной атмосферой. Таким образом он выражал протест или, точнее, свое возмущение моей сестрой. Когда Чарли не пил, злость, кипевшая внутри, ввергала его в мрачное и сварливое настроение. Но, перебрав спиртного, он начинал угрожать Фэй физической расправой. Я не видел, чтобы он бил мою сестру, но, судя по ее реакции, она боялась его в такие моменты. Не думаю, что Фэй понимала причину, по которой ее муж так напивался. Он высвобождал скопившуюся злость. Однако она объясняла его выходки врожденными пороками его характера и подозревала всех других мужчин в скрытом пьянстве.

Каждый раз, когда он являлся домой навеселе, Фэй вела себя по-деловому и спокойно. На брань и крики она отвечала тихими укорами. В конце концов ей удалось убедить супруга в том, что с ним творится неладное, что эти регулярные визиты в бар и пьяные угрозы являются психическим недугом. Вместо того чтобы рассматривать его попойки как средство выпускания пара, она избрала другой вариант и сочла их симптомом глубинного, всеобъемлющего и даже опасного порока. Возможно, она притворялась, что верит в это. В любом случае после каждой его выпивки Фэй настаивала на своем и продолжала относиться к нему, как к порочному мужчине, с которым ей волей-неволей приходилось жить. Чем больше он бунтовал, напивался и угрожал ей расправой, тем ярче Фэй раскрашивала созданный ею образ, и протрезвевшему Чарли приходилось принимать его за чистую монету. Их семейный быт описывался моей сестрой как тревожное сосуществование спокойной мудрой женщины с мужчиной, одержимым грубыми инстинктами. Она в мельчайших подробностях передавала ему слова своего аналитика, доктора Эндрюса из Сан-Франциско, который разъяснял ей смысл пьяных выходок супруга. За деньги Чарли этот доктор рассказывал Фэй об уродливых психических аномалиях ее мужа.

Естественно, Чарли не беседовал с доктором лично. Он не мог опровергнуть сфабрикованное против него обвинение. И он не мог привести в пример какие-нибудь слова аналитика не в пользу Фэй. В свою очередь доктор черпал информацию лишь из рассказов моей сестры, а она, вне всякого сомнения, подавала ему факты под нужным соусом. То есть Эндрюс составил представление о Чарли на ложной основе в том контексте, который был нужен Фэй. Она постоянно редактировала входящие и исходящие данные, так что вся ситуация находилась под ее контролем.

Будучи грубияном, Чарли ворчал и ругался, когда Фэй собиралась к психоаналитику, но в то же время он принимал все то, что она сообщала ему, как Священное Писание. Хотя, на мой взгляд, умный доктор, получавший двадцать долларов за час, мог бы придумывать что-нибудь поинтереснее.

Иногда я спрашивал себя, а чего конкретно она добивалась. В середине дня, убрав кухню и помыв посуду, я часто маялся бездельем. В такие минуты мне нравилось сидеть и наблюдать за Фэй, пока она лепила из глины горшки, вязала или читала. Моя сестра старалась быть привлекательной женщиной, хотя для этого ей недоставало бюста. Тем не менее она владела большим современным особняком, с десятью акрами земли и прочим хозяйством, и, несомненно, считала себя счастливой женщиной. Только ей хотелось еще чего-то. Примерно через месяц я пришел к заключению, что Фэй мечтала переделать Чарли – у нее имелось твердое понятие о том, каким полагалось быть супругу. Она всегда отличалась особой привередливостью. И хотя Чарли в некоторых отношениях отвечал ее требованиям, он абсолютно не вписывался в желаемый шаблон. Да, он сколотил неплохой капитал, построил этот дом и сделал многое из того, что хотела Фэй. Более того, он был довольно-таки красив. Но его постоянная неряшливость вызывала аристократическое неодобрение у моей сестры. Она всегда демонстрировала миру свое превосходство. К примеру, в школе, готовясь в колледж, Фэй брала уроки по литературе и истории. В том же учебном заведении другие девушки ходили на курсы домоводства и кулинарии, а парни – на курсы продавцов. И Фэй считала их отбросами общества.

Естественно, Чарли игнорировал все то, что моя сестра называла «элементами культуры и цивилизации», например, классическую музыку, которую она могла слушать целыми днями. Я не спорю, он оказался мужланом. Но он был им и в ту пору, когда женился на ней. Чарли был грубым невежей, когда в бакалейном магазине перепутал мелодию Моцарта со своим любимым гимном. Фэй знала это с самого начала, то есть она вела себя нечестно, порицая его. Как будто она открыла позорный секрет, который Чарли скрывал от нее до свадьбы. Нет! Он никогда не обманывал мою сестру. Он отдавал ей все, что имел. Чарли даже поменял «Мерседес» на «Бьюик», поскольку Фэй не понравился цвет его машины цвет и автоматическая коробка передач. В машинах он разбирался лучше ее. В данной области Фэй была недоучкой. Но она не считала это важным. Ее не впечатляло, что Чарли мог самостоятельно проложить трубу в загон для уток. Она думала, что это мог сделать любой мужлан. Следовательно, инициатива мужа лишь подтверждала ее точку зрения. Тем не менее она с удовольствием перенимала его грубую речь.

Я полагаю, что Фэй противоречила самой себе. С одной стороны, она воспринимала Чарли как грубого мужика, который исковеркал ее жизнь, то есть здесь он квалифицировался по половому признаку стопроцентным мужчиной. С другой стороны (и это кажется парадоксальным), она хотела навязать ему свои стандарты и взгляды совершенно не мужские. Кстати, говоря о ее собственных женских качествах, следует отметить явные недостатки.

Она не любила домашнюю работу, потому что хозяйственные хлопоты заставляли ее чувствовать себя зависимой женщиной. Это было для нее невыносимо. Неудивительно, что Чарли отказывался помогать ей в домашних делах: если она находила их противными для себя, то почему он должен был делать что-то вместо нее? Сам он относился к домашним хлопотам спокойно и в данном случае лишь реагировал на тот подтекст, который она вкладывала в эту работу. Фэй утверждала, что домашний труд являлся обязанностью людей второго сорта – слуг, горничных и прочих малообразованных неудачников. Она постоянно пыталась переложить свои дела на мужа. Например, моя сестра стеснялась покупать себе «Тампакс» – это стало бы еще одним доказательством того, что она женщина. Поэтому Фэй посылала за тампонами Чарли. А он, возвращаясь домой, колотил или ругал ее.

Лично меня домашний труд не раздражал. Я считал его работой, а не символом. Мне нужно было как-то оплачивать питание и кров, возмещая затраты косвенным образом. Здесь речь шла о банальной справедливости. Условия проживания в доме Хьюмов были идеальными. Я не встречал ничего подобного ни до, ни после этого. Мне нравилось играть с их детьми и возиться с животными. Мне нравилось разводить огонь в камине и есть барбекю. А чем уборка кухни отличалась от работы на заводе? Или в мастерской по вулканизации шин?

Еще одной странностью Фэй была ее убежденность в том, что дом принадлежал только ей, а Чарли, супруг, это просто чужак, который приходил, сидел в кресле и уходил, оставляя кресло грязным. Она напрочь отказывалась признавать, что за дом и мебель платил Чарли. Возможно, это было притворство, какая-то хитрая поза для поддержания идеи о ее материальной независимости. Ей просто хотелось иметь свои владения. Мне кажется, в глубине души Фэй знала, что без Чарли и его денег она никогда не обзавелась бы таким особняком. Но, как и в случае пьянства, ее личное мнение соответствовало ее выгоде и всячески поддерживалось на публике. Она даже Чарли внушала, что дом являлся ее собственностью… А что оставалось ему? Офис на заводе, где он засиживался по вечерам, плюс сам завод… и участок вокруг дома с голым невозделанным полем.

Удивительно, но Чарли принимал ее слова с фатальной обреченностью. Во-первых, он уступал ей в красноречии. Во-вторых, как мне кажется после дедуктивного анализа, он считал ее интеллигентной образованной женщиной. Чарли мог спорить с ней о чем угодно, но он всегда признавал ее правоту. Она была для него в чем-то сродни газетам или книгам: он мог ворчать на них, насмехаться над ними, но в конечном счете их мнение являлось для Чарли истиной в последней инстанции. Он не был тверд в своих убеждениях и под нажимом Фэй причислял себя к классу сельских провинциалов.

А взять, к примеру, их друзей! Этих Энтайлов. Они оба, Гвен и Нат, имели высшее образование, то есть разделяли интересы Фэй к вопросам культуры. В окружении моей сестры наконец появился мужчина, умный деликатный мужчина, который умел вести научные дискуссии. Не сельские разговоры и деловые обсуждения, а дискуссии по истории, например, о средневековых религиозных сектах. Фэй и Энтайлы могли общаться друг с другом. Их позиция по отношению к Чарли описывалась пропорцией три к одному. Естественно, он слушал их какое-то время, затем уходил в свою студию и брался за бумажную работу. Это повторялось не только с Энтайлами, но и с Файнбергами, и с Меританами, и всеми остальными: художниками, модельерами одежды и людьми с научными степенями. Эти интеллектуалы приезжали к Хьюмам, но были собеседниками Фэй – Фэй, а не Чарли.

(восемь)

Они запускали воздушных змеев целый час. Его змей оторвался от земли и завис, не падая и не взлетая выше. Чарли бежал по пастбищу, шлепая по лужам и скользя по влажной земле. Он разматывал шнур, но проклятый змей оставался на той же высоте. Только теперь бечевка тянулась почти параллельно земле.

Фэй выбежала из-за конюшни. Ее змей поднимался все выше. Она мчалась с огромной скоростью, как жук-водомер на пруду. Остановившись у ограды, она повернулась и посмотрела вверх. Поначалу никто ничего не увидел. Змей поднялся на такую высоту, что какое-то время они не могли отыскать его в небе. Но он парил над их головами, словно небесное тело, освободившееся от оков земного притяжения.

Дети кричали и просили подержать бечевку. Они укоряли Фэй в том, что она не позволила им управлять взлетевшим змеем, и в то же время восхищались ее успехом. Восторг и обида… А он стоял, задыхаясь, и держал в руках провисший шнур. Передав бечевку детям, Фэй сунула руки в карманы и подошла к нему.

– Чарли, – с улыбкой сказала она. – Давай, я привяжу тебя к шнуру и запущу куда-нибудь в небо.

Эти слова наполнили его гневом, ужасным гневом в то же время после неудачного запуска змея он чувствовал себя разбитым и обессиленным. Он даже не стал ругаться. Не найдя подходящего ответа, Чарли повернулся к ней спиной и зашагал в направлении дома.

– Что-то не так? – крикнула Фэй. – Опять бесишься?

Он по-прежнему молчал, задыхаясь от тоски и безнадежности. Внезапно ему захотелось умереть. В этот миг он охотно отдал бы себя в руки смерти.

– Ты что, не понимаешь шуток? – подбежав к нему, спросила Фэй. – Ой, что это с тобой? Ты плохо выглядишь.

Подняв руку, она прикоснулась к его лбу – унизительный жест, словно он был ребенком.

– Может, у тебя простуда? Почему ты так расстроился?

– Не знаю, – ответил он.

– Помнишь, тот день, когда мы купили уток? – шагая рядом с ним, спросила Фэй. Ты вошел в загон и начал кормить их. А я стояла снаружи, наблюдая за тобой. И потом у меня почему-то вырвалось замечание, что ты тоже похож на утку и что я с удовольствием оставила бы тебя вместе с ними за проволочной сеткой. Неужели ты все еще помнишь о той шутке и сейчас вспомнил опять из-за моих слов о шнуре? Я знаю, что ты тогда расстроился. Это была ужасная глупость. Не понимаю, зачем я говорю тебе такие вещи. Просто болтаю, что в голову приходит.

Схватив Чарли за руку, она повернула его к себе.

– Ты же знаешь, что я не хотела обидеть тебя. Не злись. Забудь об этом. Ладно?

– Оставь меня в покое, – отдернув руку, крикнул он.

– Не надо так. Пожалуйста. Лучше поиграй со мной в бадминтон… Сегодня вечером к нам приедут Энтайлы, и если не поиграть сейчас, то потом у нас не будет времени. А на завтра у меня намечена поездка в город. Давай немного развеемся. Хотя бы чуть-чуть.

– Я устал и плохо себя чувствую, – ответил он.

– Игра поднимет тебе настроение, – заверила Фэй. – Я сейчас вернусь.

Она побежала через поле к дому. К тому времени, когда он подошел к размеченной площадке, Фэй уже стояла там, держа в руках четыре ракетки и волан. Дети увидели ее и закричали:

– Мы тоже хотим поиграть! Подождите нас!

Они помчались к Фэй и, толкая друг друга, забрали свои ракетки. Затем он и Бонни встали на одной стороне площадки, а Фэй и Элси на другой. Чарли казалось, что его руки налиты свинцом. Он чувствовал себя таким уставшим, что с трудом отбивал волан. В конце концов, отбегая назад, чтобы принять подачу, он оступился и начал падать. Его ноги заплелись и перестали гнуться. Он повалился на спину. Дети с криком поспешили к нему. Фэй осталась стоять на месте, с интересом наблюдая за лежавшим мужем.

– Я в порядке, – прохрипел он, поднимаясь с земли.

Его ракетка сломалась пополам. Он стоял, держа в руках обломки, и пытался отдышаться. Грудь болела, словно легкие проткнула кость.

– В доме есть еще одна ракетка, – сказала Фэй со своей половины площадки. Помнишь, О’Нейлы забыли забрать ее после игры. Она в твоей студии, в картонной коробке.

Чарли побрел в дом, с трудом нашел ракетку и, возвращаясь на поле, почувствовал головокружение. Ноги гнулись под ним, словно были сделаны из дешевого пластика. «Из той дряни, которую используют для изготовления бесплатных игрушек, – подумал он. – Их потом еще раздают в универсамах в целлофановых пакетах…» Затем он упал. Ладони погрузились в рыхлую землю. Он сжимал ее пальцами, рвал и подминал под себя. Он пил и ел ее, давясь сырым запахом. Внезапно дыхание прервалось. Он не мог вместить этот запах в свои легкие. Тьма заполнила глаза.

Когда сознание вернулось, Чарли понял, что лежит в постели. Руки, тело и лицо дрожали. Ладони на белом покрывале казались розовыми копытцами. «Я стал свиньей, – подумал он. – Они превратили меня в хряка. Теперь я буду визжать и хрюкать». Он попытался завизжать, но с губ сорвался лишь сдавленный стон. Рядом с ним появилась фигура его шурина Джека Исидора. Он был одет в матерчатый жакет и мешковатые коричневые брюки. На спине болтался пустой рюкзак. Подбородок и щеки покрывала щетина.

– Ты получил удар, – сказал Джек.

– Что? – прошептал Чарли.

Неужели он подрался с кем-то?

– У тебя был сердечный приступ, – пояснил шурин и вывалил ему целую кучу анатомических подробностей.

Затем он ушел. Его место заняла сиделка, а позже ее сменил доктор.

– Ну и как я? – спросил Чарли. – Песок еще не сыплется? Старые кости еще поскрипят?

– Вы в хорошей форме, – ответил доктор и, сняв стетоскоп, ушел.

Какое-то время Чарли в одиночестве лежал на спине и с нетерпением ждал, когда кто-нибудь придет в палату. Наконец доктор вернулся.

– Послушайте, – торопливо прошептал Чарли. – Это жена довела меня до приступа. Она с самого начала замышляла такой план. Ей нужен дом и завод, а единственный путь к ним лежит через мой труп. Вот она и устроила так, чтобы меня хватил удар. Надеялась, что я умру.

Доктор молча слушал, склонившись над ним.

– Я убью эту суку, – добавил Чарли. – Черт бы ее побрал.

Доктор кивнул и вышел из комнаты.

Долгое время – возможно, несколько дней – он наблюдал за тем, как комната темнела, светлела и снова темнела. Его брили и обтирали губкой, смоченной в теплой воде. Медицинские сестры кормили его и выносили мочу. Однажды в комнату вошли несколько важных мужчин и, стоя над ним, поговорили о состоянии его здоровья.

Наконец рядом с постелью появилась Фэй. Она была в синем плаще, юбке из плотной ткани, колготках и остроносых итальянских туфлях. Ее лицо выглядело изжелта-бледным, как часто бывало по утрам. Желтыми были даже ее глаза и волосы. Когда она склоняла голову, на шее появлялись морщинки. Она держала в руках большую кожаную сумку. «Новая сумка», – подумал Чарли, почувствовав острый запах кожи.

Увидев жену, он заплакал. Предательские слезы проложили теплые дорожки по щекам. Фэй достала из сумки салфетку и, пригнувшись, вытерла его лицо. На пол посыпались какие-то вещи. От ее грубоватых прикосновений кожа начала наливаться жаром.

– Я болен, – погладив ее руку, прошептал Чарли.

– Девочки слепили для тебя пепельницу, – сказала она. – Я обожгу ее в печи и привезу в ближайшие дни.

Голос Фэй звучал очень хрипло. Похоже, она стала много курить. И даже не пыталась прочистить горло, как делала это раньше.

– Может, тебе что-то принести? Твою зубную щетку или пижаму? Врачи пока не разрешают привозить тебе фрукты. Вот твоя почта. Почитаешь на досуге.

Она положила на покрывало небольшую пачку писем рядом с правой рукой.

– Все пишут и волнуются о тебе. Даже твоя тетка из Вашингтона. С колли все в порядке. Дети скучают, но я говорю им, что бояться нечего. Конь здоров, а вот одна овца околела. Мы попросили Тома Сибли помочь нам, и он отвез ее на грузовике к ветеринару.

Фэй повернула голову и посмотрела на него.

– Как там мой завод? – спросил он.

– Все шлют тебе наилучшие пожелания. Ждут, когда ты выздоровеешь. Одним словом, дела идут нормально.

На следующей неделе его посчитали настолько окрепшим, что ему было позволено сесть и выпить стакан молока через гнутую стеклянную трубку. Чарли усадили в коляску, подперли подушками и вывезли на солнечный свет. Сестра покатала его по извилистым аллеям парка. Позже к нему приезжали родные и друзья, Фэй и дети, парни с завода и ближайшие соседи.

Однажды Чарли лежал в солярии, греясь под солнцем за двойными окнами. Приоткрыв глаза, он увидел, что к нему идут Натан и Гвен Энтайлы. Они приехали повидаться с ним и привезли ему крем после бритья. Он взглянул на наклейку. Крем был сделан в Англии.

– Спасибо, – сказал он.

– Что привезти вам в следующий раз? – спросил Нат. – Может, что-то нужно?

– Да, – ответил Чарли. – Несколько номеров «Воскресных хроник».

– Сделаем, – пообещал Энтайл.

– Как там хозяйство? Как мой дом?

– Неплохо было бы скосить траву, – ответил Энтайл. – А так все в порядке.

– Если хотите, Нат поможет, – сказала Гвен.

– Фэй сама управится, – возразил ей Чарли.

Затем он подумал о сорняках, почти пустой канистре с керосином и о том, что газонокосилку давно уже никто не заводил – у нее могут быть проблемы с карбюратором. Натан, вы помогите ей с техникой. Вряд ли косилка будет заводиться после долгого простоя.

– Доктора говорят, что вы идете на поправку, – сказала Гвен. – Но вам придется остаться здесь еще какое-то время. Это нужно для восстановления сил.

– Я понимаю, – ответил он.

– Они поправят вам здоровье, – пообещала Гвен. – Думаю, вас скоро выпишут. Здесь работают хорошие специалисты, и госпиталь считается одним из лучших в штате.

Чарли молча кивнул головой.

– У вас тут в Сан-Франциско холодно, – сказал Энтайл. – Туман. Но, в отличие от Пойнт-Рейс, почти нет ветра.

– Как держится Фэй? – спросил Чарли.

– Она очень сильная женщина, – ответила Гвен.

– Да, сильная, – подтвердил Натан.

– Дорога сюда из Пойнт-Рейс очень нелегкая, – сказала Гвен. – Особенно с детьми в машине.

– Это верно, – согласился Чарли. – Почти восемьдесят миль.

– И она приезжает каждый день, – напомнил Нат.

Чарли молча кивнул.

– К вам не всегда пускают, – добавила Гвен. – Но Фэй все равно сажает детей на заднее сиденье и приезжает сюда.

– А с домом как? – спросил Чарли. – Как она справляется с таким большим особняком?

– Фэй говорила мне, что ей тревожно по ночам, – ответила Гвен. – Ее мучают кошмары. Она больше не сажает собаку на цепь и укладывает девочек спать в своей постели. Поначалу Фэй решила запирать все наружные двери, но доктор Эндрюс сказал, что если она позволит себе эту слабость, то потом уже никогда не избавится от паранойи. В конечном счете ей удалось перебороть свои страхи, и теперь она принципиально не закрывает двери на замок.

– В нашем доме десять дверей, – задумчиво произнес Чарли.

– Верно, десять, – согласилась Гвен.

– Три ведут в гостиную. Одна в общую комнату. Три в наши спальни. Это уже семь. Две двери в детских комнатах. Итого девять. Значит, больше десяти. Две двери в коридорах… по одной с каждой стороны дома.

– Значит, одиннадцать, – сказала Гвен.

– Еще одна в мастерской, – добавил Чарли.

– Двенадцать.

– В моем кабинете нет наружной двери. То есть точно двенадцать. И по крайней мере, одна из них всегда открыта настежь, чтобы выпускать тепло наружу.

– У Фэй работящий брат, – сказала Гвен. – Он ей очень помогает. Покупает продукты и все время что-то делает по дому.

– Верно, – сказал Чарли. – Я почему-то постоянно забываю о нем. Если что-нибудь случится, он будет рядом с ними и окажет поддержку.

Он все время тревожился, что Фэй и дети оставались одни в большом доме беспомощные и беззащитные. Да, там теперь живет Джек, и чета Энтайлов присматривает за ними, но все равно атмосфера другая, когда в доме есть настоящий мужчина, атмосфера другая. Похоже, Фэй тоже почувствовала, как без него тяжело. Джек молодец. Он взял домашнюю работу на себя. Иначе Фэй сломалась бы от навалившихся забот.

– Она не говорила вам о финансовых затруднениях? – спросил Чарли. – По идее их не должно быть, у нас на счетах лежит приличная сумма. Надеюсь, что моя страховка оплатит все расходы на лечение.

– Мне кажется, она не стеснена в деньгах, – ответила Гвен. – Во всяком случае мы не слышали от нее жалоб по этому поводу.

– У нее в Мэйфер открыт особый счет, который она оплачивает каждую неделю, – с улыбкой сказал Нат.

– Фэй быстро тратит деньги, – согласился Чарли.

– Кажется, она все делает правильно, – ответил Энтайл.

– Вы напомните ей о счетах за дом.

– У нее собралась уже целая коробка, – сказала Гвен. – Она показывала мне ее в вашей студии. Фэй не может разобраться, по каким счетам платить.

– Обычно это делаю я, – проворчал Чарли. – Передайте ей, чтобы она оплатила счета за коммунальные услуги. Их всегда нужно оплачивать первыми, в начале месяца.

– Нет проблем, – ответил Нат. – Передадим. В любом случае пени не будут большими, даже если она опоздает с оплатой.

– Это как сказать, – возразил Чарли. – Надеюсь, что моя госпитализация не затянется надолго.

– В случае затруднений она может взять ссуду в банке, – добавила Гвен.

– В принципе может. Но этого не стоит делать. У нас хватает денег. Если только она уже не растранжирила их.

– Фэй разумная женщина, – сказал Нат. – По крайней мере, она производит такое впечатление.

– Верно, – согласился Чарли. – В минуты опасности она лучшая из лучших. Как-то раз мы выехали на парусной лодке в Томалес-Бей, и нас начало подтапливать. Насос не работал. Вода прибывала. Фэй взяла управление на себя, пока я вычерпывал воду вручную. Она вообще не испугалась. Хотя еще немного, и мы пошли бы ко дну.

– Вы уже рассказывали нам об этом, – кивнув, заметила Гвен.

– У нас много друзей, – сказал Чарли. – Фэй может обратиться за помощью к любому из них. А если у нее случится что-нибудь в дороге, она просто остановит первую встречную машину.

– Многие женщины так поступают, – поддакнул Нат. – Что им еще остается? Они не умеют менять колеса.

– Фэй даже и не попытается. Она за пару минут заставит кого-то выполнить эту работу. Чтобы она меняла колесо? Да в жизни этого не будет!

– Тем не менее она прекрасно водит машину, – сказал Нат.

– Да, она неплохой водитель. Ей нравится быстрая езда. Фэй хорошо делает все, что ей нравится. Но если Фэй считает работу грязной или недостойной себя, то заставляет выполнять ее кого-нибудь другого. Я никогда не видел, чтобы она занималась нелюбимым делом. Это ее философия. Вам должны быть известны люди с таким характером. Ведь вы всегда говорите с ней о психологии.

– Однако она приезжает к вам в госпиталь, – возразила Гвен. – В такой поездке нет ничего приятного.

– Почему? Езда ей нравится. Знаете, что она никогда не будет делать? Заботиться о ком-нибудь. Фэй думает только о самой себе. Все остальные должны выполнять ее желания.

– Ну, я бы так не сказала, – фыркнула Гвен.

– Не спорьте со мной, когда речь идет о моей жене, – произнес Чарли. Я знаю ее, как никто другой. Мы женаты уже почти семь лет. Фэй считает всех людей своими потенциальными слугами. Кем бы они ни были, это просто слуги. Я слуга. Ее брат слуга. Не сомневаюсь, что она использует и вас. Сидит себе в кресле, пока вы делаете за нее какую-то работу.

В солярий вошел доктор и сказал, что Энтайлам пора уходить. Или это была медсестра? Чарли видел лишь фигуру в белом халате. И он слышал их разговор. Энтайлы попрощались и ушли. После этого он снова лежал в одиночестве и думал.

На протяжении следующих недель его несколько раз навещала Фэй с детьми, с Джеком или с друзьями. Однажды к нему снова зашел Нат Энтайл. Он пояснил, что отвез Гвен к дантисту в Сан-Франциско и решил между делом повидаться с Хьюмом.

– Где находится этот госпиталь? – спросил его Чарли. – В каком районе города?

– На углу Парнассас и Четвертой улицы. Фасад выходит прямо на пляж. Само здание расположено на холме, который возвышается над парком Золотые Ворота. До него рукой подать.

– Понятно. Я видел дома, но не узнал этой части города. Прежде мне доводилось бывать только в деловых кварталах Сан-Франциско. А та зелень, которую видно из окон, это и есть тот парк?

– Начало парка, – ответил Энтайл.

Помолчав немного, Чарли мрачно спросил:

– Скажите, а Фэй уже начала заставлять вас работать вместо нее?

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, – осторожно ответил Натан. – Мы с Гвен помогаем ей, чем можем. Эти небольшие услуги не составляют большого труда и приятны для нас. Мы же ваши друзья.

– Не позволяйте ей садиться вам на шею.

– Помогать попавшим в беду – вполне естественно для цивилизованных людей. Но, конечно, всему есть предел. Мы с Гвен понимаем, что Фэй бывает очень импульсивной. Но тут ничего не поделаешь. Она родилась такой. И говорит все начистоту.

– У нее ум ребенка. Она хочет каждую вещь, до которой может дотянуться. Фэй не понимает слова «нет».

Нат благоразумно промолчал.

– Вас это не смущает? – спросил Чарли. – Мои слова? О господи! Я просто не хочу, чтобы вы носились как угорелый и выполняли ее сумасбродные желания. Не позволяйте ей лишать вас уважения к себе. И никогда не соглашайтесь делать женскую работу. Это позор для мужчины.

– Я понял, – тихо сказал Нат.

– Извините, если я чем-то обидел вас.

– Нет-нет. Все нормально.

– Я предупреждаю вас, Нат. Она притягательная личность. Люди тянутся к ней, как мотыльки на огонь. Я не желаю ей зла, потому что люблю ее. Если бы у меня был еще один шанс, то я бы снова женился на Фэй.

«Нет, – подумал он. – Если бы у меня появился шанс, я убил бы ее. И как только меня выпустят из госпиталя, она получит свое. Я убью эту сучку».

– Черт с ней, – сказал он вслух.

– Все будет хорошо, – с улыбкой ответил Энтайл.

– Нет, мой друг. Хорошо уже не будет. Фэй – это голодная прожорливая сучка. Она сожрала меня живьем! Если я вернусь домой, то порву ее на части. Вспомните вашу первую реакцию на встречу с ней. Я ведь все знаю. Вы сказали Бетти Хейнц, что Фэй – самодовольная эгоистичная дура и что она вам совершенно не понравилась.

– Во-первых, я говорил о ней с Мэри Вулден, а не с Бетти Хейнц, – возразил ему Нат. – Во-вторых, моя реакция была вызвана силой и яркостью ее натуры. Да, поначалу я воспринял ее как амбициозную и эгоистичную женщину. Но затем мы устранили это недоразумение.

– О, вы задели Фэй до глубины души, – с усмешкой сказал Чарли. – Она не могла позволить вам вырваться из ее когтистых лап.

– Мы без труда восстановили дружеские и равноправные отношения, Гвен и я знаем рамки приличия и не собираемся как-либо их нарушать. Но нам нравится компания Фэй. Нам нравятся ваши дети и дом… Мы с удовольствием приезжаем к вам в гости.

Чарли молча кивнул головой.

– Хотя я понимаю, что вы хотите сказать, – добавил Энтайл.

– В любом случае это уже не важно, – проворчал Чарли. – Когда я выберусь отсюда, то убью ее. И меня не волнует, что кто-то узнает о моих намерениях. Если хотите, можете передать эти слова шерифу. Ей не спрятаться за его спиной. Она рассказывала вам, что я избил ее однажды?

Нат кивнул.

– Фэй всегда выставляет меня человеком, избивающим свою жену, – продолжил Чарли. – Только мне теперь все равно. Она может подать на меня в суд и притащить туда своего психоаналитика, которому платит по двадцать баксов в час. Пусть он талдычит о том, что меня снедает враждебность, что я завидую ее утонченности и изысканному вкусу. Меня эта чушь не волнует. Я и плевка не дам за его ученое мнение. Мне теперь важна лишь судьба моих девочек. Не знаю, увижу ли их снова… Иногда я не верю, что вернусь домой. Я вам это честно говорю. Хотя детей она привозит регулярно.

– Да. Она привозит их к вам почти каждую неделю.

– Я никогда не выйду из этого госпиталя, – прошептал Чарли. – Мне конец.

– Вы выйдете здоровым и окрепшим…

– Передайте Фэй, что я знаю о ее планах. Но меня они не волнуют. Скажите ей, что мне все равно. Я плевал на ее хитрые затеи. Она может забрать себе дом. Она может снова выйти замуж за кого захочет. Может делать все, что ей угодно.

– Вот увидите, вам скоро станет лучше, – сказал Нат, похлопав его по руке.

– Нет, – ответил Чарли. – Лучше мне уже не будет.

(девять)

Вечером Натан Энтайл сидел за кухонным столом арендованного ими дома и выполнял очередное задание, Гвен смотрела многосерийный сериал «Плэйхауз 90». Чтобы уменьшить звук телевизора, он прикрыл дверь в гостиную. Плита пылала жаром, согревая комнату. Рядом с ним стояла чашка с остывшим кофе. Он увлекся изучением темы и забыл о ней. Внезапно дверь распахнулась настежь. Краем глаза он увидел, что к нему подходит Гвен.

– В чем дело? – бросив авторучку на стол, спросил он у жены.

– Позвонила Фэй Хьюм, – ответила Гвен. – Она хочет поговорить с тобой.

Он не слышал звонка.

– Что ей нужно?

Во время их последней встречи он специально подчеркнул, что эту неделю будет готовиться к предстоящему экзамену. Нат действительно проводил все свободное время в публичной библиотеке Сан-Рафаэля.

– Фэй получила уведомление из банка и не может понять, как оно согласуется с корешками квитанций, – ответила Гвен.

– То есть она хочет, чтобы кто-то из нас приехал к ней и помог разобраться со счетами?

– Да.

– Передай ей, что мы не можем.

– Лучше я съезжу. А Фэй скажу, что ты готовишься к экзамену.

– Она и так об этом знает.

Взяв авторучку со стола, он вернулся к изучению конспектов.

– Да, она сказала, что ты упоминал об экзамене, – подтвердила Гвен. – Она подумала, что, может быть, я смогу приехать. Фэй не разбирается в финансовых вопросах. Ты же знаешь, у нее всегда были проблемы с подсчетом денег.

– А почему ей не поможет брат?

– Он же слабоумный!

– Ладно. Езжай. Нат знал, что его жена разбирается в счетах не лучше Фэй. Ну, что ты смотришь на меня? – спросил он с внезапным раздражением. – Ты же знаешь, что мне нужно учиться. Я не могу тратить время на нее!

– Она сказала, что заедет за тобой, – смущенно ответила Гвен. – Мне действительно кажется, что тебе нужно съездить и помочь ей со счетами. Это займет не больше получаса. Она обещала, что накормит тебя сандвичами. Пожалуйста, Нат. Я думаю, что тебе лучше съездить.

– Почему?

– Ну, ей очень одиноко вечерами. Она переживает из-за Чарли. Знаешь, сколько нервов она тратит с ним в госпитале. Я думаю, счета – это повод, чтобы кто-то приехал и пообщался с ней. Фэй просто нуждается в компании. Она начала посещать своего аналитика по три раза в неделю. Ты слышал об этом?

– Да, – ответил он, уставившись в конспект.

Однако Гвен не уходила.

– Что еще? – спросил он. – Неужели Фэй ждет моего ответа?

– Угу.

– Ладно. Скажи ей, что я поеду. Но только в том случае, если она заберет меня и потом привезет обратно.

– Конечно привезет, – заверила его Гвен. – Фэй такая милая. И там работы на пятнадцать минут. Ты с этой математикой в один момент управишься.

Она вышла из комнаты, и Нат услышал ее голос в гостиной. Она сказала Фэй, что он с радостью поможет ей со счетами.

Если это лишь повод для общения, то почему она не пригласила Гвен, подумал он. Не потому ли, что ей хочется особой компании? И если это действительно повод, то, судя по всему, она решила убить двух зайцев сразу: использовать его не только для «общения», но и для проверки счетов. Довольно эффективно. Два удовольствия сразу.

Отложив конспекты в сторону, он прошел в гостиную и вытащил из шкафа костюм.

– Мне кажется, тебе не хочется ехать к ней, – сказала Гвен, когда они стояли у дверей дома.

Натан смотрел на поворот, из-за которого должен был появиться «Бьюик».

– Я по горло занят учебой, – ответил он.

– Ты и раньше бывал занятым, но все же выполнял ее просьбы.

– Видишь ли, я погрузился в тему и не хотел отвлекаться…

Она была права. За его нежеланием стояло нечто большее.

Услышав гудок машины, Натан торопливо спустился по ступеням, Фэй приоткрыла дверцу и весело крикнула:

– Какой вы милый и добрый. Я знаю, вам нужно готовиться к экзамену. Но моя просьба не задержит вас надолго.

Когда он сел рядом с ней, Фэй выехала на дорогу и лукаво сказала:

– На самом деле я могла бы справиться сама. Похоже, проблема возникла из-за путаницы в счетах. Я сейчас вспомнила, что забыла отметить квитанцию за услуги химчистки в Петалуме. Чек на сто долларов.

– Понятно, – ответил Натан.

Ему не хотелось разговаривать. Он смотрел на темные деревья, мелькавшие за окном. Фэй прекрасно вела машину. «Бьюик» плавно вписывался в каждый поворот.

– Вы все еще думаете об учебе?

– Отчасти да.

– Помогите мне разобраться с банковским уведомлением, и я тут же верну вас домой. Клянусь, это не займет много времени. Я долго колебалась, прежде чем позвонила вам. Фактически мне очень не хотелось беспокоить вас и отрывать от занятий.

«Почему она не упоминает о Гвен? – подумал Натан. – Возможно, она знает, что моя жена некомпетентна в таких вопросах. Ох, зря я это делаю». Однажды, находясь в гостях у Фэй, он случайно увидел чек, лежавший на кофейном столике в гостиной. Чек был из магазина детской одежды в Сан-Рафаэле. Сумма ошеломила Натана. Ее хватило бы на оплату всех счетов, которые он и Гвен получали за месяц. А это были всего лишь покупки для двух маленьких девочек.

После того как Гвен начала подрабатывать два дня в неделю в Сан-Ансельмо, их семейный доход приблизился к двумстам долларов в месяц. Вполне достаточно для семьи молодоженов. Но для Хьюмов двести долларов ничего не значили. Фэй платила своему аналитику примерно такую же сумму. А ведь были счета за электричество и другие услуги. Деньги, которые обеспечивали их образ жизни. «И теперь она хочет, чтобы я проверил все квитанции за этот месяц, – подумал Натан. – Мне придется учесть каждый чек. Увидеть размах ее тщеславия и бесполезные траты, узнать о купленных вещах, в которых они не нуждаются…»

Как-то раз они с Гвен приехали на ужин к Хьюмам, и он заметил, что Фэй отдала собаке большой кусок мяса с костью, который она разморозила вместе с остальным набором для стейка. Тот просто не помещался на гриль для барбекю. Едва сдержав возмущение, Нат спросил ее, почему она не вернула этот отличный кусок мяса в холодильник, чтобы использовать его на следующий день. Фэй с недоумением взглянула на него и сказала:

– Я не терплю остатков. Супов и каш на дне кастрюль. Все, что остается после ужина, идет в миску собаки. А то, что она не ест, выбрасывается в мусор.

Он видел в ведре на кухне копченые устрицы и остатки артишоков. Собака их не ела.

Отогнав от себя воспоминания, Натан решил поддержать разговор.

– При каждой оплате счетов сохраняйте корешки от квитанций.

– Да, я стараюсь это делать, – ответила она. – Иногда у меня бывает так, что сумма выписанных чеков превышает мой банковский счет на двести-триста долларов. Но эти чеки всегда оплачиваются и никогда не отсылаются обратно. Просто меня ставят в известность и все. Они знают, что я верну им эти деньги. Бог мой! Если бы они не приняли хотя бы один чек, я больше не стала бы иметь с ними дела. Я подняла бы такой скандал, что они запомнили бы его на долгие века.

– Если у человека заканчиваются деньги на счете, банк обязан отсылать его чеки назад, – сказал Натан.

– Почему?

– Потому что так положено.

– Положено? – со смехом спросила она. – Куда положено? И кем положено? Вы хотите сказать, что это правило распространяется на всех? И даже на меня?

Он пожал плечами и вновь погрузился в молчание.

– Что это вы затихли? – спросила Фэй.

– Конечно, вам они простят любые промахи, – проворчал Натан. – Но если я превышу счет хотя бы на десятку, они отошлют мой чек обратно.

– И знаете почему? – спросила она.

– Почему?

– Потому что они не знают вас. Они никогда не слышали вашего имени.

Он повернулся и посмотрел на Фэй. Ее лицо было серьезным. Она внимательно следила за дорогой.

– Ладно, – с жесткой иронией ответил Натан. – Это просто моя цена за статус «пустого места». За то, что я не являюсь заметной персоной в обществе.

– А знаете, почему я – заметная персона в нашем обществе? – спросила Фэй. – Я делаю для него больше, чем кто-либо другой. Когда местные активисты решили избавиться от директора начальной школы, я поехала в Сан-Рафаэль, наняла адвоката, и он, полистав законы, нашел, что директора Пэнса можно уволить вопреки трудовому договору. Нам было предложено шесть или семь способов.

– Я рад за вас, – хмыкнув, произнес Натан.

– Не нужно иронизировать. В свое время я составила петицию об устройстве уличного освещения и распространила ее среди местного населения. Когда мы переехали сюда, в Дрейкз-Лендинг не было ни одного фонаря. Я столкнулась с разобщенностью общества, и мне пришлось собирать вокруг себя активных людей. И именно благодаря нашим усилиям старую пожарную станцию разобрали и построили новую.

– У меня просто нет слов, – съязвил Натан.

Она бросила на него быстрый взгляд и спросила:

– Почему вы так говорите?

– Если верить вам, то это вы и только вы насадили здесь плоды цивилизации.

– А чем вы так возмущены?

– Я не возмущен, но мне не нравится, что вы приписываете себе все достижения местного муниципалитета.

Фэй не стала отвечать на его выпад. Казалось, что она немного поникла. Однако позже, когда «Бьюик» свернул на усаженную кипарисами подъездную дорожку, она сказала:

– Вы зря ополчились на меня. Я знаю, как вы относитесь ко мне. Вы думаете, что я легкомысленная эгоистка, безразличная к жизни других людей. Но я действительно немало потрудилась для процветания Дрейкз-Лендинг. А вы что сделали для этого края с тех пор, как переехали сюда?

Фэй произносила слова с подчеркнутым спокойствием, но было видно, что она расстроена.

– Ну же? Я жду вашего ответа.

«Чарли не ошибся, – подумал Натан. – Он говорил о ней правду. По крайней мере верно то, что Фэй ведет себя как трехлетний ребенок. Ее нахальная самоуверенность граничит с детским простодушием. Но тогда почему я здесь?»

– Хотите вернуться? – спросила Фэй.

Остановив машину, она включила заднюю скорость, визжа тормозами промчалась по дорожке, лихо развернула машину и при повороте едва не сбила столб с почтовым ящиком. Натан автоматически напрягся, ожидая удара.

– Я отвезу вас обратно, – заявила она. Свернув на трассу, Фэй переключила скорость. – А то получается, что вы не хотите, а я заставляю вас помогать мне. Между прочим, вы сами согласились.

Натан сказал так, как если бы разговаривал с рассерженным ребенком:

– Фэй, давайте поедем к вам и разберемся со счетами.

К его удивлению, она сердито закричала:

– Да при чем тут счета? Пошли вы к черту! Ее голос дрожал. Эти счета мне и даром не нужны. Плевала я на них с высокой колокольни. Чарли когда-нибудь вернется и оплатит их. Меня они не касаются. Я просто хотела, чтобы вы приехали и избавили меня от одиночества. Бог мой!

Она была готова расплакаться.

– Чарли в госпитале уже больше месяца, и я схожу ума, сидя дома одна. Меня бесит такая жизнь. Со мной лишь капризные дети и мой слабоумный брат. Тоже еще фрукт, я вам скажу…

Фэй говорила с таким отчаянием, с такой эмоциональной и физической опустошенностью, что он был потрясен. Этот крик души не вязался с ее ухоженным видом, с ее стройным, легким и немного неразвитым телом. Затем она зашлась хриплым и надрывным кашлем. Казалось что рядом с ним сидел мужчина.

– С некоторых пор я выкуриваю в день по три пачки «LM», – пояснила она. – Бог мой! Я никогда в жизни не курила так много! Неудивительно, что я теряю вес. Кошмар!

В ее голосе появились нотки сарказма.

– За что я плачу три сотни в месяц этому захолустному психиатру? Этой ослиной заднице…

– Успокойтесь, Фэй, – сказал Натан. Сейчас мы поедем к вам, посмотрим счета, выпьем чего-нибудь крепкого или по чашке кофе, а затем я вернусь к своим занятиям.

– Почему же вы не взяли ваши книги с собой?

– Я думал, что еду решать ваши финансовые проблемы.

– Господи! – ответила она. – Я за всю свою жизнь не наговорила столько нелепостей. – Она смущенно улыбнулась. – Вы просто не представляете себе, сколько вариантов я перебрала, чтобы пригласить вас ко мне без вашей жены. Ей следовало бы жить в начале века. Только не обижайтесь, что я отзываюсь о ней подобным образом.

Замедлив скорость и убрав одну руку с руля, она повернулась к нему и прикоснулась пальцами к его щеке.

– Вы мой кумир с тех самых пор, как я впервые увидела вас. О господи! Я намекала вам об этом несколько раз. Помните тот вечер, когда мы начали бороться друг с другом. Зачем, вы думаете, я попросила вас побороться со мной? Наверное, даже Гвен поняла, в чем суть дела. А вы как поступили? Вы швырнули меня на пол и вышли из комнаты, не проявив ко мне никакого интереса. У меня после этого неделю не сходили синяки на попе.

Натан молчал. Глова у него закружилась.

– Бог мой! – сказала она более сдержанно. – Меня еще никогда не тянуло так к мужчине. Мне нравится в вас все. В том числе и этот старый свитер… Где вы с Гвен достали эти свитера? – Не останавливаясь, она продолжала: – И почему вы ездите на велосипедах? Трясетесь над ними, как над детьми. Вам, что, подарили их родители?

Нат сказал:

– Нет ничего плохого в том, что взрослый человек ездит на велосипеде.

– А вы как-нибудь дадите мне покататься?

– Конечно. Без проблем.

– Это трудно?

– Вы никогда не ездили на велосипеде?

– Нет, – ответила Фэй.

– На моем гоночном имеется переключение скоростей, – начал объяснять Натан. – Он сделан в Англии.

Кажется, она не слушала его. На ее лице застыло мрачное выражение.

– Послушайте, – сказала она через некоторое время. – Вот вы приедете домой и что расскажете жене? Что я предлагала вам себя, как старая шлюха?

– А разве вы предлагали?

– Нет. Конечно, нет. Это вы мечтали соблазнить меня. Разве не помните?

Ее голос был пугающе серьезным.

– Вы ведь с этой целью поехали ко мне, не так ли? Но я раскрыла ваш план и не пустила к себе. Я отвезла вас обратно.

Они почти подъезжали к его дому. Натан вдруг понял, что она действительно намерена разорвать с ним отношения.

– Я не позволю вам входить в мой дом без вашей жены, – продолжала Фэй. – Если хотите прийти в гости, то берите ее с собой.

– Какая же вы дура! – возмутился он. – Настоящая стопроцентная дура!

– Что вы сказали? – вскричала она.

– Советую следить за своим языком и думать, о чем вы говорите!

Казалось, что эти слова раздавили ее.

– Не нападайте на меня! – закричала она. – И выбирайте выражения. Почему вы обижаете меня?

Ее тон напомнил голос хнычущей и жалеющей себя девочки. Возможно, она подражала своим детям. Интуиция подсказывала ему, что так оно и есть. Это походило на гремучую смесь насмешки и обмана. Фэй смеялась над ним и хотела посмотреть, как он будет реагировать.

– Я думаю, вы настоящая стерва, – ответил Натан.

Она пугала его своим необузданным нравом. Ему казалось, что в любой момент Фэй может наброситься на него и совершить какое-то насилие. Откуда такой запас энергии и сил? Эта женщина была загадкой.

– Жаль, что вы не воспринимаете меня серьезно, – сказала она и улыбнулась ему дежурной, почти механической улыбкой. – Спасибо, что согласились помочь мне с банковским уведомлением.

Подъехав к его дому, она остановила машину. Фэй явно сердилась и вела себя демонстративно холодно.

– Вы унизили меня, – сказала она ровным голосом. – Я в бешенстве и никогда не прощу вам такого отношения. Черт с вами. Катитесь к своей женушке.

Она склонилась над его коленями и открыла дверь машины.

– Спокойной ночи.

– Пока, – ответил он, выходя из «Бьюика».

Дверь хлопнула. Машина скрылась из виду. Натан, ошеломленный произошедшим, медленно поднялся на крыльцо.

На следующий день Натан позвонил ей не из дома, а из конторы по продаже земельных участков.

– Привет, Фэй, – сказал он. – Надеюсь, я не оторвал вас от дел.

– Нет, – ответила она. – Я не занята.

Ее голос в трубке казался очень свежим и бодрым.

У Натана создалось впечатление, что она привыкла вести свои дела по телефону.

– А это кто? Не тот ли это штрейкбрехер Натан Энтайл?

«Ну, разве можно сказать, что ей тридцать два года», – подумал Натан.

– Фэй, вы самая грубая из всех известных мне женщин.

– Пошли вы в задницу, – тсо смехом сказала она. – Решили опять оскорблять меня? Зачем вы звоните? Минутку. Подождите.

Натан услышал, как она бросила трубку на стол и закрыла дверь в гостиную. Вернувшись, она едва не оглушила его громким голосом.

– Я вчера весь вечер размышляла над вашим поведением. Мне не понятна логика мужчин. Что вы вбили себе в голову? И что вы пытаетесь мне навязать?

Похоже, сегодня она находилась в боевом настроении и не собиралась вести серьезных разговоров.

– Вы разрешите мне заехать к вам сегодня вечером? – спросил он, чувствуя нарастающее напряжение. Ненадолго.

– Можете, – ответила она. – Мне подвезти вас?

– Нет. Я сам доберусь.

Чтобы помочь ему с поездками из дома до Мил-Вэли, где располагалась контора по продаже участков, шеф выделил ему на время старенький «Студебекер».

– А вы приедете с женой? Как там ее зовут? Напомните мне, пожалуйста, имя вашей супруги?

– Увидимся, – ответил он и повесил трубку.

Когда она поняла, кто и почему ей позвонил, ее голос стал отвратительно злым и излишне громким. Фэй знает, подумал он. Мы оба знаем, что случится дальше.

Что мы знаем?

Нам известно, к чему это приведет. Между нами возникли личные отношения. Они не касаются ни моей жены, ни ее супруга.

Зачем я связываюсь с ней и чего хочу? Насколько далеко я согласен зайти и как далеко согласится зайти Фэй Хьюм?

Возможно, мы оба не знаем.

Затем он спросил себя, стоит ли ввязываться во все это? У меня прекрасная жена, подумал он. И мне нравится Чарли Хьюм. Фэй – замужняя женщина. У нее двое детей. Почему же мы тогда?..

Потому что я хочу интимных отношений с Фэй Хьюм, подумал Натан.

Позже, возвращаясь вечером по северо-западной дороге в Марин-Каунти, он пришел к заключению, что Фэй хочет того же самого.

(десять)

Чтобы проведать Чарли и добраться до госпиталя Калифорнийского университета на углу Четвертой улицы и Парнассас, мне пришлось пройти немалый путь и в 6.20 утра сесть на грейхаундский автобус, который делал остановку в Шгвернес. В 8.00 я был в Сан-Франциско. Приезжая в этот город, я обычно захожу в библиотеку и читаю новые журналы, затем провожу какие-нибудь исследования и беру книги, необходимые для Чарли. После того как он пережил сердечный приступ, я изучаю кровеносную систему, выписываю из справочников важные сведения и приношу ему статьи для ознакомительного чтения. Каждый раз, когда Чарли видит меня с рюкзаком, наполненным книгами и техническими журналами, он всегда говорит:

– Привет, Исидор! Что новенького о моем сердце?

Первым делом я сообщаю ему информацию, которую узнаю от персонала госпиталя, прежде всего сведения о его состоянии и примерную дату выписки. Мне кажется, он ценит такие отчеты. Без моего вмешательства его снабжали бы щадящими и неточными данными, так что в некоторой мере он полностью зависит от меня. Покончив с научной информацией, я вынимаю блокнот и начинаю знакомить его с ситуацией в Дрейкз-Лендинге. При этом он почти всегда говорит:

– Теперь послушаем новости из нашей усадьбы.

Сегодня я решил сообщить ему кое-что серьезное, поэтому, взглянув в блокнот, сказал:

– Твоя жена вступила во внебрачные отношения с Натаном Энтайлом.

Я хотел продолжить, но Чарли прервал меня:

– Что ты сказал?

– Последние четыре вечера Натан Энтайл приезжал к нам без своей супруги, ответил я, сверившись с записями. Он и Фэй вели себя так, что у меня не осталось сомнений, что у них любовный роман.

Мне было неприятно сообщать ему эту информацию. Но я решил держать его в курсе домашних событий. Я просто выполнял свой долг в обмен на кров и пищу. Наряду с другими обязанностями сюда входил сбор данных. Я всегда скрупулезно выполнял взятые на себя обязательства со всей полнотой и точностью.

– В четверг они до двух ночи пили мартини.

– Так, продолжай, – сказал Чарли.

– Они сидели на кушетке… Затем Натан обнял Фэй и поцеловал ее. В губы.

Чарли промолчал. Однако я видел, что он внимательно слушал. Мне захотелось успокоить его.

– Наверное, можно не тревожиться… Натан не говорил, что любит мою сестру.

Чарли прервал меня жестом руки.

– Плевать я хотел на все это!

– Что ты имеешь в виду? – возмутился я. – Ты хочешь сказать, что тебе плевать на такую важную информацию?

– Нет, твоя информация тут ни при чем.

Помолчав некоторое время, он продолжил разговор:

– Что еще случилось дома на этой неделе? Только больше не говори мне о них. О Натане и Фэй. Лучше расскажи об утках.

– Утки… Сейчас посмотрим.

Я сверился с записями.

– После моего последнего отчета утки отложили тридцать яиц. Пекины несутся больше других. А меньше всех откладывают руены.

Чарли угрюмо молчал.

– Что еще ты хотел бы узнать? – спросил я. – Сколько корма они потребляют? У меня тут записаны и вес, и стоимость.

– Ладно, – проворчал он. – Расскажи мне про стоимость.

Я интуитивно чувствовал, что его безразличие к такой важной теме, как отношения Фэй и Энтайла, было тесно связано с моим неадекватным стилем изложения. Мне просто не удалось создать убедительного описания. Как он мог реагировать, если я предоставил ему лишь скудные сведения? Меньше, чем в колонке новостей. Когда редакция журнала намеревалась вызвать эмоциональный отклик у читателей, она привлекала к работе экспертов и отдавала теме целый разворот. Она не ограничивалась хронологическим перечислением фактов, как это делал я.

Мне уже не раз приходилось сталкиваться с ограничениями моего систематического метода. Он идеально подходил для записи важных событий, но был неэффективным средством при передаче данных другому человеку. Раньше запись и хранение значимых фактов предназначались только для меня, так сказать, для моего личного использования. Но теперь я собирал сведения для другого человека, причем не имеющего научного образования. Хорошенько подумав, я вспомнил, что в прошлом меня увлекали драматические рассказы, изложенные в «Американском еженедельнике». Я лучше усваивал факты, если они подавались в художественной форме, как, например, в журналах «Захватывающие чудеса» и «Изумительные истории».

Случай с Чарли научил меня нескольким важным вещам. Покидая госпиталь, я чувствовал разочарование, и впервые за многие годы это было разочарование собой и своими методами.

Примерно через день, когда я был дома один, раздался звонок в дверь. Он застал меня за раскладыванием высохшего белья. Я подумал, что Фэй вернулась из города и что ей требуется моя помощь в переноске продуктов из машины. Оставив белье на столе, я открыл дверь и увидел незнакомую женщину.

– Привет, – сказала она.

– Здравствуйте.

Женщина была довольно миниатюрной. Мне понравились ее длинные густые волосы, собранные в «конский хвост». Взглянув на смуглое, как у итальянки, лицо и на изогнутый, как у индейцев, нос, я решил, что она иностранка. Твердый подбородок гармонировал с большими карими глазами, чей настойчивый взор заставил меня нервничать. Поздоровавшись, она молча разглядывала меня и улыбалась. Ее острые зубы пробудили в моем уме рой мыслей о вампирах и дикарях-каннибалах. Она была одета в шорты, золотистые сандалии и зеленую мужскую рубашку, завязанную узлом на тонкой талии. В одной руке она держала сумочку и папку, в другой солнечные очки. На дорожке я увидел новый ярко-красный «Форд». В каком-то смысле эта женщина ошеломила меня своей красотой, и в то же время я осознавал неправильность ее пропорций. Голова незнакомки была слишком большой для шеи и плеч (возможно, это впечатление объяснялось наличием густых волос). Ее грудь выглядела впалой совсем не так, как у других женщин. Бедра также не соответствовали пропорциям плеч, а ноги казались несколько коротковатыми. Да и ступни были слишком маленькими для ног. Она напоминала мне перевернутую пирамиду.

Судя по первым морщинам на лице, я дал бы ей лет тридцать, хотя она обладала фигурой симпатичной четырнадцатилетней девушки. Ее тело не созрело до нужных размеров, только лицо. Она не развилась до уровня женщины, и это еще больше усиливало иллюзию утяжеленного верха. Когда вы смотрели на ее волосы и лицо, она казалась вам восхитительно красивой. Но стоило вашему взгляду переместиться на фигуру, как вы тут же осознавали дефект телосложения. В ней было что-то неправильное и фундаментально непропорциональное.

В хриплом голосе преобладали низкие тона. Этот голос, как и глаза, был наделен непререкаемым авторитетом и властью. Я вдруг понял, что не могу отвести взгляд от женщины. Мы виделись друг с другом в первый раз или, говоря на местном жаргоне, «не пересекались» раньше. Тем не менее она вела себя так, словно знала меня и ожидала увидеть здесь. В ее лукавой улыбке сквозила надменная уверенность. Женщина сделала несколько беззвучных шагов и, пройдя мимо меня, направилась в гостиную. Мне пришлось торопливо отступить. Судя по всему, она бывала здесь прежде, потому что не глядя положила солнечные очки на низкий столик, тот самый, на котором Фэй всегда оставляла зонты и сумочки.

Затем незнакомка повернулась ко мне и спросила:

– У тебя недавно были боли в голове? Такие странные? В районе висков?

Она приподняла руку и провела пальцем по лбу чуть выше бровей.

– Да… Странные… А откуда вы знаете?

Она подошла ко мне и остановилась всего лишь в полуметре.

– Это терновый венец избранника, – сказала незнакомка. – Мы все должны носить его до того момента, как старый мир рухнет и начнется новая эра. Отныне он есть и у меня. Я получила его в прошлую пятницу, когда была распята на кресте, а затем провела ночь в холодном склепе.

Улыбаясь мне и не сводя с меня больших карих глаз, она продолжила рассказ:

– Я провела ночь где-то за стенами дома, в холоде и тьме, и даже не знала этого. А моя семья, муж и дети, не ведали, что я потерялась, как будто время прервало свой бег. Меня переместили в вечность. Весь дом вибрировал. Я видела это! О Боже! Казалось, что он готов взлететь в небо, как космический корабль.

– Ого! – сказал я, не сводя с нее взгляда.

– Над домом разливался синий свет, вспыхивавший, как разряды электричества. Я лежала на земле, и свет поглощал меня. Он шел из того космического корабля. Еще мгновение, и он унес бы мой дом в глубокий космос. Ты понимаешь, о чем идет речь?

Я покорно кивнул в ответ.

– Меня зовут миссис Хэмбро, – представилась она. – Клавдия Хэмбро. Я живу в Инвернес-парке. Ты брат Фэй, не так ли?

– Да. Фэй сейчас в городе. Ее здесь нет.

– Я знала это с самого утра, – сказала миссис Хэмбро, – с тех пор, как проснулась.

Она подошла к окну и посмотрела на овцу, бродившую у забора, затем села в кресло, скрестила обнаженные ноги и положила сумочку на колени. Она открыла ее, вытащила пачку сигарет и закурила.

– Зачем ты приехал сюда? – спросила миссис Хэмбро. – Тебе известна причина твоего переезда в Дрейкз-Лендинг?

Я покачал головой.

– Сила свела нас вместе, – сказала она. – Сейчас во всем мире формируются группы. Они получают одно и то же сообщение: страдайте и через боль спасайте мир. Христос не только страдал за наши грехи, но и показл нам путь. Мы должны последовать его примеру. Нас поднимут на крест, и мы получим вечную жизнь.

Она выпустила дым через ноздри.

– Христос родился на другой планете. Он был из более развитой расы. Земля самая отсталая планета во Вселенной. Ночью, когда я лежу без сна, мне транслируют сообщения. Иногда они пугают меня. Как-то раз наши братья по разуму начали открывать мне клапаны в голове вот тут и вот тут.

Она показала эти места.

– Я услышала ужасный шум самый громкий шум, который я когда-либо слышала. Он оглушил меня. Ты знаешь, что это было? Спуск космического посоха Аарона! Он возник передо мной прямо в воздухе. После этого я не могу смотреть на солнце без очков. Интенсивность космических лучей слишком велика. Она сжигает наши умы. К концу мая интенсивность достигнет максимальной величины. Затем, по мнению ученых, наступит конец света. Полюса планеты поменяются местами. Ты знаешь, что случится? Сан-Франциско совместится с Лос-Анджелесом.

– Да, я знаю.

Мне доводилось читать об этом в газете.

– Самые развитые существа живут на солнце, – продолжила миссис Хэмбро. – Они контактируют с моим мозгом каждую ночь. Меня посвящают в знания. Скоро я узнаю тайну Вселенной. Головокружительная перспектива.

Она засмеялась, показав мне острые зубы.

– Ты не считаешь меня спятившей дурой? Не будешь звонить в сумасшедший дом?

– Нет, не буду.

– Я страдаю. Однако цель достойна того. Никто из нас не может скрыться от рока. Это судьба. Ты прятался от нее всю жизнь, не так ли? Но судьба привела тебя сюда. Подумай об этом.

Положив сигарету на край кофейного столика, миссис Хэмбро открыла папку и вытащила сложенный лист. Она развернула его, и я увидел карандашный набросок, изображавший какого-то старого китайца.

– Это наш гуру, – сказала она. – Мы никогда не видели его, но Барбара Малши составила портрет под гипнотическим внушением. Мы попросили ее увидеть того, кто нас ведет. Надпись к рисунку не расшифровывается. Она написана на древнем языке, который старше, чем любая известная письменность.

Она показала мне каракули внизу рисунка. Они немного напоминали китайские иероглифы.

– Это он привел тебя в Дрейкз-Лендинг, – сказала миссис Хэмбро. – И он будет вести тебя по пути всю твою оставшуюся жизнь.

Конечно, многие ее слова было трудно принять. Но последний довод мог оказаться правдой. Я действительно не понимал истинной цели своей жизни. И в Дрейкз-Лендинг меня привезли не по собственной воле.

– Наша группа сделала несколько научных наблюдений, – продолжила миссис Хэмбро. – Мы установили контакт с высшими существами, которые контролируют Вселенную и направляют сюда космическую радиацию, чтобы спасти нас от Антихриста. Мне показали его прошлой ночью. Это действительно Зверь. Вот почему я здесь: поняла, что должна поговорить с тобой и ввести тебя в группу. На прошлой неделе к нам присоединились одиннадцать-двенадцать человек в основном после статей, напечатанных в газетах. Некоторые заметки написаны в шутливом тоне, однако это не меняет сути дела.

Она вытащила из папки газетную вырезку и передала ее мне. Там было написано следующее:

«Группа уфологов из Марин-Каунти утверждает, что высшие существа, контролирующие людей, ведут нас к третьей мировой войне.

По мнению миссис Клавдии Хэмбро из Инвернес-парка, третья мировая война начнется в конце мая, но не уничтожит человечество, а спасет его. Группа, которую она возглавляет, провела несколько психических контактов с «высшими существами, управляющими нашими жизнями». По словам миссис Хэмбро, они «ведут нас к физическому уничтожению с целью духовного спасения». Собираясь раз в неделю, группа делится своими наблюдениями и мыслями об НЛО (неопознанных летающих объектах). Эти двенадцать энтузиастов живут в Инвернес-парке и ближайших городах на северо-западе Марин-Каунти. Они встречаются в доме миссис Хэмбро. «Ученые знают, что мир готов взорваться, заявляет она. Либо от нарастающего внутреннего давления, либо от атомной радиации, созданной людьми. В любом случае мы должны приготовиться к концу света».

Я вернул вырезку, и миссис Хэмбро положила ее в конверт.

– Это из «Сан-Рафаэль Джорнал», – сказала она. – Статья также появилась в газетах Петалумы и Сакраменто. К сожалению, они неточно изложили некоторые мои замечания.

– Понимаю.

Я чувствовал себя до странности слабым. Сила ее взгляда вызывала гул в моей голове. Мне еще не доводилось встречать людей, которые воздействовали бы на меня подобным образом. Солнечный свет не отражался в ее глазах, а дробился на кусочки. Это очаровывало меня. Сидя напротив миссис Хэмбро, я видел в ее зрачках часть гостиной, и комната была иной: в ней проявлялся другой план реальности. Пока она говорила, я следил за фрагментированным светом. Что интересно, за время беседы она ни разу не моргнула.

– Скажи, ты чувствовал недавно странные ощущения в животе? – спросила она. – Как будто через него пропускают какие-то лучи? И слышал ли ты громкий свист и разговор людей у себя в голове? Недавно я уловила чей-то шепот: «Не будите Клавдию. Ей еще не время просыпаться».

– Да, у меня бывали странные ощущения.

В прошлом месяце я чувствовал боль в голове. Как будто невидимый обруч сдавливал лоб. Казалось, еще немного, и затылок взорвется. Нос тоже был забит. Я почти не мог дышать. Фэй сказала, что это воспаление носовых пазух – обычный недуг, который одолевает людей при сильных ветрах вблизи океана. Другим источником боли могла оказаться пыльца от цветов и деревьев. Однако меня не убедили ее слова.

– Эти ощущения были сильными? – спросила миссис Хэмбро.

– Да.

– Ты придешь к нам в пятницу вечером? На собрание нашей группы?

Я кивнул.

Она встала и, подняв со столика дымящуюся сигарету, сказала:

– Если Фэй захочет, то пусть тоже приезжает. Мы будем ей рады. Передай, что мы ждем ее.

Попрощавшись, она ушла. А я еще час не мог сдвинуться с места, подавленный важностью этой беседы.

Вечером, узнав о визите Клавдии Хэмбро, Фэй ужасно разозлилась.

– Эта женщина дура!

Мы оба были в ванной комнате. Она мыла волосы в тазу, а я лил ей на голову теплую воду. Девочки смотрели в детской телевизор.

– Она просто выжила из ума. Бог мой! Пару лет назад ей сделали электрошок после того, как она попыталась покончить жизнь самоубийством. Хэмбро верит, что с ней контактируют марсиане. Она собрала дурацкую группу, которая встречается в Инвернес-парке. Они гипнотизируют людей. Ее отец – один из ультраправых реакционеров Марин-Каунти. Он крупный фермер и опекает среднюю школу Пойнта, которая признана самой худшей в четырнадцати западных штатах.

– Миссис Хэмбро пригласила меня приехать к ней в пятницу и принять участие во встрече ее группы, – сказал я.

– Она хочет сделать тебя своим последователем, – ответила сестра. – Эта стерва выслеживает каждого, кто приезжает в Марин-Каунти. Спорим, что она вещала о судьбе, которая привела тебя сюда. Разве не так?

Я кивнул.

– Эти люди считают себя пешками в руках высших существ, – продолжала Фэй. – Но в действительности они заложники собственного больного подсознания. Им нужна медицинская помощь.

Схватив полотенце, она оттолкнула меня, вышла из ванной и направилась по коридору в гостиную. Я последовал за ней и нашел ее стоящей на коленях перед камином. Фэй таким образом сушила волосы.

– Лично мне они кажутся безвредными, – сказала она. – При их систематической шизофрении какие-то иллюзии о высших существах гораздо безобиднее, чем паранойя с манией преследования. Для таких больных менее вредно представлять себе пришельцев, чем людей, которые пытаются убить их по каким-то непонятным причинам.

Прислушиваясь к рассуждениям Фэй, я должен был признать, что в них имелась доля истины. Некоторые слова миссис Хэмбро не вызывали во мне отклика и больше походили на психическое расстройство. Но, с другой стороны, пророков и святых всегда называли безумцами.

Пророки, они потому и кажутся безумными, что слышат неявные сообщения и замечают невидимые явления. За это их высмеивают и побивают камнями, как Христа. Я понимал, что хотела сказать моя сестра. Однако мне была видна и логика того, о чем говорила Клавдия Хэмбро.

– Ты пойдешь к ней? – спросила Фэй.

– Возможно, – ответил я, почувствовав смущение от этого признания.

– Я знала, что рано или поздно они поймают тебя в свои сети.

Весь вечер Фэй игнорировала меня. Фактически это продолжалось до следующего утра, когда она послала меня в Мэйфер за покупками. Ей просто пришлось заговорить со мной.

– Вся ее семья такая же чокнутая, – сказала она. – Сестра, отец и тетка. Это у них в крови.

Покопавшись в шкафу, Фэй вытащила замшевый жакет.

– Ты знаешь, что безумие заразно? Смотри, как оно распространяется по Томалес-Бей. Целая группа людей находится под влиянием этой дуры. Когда я впервые встретила ее три года назад, то подумала: «Бог мой! Какая приятная женщина!» Она действительно красива. Выглядит, словно какая-то принцесса из джунглей. Но она поразила меня своим холодом. У нее нет эмоций. Клавдия Хэмбро не способна испытывать нормальные чувства. Она родила шестерых детей, но терпеть их не может. Она не любит ни детей, ни Эда. И эта дура всегда беременная. Ум двухлетней девочки, а собирается контролировать мир!

Я тактично промолчал.

– Она могла бы стать зажиточной домохозяйкой среднего класса, – продолжила Фэй. – Устраивать вечеринки с барбекю и приглашать к себе в гости известные семьи Марин-Каунти. Но вместо этого она ведет себя как дура-первоклассница.

Открыв переднюю дверь, сестра направилась к машине.

– Я собираюсь съездить в Сан-Франциско и проведать Чарли, заявила она. Веди себя хорошо и обязательно будь здесь, когда девочки вернутся домой. Ты знаешь, как они пугаются, когда возвращаются из школы, а здесь никого нет.

– Хорошо, ответил я.

После того как Чарли попал в госпиталь, дети стали нервными и непослушными. По ночам их мучили кошмары. Элси снова мочилась в постель. Обе девочки выпивали каждый вечер по бутылке молока. Возможно, это и было причиной их мокрых простыней.

Я знал, что Фэй уезжала не к Чарли в Сан-Франциско, а на свидание с Натом Энтайлом: сначала ланч в Фэрфаксе, затем прогулка где-нибудь на пляже или в лесу между Пойнт-Рейс и Мил-Вэли. Им стало труднее встречаться, поскольку Гвен, жена Энтайла, заподозрила неладное и начала интересоваться частыми отлучками мужа. Она не только заставляла Ната проводить с ней вечера, но и не позволяла ему навещать Фэй без ее сопровождения. Моей сестре приходилось считаться с этим.

В маленьком городе, где все знают друг друга, тайные связи почти невозможны. Если вы войдете в бар с чужой женой, то на следующий день об этом напишут в «Бейвуд-Пресс». Если вы остановитесь заправить машину, Эрл Фрэнкис, владелец заправочной станции, заглянет в салон и пожелает доброго дня всем вашим пассажирам. Если вы войдете на почту, вас тут же поприветствует начальник отделения. Знать каждого – его работа. Парикмахер помашет вам рукой, когда вы будете проходить мимо витрины салона. Продавец в бакалее кивнет вам из-за прилавка. Он целыми днями смотрит на улицу. Кассиры в универсаме Мэйфер знают каждого, кто делает у них покупки. Поэтому Фэй и Нат встречались на чужой территории. И не моя вина, что их отношения стали достоянием общественности.

Тем не менее они довольно эффективно скрывали свою связь. Покупая в поселке продукты, я не слышал никаких сплетен о своей сестре. В универсаме, на почте и в аптеке тоже ничего не говорили о ней и Энтайле. Некоторые люди интересовались у меня здоровьем Чарли и все. То есть Фэй вела себя очень осмотрительно. Даже Гвен не знала ничего определенного. Ей было известно только о нескольких визитах Ната в наш дом. Не сомневаюсь, что он наплел ей с три короба, будто я и девочки тоже присутствовали при этих встречах. Они с Фэй придумали повод для подобных свиданий: моя сестра имела все тома «Британники» и большой словарь Вэбстера. Нат всегда мог сказать, что ему потребовалась справочная литература для занятий. У Фэй тоже был повод – пресловутая помощь в ведении счетов. А каждый в Марин-Каунти знал, что она звонит всем знакомым и просит их о различных услугах. Фэй использовала труд любого встреченного, поэтому приезды Натана в наш дом не вызывали у соседей особых комментариев. Его считали очередным мягкосердечным простаком, попавшимся на уговоры моей сестры и выполнявшим за нее какую-то работу, пока она сидела в кресле в патио, курила и читала «Нью-Йоркер».

Каким бы странным ни казался этот факт, но, несмотря на активные спортивные занятия, скалолазание, огородничество и игры в бадминтон, Фэй всегда была лентяйкой. Если бы она могла, то спала бы до полудня. Ее концепция труда ограничивалась лепкой глиняных горшков и выпечкой хлеба на занятиях в «Синичке» два вечера в неделю по четыре часа. В доме имелось шесть-семь статуй, сделанных ее руками. Мне они совершенно не нравились. Собирая приемники в школьные годы, я проводил за работой по десять часов кряду. Но Фэй никогда не тратила больше часа на какое-либо занятие, и, когда ей становилось скучно, она бросала дело или бралась за что-нибудь новое. Например, она не любила гладить одежду. Для нее это было слишком однообразное занятие. Она попыталась привлечь к работе с утюгом меня, но я оказался нерасторопным. Поэтому наше белье по-прежнему гладили в прачечной Сан-Рафаэля. Свои представления о творческом труде она почерпнула в юности, в тридцатые годы, на курсах детских воспитателей. С тех пор она никогда не хотела работать так, как это делали другие люди.

Я не жаловался, выполняя ее просьбы и поручения. Все поступали так: и Чарли, и Натан. Не представляю, что чувствовал при этом Энтайл. Возможно, на пике эмоций он вообще не понимал, что Фэй использовала его, как и всех остальных. Она эксплуатировала даже своих детей. Да-да! Она убеждала их, что приготовление завтраков по субботам и воскресеньям является их работой. Фактически, пока я не переехал к ним в дом, Фэй отказывалась готовить детям завтраки по выходным, какими бы голодными они ни были. Обычно девочки довольствовались какао и сандвичами с ягодным желе и уходили к себе смотреть телевизор. Я положил конец такому безобразию и начал готовить для них завтраки еще вкуснее и лучше, чем по будним дням. Мне казалось, что по выходным они должны получать особые лакомства, поэтому я готовил для них оладьи и бекон, иногда вафли с кремом, с орешками и черникой – то самое, что считал действительно воскресными завтраками. Чарли, пока был здоров, оценивал эти перемены положительно. Однако Фэй жаловалась, что из-за обилия еды она набирает вес. Она сердилась, когда, подойдя к столу, находила там вместо виноградного сока, тостов, кофе и яблочного пюре нечто приготовленное мной, например, бекон и яйца или мясной салат, рогалики и кашу. Это вызывало ее гнев, потому что ей хотелось съесть все. И поскольку моя сестра не могла отказывать себе, она ела все, что я готовил, вздыхала и ела, капризно оттопырив нижнюю губу.

Однажды я, как обычно, встал раньше всех около семи часов утра и направился на кухню, чтобы отдернуть шторы, поставить воду для кофе и приступить к приготовлению завтрака. Внезапно меня насторожила запертая дверь, ведущая в студию Чарли. Едва я взглянул на нее, как тут же понял, что она заперта изнутри (если ее не запирали на внутренний замок, она всегда оставалась приоткрытой). Кто-то там был. Я предположил, что в студии ночевал Энтайл. И точно! Около семи тридцати, когда квочки уже встали, а Фэй причесывала волосы, в столовую вошел Натан.

– Здравствуйте, – сказал он нам.

Девочки с интересом посмотрели на него, и Элси спросила:

– Откуда вы появились? Вы спали у нас этой ночью?

– Нет, я только что приехал, – ответил Энтайл. – Вы просто не слышали, как хлопнула входная дверь.

Он сел за стол и спросил:

– Можно я тоже позавтракаю с вами?

– Конечно, – ответила Фэй, не выказывая никакого удивления.

А зачем ей было удивляться? Она даже не захотела притворяться и спрашивать, почему он приехал так рано. К нам никто не заявлялся в гости в семь тридцать утра. Я поставил перед ним еще одну тарелку и кружку. Он поел вместе с нами, выпил виноградного сока, съел кашу, тосты, бекон и яйца. У него был хороший аппетит, и он действительно радовался пище, которую ел, пище, о которой скучал Чарли Хьюм.

Убрав стол и вымыв тарелки, я ушел в свою комнату, сел на кровать и сделал запись в блокноте о том, что Энтайл провел у нас ночь. Позже, после того как Натан уехал и я начал подметать плиты патио, Фэй спросила меня:

– Мне кажется, тебе не понравилось подавать для него завтрак.

– Да.

С плохо скрытой тревогой сестра обошла вокруг меня, пока я продолжал работать, а затем разразилась речью в своей излюбленной манере:

– Ты, без сомнения, понял, что он провел ночь в студии. Нат приехал поработать с конспектами, потому что дома он не может сосредоточиться. Парень учился допоздна и очень устал, поэтому я предложила ему переночевать в студии. Здесь нет ничего зазорного, но лучше не рассказывай Чарли об этом, когда поедешь навещать его. Он только зря расстроится.

Я молча кивнул.

– Не расскажешь? – спросила она.

– Это не мое дело. Не мой дом и не мои проблемы.

– Действительно, – согласилась Фэй. – Но ты же такой осел, что ничего не утаишь.

Я молча снес оскорбление и, подметая патио, начал обдумывать более красочный стиль изложения тех фактов, которые хотел представить Чарли Хьюму. Мне требовалась драматизация событий, нечто такое, что показывают по телевизору в рекламе аспирина. Метод описания, который точно и объемно передал бы ему ситуацию в доме.

(одиннадцать)

В уме Ната Энтайла зародилось гнетущее подозрение. Несмотря на все усилия, он не мог избавиться от него. Ему казалось, что Фэй связалась с ним не по любви, а по весьма прагматической причине: ее муж умирал, и она хотела заменить его другим мужчиной.

А что в этом плохого, убеждал он себя. Разве неестественно для женщины и матери двух детей, хозяйки большого дома, с участком земли и живностью, желать того, чтобы какой-то мужчина взвалил на плечи все ее хозяйство?

Но это умышленное действие тревожило Натана. Фэй заметила его, оценила и решила забрать себе, несмотря на то, что он был женат и имел свои планы на будущее. Ее не волновало, что он мечтал о степени бакалавра и хотел создать счастливую семью. Она видела в нем лишь возможную опору своего благополучия. Однако Нат не мог найти подходящих доказательств. Его подозрения не подкреплялись фактами. Фэй выглядела искренней и влюбленной в него как бы даже против собственной воли. И еще, встречаясь с ним, она шла на ужасный риск. На кону стояли ее честь, социальный статус, дом, с участком и животными, и в конечном счете жизнь.

«Я не представлял себе, что эта интрижка зайдет так далеко, – с печалью думал он. – Мне до сих пор не известно, осознает ли она свои поступки. Планирует ли она их заранее? На вид Фэй кажется нетерпеливой и ребячливой. Она все время жаждет что-то в настоящем и не заботится о будущем. Эдакая ветреная дамочка. «Ах, я увидела вас и захотела познакомиться». Как тут не поверить в ее душевные порывы? Но она сама призналась, что все делает по-своему, как стопроцентная эгоистка. Если ей отказывают в чем-то, она разражается гневом. С другой стороны, Фэй – заметная фигура в обществе, владеет большим и роскошным домом, имеет двоих детей, которые ходят в школу. С этой точки зрения ее любовная связь со мной еще раз доказывает, насколько она нерасчетливая женщина. Разве это поведение хитрой женщины, которая обдумывает все возможные последствия?

Почему же я, зрелый и ответственный мужчина, довел нашу связь до такой необратимой стадии? У меня имеются жена и перспективная карьера, а я, вместо того чтобы думать о них, рискую ими из-за какой-то интрижки. Я тоже отбрасываю будущее ради сомнительных удовольствий в настоящем.

Каковы же наши мотивы?

На самом деле, – думал он, – человек – это непознанный биологический организм, которым часто овладевают животные инстинкты. Он не может понять их конечную цель, их намерения. Он только чувствует стресс, в который они его повергают. К чему его принуждают? Возможно, позже придет понимание. Когда-нибудь я окину прошлое взглядом и увижу причину, по которой связался с Фэй Хьюм. И тогда мне станет ясно, почему она рисковала своей репутацией ради этих любовных отношений. В конечном счете, какой бы ни была причина ее действий, наша связь является некой глубинной потребностью, вполне обоснованным актом, а не минутным капризом. И похоже, Фэй знает, что делает.

Тем не менее она использует меня. Она – первичный импульс, а я лишь ее инструмент. Что же движет мной? Какова моя роль? Неужели отныне я должен служить другому человеку женщине – которая решила обеспечить благополучие своей семьи за счет моего собственного брака? Значит, ей плевать на то, что я думаю о своем будущем? Ей плевать на мои мечты? Она просто выполняет намеченный план и игнорирует все остальное.

Но если Фэй действует неосознанно и инстинктивно, могу ли я возлагать на нее моральную ответственность? Или я уподобляюсь шкодливому подростку?»

Натан терзал себя такими размышлениями уже несколько дней. Он ходил по замкнутому кругу, все глубже погружался в трясину логических построений. Это напоминало ему занятия по философии, во время которых дебаты не решали проблемы, а приводили к дальнейшим спорам. Слова порождали слова. Мысли вызывали лихорадочные монологи и бестолковые поиски логики действий.

Кто знает ответ? Фэй? Ее брат? Или Чарли?

Конечно, больше всех знал Чарли Хьюм, лежащий на больничной койке. «Хотя, – думал Нат, – он тоже ни в чем толком не разобрался. Фэй говорила, что Чарли был ее противоположностью. Он любил ее с безнадежной преданностью и в то же время чувствовал себя в ловушке, таким порабощенным, униженным и превращенным в вещь, что колотил жену от злости. Нет! Чарли знал не больше других. Он имел лишь смутное понимание того, что Фэй использовала его для строительства нового большого дома и для достижения личных целей она эксплуатировала даже своих детей, но затем это интуитивное прозрение меркло, и Чарли снова оставался с неразделенной и неистовой любовью. Возможно, таков исторический шаблон поведения мужчин и женщин. Женщины обретают контроль окольными путями. Они владеют миром с помощью хитрости и лжи.

Интересно получается, – говорил себе Нат. – Как только ты начинаешь идти этим путем и ищешь намеки на то, что тебя используют, доказательства проявляются везде. Паранойя! Если Фэй просит отвезти ее в Петалуму, чтобы купить стофунтовый мешок с кормом для уток, который она физически не может поднять, является ли это свидетельством того, что ты больше не мужчина и не человек, а просто агрегат, способный поднимать тяжелые мешки и забрасывать их в кузов машины?

Но разве мы не выбираем друзей, которые нам полезны? Разве мужчина женится на женщине не для того, чтобы она приняла на себя такие обязанности, как приготовление пищи и покупку одежды? Это же естественно. И куда может завести любовь, которая связывает людей, не имеющих друг для друга практической ценности?»

Вот так он размышлял и размышлял.

Однажды в воскресенье они с Фэй поехали в Пойнт на ранчо Маккларов. Правительство предполагало сделать это место государственным парком: совершенно дикое луноподобное плато, которое обрывалось у края океана, один из самых уединенных уголков Соединенных Штатов, с абсолютно некалифорнийской погодой. Огромный участок земли пока принадлежал различным отпрыскам из рода Маккларов. Он, как и основная территория Пойнт-Рейса, использовался для выгула породистых молочных стад. Несколько лет назад Макклары пожертвовали государству береговую полосу, и она превратилась в публичный пляж. Но федеральная власть хотела завладеть и остальной частью ранчо. Макклары были старожилами этих мест. Они любили свое ранчо и боролись за сохранение земельного участка, права на который уже оспаривались в нескольких судах. Почти все жители края молились о том, чтобы земли остались за ними.

Чтобы иметь разрешение проехать через ранчо к побережью, требовались дружеские отношения с кем-нибудь из Маккларов. Дорога длиной около двенадцати миль представляла собой полосу из насыпного красного гравия, который то тут, то там пересекали размывы и полосы, созданные зимними дождями. Машины часто юзом съезжали с дороги и застревали в грязи. И вы не могли дозвониться в службу помощи Автомобильной ассоциации, потому что здесь сроду не было никаких телефонов.

Когда «Бьюик» начал подпрыгивать на ухабах и буксовать в промоинах, Нат внезапно осознал изолированность этой территории. Если с ними что-то случится, то помощь прибудет не скоро. По сторонам дороги бродили полудикие коровы. Он не видел ни телеграфных столбов, ни электрических проводов. Только холмы, покрытые травой и камнями. Где-то впереди шумел океан. Сам он никогда здесь не был. Фэй приезжала сюда по несколько раз в году и собирала тут ягоды. Размытая дорога не тревожила ее. Она уверенно вела машину и болтала на разные темы.

– Если мы застрянем, это не беда, – сказала она. – Другое дело, сбить оленя. Тогда будет большой скандал. А если собьешь корову, то считай, что ты труп. Некоторые из животных весят до полутонны.

Ее слова показались Нату преувеличением, но он промолчал. Езда по ухабам вызывала тошноту. Он вновь почувствовал себя ребенком в машине матери. Этот образ прекрасно и лаконично описывал их отношения. Фэй относилась к мужчинам, как к собственным детям: она считала их хрупкими, недолговечными и менее приспособленными к трудностям жизни, чем женщины. Миф современной эпохи. Все потребительские товары были нацелены на женский рынок. Женщины распоряжаются семейным кошельком, и производители знают это. В телевизионных драмах женщин показывают как ответственных и мудрых, а мужчин превращают в глупых Дагвудов Бамстедов…

«Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы покинуть семью, и в частности мать, – подумал он, – чтобы стать самостоятельным человеком и обзавестись своей семьей. Но затем я связался с сильной и расчетливой женщиной, которая, глазом не моргнув, навязала мне прежний образ жизни. На самом деле это для нее наиболее естественно».

Когда они выезжали куда-то на публику, Фэй всегда критически осматривала его одежду. Она почему-то наделила себя полномочиями одобрять или не одобрять его гардероб. «Ты не считаешь, что тебе лучше носить серый галстук?» – говорила она. А ведь ему и в голову не приходило оценивать ее наряды. Или заявлять, что он считает дурным тоном ходить в супермаркет в потертых шортах и топике с открытой спиной. А взять, к примеру, ее замшевый плащ, широкие брюки, сандалии и темные очки. Какой гротеск! Дешевый комикс! Однако он не спорил с ней. Нат принимал как данность ее пристрастие к конфликтующим цветам. Он относился к ним как к неотъемлемым свойствам ее личности.

Размытая дождями дорога закончилась в кипарисовой роще на краю обрыва. Среди деревьев Нат увидел небольшой и хорошо ухоженный коттедж, с клумбой и пальмой перед дверью, с хозяйственными постройками, которые казались более древними, чем все, что он видел в Калифорнии, включая даже старые испанские церкви, ставшие ныне историческими памятниками. Фермерский дом и примыкавшие к нему строения, в отличие от нынешней моды, были выкрашены темной краской. На клумбе цвели коричневые цветы. Лохматая толстая пальма имела тот же оттенок. Здание выглядело брошенным. Вряд ли кто-то посещал его в течение прошлого месяца. Но все содержалось в хорошем состоянии. Здесь, вдали от машин и людей, никто не мог нанести ущерб хозяйству. Даже мародеры не являлись угрозой. От поселков и ферм было далеко, да и дорога могла бы отпугнуть любого.

– Некоторым из этих строений сотни лет, – сказала ему Фэй, съезжая с дороги.

Впереди, на небольшой травяной площадке, возвышались закрытые ворота. Фэй остановилась у ограды из колючей проволоки и заглушила мотор.

– Дальше пойдем пешком, – сказала она.

Вытащив из багажника рыболовные снасти и корзинку с ланчем, она перенесла их к ограде. Фэй приподняла колючую проволоку и ловко проскользнула под ней. Натан, не обладая такой юркостью, решил перелезть через ворота. Перебравшись на другую сторону поляны, они прошли по дорожке через пастбище и начали спускаться по песчаному откосу, поросшему желтыми ноготками. Впереди шумел океанский прибой. Ветер стал сильнее. Песок под ногами хрустел и съезжал пластами вниз. Нату раз за разом приходилось падать на ягодицы и хвататься за кустики травы. Фэй шла впереди. Она прыгала с бугра на бугор, выделывала акробатические трюки и, сохраняя равновесие, продолжала двигаться по склону. При этом она рассказывала ему, как они с Чарли, друзьями и девочками приходили сюда на пляж порыбачить и искупаться. Фэй описывала случаи, когда их ловили хозяева, говорила о проблемах при спуске и о том, кто пугался, кто нет… Натан осторожно спускался позади нее и думал о женщинах-альпинистках. Этот вид женщин радикально отличался от других представительниц слабого пола. Вероятно, отличия распространялись на все их физические органы, включая ум. В тот момент он счел эту мысль очень важной, почти настоящим откровением.

Наконец Фэй достигла каких-то каменных выступов. Нат увидел за ними отвесный обрыв и острые скалы, ожидавшие его падения вниз. Еще дальше белели буруны прибоя. Встав на четвереньки, Фэй бесстрашно спускалась по выступам, вызывая осыпи песка и мелких камней. Затем она уцепилась за канат, который крепился к металлическому штырю, вбитому в скалу.

– Дальше будем спускаться с помощью веревки, – крикнула она.

«О господи», – подумал Нат.

– Даже девочки делали это, – добавила она.

– Скажу тебе честно, – хрипло ответил он, стараясь сохранить равновесие, – мне что-то расхотелось спускаться.

Расставив ноги, Нат застыл на месте и судорожно балансировал удилищем.

– Бросай вещи мне, – сказала она. – Я понесу пакеты и снасти.

Энтайл осторожно спустил вещи вниз. Прикрепив корзину с ланчем к поясу, Фэй исчезла за каменным выступом. Через некоторое время она снова появилась. На этот раз далеко внизу, уже на пляже. Она стояла и смотрела на него – небольшая фигура среди острых и опасных скал. Сложив ладони рупором у рта, Фэй крикнула:

– Смелее!

Ругаясь от злости и испуга, он на четвереньках подполз к каменным выступам и ухватился за канат. Толстая плетеная веревка была разъедена дождями и солеными утрами. Это еще больше ослабило его моральный дух. Но затем он увидел, что обрыв лишь казался отвесным. Здесь имелись небольшие уступы, и веревка использовалась только для страховки. Даже без нее можно было перемещаться по склону, особенно в критической ситуации. Крепко ухватившись за канат, он начал спускаться к пляжу. Оказавшись внизу, Нат понял, что Фэй ушла искать ямы, в которых во время отлива оставалась рыба. Она не потрудилась подождать его. Она нисколько не тревожилась о нем. Это не удивило Натана…

Позже, выбрав большую яму, заполненную водой, они воткнули удочки в песок и начали рыбачить. Он видел в воде только нескольких крабов и морскую звезду, какой-то неизвестный ему тип. Двенадцать ног и ярко-оранжевая окраска…

– Это морской слизняк, – указав на странный шар, пояснила Фэй.

В качестве наживки они использовали мидий. Фэй говорила, что здесь можно было поймать океанскую форель. Но в этой луже рыба отсутствовала. Впрочем, они и не рассчитывали на такую удачу. Не для того они приехали на пустынный пляж у подножия обрыва, куда можно было добраться только с помощью каната… Тут не было ни пивных банок, ни апельсиновых корок, лишь ракушки моллюсков и черные скользкие скалы, на которых обитали эти морские моллюски.

После жарких объятий он спросил ее:

– Я могу задать тебе один вопрос?

– Валяй, – сонно ответила она.

Фэй дремала, прислонившись к скале. На ней снова были хлопчатобумажная рубашка, водонепроницаемые брезентовые штаны и рваные теннисные туфли.

– Куда ведут наши отношения?

– Время покажет.

– А куда хотела бы завести их ты?

Она открыла один глаз и посмотрела на него.

– Ты чем-то недоволен? Бог мой! Я кормлю тебя прекрасной едой. Ты пользуешься моей машиной и кредитной карточкой. На свои деньги я купила тебе приличный костюм, который еще пару лет не выйдет из моды. А ты по-прежнему третируешь меня?

Это выражение тревожило Натана с тех пор, как он услышал его. Фэй заметила первоначальную реакцию Энтайла и стала использовать слово «третируешь» при каждом удобном случае.

– Что тебе еще нужно? – спросила она.

– Чего ты хочешь от наших отношений?

– Я уже получила то, что хотела. Отличного и симпатичного парня. Тебе это известно. Ты лучший из всех, кто встречался на моем пути. Когда я впервые увидела вас с Гвен, то тут же решила затащить тебя в постель и сделать своим любовником. Я никогда не скрывала этого.

– Давай рассмотрим варианты, – терпеливо прервал ее Натан. – Во-первых, твой муж или поправится, или умрет. То есть либо он вернется из госпиталя, либо ты останешься вдовой. Пойми, я не знаю твоих чувств к Чарли Хьюму. Ты хочешь, чтобы он вернулся? И если он вернется…

– Нат, лучше трахни меня еще разок.

– Иди к черту!

– Почему? Тебе не нравится, что я использую такие слова? А как ты называешь это действие? И почему ты так стыдишься говорить о сексе? Ты трахаешь меня, дружок. Мы занимались сексом уже… в пятый раз.

Она приподняла голову и серьезно посмотрела на него.

– Слушай, когда я промывала диафрагму после прошлого перепихона… Я говорила тебе об этом?

– Нет, – с дурным предчувствием ответил он.

– Она была вся изъедена. Повреждена. Ты уверен, что твоя сперма не содержит серной кислоты? Бог мой! Я такого еще не видела. Мне пришлось съездить в Фэрфакс и купить другой контрацептив. Сначала с меня сняли мерку. Продавщица сказала, что при покупке новой диафрагмы всегда нужно снимать мерку. Я даже не знала, меняла их шесть-семь раз и все время без мерки. Мне сказали, что старая диафрагма была слишком мала. Это хорошо, что она износилась.

Немного помолчав, Нат вернулся к прежней теме:

– Мне хотелось бы узнать… Хочешь ли ты иметь со мной постоянные отношения?

– А если я отвечу «нет»?

– Мне просто интересно услышать твое мнение.

– Разве это важно? Зачем тебе эти серьезные разговоры? Господи! Какой же ты глупенький!

– Не забывай, что у меня имеется жена, – с нарастающим гневом произнес Натан. – Мне важно знать, что будет дальше.

– Ты хочешь выяснить, насколько серьезны и честны мои намерения?

– Да, – подумав, согласился он.

– Я люблю тебя. Меня влечет к тебе. Ни один парень не нравился мне так сильно, как ты. Но тебя интересует брак. Я права? Тогда подумай, сможешь ли ты содержать меня? Сейчас мой домашний бюджет составляет двенадцать тысяч долларов в год… Ты в курсе, верно?

– Да.

– А как ты собираешься содержать меня и девочек на свои гроши?

– Предположим, мы решим эту проблему.

– Я владею половиной дома. То есть моя доля в общей семейной собственности составляет около пятнадцати тысяч. Кроме того, я могу отсудить у Чарли подаренный пай в компании «Фонд мотор». Оттуда приходит около сотни в месяц. Еще я буду получать сто пятьдесят долларов от аренды дома в Тампе, штат Флорида. Итого двести пятьдесят долларов в месяц, не считая «Бьюика», который изначально был моим.

– Значит, ты уже просчитала развод с Чарли? – спросил Нат. – На тот случай, если он поправится?

– Да, – ответила она. – Ты нравишься девочкам. И они боятся Чарли, потому что видели, как он бил меня. Ты пока еще не бил. И не будешь, верно? Я не вынесу такой неблагодарности. Знаешь, мы с Чарли пару раз едва не развелись. Однажды я даже поехала к шерифу Чишолму, чтобы заявить об избиении… Но по пути передумала. А жаль… Надо было засадить его в тюрьму.

Она задумалась о чем-то.

– Тогда бы я забрала дом себе. Ему пришлось бы пойти на уступки, и он отдал бы все без разговоров.

– У тебя прекрасный особняк, – заметил Нат.

Он подумал, что ему бы это понравилось. Они жили бы в доме Фэй, возможно, в основном на ее деньги, пусть не с такой роскошью, но вполне прилично. Дети минус. Машина плюс. Отличное питание. Если выдвинуть судебный иск, участок тоже перейдет в пользу Фэй. Но Чарли может нанять адвокатов и выдвинуть обвинение в супружеской измене. Если дело дойдет до лишения материнских прав, она останется без дома и участка, без алиментов и детских пособий.

– Тебе не придется содержать моих детей, – сказала она. – Я знаю, что Чарли позаботится об их благополучии.

Энтайл молча кивнул.

– Тебе нравится жить на мои деньги? – спросила Фэй.

– А ты как к этому относишься?

– Безразлично. Деньги – это просто деньги, и другого смысла в них нет. Кроме того, я стрясу их с Чарли.

– Но если что-то сложится не так и ты не получишь ни цента? Согласишься ли ты довольствоваться моим крошечным доходом?

– Тогда тебе придется бросить учебу и перейти на работу по полному графику, – сказала она. – Разве продажа участков не прибыльное дело? Я знаю парня в Сан-Франциско, который зарабатывает на этом по четырнадцать тысяч в год. Ты можешь сделать неплохую карьеру.

Какое-то время она пересказывала ему истории о крупных сделках, быстром обогащении и комфортной жизни среди риэлтеров и земельных спекулянтов. В качестве примера Фэй привела свой дом в Тампе. Он ничего ей не стоил. Чарли всегда удачно покупал дешевую собственность. И десять акров в Марин-Каунти тоже обошлись им недорого. В свое время они могли бы купить несколько участков поблизости, включая очень хорошие земли.

– Наверное, будет лучше, если я получу научную степень, – сказал Натан.

– Кому ты паришь мозги? – ответила она. – Бог мой! У меня была эта степень, но мне не удалось заработать на ней ни цента. Думаешь, я не пыталась? Для любой высокооплачиваемой и профессиональной работы требуется квалификация и стаж. А где их взять? Когда я приходила в какой-нибудь офис, чтобы устроиться секретаршей или стенографисткой, мне отказывали, ссылаясь на мою степень, и тут же брали юных выпускниц средней школы. Мне говорили, что такая простая работа не для меня. В конечном счете я плюнула на трудоустройство и вышла замуж. И я скорее умру, чем пойду работать в офис или магазин. У меня появился шанс на действительно красивую жизнь. Мне нравится в Марин-Каунти. Это чудесный край, и я ни за что на свете не перееду обратно в город. Иная жизнь убьет меня.

«Вполне ясный и понятный ответ, – подумал Натан. – Она не позволит мне доучиться и не согласится ни на какие перемены в своей жизни. Фэй даже не желает оставлять Марин-Каунти и свой дом. Понятно, что она хочет жить как прежде, но только со мной вместо Чарли. Фактически все свое имущество и деньги она получила от мужа. Однако мечтает жить без него. Он ей не подошел, и Фэй решила заменить его мной. А все остальное должно быть тем же. Ни о каком взаимном дополнении и слиянии судеб говорить не приходится. Меня вставляют в паз, из которого выдернули Чарли. Я войду в ее жизнь и займу какое-то уготованное мне пространство. Но стоит ли печалиться об этом?»

Натан не мог купить, построить или арендовать такой огромный дом. Он, с его ограниченными финансами, не имел даже шанса на подобную роскошь. Теперь все это доставалось ему на тарелочке. Да и Фэй была удивительной личностью. По силе и ловкости она превосходила многих мужчин. Прекрасный компаньон и собеседник. Как ловко она ругалась, карабкалась по скалам и играла в разные игры. Ее азарт захватывал и вдохновлял. Она была исследовательницей и авантюристкой.

Однажды они заехали на устричную ферму. Фэй нужно было купить кварту свежих устриц. Когда она увидела лодку и черпак, ей тут же захотелось поехать вместе с мужчинами. Фэй спросила, когда отчаливает лодка (это был ялик, рассчитанный на двух-трех человек и снаряжение) и может ли она отправиться с ними на лов. Все мужчины – мексиканец-помощник, крутой на вид владелец и сам Нат – были околдованы этой стройной и гибкой женщиной, не знавшей, казалось, ни страха, ни смущения.

С ней всегда интересно, говорил он себе. Любая ситуация приносила с собой что-то новое. Когда они ехали к ранчо, Фэй показывала ему то птиц, то зверюшек, которых он не замечал. Она жила более насыщенно и интенсивно. Другое дело, что она фокусировалась только на настоящем и не умела рассуждать логически, вернее, не могла просчитывать в уме варианты. Фэй размышляла, как ребенок, но, в отличие от детей, всегда добивалась своего. Она была способна преследовать цель очень долго… Интересно, как долго? Годами? На протяжении всей жизни? Сдается ли она когда-нибудь?

Нат интуитивно знал, что она никогда не сдавалась, а если притворялась уступившей в чем-то, то просто выжидала лучшего момента. «Мы для нее, как вещи, которые она либо хочет иметь, либо нет, – подумал он. – Мне посчастливилось оказаться желанной вещью. Она хочет заменить мною мужа. Выходит, мне повезло? Может ли мужчина назвать свою жизнь счастливой, если его домогается такая потрясающая женщина? Или ему по-прежнему следует довольствоваться скучным ограниченным существованием? А что, если это тенденция нашего общества? Новая роль для мужчин? Должен ли я преследовать собственные цели? Или мне лучше подчиниться другому человеку, более активному и эффективному в постановке и реализации целей? И что плохого во всем этом?»

К сожалению, он чувствовал что-то плохое и неправильное в происходящем. Даже по мелким поводам… Как в тот день, когда за обедом она подала салат, который ему не нравился. Натан попытался отказаться, но Фэй заставила его съесть все до последнего кусочка. Ей было плевать на вкусы любовника. Она вела себя с ним, как ребенок с куклой. Сказала ешь, значит, ешь.

– Картофель содержит витамины и минералы, – съязвила Элси.

Девочки в шутку называли его «милым мальчиком», и этот «большой мальчик» ел вместе с ними кашку. Не то что «папочка». Не то что мужчина в госпитале, о котором почти все забыли. Интересно, подумал он, закончится ли дело тем, что я начну избивать ее? Он никогда не бил женщин, но чувствовал, что Фэй была способна довести мужчину до белого каления. Она просто не оставит ему выбора. Нет-нет! Она не добьется этого. Ей не удастся вывести его из себя.

«А сердечный приступ, – подумал он. – Когда пройдет немного времени, и Фэй получит то, что хочет, когда я надоем ей, и она решит избавиться от меня, не уготован ли мне сердечный приступ?» 1 Нат вдруг понял, что боится ее. – Если под влиянием Фэй я зашел так далеко, что готов расстаться с женой и учебой, то она может превратить меня во что угодно. Что ей нужно сейчас? Чтобы я развелся с Гвен и женился на ней. Но сначала она должна разобраться с Чарли. Если, конечно, в какой-то момент я не взбунтуюсь. Не попытаюсь освободиться. Хотя вряд ли мне так повезет. Наверное, уже слишком поздно. Я не знаю, как отделаться от нее.

А что тут трудного? Мне лишь нужно перестать встречаться с ней. Или я настолько слаб, что не справлюсь с этим? Нет, не справлюсь, – подумал Натан. Фэй найдет какой-нибудь способ и вернет меня, если захочет». Позвонит вечером и скажет что-то… или попросит о чем-то, и он опять не сможет отказать ей. Точнее, не захочет отказывать».

Какая необычная женщина! Какая сложная и загадочная личность! С одной стороны, она выглядела ловкой и проворной, но временами Нат замечал в ней узколобость, которая раздражала его. Потрясающая находчивость сочеталась в ней с качествами девочки-подростка: упрямой, обремененной нелепыми предрассудками среднего класса, неспособной мыслить самостоятельно и отрицающей известные истины. Эдакая жертва домашнего обучения, напуганная неудачами других людей и желающая обычных вех благополучия: большого дома, детей и мужа. К сожалению, ее представление о муже являло собой сказочное существо, которое помимо выполнения супружеского долга должно было зарабатывать кучу денег, заниматься огородом и мыть посуду. Идею о существовании образцового мужа девочки черпали в комиксах журнала «На этой неделе», широко распространившийся предрассудок, который передавался в мире буржуазного быта из поколения в поколение. Если бы не грязная речь и несдержанный язык, Фэй могла бы претендовать на статус обычной домохозяйки. Однажды она сама назвала так себя, снимая одежду и забираясь к нему в постель. В тот вечер ее брат уехал в Петалуму за покупками. Нат хохотал, услышав от нее слова о маленькой домохозяйке.

«Почему же она кажется мне столь привлекательной, – думал он. – Вряд ли здесь дело в физической красоте. В прошлом меня не тянуло на худощавых женщин, а она точно была худой. Иногда Фэй выглядела просто костлявой. Может быть, мне нравятся ее устои? В ней явно ощущаются традиции – нечто крепкое и нерушимое. Народная житейская мудрость. Я знаю, что она будет хорошей женой, потому что в каждой представительнице среднего класса заложена эта черта. К вопросам брака они подходят серьезно и консервативно. Никаких революционных веяний. На каком-то глубинном уровне я доверяю ей. Точнее, я доверяю ее семейному воспитанию и унаследованным чертам – тому, что не придумано Фэй и не находится под ее контролем. Она сама осознает, что под ее яркой личиной скрывается обычный человек, провинциальная женщина в самом чистом виде. И она привлекает меня не пестротой натуры, а тем, что находит чудеса в обычном, то есть находит необычное в самой себе».

– Ты считаешь себя мещанкой, не так ли? – спросил он ее вслух.

– А ты не знал? – ответила она. – Бог мой! Кем же мне еще быть? Рокершей?

– Почему ты заинтересовалась мной?

– Потому что ты хорошая заготовка для мужа. Я оцениваю тебя с чисто практической точки зрения. Никакой романтики.

Что тут можно было возразить? Она откинулась назад и, прислонившись к скале, сидела с закрытыми глазами. Пока Нат терзал себя тревожными мыслями, Фэй радовалась солнцу и шуму прибоя. Так они и провели остаток вечера.

(двенадцать)

В пятницу, несмотря на ругань сестры, я пошел в Инвернес-парк, чтобы встретиться с группой, собиравшейся в доме Клавдии Хэмбро.

Ее особняк располагался в одном из каньонов, почти на середине склона, у извилистой дороги, слишком узкой для больших машин. Снаружи дом выглядел уныло. Деревянные стены почернели от влаги, испарявшейся от земли и деревьев. У многих зданий, построенных в каньонах, такая же проблема. Они всегда остаются сырыми. Вокруг дома рос папоротник, местами такой высокий и густой, что едва не закрывал собой дворовые постройки. Сам особняк был большим: три этажа, с высоким портиком и балконом вдоль одной из стен. Обильная растительность скрывала размеры дома и делала его почти незаметным на склоне каньона. Лично я нашел его по нескольким машинам, которые стояли на обочине дороги.

Миссис Хэмбро встретила меня у передней двери. Ее наряд состоял из легкого китайского халата, шелковых брюк и комнатных туфель. На этот раз «конский хвост» был перевязан черной блестящей тесьмой, которая свисала до поясницы. Я отметил, что ее длинные и острые ногти покрывал серебристый лак. На лице было много макияжа. Тушь делала глаза излишне темными и удлиненными. На губах сверкала красная помада, подчеркнутая коричневой обводкой.

Пройдя среди книжных полок и оставив позади две стеклянные двери, я вошел в гостиную, стены и потолок которой были обшиты панелями из черного дерева. Везде стояли книжные шкафы, кресла и кушетки. У противоположной стены находился камин, над которым висел китайский гобелен, изображавший ветку дерева с горой на дальнем плане. Около камина в креслах, расставленных полукругом, сидели шесть-семь человек. Рядом на столе я заметил магнитофон, катушки лент и стопку журналов «Рок». Это издание публиковало подборки необычных научных фактов.

Люди в комнате выглядели немного напуганными и напряженными. Учитывая причину, по которой мы здесь собрались, я не винил их в этом. Миссис Хэмбро представила мне членов группы. Пожилой мужчина в выцветшей рубашке работал в хозяйственном магазине в Пойнт-Рейс. Второй мужчина, по словам Клавдии, считался лучшим плотником в Инвернес. Третий парень, блондин с короткой стрижкой, одетый в майку, широкие брюки и мокасины, был примерно моего возраста. Миссис Хэмбро сказала, что он владеет небольшой молочной фермой на побережье с другой стороны бухты близ Маршалла. Из женщин мне особенно запомнилась крупная и хорошо одетая сорокапятилетняя красавица. Ее муж заведовал кофейней в Инвернес-парке. Рядом с ней сидели жена техника ретрансляционной станции и жена автомеханика на вокзале Пойнт-Рейс.

Когда я сел в кресло, в гостиную вошла супружеская пара средних лет. Миссис Хэмбро сообщила, что они обосновались в Инвернес недавно. Мужчина работал ландшафтным дизайнером, а его жена – модельером одежды. Они переехали в Марин-Каунти по причине ухудшившегося здоровья. Как я понял, больше никого не ждали. Клавдия закрыла стеклянные двери и села перед нами. Встреча началась. Блондин по знаку хозяйки опустил металлические жалюзи. Миссис Хэмбро попросила крупную даму (ее звали миссис Брюс) лечь на кушетку, обтянутую кожей. Миссис Хэмбро загипнотизировала ее и заставила вспомнить несколько моментов из прошлых жизней. Это требовалось для создания контакта с внутренней личностью, которая редко выходит наружу, но способна получать информацию от высших существ, контролирующих жизни людей. Мне и супружеской паре объяснили, что через внутреннюю личность миссис Брюс наша группа будет собирать информацию о дальнейших замыслах высших существ о планах трансформации Земли и ее обитателей.

После вздохов и неясного бормотания миссис Брюс сказала, что высшие существа решили уничтожить Землю и что спасение будет дано только тем, кто контактирует с истинными силами Вселенной. Их вывезут с Земли на летающей тарелке примерно за день до всеобщего сожжения. После этих слов миссис Брюс впала в глубокий сон, во время которого сильно храпела. В конце концов миссис Хэмбро разбудила ее, посчитав до десяти и громко хлопнув в ладоши.

Естественно, все мы были возбуждены и напуганы таким известием. Если прежде я имел какие-то сомнения, то мой контакт с внутренней личностью миссис Брюс, передававшей информацию от высших существ, заставил меня поверить в инопланетный разум. Прежде всего я имел эмпирическое подтверждение, а оно считается лучшим научным доказательством.

Теперь перед группой стояла новая проблема. Нам требовалось расшифровать точную дату конца света. Миссис Хэмбро нарезала двенадцать полосок бумаги и написала на них названия месяцев. Затем она приготовила полоски с датами в диапазоне от единицы до тридцати одного. Она положила две кучки полосок на стол и снова ввела миссис Брюс в гипнотический транс. Последовал вопрос: кто из присутствующих может стать проводником инициированного знания и определить роковую дату?

Миссис Брюс заявила, что избранной персоной является тот, кто совсем недавно присоединился к группе и пришел сюда один. Очевидно, высшие существа имели в виду меня. Когда наша хозяйка разбудила миссис Брюс, она велела мне закрыть глаза и взять со стола по одной полоске из каждой кучки. На виду у остальных участников встречи я приблизился к столу и выбрал две бумажки. На первой было написано «апрель». На второй значилось число «23». То есть, судя по информации высших существ, управлявших Вселенной, наш мир должен был погибнуть двадцать третьего апреля.

Я вдруг понял смысл своей жизни. Меня избрали для оглашения даты глобального события конца света и уничтожения Земли. Разумные силы управляли моей судьбой. Для выполнения этой миссии они привели меня из Севильи в Дрейкз-Лендинг. Неудивительно, что в нужное время я оказался у стола в гостиной миссис Хэмбро и объявил роковую дату. В тот исторический момент вся наша группа сохраняла спокойствие. Участники встречи держали свои чувства в узде. Мы пили кофе и молча медитировали над полученным сообщением.

Затем мои коллеги начали спорить о том, нужно ли нам информировать журнал «Сан-Рафаэль» и газету «БейвудПресс» о надвигавшейся катастрофе. В конечном счете они решили не делать публичных заявлений, поскольку люди, намеченные для спасения, должны были получить от высших разумных существ (мы называли их просто ВРС) телепатическое оповещение.

С легким туманом в голове участники собрания прервали встречу и торжественно, словно члены религиозной общины, выходящие из церкви, покинули дом миссис Хэмбро. Тот мужчина, который работал в хозяйственном магазине, подвез меня до кипарисовой дорожки перед особняком моей сестры. Я не запомнил его имени. Во время поездки мы молчали, потому что были озабочены своими мыслями.

Когда я вошел в дом, Фэй вытирала пыль в гостиной. Я думал, она будет расспрашивать меня о встрече, но, судя по всему, ее тревожило нечто другое. По резким жестам сестры мне стало ясно, что в данную минуту ее не интересовали мои впечатления, как, впрочем, и я сам.

– Звонили из госпиталя, – наконец сказала она. Лечащий врач попросил меня приехать к нему. Он хочет поговорить со мной о Чарли.

– Плохие новости? – с усмешкой спросил я.

Фэй могла бы услышать от меня слова, которые не шли ни в какое сравнение с любым из возможных известий. Но, даже зная о скором конце света, я беспокоился о Чарли.

– Что тебе сказали? – спросил я, последовав за ней.

Она вошла в свою спальню и раздраженно ответила:

– Ничего не сказали! Просто врач хочет обсудить с мной срок выписки Чарли из госпиталя.

– Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Мне нездоровится. Я не смогу вести машину в таком состоянии. Но ты не переживай. Я уже позвонила Энтайлам, и они согласились отвезти меня в Сан-Франциско.

Она вошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Послышался шум бегущей воды. Фэй принимала душ и меняла одежду.

– Похоже, новости не такие уж и плохие, – сказал я, когда она снова появилась передо мной. – Если врач говорит о выписке Чарли…

– Все будет хорошо, – оборвала меня сестра, – успокойся и иди к себе.

Этот тон Фэй часто использовала с девочками. Внезапно она замолчала, посмотрела на меня и спросила:

– Ты ничего не рассказывал Чарли? О том, что Нат бывает здесь?

– Нет.

– Черт бы тебя побрал, – проворчала она, буравя меня сердитым взглядом. – Могу поспорить, что ты проболтался. Я чувствую нутром, что ты говорил ему о нас!

– Это мой долг – информировать его о научно достоверных фактах. Почему я не должен рассказывать Чарли о том, кто приходит сюда? Ведь это его дом. Он имеет право знать, какие гости появляются здесь в его отсутствие.

Глядя на меня, она похлопала себя ладонью по груди и закричала:

– Это мой дом! И это мое личное дело!

Увидев на ее лице тревогу и злость, я почувствовал беспокойство. Не зная, что сказать, я вышел из дома и поиграл с собакой. Затем на подъездной дорожке появился «Студебекер» Энтайлов. Натан и его жена помахали мне руками. Нат, сидевший за рулем, погудел в рожок. Фэй выбежала к ним из дома (в плаще, в костюме, на высоких каблуках) и села в машину. Перед тем как уехать, она высунулась в окно и крикнула мне:

– Будь здесь, когда девочки вернутся домой. Если меня не будет к пяти, приготовь им ужин. Не забудь вытащить мясо из холодильника. Пусть оно размораживается. На гарнир свари картошку.

Машина умчалась. К моему глубокому разочарованию, я не успел рассказать Фэй о встрече с уфологами и о том, Что ВРС избрали меня для оглашения даты, на которую был намечен конец света. Чувствуя обиду, я вернулся в дом, сел в гостиной на софу и стал читать вечернюю газету. Мне не давали покоя обвинения моей сестры. Я просто выполнял свой долг, информируя Чарли. Но почему она так рассердилась на меня? Даже понимая, что Фэй была не права, я все равно расстроился из-за этой ситуации. Мне всегда становилось неприятно, когда кто-то злился на меня.

Пока Фэй ездила в Сан-Франциско, я устроился в студии и, используя печатную машинку, создал на бумаге новое и более яркое описание событий, происходивших в нашем доме. Мне казалось, что Чарли должен был знать эти факты. Наука утверждает, что человеческий выбор возможен лишь при наличии предварительных данных, а точный план действий требует полной и научно организованной информации. Вот что отличает нас от животных.

В качестве аналога или модели я взял оставшиеся у меня журналы «Захватывающие чудеса» и «Удивительные истории», точнее, несколько рассказов, которые произвели на меня особенно сильное впечатление. Изучив стиль изложения, я понял метод, благодаря которому их авторы драматизировали, делали более красочными те или иные эпизоды. Разложив раскрытые журналы перед собой на столе, я приступил к кропотливой работе.

Скоро Чарли вернется из госпиталя. Я должен был представить ему художественный отчет о сложившейся ситуации. Этот документ мог послужить основой для его дальнейших действий.

Фэй приехала поздно вечером. Она сказала, что Чарли выпишут домой на этой или на следующей неделе. К счастью, я далеко продвинулся в своей работе и был уверен, что закончу ее к сроку. Фактически мне удалось завершить отчет на следующий день, поэтому в пятницу я сел в автобус и поехал в Сан-Франциско. У меня на коленях лежал свернутый в трубку и перевязанный резинкой доклад, написанный в яркой драматической манере.

Проведя некоторое время в публичной библиотеке и посмотрев новые журналы, я отправился в университетский госпиталь. Чарли, одетый в больничный халат, загорал в инвалидной коляске на солнышке.

– Добрый день, – сказал я.

Он повернулся ко мне, и его взгляд задержался на свернутой в трубку бумаге у меня в руке. Кажется, он понял (или как-то догадался), что я принес для него очередную сводку из нашего дома. Чарли открыл рот для приветствия, но передумал.

– Уже недолго осталось, – подбодрил его я. – Всего несколько дней до твоей выписки из госпиталя.

Он молча кивнул. Взяв стул, я сел напротив него.

– Не читай мне этой дряни, – вдруг выкрикнул Чарли.

– Здесь художественно изложенные научные факты.

– Пошел вон!

Его реакция смутила и расстроила меня. Я ошеломленно вертел в руках резинку и чувствовал себя как дурак. Мои пальцы сжимали свернутые листы – плод напряженного труда. Для чего я его создавал?

Наконец я собрался с духом и сказал:

– Разница между нами и животными заключается в том, что мы можем пользоваться словами. Я правильно говорю?

Он кивнул, хотя и с явной неохотой.

– Мы расширяем свой кругозор и учимся с помощью написанных текстов. Если бы ты не умел читать, то никогда бы не узнал о такой далекой стране, как Сиам.

Я прояснил эту идею на нескольких примерах. Он слушал и молчал. Я подождал немного, затем развернул страницы, разгладил их ладонью и начал читать. Чарли не перебивал меня, но когда я закончил свой отчет, на его лице появилось неопределенное выражение. Казалось, он вот-вот рассмеется.

– Как тебе удалось навалить такую кучу дерьма? – спросил он с сарказмом.

Его губы кривились. Одна щека подергивалась. Глаза блестели, словно он сходил с ума. Я видел, как тряслись его руки.

– Все это похоже на рассказ из старого дешевого журнала, – продолжил Чарли. – Где ты нахватался таких фраз? «Ее грудь походила на два холмика взбитых сливок. На конусы чистого экстаза с красными вершинами». Откуда ты взял такое фуфло?

Его слова смутили меня еще больше. Отложив листы в сторону, я попытался объяснить свою позицию:

– Мне хотелось оживить отчет.

Он смотрел на меня с тем же непонятным и странным выражением. Затем его лицо вдруг начало краснеть. Дыхание участилось. На миг мне показалось, что Чарли собирается чихнуть, но он захохотал. Я почувствовал гнев от такого открытого оскорбления. Он смеялся все громче и громче.

– А ну-ка почитай мне тот кусок… – хрипло выдохнул он между приступами хохота. – Как там было у тебя… «Я увидел, что обе полы ее декольтированного до талии платья крепились лишь брошкой в районе пупка».

И он снова зашелся в безудержном смехе. Такая реакция напугала меня. Я не думал, что Чарли отреагирует на мой отчет подобным образом. Его неудержимый хохот нервировал меня. Я попытался что-то ответить, но начал заикаться. Мое тело стало изгибаться само по себе. Изо рта исходило неприятное мычание…

– А еще, давай, про то…

Он попытался вспомнить точные слова. Я видел, как шевелились его губы.

– Ага! «Я поцеловал ее горячие сладкие губы, а затем толкнул Фэй на кушетку. Она сама подставляла мне страстное тело…»

Наконец мне удалось заговорить, и я с возмущением закричал:

– Ты вырываешь отдельные фразы! Это нечестно! Я дал тебе полный отчет о важных фактах. Каждый описан с абсолютной точностью! Ты должен иметь информацию о том, что случилось в твое отсутствие. Разве не так? Тебе нужны данные для последующих действий.

– Действий? – спросил он. – Что ты имеешь в виду?

– Ты должен разобраться с ними, когда вернешься домой, – не видя здесь сложностей, ответил я.

– Послушай, Джек, это все происходит у тебя в голове, – сказал мне Чарли. У тебя просто гнилые мозги. Ты псих! Придурок! Каждый, кто пишет такое о своей сестре, является законченным дебилом! Просто прими это как научный факт! И знаешь, что? Ты тупой извращенец! Ослиная задница! Пошел вон отсюда!

В коридоре появились две медсестры. Чарли повысил голос и попросил их подойти.

– Уберите его отсюда! Он выводит меня из себя!

Я встал и ушел. Мне давно уже хотелось убежать от этого неблагодарного человека. На всем пути от Сан-Франциско до Инвернес меня трясло от гнева и обиды. Это был худший день в моей жизни. Я знал, что не забуду его до самой смерти. Когда автобус проезжал через парк Самуэля Тейлора, мне в голову пришла мысль обратиться к третьей стороне, к объективной и незаинтересованной персоне. Допустим, я изложу ей всю ситуацию: мои намерения при составлении отчета и неправомерную реакцию Чарли. Пусть эта персона взвесит мои аргументы и придет к независимому решению. Мне просто хотелось понять, что я сделал не так… что было сделано неправильно.

Сначала я планировал написать письмо в журнал «Сан-Рафаэль» или в газету «Бейвуд-Пресс». Я даже начал составлять в уме послание редактору. Но затем нашлось другое решение. Распрямив листы на коленях, я исправил ошибки и отредактировал фразы, которые по тем или иным причинам не понравились Чарли. После этого мне оставалось лишь вложить отчет в конверт и написать адрес Клавдии Хэмбро. Выйдя на остановке в Инвернес-парке, я пошел по узкой дороге к ее особняку. Не создавая лишнего шума и не отвлекая обитателей дома от важных дел, я подсунул конверт под дверь и ушел.

Уже у дома Фэй (а пешая прогулка от Инвернес заняла больше времени, чем езда на автобусе) я вдруг понял, что не написал на отчете свое имя. На мгновение мне захотелось вернуться, но затем я вспомнил, что у меня с миссис Хэмбро имелась телепатическая связь. То есть она должна была понять, от кого пришел этот важный документ. Кроме того, в отчете указывались имена Ната Энтайла и моей сестры. Поэтому она без проблем могла определить источник информации.

Обрадовавшись этому счастливому стечению обстоятельств, я быстрым шагом направился домой. Затем мне вдруг вспомнилось, что через месяц наступит конец света и в тот день, который я назвал на собрании, все знакомые люди – Чарли, Фэй, Натан и Гвен – погибнут в космическом огне. Теперь уже ничто не имело принципиального значения. Не важно, признает ли Чарли изложенные факты. Неважно, как он поступит, когда вернется из госпиталя. Теперь все не важно. Я знал, что все эти люди превратятся в радиоактивную пыль. Просто в горстку черного пепла.

Яркая картина их гибели преследовала меня почти неделю. Я не мог избавиться от нее, как бы ни старался. Несколько раз мне удавалось думать о чем-то еще, но картина катаклизма снова и снова вставала перед глазами.

(тринадцать)

Однажды вечером, когда Нат приехал в дом Фэй, дети встретили его возбужденными криками. Как только он вышел из машины, Бонни сообщила ему:

– Одна из овец родила ягненка! Она родила его всего две минуты назад!

– Мы видели роды через окно! – прокричала Элси. – И девочки из «Синички» тоже видели. Они пекли хлеб и заметили четыре ножки, а я сказала им: «Смотрите, это ягненок!» Так оно и оказалось. Мамочка говорит, что это овечка! Это девочка-ягненок. Иди быстрее!

Девочки подпрыгивали от восторга и бежали рядом с ним. Натан миновал гостиную и вышел в патио. Фэй, одетая в излюбленные желтые шорты, топик с открытой спиной и сандалии, сидела в кресле-шезлонге и пила мартини.

– Одна из овец дала приплод, – сказала она, не оборачиваясь. – Мои подопечные из «Синички» только что уехали.

– Да, дети рассказали мне, – ответил Нат.

Фэй продолжала смотреть на поле, которое начиналось за невысокой оградой и сеткой для бадминтона. Наконец Нат заметил овцу. Она лежала на боку, как большой темно-серый мешок. Он не видел ягненка, только какое-то шевеление. Время от времени ухо овцы подрагивало.

– Это означает, что она взволнована, – сказала Фэй. – Когда овцы прядут ушами, это признак тревоги.

Чуть позже овца встала на ноги, и Нат увидел крохотное черное пятно на траве. Это был ягненок. Овца подталкивала его сначала носом, затем одним из копыт. Ягненок поднялся, дрожа и покачиваясь на тонких ножках. Он прильнул к разбухшему соску матери и стал сосать молоко.

– Мы уже обо всем позаботились, – сказала Фэй. – Я закрыла собаку в ванной, так что, если пойдешь туда, не выпускай ее. В прошлом году чертов пес убил всех ягнят. Он нашел их, когда они были в крови, и, видимо, посчитал кусками мяса.

– Понятно, – сказал Нат.

Он сел на плетеный стул рядом с Фэй. Девочки, побыв немного с ними, пошли кататься на трехколесном велосипеде.

– Мне кажется, что она собирается рожать второго ягненка, – сказала Фэй. – Смотри, какая она толстая.

– Может, просто молока много собралось?

– Нет.

Позже, на закате, занося в гараж трехколесный велосипед, Нат увидел, что овца опять лежит на боку. Ее задняя часть ритмично сотрясалась. Он понял, что хозяйка дома была права, и направился на кухню. Фэй готовила салат у плиты.

– Ты угадала, – сказал он. – У овцы снова схватки.

– Этот ягненок родится мертвым. Если интервал между родами больше часа, второй ягненок всегда умирает.

Она отставила тарелку в сторону и пошла надевать плащ.

– Но ты же не знаешь наверняка, – возразил он, следуя за ней. – Может быть, все обойдется.

Нат ничего не знал об овцах, но ему хотелось приободрить ее, вселить какую-то надежду. Взяв фонарь, а небо уже потемнело и встретило их россыпью звезд, они направились к овце. Животное стояло на ногах и щипало траву. Рядом лежал первый ягненок. Его головка была приподнята.

– Придется звонить ветеринару, – сказала Фэй.

Вернувшись в дом, она долго говорила по телефону.

Нат скучал, бродил по комнатам и временами смотрел через окно на поле. Снаружи стемнело. Он видел только контуры эвкалиптов на повороте подъездной дорожки.

Фэй вышла из спальни и сказала:

– Ветеринар просил перезвонить через час или раньше, если что-то случится. Говорит, овца должна пройтись немного. Мы должны заставить ее ходить. Это ускорит роды. Но он согласен со мной. Нет никаких шансов, что ягненок родится живым.

Они поужинали, затем, так и не убрав посуду со стола, надели плащи, взяли фонарь и вышли на поле. Круг света выхватил из темноты одну овцу, затем другую.

– Нет, – крикнула Фэй. – Свети туда.

Нат повел лучом фонаря и увидел овцу у забора. От нее тянулась какая-то черная паутина, которая, провисая в воздухе, вела к небольшому пятну мокрой черноты на траве.

Казалось, что там лежал какой-то сморщенный ком. Фэй пошла поближе и сказала ровным голосом:

– Это мертвый ягненок. Большой.

Пригнувшись ниже, она добавила:

– Хорошенький. Мужского пола. Она его только что родила.

Фэй засучила рукава и начала отдирать от овцы кровавые мокрые волокна. На мордочке овцы блестели полосы слизи.

– Был бы барашек, – сказала Фэй, переворачивая ягненка.

– Да, очень жаль, – ответил Нат.

Он не чувствовал никаких эмоций, только физиологическое отвращение к комку кровавой слизи. Испугавшись, что Фэй передаст ему труп, он отступил на шаг и вдруг почувствовал вину. Тем временем Фэй, раздвинув пасть ягненку, несколько раз надавила на его реберную клетку.

– Он все еще теплый, – сказала она. – Прежде я находила окоченевшие тела. Этот очень большой. Роды шли пять часов. Он слишком долго выходил.

Фэй подняла ягненка за заднюю ногу и похлопала его ладонью по грудине.

– Так делают с щенками, – объяснила она. – Черт! Не помогает. Жаль. Идеальный ягненок. Разве не странно? Он пять месяцев развивался, а затем взял и умер. Какая беда!

Она продолжала делать ему массаж сердца, очищала морду от слизи и похлопывала его по бокам. Овца и выживший ягненок отошли подальше.

– Они умеют отличать живых от мертвых, – сказала Фэй. – Иногда овцы подталкивают носом ягнят целый час, пытаясь оживить их.

Она встала.

– Посмотри на мои руки. Они все в крови.

– Ты хочешь, чтобы я отнес труп в мусорный ящик? – спросил Натан.

– Нет, мы похороним его.

Тошнота отступила. Он поднял ягненка за заднюю ногу. Какой тяжелый! Неся его перед собой, Нат направился к дому. Фэй шла в двух шагах позади, освещая фонарем дорогу.

– Зато одного она точно выкормит, – сказала Фэй. – Когда ягнята рождаются слишком слабыми, мы приносим их домой, обмываем и сушим, кормим специальным сиропом, даем воду, а затем возвращаем самке. У нас никогда еще не было ягненка-самца. Они очень хрупкие и нежные. В основном рождаются мертвыми. Слишком большие, чтобы вылезти.

С помощью лопаты и кайла Натан вырыл яму около кипарисов. Там почва была более влажной и мягкой.

– В любом случае у тебя остался один ягненок, – сказал он, вытирая пот.

Фэй промолчала.

– На меня произвело большое впечатление то, как ты без колебаний начала удалять с нее эту дрянь.

«Настоящая женщина-фермер, – подумал он. – В шортах, сандалиях и синем плаще. Никакого волнения или отвращения. Традиции и прочные устои, о которых я недавно размышлял. Лучшие ее качества. Они всегда проявляются в критических ситуациях, и тогда Фэй начинает действовать без оглядки».

– Мне следовало сделать ему искусственное дыхание, – сказала она. – Рот в рот. Но я не могу. Слизь, кровь… Это выше моих сил. Пойду позвоню ветеринару и расскажу ему, что случилось.

Передав фонарь Натану, она направилась к дому. Похоронив ягненка, он вымыл руки под краном во дворе и вернулся в гостиную. Девочки ушли в свою комнату смотреть телевизор. На столе стояла неубранная посуда. Нат собрал тарелки и вилки и отнес их в раковину. Интересно, где был Джек? Наверное, в своей комнате. Брат Фэй не появлялся на виду, когда Нат приезжал сюда по вечерам. Он даже не ел вместе с ними.

– Я помою посуду сама, – войдя в кухню, сказала Фэй. – Оставь ее в покое.

Она прикурила сигарету.

– Пойдем посидим в гостиной.

– Где твой брат? – спросил Натан, когда они сели на кушетку.

– У Клавдии Хэмбро. На встрече группы. Чрезвычайная сессия.

Она задумчиво курила.

– Ты опечалена?

Она приподняла голову и посмотрела на него.

– Немного. Просто задумалась кое о чем.

– Да… Смерть ягненка опечалила бы любого.

– Дело не в ягненке, – ответила Фэй. – Меня опечалило, что ты хотел помыть посуду. Ты ведь собирался это сделать, верно?

– А почему бы и нет?

– Мужчина не должен мыть тарелки.

– Мне казалось, что ты будешь не против.

Натан знал, что ей не нравилось мыть посуду. Она всегда поручала это дело кому-нибудь другому, например своему брату.

– Я хочу, чтобы ты никогда не делал этого, – заявила Фэй.

Она вонзила сигарету в пепельницу и потушила ее.

– Даже если я попрошу, скажи мне «нет».

Встав с кушетки, она начала ходить по комнате.

– Ты не против, если я немного похожу?

На ее лице застыла механическая улыбка. Почти гримаса.

– Ты всем своим видом просила меня помыть посуду, но надеялась, что я откажусь? – возмутился Нат. – Тебе хотелось услышать от меня слово «нет»?

– Никогда не соглашайся, если я буду заставлять тебя делать женскую работу. Это неправильно. Мужчина должен оставаться сильным. Он должен сохранять свой авторитет. Мужчина в браке абсолютный лидер, а женщина обязана ему подчиняться. Без наставлений супруга она не понимает, что нужно делать для благополучия семьи. Надеюсь, ты будешь мной руководить. Я хочу зависеть от тебя.

– То есть, выполняя твои просьбы и домашнюю работу, я теряю свой авторитет?

– Ты опускаешься в глазах других людей, – поправила она. – И тем самым ты позоришь меня. Если хочешь нравиться мне, то просто оставайся самим собой и делай то, что считаешь нужным. Я буду уважать тебя еще сильнее, если ты начнешь демонстрировать мужской авторитет. Детям тоже важно чувствовать его.

– Значит, плохо, когда дети видят, как мужчина моет тарелки?

– Плохо, когда мужчина выполняет указания женщины. Дети должны видеть обратное. Те моменты, когда он указывает женщине. Это принципиально важно. Я надеюсь, что ты будешь вести себя со мной авторитетно. Вот что ты должен привнести в наш дом. Мужской авторитет. Мы все нуждаемся в нем.

– Ага! – ответил он, с трудом сохраняя спокойствие. – Выходит, под мужским авторитетом ты подразумеваешь мои капризы и споры с тобой? Хорошо. Допустим, я возразил тебе. Что дальше? Что ты сделаешь?

– Я буду уважать тебя.

– Нет! Тебе это не понравится. Разве ты не видишь парадокса? Если я выполню твою просьбу…

Она печально вздохнула.

– Ладно. Вали теперь все на меня.

– Что?

– Я снова оказалась виноватой, – ответила Фэй.

Нат с изумлением посмотрел на нее, не понимая этой быстрой смены настроения.

– Нет, давай разберемся, – наконец сказал он. – Мы оба вовлечены в некую ситуацию. В общении друг с другом нам следует гармонично совмещать чувство ответственности и собственные принципы. Никто не должен манипулировать другим.

– Тем не менее ты манипулируешь мной. Ты пытаешься изменить меня.

– Когда это я манипулировал?

– Прямой сейчас! Ты хочешь изменить меня!

– Я просто показывал тебе противоречие в твоих желаниях.

– Довольно! – закричала она. – Ты снова начинаешь оскорблять меня!

– Решила подраться? – с усмешкой спросил Нат.

– Я устала от твоей скрытой враждебности, – обиженно ответила Фэй. – И я хочу нормальных, честных отношений. Если ты без этого не можешь, то выражай свою враждебность открыто, а не хитрыми и ханжескими методами недоучившегося педагога!

Какое-то время он молчал.

– Можешь уходить, – добавила она. – В любое время. Тебя здесь никто не держит. Почему ты еще здесь? Ведь это не твой дом, верно? Это мой особняк! Моя еда, моя посуда, мои деньги. Что ты здесь делаешь? Как ты вообще попал сюда?

Он не верил своим ушам.

– Факт остается фактом, – печально констатировала Фэй. – Я не нравлюсь тебе. Ты намекал на это тысячу раз. Ты считаешь меня безответственной, эгоистичной и требовательной… Что я веду себя по-детски, все время поступаю по-своему… Что я не люблю тебя так, как хочешь ты. Тебе кажется, что я использую тебя. Верно?

– До некоторой степени, – неохотно признался он.

– Почему же ты не оказываешь мне сопротивления?

– А зачем мне оказывать сопротивление? Я люблю тебя.

Она молча махнула рукой.

– Не понимаю, – продолжил Натан. – К чему все это?

Поднявшись с кушетки, он подошел к ней, обнял за талию и поцеловал в шею.

– Почему ты в таком состоянии?

Она прижалась щекой к его плечу.

– То же самое сказал мне сегодня доктор Эндрюс.

Фэй обвила его шею руками.

– Он заявил, что, говоря ему о тебе, я никогда не описываю твоих характерных черт. Как будто на самом деле я не вижу тебя. Словно ты для меня не существуешь в реальности. Это так сильно похоже на твои слова, что, возможно, вы оба правы. Бог мой! Я сейчас подумала и поняла, что это правда…

Отступив на шаг, она посмотрела на Натана.

– Допустим то, что говорил мне Чарли, правда, которую я никогда не могла принять. Что я превратила его в вещь! Забрала у него все, что он имел! Да, я избалована, как ребенок, и всегда добивалась того, что хотела получить. Любой отказ вызывал обиду или вспышку раздражения. Вот почему он напивался, а затем приходил домой и избивал меня. Это был его единственный ответ на мое отношение к нему.

Фэй смотрела на Ната застывшим взглядом.

– Это я заставила его заболеть. Честно говоря, мне хотелось, чтобы он умер. Его присутствие стало бременем для меня. Он перестал быть нужным. Я связалась с тобой, сломала твой брак, не заботясь о Гвен и даже о тебе… Потому что посчитала тебя хорошей заменой моему супругу. Я использовала старого мужа, и теперь мне нужен новый. Но если ты останешься здесь, я буду обращаться с тобой не лучше, чем с ним, и снова повторится то же самое. Ты будешь выполнять мою работу: мыть посуду и полы. Я превращу тебя в вещь, и когда твои силы и терпение закончатся, ты начнешь напиваться и бить меня. А потом я умру. Если ты ударишь меня, это станет последней каплей. Мне просто незачем будет жить.

Она замолчала, глядя на него отсутствующим взором.

– Я никогда не ударю тебя, – погладив ее короткие волосы, пообещал Натан.

– Чарли тоже не бил меня прежде.

– Понимаешь, мы с тобой можем откровенно говорить. Мы можем обсуждать свои проблемы. Наше образование позволяет нам оценивать ситуацию сходным образом. А Чарли этого не мог.

Она кивнула.

– Мы способны на цивилизованную демонстрацию нашего негодования. Ты это сейчас и сделала. Мы можем напрямую решать любые вопросы…

– Просто посмотри правде в глаза, – прервала его Фэй. – Я бестактная и вульгарная женщина. Почему ты влюбился в меня?

– Потому что ты умная и смелая, – ответил он, поглаживая ее волосы. – Ты напоминаешь мне поколение первопроходцев.

Нат снова подумал о том, как она пыталась спасти ягненка.

– И ты не боишься, что я превращу тебя в домашнюю прислугу?

Шутливо оттолкнув его, она вышла во двор и чуть позже вернулась с двумя поленьями и хворостом для растопки.

– Знаешь, что я хочу? Гарем мужчин, в котором были бы декораторы и дизайнеры, маляры и садовники, электрики, парикмахеры и сантехники. Еще я хочу, чтобы там оказались строители… Мне нужна новая мастерская для работы с глиной. Ты построишь мне мастерскую? Или я должна крутить гончарный круг в постели?

– Конечно, построю, – с улыбкой ответил он.

– А если я разрушу твою карьеру? Заставлю бросить учебу? Возложу на тебя финансовую ответственность, чтобы ты работал до конца своей жизни и содержал меня и девочек? Что, если я захочу еще детей, и, возможно, очень скоро? Я не говорила тебе о диафрагме?

– Говорила.

Она засмеялась.

– Вполне вероятно, что тебе придется заняться продажей земельных участков. А ты ведь хотел… получить профессию. Конец карьере.

На ее лице появилась озорная улыбка.

– Кем, говоришь, тебе хотелось стать?

– Адвокатом или историком.

– Бог мой! Тогда ты начал бы изводить меня судебными тяжбами!

– Я женюсь на тебе, – ответил Нат. – Вот увидишь! Я разведусь с Гвен и женюсь на тебе.

– А что мы будем делать с Чарли?

– Ты тоже разведешься с ним.

Внезапно он почувствовал сомнение.

– Ты не потребуешь развода?

– Нет, – сказала Фэй. – Я знаю, знаю, милый. В мое сознание намертво впечатаны буржуазные предрассудки, которые не соответствуют нынешней реальности. Но для меня развод невозможен. Брак заключается на небесах.

– Ну, как же так? – разочарованно воскликнул он.

– Я полагаю, в моем случае эти предрассудки заменяют верность. Мы, провинциальные женщины, не поступаем иначе. Венчаясь в церкви, я поклялась оставаться с мужем в радости и горе. Для меня эта клятва останется нерушимой.

– Тогда единственным шансом будет смерть Чарли. Ты освободишься от клятвы, если он умрет?

– Если он умрет, я снова выйду замуж, – ответила Фэй. – Ради счастья девочек. Им нужен отец. Им нужен сильный мужчина, управляющий домом. Он свяжет семью с внешним миром и обществом. А мать будет кормить, одевать и согревать своих домочадцев.

Немного помолчав, Натан с тревогой в голосе спросил:

– Почему ты не попросишь его?

– О чем?

– Он ведь говорил о том же.

Нат чувствовал, что совершает ошибку. Но ему хотелось высказать это.

– Для него развод означает смерть. Наоборот, но то же самое…

Фэй бросила на него свирепый взгляд, который он видел на ее лице лишь дважды. Тем не менее, когда она заговорила, спокойно и холодно, она полностью контролировала себя. Казалось, что бесстрастный голос исходил из глубин колодца мудрости, неопровержимого опыта и житейского знания.

– Ладно, – сказала она. – Я не могу обременять человека ответственностью за моих детей. Тем более что это дети от другого мужчины. Я не виню тебя, Нат. Ты прожил относительно легкую жизнь, и я не верю, что тебе удастся помогать моей семье достаточно долгое время. Я должна выйти замуж за мужчину, который действительно будет содержать меня. Давай говорить честно. Ты просто не способен на это.

Она равнодушно улыбнулась ему. Ей больше нечего было сказать. Почти грациозная улыбка, но она оказалась хуже пощечины. Нат направился в прихожую, чтобы надеть пальто.

– Ты уходишь? – спросила она.

– Не вижу причин оставаться.

– Да, тебе лучше уйти сейчас. И будет еще лучше, если ты уйдешь навсегда. Ведь это самый легкий путь, не так ли?

– Нет, не так!

– Да, милый, так! Бегство всегда было самым легким способом в решении проблем. Все, что тебе нужно сделать, так это надеть плащ и вернуться к Гвен.

Фэй проводила его до двери. Казалось, что ее лицо излучало белое сияние.

– Ты не поцелуешь меня на прощание? – спросила она.

Он поцеловал ее.

– Увидимся.

– Передавай привет Гвен. Возможно, скоро мы пригласим вас на ужин. Чарли вернется из госпиталя на следующей неделе, и мы устроим небольшой семейный праздник.

– Хорошо, – сказал Нат.

Почти не веря тому, что случилось, он закрыл за собой дверь и зашагал по гравию и хвое к машине. Включилось внешнее освещение: Фэй проявила заботу о нем. Свет не гас до тех пор, пока он не проехал подъездную дорожку. Затем, когда машина достигла поворота на трассу, особняк погрузился в темноту.

Нат в полном ошеломлении направился домой.

«Допустим, я не стал бы мыть посуду, – думал он. – Случилось бы это? Случилось бы. Рано или поздно случилось бы. Наши сомнения и обоюдная враждебность когда-нибудь всплыли бы наружу. Это был вопрос времени. Неизбежное событие».

Но Нат по-прежнему не мог поверить в разрыв отношений. Возвращаясь к Гвен, он боялся, что сойдет с ума от тоски по Фэй. Сможет ли он выдержать такой удар?

Подъехав к дому, Натан увидел у крыльца чужую машину. Он взбежал по ступеням и открыл ключом запертую дверь. Гвен сидела за столом на кухне, перед ней стоял бокал вина. Напротив нее сидел мужчина, которого Нат видел впервые, молодой блондин в очках. Они оба смотрели на него со страхом. Но вскоре к Гвен вернулось самообладание.

– Что ты так рано сегодня? – спросила она прерывающимся голосом. – Я думала, ты задержишься у нее подольше.

– Кто это? – указав на молодого человека, спросил Натан.

Его сердце бешено колотилось.

– Мне не нравится, когда я приезжаю домой и нахожу перед дверью чужую машину!

– Ты это серьезно? – ухмыльнулась Гвен.

Ее язвительность и нескрываемое отвращение к нему поколебали Ната. Он никогда не слышал, чтобы она говорила с таким сарказмом. Каждый слог ее короткой фразы выражал безжалостность и грубость, словно это был финал их супружеской жизни, словно между ними больше ничего не осталось. Он уловил в ее голосе окончательный приговор.

– Ну, извини, – сказала она. – Я думала, что ты останешься у Фэй до полуночи. Или, возможно, до утра.

Молодой человек поднялся на ноги.

– Не уходи! – крикнула Гвен, переводя на него пылающий гневом взгляд. – Тебе-то зачем уходить?

Она повернулась к Натану и со злой усмешкой пояснила:

– Понимаешь, мы на середине дела. Может, покатаешься где-нибудь и вернешься через пару часиков?

– Какого еще дела? – спросил он.

– Мы налаживаем взаимопонимание, – ответила Гвен. – Прелюдию к дальнейшим отношениям. Это Роберт Эльтроччи. Он живет неподалеку от нас. Там, где красивые птицы. Не помнишь? Он выращивает длиннохвостых попугаев и продает их в Сан-Франциско.

Нат промолчал.

– Так ты не против, если мы продолжим? – спросила Гвен. – Всего пару часиков.

Она помахала ему рукой, как будто прощалась.

– Пока-пока.

Нат повернулся к молодому человеку и рявкнул:

– Вон отсюда!

Эльтроччи отодвинул в сторону стакан вина и, поднявшись с показной медлительностью, сказал:

– Ладно, Гвен, я пойду. Надо выполнить кое-какую работу.

В дверях он остановился и спросил:

– Увидимся в обычное время?

– Хорошо, – игнорируя мужа, ответила Гвен. – Позвони мне. Нет, лучше я позвоню тебе.

Затем она придала своему голосу специально для Натана интонацию влюбленности:

– Спокойной ночи, Боб.

– До завтра, – ответил Эльтроччи.

Передняя дверь захлопнулась, и вскоре машина блондина отъехала от дома.

– Как там Фэй? – не поднимаясь из-за стола, спросила Гвен.

Она отпила вино и посмотрела на него поверх стакана.

– Нормально, – ответил Натан.

– Конечно, для тебя это нормально, – дрожащим голосом сказала Гвен. – А я считаю ваши встречи абсолютно ненормальными.

– Я не желаю видеть у нашего дома чужие машины! – крикнул он. – Между прочим, я ни разу не приводил сюда Фэй. Это непорядочно и нечестно! Ты можешь встречаться с кем угодно! Но не приводи их сюда! Это не только твой дом! Он еще и мой!

– Мы не можем встречаться в его доме, – ответила Гвен. – Он женат, и у него есть шестимесячный ребенок.

Услышав ее слова, Натан почувствовал приступ безнадежной тоски. Вот последствия его отношений с Фэй. Он уничтожил свой брак, и осколок этого взрыва вонзился в кого-то еще, в незнакомого человека… в женатого мужчину с маленьким ребенком.

– Ну, раз ты разрешаешь мне встречаться с кем угодно… – продолжила Гвен.

– Да, я подал тебе дурной пример, – прошептал Натан.

Она промолчала.

– Теперь ты отвечаешь тем же. Это месть. Интрижка с первым попавшимся парнем. Ты мстишь как бы мне, а страдают его жена и ребенок. Но у меня все не так. Я хочу жениться на Фэй. У нас серьезные отношения. А разве ты влюблена в этого придурка? Могу поспорить, что он тебе и даром не нужен!

Она по-прежнему молчала.

– Это ужасно! Это худшая история, которую я слышал! Как ты только додумалась до такой невыразимой пошлости?

Гримасу страдания на лице его жены сменила злая усмешка. Упреки мужа лишь укрепили ее решительность.

– Один из нас должен уйти, – сказал Натан.

– Хорошо. Уходи.

– И уйду, – ответил он.

Войдя в спальню, Нат сел на кровать.

– Сейчас мне не хочется идти куда-то, – проворчал он. – Возможно, завтра…

– Нет, сейчас! – крикнула Гвен.

– Пошла к черту! Заткнись! Лучше молчи или я за себя не отвечаю!

Он почувствовал испарину на лбу.

– Не угрожай мне, – зарыдав, сказала Гвен.

Она выбежала в гостиную, и Нат услышал скрип кушетки. Дом погрузился в тишину. «О боже, – подумал он. – Это какое-то бедствие. Мой брак разрушен. Что со мной происходит? Какого черта я делаю?» Скрип кушетки раздался снова. Гвен появилась в проеме двери.

– Ладно, я ухожу, – сказала она. – Можешь оставаться у нее целыми днями. Я уеду в Сакраменто, к своей семье. Ты дашь мне ключи от машины?

– Если ты возьмешь ее, я не смогу выполнять свою работу.

Его сердце билось так быстро и сильно, что он с трудом произносил слова. Слова отнимали много энергии и не складывались во фразы.

– Тогда отвези меня в Сакраменто, а сам возвращайся назад, – предложила Гвен.

– Хорошо.

– Мне нужно забрать свои вещи. Сейчас уже поздно, соберу их завтра утром… Тогда нет смысла уезжать сегодня в Сакраменто. Это слишком далеко, на дорогу уйдет вся ночь. Я остановлюсь в мотеле. Отвези меня в Пойнт-Рейс.

– Нет, – ответил он. – Если мы поедем, то только в Сакраменто.

Гвен посмотрела на него и, закусив губу, ушла в гостиную. Сначала Нат ничего не слышал. Затем он вдруг понял, что его жена собирает вещи. Она вытаскивала из шкафа чемоданы.

– Думаю, ты права, – крикнул он из спальни. – Нет смысла ехать ночью в Сакраменто. Подожди до завтра. Утром мы все обсудим. И зачем тебе ночевать в мотеле, если ты можешь провести ночь здесь?

– Я не собираюсь спать с тобой, – ответила Гвен. – Поезжай к своей Фэй и спи в ее доме, а я останусь здесь.

– Лучше постели себе на кушетке. Или, если хочешь, я буду спать там.

– Почему ты отказываешься возвращаться к ней? – спросила Гвен, появившись в дверях. – И почему ты приехал от нее так рано?

– Мы поссорились.

Он не смотрел на Гвен, но чувствовал на себе ее взгляд.

– Ничего серьезного. Просто овца родила мертвого ягненка, и Фэй расстроилась. Эти роды были ужасным зрелищем. От трупа к овце тянулась кровавая слизь.

Он начал рассказывать ей о своих переживаниях, Гвен какое-то время слушала его, а затем снова ушла. Через несколько минут он увидел ее с чемоданами в руках. Чувствуя ярость, Нат вскочил с постели и вышел в гостиную.

– Ты даже не пожелала выслушать меня! – возмутился он.

– Мне и так уже достаточно.

– А могла бы послушать! Что тебе стоит? Я прошел через настоящий ад! Хоронил труп животного! Неужели тебе так трудно меня выслушать? Меня там едва не стошнило!

– Мне жаль мертвого ягненка, но у меня свои проблемы, – ответила Гвен. – Я давно уже знаю о ваших случках. Ты оставался у нее по вечерам и даже по ночам. Я ничего не говорила. Я позволяла тебе делать все, что ты хотел. И когда люди приходили и удивлялись, что моего мужа нет дома, я говорила им, что ты работаешь допоздна в Мил-Вэли. Я никому не жаловалась на твою измену.

– Спасибо, но…

– Не представляю себе, что ты будешь делать, когда Чарли вернется из госпиталя. Все выплывет наружу! Думаешь, он не узнает? Кто-нибудь расскажет ему о ваших шашнях. Такое в маленьком городе не удержишь в секрете. Тут все знают обо всех.

– Если ты уедешь, то все поймут причину, – ответил Натан. – Вообще никаких сомнений не будет.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь и не дала убить тебя, когда он вернется домой?

– Да ничего он не сделает. Чарли больной человек. Он пролежал на больничной койке несколько месяцев и до сих пор не восстановился после сердечного приступа. Он скоро умрет. Ему недолго осталось жить на этом свете.

– Так вы надеетесь, что шока от горькой правды будет достаточно? – со злостью выкрикнула Гвен. – Убьете его и отправитесь прямой дорогой к счастью?

– Я люблю ее, Гвен. Мы с ней планировали заключить законный брак. Это поступок, которым я гордился бы всю жизнь. Возможно, ты не поверишь…

– Нет, почему же? Звучит правдоподобно. Тебя тянет к ней, потому что у нее есть дети. Я знаю, тебе хочется детей. Но ты не забывай, что мы не заводили их из-за твоей учебы. А она разрешит тебе закончить обучение? Конечно, при ее деньгах вы можете позволить себе и то и другое. Ты будешь учиться и одновременно жить в большом доме, с детьми, хозяйством и всем прочим. А я для тебя, как кость поперек горла, верно?

– Мне нужна стабильная семья, – ответил Нат.

– Знаешь, кем ты станешь, когда женишься на ней?

Он не смог удержаться от вопроса:

– Кем?

– Ты будешь подкаблучником, прирученным домашним слугой, наводящим чистоту и порядок в ее доме. Ты будешь присматривать за утками и овцами, корректировать ее бюджет и проверять температуру в комнатах, чтобы сэкономить деньги по счетам за электричество…

– Нет, этого не будет, – перебил он ее. – Между нами все кончено. Я больше не увижу ее. Мы прервали наши отношения.

– Почему?

– Как раз из-за того, о чем ты говорила. Я не хочу превращаться в домашнюю прислугу и мыть за нее тарелки.

Говоря эти слова, он почувствовал стыд за обман. Стыд не перед Гвен, а перед Фэй. Это ей он хранил верность и для нее брал на себя моральные обязательства. Стоя в гостиной и рассказывая жене о размолвке с ней, он понимал, что не желает прерывать сложившиеся отношения. Дороги назад уже не было. Его тянуло к Фэй. Он тосковал. Он хотел вернуться в тот дом и стать его частью. Все остальное было обманом… пустыми словами.

– Я не верю тебе, – ответила Гвен. – Ты слишком бесхребетный, чтобы разорвать ваши отношения. Она связала тебя по рукам и ногам. У Фэй свое видение мира. У нее ум двухлетнего ребенка – она хочет все, что видит, и добивается этого воплями и истерикой.

– Фэй осознает свои недостатки. Вот почему она ездит к доктору Эндрюсу. Она борется с ними и побеждает их!

Гвен засмеялась.

– Откуда такой оптимизм? Такая влюбленность? Тогда почему ты поссорился с ней?

Он не знал, что ответить.

– Я одного не понимаю, – сказала Гвен. – Как ты мог связаться с подобной женщиной? Неужели ты решил провести остаток жизни под ее каблуком? Тебе так нравятся отношения мать-ребенок?

– Я устал слушать эти разговоры!

– Меня не удивляет, что ты устал слушать такие разговоры, – ответила Гвен. – Меня удивляет другое! Как ты еще не устал жить со всем этим!

Выбежав из дома, Нат сел в машину и стал ждать, когда она соберет вещи.

(четырнадцать)

Увидев вошедшего в палату Натана Энтайла, Чарли Хьюм с удивлением приподнялся на больничной койке.

– Привет, – сказал Натан.

– Будь я проклят, – ответил Чарли.

Он снова откинулся на подушки.

– Я привез вам пару журналов, – продолжил Нат. – Почитаете на досуге.

Он положил «Жизнь» и «Правду» на столик перед кроватью.

– Врачи говорят, что через пару дней вы вернетесь домой.

– Ага. Я сейчас готовлюсь к этому великому моменту.

Чарли выжидающе посмотрел на Натана.

– Не ожидал вас увидеть, – сказал он. – Какие-то дела в Сан-Франциско?

– Просто решил навестить, – ответил Энтайл. – Я тут подумал, что навещал вас только два раза. Да и то с кем-нибудь за компанию… Вы неплохо выглядите. Похудели, стали стройнее.

– Я сижу на диете. Знаете, что такое эта чертова диета? Паршивая штука. Но мне нужно было сбросить вес.

Чарли взял журналы со стола и с огорчением сказал, что этот номер «Жизни» он уже читал. Его шурин, брат Фэй, приносил ему журналы из библиотеки. Тем не менее он с явным удовольствием листал страницы.

– Как там у вас дела? – наконец спросил он.

– Прекрасно.

– Жизнь не преподносит вам неприятных сюрпризов?

– Причин жаловаться нет, – ответил Нат.

– Послушай, парень, – сказал вдруг Чарли, переходя на «ты».

Он решил приступить к откровенному разговору.

– Я знаю о твоих шашнях с моей женой.

Лицо Натана пошло красными пятнами. Чарли видел, что застал его врасплох.

– И что дальше? – спросил Энтайл.

Он сжал колени и сплел пальцы рук. Кожа на костяшках побелела. Какое-то время Нат не смел смотреть на Чарли Хьюма. Затем он поднял голову и произнес:

– Именно поэтому я и приехал. Решил обсудить с вами сложившуюся ситуацию. Один на один.

– Нет, черт возьми, – рявкнул Чарли. – Ты здесь не для этого! Ты приехал разузнать о моих планах. О том, что я буду делать, когда вернусь. Хорошо, я скажу тебе…

Он замолчал и настороженно посмотрел через плечо Энтайла. Ему показалось, что кто-то идет к палате по коридору.

– Может, закроешь дверь? – спросил он.

Натан встал, закрыл дверь и вернулся.

– Когда меня отпустят в Дрейкз-Лендинг, – прошептал Чарли, – я убью эту женщину.

Нат нервно облизнул верхнюю губу и так же тихо спросил:

– Почему? Из-за меня?

– Нет, черт возьми! Потому что она сучка. Я принял это решение сразу после того, как оказался здесь. Она довела меня до сердечного приступа, и теперь один из нас должен убить другого. А ты не знал? Она не рассказала тебе? У нее этот план был давно. О господи! Мы не можем жить вместе в том доме. Кто-то должен уйти. Но живым я не откажусь от него. И она тоже. Ты к нашей войне не имеешь никакого отношения, поверь мне на слово.

Нат молча смотрел в пол.

– Она засунула меня в госпиталь, – продолжил Чарли. – Мое надорванное сердце дело ее рук. Я не хочу повтора. Следующий приступ станет для меня последним.

– Вряд ли вы действительно убьете ее, – сказал Натан. – Вам просто хочется этого. Желание и действие – две разные вещи.

– Покончив с ней, я окажу тебе величайшую услугу. Лучшего подарка ты еще не получал и никогда не получишь. Только не вмешивайся в наш спор. Однажды ты скажешь мне спасибо за то, что я освободил тебя от нее. Ты не можешь разорвать с ней отношения. Не хватает сил и мужества. Я вижу это по твоим глазам. Боже всемогущий! Ты сидишь здесь и фактически умоляешь меня убить ее. Ты хочешь, чтобы я выполнил этот акт правосудия, потому что знаешь, черт возьми, что без моей помощи погрязнешь в этом дерьме на всю жизнь… вместе с ней… и никогда не обретешь покоя.

Он помолчал, затем снова откинулся на подушки. Трудный разговор вызвал у него усталость и одышку.

– Я не верю, что вы способны на убийство, – повторил Натан.

Чарли хмуро хмыкнул.

– У Фэй очень сильный характер, – продолжил Энтайл. – Она удивительно деятельная натура.

– Не смеши мою задницу и не обманывай себя, – ответил Чарли. – Она лентяйка и действует лишь тогда, когда хочет использовать очередного простака, типа тебя и меня. В других случаях она палец о палец не ударит.

– Мне кажется, я с ней прекрасно уживаюсь, – возразил Натан. – У меня нет никаких иллюзий на ее счет.

– У тебя есть одна иллюзия. Точнее, две. Во-первых, тебе кажется, что ты способен переиграть ее. Во-вторых, ты думаешь, что понял ее цель. Тебе лучше уехать куда-нибудь на следующей неделе, чтобы все прошло как надо. Фэй знает о моих планах. А если не знает, то она тупее, чем я о ней думал.

– А если мы с ней расстанемся? – спросил Натан. – Допустим, я перестану встречаться с Фэй?

– Какая разница? Это дело не имеет к тебе никакого отношения. Ты нравишься мне, парень. Я не таю на тебя злобы. Что тут злиться, если она решила поваляться с тобой? Не попадись ей ты, она нашла бы кого-нибудь другого. Фэй отвратительная сука, но так уж вышло, что я женился на ней. С моим больным сердцем я рано или поздно умру. У меня нет времени на ожидание благоприятного момента. Я и без того слишком долго откладывал казнь. Нужно было сделать это пару лет назад, но мне все верилось в лучшее. Черт! Я едва не упустил свой шанс покончить с ней.

Он замолчал и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить стук сердца.

– Я не могу поверить, что вы говорите серьезно, – произнес Натан. – Вас просто задела наша связь.

– Ты считаешь меня лжецом? – спросил Чарли.

Натан отмахнулся и сказал:

– Я знаю, что это все из-за меня.

– Тогда ты ничего не знаешь. Послушай, парень. Я не обманываю тебя. Зачем мне лгать?

– Если вы убьете Фэй, то я до конца жизни буду считать себя ответственным за ее гибель.

Чарли лишь рассмеялся.

– Что ты о себе возомнил? Когда ты ввязался в это дело? Десять минут назад? Или десять секунд? Не смеши мою задницу.

Он снова погрузился в молчание.

– Я так и знал, что ваша реакция вызвана моей заботой о Фэй, – сказал Натан. – Вы просто беситесь от ярости и теряете контроль над собой. Вы даже не понимаете, что вами движет.

– Я знаю, что мной движет!

В этот момент в палату вошла медсестра. Она осмотрела стол, одарила мужчин извиняющейся улыбкой и покинула комнату, оставив дверь открытой. Натан встал и закрыл ее снова.

– Тогда я вот что вам скажу, – произнес он, вернувшись к постели. – Если вы попытаетесь что-то сделать в отношении Фэй, я встану на ее защиту.

– Типа как за веру, за Христа? – с усмешкой спросил Чарли.

– Я сделаю все, что в моих силах, и остановлю вас любой ценой!

– Что я слышу? Бред сопляка! Нет, паренек, с меня довольно. Какой-то вшивый студент приходит сюда и говорит, что собирается спать с моей женой и создавать мне проблемы! Подлец! Нахальный мальчишка! Что тебе нужно от моей семьи? Кем ты себя возомнил, ублюдок? Если бы я не лежал здесь больной, ты летел бы у меня отсюда на пинках. Будь у меня прежние силы, я спустил бы тебя вниз по лестнице.

– Как я вижу, ситуация безвыходная, – сказал Натан. – Вы совсем потеряли голову и не способны…

Он замолчал, подыскивая обидные слова.

– В любом случае я найду на вас управу. Придет время, и вы получите свое. Лично я считаю, что мужчина, избивающий жену, достоин сравнения с дерьмом.

Нат поднялся со стула и направился к двери.

– Я вижу, она действительно поймала тебя на крючок, – сказал Чарли.

– Еще увидимся, – через плечо ответил Нат.

– Фэй превратила тебя в раба.

Чарли попытался скептически присвистнуть, но напряженные губы не позволили такой роскоши.

– Послушай, парень. Я скажу тебе, кто она такая. Мне тоже доводилось читать разные книги. Да, я не могу обсуждать интеллектуальные темы. Это вы с Фэй любители трепа о Фрейде и Пикассо. Послушай меня. Она психопатка. Ты понял? Фэй психопатка. Подумай над этим всерьез.

Натан повернулся и молча посмотрел на него.

– Ты знаешь определение психопатии? – спросил Чарли.

– Естественно.

– Нет, ты не знаешь. Иначе ты тут же распознал бы в ней психопатку. Мне однажды удалось поговорить с доктором Эндрюсом, и он указал мне на ее психические отклонения.

На самом деле это была ложь. Однако озлобленный Чарли уже не мог придерживаться правды. Несколько лет назад он прочитал в журнале «На неделе» статью, которая пробудила его интерес. Он дословно изучил ее, потому что описание психопатии действительно соответствовало характеру Фэй.

– Мне не нужно получать по почте задания из колледжа, чтобы выявить симптомы. Назови ключевой элемент ее поступков? Не можешь? Фэй всегда желает одного – чтобы все шло так, как она хочет!

Он погрозил Натану пальцем.

– И она не может ждать. Не так ли? Она как ребенок. Она хочет то, что видит, и ждать она не может. Разве это не признаки психопатии? Кроме того, ее совершенно не интересуют проблемы других людей. Она точно психопатка. Вот так-то! Я не стал бы обманывать тебя.

Чарли триумфально кивнул головой и, задыхаясь, добавил:

– Мир для нее, как большой универсам, а люди просто товар на прилавках. Он засмеялся. Это все доказывает. Вспомни, как она обращается с людьми. Присмотрись к ней, парень.

– Я признаю, что у нее имеются некоторые психические отклонения, но…

– А знаешь, почему она поймала тебя в свой сачок? Ты же не станешь утверждать, что все эти шашни были твоей затеей?

Стоя в дверном проеме, Натан пожал плечами.

– Ты нужен ей, – сказал Чарли. – Она поняла, что сердечный приступ не убьет меня. Что я вернусь и попытаюсь отомстить. Поэтому она хочет, чтобы какой-то человек поддержал ее и защитил от моего возмездия. Именно это ты и собираешься сделать.

Фразы получались надуманными и глупыми. Он знал, что его слова не убедят Натана.

– Вот для чего она заманила тебя в свои сети.

В какой-то момент ему удалось зацепить внимание Натана. Но теперь он чувствовал, что теряет его.

– Это только одна из причин, – проворчал он, пытаясь подкорректировать свое заявление. – Есть и другие. Когда я умру, ей понадобится новый муж. Кому-то же нужно вести хозяйство и зарабатывать деньги. А с тобой она может еще и беседовать на разные темы ля-ля-ля до бесконечности. Я так и вижу, как вы сидите за столом в моей гостиной и болтаете о всякой ерунде.

Он вдруг действительно увидел в своем воображении стол, большие окна, выходящие на патио, широкое поле… Он увидел овец и коня. Его коня. И колли. Собака, радуясь присутствию хозяина, виляла хвостом перед Натаном точно так же, как когда-то лебезила перед ним. Он увидел, как Нат вешал плащ в шкаф, где раньше висели и пока еще висят его плащи. Он увидел, как этот парень мыл лицо и руки в его ванной комнате. Как пользовался его полотенцем. Вот он заглядывает в духовку, интересуясь, что там на обед. Вот он играет с детьми: вытягивает руки, словно самолет, и девочки цепляются за эти «крылья». Чарли видел его и с детьми, и с собакой, и с женой сидящим в его любимом кресле, слушающим музыку, живущим в его доме, смеющимся и довольным в кругу семьи, для которой он стал новым мужем и новым отцом.

– Но ты не их отец, – закричал он вслух.

Нет, он плевать хотел на возмездие. Чарли мечтал лишь об одном: оказаться дома, чтобы сидеть в своей гостиной и держаться за жизнь до последнего вздоха. Ему больше не нужно было прогулок верхом на коне, игр с собакой и объятий жены по ночам. Черт с ними! Он просил у Бога только дом, в котором он мог бы жить и смотреть на мир через большие окна. Наблюдать за детьми, когда те будут запускать воздушных змеев, как в тот последний и роковой для него день. И пусть Фэй бежит по полю, легко, на длинных и стройных ногах, скользя по траве все быстрее и быстрее…

Внезапно он понял, что Натан говорит ему что-то. Что именно? Ах да, парень понимает, что не является отцом его девочек. Чарли пытался слушать, но не мог. Он чувствовал себя усталым и рассеянным. Пока Натан возражал ему, он сидел и тупо смотрел на ножку кровати.

«Только бы вернуться, – думал он. – Господи, пожалуйста.

Ничего больше не нужно. Только вернуться. К моей Элси. Поехать с ней в город на грузовичке. Сделать покупки, проложить трубу для уток… Чистить трубы в туалете и на кухне, выносить мусор… мне плевать. Пожалуйста, Господи! внутренний голос говорил: черта с два! Все пропало. Я никогда не вернусь назад. Мне конец. Я больше не увижу свой дом, пусть даже пройдут миллионы лет. И этот парень, этот сопляк, войдет в него, возьмет все, что я оставил, и будет пользоваться им до конца своей жизни.

Мне следовало бы разобраться с ними, – думал он. – Убить эту сладкую парочку и извращенца-свояка, который, млея от садистского удовольствия, читал ему дикую, дешевую историю об измене Фэй. Уничтожить все их гадское семейство. Весь их гадский мир. Вместе с уродами из Инвернес-парка, которые верят в летающие тарелки. Всю их чертову команду, сговорившуюся, как Эйзенхауер с Даллесом. Черт с ними. Я вернусь. Я вернусь и убью их. Если только вернусь. И даже если не вернусь… то все равно отомщу им. Они получат свое!»

– Послушай, – сказал он. – Знаешь, кто я такой? Я единственный в мире человек, который может спасти тебя от этой стервы. Что ты так смотришь? Как будто не понимаешь, что все так и есть.

Натан ничего не ответил.

– Никто другой не сможет остановить ее, – продолжил Чарли. – Ни ты, ни твоя жена, ни чокнутый братец Фэй, ни старый доктор Себастьян, ни Файнберги, никто в Марин-Каунти и всей Сономае, кроме меня. Ты знаешь, что ее нужно убить. А это могу сделать только я. Поэтому лучше молись за мое здоровье. Езжай домой, запрись в своей занюханной гостиной и включи телевизор на полную громкость. Жди и моли Бога, чтобы я вернулся домой и прожил еще несколько дней. Потому что ты получишь от этого реальную выгоду, ты и никто другой. Вот увидишь! Через десять лет… Черт! Через десять дней ты будешь наслаждаться свободой. Будешь радоваться. И там, в глубине души, ты сейчас согласен со мной. Твое подсознание согласно. Езжай домой. Не вмешивайся в наши дела. Когда она позвонит тебе, не отвечай на звонки. Когда она подъедет к твоему дому и позовет гудком, не выходи и оставайся в комнате. Забудь о ней. Хотя бы на неделю.

Чарли не замечал, что уже выкрикивал слова.

– Одна неделя, и для тебя все закончится! Ты сможешь выйти из дома, получить ученую степень и стать тем, кем хотел. Иначе она превратит тебя в раба!

Натан молчал.

Грудь Чарли разрывалась от триумфа и радости. Он понял цель своей жизни. Он понял, каким будет его финал. Его переполняло почти мистическое чувство. Ему не нужно было говорить Натану истину, потому что тот уже все знал. Это было видно по лицу паренька.

– Знаешь, что сейчас написано на твоем лице? – крикнул он. – Там написано, что я прав. Если бы я ошибался, ты не думал бы о том же самом. Мы оба знаем правду о ней. Ты и я. Разве не так?

Натан не отвечал.

– Теперь я вижу, что это действительно так, – подумал Чарли. – У парня аналогичное мнение. Фэй – стерва и сука. Я нахожу подтверждение в глазах Натана, а он читает по моим глазам. Мы оба знаем правду. Слава богу. Больше никаких сомнений».

– Разве не так? – повторил он. – Что скажешь?

– Я с самого начала заметил ее эгоизм, – ответил Натан. – При нашей первой встрече она не понравилась мне. Я ясно различал ее отрицательные качества.

– Только не вешай мне на уши лапшу. Ты влюбился в нее с первого взгляда, как какой-то пацан!

– Ну и что из этого? – спросил Энтайл.

Чарли понял, что совершил ошибку. Он снова потерял его. Проклятье!

– Значит, ты все знал, но добровольно сдался ей? – спросил он.

Еще одна неуместная фраза, которую уже нельзя было вернуть.

– Тогда тебе известно, что я прав. Ты уже ее раб.

– Еще увидимся, – ответил Нат.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Чарли печально покачал головой.

«Нат тоже смирился, – подумал он. – Этот глупый сукин сын лег под ее каблук с щенячьей радостью. А я болен и слаб.

Что мне делать, если он решит вмешаться и остановить меня? Перед сердечным приступом я справился бы с ним одной рукой. Я проломил бы ему череп. Но теперь мне и мухи не обидеть. Если Фэй прибавит к своей хитрости и осторожности физическую силу Энтайла, то она уделает меня. Я не справлюсь с двумя здоровыми людьми. Чертовы ублюдки!

Проблема во мне, – подумал он. – Я глупый человек. Я не умею выражать свои мысли. Не умею говорить красиво и складно. Похоже, я по уши в дерьме».

(пятнадцать)

В тот день я сидела в спальне за швейной машиной и зашивала порванный шов на голубой юбке Элси. Внезапно раздался дверной звонок, за которым последовал злобный лай Бинга. Я продолжала шить, надеясь, что Джек откроет дверь и узнает, кто пришел. Наконец мне стало ясно, что он закрылся в своей комнате и не слышит звонка. Поэтому я отложила шитье и поспешила в прихожую.

На пороге стояла Мод Мэйбери из Инвернес-парка, крупная полная женщина, муж которой работал на элеваторе близ Олемы. Я знала ее по собраниям ассоциации учителей и родителей.

– Входите, Мод, – сказала я. – Извините, что заставила вас ждать. Я не сразу услышала звонок.

Мы прошли в столовую, сели за стол и выпили по чашке кофе. Затем я чинила юбку Элси, а миссис Мэйбери рассказывала мне о различных событиях, происходивших в северо-западной части Марин-Каунти.

– Вы слышали о группе уфологов? – неожиданно спросила она. – О секте Клавдии Хэмбро?

– Кого волнуют эти идиоты?

– Они предсказывают конец света.

Я отложила шитье в сторону и с усмешкой сказала:

– Значит, нам нужно поздравить Клавдию Хэмбро. Лично я снимаю перед ней шляпу. Моя жизнь – сплошные проблемы, иногда я, как дура, не могу найти выхода из элементарных ситуаций. А она объявила конец света и теперь может попросту забыть обо всех бедах и заботах. Ох, уж эти идиоты! Одно слово, психи. Психушка по ним плачет.

Миссис Мэйбери начала рассказывать подробности, которые она узнала из вторых рук, но считала вполне достоверными. Фактически она передавала мне слова жены молодого священника, который жил на станции Пойнт-Рейс. Эти чокнутые уфологи намеревались улететь в космос прямо перед гибелью планеты. Еще одна чушь, которой я за свою жизнь наслушалась достаточно. Просто бред сумасшедшего!

– Клавдию Хэмбро давно пора отправить в психушку, – сказала я. – Она распространяет россказни о пришельцах, как бубонную чуму. В следующий раз она потребует, чтобы все жители Марин-Каунти отправились на земли Норена и ожидали там прибытия летающей тарелки. Плохо, что газеты подхватывают эти выдумки на лету. Они знают, что людям нравится читать такие глупости. Конец света предсказывают через каждые десять лет. Но я никогда не думала, что подобные слухи будут исходить от людей, которых я знаю. Бог мой! Дочка Клавдии Хэмбро приходит в гости к моим детям. А вторая, постарше, занимается у нас в «Синичке».

Я покачала головой. Это действительно был какой-то кошмар. А главное, к ним примкнул мой брат.

– Джек тоже состоит в ее группе? – спросила миссис Мэйбери.

– Да.

– Но вы, я вижу, не симпатизируете им.

– Мой брат такой же чокнутый, как и все последователи Клавдии Хэмбро. И меня не волнует, если кто-то услышит эти слова. Я жалею, что привезла его сюда. Мне не следовало поддаваться на уговоры Чарли.

– А вы слышали о тексте, который ваш брат написал для этой группы? – спросила миссис Мэйбери.

– Что еще за текст?

– По словам миссис Бэрон, а именно она рассказала мне о нем, Джек произвел какую-то автоматическую запись в состоянии гипноза или, как они говорят, под телепатическим влиянием их духовного лидера, который живет, как я понимаю, где-то в Сан-Ансельмо. Одним словом, ваш брат принес эту рукопись в группу, и они принялись обсуждать ее и искать символический смысл.

– Бог мой! – ошеломленно воскликнула я.

– Просто удивительно, что вы не слышали об этом тексте, – продолжала миссис Мэйбери. – Группа Клавдии Хэмбро посвятила его разбору целых две встречи.

– А откуда мне о нем знать? Когда я в последний раз выезжала из дома? Господи! Мне приходится ездить в Сан-Франциско три раза в неделю, и теперь, когда мой муж валяется в госпитале…

– Рукопись Джека повествует о вас и о том молодом человеке, который недавно переехал в наши края, сказала миссис Мэйбери. – Кажется, его зовут Натан Энтайл. Он арендует дом у старого Мондави.

При этих словах я почувствовала холодный озноб.

– Что вы имеете в виду, говоря обо мне и мистере Энтайле?

– Текст распространяется только среди членов группы. Миссис Бэрон не удалось узнать конкретные детали.

– Скажите, вы слышали какие-нибудь слухи обо мне и мистере Энтайле из других источников? – спросила я.

– Нет, – ответила миссис Мэйбери. – А между вами что-то есть?

– Чтобы она сдохла, эта чертова Клавдия! – вскричала я, но, увидев выражение лица миссис Мэйбери, тут же добавила: – Прошу прощения.

Мне снова пришлось отложить шитье. Я была настолько взбешена и расстроена, что почти ничего не видела. Подойдя к сумочке, я вытащила пачку «LM», прикурила сигарету, затем бросила ее в камин и сказала миссис Мэйбери:

– Извините. Мне нужно выйти по делам.

Забежав в спальню, я сняла джинсы, надела юбку и блузку, причесала волосы, подкрасила губы, схватила сумочку и ключи от машины и направилась в гостиную. В столовой, за обеденным столом сидела эта лошадиная задница миссис Мэйбери. Она смотрела на меня с ехидной усмешкой, словно я была какой-то уродкой.

– Мне срочно нужно съездить в город на почту, – сказала я ей. – До свидания. Когда будете уходить, закройте поплотнее дверь.

Пробежав по аллее, я запрыгнула в «Бьюик». Через минуту моя машина уже выехала на дорогу и помчалась в Инвернес-парк.

Я нашла Клавдию в ее кактусовом саду. Она возилась там, рассаживая растения.

– Послушайте, – сказала я. – Нежели у вас нет даже капли ответственности перед обществом? Вы должны были позвонить мне сразу же, как только в ваши руки попала рукопись Джека.

Одолев за пару минут весь путь от машины до узкой террасы на склоне, я с трудом переводила дух.

– Могу ли я забрать ее?

Клавдия поднялась с колен и, держа в руке лопатку, повернулась ко мне.

– Вы имеете в виду ту историю?

– Да.

– Мы уже проанализировали ее. Рукопись передана членам группы для индивидуального изучения. Я не знаю, у кого она сейчас находится.

– Вы прочитали ее? В ней говорится обо мне и Натане Энтайле?

– Такая литературная форма сообщений вполне обычна для телепатических писем, – ответила Клавдия. – Вы можете ознакомиться с текстом. Я внесу ваше имя в список, и, когда рукопись вернется ко мне, вы сможете за ней приехать.

Она сохраняла потрясающее спокойствие. Я отдавала ей должное. В ней были стиль и шарм.

– Мой адвокат разорит вас в судах! – закричала я. – Я подам на вас жалобу!

– Да-да, я слышала, – ответила Клавдия. – Вы близко знакомы с каким-то известным адвокатом в Сан-Рафаэле. Только знаете, миссис Хьюм, через месяц это будет не важно. Все окажется стертым из памяти людей, как, впрочем, и с поверхности Земли.

Она улыбнулась мне ослепительной улыбкой. Честно говоря, я не встречала другой женщины, столь же красивой, как Клавдия Хэмбро. Она не выглядела испуганной. Эта сумасшедшая не опускала взгляда, хотя я никогда еще не испытывала такого гнева и ярости. Мне вдруг стало ясно, что не пройдет и двух минут, как она подчинит меня своей воле. Это была магнетическая личность, излучавшая несгибаемую уверенность. Очень сильная женщина. Неудивительно, что вокруг нее собралась группа последователей. Мне пришлось придержать свой темперамент и перейти к деловому разговору.

– Я была бы признательна вам, если бы вы вернули мне рукопись Джека. Не могли бы созвониться с членами вашей группы и уточнить, у кого она находится? Я съездила бы и забрала ее. Мне кажется, здесь нет ничего сложного. Или дайте мне список ваших последователей, и я сама обзвоню их по телефону.

– Вы получите рукопись, – заверила меня Клавдия. – Со временем.

Я ушла от нее с таким чувством, словно была девочкой, которую отругал учитель. «Бог мой, – подумала я. – Эта женщина полностью подавляет мою волю. Я ничего не могу предпринять. Мы обе знали, что она не имела права распространять какие-либо сведения обо мне и Энтайле, но ей удалось повернуть ситуацию так, словно я попросила ее о чем-то вопиюще неправильном. Как у нее получаются такие фокусы?»

Я чувствовала себя настолько униженной и злой, что даже не боялась огласки. И кем меня можно было назвать после этого? Глупой идиоткой, которая не справилась с простейшим делом. Мне следовало наброситься на нее с кулаками и потребовать рукопись. Не угрожать судом и кричать, как истеричка, а просто сжать ее горло руками и выдавить согласие.

Вернувшись к машине, я решила найти Натана и добиться от него помощи. Пусть он сам заберет эту рукопись. Между прочим, дело напрямую касалось его. Я приехала к Энтайлам, припарковала машину на стоянке и погудела. На крыльцо никто не вышел, поэтому я заглушила мотор и поднялась по ступеням. Не услышав ответа на стук, я открыла дверь, осмотрела прихожую и окликнула хозяев. Никто не отозвался. Чертов придурок! Что же теперь делать? Сев в машину, я бесцельно покружила по поселку. Никаких умных мыслей. Я чувствовала себя как годовалый ребенок.

Мне пришлось отправиться домой. Девочки приходили из школы к двум тридцати. Слава богу, толстушка Мод уже уехала. Я заглянула в комнату Джека. Его там не было. Скорее всего, он подслушал наш разговор с миссис Мэйбери и благоразумно убрался с глаз моих подальше. Пройдя на кухню, я приготовила себе мартини.

Похоже, мы вляпались по уши. Эти извращенцы разнесут историю по всей округе. Чтоб они сдохли, тупые ублюдки! Не пройдет и недели, как они распространят текст по Северной Америке и другим континентам. Почему из всех людей, живущих на планете, именно они получили эту чертову рукопись? Ну что тут можно сказать? Да ничего, к свиньям собачьим!

Я позвонила адвокату Сэму Кохену и обрисовала ему ситуацию. Он посоветовал мне сидеть и ждать, пока «документ» не попадет в мои руки. От души поблагодарив его, я сделала себе еще один мартини и позвонила доктору Эндрюсу. Секретарша сказала, что у него пациент и что он перезвонит мне после четырех часов вечера. Когда девочки вернулись из школы, я покормила их обедом и вышла в патио посмотреть, как руенский селезень гоняет по птичнику московскую уточку. Сначала он загнал ее в кормушку, затем прижал к краю воды. Но она увернулась от его наскока и снова перелетела к кормушке.

В четыре десять у меня состоялся разговор с доктором Эндрюсом. Он велел мне принять одну из таблеток, которыми снабдил меня во время прошлой встречи. Затем он тоже посоветовал немного подождать и посмотреть, насколько страшна эта чертова рукопись.

– Пока я буду ждать, о нас с Натаном узнают все местные жители!

В своей обычной занудной манере плоскозадый аналитик предложил мне успокоиться и оценить ситуацию с точки зрения долгосрочной перспективы.

– А я что делаю? Чему вас только учили! Нормального совета дать не можете! Тупица! Поймите, речь идет о моей репутации. Вы жили когда-нибудь в провинции? Конечно, вам там, в Сан-Франциско, легко говорить. Вы можете трахаться с кем угодно, и никому до этого не будет дела. А здесь вы трусы не успеете надеть, как вас уже осудят в ассоциации учителей и родителей. Бог мой! Я состою в обществе по охране животных, хожу на танцевальные курсы… Они перестанут отпускать ко мне своих детей. Я не смогу появляться на почте, получать газеты и платить за электричество. Меня перестанут обслуживать в Мэйфер, и каждый раз, когда моей семье понадобятся спички или хлеб, я буду вынуждена ездить в Петалуму. Если только к тому времени мне будут продавать бензин на заправке!

Эндрюс сказал, что это весьма сильное преувеличение. В ответ я послала его к черту и повесила трубку. В принципе аналитики для того и нужны, чтобы выпускать пар. Хотя в каком-то смысле он был прав. Я вела себя слишком необдуманно.

В шесть вечера, когда мы с девочками сели ужинать (а Джек по-прежнему где-то шлялся), передняя дверь открылась, и в столовую вошел Энтайл.

– Где ты был? – вскочив со стула, закричала я. – Что за глупые прятки! Я искала тебя целый день.

По выражению его лица я поняла, что он уже все знает.

– Может, подать на них в суд? Как думаешь? Например, за клевету?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил Натан.

– Подожди. Нам нужно кое-что обсудить.

Я вывела его из столовой в студию и закрыла дверь, чтобы девочки не услышали наш разговор.

– Что случилось?

– Я ездил в Сан-Франциско и общался с твоим мужем. Судя по всему, Джек рассказал ему о нас. В любом случае Чарли знает о наших отношениях.

– Джек всем уже об этом растрепал. Он написал о нас какую-то рукопись и отдал ее Клавдии Хэмбро.

– Мы с Чарли долго говорили о сложившейся ситуации, – промямлил Нат, но я перебила его, прежде чем он успел начать один из своих двухчасовых монологов.

– Ты должен поехать к Клавдии Хэмбро и забрать у нее рукопись Джека. Пообещай ей сто баксов. Это может ускорить дело.

Я подошла к столу, достала чековую книжку и выписала чек.

– Надеюсь, я могу довериться тебе? Запомни, Нат, в твоих руках наша честь. Ты должен постараться.

– Я сделаю все, что смогу, – ответил он.

Натан поднялся со стула, взял чек и застыл на месте как истукан.

– Иди, – сказала я. – Привези эту рукопись. Или ты считаешь мою просьбу тривиальной и унижающей твое достоинство?

– Чарли сказал, что убьет тебя, когда вернется.

– Черта с два он кого-то убьет! Это я прикончу его. Куплю ружье и пристрелю, как кролика. Езжай к Клавдии и привези мне рукопись. Не беспокойся о Чарли. Будем надеяться, что по пути домой он сдохнет от нового приступа. Этот придурок годами говорил о расправе надо мной. Однажды я попросила его купить «Тампакс», и он, вернувшись, начал избивать меня. Такая реакция вполне предсказуема для данного типа людей. Просто, выходя за них замуж, нужно учитывать это…

Нат сунул чек в карман и вышел из студии. Я побежала за ним следом.

– Только будь настойчивым. Забери чертов текст. Ради меня. Ради нас.

– Хорошо, я попытаюсь, – ответил он усталым голосом.

– Не скупись на комплименты, – посоветовала я ему. – Если потребуется, очаруй ее. Ты знаком с ней? Когда-нибудь встречался? Лучше заскочи домой и надень тот свитер, который был на тебе в день нашей первой встречи. Бог мой! Клавдия Хэмбро произведет на тебя впечатление.

Я проводила его до машины.

– Она удивительно красивая женщина. Другой такой в наших краях не найдешь. С копной густых волос и острыми зубами. Выглядит, как принцесса джунглей.

Я рассказала Нату, как найти ее дом, и он, кивнув, уехал. Его безоговорочное согласие приободрило меня. Я вернулась в столовую. Девочки баловались, вырывая друг у друга губами шпинат. Я дала им пару подзатыльников и достала из пачки сигарету.

Я подумала, что стала много курить. Может, попросить Натана последить за мной? Если я дам ему такой шанс, он своим нытьем заставит меня ограничить курение… или даже отказаться от этой привычки. Похоже, он считает, что покупка сигарет является глупой тратой денег.

Джек так и не появился. Я вытерла стол и заставила девочек помыть тарелки, затем, сев в гостиной перед камином, задумалась над словами Натана. Значит, Чарли угрожал убить меня. Вряд ли это у него получится. Но он может попытаться. Я должна заручиться поддержкой шерифа. Пусть он пришлет кого-нибудь или сам будет где-то поблизости. Мне захотелось позвонить доктору Эндрюсу и пожаловаться ему на Чарли. В прошлом Эндрюс часто предсказывал его поступки. Ему полагалось знать подобные вещи. Но, черт возьми, что я скажу? Неужели сердечный приступ так напугал бедняжку Чарли, что он действительно решил убить меня?

Когда открылась передняя дверь, я на миг подумала, что это вернулся Натан. Но в гостиную вошел Джек. На нем были высокие ботинки и старый армейский дождевик. Вскочив на ноги, я закричала:

– Черт бы тебя побрал! Урод! Гаденыш! Я не знаю, что ты там наболтал обо мне Чарли, но зачем тебе понадобилось рассказывать об этом придуркам из Инвернес-парка?

Он смотрел себе под ноги и ухмылялся самым идиотским образом.

– О чем ты написал в своей дурацкой рукописи? – допытывалась я. – У тебя есть второй экземпляр? Да или нет? Или ты не помнишь? Наверное, ты уже забыл, о чем писал! Жалкий и ничтожный…

Я не могла придумать для него подходящего слова.

– Убирайся отсюда! Вон из моего дома! Забирай свое барахло и уматывай ко всем чертям. Грузи свои пожитки в машину. Я отвезу тебя в Сан-Франциско. Это мое последнее слово.

Он тихо засмеялся. Я вдруг поняла, что он не верит в серьезность моих намерений.

– Ты здесь больше жить не будешь, – заверила я его. – Лунатик чертов!

– Мы ожидали это от тебя, – ответил он скрипучим голосом. – Семейство Хэмбро предложило мне переселиться к ним.

– Вот и уматывай! – закричала я. – Вываливай этой дуре свои чертовы фантазии. Пусть она сама перевозит твои вещи!

Схватив какую-то детскую игрушку, которая попалась мне под руку, я швырнула ее в брата. Меня трясло от возмущения. Я почти потеряла контроль над собой. Если Джек останется у Хэмбро, мы никогда не прогоним его из поселка. Он останется здесь и продолжит поставлять им секретную информацию, писать о нас с Натаном телепатические письма, давать все новые и новые поводы для сплетен.

– От меня ты теперь ничего не дождешься!

Я подбежала к двери и открыла ее нараспашку.

– Убирайся вон из дома! И чтобы сегодня же вывез свой хлам!

Все еще усмехаясь, он проскользнул мимо меня и ушел. Вообще без слов! А что он мог сказать? Джек прошел вихляющейся походкой по дорожке и исчез за кипарисами в вечерних сумерках. Я захлопнула переднюю дверь, вбежала в комнату брата и начала собирать весь его дерьмовый хлам.

Сначала мне хотелось выбросить все его барахло на аллею. Но после двух ходок я сдалась. Да и зачем мне было выносить за него этот хлам? Тратить силы на какой-то мусор…

Доведя себя почти до бешенства, я побросала вещи брата в большую картонную коробку, в которой девочки держали одно время морскую свинку. Схватив коробку за верхний край, я оттащила ее сначала в гостиную, а затем во двор к печи для сжигания мусора. Конечно, это был неправильный поступок. Тем не менее я принесла канистру с керосином, который мы использовали для газонокосилки, полила коробку горючей жидкостью и подожгла ее. Через десять минут от нее остался только пепел. Уцелела лишь коллекция камней. Вся прочая дрянь сгорела. Что интересно, на душе у меня полегчало. Я не испытывала никаких угрызений совести, наоборот, почувствовала радость от этой маленькой мести.

Позже я услышала звук подъехавшей машины. Не прошло и двух минут, как Джек открыл дверь и спросил меня:

– Где мои вещи? Там у крыльца лежит лишь часть одежды.

Я сидела в плетеном кресле и с усмешкой наблюдала за ним.

– Твое дерьмо сгорело. Я бросила его в печь для мусора. Весь тот хлам, которым ты загадил нашу комнату.

Джек с изумлением посмотрел на меня и глупо захихикал.

– Ты снова это сделала? – спросил он.

– А почему ты не согласился уехать в Сан-Франциско? – закричала я. – Сам виноват! Вцепился в нашу семью, как клещ!

Брат немного потоптался на месте, а затем ушел, оставив дверь открытой. Я увидела, как он собрал уцелевшие вещи и отнес их к машине Клавдии. Мотор взревел, и они уехали по дорожке к шоссе.

Уф! Вот и все!

Я вытащила из кухонного шкафа бутылку бурбона, принесла ее в гостиную, поставила на столик перед своим креслом и дополнила сервировку бокалом и подносом с кубиками льда. Примерно час я сидела там, пила и чувствовала себя все лучше и лучше. Наконец-то мне удалось отвязаться от моего тупого братца. Проклятый шпион. Соглядатай! Энтайл заменит его в домашних делах, а девочки, поскучав немного, забудут «дядю Джека».

Внезапно я подумала о Нате и Клавдии. Настроение сразу испортилось. Что если она понравится ему, и Энтайл зачастит к ней в особняк? Тогда все мужчины переберутся отсюда туда – мой брат и предатель Натан. В доме Хэмбро поселится еще одна персона.

Я знала, что Клавдия была красивее меня раз в десять. Нат просто не встречался с ней прежде. Естественно, ее магнетическая личность и способность влиять на людей (она ведь и меня едва не подчинила) околдуют молодого и слабого Энтайла. Он принадлежал к тому типу мужчин, которыми легко управлять. Я поняла это с самого начала. Если такая обычная женщина, как я, со средним умом и внешностью, смогла отбить его у молодой жены, то что же сделает с ним Клавдия?

Мрачные мысли усилили жажду. Я никогда еще так сильно не напивалась. Потеряв счет бокалам, я представляла себе Ната, обнимавшего Клавдию Хэмбро. Затем мое воображение нарисовало Чарли, пробиравшегося в дом, чтобы убить меня и девочек… Вот он входит в гостиную и протягивает мне банку с копчеными устрицами. Я вскакиваю с кресла, бегу к нему и, сияя от радости, принимаю подарок… Черт! Он действительно может пойти на убийство. Но на этот раз, вернувшись домой, Чарли не будет избивать меня. Он попытается расправиться со мной простым и надежным способом. Нож? Пистолет?

Я вскочила с кресла и велела девочкам укладываться спать. Затем, больно ударившись коленом о посудомоечную машину, я вбежала в кладовку и нашла небольшой топор, который мы использовали для колки лучины при растопке камина. Запершись в спальной и зашторив окна, я села на постель и положила топор на колени.

Чуть позже послышались шаги. Кто-то открыл переднюю дверь. Неужели муж? А может быть, Джек или Натан?

Врачи не стали бы выписывать пациента поздно вечером.

Нет, Чарли не появится здесь еще пару дней. У Джека нет машины. Но разве мне был слышен звук мотора? Подойдя к окну, я попыталась осмотреть дорожку, однако кипарисы закрывали обзор на площадку у крыльца.

– Фэй? – позвал из гостиной мужской голос.

– Я здесь.

Мужчина подошел к двери спальни.

– Фэй, ты тут?

– Да.

Он попробовал открыть дверь, но та была заперта на замок.

– Не бойся. Это я. Нат Энтайл.

Я поднялась и открыла дверь. Увидев топор на постели, он спросил:

– Что случилось?

Затем его взгляд перешел на пустую бутылку бурбона в моей руке. Я все-таки прикончила ее.

– О господи, – обняв меня, – прошептал Натан.

– Не лапай! – крикнула я и оттолкнула его, что было сил. – Иди и обнимай свою Клавдию Хэмбро. Как она тебе понравилась? Хорошенькая соска?

Он взял меня за плечи и вытолкал на кухню. Когда я села за стол, Нат начал наливать воду в чайник.

– Пошел к черту, – сказала я. – Никакого кофе. У меня от кофеина бывают приступы сердцебиения.

– Тогда я приготовлю тебе отрезвляющее средство.

Натан достал из аптечки аспирин.

– Главное, чтобы не кофеин, – проворчала я.

Хотя чуть позже, с моего позволения, он все же приготовил мне чашечку кофе.

(шестнадцать)

В тот день Фэй должна была встретить его у ворот госпиталя и отвезти домой. Она обещала появиться после обеда. Однако Чарли еще вчера вечером позвонил Биллу Джефферсу, начальнику отдела продаж на заводе в Петалуме, и попросил его подъехать к госпиталю в девять утра. Он объяснил своему помощнику, что Фэй совсем извелась от долгих переживаний и просто физически не может выдержать такую дорогу.

В восемь тридцать он поднялся с больничной койки, надел цивильную одежду – галстук, белую рубашку, штаны и пиджак, черные лакированные туфли, убедился, что все его вещи сложены в чемоданчик, оплатил счет в кассе госпиталя и вышел на ступени, чтобы дождаться Джефферса. День был прохладным и ясным, никакого тумана. Через несколько минут перед главным входом остановился заводской грузовичок. Билл, здоровый черноволосый парень лет тридцати, поднялся к Чарли Хьюму.

– Неплохо выглядите, шеф.

Он взял чемодан с вещами и отнес его в грузовик.

– Я чувствую себя гораздо лучше, – стоя на ступенях, ответил Чарли.

На самом деле он чувствовал себя очень слабым. В животе у него мутило. Джефферс помог ему дойти до машины. Вскоре они проехали деловую часть Сан-Франциско и направились к мосту Золотые Ворота. Поток транспорта, как всегда, был плотным.

– Не спеши, – сказал Чарли помощнику.

По его расчетам Фэй должна была выехать около одиннадцати часов утра. Он не хотел вернуться домой раньше. На поездку отводилось два часа.

– Не жги резину на поворотах. Я знаю, как ты водишь машину в рабочее время. Конечно! Зачем жалеть покрышки, если ты за них не платишь!

Стараясь преодолеть накатывающее уныние, он прислонился к двери и уставился в окно, за которым мелькали дома, машины и улицы.

– Кроме того, мне нужно заскочить по пути в одно место и прикупить кое-какие вещи.

– Что за вещи? – спросил Джефферс.

– Не твое дело. Кое-что для души.

Чуть позже они остановились в торговом районе одного из провинциальных городков Марин-Каунти. Оставив помощника в машине, Чарли медленно прошел по улице, завернул за угол и заглянул в магазин хозяйственных товаров, владельца которого он знал много лет. Там он купил револьвер 22-го калибра и две коробки с патронами. Дома у него были и ружья, и пистолеты, но Фэй, без сомнения, спрятала их. Он попросил приятеля положить револьвер и патроны в подарочную коробку, затем расплатился наличными и покинул магазин. Вскоре он вернулся к грузовику, сел в кабину и положил аккуратный сверток на колени.

Когда они снова выбрались на трассу, Джефферс сказал:

– Могу поспорить, что это подарок для жены.

– Не шути так больше, – ответил Чарли.

– Да, жена у вас красотка. Таких нужно холить и лелеять.

– Не парь мне мозги, бога ради.

Через час они остановились у закусочной. Джефферс заказал себе два гамбургера и ванильный молочный коктейль. Чарли съел тарелку супа. Когда они снова отправились в путь и помчались по трассе Дрейка через национальный парк, Джефферс попытался завести беседу.

– Такие красивые места! Мы иногда приезжаем сюда на рыбалку. Тут ловятся лосось и окунь.

Он начал описывать свои рыбацкие снасти. Чарли не слушал его.

– Я не особо уважаю спиннинги, – подытожил Джефферс. – Они хороши для больших пространств, а в горных речках их не используешь. И прикиньте их цену! Господь всемогущий! Хорошие спиннинги стоят по девяносто пять баксов. За одну штуку нужно отдать почти сотню долларов!

– Вот-вот, – прошептал в ответ Чарли.

Они добрались до Дрейкз-Лендинг в одиннадцать десять. Фэй должна была уже уехать. Но когда грузовик достиг кипарисовой рощи, Чарли заметил блики солнца между деревьями. Свет отражался от капота «Бьюика». «Черт бы ее побрал, – подумал он. – Она еще не уехала».

– Проезжай мимо, – велел он помощнику.

– Что вы говорите? – спросил Джефферс, замедляя скорость, чтобы свернуть на дорожку.

– Езжай по трассе, придурок, – свирепо крикнул Чарли. – Просто проезжай. Не поворачивай туда.

Недоуменно посмотрев на шефа, Джефферс вернулся на трассу и увеличил скорость. Оглянувшись назад, Чарли увидел, что передняя дверь дома открылась. Фэй собиралась уехать.

– Я не понял, – проворчал помощник.

Очевидно, он не мог совместить вид «Бьюика» на подъездной аллее и желание босса проехать мимо своего особняка.

– Выходит, Фэй не знает, что я привез вас из госпиталя? О черт! Так нужно же остановить ее, пока она не уехала.

– Делай, что тебе сказали! – рявкнул Чарли. – Или я тебя уволю! Хочешь вылететь с работы? Это запросто. Я могу выписать тебе двухнедельное извещение прямо сейчас.

– Ладно, шеф. Я понял. Просто будет чертовски глупо, если она проедет весь путь до Фриско, а затем ни с чем вернется назад.

Он нахмурился и больше не сказал ни слова. Когда они достигли вершины подъема, Чарли указал ему на боковой съезд.

– Сверни за выступ горы и заглуши мотор. Только сначала разверни грузовик.

Они остановились так, что перед ними открывался вид на всю дорогу до самого Инвернес-парка. Чарли задумчиво смотрел на поворот, из-за которого должен был появиться «Бьюик».

– Можно я закурю? – спросил Джефферс.

– Кури, конечно.

Через пятнадцать минут «Бьюик» выехал на трассу и промчался мимо них в направлении шоссе номер один.

– Наконец-то уехала, – сказал Чарли. – Ладно. Давай возвращаться. Что-то я устал. Ну, что стоишь? Езжай!

На этот раз площадка у дома была пустой. Джефферс припарковал машину и отнес чемоданчик Хьюма в гостиную.

«Надеюсь, она ничего не забыла, – подумал Чарли. – Если Фэй вернется раньше срока, я не успею выполнить свой план». Он вышел из машины и, опираясь на плечо помощника, сделал несколько шагов по аллее. Войдя в гостиную, Чарли опустился на кушетку.

– Спасибо, – сказал он. – Можешь ехать.

– Если хотите, я постелю вам постель, – предложил Джефферс.

– Нет, не нужно. Спасибо. Если бы я хотел лечь в постель, то так бы тебе и сказал. Просто посижу немного здесь. Поезжай.

Потоптавшись на месте, помощник смущенно кивнул головой и ушел. Чарли услышал, как грузовик сдал назад и уехал по направлению к дороге. Времени хватало. Фэй могла добраться до госпиталя только к часу дня. Затем ей потребуется еще два часа, чтобы вернуться назад. То есть до трех часов дня можно было не волноваться. Спешить тоже некуда. Он мог отдохнуть и набраться сил… или даже немного вздремнуть.

Чарли опустился на подушки и закинул ноги на кушетку. Затем он повернулся на бок и посмотрел через стеклянную стену на пастбище. Там стоял конь, большой, как его жизнь. Рядом паслась одна из овец. Неподалеку от нее лежало что-то черное. Время от времени ему казалось, что это пятно шевелилось. «Господи, – подумал он. – Ягненок! Овца принесла потомство!» Чарли поискал взглядом другую овцу. Может быть, и у той есть приплод? Но он видел только Элис, старшую из трех. Хорошая овца. Ей почти восемь лет, и она умна, как черт. Мудрее многих людей.

Чуть позже он увидел вторую овцу. Она подошла к первой, и ягненок потянулся к ее соскам. Но она подтолкнула его к матери. Чарли с усмешкой подумал: «Ну что, дурашка? Хотел подергать ее за сосцы, как мамку? Не тут-то было! Она дала тебе урок. Молоко ей нужно для собственных деток».

Добрые и умные овцы с черными мордочками. Он вспомнил, как девочки кормили Элис с рук. Большая и спокойная, она осторожно опускала голову и мягко тыкалась носом в их ладошки. «Не сгибайте пальцы, – говорил он детям. – И когда кормите коня, то тоже не сгибайте пальцы. Не суйте овцам большие куски, которые им придется отщипывать. У этих животных мощные челюсти… Они стригут траву не хуже газонокосилок. Существа из плоти и кости и потому куда приятнее, чем чертовы железки».

Внезапно он вздрогнул. Ах, черт возьми! Когда Фэй приедет в госпиталь и узнает, что меня увезли, она позвонит Энтайлу и пошлет его сюда. Это может произойти уже через час. Значит, у меня осталось мало времени.

Поднявшись с кушетки, Чарли пошатнулся и с трудом удержался на ногах. «Боже, как я слаб, – подумал он. – Ой-ей-ей!» Покачиваясь из стороны в сторону, он прошел в ванную комнату, запер дверь и открыл подарочную коробку. Затем он сел на крышку унитаза и зарядил револьвер. Положив оружие в карман плаща, Чарли вышел во двор. Воздух был теплым и свежим. Солнце приободрило его и наполнило силой. Он направился к ограде, открыл ворота и вышел на пастбище. Конь увидел хозяина и помчался к нему с радостным ржанием.

«Надеется, что я принес ему какую-нибудь сладость, – подумал Чарли. – Кусочек сахара».

Животное остановилось в нескольких шагах от него и, дружески похрапывая, потянуло к нему морду. «Господи, – подумал он. – Смогу ли я? Чертов жеребец! Если он такой умный, то почему не убегает?» Чарли вытащил револьвер из кармана и щелкнул предохранителем. «Может быть, начать с овец, – подумал он. – Нет, пусть первым будет конь». Его рука тряслась от слабости. Подняв револьвер, он прицелился в голову животного и нажал на спусковой крючок.

Отдачи не было, но звук выстрела заставил его вздрогнуть. Конь встряхнул головой, поднялся на дыбы, затем повернулся и поскакал галопом прочь. «Неужели промахнулся, – подумал Чарли. – Я стрелял в него с двух шагов и промахнулся?» Внезапно конь упал на всем скаку. Он перекувыркнулся, повалился на бок и тоскливо заржал, вытягивая дрожащие ноги. Чарли стоял и смотрел на него. Затем он выстрелил еще раз с двадцати метров. Когда он подошел к животному, конь уже не брыкался. Он был еще жив, но умирал – об этом говорили его глаза. Кровь вытекала из раны на голове.

На пастбище паслись три овцы. Чарли приблизился к первой. Какое-то время она не шевелилась. Затем, когда до нее оставалось лишь несколько шагов, она пригнула голову и начала убегать. Широкие бока выпирали, как мешки. Эта самка не имела ягнят. Он поднял револьвер и выстрелил в нее. Овца еще сильнее пригнула голову и увеличила скорость. Она метнулась в сторону и выставила бок. Чарли выстрелил второй раз. Овца упала и, дернувшись в траве, затихла. Тогда он направился ко второй самке. С этой проблем не было. Она лежала и, увидев его, начала подниматься на ноги. Хотела встать, но не успела. Чарли выстрелил ей в голову. Вес собственного тела и тяжесть нерожденных ягнят потянули овцу обратно к земле.

Оставалось разобраться с самой старшей из трех. Чарли знал, что она не побежит. Элис привыкла к тому, что он кормит ее с рук. И точно, она даже не пошевелилась. Овца смотрела на него и жалобно блеяла. Она все понимала. Ягненок подбежал на ее тихий плач. «Неужели и его тоже, – спросил себя Чарли. Он как-то не подумал о нем. – Ладно, пусть тоже входит в список. Я впервые вижу его, но он все равно мой, как и все остальные». Подняв револьвер, Чарли нажал на курок. Боек тускло щелкнул.

Проклятие! Кончились патроны. Он, не сходя с места, перезарядил оружие. Эвкалипты печально шумели листвой под порывами ветра. Овца и ягненок смотрели на него, ожидая, когда он предаст их смерти. Отбросив коробку с патронами, Чарли прицелился и выстрелил в овцу. Она упала на колени и опрокинулась на бок. Затем он убил ягненка. Тот даже не успел заблеять. Как и мать, детеныш умер без единого звука. Это подбодрило Чарли. Он медленно направился к дому. На пастбище больше не было живых. Он очистил это место.

Где же пес? Неужели Фэй взяла его с собой? Мысль о такой возможности вызвала ярость. Он прошел через дом и посмотрел на крыльцо. Иногда собака носилась вдоль дорожки и гоняла птиц. Чарли дунул в собачий свисток, висевший на брелке для ключей. Откуда-то из дома зазвучал приглушенный лай. Фэй заперла колли в одной из ванных комнат. Он нашел собаку и отвел ее в патио. Пес вилял хвостом и от счастья лизал его руки. Чарли приставил дуло револьвера к уху Бинга и выстрелил. Собака завизжала, как автомобильный тормоз. Звук был таким высоким, что он едва расслышал его. Бинг подпрыгнул вверх, развернулся в воздухе и упал, царапая ногами каменные плиты.

Передохнув минуту, Чарли пошел в птичник. Пока он стрелял в уток через проволочную сетку, в уме промелькнула тревожная мысль: а вдруг кто-то из соседей услышит выстрелы и позвонит шерифу Чишолму? Нет, решил он. Сейчас охотничий сезон. Все палят из стволов, убивая оленей, перепелов и кроликов.

Покончив с утками, Чарли поискал кур. Чертова стая куда-то ушла, и он, желая забить всю живность, попытался призвать их особым звуком, который они с Фэй издавали во время кормежки. Куры так и не появились. Однажды ему показалось, что он увидел красный хвост, торчавший из травы у кипарисов. Скорее всего, птицы спрятались в гуще нижних ветвей и наблюдали за ним из укрытия. Очевидно, их напугали выстрелы, и они боялись приближаться к дому. «Петушки и курочки, – подумал он. – Хитрые сволочи».

Стрелять было больше не в кого, поэтому Чарли вернулся домой. Бойня утомила его. Войдя в гостиную, он снял плащ, отбросил в сторону оружие и повалился на кушетку. Какое-то время он лежал на спине с закрытыми глазами. Сердце грозило вот-вот остановиться. Оно то замирало, то тяжело чеканило неровный ритм. «Господи, помоги, – взмолился Чарли. – Пусть эта штука продержится еще немного».

Через некоторое время он почувствовал себя лучше, но не отважился встать. Чарли продолжал лежать в липкой полудреме, сохраняя скудные силы. «Еще пару часов, – убеждал он себя. – А потом я или умру, или заставлю свое дряхлое тело подняться на ноги». Снаружи, откуда-то с поля, донесся хриплый стон. Похоже, одно из животных не умерло. Чарли прислушался, но так и не понял, кто это был. «Наверное, конь, – подумал он. – Может, выйти и добить его? Из сострадания. Но выдержит ли сердце? Нет, не выдержит. Я свалюсь и сдохну на обратном пути. Такое дело мне не по силам».

Чарли лежал на кушетке и прислушивался к слабым стонам умиравшего животного. В то же самое время он пытался дожить до встречи с Фэй. Дрема перешла в глубокий сон.

Его разбудил шум машины. Он спустил ноги на пол и поднялся. Сердце колотилось о ребра. Чарли пошарил рукой вокруг себя, но не нашел оружия. За окнами промелькнула фигура Фэй. Внезапно она остановилась, приподнялась на цыпочках и начала разглядывать пастбище. Ветер трепал края ее длинного зеленого плаща. Ладонь прикрывала глаза от солнца.

Она увидела животных, понял Чарли. Он услышал ее крик. Фэй повернулась и посмотрела на него через окно.

Где же чертово оружие? Он не мог найти его. Куда оно подевалось? Фэй держала в руке целлофановый пакет и сумочку. Она бросила их и метнулась на высоких каблуках к воротам. Там она замешкалась. Наверное, не могла открыть щеколду. Он пробежал через гостиную и пинком открыл дверь, ведущую в патио. На перевернутой решетке для барбекю лежала длинная двузубая вилка, которой они переворачивали мясо, когда жарили ребрышки и филе. Он схватил ее и помчался к жене. К тому времени Фэй удалось открыть ворота. Она на миг остановилась и сбросила туфли. В ее глазах была тревога. Когда он почти настиг чертовку, она побежала, постоянно оглядываясь на него. «Если бы у меня был револьвер, – подумал Чарли, – Фэй уже валялась бы на траве». Он торопливым шагом прошел через открытые ворота на поле.

Фэй снова повернулась и закричала визгливым голосом:

– Не подходите к нам.

Это она детям, понял Чарли. Оглянувшись, он увидел девочек, стоявших у ближнего угла дома. Обе в красных плащах, двухцветных туфлях и юбках с кружевными кантами. Их волосы развевались на ветру. Они смотрели на него с безмолвным ужасом и страхом. Никто из них не плакал.

Фэй продолжала кричать:

– Бегите отсюда! Сначала на дорогу, а потом к миссис Сильве. Быстрее!

Она замахала рукой, указывая им шоссе. На этот раз дети поняли. Они исчезли за углом. Чарли снова посмотрел на жену.

– Ну, и что дальше? – спросила она.

В ее голосе звучал триумф. На лице сияла злобная усмешка.

– Я вижу, ты убил их.

Проходя мимо мертвого коня, она бросила быстрый взгляд на животное.

– Бог мой! Ты изверг!

Он сделал несколько шагов. Фэй отступила на такое же расстояние. Дистанция не менялась.

– Ты чертов придурок, – сказала она. – Глупец! Идиот! Тупоголовое чудовище! Ублюдок проклятый. Чтоб ты сдох!

Фэй все время держала дистанцию и не спускала с него глаз. Несмотря на ругань, она сохраняла удивительное спокойствие. Чарли продолжал идти к ней быстрым шагом. Она без труда отбегала назад. Хитрая и осторожная.

– Называй меня, как хочешь, – сказал он.

– Как хочу? Тогда слушай! Ты сумасшедший урод! Я позвоню шерифу Чишолму, и тебя посадят в тюрьму. Я вызову полицию, и они увезут тебя в стальных наручниках. Ты чертов осел! Больной придурок!

Она отбегала назад и не позволяла ему подходить к ней ближе, чем на десять шагов. Ветер дул ей в спину.

Чарли видел, как она изгибала шею и оборачивалась, измеряя расстояние до забора из колючей проволоки. Ограда отмечала край их участка. Дальше поле шло под уклон, затем начинались деревья и кусты, за которыми болотистая почва сменялась быстрым и широким ручьем. Однажды они с Фэй гонялись по этому болоту за московской уточкой. Та спряталась среди корней ив, и им потребовался целый день, чтобы приблизиться к ней. Он помнил, как в одном месте его ноги при каждом шаге погружались в грязь на шесть-семь дюймов.

«Я не догоню ее, – подумал он. – Она сильнее и быстрее меня. Она может перепрыгнуть через ограду. Как дикое животное. Сначала смотрит, проверяет… А затем прыжок и готово. И убегает на огромной скорости».

Фэй отступала шаг за шагом. Она еще не приблизилась к ограде настолько, чтобы повернуться к нему спиной.

Чарли перешел на бег.

– Ого! – крикнула со смехом Фэй. – Ну, давай! Догони!

Она метнулась к ограде и перепрыгнула через проволоку. Ее тело развернулось в воздухе, и она, приземляясь на той стороне, не удержалась на ногах. Пытаясь сохранить равновесие, Фэй сделала шаг, но поскользнулась на коровьем дерьме и упала на колени. Чарли отчаянно рванулся вперед. Однако Фэй вскочила на ноги и отбежала от ограды.

«Словно дразнит меня, – подумал он. – То подманит, то отбежит». Он попробовал пролезть между двумя колючими проволоками. Ему потребовалось много времени, чтобы протиснуться между ними. На той стороне он начал разгибаться и вдруг схватился за грудь от резкой боли в сердце. Фэй стояла всего в десяти шагах от него и наблюдала.

«Почему, – удивился он. – Почему она не убегает?»

Он снова двинулся к ней, держа перед собой длинную вилку. Его жена начала медленно отходить назад.

«Почему она не убегает?» – спросил он себя еще раз. Ноги предательски скользили на мокром склоне. Затем Чарли понял причину ее промедления. Его девочки вместе с парой их ближайших соседей стояли перед домом Сильвы и смотрели на него. Четыре свидетеля. Затем к ним присоединился пятый мужчина. Вот каким был ее план, понял Чарли. Она хотела, чтобы их увидели. О господи! Она специально не убегала и затягивала погоню. Она выматывала меня. И теперь у нее есть свидетели. Они видели, как я преследую ее по полю. С длинной вилкой в руке.

Осознав эту хитрость, Чарли выругался и крикнул:

– Будь ты проклята!

Она ответила ему ехидной усмешкой.

– Я все равно убью тебя, – рявкнул он.

Она отступала шаг за шагом.

Чарли повернулся и побрел к дому. Фэй осталась на поле. Ей больше не требовалось заманивать его. Она свое дело сделала. Чарли снова пролез между колючими проволоками, ругая себя за неосторожность. «Мы забрались на чужую территорию, – думал он. – Фэй по-прежнему стоит на поле Боба Брэкетта на сорока акрах болотистых земель, к которым мы когда-то приценивались, но так и не стали покупать».

Поднявшись по ступеням в патио, он оглянулся. Трое мужчин направлялись к его дому от соседской фермы. Еще двое шли через поле Брэкетта. Следом за ними шагала Фэй. Едва держась на ногах, Чарли ввалился в гостиную. Он запер дверь на замок и бросил вилку на пол. «Те мертвые животные послужат доказательством, – подумал он. – Вся эта мертвечина. И многие слышали, как я грозил убить ее. Доктор Эндрюс и Энтайл. Дети видели, как я избивал ее в тот злополучный день. Теперь об этом все узнают».

На полу у кушетки он нашел револьвер. Чарли поднял его и печально улыбнулся. Затем он сел и посмотрел на поле через стеклянную стену. Мужчины замедлили шаг и остановились у забора. Они видели, как он сидел на кушетке с оружием в руках. К ним подошел шериф Чишолм. Он велел мужчинам отойди подальше, а сам направился в сторону патио и вскоре скрылся за углом. «Шериф возьмет меня за пару взмахов овечьего хвоста, – подумал Чарли. – Он знает свое дело. Мы для него гребаные неотесанные фермеры».

Сунув ствол револьвера в рот, он нажал на курок. В его голове включился свет. Никакого звука не было. Ему открылась истина, он понял замысел Фэй. Увидел, как она двигала им, словно пешкой, и вела к этому концу.

«Наконец-то я понял», – подумал Чарли.

Умирая, он понял все.

(семнадцать)

Инцидент со сжиганием моих вещей был грязным делом. И главное, это происходило не в первый раз. То же самое они сделали во время Второй мировой войны и еще один раз в дни моей юности. Такое варварство для них привычно. Мне следовало ожидать повторения. Хорошо, что я спас свою геологическую коллекцию. Ни один из образцов не пострадал от огня.

В тот день, когда Чарли Хьюм застрелился, я чувствовал необычную депрессию. Она началась сразу после того, как я поднялся с кровати. Конечно, никто тогда еще не знал реальную причину такой внезапной печали. Но миссис Хэмбро заметила эту перемену в моем настроении и попыталась утешить меня. Я целый день работал в садах семейства Хэмбро – одна из обязанностей, принятых мной на себя в качестве оплаты их гостеприимства. Кроме того, мне приходилось выполнять кое-какую работу для других членов группы, включая уход за животными: коровами, козами, овцами и курами. В этом деле я имел приличный опыт. Даже Чарли однажды отметил мою природную склонность к этой работе и предложил мне пойти учиться на курсы по сельскому хозяйству в Санта-Розе.

Естественно, помимо работы я занимался своим духовным ростом и участвовал в собраниях группы. Миссис Хэмбро познакомила меня с другими контактерами, жившими в окрестностях бухты. Они тоже имели связь с пришельцами.

К четырем часам вечера моя депрессия стала настолько острой, что меня всего трясло. Я бросил работу и, сев на ступени беседки, попробовал читать газету. Через некоторое время приехала миссис Хэмбро. Оставив машину в гараже, она подбежала ко мне и взволнованно спросила, не слышал ли я новость об ужасном событии, которое произошло в доме Фэй. Я отрицательно покачал головой. Она тоже не знала, что там случилось. По поселку ходили неясные слухи. Но у нее сложилось впечатление, что Чарли либо убил мою сестру, либо умер сам от второго сердечного приступа. Короче, что-то в этом роде. Шериф Чишолм был уже там, и люди видели, как из города приехали большие полицейские «шишки» в костюмах и галстуках. Колонна их машин направилась к дому Хьюмов.

Мне тоже захотелось пойти туда. Ведь Фэй была моей сестрой. Но я не пошел. Она прогнала меня. Я остался в доме Хэмбро, и вечером эти добрые люди накормили меня ужином. В восемь тридцать к нам приехала Дороти Бентли, жившая неподалеку от Чарли и Фэй. Она привезла ужасные новости. Я не верил своим ушам. Миссис Хэмбро считала, что мне нужно поехать к Фэй или, по крайней мере, позвонить ей. Чтобы исключить возможную ошибку, она созвала группу на экстренное заседание, и мы начали обсуждать ситуацию, стараясь понять, какое значение в космическом плане имела та драма, которая произошла сегодня.

В конце концов группа пришла к единому мнению, что смерть Чарли являлась признаком анархии и распада. Ее первичной причиной была последняя агония Земли перед тотальным уничтожением. Однако мы так и не решили, стоит ли мне ехать к сестре или нет. Миссис Хэмбро провела сеанс гипноза. Мэрион Лэн погрузилась в транс и сказала, что мне нужно позвонить Натану Энтайлу и выяснить у него, как моя сестра отнесется к такому визиту. После того как я предоставил группе конкретные данные о Фэй и Натане, мои коллеги проявляли живой интерес к их отношениям. Они рассматривали интрижку моей сестры как проявление игры вселенских сил на нашем земном нижнем плане. Никто из нас пока не уяснил природу и замысел этих сил, но мы ожидали, что в самом конце, то есть в последние дни апреля 1959 года, они откроют нам конечную цель своего активного вмешательства. Пока же мы продолжали участвовать в повседневных событиях повседневного мира и наблюдали за тем, что происходит в окружающем мире.

Я пошел в библиотеку миссис Хэмбро и позвонил Натану Энтайлу. Мы знали, что переговоры по этому телефону, в отличие от аппаратов на кухне и в гостиной, дают лучшие результаты. Это был самый счастливый телефон в их доме, а в такой ситуации мне хотелось иметь на своей стороне любую возможную поддержку высших сил.

К сожалению, на мой звонок никто не ответил. Очевидно, Энтайл был в доме Хьюмов.

На следующий день, после нескольких бесплодных звонков, я наконец-то получил ответ от Фэй. Она сказала, что слишком занята и что ей некогда говорить со мной. Пообещав перезвонить, она повесила трубку, но так и не выполнила данного слова. Позже мне передали почтовый конверт с вложенной ксерокопией извещения о дате похорон.

Я не пошел на прощальную службу, потому что считал тело склепом души. Пифагор был прав, говоря, что человек начинает умирать с момента рождения. Физические останки, выставленные у могилы, не имели отношения к личности Чарли и к нашему миру. Они принадлежали земле, а не той реальности, которая вечна сама по себе. Чарли Хьюм и его сущность были искрой Божьей, и эта искра не угасла.

Она по-прежнему существовала. И будет существовать всегда, хотя теперь она стала невидимой для человеческого глаза. Как сказала миссис Хэмбро, любой, даже самый испорченный человек, должен войти в бессмертие. И мне кажется, что смерть – это хороший способ попасть туда. Одним словом, я не верил, что Чарли покинул нас. Он все еще парил где-то в небе над Дрейкз-Лендинг. И вскоре мы тоже присоединимся к нему. Нам оставалось чуть меньше месяца. Как жаль, что он не знал об этом, когда решил расстаться с жизнью.

Какое-то время все обитатели Пойнт-Рейс, включая Томалес-Бей, гадали и спорили о том, останутся ли вместе Нат и Фэй, или угрызения совести из-за смерти Чарли заставят их расстаться друг с другом. Сначала многие не верили в их связь. Соседи и особенно миссис Бентли утверждали, что Нат редко бывал в доме Хьюмов. Фэй забрала детей из школы, так что расспросить их люди не могли. Однако ситуация быстро прояснилась. Машину Энтайла все чаще стали замечать во дворе Фэй, и местные жители пришли к общему мнению, что эта греховная пара возобновила отношения.

Некролог, опубликованный в «Бейвуд-Пресс», сообщал, что Чарли Хьюм из Дрейкз-Лендинг пал духом после тяжелого недуга и в припадке депрессии «ушел из жизни». В статье упоминалось, что он перенес сердечный приступ и в тот злополучный день был выписан из госпиталя. В тексте не говорилось ни слова о Натане Энтайле, и последняя фраза гласила, что Чарли оставил свою жену безутешной вдовой, а дочерей Элси и Бонни – несчастными сиротами. Заголовок статьи: ЧАРЛИ Б. ХЬЮМ ЗАВЕРШИЛ СВОЙ ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ.

Наша группа решила составить более полный отчет о произошедших событиях, и я по просьбе коллег изложил факты в хронологической последовательности. Описывая отношения Фэй и Натана, я информировал общественность о том, что подлинной причиной гибели Чарли был не упадок духа из-за плохого состояния здоровья, а измена его жены, которая вступила в любовную связь с другим мужчиной. К сожалению, «Бейвуд-Пресс» отказалась печатать такой документ. Газета даже не удосужилась подтвердить получение письма, хотя я должен честно признаться, что никто из нас не указал в конце текста свои имена или номера почтовых ящиков. Мы боялись судебного иска, который Фэй могла выдвинуть в связи с публикацией компрометирующего материала.

Впрочем, от «Бейвуд-Пресс» ничего не зависело. И мой полный отчет не изменил бы ситуацию. Дело в том, что все жители нашего края уже знали правду. Об этой истории говорили на почте и в магазинах, причем несколько недель подряд. Вот так и нужно поступать в демократическом обществе. Люди должны обладать подлинными фактами. Иначе как они смогут судить о произошедшем?

Говоря о социальном осуждении, я хотел бы отметить еще одно наше наблюдение: почти все население Марин-Каунти было настроено против Ната и Фэй. Довольно часто мы слышали нецензурную брань, обращенную в их адрес. Конечно, люди не высказывались в присутствии детей или в глаза этой парочке. Занятия «Синички» по-прежнему проводились под руководством Фэй, и часто в ее доме. Она все так же посещала танцевальные курсы, и никто из женщин не запрещал своим детям гостить у ее девочек. Тем не менее в качестве осуждения и назидания за порочную связь местные жители перестали приветствовать Фэй и Натана, когда те проезжали мимо. Им больше не кивали головой на улицах и не махали руками в магазинах. Две-три фермерши, насколько я знаю, запретили своим дочерям приходить на вечеринки, которые изредка устраивались в доме Хьюмов. Впрочем, эта неприязнь могла сформироваться еще до смерти Чарли, например, после того, как наша группа обнародовала мой первый художественный отчет, который я представил на их суд. Миссис Хэмбро распечатала его и разослала по почте всем членам Республиканской партии в Марин-Каунти. Поэтому такие персоны, как Новато и Гор, получили подробную информацию.

Вероятно, Натан и Фэй почти не замечали общественного неодобрения. У них имелось множество своих проблем. Время от времени Элси и Бонни слышали обидные слова на игровых площадках. Однако позже это прекратилось, и опасения моей сестры развеялись. Фэй и Энтайл обустраивали собственную жизнь, и я не винил их за некоторую уединенность. Помимо моральных проблем и взаимоотношений с соседями им нужно было еще справляться с хозяйством.

Примерно через неделю я получил письмо из Сан-Рафаэля. Оно пришло от адвоката по имени Уолтер Сайр. Мистер Сайр просил меня приехать в его офис 6 апреля к десяти часам утра. Дело было связано с наследством Ч. Б. Хьюма.

Миссис Хэмбро провела медитацию и сказала, что я обязательно должен поехать туда. Более того, она пообещала подвезти меня в город. Поэтому утром, одолжив плащ, брюки и галстук у мистера Хэмбро, я поехал в Сан-Рафаэль и без пяти десять вошел в здание, в котором располагалась адвокатская контора. В офисе уже находились Фэй, ее дочери и несколько незнакомых мне людей. Позже я пообщался с некоторыми из них. Одни были родственниками Чарли, приехавшими из Чикаго, другие работали на его заводе в Петалуме. Натан Энтайл, конечно, не присутствовал.

Нам предложили сесть в кресла, и когда мы расселись, адвокат зачитал завещание, составленное Чарли. Я почти ничего не понял. Мне объяснили суть текста лишь через несколько дней. Всему виной был юридический язык, и я до сих пор не уверен, что правильно трактую некоторые детали завещания. Короче говоря, оно распределяло имущество и деньги Чарли. В основном он позаботился о дочерях, чего я и ожидал. Не доверяя своей жене, он некоторое время назад начал процесс извлечения капитала из активов завода. Все эти деньги были вложены в фонды и акции на имена детей еще до его смерти. Завод теперь почти ничего не стоил. Фактически от него осталась одна видимость.

По калифорнийскому закону об общей собственности, половина всех семейных активов принадлежала Фэй. Чарли в своем завещании не мог распоряжаться ее долей. Однако фонды и акции принадлежали детям, а не ему и Фэй. Фактически он передал большую часть капитала в руки девочек и позаботился о том, чтобы это состояние находилось под надзором мистера Сайра. Оно должно было перейти Элси и Бонни лишь после их совершеннолетия, то есть при достижении двадцати одного года со дня рождения. Девочки не только становились владелицами фондов и акций, но и получали его долю завода в Петалуме. Все акции и фонды, завещанные детям, отдавались под опеку брата Чарли, который приехал из Чикаго. Ему полагалось заботиться о капитале девочек и удовлетворять их текущие потребности. Детям позволялось жить с матерью, однако Чарли внес в этот пункт несколько важных условий.

Жене он оставил только «Бьюик», точнее, свою половину машины. По калифорнийским законам, Фэй владела половиной особняка и пятьюдесятью процентами всего имущества в доме. Чарли не мог запретить ей этого. Но он мог распоряжаться своей половиной. И он завещал эту долю мне!

Да-да! Мне и только мне! Поэтому Фэй владела одной половиной, а я получал другую. Что касается его доли в имуществе семьи, то Чарли передал ее детям. Он оставил мне почти столько же, сколько и Фэй, если не считать ее старого «Бьюика». Старого и не такого уж дорогого!

В самом длинном пункте завещания оговаривались условия относительно наших хозяйственных взаимоотношений. Ни я, ни Фэй не могли насильственно отстранить друг друга от владения домом. Тем не менее мы могли договориться о его продаже или совместном использовании.

Каждый из нас мог продать или отдать в аренду свою долю другому за сумму, которая будет признана Банком Америки в Пойнт-Рейс «разумной ценой». Кроме прочего, Чарли распределил между родственниками и друзьями небольшие суммы из семейного банковского счета, половина которого принадлежала ему и, соответственно, была внесена в завещание. Например, мне он завещал почти тысячу долларов на лечение у психиатра, если я захочу этим воспользоваться. В случае отказа эти деньги переходили к девочкам. И еще он оставил приличную сумму на похоронные расходы.

Поскольку Чарли покончил жизнь самоубийством, вся его страховка аннулировалась. Фэй ничего не выгадала от его кончины. Получилось так, что капитал достался девочкам, а не моей сестре. По калифорнийским законам, ее собственность состояла только из половины дома (и большого невыплаченного займа), а также половины завода (который почти ничего не стоил и должен был закрыться через пару лет). Конечно, она могла нанять адвоката и обратиться в суд, заявив, что добрая часть активов и фондов принадлежала ей. В них частично были вложены деньги Фэй. Она могла оспорить завещание и другими способами, указав, например, что ее «Бьюик» включили в завещание незаконно, потому что она купила его до вступления в брак. Насколько я понимаю, завещание с такими спорными пунктами может быть аннулировано в судебном порядке. Но Чарли предусмотрел особый пункт, связанный с возможным оспариванием его воли. В случае если бы Фэй начала тяжбу, распорядитель имущества детей, то есть его брат Сэм, должен был инициировать судебный процесс о лишении ее материнских прав.

При таком варианте событий опекун забрал бы девочек в свою семью. Я не думаю, что данное условие напугало бы мою сестру, но оно подразумевало множество карательных санкций. Сэм выполнил бы этот пункт во что бы то ни стало. Фэй подвергла бы свое имущество большому риску. Следует отметить, что Чарли несколько раз упоминал в завещании (хотя и смутно) о ее порочной связи с Натаном Энтайлом, и он указывал на меня, как на свидетеля этого безобразия. Несомненно, половина дома и сумма в тысячу долларов, которые он оставил мне, были стимулом для моего участия в судебном процессе о лишении Фэй материнских прав в случае, если бы она оспорила завещание. По крайней мере, я понял это именно так.

Она не стала оспаривать волю покойного мужа, хотя они с Натом обсуждали такую возможность. Я знаю, о чем говорю, потому что сам присутствовал при этом. Почему присутствовал? Потому что миссис Хэмбро помогла мне вернуться домой к сестре и ее деткам и, конечно, к Нату Энтайлу, который тоже поселился там. Теперь они уже не могли прогнать меня. Я владел половиной особняка. А Нату Энтайлу вообще ничего не принадлежало. В отличие от меня, у него не было законных прав находиться там. Поэтому, когда Клавдия Хэмбро привезла меня и мои вещи в Дрейкз-Лендинг на машине с откидным верхом, я, строго говоря, приехал в свой собственный дом.

Увидев меня, Фэй и Нат очень удивились. Они были настолько поражены, что молча наблюдали за тем, как я выгружал вещи из багажника и прощался с миссис Хэмбро. Затем я громко (чтобы они слышали) пригласил ее и остальную группу в гости и предложил использовать дом как одно из мест для наших встреч и дружеских посиделок. В ответ она помахала мне рукой и уехала.

– Ты хочешь сказать, что поселишься в доме без моего разрешения? – спросила Фэй. – Тебе не кажется, что сначала нам следовало бы обсудить этот вопрос?

– А что тут обсуждать? – торжественно сказал я. – У меня такие же права на дом, как и у тебя.

На этот раз я не стал селиться в подсобном помещении. Я был не слуга, а хозяин. И мне больше не нужно было выполнять за них грязную работу выносить из кухни мусор или мыть полы в ванных комнатах. Я чувствовал себя на вершине мира.

Они остались сидеть в гостиной, а я начал обустраивать студию под свой кабинет и спальню. Никто из них не вмешивался, но до меня доносились их сердитые голоса. Когда я развешивал одежду в шкафу, в комнату вошел Натан.

– Пойдем со мной, – сказал он. – Мы должны обсудить ситуацию.

Наслаждаясь своим положением и желая поскорее вернуться к своим делам, я последовал за ним в гостиную. Как было здорово сидеть на софе, а не уходить куда-то в заднюю часть дома, чтобы не мешать остальным!

– Поговорим о финансах, Джек, – произнесла моя сестра. – На какие деньги ты собираешься оплачивать счета за коммунальные услуги? Кроме прочих расходов, это двести сорок долларов в месяц.

Ее голос дрожал от злости.

– Половину придется платить тебе. То есть сто двадцать долларов ежемесячно. Плюс налоги и страховка жилья. Как ты планируешь расплачиваться?

Честно говоря, я еще не думал об оплате счетов. Возникшая проблема свела мою радость к нулю.

– Приняв половину владений, ты должен взять на себя пятидесятипроцентную оплату расходов, – добавил Натан. – Сюда же входят затраты на поддержание дома и всего хозяйства. Все поровну, Джек. Оплата тоже. А знаешь, сколько стоит электрический обогрев дома? Фэй не собирается тянуть эту лямку одна. Нам нужно уточнить твою долю.

– За электричество тебе придется платить пятьдесят долларов в месяц, – сказала Фэй. – Ну, и еще одна сотня за остальные удобства. Итого, ты будешь выкладывать по три сотни в месяц за свою половину дома. И это самый минимум.

– Перестань! – крикнул я. – Содержание дома не обходится в шесть сотен! Ты меня обманываешь!

Нат раскрыл картонную коробку, в которой Фэй хранила текущие счета. Он придвинул ко мне пачку векселей и чековую книжку.

– А ты проверь, как ведутся дела, – сказал он. – Пойми, Джек, если у тебя не хватит денег, твоя часть имущества будет продана за долги. Насколько мне известно, ты не можешь оплачивать свою половину счетов. И значит, ты не можешь жить в этом доме. Логично?

Я лишь улыбнулся, чтобы показать им, что я спокоен.

– Ослиная задница! – выкрикнула Фэй.

По ходу дальнейших оскорблений ее голос постепенно превращался в визг. Она повернулась к Нату и завопила:

– Это просто плата за то, чтобы он выступил против меня в суде! Чтобы он очернял нас с тобой омерзительной ложью! Бог мой! Чарли просто выжил из ума. Он стал сумасшедшим параноиком! А этот придурок приезжал к нему в госпиталь и вываливал на него свои фантазии.

– Успокойся, – сказал Нат.

Из них двоих он казался мне более толковым.

– Тебе лучше продать свою половину дома, – посоветовал он. – Прямо сейчас. Прежде чем ее обложат долгами и процентами за неуплату.

Энтайл начал записывать на листе бумаги какие-то цифры.

– Ты получишь примерно семь тысяч долларов, – сказал он. – Но из этой суммы будет вычтен налог на наследство. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Ты имеешь в виду, что мне выгоднее продать мою долю вам? – спросил я.

– Конечно! – ответила Фэй. – Иначе банк заберет почти все деньги, и ты опять останешься без цента в кармане.

Она посмотрела на Ната и добавила:

– И мы будем жить здесь вместе с Банком Америки.

– Но я не хочу ничего продавать.

– У тебя нет другого выбора, – возразил мне Нат.

Я промолчал, продолжая на всякий случай улыбаться.

– Вот текущий счет из банка, – объяснила Фэй. – Один из счетов. Смотри на цифру! Сто пятьдесят пять! У тебя найдется половина такой суммы? Это твоя доля. Ты должен будешь оплатить ее. Неужели ты думаешь, что я возьму твои расходы на себя? После того, что ты сделал! Сволочь! Дрянь!..

В конце концов она дошла до таких грязных ругательств, что даже Натан при этом поморщился. Мы провели в бесплодных спорах около часа, а затем Фэй ушла на кухню, чтобы приготовить себе мартини. К тому времени девочки вернулись домой от подружек. Они обрадовались, увидев меня, и я поиграл с ними в «аэроплан». Фэй и Нат, хмуря злые лица, наблюдали за нами. Я услышал, как Фэй сказала:

– Он общается с моими детьми. И что я смогу сделать? Ничего!

Она швырнула сигарету в камин, но промазала, и окурок покатился по полу. Натан подошел и поднял его. Какое-то время Фэй мерила шагами гостиную, а Энтайл сидел и мрачно смотрел на свои ботинки, изредка скрещивая ноги то так, то эдак. Устав играть с девочками и отправив их смотреть телевизор, я присоединился к Нату и Фэй. Сев в большое кожаное кресло, которое любил Чарли Хьюм, я сцепил пальцы на затылке и с довольной улыбкой откинулся назад.

Фэй почти минуту молча смотрела на меня. Затем она снова сорвалась на крик:

– Вот что я скажу! Никто не заставит меня жить в одном доме с этой ослиной задницей! Я не позволю ему играть с моими детьми!

Нат промолчал. Я притворился, что не слышал ее слов.

– Пусть лучше моя половина дома вообще пропадает! – продолжала Фэй. – Я или продам ее, или отдам.

– Лучше продай, – посоветовал Натан. – Это не так уж и трудно.

– А что мне делать сейчас? – спросила она. – Прямо сейчас? Этой ночью? Как я буду спать, когда он здесь?

Посмотрев на Энтайла, она обиженно пожаловалась:

– Он все время следит за нами. Мы даже шевельнуться не можем. Теперь нельзя ни ванну принять, ни кусочка мяса съесть!

– Не нужно так драматизировать, – сказал Натан и, встав, направился к ней.

Они вышли в патио и начали спорить о чем-то. На таком расстоянии я не слышал их слов. Чуть позже они сообщили мне о результатах разговора. Фэй и Нат решили покинуть особняк и переехать в домик, арендованный Энтайлом, тот самый, в котором он жил вместе с Гвен. На мой взгляд, отличный вариант. Но что делать с девочками? В лачугу Натана не вместилось бы четверо людей даже если учесть, что двое из них были детьми. Из его слов я понял, что там имелась только одна спальня и одна общая комната, в которой он по вечерам делал учебные задания. Плюс ванная и кухня.

Примерно в девять часов вечера они забрали девочек и увезли их с собой. Я не знал, куда они направились, в мотель или в дом Натана. Я остался один в пустом особняке, и мне предстояло провести в нем долгую ночь. Когда я сменил повседневную одежду на пижаму и приготовился лечь спать, меня охватило странное чувство. Ведь я разместился в кабинете Чарли, где он проводил много времени. Теперь он умер, и его жена уехала, забрав любовника и дочерей. Кроме меня, в доме не было ни души. Все прежние обитатели покинули особняк, хотя раньше упорно переносили здесь тяготы быта с момента постройки. А я кто такой? Мне стало стыдно. На самом деле я не был владельцем дома… его настоящим хозяином. Пусть по закону мне принадлежала половина здания, но сам я не считал ее своей. Таким же образом кто-то мог указать мне на кинотеатр или на автобусную станцию и сообщить, что я имею там долю собственности. Нечто похожее мне твердили с детских лет: будто я, американский гражданин, владею частью каждого моста, всех дамб и муниципальных строений.

Я мог бы неплохо жить в этом доме, но лишь короткий период времени. Он был уютным только потому, что здесь имелись все удобства и вкусная пища. Однако для обеспечения тепла мне следовало оплачивать половину счетов. Я должен был покупать себе продукты, как делал это, когда снимал комнату в Севилье. Никто не собирался жарить на углях сочное мясо и отдавать его мне за просто так.

Особняк покинули не только люди. Здесь, кроме выводка кур, больше не было живности. Куры теперь сами уходили по вечерам в свой сарайчик и спали там на насесте. Не было уток, коня и овец. И даже собаки. Трупы убитых животных увезли куда-то и, наверное, превратили в удобрения. Дом и окрестности стали безмолвными. Хотя время от времени я слышал, как перепела хлопали крыльями среди ветвей кипарисов. Они окликали друг друга звуками, похожими на клич подростков в Оклахоме, эх-хуху-ху-у. Прямо, как крик Оки.

Позже, когда я лежал на кровати в темном пустом доме, прислушиваясь к жужжанию холодильника на кухне и щелканью настенных термостатов, меня настигло понимание. Фэй, девочки и животные покинули особняк, но кто-то был рядом со мной. Чарли все еще обитал в этом доме. Он жил здесь, как прежде, с того момента, как дом был построен. Я слышал жужжание его холодильника. И именно он, а не кто-то другой установил термостаты, заботясь об экономии тепла. Звуки, которые я слышал в ночи, исходили от предметов, принадлежавших ему. Он никогда не покидал это место. И я знал, что это не просто слова. Я чувствовал его присутствие точно так же, как раньше, когда он пребывал в физическом мире.

Я слышал, осязал и обонял его. Всю долгую ночь я лежал и чувствовал его присутствие. Он никуда не уходил ни на секунду. Чарли был вечен и неизменен.

(восемнадцать)

В семь часов утра меня разбудил телефонный звонок.

В трубке послышался голос Фэй.

– Черт с тобой, – сказала она. – Мы купим твою половину дома. Дадим тебе тысячу долларов наличными. Остальную часть будем выплачивать в форме ежемесячных почтовых переводов по тридцать восемь долларов. Мы целую ночь сидели и высчитывали эти цифры.

– Но дело в том, что я хочу остаться здесь.

– Ты не можешь там оставаться, – ответила сестра. – Неужели до тебя еще не дошло, что все вещи в доме принадлежит или мне, или девочкам? Если мы захотим, то запретим тебе пользоваться холодильником и раковинами. Ты даже не сможешь дотронуться до полотенца в ванной. Не сможешь брать тарелки из шкафа над сушилкой. Бог мой! Ты не сможешь сидеть в кресле… И та кровать, на которой ты спал, тоже не твоя. Она не относится к дому, а является частью нашего имущества. Тебе принадлежит половина здания. Это стены, пол, потолок и окна, но не пепельницы и не простыни на кровати.

Как всегда, она начала сама себя заводить.

– Интересно, а как ты собираешься питаться? Могу поспорить, ты хотел пойти на кухню, открыть консервы и пакеты с едой. Но разве эти продукты твои? Нет! Они мои! И если ты съешь хотя бы кусочек, я подам на тебя в суд. Я отведу тебя в полицию и засажу в тюрьму!

Она была права. Поразительно, как я не понимал этого раньше.

– В твоих словах есть правда, – ответил я. – Мне нужно обзавестись своей мебелью.

– Наверное, я вызову грузчиков из Фэрфакса и вывезу из дома все, что там имеется, – заявила сестра.

– Хорошо, вывози.

Она застигла меня врасплох, и я не мог рассуждать разумно.

– Тупой идиот! – закричала Фэй. – Тебе останется пустой остов дома! Половина здания! Я буду получать доходы от завода и смогу оплачивать свои счета. А ты что будешь делать?

Она повесила трубку. Я оделся, причесал волосы, прошел на кухню и задумался о том, могу ли приготовить себе завтрак или нет. Что, если Фэй ворвется в дом вместе с шерифом и поймает меня за едой? Они могут обвинить меня в краже продуктов. Немного испугавшись, я отказался от мысли о завтраке. Зачем мне было рисковать? Я сходил в курятник и подбросил в кормушку зерна. Каким пустым выглядел теперь птичник. Ни уточек, ни селезней. Пустое корыто и труба для подачи воды. Чарли так и не закончил дренажную систему. На полу в соломенном гнезде я нашел одно яйцо. На куче мусора лежал пакет с пищевыми добавками для крепости яиц. Почти пятьдесят фунтов. Побродив по участку, я заглянул в конюшню, которую тоже построил Чарли. На стене висели седло и сбруя для коня ценой не меньше трехсот долларов.

Вернувшись в дом, я сел на пол у камина и задумался. Мои размышления продолжались все утро. Наконец я решил, что мне нужно найти работу с такой оплатой, чтобы хватало и на счета за дом, и на налоги, и на страховку. И еще мне нужно было покупать еду, потому что я понял, что Фэй и Нат не дадут мне ни крошки хлеба. Я смутно надеялся, что мы вернемся к старой системе, когда я ухаживал за детьми и присматривал за хозяйством, но без грязной работы и мытья полов. Взамен они снабжали бы меня вкусной едой и необходимой одеждой. Но из этой затеи ничего хорошего не вышло.

В конце концов я подсчитал, что должен зарабатывать почти пятьсот долларов в месяц. На такие деньги можно было содержать мою часть дома, однако сумма не включала в себя затраты на ремонт помещений и вполне возможные вызовы «Скорой помощи». Тем не менее я мог бы оплачивать счета, покупать одежду и подержанную мебель.

Любой план нуждается в осуществлении. Поэтому я вышел на дорогу, добрался на попутной машине до станции Пойнт-Рейс и начал искать работу. Первым мне попался гараж за углом. Я встретился с администратором, рассказал ему, что не являюсь механиком, но зато обладаю научным мировоззрением и аналитическим складом ума. Он ответил, что не имеет свободных вакансий. Тогда я перешел улицу и отправился в супермаркет. Там для меня тоже ничего не нашлось, даже такой обычной работы, как перетаскивание ящиков и размещение товаров на полках. В большом хозяйственном магазине мне сказали, что им нужен работник с водительскими правами. После этого я пошел на почту и поговорил с почтовым клерком. Он сообщил мне, что к ним принимают только тех людей, которые сдали особый экзамен для федеральных гражданских служб. Я обошел еще два гаража, три заправочные станции и аптеку. В небольшом кафетерии мне предложили вакансию посудомойщика. В магазине одежды и публичной библиотеке ответили отказом. Хорошей работы не было. Я зашел в продовольственный магазин, склад какого-то торгового центра и, наконец, отправился в банк.

Чиновник в банке был очень доброжелателен. Узнав, что я брат Фэй, он предложил мне сесть в кресло, и мы обсудили мое положение. Я сказал ему, что нуждаюсь в работе с большим окладом и хочу получать не меньше полутысячи долларов. Мужчина объяснил мне, что я не заработаю таких денег в мелком бизнесе, особенно в этих краях. По его мнению, мне следовало наняться рабочим на крупное ранчо в Пойнте или на элеватор в Олеме. Сгодилась бы также работа в дорожном управлении Петалумы или на одном из маяков береговой спасательной службы. Кроме того, я мог бы стать водителем школьного автобуса. К сожалению, у меня не было прав, и этот вариант не годился. В конце лета меня охотно взяли бы на сельскохозяйственные работы, однако сейчас был только апрель.

Из всех предложенных вариантов мне больше всего подходил труд на ферме. Во-первых, я любил животных; во-вторых, умел ухаживать за ними. Поблагодарив мужчину, я на попутной машине добрался до Инвернес и прошелся по нескольким ранчо. Это заняло весь день. Мне предложили доить коров и сказали, что на большее здесь рассчитывать нечего. Я вспомнил о первоначальном замысле Чарли в отношении меня. Каким же он был мудрым и прозорливым!

Между прочим, дойка коров показалась мне очень интересной работой. Но за нее предлагали полтора доллара в час, а этого не хватало на оплату хозяйственных счетов. К тому же мне пришлось бы жить на ранчо, что полностью противоречило главной цели моих поисков работы. Поэтому я отказался от дойки коров. К вечеру, почувствовав усталость и разочарование, я на попутках добрался домой. К счастью, фермеры на одном из ранчо оказались настолько добрыми людьми, что накормили меня обедом. В противном случае я не съел бы ни крошки за весь день. Вернувшись домой в девять тридцать вечера, подавленный, усталый, безработный и голодный, я включил свет в гостиной и зажег огонь в камине. Конечно, дрова принадлежали Фэй и девочкам, но в помещении было очень холодно, поэтому я решился на осознанное воровство. Тем более что старые газеты, которые мы использовали для растопки, тоже не были моими, как и молочные пакеты, которые обычно сжигались в камине. Все мои вещи, привезенные из дома Хэмбро, находились в студии.

Вспомнив о миссис Хэмбро, я подумал, что кто-то в нашей группе мог бы подыскать мне работу с окладом в полтысячи долларов. Рискуя быть пойманным, я позвонил Клавдии Хэмбро. Хотя эта женщина симпатизировала мне, она сказала, что я не имею ни малейшего шанса на такой большой заработок. В сельской местности плата за труд была значительно ниже, чем в Сан-Франциско. И даже там пятьсот долларов в месяц – это весьма высокий оклад.

В десять часов вечера, когда я грелся у камина, зазвонил телефон. В трубке послышался голос Фэй. Она звонила из мотеля.

– Я приезжала днем, но тебя не было, – сказала она. – Где ты шлялся?

– Да так…

– Ты собираешься использовать деньги, оставленные тебе на психиатрическую помощь?

– Я еще не думал об этом.

– Возможно, тебе стоит повидаться с доктором Эндрюсом. Он согласился провести с тобой сеанс психоанализа. Знаешь, почему ты не хочешь продавать свою часть дома? Я поговорила с ним, и он сказал, что ты идентифицируешь себя с Чарли и хочешь отомстить за его смерть. Ты считаешь нас ответственными за его самоубийство. Вот почему ты не желаешь продавать мне свою долю. Бог мой! Подумай о детях. Они жили в этом доме с тех пор, как он был построен. Мы построили его для них, а не для себя. Мой чокнутый покойный муж оставил мне завод, который ничего не стоит. Я едва свожу концы с концами. Мне нужен этот дом! Я никому его не отдам! Могу поспорить с тобой на доллар, что ты его никогда не получишь. И у тебя нет денег на оплату счетов. Неужели ты не понимаешь? Попробуй оплатить хотя бы счет за воду. Это всего лишь полсотни долларов.

Я промолчал.

– Думаю, нам нужно встретиться и обсудить наши дела, – продолжала Фэй. – Мы подъедем через пятнадцать минут.

Я собирался сказать ей, что ужасно устал и вот-вот пойду спать, однако в телефоне зазвучали короткие гудки. Она положила трубку. Ей даже в голову не пришло спросить, хочу ли я обсуждать с ней какие-то вопросы. Она всегда была такой. Ничто не могло изменить ее решений.

Впав в еще большую депрессию, я сидел и ждал, когда они приедут. В каком-то смысле Фэй была права. Дом принадлежал детям Чарли, и поскольку сестра не желала жить вместе со мной, девочки тоже не могли вернуться сюда, пока я оставался в особняке. Фэй считала его своим, и это в некоторой степени соответствовало истине. Он не был ее домом в том смысле, который она вкладывала в свои слова. Однако особняк принадлежал ей больше, чем кому-либо другому. Фактически этим домом владел Чарли, и он поделил его между мной и сестрой, желая, чтобы мы жили одной семьей. Чарли полагал, что раз мы с Фэй брат и сестра, то могли бы ужиться друг с другом. Что он думал о Энтайле, я не знаю. Возможно, Чарли не знал, что Гвен бросила Ната и их брак распался. Наверное, он надеялся, что отношения между Фэй и Натаном окажутся временной прихотью. Кстати, так думал не только он. Никто из местных жителей не верил, что их интрижка продлится долго. Если бы Чарли не застрелился, а простил бы Фэй, то ее связь с Энтайлом тут же бы оборвалась. Конечно, жаль, что он не подумал о таком варианте. Одно его возвращение домой положило бы конец коварной измене, по крайней мере, помешало бы их встречам и физической близости. С другой стороны, они могли бы придумать какие-то новые хитрости. Как бы там ни было, Чарли поступил по-своему. Он хотел наказать ее за проступок. И здесь я с ним вполне согласен. Она заслужила сурового возмездия. Но в конечном счете Фэй перехитрила мужа и заставила его покончить с собой. Он составил хорошее завещание и почти лишил ее состояния, однако у нее по-прежнему была жизнь, дети и половина дома. Плюс машина и молодой любовник. А от Чарли осталось только постоянное присутствие, которое я остро ощущал в доме уже вторые сутки.

Даже теперь, сидя у камина и размышляя над этой дилеммой, я чувствовал Чарли повсюду в доме, в той же мере, в какой он присутствовал здесь, будучи живым. Это присутствие было особенно сильным в студии, где он работал вечерами. Хотя я ощущал его и в столовой, где он ел, и в гостиной, где стояло кресло Чарли. Оно немного ослабевало в детских комнатах и в спальне девочек. В мастерской, где Фэй месила глину, присутствие Чарли вообще не ощущалось.

Конечно, жаль, что он не понял простой вещи: если бы ему удалось убить мою сестру, никто не стал бы от этого счастливым. Подумать только, какой эффект гибель матери произвела бы на детей! Их жизни были бы разбиты. А самого Чарли ждал бы новый сердечный приступ и смерть, если только он не планировал застрелиться после расправы над Фэй. Нат Энтайл уже потерял свою жену. Его короткий брак дал трещину и развалился. Смерть Фэй лишила бы его всего. Кто бы от этого выиграл?

Но самой большой глупостью Чарли было убийство животных. Оно потрясло меня больше всего. Я так и не понял логики его действий.

Он ненавидел Фэй, а не животных. Вряд ли Чарли считал их предателями, хотя собака быстро приучилась ластиться к Энтайлу, а не облаивать его, как чужака. Но тогда, если следовать этой логике, он должен был убить и дочерей – Натан им тоже нравился. Возможно, Чарли хотел прикончить и меня. Я часто играл с его дочками…

Наверное, он так и планировал сделать. В любом случае овцы и утки относились к людям в равной степени пугливо. И если принять в расчет их ограниченный ум, они хранили ему верность и продолжали жить в сарае и птичнике, которые он построил.

Обдумав ситуацию, я решил, что Чарли не собирался убивать животных. Находясь в госпитале, он мечтал о возвращении домой. Но затем что-то изменилось, что-то изменилось в нем самом, и это повлекло за собой перемену участи для всех обитателей его дома. Он сделал то, чего не мог не сделать. Как бы там ни было, я чувствовал и чувствую теперь, что настоящие причины его поступка выходят за грань моего понимания. Для меня такой тип необразованного полуварварского ума остается непостижимым. Им двигали не выводы научной логики, а грубые инстинкты. Возможно, он отождествил себя с животными и начал путь самоубийства с их уничтожения. Похоже, он знал в глубине души, что не справится с Фэй, и поэтому убил себя, а не ее. Или он просто заменил одно намерение другим. Я думаю, он решил покончить с собой с того самого момента, когда купил оружие.

В этом случае он ни в чем не виноват. По крайней мере, большой вины на нем нет.

Интересно, как все запутывается, когда в события вовлечен человек с ненаучным складом ума, когда знанию и логике противопоставляются инстинкты. Вот почему поведение толпы непредсказуемо. Это научный факт.

Звук подъезжавшей машины прервал мои размышления, и я, поднявшись на ноги, направился к двери. Нужно было включить освещение на въездной дорожке, чтобы Фэй и Нат не врезались в крыльцо. К моему удивлению, из машины вышел только один человек. Это был Энтайл.

Моя сестра не приехала.

– Где Фэй? – спросил я.

– Кто-то должен был остаться с девочками, – ответил Натан.

Он вошел в дом и закрыл за собой дверь. Его логичное на первый взгляд объяснение не убедило меня. Интуиция подсказывала мне: сестра решила, что ноги ее не будет в этом доме, пока я нахожусь здесь. Эта догадка опечалила меня.

– Иногда двум мужчинам легче обсуждать дела без присутствия женщин, – сказал Натан.

– Ага, – согласился я.

Мы прошли в гостиную и сели в кресла лицом друг к другу. Глядя на Энтайла, я начал гадать, сколько ему лет. Интересно, он старше меня или моложе? Скорее всего, возраст у нас был одинаковый. Но как мало он добился в своей жизни. Его семья распалась. Его связь с замужней женщиной довела до смерти невинного человека. Кроме того, как я слышал, он с трудом обеспечивал свое существование. Честно говоря, Нат превосходил меня только в одном – своей внешностью. Его округлое и приятное лицо обрамляли коротко подстриженные черные волосы. Несмотря на высокий рост, он не выглядел худым и костлявым. Фактически он напоминал мне игрока в теннис, спортсмена с длинными ногами и руками, но в хорошей физической форме. Еще мне импонировал его интеллект.

– Да, – сказал я. – Ситуация не из легких.

– Кто бы сомневался.

Мы посидели молча какое-то время. Нат закурил сигарету.

– Джек, ты ведешь себя, как собака на сене, – сказал он. – Мы оба знаем, что ты не сможешь выкупить долю Фэй. И даже если тебе удастся заработать большие деньги, это будет единичный случай. Такой дом тебе не по карману. Его содержание требует огромных денег. Совершенно непрактичное строение. Лично я рад, что Фэй уехала отсюда. Слишком накладно платить за отопление. Я лучше уговорю ее продать особняк и переехать в более скромное место, в какой-нибудь старый дом.

– Она собирается жить здесь, – возразил я Энтайлу.

– Да, ей нравится тут. Но если будет нужно, она откажется от дома. Я думаю, что такой момент наступит очень скоро. Вряд ли Фэй по силам содержать особняк, тем более что Чарли не оставил ей денег. В каком-то смысле речь идет не о банкротстве, а о поддержании социального статуса, к которому она привыкла.

Поднявшись с кресла, Энтайл зашагал по гостиной.

– Я понимаю тебя, Джек. В таком доме действительно хочется жить. Но для его содержания требуется большое состояние. Ты должен быть готов к ежемесячным выплатам огромных сумм. Относительно бедный человек может стать заложником дома и положить всю жизнь на оплату счетов и страховок. Лично я не хотел бы оказаться в таком положении. Надеюсь, что этого не произойдет.

Казалось, что он вел не диалог, а монолог и просто излагал вслух свои мысли.

– Вы с Фэй решили пожениться? – спросил я.

Натан кивнул.

– Только сначала мне нужно оформить развод с Гвен. Если мы с Фэй зарегистрируем брак в Мексике, нам не придется пережидать положенный срок траура.

– Чарли почти не оставил ей денег. Ты не собираешься переходить на полный рабочий день, чтобы содержать Фэй и девочек?

– Детей поддержит опекунский фонд. А Фэй хватит доходов от завода и ее собственности во Флориде. Во всяком случае, в долги она не влезет.

– Знаешь, Нат, я не хочу отказываться от своей доли. Мне нравится жить в этом доме.

– Не сходи с ума, – повернувшись ко мне, заявил Энтайл. – Бог мой, здесь три ванные и четыре спальные комнаты. Неужели ты хочешь жить один в огромном особняке? Его строили для семьи в пять-шесть человек. Тебе сгодится комната в каком-нибудь меблированном доме.

Я не знал, что ответить.

– Ты здесь спятишь, – продолжил Натан. – Все время один и один. Когда Чарли попал в госпиталь, Фэй едва не свихнулась от одиночества. А ведь с ней были девочки.

– И ты, – добавил я.

Он не стал комментировать мое замечание.

– Видишь ли, Натан, я должен остаться здесь.

– Почему?

– Потому что это мой долг.

– Долг? Перед кем?

– Перед ним, – не подумав, ответил я.

Слова сами вырвались изо рта, и он без труда догадался, о ком я говорил.

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя обязанным Чарли? За то, что он оставил тебе половину дома? И поэтому ты вынужден жить здесь?

– Не совсем так.

Я не хотел говорить ему о своем тайном знании. О том, что Чарли по-прежнему жил в особняке.

– Джек, на самом деле не важно, долг это или не долг. Ты не можешь оплачивать счета. У тебя просто нет выбора. Ты должен отказаться от своей половины дома. Есть только два варианта: либо ты продашь ее и получишь какие-то деньги, либо все потеряешь и влезешь в долги. Приняв от нас тысячу долларов, ты прекрасно устроишься в городе. Мы будем посылать тебе ежемесячные переводы. Ты снимешь комнату, купишь стильную одежду, будешь питаться в хороших ресторанах. Прогулки по вечерам! Веселье с друзьями! Разве это плохо? И еще ты можешь использовать деньги, оставленные тебе для психиатрического лечения. Пройдешь курс терапии, станешь здоровым и умным парнем. Оцени перспективы!

Фразу «Оцени перспективы!» он позаимствовал у моей сестры. Интересно наблюдать, как словарный запас одного человека передается другим. Каждый, кто общался с Фэй, в конечном счете начинал повторять «Бог мой!» и «за всю свою жизнь». Не говоря уже о ругани.

– Мне не хочется покидать этот дом, – ответил я.

И тут мне вспомнилось нечто, о чем я едва не забыл.

Смешно сказать, но Нат Энтайл вообще не знал об этом. И даже если бы знал, то не смог бы принять как весомый довод. В конце апреля наступал конец света. Глупо было заботиться о том, что случится дальше. Мне требовалось продержаться здесь около месяца, не вечность, а определенное количество дней. И потом никто уже не будет приставать ко мне с разговорами о счетах за электричество и на содержание дома.

–

Я сказал Натану, что еще не принял окончательного решения. Мне действительно нужно было обдумать его. Энтайл уехал, а я просидел в гостиной почти всю ночь, размышляя над ситуацией.

Наконец, около четырех часов утра, решение сложилось окончательно. Я ушел в студию, лег в кровать и заснул. Этот сон был нужен мне. Он освежил мой разум и наполнил меня новыми силами. Проснувшись в восемь часов, я принял душ, побрился, оделся, съел хлопья с сорокапроцентным содержанием отрубей, затем полакомился тостом и джемом. Все это стоило недорого. Выйдя на дорогу, я поймал попутку и добрался до Инвернес-Хай. Там находилось одно заведение, в котором мне могли бы предложить чудесную работу. Я имею в виду ветеринарную лечебницу, не ту, где лечат больных собак и кошек, как в городе, а ту, где оказывают помощь овцам, лошадям и крупному рогатому скоту. Это была ветлечебница для сельской местности. И поскольку я однажды работал в подобном месте, мне казалось, что у меня имелись неплохие шансы на трудоустройство.

Однако после беседы с ветеринаром я понял, что лечебница была семейным бизнесом. Персонал состоял из доктора, его жены, отца и десятилетнего сына. Мальчик кормил и поил животных, а также ухаживал за ними. Именно на эту работу я и хотел устроиться. Мне пришлось возвращаться обратно в Дрейкз-Лендинг. Видит Бог, я старался использовать каждую возможность.

Придя домой в двенадцать тридцать, я позвонил Энтайлу. Трубку подняла Фэй. Очевидно, Нат был на работе или что-то делал по дому.

– Решение принято, – сказал я сестре.

– Бог мой! – ответила она.

– Я отдам тебе свою половину дома за тысячу долларов и ежемесячные выплаты. Но ты должна позволить мне пожить здесь весь апрель. И еще разреши мне использовать мебель, еду и удобства…

– Ладно, договорились, – сказала Фэй. – Только слушай, ослиная задница! Даже пальцем не притрагивайся к стейкам в холодильнике. Ни к ребрышкам, ни к филе, ни к нью-йоркским вырезкам. Они, между прочим, стоят по сорок долларов за штуку.

– Хорошо. Стейки не трону. Но все остальные продукты, которые я найду, будут считаться моими. И я хочу получить тысячу долларов сейчас. Максимум через день или два. Кроме того, давай договоримся так, что я не буду платить по счетам за этот месяц.

– Хрен с тобой, Джек! Нам нужны вещи. Детские, мои, миллионы вещей. Я не хочу перевозить их туда и обратно. Зачем тебе торчать там целый месяц? Может, ты уберешься куда-нибудь? Поживешь у этих чокнутых Хэмбро или уедешь в Сан-Франциско.

Ах, сестра, сестра! Даже согласившись с моими условиями, она пыталась выгнать меня из дома. Я понял, что по-хорошему нам с ней не договориться.

– Передай Натану, что я готов отдать вам свою долю. При условии, если вы разрешите мне пожить здесь в течение месяца. Детали сделки я буду обговаривать с Энтайлом. Ты слишком ненаучная особа.

Обменявшись еще парой фраз, мы попрощались, и я положил трубку телефона. Пусть бумаги пока не были подписаны, но я считал, что мы заключили обоюдный договор. Дом был моим до конца апреля или, точнее, до двадцать третьего числа.

(девятнадцать)

В девять часов утра Энтайл встретился с адвокатом и вместе с ним направился по коридору сан-рафаэльского суда к массивной двери третьего зала. Здесь их ожидал свидетель – дородный учитель географии, который был общим знакомым Натана и Гвен. Поприветствовав друг друга, они покинули здание и направились в кафе через дорогу. Там адвокат рассказал им, что он планирует сделать во время заседания. Нат и свидетель никогда до этого момента не бывали в суде.

– Вам не о чем тревожиться, – сказал адвокат. – Вы встанете на помост, и я задам вам несколько вопросов. Все время отвечайте словом «да». Например, я спрошу вас, правда ли, что вы женились 10 октября 1958 года? Вы ответите «да». Затем я спрошу, правда ли, что в последнее время вы жили в Марин-Каунти? Или такой вопрос: правда ли, что ваша жена обращалась с вами грубо, что заставляло вас испытывать чувство острого унижения в присутствии других людей? И правда ли, что подобное поведение причиняло вам психические и физические страдания, мешало работать и жить, в связи с чем вы уже не могли выполнять взятые вами обязательства так, чтобы сохранить свое достоинство?

Адвокат говорил очень быстро и все время размахивал правой рукой. Энтайл заметил, что его ладони, совершенно лишенные волос, были неестественно белыми и гладкими, с маникюром на ногтях. Судя по этим почти женским рукам, адвокат никогда не занимался физической работой.

– А мне что делать? – спросил свидетель.

– Вы выйдете на помост после мистера Энтайла. Вас попросят говорить суду правду и только правду. Вы дадите клятву. Затем я спрошу вас: правда ли то, что вы живете в Аламеде свыше трех месяцев и свыше года в штате Калифорния. Вы ответите мне «да». Тогда я спрошу вас, правда ли то, что в вашем присутствии ответчица, миссис Энтайл, обращалась с мистером Энтайлом в грубой манере, которая влекла за собой намеренное оскорбление его достоинства? И правда ли то, что вы видели, как он после этого замыкался в себе, страдал от физической и моральной обиды, а впоследствии даже обращался к врачу? Вы ответите мне «да» и добавите, что раньше никогда не видели мистера Энтайла настолько подавленным и униженным…

Адвокат сделал резкий жест рукой.

– Что с той поры он постоянно выглядел нездоровым, и явно страдал от оскорблений, нанесенных ему миссис Энтайл.

Посмотрев на своих подопечных, он строго добавил:

– Поймите, мы должны делать упор на плохое поведение миссис Энтайл. Причем вам недостаточно заявлять, что она вела себя с вами плохо, например, все время спала, ворчала и тому подобное. Нет, суд должен поверить, что вы действительно страдали, и вследствие этого в вашем здоровье проявились те или иные изменения.

– Изменения в худшую сторону, – подсказал свидетель.

– Да, – подтвердил адвокат. – Изменения в худшую сторону.

Он посмотрел на Натана и резко взмахнул рукой:

– Я собираюсь задать вам следующие вопросы. Верно ли то, что вы всеми силами старались улучшить отношения с миссис Энтайл и тем самым пытались спасти ваш распадавшийся брак? Верно ли, что она демонстрировала вам абсолютное пренебрежение к семейному счастью и вашему здоровью? Вы ответите «да» и добавите, что она часто покидала дом на довольно долгие периоды времени, не желала информировать вас о своем времяпрепровождении, то есть, мягко говоря, не вела себя как верная жена.

Потягивая кофе, Нат думал о том, что его ожидало ужасное испытание. Он сомневался, что сможет пройти через это судилище.

– Не волнуйтесь, – сказал адвокат и похлопал Энтайла по плечу. – Это просто ритуал. Вы встаете, произносите нужные слова и получаете то, что хотите. Я имею в виду документ о разводе. Если вам будет трудно говорить, просто отвечайте «да». Просто отвечайте утвердительно на все мои вопросы, и мы покончим с этим делом за двадцать минут.

Он посмотрел на часы.

– Нам пора возвращаться. Я не знаю этого судью, но заседания начинаются ровно в девять тридцать.

Адвокат был из Аламеды. Полгода назад он представлял интересы Ната и Гвен в имущественном споре с соседями. Его напористость понравилась Натану. Он без труда уладил дело в их пользу.

Они вернулись к зданию суда. Поднимаясь по ступеням, свидетель и адвокат обсуждали какие-то вопросы, связанные со штрафными санкциями в бракоразводных процессах. Нат не слушал их. Его взгляд скользнул по старику, сидевшему на лавке с тростью на коленях, затем по толпе горожан на пыльном тротуаре. День был ясным и теплым. В воздухе пахло первыми цветами. Вокруг здания суда сооружались ремонтные леса. Рабочие в спецовках поднимали лестницы. Очевидно, здание готовили к косметическому ремонту. Входя в вестибюль, им пришлось пригнуться под провисшими веревками.

У двери в третий зал для заседаний Нат спросил у адвоката:

– Я успею сходить в туалет?

– Если только поспешите, – ответил тот.

Вбежав в мужской туалет (довольно чистый для подобного места), Энтайл проглотил транквилизатор, который дала ему Фэй. Он торопливо вернулся в зал и обнаружил, что адвокат и свидетель стоят возле двери. Адвокат подхватил Натана под руку и хмуро вывел его в коридор.

– Я поговорил с судебным приставом, – сказал он шепотом. – Этот судья не позволяет адвокатам вести дела за своих клиентов.

– То есть? – спросил Энтайл.

– То есть я не смогу задавать вам вопросы. Когда вы выйдете к трибуне, вам придется отвечать на свой страх и риск.

– А вы можете подсказывать нам ответы? – спросил свидетель.

– Нет. Вам придется излагать свои показания самостоятельно.

Адвокат потащил их обратно к залу.

– К счастью, мы будем не первыми. Послушайте, как разбираются другие дела и извлеките из этого то, что посчитаете полезным.

Он открыл дверь, пропуская Натана и свидетеля. Сев на деревянную скамью, словно в церкви, они начали слушать свидетельские показания женщины средних лет. Та рассказала жуткий случай о том, как на вечеринке с барбекю в Сан-Ансельмо мистер Джордж Хизерс или Физерс облил кофе миссис Физерс и вместо извинений в присутствии десятка гостей обозвал ее дурой и никудышной матерью. Когда свидетельница замолчала, судья, седой полный мужчина шестидесяти лет, облаченный в выцветшую мантию, с гримасой отвращения спросил:

– Как это повлияло на истицу? Поступок мужа отразился на ее здоровье?

– Еще бы! – ответила свидетельница. – Я никогда не видела ее такой несчастной. Она сказала, что больше не намерена терпеть рядом с собой мужчину, который обращается с ней подобным образом. Он превратил ее в посмешище в глазах других людей.

Дело подошло к концу. За ним последовало следующее, похожее по сути, но с новыми фигурантами.

– Это крутой судья, – прошептал Натану адвокат. – Он может создать большие проблемы и настоять на разделе имущества.

Нат почти не слышал его. Транквилизатор начал действовать. Он смотрел из окна на лужайку, на витрины больших магазинов и машины, которые проезжали по улице.

– Обязательно скажите судье, что собираетесь обратиться к доктору, – продолжил адвокат. – Пожалуйтесь, что жена превратила вас в больного человека. Скажите, что недавно она уехала с каким-то мужчиной и отсутствовала целую неделю.

Энтайл молча кивнул.

К трибуне вышла молодая темноволосая женщина. Она начала тихо рассказывать, как муж избивал и оскорблял ее.

«Гвен не била меня, – подумал Нат. – Но она привела того дурня, которого я увидел на кухне, когда приехал домой. Мне нужно сказать судье, что она пьянствовала с другими мужчинами. Да! И когда я спрашивал ее, кто они такие и что делают в моем доме, она оскорбляла меня бранными словами».

Адвокат повернулся к свидетелю и торопливо зашептал:

– Внимательно выслушайте все, что скажет мистер Энтайл. Это даст вам нужные ориентиры для вашей речи.

– Хорошо, – ответил свидетель.

«Она оскорбляла меня и заставляла страдать, – фантазировал Натан. – Я начал терять вес и принимать транквилизаторы. Лежа ночами без сна в холодной постели, я думал о том, как заработать деньги, а она пропивала их и ничего не говорила мне об этом. Когда Гвен в первый раз не ночевала дома, я обзвонил всех знакомых, но это лишь дало им понять, что мне не было известно, где и с кем моя жена проводит время. Она снимала с моих кредитных карточек большие суммы якобы за услуги заправочных станций. Она била меня, расцарапала лицо, обзывала плохими словами в присутствии других людей. Гвен всегда говорила, что ей больше нравится компания ее друзей-алкоголиков, а меня она совсем не уважала».

Энтайл повторял в уме эти фразы снова и снова.

Чуть позже он подошел к трибуне и повернулся лицом к почти пустому залу. На заседании присутствовало лишь несколько человек. Левее и ниже помоста стоял его адвокат. Он держал в руках стопку бумаг и что-то быстро говорил судье. Свидетель тихо сидел в первом кресле боковой кабины.

– Ваше имя Натан Рубен Энтайл? – спросил окружной прокурор.

– Да, – ответил Нат.

– Вы живете в Пойнт-Рейс в Марин-Каунти?

– Да.

– Правда ли, что вы жили в Калифорнии больше года и свыше трех месяцев в Марин-Каунти? Правда ли, что вы являетесь истцом верховного суда Марин-Каунти в деле о разводе с миссис Энтайл? Правда ли, что брак между вами и миссис Энтайл был прекращен 10 марта 1959 года и что с той поры вы больше не проживали вместе?

После каждого вопроса Нат кивал головой и отвечал «да».

– Вы можете назвать суду причины, по которым хотите развестись с миссис Энтайл, – спросил окружной прокурор.

Адвокат сделал шаг назад. В зале было шумно. Другие адвокаты шепотом консультировали своих клиентов, а двое мужчин в пятом ряду лениво переговаривались друг с другом. Нат начал говорить:

– Причин, ваша честь, несколько…

Он замолчал, почувствовав усталость и слабость. Действие таблетки принесло ощущение тяжести.

– Ее никогда не было дома, – сказал Энтайл. – Она всегда где-то шлялась и возвращалась только под утро. Когда я спрашивал, где она была, жена обзывала меня и кричала, что это не мое дело. Но она никогда не скрывала, что предпочитает мне компанию своих друзей-алкоголиков.

Он снова запнулся. Что еще сказать? Как продолжить?

Его взгляд тянулся к лужайке за окном, к зеленой траве, освещенной солнцем. Ему ужасно хотелось спать. Глаза едва не закрывались сами. Голос отказывался плести слова. Чтобы оформить их в членораздельную речь, Натану приходилось прилагать усилия.

– Казалось, что в ней осталось лишь презрение ко мне, – продолжил он. – Я ни в чем не мог положиться на нее. Она делала все по-своему и вела себя как незамужняя женщина. Наш брак ее не интересовал. Из-за переживаний и депрессии я заболел. Мне с трудом удавалось заработать на жизнь. В конечном счете я был вынужден обратиться к врачу.

Он испуганно замолчал, но, к счастью, вспомнил заготовленное имя.

– К доктору Роберту Эндрюсу из Сан-Франциско.

– Какой природы была эта болезнь? – спросил судья.

– Она называется психоневротическим недугом, – ответил Натан.

Он вопросительно посмотрел на судью, но тот не стал комментировать его ответ. Нат снова вернулся к рассказу:

– Я вдруг обнаружил, что не могу сосредоточиться на работе. Друзья и знакомые стали замечать перемены в моем поведении. Нервный срыв длился долго. Однажды я даже заплакал. Жена стояла на крыльце и выкрикивала мне оскорбления. Их услышал священник. Он попытался вразумить ее, но она прогнала его и послала к черту.

Это был тот день, когда Гвен перевозила вещи. Кто-то из соседей понял, что случилось непоправимое и что их брак находился на грани развала. Эти люди попросили доктора Себастьяна примирить Энтайлов, и старый священник приехал к ним на своем «Хадсоне» марки 1949 года. Гвен стояла на крыльце со стопкой белья в руках и кричала Нату, что он бесстыжий ублюдок и что она отдала бы дьяволу душу, лишь бы его забрали в ад. Священник выслушал ее тираду и без слов уехал прочь. Очевидно, он решил не вмешиваться в их дела или просто понял, что уже слишком поздно и ничего хорошего не выйдет. Наверное, слова Гвен раскрыли ему истинную ситуацию, и он побоялся взваливать на себя нелегкое бремя. Себастьян действительно был стар и очень слаб.

Энтайл с тоской смотрел на зеленую лужайку и улицу, освещенную солнцем, на магазины и прохожих. Он вспоминал недавнее прошлое. Когда Гвен собрала вещи, Нат отвез ее к родным в Сакраменто. Он даже отдал ей фотографии, которые носил в своем бумажнике.

Зал затих, ожидая продолжения истории. Всем хотелось услышать, какие дополнительные доводы он приведет в обвинительней речи.

– Это было невыносимо. Она все время сравнивала меня с другими мужчинами и утверждала, что я им в подметки не гожусь. Возвращаясь с работы, я находил перед домом чужие машины, а в гостиной незнакомых мне людей. Когда я спрашивал ее, кто они такие, жена начинала кричать и обзывала меня словами, от которых даже у ее дружков краснели лица. Если некоторые из них пытались уйти, она заставляла их остаться.

«Как странно, – думал он. – Я стою у судейской трибуны и лгу, как никогда в жизни».

– Иногда она в ярости ломала предметы, которые имели для меня ценность.

Собирая вещи, Гвен нашла в шкафу гипсового кота, которого они выиграли в парке аттракционов. Она взяла его в руки и начала думать, в какую сумку уложить. Натан сказал, что это был его приз. Тогда она швырнула гипсового котика в него, и тот, ударившись о стену рядом с ним, разлетелся на мелкие части.

– Эти приступы необоснованной злобы случались с ней довольно часто, и в такие моменты она не могла контролировать себя.

Адвокат закивал ему головой, как показалось Нату, несколько нетерпеливо. Энтайл понял, что сказал достаточно, и спустился с помоста. Его место занял свидетель. Нат сел на боковую скамью и стал слушать речь учителя. Свидетель лгал, что он часто заходил в дом Энтайлов и находил Натана одного. Когда же там бывала миссис Энтайл, он слышал много оскорблений и необоснованных упреков, которые она выкрикивала в адрес супруга.

Судья подписал какой-то документ, затем обменялся парой фраз с адвокатом, после чего тот поманил своих подопечных и вывел их из зала в коридор.

– Он принял иск? – спросил Энтайл.

– Конечно, – ответил адвокат. – Теперь мы спустимся в секретариат и получим копию предварительного постановления.

По пути свидетель посмотрел на Энтайла и тихо сказал:

– Знаешь, Нат, твоя Гвен – самая добрая и благонравная женщина, которую я когда-либо знал. Мне было очень стыдно говорить о ее «необоснованных упреках в твой адрес». Я никогда не слышал, чтобы она кричала на тебя или поднимала голос.

Адвокат захихикал. Натан промолчал. Покончив с юридическими дрязгами, он чувствовал огромное облегчение. Они вошли в секретариат – большой ярко освещенный офис, где за столами в маленьких кабинках работали около полусотни чиновников. У стеклянной перегородки, пересекавшей переднюю часть зала, несколько клерков обслуживали посетителей.

– Вот и все, Натан, – сказал свидетель, когда адвокат получил документы. – Теперь ты вольная птица.

«Была ли в моих словах хотя бы доля правды, – подумал Энтайл. – Хотя бы крупица истины? Была, но сильно искаженная. Однако, когда одна ложь сплелась с другой, все сложилось. Я не был уверен, что получится. Просто говорил и говорил… Лишь бы обвинения достигли цели».

– Это похоже на московские суды, – произнес он вслух. – Можно обвинить кого угодно в чем угодно.

Адвокат опять захихикал. Свидетель подмигнул ему, как подонок подонку. Но Энтайл чувствовал себя неплохо… Только очень устал. Хорошо, что все уже закончилось. Как школьный спектакль. И та же публика, говорившая в зале.

– Хорошо, что все уже закончилось, – сказал он адвокату.

– О, парни, – ответил адвокат, когда они покинули секретариат. – Судья был крут и строг. Не дал мне вести дело. Наверное, у него сегодня жидкий стул, и ему кажется, что весь мир готов выплеснуться через его толстую задницу.

Выйдя на солнечный свет, они пожали друг другу руки и расстались. Каждый зашагал к своей машине. Стрелки часов показывали десять сорок. С тех пор как суд начал заседание, прошел лишь час и десять минут.

«Я разведен, – подумал Натан. – Все сделано. Теперь пусть страдают другие». Добравшись до машины, он сел за руль и откинулся на спинку водительского кресла. «Странная история! Гвен уехала из дома только после того, как мы расстались. Я должен чувствовать стыд. Но его нет! Я стоял у судейской трибуны и вываливал кучу лжи. Какую-то нелепую путаницу слов и печальных вздохов. И мне ни капельки не стыдно!»

Его облегчение заслоняло собой и вину, и стыд. «Черт возьми! Как я рад, что все позади. – Внезапно он почувствовал сомнение. – Неужели действительно все закончилось? Значит, я больше не женат? А что случится с Гвен? Нет, это неправильно! Куда меня несет? Почему закон позволяет подобные вещи? Невероятно! Я холостой мужчина! Но ведь ненадолго».

Он с тоской посмотрел в окно машины. Какое-то жуткое отчаяние поднималось в нем и сочилось из него, как из порванного шланга. «Будь я проклят, – подумал он. – Что со мной происходит? Это просто невозможно. Чудовищно! Вся моя жизнь коту под хвост! Конец моим планам и желаниям. Неужели теперь Фэй превратит меня в раба? Как я попал в такую ситуацию?»

Глядя на прохожих, Нат удивлялся тому, что случилось. «Я впустил в свою жизнь что-то липкое и ужасное, – думал он. – Словно с неба упала паутина. Это Фэй все подстроила. Но и я хорош – даже пальцем не пошевелил, чтобы вернуть себе самостоятельность. Однако теперь я очнулся! Кошмар прошлых месяцев закончился. Она отняла у меня семью. Я разбит и опустошен. Сон прошел, но что теперь делать? Слишком поздно что-то менять. Все страшное уже случилось. Встряска от судебного процесса заставила меня увидеть правду. Моя история – это смесь лжи и крупиц правды. Они так перепутались, что я не вижу ни начала, ни конца».

Вставив ключ в замок зажигания, он выехал на дорогу. Вскоре Сан-Рафаэль исчез за холмами, и Нат свернул на развилке к станции Пойнт-Рейс.

Подъехав к дому, он увидел Фэй во дворе. Она нашла ведро с рассадой гладиолусов и тюльпанов. Гвен привезла их из города, но не успела посадить. Теперь ими занималась другая женщина. На Фэй были поношенные джинсы, хлопчатобумажная рубашка и сандалии. Она ковыряла землю лопаткой и рассаживала цветочные луковицы вдоль аллеи. Девочек не было видно.

Когда Нат открыл ворота, Фэй повернулась к нему и приподняла голову. Увидев хмурое выражение на его лице, она спросила:

– Тебе отказали?

– Нет, я получил развод.

Отбросив лопатку, она вскочила на ноги.

– Ты весь измучен. Ты такой бледный. Я представляю, какое это было испытание.

– Я не знаю, что делать, – ответил он.

Нат не хотел произносить эту фразу, но она сама сорвалась с губ.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Фэй, обняв его сильными руками.

Как только он почувствовал ее руки, ее силу и поддержку, ему стало легче.

– Обними меня покрепче, – сказал он.

– А я что делаю, ослиная задница? – прошептала она ему в ухо.

– Мое положение, – пожаловался он. – Это просто какой-то ужас!

Энтайл отметил, что Фэй почти закончила работу.

В ведре оставалось лишь несколько луковиц.

– Ты втянула меня в судебные разбирательства. Ты поработила меня!

– С чего ты взял?

– Мой брак рухнул. Я разведенный мужчина…

– Бедненький. Не бойся. Ты со мной.

Она еще крепче сжала свои объятия.

– Значит, тебе дали развод? Суд утвердил это решение?

– Да, я получил предварительное постановление. Позже нам придется выслать еще кое-какие документы. Адвокат обещал, что все будет сделано как надо. Он постарается.

– Итак, ты разведен!

– Не совсем. Нам с Гвен как бы дали время одуматься.

Но через год постановление вступит в законную силу.

– А процесс был трудным для тебя?

– Еще бы, – ответил Натан. – Судья не позволил адвокату выступать вместо меня. Мне пришлось самому излагать суть иска.

Он начал рассказывать ей о своих переживаниях о том, как проходил процесс. Но на лице Фэй застыло равнодушное выражение. Она не слушала его. Когда Нат замолчал, она зашептала ему в ухо:

– Я совсем забыла сказать тебе. Девочки пекут печенье. И знаешь, для кого? Для тебя! Сегодня у нас праздник. Мы зажжем одну свечу. Отметим твой первый развод. Представляешь? Они начали спорить о сахарной глазури, но я сказала, что им лучше подождать твоего возвращения. Ведь это ты должен решать все домашние споры, быть глазури или нет, хочешь ты ее или не хочешь.

– Я вообще ничего не хочу, – ответил Натан. – Устал как черт!

– Лично я не пошла бы на суд даже под страхом смертной казни. Меня ты туда не затащишь.

Выпустив его из объятий, Фэй направилась к дому.

– Девочки очень волновались за тебя, – сказала она. – Боялись, что с тобой случится что-нибудь плохое.

– Фэй, выслушай меня!

Она остановилась, лениво повернулась к нему и вопросительно приподняла брови. В ней не чувствовалось никакого напряжения. Он вернулся с вестью о разводе, Фэй немного порадовалась успешному продвижению своих планов, и затем ее интерес угас. Ей было плевать на то, что он говорил.

– Черт возьми! – вспылил Нат. – Ты меня никогда не слушаешь! Мои дела тебе неинтересны. Кого волнует, что я там пережил?! Ты даже не дала мне выговориться! Ну и пусть! Я выхожу из игры. Конец этому кошмару!

– Что ты сказал? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Я помогал тебе, сколько мог. Но твое отношение ко мне не изменилось. Это просто невыносимо! Когда я вышел из зала суда, мне стало ясно, что мы с тобой не пара!

– Бог мой! – прошептала Фэй.

Какое-то время они стояли и молча смотрели друг на друга. Затем она присела на корточки и смахнула комочек грязи с сандалии. Нат никогда не видел ее такой удрученной.

– Как, помогла таблетка? – наконец спросила она.

– Нормально, – ответил Энтайл.

– Ты принял ее при входе в зал? Я рада, что дала тебе транквилизатор. Они хорошо поддерживают, особенно в тяжелых ситуациях.

Овладев собой, она поднялась с корточек и посмотрела ему в глаза.

– Я не понимаю, как ты можешь бросать меня в такое время. Что с тобой, милый? Эти две последние недели ты находился в постоянном стрессе. Но мы прошли через все испытания. Твоя поездка в суд и полученный развод ставят точку на наших неприятностях.

Теперь она проявляла чуткость и внимательность. Взяв Натана под руку, Фэй повела его к дому.

– Ты что-нибудь ел?

– Нет.

Энтайл отдернул руку, отказываясь от ее помощи.

– Ты злишься на меня? – спросила она. – Снова испытываешь ко мне враждебность?

– Совершенно верно, – со злостью ответил он.

– Я знала, что она всегда была спрятана в твоем подсознании. Доктор Эндрюс говорит, что такие эмоции лучше выпускать наружу. Их нельзя сдерживать.

Фэй говорила спокойно, без гнева, как будто уступала ему.

– Я не виню тебя за это, – склонив голову набок, продолжала она.

Ее руки были сложены за спиной. Она стояла в шаге от него. Капельки блестели у нее на лбу. Нат видел, как они появлялись и, испаряясь, исчезали. Он видел, как пульсировали ее вены.

– Давай обсудим ситуацию.

Вместо того чтобы обидеться, Фэй вела себя спокойно и рассудительно.

– Такое серьезное решение нельзя принимать сгоряча. Иди в дом. Я покормлю тебя, ты отдохнешь, а затем, если посчитаешь нужным, мы с девочками уедем отсюда. Это же твой дом. Бог мой! Конечно, мы не можем оставаться здесь, если ты думаешь обо мне подобным образом. Мы переедем в мотель. Не волнуйся, я не доставлю тебе проблем.

Он промолчал.

– Хотя, прервав наши отношения, ты вообще ничего не получишь. Я признаю, что в моем характере есть черты, которые нужно менять. Но, милый мой, ведь я и езжу для этого к доктору Эндрюсу. Разве ты не понимаешь? И если тебе не нравится что-то во мне, просто скажи. Я учту твои пожелания и постараюсь исправиться. Попробуй встать на мое место. Покажи мне, в каком направлении двигаться. Неужели ты думаешь, что я стала бы уважать мужчину, которого нужно все время пинать и толкать?

– Отпусти меня, – взмолился Нат.

– Я думаю, ты достаточно смел, чтобы уйти самостоятельно.

– Возможно, ты права.

Он повернулся и побрел назад к воротам. Фэй догнала его и удержала за руку.

– Я обещала девочкам, что мы отвезем их сегодня в Парк чудес.

Он не поверил своим ушам.

– О чем ты говоришь? Какой еще к черту Парк чудес?

– В Окленде, – с невозмутимым спокойствием ответила Фэй. – Они услышали о нем в передаче «С широкими глазами». Девочки хотят посмотреть на замок короля Фадли. Я сказала им, что, когда ты вернешься, мы обязательно съездим туда.

– Впервые слышу об этом. Ты мне ничего не говорила…

– Я просто не хотела отвлекать тебя перед поездкой в суд.

– Черт с тобой, – сказал он. – Распоряжайся мной, как рабом. Рви меня на части.

– Это займет только пару часов. Окленд в часе езды отсюда.

– Значит, за два часа не управимся.

– Ты никогда не нарушал обещаний, данных детям. Даже если ты собираешься уйти и бросить нас на произвол судьбы, тебе, наверное, захочется оставить о себе приятные воспоминания. Неужели ты согласишься, чтобы их последним впечатлением о тебе стал отказ от поездки в парк развлечений?

– Не важно, каким будет их последнее впечатление обо мне. Ты все равно навяжешь им свое мнение, и я буду выглядеть слабым и противным…

– Тише, – прошептала Фэй. – Они могут услышать.

Девочки выбежали на крыльцо. В их руках были тарелки с горками печенья.

– Смотри! – крикнула Бонни.

Дети счастливо улыбались ему.

– Это чудо, – ответил он.

– Видишь? – сказала Фэй. – Они любят тебя. Неужели ты не выполнишь их просьбу? Неужели уйдешь и заставишь их плакать?

Девочки не обращали внимания на разговоры взрослых. Они весело кричали:

– Скажи, ты какие печенья хочешь? Простые или глазированные? Мамочка велела нам дождаться тебя и спросить.

Энтайл улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:

– А вы хотите съездить в Парк чудес?

Раздался радостный визг. Девочки вприпрыжку побежали к нему. Печенье посыпалось вниз по ступеням. О нем уже забыли.

– Хорошо, – сказал Натан, повернувшись к Фэй. – Мы съездим в парк. Только пусть они оденутся.

Она стояла и смотрела на него. На ее лице появилась странная улыбка.

– Подожди нас минуту, – сказала Фэй.

Она похлопала в ладоши и крикнула девочкам:

– Бегите и наденьте плащи!

Дети с визгом помчались в дом. Нат направился к машине и, хмурясь, сел за руль. Фэй осталась ждать девочек.

Она взяла с подоконника пачку сигарет, закурила и воткнула в землю еще несколько луковиц гладиолусов. «Господи, – подумал Энтайл, – как же меня все достало!»

Крики детей еще больше усилили его усталость. Эти маленькие крикуны были везде. Они вопили и смеялись, носились туда и сюда среди скопища ярко окрашенных домиков, которые власти Окленда назвали Парком чудес. Натан неудачно припарковал машину, поскольку не знал, где находится главный вход. Пешая прогулка утомила его и вызвала новый приступ раздражения.

Бонни и Элси скатились вниз по скользкому желобу, помахали им с Фэй руками и торопливо присоединились к очереди других детей, которые поднимались по лестнице, ведущей наверх.

– Как здесь красиво, – воскликнула Фэй.

В центре Парка чудес на большой поляне ряженые гномы поили молоком из бутылок маленьких овечек Малыша Бо-Пипа. Пожилая администраторша, чей голос был усилен репродукторами, посоветовала детям поспешить туда и посмотреть на это зрелище.

– Ну, разве не смешно? – сказала Фэй. – Мы ехали час из провинции в город, и теперь нам предлагают смотреть, как кормят маленьких овечек. Я одного не понимаю: почему их кормят из бутылок? Еще, наверное, считают это золотой находкой шоу-бизнеса.

Когда девочки несколько раз скатились по желобу, Фэй повела их гулять по парку. Вскоре они нашли Колодец желаний и какое-то время забавлялись со струями воды. Нат лишь смутно ощущал смех и крики детей.

– Интересно, где находится замок Фадли? – спросила Фэй.

Энтайл тяжело вздохнул и посмотрел на часы.

– Ты устал, – сказала она. – У тебя был трудный день. Я думаю, нам нужно посидеть в тени.

Они зашли в летнюю закусочную. Дети съели по хотдогу и выпили по стакану апельсинового сока. Затем Элси увидела билетную кассу на станции детской железной дороги. Эта узкоколейка огибала весь периметр Парка чудес. По пути сюда они заметили ее среди деревьев. Фактически она и привела их к главным воротам, которые, естественно, оказались на дальней стороне от того места, где Нат припарковал машину. Им пришлось обходить почти весь парк.

Пока они шагали вдоль забора, Фэй сказала ему:

– Натан, ты настоящий шлимазл.

– Что это такое? – заинтересовались девочки.

– Шлимазл – это человек, который подходит к кассе после того, как там был продан последний билет, – пояснила Фэй. – И у него всегда не хватает денег на то, чтобы купить резервное место.

– Шлимазл это я, – угрюмо сказал Энтайл.

– Сами подумайте, – продолжила Фэй, обращаясь к девочкам. – Он остановил машину на противоположной стороне от входа, и теперь мы должны идти пешком вдоль забора. А если бы машину вела я, то мы припарковались бы в правильном месте. Прямо у входа. Но шлимазлам всегда не везет. Такова их судьба.

«Да, – подумал Энтайл. – Такова моя судьба. Я все время попадаю в ситуации, которые мне не нравятся. Рок невезения связал меня с Фэй, и я никак не могу вырваться из ее хватки».

– А моя судьба заставляет меня выходить замуж за шлимазлов, – с усмешкой сказала Фэй. – Будем надеяться, что я своей удачей сбалансирую его невезение.

Чтобы купить билеты на маленький поезд, они встали в длинную очередь к кассе. У Натана болели ноги, и он гадал, переживет ли это мероприятие. Люди, купившие билеты, присоединялись к очереди на перроне, ожидая, когда поезд вернется и заберет очередную партию пассажиров. Как назло, локомотив и вагоны отъехали от станции только несколько минут назад. Дети и их родители нетерпеливо толкались на платформе за билетной кассой.

– Это займет не меньше получаса, – сказал Энтайл. – Стоит ли ждать?

– Ты хочешь лишить девочек такого удовольствия? – возмутилась Фэй. – А зачем мы тогда сюда ехали? Они должны покататься на поезде. Это же главное событие.

Он обреченно пожал плечами.

После долгого ожидания Нат добрался до окошка кассы и купил четыре билета. Затем он, Фэй и девочки протолкались на платформу. К тому времени поезд вернулся. Из вагонов выплеснулись толпы детей и их родителей. Кондукторы кричали и указывали им направление к выходу. Через пару минут новая партия пассажиров побежала к поезду, спеша занять хорошие места. Вагоны были низкими и маленькими. Головы взрослых пассажиров упирались в потолок, и при входе в вагон людям приходилось сгибаться, словно немощным старикам и старухам.

– Мне не нравится этот Парк чудес, – сказала Фэй. – Им следовало бы придумать что-нибудь получше. Домики маленькие. Дети могут осматривать их только снаружи. Прямо как в музее на витрине.

Сонная усталость удерживала Натана от язвительных комментариев. Он больше не реагировал на шум и суету вокруг, на пеструю круговерть детей и окрики взрослых.

Кондуктор вышел на платформу и начал собирать билеты, считая вслух их количество. Подойдя к Натану, он остановился и сказал:

– Тридцать три. Остальным придется подождать.

Затем он взял билет Элси и спросил у Энтайла:

– Вы вместе?

– Да, – ответила Фэй.

– Надеюсь, мне удастся впихнуть вас в вагон, – проворчал он, забирая билеты у нее и Бонни.

– А сколько человек туда вмещается? – спросила Фэй.

– Все зависит от количества взрослых, – ответил кондуктор. – Детей можно вместить до полусотни. Но с родителями дело другое.

Он повернулся и пошел к вагону.

– Быстрее, за ним, – подтолкнув Натана, сказала Фэй. – Он же взял наши билеты.

Они оказались последними в этой группе пассажиров. За их спинами семейство из пяти человек разразилось недовольными криками.

«Мы не влезем, – подумал Натан. – Нам нужно было подождать». Он с тоской посмотрел на закусочную и кирпичный домик, построенный тремя поросятами.

Когда началась посадка на поезд, он, Фэй и дети вместе с толпой других пассажиров выбежали на перрон и помчались вдоль путей к вагонам. У дверей образовалась давка. Кондуктор заметил какую-то семью с билетами и преградил проход: солидная дама с двумя мальчиками проникла на перрон без очереди, и их не учли при подсчете пассажиров.

– Нет, ни в коем случае, – закричал помощник кондуктора. – С билетами мы не можем впустить вас в вагон! Вернитесь за турникет!

«Какая дикость», – подумал Натан, глядя на маленького мальчика, который сжимал в ладошке билет. Ребенок все еще надеялся попасть в вагон и жалобно смотрел на мать. «С билетами мы не можем пустить вас в вагон!» А если нет билета, то пассажиров пропускали. Нонсенс! Девочки и Фэй бежали к последнему вагону. Нат отстал от них. Его ноги, казалось, налились свинцом. Мимо проносились дети и их родители. Они вскакивали на ступени, вдавливали телами тех, кто замешкался при входе, и затем протискивались в крохотные купе.

Когда Энтайл добрался до последнего вагона, то увидел, что Фэй и Элси уже заняли места. Проводница опускала заслонку на ступени. Рядом на платформе стояла Бонни. Она нетерпеливо махала рукой Натану.

– Места хватит только для девочки, – сказала проводница вагона.

Энтайл поднял Бонни и передал ее Фэй, которая выбежала в тамбур. Дверь закрылась. Погрузка в другие вагоны еще продолжалась. По перрону метались десятки детей и взрослых. Затем он остался один на платформе. Все уже сидели на своих местах. Кондуктор пошел к турникету и вдруг, случайно оглянувшись, заметил его.

– Черт! – проворчал он. – Вы, значит, не влезли?

Натан с улыбкой развел руками. За турникетами и воротами гудела толпа ожидавших людей. Они махали руками и что-то кричали. Неужели выражали ему сочувствие? Вряд ли. Кондуктор отвел Натана к локомотиву. Он переговорил с машинистом и объяснил, что ненароком пропустил одного лишнего пассажира. Машинист выругался, открыл небольшую овальную дверь и крикнул Энтайлу:

– Эй, вы! Залезайте быстрее!

Нат вскарабкался по лестнице, протиснулся через маленький тамбур в небольшое купе и оказался в компании четырех скаутов, одетых в синюю форму. Они уставились на него округлившимися глазами. Смущенно потоптавшись у скамьи, Энтайл раздраженно спросил у одного из юношей:

– Может, ты подвинешься?

Скаут тут же подвинулся, и Нат сел на крайнее сиденье. Его голова уперлась в покатый потолок, и ему пришлось пригнуться. Он был не выше скаутов, но, казалось, заполнял все пространство. Дверь закрылась. Кондуктор дал сигнал машинисту. После серии громких гудков поезд дернулся и двинулся вперед. Металлический пол под ногами Натана задрожал. Стены завибрировали. Мимо окон промелькнули люди на платформе. Они провожали вагоны криками и взмахами рук. Затем по обеим сторонам потянулись дубовые рощи, поляны и аллеи Парка чудес.

Купе располагалось наверху в задней части локомотива. Со своего места Нат мог обозревать всю местность по ходу движения. Он видел колею перед ними, откосы, покрытые травой, и дорогу, которая петляла справа. За дорогой и дубовой рощей искрилось озеро. Люди на берегу сидели на траве, ели, играли в мяч или прогуливались по тихим аллеям. Они провожали поезд взглядами, и скаут, сидевший рядом с Энтайлом, все время порывался помахать им рукой. Но мальчик явно стеснялся Натана и сдерживал порывы чувств. Все молчали. Шум колес постепенно стал привычным. До остановки было далеко. Все задумчиво созерцали окрестный пейзаж.

А поезд двигался вперед с одной и той же скоростью. Монотонный шум и боковая качка вымыли усталость из тела Энтайла. Несмотря на неудобную позу, он почувствовал, что успокаивается… Впереди тянулась колея – две длинные полоски рельсов. У поезда не было другого выбора, как только ехать по ним вперед дальше… И никто из пассажиров не мог изменить порядка действий: они сидели, набившись битком в небольшие вагоны причудливой формы, за закрытыми дверьми, стиснутые и согнутые, в тех нелепых позах, которые приняли в самом начале. Их колени соприкасались. Головы покачивались из стороны в сторону и едва не ударялись друг о друга. Люди даже не могли повернуться и посмотреть на лица соседей. Но никто не жаловался. Никто не возражал и не отпихивал других пассажиров.

«Какой, наверное, у меня нелепый вид, – подумал Энтайл. – В этом тесном купе, рядом с мальчиками в синей форме. Нахохлившийся взрослый человек там, где ему не полагается быть, в служебном купе детского поезда на кольцевой дороге оклендского Парка чудес. Почему я здесь? Что за ирония судьбы? Похоже, это действительно удел шлимазла».

Какой бы ни была причина, он ехал в печальном одиночестве, а не рядом с Фэй и девочками. Хотя на самом деле сейчас он ничего не чувствовал. Нат испытывал лишь слабость после долгой физической нагрузки. Только покой, и больше ничего. «Неужели все так плохо, – спросил он себя. – Ведь если отбросить тревоги и страхи, навалившиеся на меня в последнее время, то в принципе я прекрасно устроился. И разве может езда в детском поезде рассеять обреченность и освободить человека от безнадежного отчаяния?»

Удивительное дело! Он больше не чувствовал страха при мысли о том, что Фэй использовала его как вещь и насильно загоняла то в одну, то в другую скользкую ситуацию. «У меня просто нет мужества, чтобы отделаться от нее, – подумал Нат. – Это не столько ужасно, сколько смешно. Немного стыдно, но в остальном забавно и легко. Небольшое смущение вызывает лишь то, что я потерял контроль над собственной жизнью, что основные решения принимаются задолго до того, как я собираюсь что-то предпринять.

Все сложилось уже тогда, когда я впервые увидел ее. Точнее, когда она посмотрела в окно машины и заметила нас с Гвен. В этот момент и было принято решение, если только оно действительно имелось. Фэй захотела, и результат стал неизбежным. Ладно, как-нибудь переживем.

Возможно, она окажется хорошей женой. Будет хранить мне верность и помогать в различных начинаниях. Постепенно ее страсть руководить мной уменьшится. Сила воли ослабеет, и я смогу влиять на ее характер. Мы будем постепенно изменять друг друга, и однажды уже невозможно будет сказать, кто кем руководит и чьи желания преобладают.

В конечном счете мы поженимся и будем жить вместе. Мне придется работать полный день. Возможно, к двум девочкам от ее первого брака прибавятся наши собственные дети. Остается вопрос: будем ли мы счастливы? На него ответит только время. Фэй не поможет везение: от нее здесь мало что зависит так же, как и от меня. Даже просчитав все варианты, она рискует остаться несчастной. Я же скоро превращусь в зажиточного домовладельца. И тогда мы посмотрим, что будет дальше». Когда поезд, объехав парк, вернулся на станцию, он увидел людей, стоявших в очереди у турникета. Они ожидали очередного рейса. Скаут, сидевший рядом с ним, набрался храбрости и наконец помахал им из окна рукой. Какие-то люди ответили ему, и тогда другие скауты тоже начали махать руками.

Нат последовал их примеру.

(двадцать)

Получив от сестры наличные деньги за свою половину дома, я открыл счет в Банке Америки на станции Пойнт-Рейс. Затем в великой спешке, потому что оставалось мало времени, я приступил к задуманному делу.

Покупка коня обошлась мне в двести долларов. Я привез его на грузовике и выпустил на пастбище позади дома. Он был того же размера и цвета, что и конь Чарли, возможно, лишь чуть-чуть темнее. Насколько я могу судить, скакун находился в хорошей физической форме. Почти весь день он носился по полю, затем успокоился и начал щипать траву. Дом сразу стал выглядеть лучше.

Затем я потратил кучу денег на овец с черными мордочками. Их было не так-то просто найти. Мне пришлось съездить за ними в Петалуму. За каждую я отдал по полсотни баксов. Всего три овцы. Насчет ягнят у меня появились сомнения, и я в конце концов решил, что Чарли не считал их своими. Поэтому ягнята не вошли в мой список. Зато я купил колли, похожую на Бинга. Это тоже оказалось нелегким делом. Я поехал на автобусе в Сан-Франциско и обошел с десяток зоомагазинов, прежде чем отыскал собаку с той же внешностью. Там были разные колли по более низким ценам. Но я выбрал пса, который походил на Бинга. Он стоил двести долларов, столько же, сколько и конь.

Утки обошлись мне по полтора доллара за штуку. Я купил их у одного из соседей. Дом Хьюмов стал выглядеть, как раньше. Честно говоря, я надеялся, что двадцать третьего апреля Чарли вновь оживет. Естественно, никто не мог утверждать, что подобное событие действительно случится. Будущее неоднозначно. Но я уже чувствовал, что назревали перемены. Согласно Библии, с приходом конца света все мертвые должны были восстать по сигналу последней трубы. Их возвращение из могил являлось главным условием для наступления апокалиптического конца света. То есть эта часть процесса подтверждалась теорией. Я жил в доме почти месяц и чувствовал, что с приближением знаменательной даты астральное присутствие Чарли нарастало и становилось более реальным.

Особенно я чувствовал его по ночам. Вне всякого сомнения, он уже готовился к возврату в наш мир. Пепел Чарли (его кремировали, согласно завещанию) поначалу ошибочно отправили в Мэйфер-маркет, но администратор магазина позвонил доктору Себастьяну, и тот отвез урну с прахом моей сестре. Фэй развеяла пепел с обрыва на ранчо Маккларов, и ветер унес его в океан. Следовательно, Чарли должен был появиться где-то в Пойнт-Рейс. Когда он вернется домой, здесь все будет, как прежде: конь и собака, овцы и утки – все то, что принадлежало ему до его смерти.

Вечерами, когда ветер дул от Пойнта, я выходил в патио и видел в воздухе пепел. Несколько наших соседей тоже отмечали необычную концентрацию пепла в воздухе, особенно перед закатом. Это придавало солнцу малиновый оттенок. У меня не было сомнений, что назревало событие огромной важности. Его ощущали даже люди, не посвященные в сакральное знание. С каждым днем мое возбужденное состояние усиливалось, и в конце месяца я почти не мог спать.

Когда наступило двадцать третье апреля, я проснулся затемно. Я был настолько взвинчен, что какое-то время лежал в постели и не мог подняться на ноги. В пять тридцать мне удалось одеться, приготовить завтрак и съесть чашку пшеничных хлопьев. Больше в горло ничего не лезло. Только еще чашка яблочного пюре и стакан молока. Я зажег огонь в камине и начал ходить вокруг дома. Не зная, откуда появится Чарли, я осматривал все подходы к особняку и каждые пятнадцать минут проверял комнаты в доме.

К полудню его присутствие усилилось до максимума. Поворачивая голову, я несколько раз видел его мелькавшую тень. Однако в два часа дня мой контакт с ним начал ослабевать. Он как бы удалялся от дома. Около четырех часов я перекусил бутербродами с сыром, и это подкрепило мои силы. Тем не менее ощущение присутствия продолжало уменьшаться. Когда часы пробили шесть раз, а Чарли так и не восстал из мертвых, я в приступе тревоги позвонил миссис Хэмбро.

– Алло, – произнесла она хриплым голосом.

– Это Джек Севильдор, – сказал я (имея в виду Джек Исидор). – Меня интересуют ваши наблюдения. Вы уже заметили что-нибудь странное?

– Мы медитируем, – ответила Клавдия. – Почему ты не приехал к нам? Разве ты не принял моего телепатического сообщения?

– А когда вы его посылали? – спросил я.

– Два дня назад. Ровно в полночь, когда линии Земли были сильнее всего.

– Нет, я не получил его. Но мне в любом случае нужно оставаться дома. Я ожидаю возвращения Чарли Хьюма.

– Мы думали, что ты приедешь к нам, – сказала она с нотками раздражения в голосе. – Теперь я понимаю, почему не происходит то, чего мы все так долго ожидали.

– Вы хотите сказать, что во всем виноват я? Неужели конец света будет отложен из-за того, что я не приехал к вам на собрание?

– Могут быть и другие причины, – ответила Клавдия. – Но я все равно не понимаю, почему ты должен оставаться там и ждать воскресения какого-то отдельного человека…

Мы немного поспорили, и затем она с явным недовольством повесила трубку. Я снова обошел весь дом и даже осмотрел шкафы на тот случай, если Чарли вернулся и оказался запертым в одном из них. В одиннадцать тридцать, чувствуя ужасную усталость, я снова позвонил миссис Хэмбро, но на этот раз мне никто не ответил. Без четверти двенадцать меня охватило отчаяние. Я включил радио и настроился на программу с танцевальной музыкой и новостями. Наконец диктор сказал, что до полуночи осталась одна минута. Он зачитал рекламу Объединенных авиалиний. Затем знакомый сигнал известил о наступлении двенадцати часов ночи. Чарли так и не восстал из мертвых.

Начинался новый день – двадцать четвертое апреля. Конец света не наступил.

Я никогда в жизни не испытывал такого разочарования. Мне вдруг стало ясно, что я отдал половину дома ни за что. Моя сестра обвела меня вокруг пальца и получила то, что хотела, она так обходилась со всеми людьми. Я вернул ей коня, собаку, овец и уток. Но какая польза от этого была для меня? Никакой!

Я сидел в большом кресле у камина и чувствовал, что достиг самой низкой точки в траектории своей жизни. Подавленное настроение мешало размышлять. Ум погрузился в хаос. Все факты смешались и потеряли смысл. Но в одном я теперь уже не сомневался: группа Клавдии ошиблась в своих прогнозах. Чарли Хьюм не пробудился к новой жизни, и мир не исчез в космическом взрыве. Я понял, что Чарли был прав, называя меня недоумком. Все факты, собранные мной, оказались пустыми фантазиями. Сидя в гостиной у камина, я чувствовал себя дураком.

Мне было нелегко признать, что годы моей жизни прошли напрасно.

Но я понял все. Загадки Саргассового моря и потерянной Атлантиды, встречи с летающими тарелками и людьми, выходящими изнутри земли, все было просто глупыми выдумками. Насмешливое прозвище, данное мне Чарли, на самом деле не являлось язвительным. Или, возможно, он вложил в него двойную иронию, которую я пока не понимал. В любом случае история с концом света ошеломила меня. Все эти люди, приходившие на собрания в Инвернес-парке, оказались кучкой полоумных чудиков. А миссис Хэмбро – психически больной личностью или что-то вроде того. Возможно, еще более больной, чем я.

Неудивительно, что Чарли оставил мне тысячу долларов на психиатрическую помощь. Он знал, что я стоял на краю пропасти.

Господи! Как хорошо, что в этот критический период здесь не было ни одного землетрясения.

Что мне оставалось делать? Я мог пожить еще несколько дней в доме Фэй. У меня сохранилась пара сотен баксов из той наличности, которую они с Энтайлом вручили мне за мою долю. Этого вполне хватало для переезда в Севилью, на аренду скромной квартиры и на первое время, пока я не найду работу. Возможно, мистер Пойти согласится принять меня обратно в мастерскую по вулканизации шин, хотя он тоже с трудом терпел мои фантазии. На самом деле ситуация не была такой уж плохой.

Лишь глупец стал бы винить себя за ошибки и бросаться с моста в глубокую реку. Меня поддерживало научное мировоззрение. Да, гипотеза о конце света не подтвердилась. Во всяком случае, двадцать третьего апреля с миром ничего не случилось. Но разве это служило доказательством того, что я сошел с ума, поверив в подобную возможность? Ведь мир действительно мог погибнуть! Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Просто в этот раз оказались правы такие люди, как Чарли, Фэй и Натан Энтайл. Им повезло, но, размышляя о них в глубокой медитации, я пришел к выводу, что они ничем не лучше меня. В их словах тоже имелась куча чепухи, а в поступках много глупости, хотя, возможно, и не столь очевидной, как в моем конкретном случае.

Лично я считаю, что каждый самоубийца поступает глупо. Давайте рассмотрим эту ситуацию (как говорит обычно Фэй). Я сразу понял, что убийство беспомощных животных было демонстрацией повреждения рассудка Чарли. А взять, к примеру, этого придурка Энтайла, который год назад женился на прекрасной девушке, затем бросил ее и связался с моей сестрой. Разве это образец научной логики? Только глупый человек мог променять приветливую милую девушку на такую сварливую женщину, как Фэй.

Но самой глупой, на мой взгляд, была моя сестра. И она действительно хуже всех, поверьте мне на слово. Она психопатка. Люди для нее являются предметами, которые ей зачем-то нужно переставлять местами. У Фэй ум трехлетнего ребенка, это нормально?

Поэтому я не единственный, кто принимает на веру нелепые заявления. Мы все здесь недоумки. Просто нужно распределять вину честно. Именно по этой причине я целый день размышлял над письмом редактору ежедневной газеты «Сан-Рафаэль». Он должен был напечатать мою историю и ознакомить с ней читателей. Прежде всего, в этом заключался его долг как общественного деятеля. Но, подумав как следует, я решил не писать. Пусть эта газета катится к черту. Все равно никто не читает колонку писем к редактору, кроме олухов и придурков. На самом деле весь мир полон придурков. Этого достаточно, чтобы свести вас с ума.

Обдумав все случившееся, я решил воспользоваться предложением Чарли и потратить завещанную мне тысячу долларов на психиатрическую помощь. Собрав свои вещи, я уложил их в чемодан и попросил соседа отвезти меня в Грейхаунд. Через два дня кончался мой срок владения прекрасным домом, построенным Чарли и Фэй, домом Фэй. Меня же ждала Севилья.

Когда автобус тронулся в путь, я задумался о том, как мне найти хорошего психиатра. В конце концов я решил составить список всех врачей, которые практиковали в районе Залива, и посетить их в алфавитном порядке. В моем уме начал складываться перечень вопросов, необходимых для анкеты: общее количество пациентов, число удачных исцелений, число неудач, количество частичных исцелений, время, требуемое для конкретного излечения… Ну, и тому подобные пункты. При таком научном подходе я мог бы составить таблицу и высчитать, какой психиатр действительно способен мне помочь.

Мне казалось очень важным израсходовать деньги Чарли мудро и с пользой, без глупых трат на каких-то шарлатанов. Хотя, основываясь на произошедших событиях, я подозревал, что это вряд ли возможно.

Сноски

1

Палеокортекс – древняя кора головного мозга. Неокортекс – молодая кора головного мозга.

2

Омфал (греч.) – священный камень (часто метеорит). Наиболее известный находился в Дельфах, в храме Аполлона, и рассматривался как центр земли.

3

Холинэстераза – фермент, катализирующий гидрому ацетилхолина в нервной ткани и в эритроцитах.

4

От лат. simulacrum – подобие, видимость.

5

Непременная принадлежность (лат.).

6

Персонажи «Сказок матушки Гусыни».

7

Вы должны полностью раздеться (нем.).

8

Видите ли (нем.).

9

Трепещущий, готовлюсь я и убоюсь (лат.).

10

Избавь меня (лат.).

11

Господи, избавь меня (лат.).

12

Письмена смерти (лат.).

13

Мое ничтожество (лат.).

14

День гнева (лат.).

15

День сей (лат.).

16

Быть человеком хорошо (лат.).

17

Не человек… вижу. Плохо это и страшно. Господи, избавь меня (лат.).

18

Изыди (лат.).

19

Друг (лат.).

20

Мы друзья (лат.).

21

Абреакция (психол.) – освобождение от напряжения, вызванного подавленными эмоциями, с помощью проигрывания конфликтных ситуаций.

22

Безумие на двоих (фр.).

23

Проклятая (нем.).

24

Или зародышевая плазма (обозначение гипотетического вещества – носителя наследственности, заключенного в половых клетках).

25

Относящееся к онтологии – разделу философии, изучающему бытие.

26

Флотов Фридрих – немецкий композитор, автор опер «Алессандро Страделла», «Марта» и др.

27

Легар Ференц (Франц) – венгерский композитор, дирижер, представитель т. н. венской новой оперетты («Веселая вдова», «Граф Люксембург» и др.).

28

Гуммель Иоганн Непомук – австрийский пианист, композитор.

29

Зигота – диплоидная клетка, образующаяся в результате слияния мужской и женской клеток (начальная стадия формирования зародыша).

30

Руки вверх, пожалуйста (нем.).

31

Девушка, немедленно предъявите ваши… (нем.)

32

Мне ужасно жаль, но… (нем.)

33

Что за красотка… (нем.)

34

Это совершенно невозможно! (нем.)

35

Ужасное дитя (фр.).

36

Пошевеливайтесь! (нем.)

37

К черту (нем.).

38

Можешь слышать? (нем.)

39

Этого не может быть… я знаю точно (нем.).

40

В греческой мифологии обитель блаженных, загробный мир праведников.

41

Пиндар – древнегреческий поэт-лирик, автор песнопений, гимнов и эпиникий.

42

Совершенно достаточно! (нем.)

43

Две или одна? Отвечайте (нем.).

44

В этом нет необходимости (нем.).

45

Обе (нем.).

46

Вы правы (нем.).

47

Его сердце полно ненависти (нем.).

48

Не забывайте нас (нем.).

49

Райт Миллс, Чарльз (1916–1962) – американский социолог и публицист. – Здесь и далее прим. пер.

50

Маккарти, Джозеф Рэймонд (1908–1957) – американский сенатор-республиканец, по имени которого был назван маккартизм – общественное движение конца 40-х – конца 50-х гг., сопровождавшееся обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против инакомыслящих.

51

Уоллес, Генри Эгард (1888–1965) – политический деятель, в 1941–1945 гг. вице-президент США в правительстве Ф. Рузвельта. Смещен президентом Трумэном из-за несогласия с политикой холодной войны.

52

Независимая прогрессивная партия – политическая партия, существовавшая в 1948–1955 гг. и созданная бывшим вице-президентом Генри Уоллесом и сенатором от Айдахо Гленом Тейлором во время предвыборной президентской кампании 1948 г.

53

Индустриальные рабочие мира – международная профсоюзная организация, основанная в 1905 г. в Чикаго.

54

Воскресным утром 7 декабря 1941 г. произошла атака японской палубной авиации на американские военно-морскую и воздушные базы, расположенные в окрестностях Пёрл-Харбор на о. Оаху, Гавайские острова.

55

Монтес, Мария (урожд. Мария Африка Антония Грасиа Видаль де Санто Силас, 1912–1951) – французская актриса, снялась в 27 фильмах.

56

Робсон, Поль Лерой (1898–1976) – американский певец (бас), актер и правозащитник. Лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» 1952 г., за что был репрессирован на родине комиссией Маккарти. Байдербек, Леон Бисмарк «Бикс» (1903–1931) – выдающийся американский джазовый трубач, первый белокожий солист джаза, ставший музыкальной звездой первой величины.

Меззроу, Мезз (1899–1972) – кларнетист, представитель чикагской школы традиционного джаза.

57

Квиетизм – религиозное течение в католицизме, возникшее в XVII в. и культивирующее мистико-созерцательный взгляд на мир и своеобразную моральную индифферентность.

58

Вэлли, Руди (1901–1986) – американский певец, саксофонист, актер и бэнд-лидер. Томас, Джон Чарльз (1891–1960) – американский оперный баритон и концертный певец.

Эдди, Нельсон Эккерман (1901–1967) – американский оперный баритон и кинозвезда.

59

Правительственный прогресс работ – крупнейшее и наиболее амбициозное государственное агентство по трудоустройству, созданное в 1935 г. в рамках «Нового курса» Ф. Рузвельта. Предоставило работу в различных общественных проектах для миллионов неквалифицированных рабочих.

60

Семилетняя война, или Война с французами и индейцами (175–1763) – один из самых масштабных конфликтов Нового времени. Шла как в Европе, так и за океаном: в Северной Америке, в странах Карибского бассейна, Индии, на Филиппинах.

61

Гоулд, Мортон (1913–1996) – американский композитор, дирижер, аранжировщик и пианист.

62

Ачесон, Дин Гудерхэм (1893–1971) – американский государственный деятель, занимавший пост государственного секретаря США в администрации Трумэна.

63

Дизраэли, Бенджамин (1804–1881) – английский государственный деятель Консервативной партии Великобритании, премьер-министр Великобритании в 1868 г., писатель. Предки Дизраэли имели еврейское происхождение.

64

«Молодежь за Христа» – международная протестантская религиозная организация, основанная в 1946 г.

65

Мал. 3, 2. Откр. 21, 1.

66

Откр. 20, 10; 20, 13–15; 21, 1.

67

Пачуко – представители молодежной мексиканской субкультуры, существовавшей в 1930–1940-х гг. в юго-западных американских штатах.

68

Фонд Форда – американский благотворительный фонд, созданный в 1936 г. для финансирования программ в поддержку демократии, сокращения бедности, продвижения международного сотрудничества и человеческого развития.

69

Кэсер, Уилла Сиберт (1873–1947) – американская писательница, прославившаяся романами о жизни первопроходцев на Великих равнинах. Лауреат Пулитцеровской премии (1923).

70

«Гензель и Гретель» – сказка братьев Гримм. История о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка, живущая в лесной чаще, в пряничном домике, построенном из хлеба и сладостей.

71

Партеногенез («девственное размножение») – одна из форм полового размножения организмов, при которой женские половые клетки развиваются во взрослый организм без оплодотворения.

72

Бахаи (бахаизм) – одна из молодых религий откровения, основанная в сер. XIX в. Бахауллой (1817–1892), который почитается бахаи как последний из ряда «Богоявлений», включающего также Авраама, Моисея, Будду, Заратустру, Кришну, Иисуса Христа, Мухаммада, Баба и др.

73

Райт, Фрэнк Ллойд (1867–1959) – американский архитектор-новатор, оказавший огромное влияние на развитие западной архитектуры в 1-й пол. XX в.

74

Голдвин, Сэмюэл (1879–1974) – американский кинопродюсер, один из создателей американской киноиндустрии. Барух, Бернард (1870–1965) – американский финансист, биржевой спекулянт, а также политический и государственный деятель. Состоял советником при президентах США Вудро Вильсоне и Ф. Рузвельте.

Моргентау, Генри (младший) (1891–1967) – американский государственный деятель, министр финансов с 1934 по 1945 гг. Известен как автор «плана Моргентау», предложенного США в 1944 г. для преобразования послевоенной Германии в ряд небольших, ослабленных в промышленном и военном отношении государств.

75

«Форчун» – широко известный деловой журнал, основанный Генри Льюисом в 1930 г.

76

Мим, Нотунг, Зигфрид – персонажи «Кольца Нибелунгов», цикла из четырех эпических опер Р. Вагнера, основанных на реконструкциях германской мифологии, на исландских сагах и средневековой поэме «Песнь о Нибелунгах»: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов» (1848–1874).

77

Вёльсунги – в скандинавской мифологии род героев, которые вели свое происхождение от бога Одина.

78

Альберих (Андвари) – карлик в германо-скандинавской мифологии, который хранил золото Нибелунгов и умел превращаться в рыбу. Один из персонажей цикла «Кольцо Нибелунгов».

79

Парсифаль – главный персонаж оперы Р. Вагнера «Парсифаль» (1882), написанной по мотивам эпоса Вольфрама фон Эшебаха «Парцифаль» (нач. XIII в.). Парсифаль – «простец», воспитанный в лесном уединении и одаренный рыцарскими доблестями, но лишенный рыцарской куртуазности. Он добывает Святой Грааль, снимая проклятие с девы Кундри.

80

Фишер, Луис (1896–1970) – американский журналист. Был женат на переводчице советского посольства и работал корреспондентом в Москве.

81

Шёнберг, Арнольд Франц Вальтер (1874–1951) – австрийский и американский композитор. Крупнейший представитель музыкального экспрессионизма, Шёнберг считается «отцом атональности», или атональной музыки – принципа звуковысотной организации, выражающегося в отказе композитора от логики гармонической тональности.

82

Конгрегационалисты (и ндепенденты) – левая ветвь английского кальвинизма, утверждавшая автономию каждой приходской общины. Появилась ок. 1580 г. в результате раскола с пресвитерианами.

83

Благоволящий и покровительствующий Олений орден, или Оленья ложа, – американское братство и общественный клуб, основанные в 1868 г. Одно из ведущих братств США, насчитывающее ок. 1 млн членов.

84

Сестры Эндрюс – американское вокальное трио, состоявшее из трех сестер: Лаверн Софи (1911–1967), Максин Анджелин (1916–1995) и Патриции Мари (Патти) (р. 1918).

85

Вторая битва при Марне, или Второе Марнское сражение – крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 15 июля – 5 августа 1918 г. вблизи р. Марна в ходе Первой мировой войны. Лес Белло – место сражения 6 июня 1918 г., когда американская 2-я дивизия генерала Банди атаковала превосходящие силы генерала Людендорфа и очистила лес Белло после трехнедельного сражения – первого крупного германо-американского сражения в этой войне. Американцы потеряли 1811 человек убитыми и 7000 ранеными.

86

Панмуньом – деревня на фактической границе между Северной и Южной Кореей, где в 1953 г. было подписано Соглашение о перемирии, приостановившее Корейскую войну.

87

Понс, Лили (1898–1976) – французская и американская оперная певица (колоратурное сопрано). Тосканини, Артуро (1867–1957) – выдающийся итальянский дирижер.

88

«Христианская наука» – христианская доктрина, основанная в 1866 г. Мэри Бейкер Эдди. Ее сторонники полагают, что всем методам лечения (медикаментозным, хирургическим и т. д.) следует предпочесть исцеление через особые молитвы, направленные на пробуждение духовности в мышлении.

89

Клятва верности американскому флагу – клятва американцев в верности своей стране, произносимая перед флагом США.

90

Миллер, Олтон Гленн (1904–1944) – американский тромбонист, аранжировщик, руководитель одного из лучших свинговых оркестров – оркестра Гленна Миллера. «Хор недовольных», или «Хор цыган», – популярный отрывок из оперы Дж. Верди «Трубадур» (1853).

91

Простите, мы ужасно сожалеем, но… (нем.)

92

Самоубийство… Наверное, он сам хотел… (нем.)

93

Не так ли? Пьяны, мой дорогой молодой человек (нем.).

94

Молодые люди веселятся – по себе помню (нем.).

95

Понимаете? (нем.)

96

Жена и, – извините, пожалуйста, – мы видели фото вашего сына в… Это же ваш? (нем.)

97

Иду! (нем.)

98

Лови его! (нем.)

99

Спиллейн, Микки (1918–2006) – американский писатель, автор популярных произведений в жанре «крутой детектив».

100

«Новый курс» – название экономической политики, проводимой администрацией Ф. Рузвельта начиная с 1933 г., с целью выхода из масштабного экономического кризиса (Великая депрессия), охватившего США в 1929–1933 гг. Хиллман, Сидни (1887–1946) – американский профсоюзный и политический деятель. Родился в Литве. Поддерживал Ф. Рузвельта и Демократическую партию.

Хопкинс, Гарри (1890–1946) – американский государственный деятель, дипломат, один из лидеров Нового курса.

Content

Филип Дик
Обман Инкорпорэйтед (сборник)

Обман инкорпорэйтед

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Время собираться

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Голоса с улицы

Часть первая Утро

Часть вторая День

Часть третья Вечер

Часть четвертая Ночь

Исповедь недоумка

(раз)

(два)

(три)

(четыре)

(пять)

(шесть)

(семь)

(восемь)

(девять)

(десять)

(одиннадцать)

(двенадцать)

(тринадцать)

(четырнадцать)

(пятнадцать)

(шестнадцать)

(семнадцать)

(восемнадцать)

(девятнадцать)

(двадцать)

Сноски