Мария Метлицкая

Ее последний герой

© Метлицкая М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

– Послушайте! Не морочьте мне голову! Какая Анна, какой журнал? Мне все это давно неинтересно! Вы меня слышите? – От возмущения он подавился сигаретным дымом и закашлялся.

Она что-то затараторила:

– Не надо так волноваться, не расстраивайтесь. Не нервничайте.

От этого он взбеленился еще больше. Просто до сердечного спазма. Утешительница! Ей, видите ли, интересно! Конечно, ведь можно состряпать мерзкую статейку! Старый пень, скрипя вставной челюстью, коленными суставами и кипя праведным гневом (ну, старческой желчью), выложит кучу сенсационных фактов и поднимет их чертов рейтинг.

Он поставил на плиту кофейник и зажег новую сигарету. Руки дрожали. Он посмотрел на свои все еще крепкие ладони – когда-то бабы млели от его «мужественных и интеллигентных» рук – и подумал: а ведь и вправду старик. Вон как распсиховался на ровном месте. Сколько раз гонял журналистов, как лис кур в курятнике. Хладнокровно, по-хамски, жестко. А сейчас…

Он разозлился, уже на себя. Стало чуть легче.

Говорят, бабы тяжело переносят наступление старости. Ерунда: мужики переносят дряхлость ничуть не легче. Как с этим быть? С тем, что убегает, ускользает самое главное, чем была наполнена твоя жизнь. Исчезает то, ради чего, собственно… Все, что было так важно, жизненно необходимо и вносило смысл в окружающий мир. Во всю твою жизнь. Работа, семья, удовольствия… Желания. Вот чего ему не хватало. Так остро, что жизнь вообще, похоже, теряла смысл.

Он налил в чашку кофе, отпил глоток и поморщился: слишком крепко! С размаху сыпанул – и вот результат. Горько. Все горько. Не только это чертов кофе. Он бухнул две ложки сахару и снова отпил. Теперь ему показалось, что слишком сладко. А бывает слишком сладко? Бывает. И еще как.

Со стуком поставил чашку на стол, затушил сигарету и вышел на балкон.

Двенадцатый этаж. Красота! Люди и машины, как игрушки или букашки, крутятся, передвигаются, суетятся, мелькают. Сейчас все мелькают. Или хотят мелькнуть – где угодно, но чтобы заметили. Все суетятся. Всем хочется больше, слаще, вкуснее. Машину, квартиру, жену. Думают, если слаще и больше, то будут счастливее, усмехнулся он. Идиоты! Потом непременно поперхнутся или подавятся. В сущности, нужно не так много. Но настоящего. Не суррогата, подделок, фейков, всяких там «квази».

Вон у Гальки-соседки сумки – шанели всякие, виттоны. А все с лужниковской толкучки, потому что на настоящие денег нет. А ходит, дурында, и гордится. Сама себя убедила, что в шанелях, а не в китайских подделках.

Он зашел в комнату, лег на диван и закрыл глаза. Хотелось спать. Спать ему теперь хотелось почти всегда. Но не получалось. Он попадал не в сон, а в дрему – временное забытье, неглубокую, вырытую им самим теплую и уютную ямку – тоже иллюзии. Впрочем, как сама жизнь…

Снова зазвонил телефон. Он посмотрел на трубку, номер был незнакомый. Отвернулся к стене и… уснул. Успев перед этим подумать: «Слава тебе, господи… Хоть час или два без всего этого».

* * *

Анна Левкова вышла из офиса и глянула на посеревшее небо, которое обещало скорый дождь и, как следствие, похолодание. Она тяжело вздохнула и подумала, что, к счастью, взяла с собой зонт. В машине дождь не так уж страшен, но нужно было еще заехать на дачу к отцу с пакетами продуктов и лекарств.

Она подошла к машине, щелкнула пультом и снова посмотрела на небо. Вспыхнула молния, и послышались слабые раскаты грома. Значит, если она заедет в аптеку и в магазин, а потом двинется на дачу, то там ее точно настигнет стихия – тучи и всякие другие природные неприятности никогда не обходили поселок стороной.

В детстве она дачу не любила: комары, мухи, осы, вечно сырая постель (сколько ни суши ее на заборе, все равно белье волглое). Да и дом был старый и хилый, почти в два раза старше ее, из недорогих и случайных материалов (что смогли достать в застойные годы). Некрашеная жестяная крыша местами прохудилась, крыльцо почти развалилось, а крытую террасу, гордо именуемую «верандой», продувало всеми ветрами. Все было ветхим, дряхлым, поношенным и обшарпанным – из прошлой, советской жизни. Шесть соток, по всем заборам – соседи, не всегда милые и приветливые. Короче, коммуналка на свежем воздухе. Та коммуналка, из которой так старательно выбирались в шестидесятые и снова загоняли себя в семидесятые – на приусадебные участки, бесплатно выделенные от предприятий.

А вот отец все это убожество обожал! Ковырялся на жалких грядках, радовался унылой петрушке и укропу, строил самодельные парники, покрывая их старыми клеенками. Умилялся трем (максимум) огурцам и двум помидорам, подрезал подсохшие кустики мелкой кислой смородины и боролся с вредителями так активно, что губил вокруг все живое.

Осенью, в урожайный год, аккуратно складывал мелкие, кисловатые, с подгнившими бочками яблоки в старые ящики («Только не забудь! Привези их обратно! Ни в коем случае не выкидывай!») и гордо и торжественно подносил их к машине.

Она кричала, скандалила, говорила, что не возьмет – такая кислятина. Мелочь, и вообще, «яблоки я не люблю». Он обижался, надувал губы и терпеливо объяснял ей, неразумной, что это самые что ни на есть настоящие витамины! «Свои, Ань, ты что, не понимаешь? Не на какой-то там гидропонике». И мечтал угостить соседей. Она вздыхала, понимая бесполезность спора, и запихивала ящики в машину.

В Москве Анна отдавала яблоки соседке-пенсионерке. Та искренне радовалась и намекала на подорожавший сахар. Приходилось покупать еще и сахар. Но через пару дней честная тетя Тома приносила янтарное, прозрачное, словно напитанное солнцем, густое варенье и половину толстого яблочного пирога, пахнувшего корицей. Варенье она относила на работу, где оно не просто шло на ура, а моментально улетало.

Набрав полные сумки в магазине и лекарства по списку в аптеке, Анна наконец двинулась в область.

Пятница. Лето. Пробки. Кошмар. Обещанный дождь не прекращался ни на минуту. «Дворники» еле справлялись.

Ладно, подумала она, как будет, так будет. Ну, значит, на час дольше. Какая разница? Собственно, куда торопиться? Впереди выходные. Ура.

Она расслабилась и включила радио. Подумала, что ее спокойствие и рассудительность, как всегда, помогают в непростой жизни жителя мегаполиса. Чего психовать, когда от тебя ничего не зависит? Ни пробки, ни погода, ни движение на дороге?

Откупорила пакетик соленых орешков, открыла бутылку пепси и… Стала подпевать песне по радио. «Жизнь прекрасна!» – подумала она. Особенно когда тебе двадцать восемь. Гром все еще гремел, но уже не так страшно, слегка ворчал. Попугал и стал отползать. На перекур, видимо. А что, устал. Имеет право.

Перед въездом в поселок она набрала отца:

– Пап, подъезжаю.

Он обрадовался:

– Вот и славно! Картошка уже готова.

Она нажала отбой и улыбнулась: отец знает, какая она «картошечница». И это значит, что ее ждет кастрюля горячей деревенской картошки и тарелка селедки с луком и подсолнечным маслом. Все, что она любит больше всего. И еще черный хлеб. Непременно! И холодная поллитровочка – это, правда, больше отцу. Но и она выпьет свои «боевые сто грамм». Чтобы расслабиться и прийти в себя после очередных кровавых боев за выживание.

И это тоже война, между прочим, – жить в наше время, да еще и в таком городе. И к тому же работать журналистом.

Въехав на разбитую проселочную дорогу, она открыла окно и с жадностью – замученное дитя города – стала вдыхать свежий после дождя лесной воздух. Птицы запели с удвоенной силой. По забору торопливо бежала белка. Было так оглушительно тихо, что становилось не по себе – в ушах звенело. Где-то в отдалении тоненько ныла электропила. Возрождалась на время затихшая жизнь.

У калитки стоял отец, смешной, в трениках с пузырями, в наброшенной на плечи древней нейлоновой куртке и в резиновых калошах.

Она припарковалась и медленно выползла из машины.

Они обнялись, и отец блаженно произнес:

– Красота, а, Анька? Воздух звенит! Слышишь, как пахнет?

– Красота, – недовольно пробурчала она, вытаскивая из багажника пакеты и увязая в размокшей глине. – Такая, блин, красота!

Она вздохнула и двинулась к дому.

– Скорее бы обратно, в каменные джунгли, от всей вашей красоты!

Отец продолжал восторгаться и, слава богу, ничего не слышал.

Но водочки под картошку с селедкой выпили, отогрелись душой, и печка весело потрескивала горящими полешками, сквозь запотевшие окна зеленел густой лес, пели вконец ошалевшие птицы – в общем, жизнь была и вправду вполне хороша.

После чая с местными пряниками и клубничным вареньем она отпросилась поспать:

– Не могу, пап. Глаза закрываются.

Пошла в свою «девичью светелку» на втором этаже, точнее, в мансарду. По очень узкой, очень скрипучей и ненадежной лесенке, под крики отца:

– Осторожно, Анют, осторожно!

– Починил бы лучше, – недовольно проворчала она, – созерцатель, е-мое! Столько лет – сплошной риск для жизни.

Наконец поднялась и, не зажигая света и не раздеваясь, рухнула в постель.

Засыпая под звон посуды на кухоньке (отец хозяйничал), она подумала: «А ты нажралась, матушка! И всего-то с полстакана! Все с устатку!» – вздохнула и моментально уснула.

Не слыша ни телевизор, ни крики с соседнего участка, ни снова забарабанивший по старой крыше довольно сильный дождь.

* * *

Проснулась она в пять утра. Птицы уже снова гомонили, теперь по-утреннему, с новыми силами. За окном дрожал рассеянный молочный свет, и было свежо и даже чуть зябко. Она закуталась в одеяло и снова попыталась уснуть. Не получилось. В голову лезли всякие мысли, в основном о работе. Не про любовь же было думать? Про любовь думать не было смысла – а все потому, что не было у Анны Левковой, молодой, умной, красивой и вполне успешной женщины, этой самой любви. А была жалкая пародия, блеф и подделка – нудные, пустые двухлетние отношения с молодым человеком со странной фамилией Сильный.

Сильный был не так уж и плох: образован, начитан, мечтал о карьере и приличных деньгах. Имел маленькую «однушку» в спальном районе, кучу планов… И ничего больше. Сильным он точно не был.

Как мужчина, он привлекал Анну мало, точнее, совсем не привлекал. Так, в кино сходить, в кафе посидеть, ну и не чаще чем раз в неделю заехать к нему и остаться на ночь. Правда, последнее всегда вызывало у нее глухое раздражение, сомнение и стойкое ощущение, что она тратит свою жизнь совершенно впустую. В такие минуты она была сама себе неприятна – не то чтобы очень, но осадок оставался.

Сильный сдержанно радовался: накрывал стол и застилал свежую постель. Они пили красное вино, закусывали французским паштетом, намазанным на сухие гренки – он был эстет, – потом пили кофе с миндальным печеньем, обсуждали последние светские новости, обменивались мнением о просмотренном и прочитанном, критиковали власти и сплетничали о коллегах.

Дальше все тоже шло по плану: она отправлялась в ванную, а он протягивал ей через дверь большое махровое полотенце.

Все, что за этим следовало, казалось, его не радовало (а ее – уж точно). Буднично, прозаично, шаблонно. Как будто повинность: вроде неловко отказаться – ну, раз уж приехала…

Она оставалась ночевать (куда же после вина за руль?), в который раз ругая себя, что пить не следовало, но без трех бокалов вина все это казалось и вовсе невозможным. Откатывалась на край дивана, укутывалась в свое одеяло и засыпала. А утром торопливо приводила себя в порядок и, не завтракая, бежала поскорее прочь. Зевающий хозяин квартиры при этом не особенно расстраивался.

Вот, спрашивается, для чего ей было это нужно? Пресное, вялое, неинтересное, знакомое до зевоты. Чтобы избавиться от одиночества, вот для чего. Хотя бы иллюзия! Есть человек. Есть отношения. Есть секс. Хотя все это – большой вопрос. Включая последнее.

Она сама себе в этом боялась признаться.

Вообще-то, Анна была из тех современных разочаровавшихся женщин, отводящих любви далеко не первое место. Скорее, последнее. А уж «положенным» семье и детям – и вовсе самое последнее. Лучше бы всего этого списка и не было. Но раз уж положено… Ну, скрепя сердце ставим последним пунктом, годам этак к сорока. Впрочем, имелись большие сомнения в смысле здоровья. Районный гинеколог, тяжело вздыхая, вынес приговор:

– Родишь ты, деточка, вряд ли. Врожденная патология. Да и слава богу! От этих детей – одно горе.

Замужние подруги, ставшие мамашами, вызывали у Анны только сочувствие и легкую брезгливость. Ей казалось, что они, с головой погрузившись в проблемы мужей и детей, быстро тупели, полнели, переставали за собой следить, теряли чувство юмора и интерес к жизни – все то, что было так важно ей самой. Да и брак казался ей чем-то насильственным: нудный, неискренний союз двух усталых и замученных людей, загнанных в рамки условностей. Успешных мужей подруги ревновали, неудачников поносили, и все вместе дружно жаловались на жизнь. Ей, свободной, казалось, завидовали, но поменяться с ней местами хотели вряд ли.

К тому же сильно влиял родительский опыт. Куда уж неудачнее! Пока родители жили вместе – сплошные скандалы и претензии. Бушевала в основном мать (маленькая Аня закрывалась у себя в комнате и зажимала уши). Ее родители откровенно не подходили друг другу: скромный и тихий, всегда всем довольный, не умеющий принимать решения домосед-отец и амбициозная, яркая и стремительная мать. Было даже странно, что их брак просуществовал так долго. Мать не уважала отца, да и не старалась скрыть свое пренебрежение. В конце концов она ушла. Ушла в, мягко говоря, зрелом возрасте, когда женщины обычно и не думают о браке, объявив напоследок, что двадцать пять лет ее жизни прошли зря и эти годы она считает безвозвратно потерянными.

Как ни странно, сразу вышла замуж. И довольно успешно – за бывшего коллегу, успешного бизнесмена, потерявшего скоропостижно скончавшуюся жену.

Аня осталась с отцом – растерянным, потерянным, страдающим, брошенным. Мать не осуждала, но злилась на нее. Отношения их, и без того не блестящие, и вовсе охладели. А мать с головой ушла в новую семейную жизнь – бодро, радостно, с молодым энтузиазмом. Подружилась с дочерью мужа, ставя ее Ане в пример: и замуж вышла – дай бог каждому, и двоих детей родила. С воодушевлением нянчила этих детей, уволившись с работы и поселившись в коттедже нового мужа (все как положено – три этажа, бассейн, прислуга, шофер). Дочь считала неудачницей («Ну разумеется! Вся в отца!»).

После развода отец резко сдал. Вышел на пенсию и по полгода жил на даче. О том, чтобы сойтись с какой-нибудь женщиной, он даже и слышать не мог («Что ты, Анютка! После твоей матушки я их всех просто боюсь!»).

Анна жалела отца, утешала:

– Ну, вот и освободился наконец от своего домашнего тирана. Поживешь хоть на старости лет.

А отец морщил лоб, жалобно складывал в скобочку рот и трясущейся рукой утирал слезу:

– Была же любовь, Анечка. Поверь мне, была! И жизнь вместе прожита. Такая большая жизнь…

В результате она осталась в большой трехкомнатной московской квартире деда по отцу (мать была приезжей, из дальнего Подмосковья) одна – ни резкой маман, ни ноющего жалкого отца. Живи не хочу! Ну и жила.

Работа была в радость – уже счастье. Журнал, в который она попала три года назад и в который так хотела попасть последние лет пять, оказался прекрасной школой выживания и приобретения опыта. Коллеги были в основном опытными, начальник – вполне вменяемым. Популярность у журнала широкая, а репутация отменная. Не «желтая пресса», не бульварное издание; герои – люди примечательные, серьезные. Политику старались обходить стороной: экскурсы в историю, колонки известных писателей, немного о любви, слегка о еде, чуть-чуть о здоровье. А главное – интервью. С людьми популярными и интересными. Со скороспелыми «звездами», пусть даже раскрученными и проплаченными, не связывались.

Анна гордилась работой. Сказать не стыдно, пусть коллеги-журналисты позавидуют.

Платили, правда, немного, но коллектив, коллеги, начальство… Да и преимущества перед другими у нее были неоспоримые. Во-первых, москвичка, да еще и со своим жильем. Во-вторых, машина. Собственная, не кредитная. Анна видела, как молодежь упиралась изо всех сил, хватала ипотечное жилье и кредитные машины. Держались обеими руками и ногами за работу, не гнушались ничем – ни сплетнями, ни подставами, ни интригами. А что делать? Жизнь и обстоятельства загоняют людей в ловушки, а человек, загнанный в угол, как известно, не брезгует ничем. И она радовалась, что жизнь не ставила ей жестких условий. Потеря работы не означала конца света.

В общем, жизнью своей, размеренной и спокойной по нынешним людоедским временам, Анна была вполне довольна. Все ее романы не оставили в сердце и в памяти глубокого следа. Да, было. Да, были. Страдания – ну так, чуть-чуть. Бессонные ночи? Ну, как говорится, лайт-вариант. Да и то лет в пятнадцать-шестнадцать. Кавалеры были похожи друг на друга – мальчики из приличных московских семей, избалованные, начитанные, образованные, казалось, всем пресытившиеся циничные скептики. Карьера интересовала их постольку-поскольку. Они не рвали жилы, чтобы пробиться наверх, так, как это делали приезжие. Почти все были неплохо обеспечены и потому беспечны. Страховка в виде родительских накоплений и пылкой родительской любви давала возможность оставаться «приличными людьми» и с презрением относиться к рьяным приезжим.

Их отношения с Анной развивались примерно по одной схеме: знакомство, свидания, театр, кафе, модные выставки. Затем выезд на дачу или в родительскую квартиру. На выходные, когда родители на природе поливают цветы.

Рассуждений после секса – гораздо больше, чем самого секса. Недовольство всем окружающим – властью, политикой, просто жизнью. Но интересно, что менять ничего они не желали – и все бурчания заканчивались, едва начавшись. Плохо все. В России – бардак. Европа загнивает. Америка накрывается. В общем, будем доживать, о-хо-хо, свою жизнь, и только. Жениться они боялись, обряды и традиции презирали. Детей не хотели. Моральные импотенты, одним словом.

Приезжие были противны другим – вечной жаждой ухватить, урвать, пристроиться. Опередить, обогнать, объехать.

Словом, «героев» не было. А женщины любят героев! Получалось, что мужчин своего поколения Анне оставалось только жалеть и презирать. Женщины почему-то вызывали куда меньше раздражения. Им хотя бы надо думать о детях. Это многое оправдывало.

Уснуть так и не удалось. Захотелось пить. Она тихо спустилась вниз и налила в чашку воды. Услышала негромкий храп отца, больше похожий на всхлип, и его приглушенное бормотание.

Сердце снова сдавила жалость к отцу и злость на мать. Хотя… Так хоть один из них счастлив. Точнее, одна.

А отец… Мать всегда говорила, что он человек конченый. Потому что все его в жизни устраивает. Всем он доволен и ни к чему не стремится. Но отец искренне считал, что быть всем довольным и есть большое человеческое счастье. Счастлив не тот, у кого много. А тот, кому достаточно.

Она снова легла в кровать и стала думать о новом задании, похоже безнадежно сорванном. Глупость, конечно. Нашли тоже новую фишку – вынимать из нафталина оставшихся в живых художников, режиссеров, актеров, поэтов, когда-то популярных, отряхивать их от пыли и выставлять героями. Все они (забытые, скорее всего, несправедливо) потерялись в новых реалиях, были бедны, убоги, несчастны – те, кто не умер от нищеты, болезней и пьянства. Как правило, доживали они свои дни в одиночестве, обиженные на весь мир. Их выволакивали на федеральные каналы, заставляли вспоминать былое величие, громкие успехи. Внимательно выслушивали жалобы, разыскивали взрослых детей и родственников и призывали их к совести. Корили бывших супругов. Подробно снимали жалкое жилище былых знаменитостей. В который раз удивлялись мизерной пенсии. Дарили огромные букеты, похожие на клумбы, на которые получатели смотрели с плохо скрываемым ужасом: цветы в убогих квартирах смотрелись издевательски нелепо, к тому же старики подсчитывали в уме их немыслимую стоимость (лучше бы деньгами дали!).

Все возмущались, качали головами. Как же так! Заслуги этих людей неоспоримы! Как несправедливо устроен мир! Как жестоки соотечественники! Как глухи и равнодушны власти! И через день-другой, как водится, забывали, словно их и не было. Свои заботы, своя жизнь…

А герои прайм-тайма обрывали сухие лепестки на засыхающих букетах, доедали богатые торты и конфеты и, постепенно теряя надежду на изменение своей одинокой жизни, грустили еще больше. Как дети, которым показали игрушку и снова припрятали на антресоли – уже навсегда.

Спрос на подобные сюжеты был огромен. Простые зрители, вперившись в экран, наблюдали за жалкой жизнью кумиров молодости и облегченно вздыхали: ну, если у них так, что говорить про нас, простых смертных? Нам по ранжиру положено. Женщины у телеэкранов жадно подсчитывали морщины и килограммы бывших красавиц и красавцев – кумиров своего поколения, а мужики кидали косые взгляды на жен, сидящих рядом на диване в потертых халатах и бигуди на голове: ну а моя-то еще вполне. Если уж та, мечта юности…

И пресса не отставала от телевидения – тоже «рыли» и «нарывали» героев.

Илья Городецкий, тот, кто грубо послал журналистку Левкову, был как раз из тех. Знаменитый и успешный в семидесятые режиссер и сценарист. Умница, признанный талант. Красавец, бонвиван, баловень судьбы. Ему приписывали романы с первыми красавицами. И даже с иностранкой, итальянской кинозвездой, такой далекой и недоступной, что даже сейчас в это верилось с большим трудом. Звезда сохранилась по-западному – ей, семидесятипятилетней, и сейчас можно было дать не больше пятидесяти. Она по-прежнему мелькала в светской хронике, меняла мужей и увлекалась скульптурой в стиле ню.

Городецкий снял около десяти фильмов, из них восемь несомненно удачных, известных всем до сих пор.

Исчез он в девяностые, когда кино приказало всем жить долго и счастливо. До дешевой халтуры и невнятных спонсорских денег не опустился – что было в дальнейшем оценено окружающими. Его просто «не стало»: был человек – и нет. Обычная история.

Анна долго рылась в Интернете, изучая своего героя. Получалось, зря. Герой идти на контакт не собирался, послал ее грубо и конкретно. Впрочем, и такое случается. Иногда, правда, «герои» шли на попятную после гонорара, предложенного им за интервью, обычно смехотворной суммы, долларов сто или двести.

Фотографии молодого Городецкого имелись в изобилии. Вот он – на фестивале в Берлине. Вот – на встрече с голливудскими мастодонтами. Было в его биографии и приглашение туда, на «фабрику звезд». Разумеется, не воплотившееся в жизнь. Некоторые его фильмы Анна знала наизусть, как и вся страна. Фильмы были сентиментальные, нежные, слегка наивные и добрые. С надеждой на светлое будущее. Героини были чистыми и прекрасными, герои – верными и мужественными, а любовь – светлой и вечной. Словом, все то, что в наши дни презирают и высмеивают. И потому кино казалось трогательным и щемяще-наивно-светлым.

В биографии Городецкого было много черных дыр и белых пятен: трагически бросившие его жены, оставленные и неудачные дети. Законные и нет. Мелькала информация, что он пил и, как следствие, спился. Писали, что он совсем опустился и периодически лежит в клиниках для душевнобольных. Где-то упоминали, что он сожительствует с пожилой дворничихой, которая его поит и кормит. Словом, мутная и грязная информационная пена, верить которой нельзя. Но, похоже, нет дыма без огня.

Анна открыла ноутбук и снова набрала в поисковике данные. Открыла фото и вновь стала их внимательно рассматривать.

Он был определенно красавец. Понятно, в молодости. Скуласто-мужественное лицо. Ямка на подбородке, так любимая женщинами всех поколений. Густые брови, слегка сросшиеся на переносице. Яркие, внимательные, цепкие светлые глаза. Упрямый, жесткий, красиво очерченный рот. Прямой, крупный, «мужской» нос. Вьющиеся, густые темные волосы. Сигарета в больших и сильных руках. Она подумала, что сейчас таких лиц почти не осталось. В моде – утонченные хлипкие мальчики с тонкими волосами, узкими губами и нервическими повадками. Мужская красота все чаще приближается красоте женской; никого не удивить выщипанными бровями, маникюром и искусственным загаром. Нередки у мужчин «конские хвосты», кольца, браслеты и серьги. Мужчины словно признаются в своих слабостях и даже бравируют этим.

Итак, Городецкий. Наверное, пьяница, не без этого. Маргинал, опустившийся тип. На таких она насмотрелась. Наверное, придется раскошелиться. Но ста долларами не обойтись: запросит тысячу, а обрадуется – до сладкой дрожи – и трем сотням. Но, разумеется, будет торговаться. Потом начнет «гнуть пальцы», пыхтеть, как самовар, вспоминать о былом величии. Бравировать сегодняшней свободой, мол, сериалы не снимаю, ниже моего достоинства. Конечно, деньги пахнут. В эти минуты он благополучно забудет, как канючил гонорар за интервью. Станет обливать помоями всех: бывших коллег, и покойных, и ныне живущих «деятелей». Споет песню о погибшем и продажном кино, как без этого? Обвинит во всех несчастьях бывших жен и подруг, понесет по кочкам детей-сволочей. Покричит, поразоряется, покапризничает, может, даже поплачет. Натуральными крокодильими слезами. Вполне возможно, немножко попристает – прихватит за коленку, прибавив масла в равнодушные и давно остывшие глаза.

Но всем этим ее не проймет. Плавали, знаем. И все же он – величина. Патриарх, мастер. Свидетель тех лет и их летописец. Да и правда – истинная, настоящая – ей не нужна, так же как руководству и читателям. А нужны сплетни, чуть поджаренное или слегка потушенное, остренькое, приправленное соусами – это уже ее работа, и в ней она профи: и все в рамках приличий, такой формат. И все это надо тоже подать. Вкусно, ненавязчиво, не пошло, не пересолить, не переперчить. Читатель у них интеллигентный. Чуть что не так – сморщит нос и упрекнет в «желтизне». Нет, здесь не о том, здесь разбитая судьба, потерянное поколение. «Оттепель», «застой», «перестройка», суровые будни липового капитализма. Акулы-продюсеры, продажные актеры. Бесталанные сценаристы. Словом, творческая жизнь для честного и талантливого человека нынче невозможна. Ну и забывчивость зрителя, хамство чиновников, некомпетентность коллег и холод властей. Последние герои, где вы? Ау! А вот мы, тут! Это вы, коварные, нас забыли! У вас новые кумиры и новые предпочтения. Это вы променяли нас на других героев: киллеров, наркоманов, геев, предателей родины и любви. А мы – здесь, рядом. Живем плохо, трудно, но живем! А то, что плохо и трудно… зато вместе с вами, вместе с народом. А вы нас – на помойку! Нехорошо! И всем станет стыдно и обидно за прошлое поколение. И глаза нальются светлыми слезами воспоминаний и раскаяния. Что и требовалось доказать.

Цель будет достигнута, слеза выжата, и гонорар получен. Yes!

И дедушка Илья Максимович Городецкий будет счастлив: вспомнили о нас, ветеранах. И доллары свои, честно заработанные, побежит и сразу пропьет – громко, пафосно, со слезой, – созвав таких же, как он сам, калек. Загудит где-нибудь в ресторане – и поминай как звали. Пропьет все махом, разом. Хотя… Что там пропивать. Смешно, ей-богу.

Смешно и грустно, вот как это называется.

Позвоню с утра. Нет, лучше к вечеру. С утра пьющие люди не очень добры. Опять нарвусь. Попробую еще раз. А не сложится – найдем другого, понежнее и посговорчивее. Их, знаете ли… Вагон и маленькая тележка. Тех, кого ищут для рубрики «Они были нашими кумирами».

Она отложила ноутбук и, закутавшись в одеяло, наконец уснула, не слыша, как шаркает тапками снизу отец, разводя тесто для блинчиков («Анька так любит! С чайком и вареньем») на завтрак.

* * *

Илья Максимович Городецкий, известный режиссер, сценарист, красавец и бабник (все в прошлом), встал, как всегда, рано.

Во рту было мерзко, в голове – еще хуже. Жизнь стала для него невозможной тяготой, застрявшим обозом и даже наказанием. Он был из тех, кто счастлив только в молодости и в ранней зрелости, когда есть желания и силы. Дальнейшее существование он считал неразумным: человек в непродуктивном возрасте – обуза не только для окружающих, но прежде всего для самого себя.

Впрочем, «окружающих» в том самом смысле возле него не было давно. Он даже слегка бравировал этим: «Всех разогнал, пошли к чертям, никто не нужен».

В жизни Ильи Городецкого не было ни детей, ни внучков, ни жены. И кстати, друзей тоже. Когда все в его жизни обрушилось и накрылось, он пожелал остаться один. Впрочем, дело было не только в его пожеланиях – так сложилось. Последняя жена, вполне достойная женщина, уходя, бросила ему пророчески: останешься один, как бирюк. Без стакана воды для съемной челюсти.

Потому что дурак. Так и случилось, впрочем, по его собственной воле…

Все, кого он когда-то любил, ценил и к кому был привязан, исчезли, растворились, испарились. Кто-то точил на него серьезный зуб, кто-то беспомощно ковырялся в своих проблемах и бедах, кто-то вознесся и не захотел иметь дело с неудачником… С детьми не сложилось, женщины по-прежнему страшно обижались. Друзья… А были ли они на самом деле? Тоже вопрос.

И тогда он сказал вслух: «А пошли вы все!» И все, к его большому удивлению, пошли, причем довольно резво и дружно.

Кстати, всегда считалось, что у Городецкого невыносимый характер. Раньше, в молодости, когда его уважали и от него зависели, разумеется, терпели. А когда он стал «сбитым летчиком», все громко заявили: как с ним вообще можно общаться? Он же… Неудачник. Ну и так далее.

Неудачник! Оборзели. Это он неудачник? Да если бы вы… Да кто-нибудь из вас снял хотя бы подобие того, что когда-то снял он! Вы бы разом оправдали всю свою никчемную жизнь! Да! В далекой и прекрасной молодости он только два раза был вторым. В двух первых картинах. А третью уже снял сам, без худрука из корифеев. А кто из его поколения пробился? Ну-ка, ну-ка… А если подсчитать? Найдется пара-тройка умельцев, пристроившихся к сильным мира сего. Те, кем он всегда брезговал. Во все времена они были. Терлись у высоких кабинетов клянчили, выпрашивали поездки за границу, съемки многосерийных картин… Им мягко рекомендовали, что снимать и кого. Они кивали, как китайские болванчики, и с радостью на все соглашались. Им давали квартиры на Тверской, дачи в пятнадцати километрах от города, в целебном сосновом бору. Они каждый год меняли машины, и их жены щеголяли в норковых шубках и бриллиантах.

Нет, разумеется, были и другие. Истинные таланты, даже гении. Но в основном все эти гении и таланты спились и ушли из жизни еще тогда, в семидесятых.

Встречались и честные ремесленники, трудяги, с трудом шедшие на компромисс с собственной совестью. Они делали крепкие, добротные вещи, любимые народом. Они изо всех сил пытались быть честными, не уподобиться тем, кто устало «кушал» черную икру на правительственном банкете.

Он в глубине души не осуждал никого. Каждый выживает, как может. Кто-то идет на компромисс с совестью, а у кого-то ее просто нет. Да и он не святой. Всякое в жизни было. Было и то, о чем вспоминать неохота, – иначе снова бессонная ночь, давление и прочая муть.

Ну, и если по справедливости, был, состоялся, отгремел, можно сказать. Все успел: и вкусить славы, и постоять на олимпе. И баб красивых любил. И они им не брезговали. И страсти бушевали нешуточные. И деньги водились приличные. И мир посмотрел, ну, не весь, конечно, но все же… Что бога гневить? Яркая жизнь была, насыщенная. Переливалась всеми красками радуги. На десять судеб бы хватило – и впечатлений, и ощущений. А настоящее… Так все претензии к себе, батенька! Но все равно противно. Грустно и тяжко. И тяжелее от того, что сам во всем виноват. Вот и получи.

* * *

Дома было хорошо. В который раз подумалось, что одиночество ее совсем не угнетает. Даже наоборот, придает сил. С содроганием Анна подумала, что если бы… Если бы родители не развелись и были сейчас вместе, то постоянно находились в квартире: мать ненавидела дачу, а отец ездить туда без нее не хотел. Оба пенсионеры, а это означает, что оба толклись бы дома и скандалили еще больше и чаще. Такое непременно случается даже с любящими супругами, когда приходит время выходить на пенсию и видеть друг друга сутки напролет. И про ее родителей «любящие» точно не скажешь. Отец раздражал мать всю жизнь, а беспомощный, постаревший, забывчивый и неловкий – и подавно. Анна видела, как мать физически плохо переносит присутствие отца, вечную гримасу раздражения, брезгливости, даже ненависти на ее лице. И ее, Анну, рвали бы на куски. Злость на мать, жалость к отцу.

В общем, для нее, надо признаться, все сложилось неплохо. Никто не пилит, не «ездит по ушам», не указывает, что делать, и не грузит своими проблемами.

Она, не включая света, прошлась босиком по квартире, провела рукой по мебели, стряхнула с ладони пыль и тополиный пух, открыла настежь балкон и окна и, раскинув в блаженстве руки, плюхнулась на диван.

Оставалась еще пара часов счастья – вечер воскресенья. Завтра снова в путь: пробки, работа, снова пробки, суета, неразрешимые проблемы и решаемые вопросы – в общем, жизнь.

Потом Анна пошла на кухню и заглянула в холодильник. Пусто, как после вражеского набега. Пакет сока давно пора выбросить. Пачка пожелтевшего масла – тоже в помойку. Два престарелых яйца и банка зеленого горошка. Можно, конечно, заказать что-нибудь на дом, суши или пиццу, но неохота.

Заказывать неохота, а есть хочется. В морозилке нашлась пачка пельменей. Красота! Пусть и гадость, по мнению маман, но ей сейчас – в самый раз. Сварила всю пачку, полила майонезом (ужас-ужас!), смолотила за здорово живешь, запила сладким (кошмар!) чаем. Короче, смерть здоровью и фигуре. Да плевать! Всю эту новомодную рукколу, стебли сельдерея и изыски в виде фуа-гра или морских гребешков она презирала. Любила по-простецки, как и отец, картошечку с селедкой, кислую капусту, котлеты, кусочек сальца с черным хлебом. Мать, кстати, постоянно худела – варила бадью сельдереевого супа (дочь называла его «змеиным») и хлебала три раза в день. С таким выражением лица, что хотелось опрокинуть кастрюлю «змеиного» ей на голову. А они с отцом присаживались и, потирая руки, наворачивали картошечки с луком, посмеиваясь над несчастной худеющей.

Анне повезло: комплекцией она пошла в сухощавого и поджарого отца – узкие бедра, длинные, крепкие ноги, впалый живот. Мать презрительно бросала: ну, хоть какая-то от него польза.

После неполезного ужина она снова открыла ноутбук и набрала имя Ильи Городецкого.

«Ничего! – зло подумала она. – Никуда ты от меня не денешься! Добью тебя, не сомневайся. И не таких доставали».

Она глубоко заблуждалась, но пока об этом не догадывалась. Всему свое время.

* * *

Вечером становилось легче. Вечер предполагал скорую ночь. Слава богу, снотворное временно устраняло муки бессонницы.

Городецкий покурил на балконе, сел у телевизора и стал щелкать пультом. Чушь! Везде одна чушь. Просто невыносимо. Не смотри, если так противно. А что делать? Ну да, читать. На одном из каналов он увидел знакомые кадры. Старый фильм. Сделал погромче и не заметил, как всем корпусом подался к экрану. Время пролетело незаметно, и когда на экране появились округлые буквы, складывающиеся в слово «Конец», он откинулся в кресле и перевел дух. Провел рукой по лбу, вытирая выступивший пот. Долго смотрел в одну точку, вспоминая бывшего старого друга, того, кто, собственно, снял эту ленту. Потом тяжело поднялся, вышел, покрякивая, на балкон покурить.

Он смотрел на город, на улицу, где стремительно проносились машины, а перед ним стремительно проносилась его молодость.

Вспомнил автора фильма – Борька Мятников. Он снял всего одну картину, но она оказалась гениальной. Наивный Борька, скромняга и интеллигент, бродил по киностудии с блаженной улыбкой на лице, ожидая похвал и поздравлений от коллег. Борька был приезжим – наивным и молодым, не испорченным столичными нравами, завистями и сплетнями. Чудак человек. Он заглядывал всем в глаза, пытался пожать руки и поговорить. Необязательно про свой фильм – просто про искусство. Его сторонились, обходили мимо, крутили пальцем у виска и считали ошалелым, придурочным, одним словом, чудаком. Прошло немного времени, и Борька действительно ошалел. Он возненавидел всех, справедливо считая их завистниками, снобами и жлобами. Успеха ему не простили. Он стал попивать и лезть на рожон. Вывезенная из провинции жена – тихая, льняно-беленькая, краснеющая от стука входной двери – быстро просекла ситуацию и справедливо решила, что у ее мужа нет будущего.

Девчонке надо было как-то выживать, Москва, как известно, слезам не верит. Через год она ушла от Борьки к его оператору, москвичу с квартирой. Парень он был циничный, испорченный бабами и деньгами – типичный представитель московской богемы. Но не без таланта.

Неиспорченная, легко краснеющая, совсем юная провинциалка поразила бывалого и прожженного бабника наивностью и неприхотливостью. Она не пила, не курила и стеснялась мазать икру на хлеб.

Городецкий быстро увел ее от Борьки и поселил в своей квартире на Смоленской. К квартире прилагалась мама – умная, тонкая, театральная актриса. Глянув на свежеиспеченную невестку, мама тяжело вздохнула и шепнула сыну, что они влипли и она начинает собирать документы в приют. Он рассмеялся и пошутил, что лучше не в приют, а в дурдом: такая подозрительность – уже диагноз.

Конечно, мама оказалась права: девочка развернулась в нереально быстрые сроки. Через два года она уже требовала третью шубу, домработницу и личного шофера. Мама готовила себе на электроплитке в комнате. Оператор пил по-черному, причем на пару с Борькой. Теперь они были друзьями не разлей вода.

Потом умерла мама, оператор оставил хоромы на Смоленской и переселился жить (и бухать) в Мневники, к немолодой костюмерше, влюбленной в него уж который тоскливый год.

Но про Борьку. Почему он не смог заматереть, окостенеть, облачиться в непробиваемую броню и, наконец, выжить? Тонкая натура, не перенесшая зависти, непонимания и отчуждения? Злодейство не для тонкой творческой души? Не перенес, и все, сломался на взлете. Сделать гениальный фильм сил и таланта хватило, а прожить всю эту поганую жизнь… Увы!

Не потянул. Повесился он на чердаке какого-то общежития. И нашли его не скоро. Просто не заметили, как его не стало. У людей, знаете ли, столько проблем!

Хоронили в закрытом гробу, не забыв попричитать у могилы о загубленном таланте, невезении и тяжкой доли гения в «нашей стране». Поговорили у гроба и разошлись. У свежего холмика остались оператор с костюмершей. Она деловито оторвала алюминиевую скобочку у поллитровки и протянула сожителю – вместе с трогательно почищенным яйцом вкрутую.

Он пил из горла́, заливаясь пьяными слезами, а она счастливо гладила его по макушке. Не пил бы, не встретил ту суку – и не видать бы ей его как своих ушей. Ну как же удачно, спасибо, Господи!

Городецкий не заметил, как по щеке скатилась слеза. Опомнившись, смахнул ее рукой и устыдился. Вот ведь старый болван! С чего, спрашивается? А ни с чего! Плач по поколению. Хотя его судьба и судьба несчастного Борьки разве соизмеримы? Спать, спать, спать! Вот ведь угораздило ткнуть пультом именно в этот канал.

Он умылся, потом долго разглядывал в зеркало небритую физиономию, тяжело вздохнул и отправился в постель, предварительно рассосав таблетку американского снотворного.

* * *

Анна снова вглядывалась в лицо своего героя. Современным канонам мужской красоты он никак не соответствовал. Разве что сойдет для рекламы «Мальборо» – прямо тот самый красавчик-ковбой, олицетворение мужественности, физической силы и неприступности. Кумир женских грез и тайных желаний. Впрочем, и в ковбои его бы не взяли – слишком много грусти во взгляде, слишком много ума.

Жаль, что не получилось. Интересный тип. С виду мачо, дальше некуда, такой мачо-интеллектуал. А внутри наверняка – дрожь и пустота. Трусость внутри и обиды. Иначе бы выплыл, побарахтался бы еще на волнах. Наверняка слабак.

Так, что дальше? Фильмография. Кое-какие его фильмы она, разумеется, смотрела. Большую часть. Страну закармливали ими в восьмидесятые, девяностые и начале нулевых. Изредка их повторяли и сейчас, и не посмотреть его творения хотя бы однажды было просто нереально.

Особенно хорошо она помнила «Все то, что было с нами однажды». Милое кино, в меру наивное – все-таки снятое в конце семидесятых. Не так сладко припудрено, как в пятидесятые. Сюжет обычный. Конечно, двое, он и она. Оба – столичные интеллигенты. Он – физик, она – врач. Она беременна, он изменяет ей с лучшей подругой. Она все узнает и уезжает в другой город, он женится на подруге. Она рожает сына, его жена бесплодна. Она почти счастлива в маленьком городишке на Азовском море. Сын удался, есть человек – приличный и душевный. Но замуж героиня не торопится.

Герой, коварный изменник, едет на море с молодой любовницей на машине. Авария. Любовница погибает, героя привозят в районную больничку. Где, разумеется, работает главврачом она, его бывшая возлюбленная.

Она читает историю болезни и понимает, что это он. Он без сознания. Ему делают операцию, он выживает, но она, курируя его, ни разу не заходит в его палату.

Приезжает московская жена и увозит героя в столицу. Он пытается отблагодарить врача, но не удается. Героиня не хочет его видеть.

Спустя пару лет герой, бедолага, слегка оклемался, но жизнь пошла наперекосяк: жена не простила измены, квартиру он разменял, работу потерял. Он одинок и заливает за воротник. А тут в Москву приезжает сын – поступать в университет. Мать мальчика пишет бывшему возлюбленному письмо: помоги ему, когда-то я спасла тебя от смерти. Он принимает парня и помогает ему, не зная, что это его родной сын.

А когда до него доходит… Он бросается в этот приморский городок и просит у нее прощения. Она по-прежнему одинока и любит его, мерзавца. Но хеппи-энда нет. Он уезжает в Москву. Она его не простила.

Тут до него доходит, что эта женщина – подарок судьбы и вообще героиня. И он принимается «искупать»: бросает пить, идет на работу и ищет контакт со взрослым сыном.

Парня забирают в армию. Оба они – мать и отец – стоят на присяге, и он осторожно берет ее за руку.

Парень уходит и, оборачиваясь, подмигивает родителям. Последний кадр – их сцепленные руки.

Ну, ничего. Вечная любовь, предательство, наказание, раскаяние, осознание. И наконец, прощение. Неплохо, но… Не то что бы все это устарело, и все-таки… Не для современного поколения. Динамично, искренне, не заезженно и не пошло, но ничего нового, новаторского. Такого, чтобы на все времена. Никакого «нового слова» в кинематографе. Симпатично, душевно – и все.

Еще она отрывками помнила другой фильм, «Дожди в начале лета». Тоже история любви. Он – инвалид и талантливый поэт. Она – первая красавица модного вуза. Они пишут друг другу письма, и она не знает о его беде. Он, естественно, одинок и готов любить ее всю жизнь. Она выходит замуж, но их переписка не прекращается. Проходят годы. Она, красивая, успешная и небедная, к середине жизни оказывается абсолютно несчастной. Семейная жизнь полна пошлости и лжи, муж – предатель и сволочь, к тому же нечист на руку. Короче, законченный подлец. Дочь пошла по кривой дорожке. Карьера дала трещину. Героиня повержена и почти уничтожена. Единственная ценность, которая у нее есть, – это письма и стихи забытого богом, прекрасного и чистейшего человека из далекой провинции.

И она едет к нему. Не в поисках любви, ни в коем случае. Просто поговорить. Поддержать друг друга. Наконец, увидеться.

Он, скрывая свою болезнь и ущербность, трясясь от страха, посылает на вокзал своего брата. Итог. Она влюбляется в этого братца, довольно обычного провинциального мужичка. Ее немного смущает его простота, странно, что он писал такие тонкие стихи и такие чудесные письма. Но делать нечего – она остается у него. Несчастный же поэт вынужден наблюдать ее жизнь со стороны. Вот что такое спасовать и профукать свою судьбу. Вот что порождают трусость и душевная слабость. Впрочем, за тетку можно порадоваться. Героиня вполне счастлива и забыла про стихи. Купается в речке и носит из колодца воду, приговаривая, как чиста, прекрасна и самобытна истинная, неприукрашенная, провинциальная жизнь.

Вдруг осенило: нужно позвонить отцу. Все-таки человек одного с режиссером поколения. К тому же отец – телелюбитель со стажем. Маман раздраженно его называла «заслуженный телезритель». Он и вправду обожал ящик и даже в советские времена готов был смотреть все подряд.

Отец немедленно откликнулся:

– Городецкий, а как же! Конечно, помню! Чудесный режиссер! Чудный! Истинный мастер. Ни одного лживого фильма. Никакого прославления эпохи. Все про людей и про любовь. Он снимал о своем поколении. О том, что волнует людей, – о любви, дружбе, предательстве, измене. После его фильмов мы становились добрее и терпимее. Ненадолго, конечно. Ничего революционного, но все про грешную жизнь. Не гений, но мастер. И похоже, не плут. Мы обожали его фильмы и считали своим кумиром.

– Мы – это кто? – спросила Анна. – Не думаю, что маман горячо бы тебя поддержала.

Отец смутился:

– Ну, знаешь ли… Мама у нас вообще… Человек крайне строгий к окружающим и крайне нетерпимый. Чтобы угодить твоей маме, знаешь ли…

– Знаю! – перебила она. – Спасибо, пап!

Не гений – уже легче. С гениями, знаете ли…

Так, что дальше? Жены. Вот это уже интереснее. Первая жена – Лилиана Вышкевич. Красавица с трагической судьбой. Так и написано: «с трагической». И вправду красавица. Блондинка с узким лицом и высокими скулами. Удлиненные глаза, красивые тонкие брови. Изящный нос и слегка капризный рот. Что-то трагическое в лице – может, грустный взгляд и излом бровей? Снялась в одном фильме, взлетела, воспарила и погибла в возрасте тридцати двух лет. Покончила с собой, выбросившись из окна. Мрак. И чего ей не хватало, этой прекрасной Лилиане? Вопрос.

Вторая жена. Тоже актриса. Так, что мы знаем об Ирме Лаевской? Тоже ничего хорошего. Родила Городецкому сына Артура. Погибла в автокатастрофе на трассе «Дон». Семья ехала к морю. С ней были Городецкий (пассажиром, спал на заднем сиденье) и сын. Ирма погибла на месте, у мальчика – легкое сотрясение мозга и перелом ключицы, Городецкий проснулся после аварии без единой царапины. Счастливчик? Как сказать. Пережить такое… Ирма, кстати, тоже ого-го красотка. Брюнетка с голубыми глазами. Вот уж не повезло так не повезло. Все у тетеньки было: успешный муж, красавчик-сынок, ангелочек с белыми кудрями, квартира в высотке, машина с оленем на капоте… И на тебе. Ох.

После смерти второй жены бедняга Городецкий отдал малютку на воспитание родной сестре жены и, похоже, запил. Пять лет ничего не снимал. Любил, видно, свою красавицу. Да и вообще, две жены – двое похорон. Попробуй не запей!

Она вдруг почувствовала жалость к этому немолодому и хамоватому дядьке.

Дальше больше. Спустя довольно много лет Городецкий, похоже, совсем оклемался и вновь «окольцевался». На сей раз, слава богу, женился на обычной женщине, враче. Ни имени ее, ни фотографии в Сети не было. Никакого интереса. А почему тогда наш герой снова одинок? Развелся, овдовел? Непонятно. Где сынок Артурчик, внуки, наконец? Приносят ли отцу под дверь пакет молока и батон нарезного? Неизвестно. И непонятно, будет ли ей, Анне Левковой, это когда-нибудь известно. По причине отвратительного склочного характера героя.

Она задумалась. Послать его ко всем чертям и закрыть тему? Объяснить Вите Попову, любимому начальнику, что клиент сорвался. Сорвался, и все. И такое бывает! Ну да, побрешет Витя минут десять, обольет ее помоями. Барахло, мол, ты, Анька. И профессионализм твой негодный. И какой ты журналист, если не сумела разговорить и раскрутить? Ясно какой. И это переживем. И найдем другого героя. Вот уж не проблема!

Но почему-то не отпускало. Зацепил ее этот перец Городецкий… Чем? Да кто его знает. Может, взглядом задумчивым? Судьбой-злодейкой? Хамством и наплевательством?

Она потянулась к трубке. Еще разик, решила она. Попробую. Чем я рискую? Пошлет? Это вообще смешно. Журналюги – народ привычный. Не впервой.

Анна выдохнула и приготовилась к отпору.

* * *

Резкий звонок выдернул Городецкого из мутного, похожего на забытье сна. Он даже не понял, зазвонил городской или мобильный. Схватил городской, аппарат стоял на полу возле кровати. Потом спохватился и почти под кроватью нашарил мобильник.

В голове мгновенно пронеслись тысячи проклятий. Ну и какой сволочи…

«Сволочь» хрипловатым, но все же достаточно мелодичным голосом пропела что-то невнятное.

– Кто? – раздраженно переспросил он.

Услышав ответ, коротко чертыхнулся:

– Вы, оказывается, не только наглая. Вы еще и тупая.

Она замолчала. «Неужто обиделась?» – подумал он. Они ведь непробиваемые, эти акулы пера.

– Займитесь чем-нибудь полезным, милая, – раздраженно посоветовал он. Не таким поганым и дурнопахнущим, в конце концов. Не дело это – ковыряться в чужой болячке и радостно ее обнародовать.

– Послушайте! – взмолилась она. – Если вы… если вы мне откажете… Я потеряю работу! Вы меня слышите? А я приезжая! У меня комната в ипотеке! И мальчик дома с мамой, в смысле сынок. А мама на пенсии, гипертоник!

Она хлюпнула носом.

Он тяжело вздохнул и замолчал. Молчание, с ее стороны прерывавшееся всхлипами, длилось несколько минут.

– Черт с вами! Приезжайте! – наконец вымолвил он. И потом резко добавил: – И на черта я вам сдался? Вот не понимаю, хоть убей.

Но она уже положила трубку, буркнув «спасибо».

Он растерянно оглядел свою комнату и покачал головой. Нет. Не пойдет. Ни в коем случае! Невозможно показывать это убожество постороннему. И не потому, что журналистка и от нее непременно следует ждать подвоха.

Просто стыдно.

Быстро побрился, сварил очень крепкий кофе, выпил его, обжигаясь, почти залпом. Снова зашел в ванную, критически оглядел отражение в зеркале, покачал головой, тяжело вздохнул и освежился одеколоном. Потом расчесал все еще густые волосы мокрой расческой и отправился к шкафу.

Шкаф был полон тряпок, когда-то он обожал одеваться и хорошо разбирался в шмотках. Впрочем, в чем тогда было разбираться? И смех и грех! Польская рубашка, чешские брюки, гэдээровские ботинки. А уж если болгарская дубленка – ты вообще король!

Конечно, привозил он шмотки из-за границы. Но заграница эта была все та же – ГДР, Болгария, Польша. Впрочем, нет, бывали еще и Бразилия, и Куба, и Югославия, рай для тряпичников. И Италия тоже была, правда недолго, всего-то три дня. А командировочные были… курам на смех. И в этой Италии он все тогда купил Ирме. Все – это трикотажное голубое платье и босоножки в цвет. На большее не хватило.

И все же… Они были модниками. Серые брюки (индпошив Аркадия Семеновича, Аркаши, большого мастера своего дела), клубный пиджак из сотой секции ГУМа. Югославские штиблеты с дырочками. Галстуки яркой расцветки, румынские. И дубленки, и ондатровые шапки, и французские одеколоны – всего-то трех наименований, но французские. О подделках тогда, кстати, никто и не слышал. А пахли эти французские дай бог! После стирки еще пару дней сохранялся едва уловимый нездешний аромат.

Городецкий скептически оглядел свой гардероб, перебирая рубашки и пиджаки. Жалкое зрелище. Надевать пиджак с немодными бортами – глупо. Никаких сорочек и галстуков, решил он. Смешно. Невелика птица эта провинциалка. Так, рубашка в клетку, джинсы – вполне.

Он быстро оделся и спустился во двор. Перехватить ее у подъезда и зайти на полчаса в соседнее кафе. Там – черный кофе, и всё. Хотя можно и покормить эту приезжую птичку. Наверняка голодная.

Встал под козырек подъезда и закурил. Из подъезда, пошатываясь, вышел немолодой мужик и, оглядев Городецкого с головы до ног, попросил огонька. В доме живут одни люмпены и, следовательно, алкашня. Что поделать, такой район. Старое Очаково. Когда он разменивал квартиру в высотке, ему было все равно, куда ехать, – лучшим вариантом вообще казалось Ваганьково.

Женя предложила несколько вариантов на выбор. Он взял первый, не глядя. Она, как человек честный и порядочный, уговаривала бывшего мужа присмотреться и повыбирать. Он ответил: не заморачивайся, чем скорее, тем лучше. Тогда ему казалось, что в этой квартире он не проживет больше года. А прожил уже девять лет. Живуч оказался!

Она долго уговаривала посмотреть что-то в Беляево – «там тихо и зелено, ну пожалуйста». Он не поехал ни в Беляево, ни на Преображенку, ни в Тушино. Какая разница? Все – выселки, все – спальные районы. А какая разница, где спать и вообще где доживать эту постылую жизнь?

Кстати, она, Женя, поехала на «Университет». Это понятно, там жил ее сын. И еще были доводы: жить надо рядом, мало ли что, а от «Университета» до Очакова не так далеко. Он тогда рассмеялся: неужели не хочешь от меня избавиться насовсем? Неужели не осточертел до отрыжки?

От автомобильной парковки быстро шла молодая высокая женщина с длинными распущенными волосами и разглядывала номера домов. Он тяжело вздохнул и пошел навстречу. Она, подумал он, наверняка она.

Они почти поравнялись и одновременно остановились.

– Вы! – облегченно выдохнула она. – А я боялась, что вы передумаете и не откроете дверь.

Она улыбнулась и сняла большие, закрывающие пол-лица темные очки.

Городецкий пожал плечами и равнодушно бросил:

– К чему такие страхи? Я обещал. И потом, вы так старались меня разжалобить.

Она слегка покраснела и откинула назад волосы.

– Домой, как я понимаю, вы меня приглашать передумали?

Он кивнул и усмехнулся:

– А вы догадливая.

Она улыбнулась в ответ:

– Разве тупые бывают догадливые?

– Обиделись, – констатировал Городецкий.

Она пожала плечами:

– Да нет, что вы, совсем нет. Мы, знаете ли, люди привычные.

– Профессию меняйте, – парировал он, – тогда и в тупости никто не упрекнет.

Она отмахнулась:

– Хватит ссориться! Ну и куда мы с вами направимся?

Он кивнул подбородком на типовой домик из серебристого профнастила с красной вывеской «Кафе “Тюльпан”».

Она подняла брови, вздохнула и пошла вперед. Тюльпан так тюльпан. Странно, что не ромашка. Оригинально даже.

В кафе было прохладно и приглушенно звучала музыка.

– Ого! – удивилась она. – Морриконе.

Он довольно кивнул:

– А как же! Небось, думали, в наших краях – один шансон?

Она кивнула и рассмеялась:

– Точно! Именно так и думала. Как вы догадались?

Он махнул рукой. Неторопливо подошла официантка Нина. Презрительно оглядела его спутницу и слегка улыбнулась ему, видимо, нередкому гостю.

– Завтракать? – спросила Нина. – Все как обычно?

Он растерянно пожал плечом. Нинкину яичницу с помидорами и черными чесночными гренками он обожал. Но есть при девице в его планы не входило.

– Кофе, – небрежно бросил он. – Свари, Нинок, с душой, как умеешь.

Нина кивнула и, плавно покачивая бедрами, поплыла к стойке.

Журналистка подалась к нему и шепотом спросила:

– А что «как обычно», если не секрет?

Он почему-то страшно смутился и пробормотал про яичницу.

На ее лице отразился искренний восторг.

– Яичница с помидорами! Господи, сто лет не ела! Только в Баку тысячу лет назад!

– Нина – бакинка, – ответил Городецкий. – Русская, а муж – азербайджанец. И готовит она по-бакински. Словом, пальцы оближешь и не покраснеешь.

– Послушайте! – Журналистка оглянулась на хмурую Нинку и перешла на шепот: – А можно?

Городецкий улыбнулся и кивнул:

– Ну разумеется! Не за бесплатно же!

Нина кивнула и так же неспешно удалилась на кухню. Пока не принесли заказ, вяло переговаривались о погоде и о чем-то совсем несущественном. Потом появилась официантка, осторожно неся перед собой скворчащую сковородку. Большая сковородка, совсем домашняя, черная, чугунная, стояла на столе, лениво отплевываясь все еще горячим маслом.

– Фантастика! – восторженно покачала головой барышня. – Так и хочется прямо оттуда, макая белым хлебушком… Как дома!

Он усмехнулся:

– Можете себе позволить. Но есть из одной сковородки с вами я бы не стал. Так едят только близкие люди, от которых не ждешь никакого подвоха и с которыми можно расслабиться. А тут…

И он с сомнением покачал головой.

– Не доверяете, – понимающе кивнула она. – А вот это зря. Ну что я могу вам сделать плохого? Например?

– Не доверяю, – согласился он, – и что можете сделать плохого, точно не знаю. Но точно знаю, что можете. И вообще, чего от вас ждать? Вероятнее всего, подвоха.

Она пожала плечами и, решив завершить дискуссию, ловко разделила яичницу пополам.

Несколько минут жевали молча. Потом она улыбнулась:

– Совместная трапеза сближает, правда?

Он ответил:

– Да нет, не всегда. Вот, например, супруги. Сколько лет живут вместе, столько собираются за кухонным столом. Хлебают суп, жуют котлеты. Дуют на горячий чай. Молчат или спорят. И при этом, вполне вероятно, ненавидят друг друга. Так ненавидят, что странно, что не давятся.

– Образно! – рассмеялась она. – Так и представляю себе двух стариков с котлетами на вилке, мечтающих проткнуть горло визави. Этой самой вилкой из нержавейки.

Уже благодушная – после стольких комплиментов благодарной гостьи – Нина принесла в медной турке кофе и две маленькие чашки.

Они пили кофе и молчали. Наконец Городецкий сказал:

– А ведь вы мне соврали.

Она удивленно вскинула брови.

– Соврали, – уверенно подтвердил он. – Никакая вы не приезжая. Вы москвичка.

Она чуть смутилась, а он продолжил:

– Москвичка. Из нормальной интеллигентной семьи. С хорошим образованием и любящими родителями. Так?

Она, чуть подумав, кивнула.

– А что, очень бросается в глаза? Ну, что не приезжая? Интересно, по каким признакам? Нет, правда! Вот жутко интересно!

– Признаков много, – уверил ее он, – и все налицо. У вас, например, в отличие от приезжих, нет затравленности во взгляде, потому что нет кредитов и ипотеки на шее. Разве не так? И ребенка у вас нет, и больной мамы. Все вранье! И как я могу после этого вам доверять?

– Ну и что? – Она, ничуть не смутившись, небрежно махнула рукой. – Даже если все это правда? Мне же надо было вас заманить, ну хотя бы жалостью. Вы ведь наверняка сентиментальны. Об этом говорят все ваши фильмы.

Он разозлился – и на «сентиментальны», и на «заманить», и на то, что она совершенно не смутилась и даже не порозовела, когда ее обличили. Не извинилась, в конце концов. «Непробиваемы! – подумал он. – Все эти непробиваемы! Четко знают свое дело. Надо, и все! И все способы хороши».

Он затушил сигарету и резко бросил:

– Вот поэтому у нас с вами и ничего не получится. Потому что ложь с самого начала. И еще совет: в следующий раз врите поосмотрительней. Поизощреннее как-нибудь врите, поискуснее, что ли. А то так все примитивно, что противно, ей-богу! Знать, что тебя купили, и так задешево.

Она дернулась, наконец покраснела и встала со стула.

– Какая отповедь! Прямо как преступнику. Ну и бог с вами!

Она открыла кошелек и бросила на стол пятьсот рублей.

– Спасибо за ланч. Все было прекрасно. Я имею в виду то, что касается непосредственно самой еды. И кофе, кстати. Так что времени зря я точно не потратила.

Она усмехнулась и, схватив сумку, быстро направилась к выходу.

У двери обернулась и, прищурив глаз, нежно пропела:

– И вам совет, если позволите. Такие, – кивнула она на сковородку, – завтраки вам, уж простите, не на пользу, сплошной холестерин. Кашка, знаете ли. Овсяная или, скажем, манная. Да и с кофе поосторожнее, в вашем-то возрасте. Берегите себя! Вы же всеобщее достояние.

И, громко хлопнув дверью, она скрылась из виду.

– Сука! – выкрикнул он.

Нина озабоченно выглянула с кухни.

– Дрянь какая, – продолжал, уже тише, он.

Да и сам – старый идиот! Вот поперся же. Клоун, болван.

Он оглянулся (Нины в зале не было) и быстрым движением смахнул в ладонь розовую пятисотку. Потом мгновенно прикинул: две яичницы – сто пятьдесят, кофе еще восемьдесят. Плюс гренки – еще сороковник. Итого: двести семьдесят. Достал из кармана триста рублей, тремя бумажками, и аккуратно положил их под блюдце.

Тридцать рублей – нормальные чаевые за завтрак.

– Ланч, – криво усмехнулся он и снова произнес: – Ланч! Мерзавка.

* * *

Она села в машину и поняла, что ехать прямо сейчас не сможет, тряслись руки. «Паркинсон, блин», – зло подумала она.

Она глотнула теплой воды из бутылки и завела машину. День был безнадежно испорчен. Это она поняла. Вот только почему? Мало ли у нее было таких ситуаций? Да миллион. И похуже. А тут…

«Расстроилась! Дура! – ругала она себя, сильно газуя на светофорах. – Вот как чувствовала, не надо с ним связываться. Сразу было видно: напыщенный индюк и закомплексованный неудачник. Ну и хрен с ним, рухлядь, кандидат на помойку».

Она подрулила к зданию редакции и, сделав пару глубоких вздохов, пошла к двери. Попов не любил сорванные интервью, и поэтому предстояли разборки. «Не привыкать!» – подбодрила она себя, неожиданно вспомнив о грядущем сокращении.

* * *

Городецкий прошелся по окрестным дворам, зашел в магазин, купил две бутылки пива и побрел домой.

«Веселенький предстоит денек, – подумал он. – Пиво, телевизор, диван и… Скорее бы ночь и маленькие розовые пилюльки, сулящие большое и светлое счастье – беспробудный сон. Зато до утра».

Дома было невыносимо душно. Он встал под холодный душ. Горячую воду отключили неделю назад, а в жару без нее еще тяжелее, чем в холод. Пиво бросил в морозилку, не забыть бы достать.

Душ и чуть остывшее пиво слегка примирили с действительностью. Он уселся в кресло и вдруг пожалел, что так погорячился. Ну наврала девка, с кем не бывает? Можно подумать, он, безгрешный, никогда не врал. Ну, надо ей сделать материал, все понятно. Он уперся как баран, вот она и наврала. А девка, между прочим, неплохая. И мордочка славная, и фигура. И остроумная, и язычок острый, и поела с аппетитом, не выпендривалась. И что он, старый хрыч, на нее набросился? Девка как девка, ничего противного. И ведь права – нечего свои комплексы вымещать на посторонних. Кто виноват, что он облажался и жизнь на склоне лет выставила жирную фигу? Уж точно, не эта журналисточка.

После пива Городецкого сморило, и он задремал прямо в кресле, успев подумать, что сон теперь – его лучшее и главное спасение. Чтобы не вспоминать. Не припоминать. Не задумываться. Чтобы ничего. И жизнь его сегодня – ничего.

Пустота, тлен, существование. Медленная и нудная дорога на Хованское. Потому что на Ваганьково ему путь заказан. Там теперь – депутаты и бандюки. А он и этого не успел – лечь пораньше, к своим коллегам. На престижное место.

* * *

Попов, конечно, разозлился. Сказав, что непрофессионализма не прощает. Как это – «не уболтала»? Как «конфликт»? Что это значит – «невозможно»? Неконтактен? Асоциален? Найди подход! Тебе, матушка, за это деньги пло́тят. Завтракали вместе и не смогла? Обидел? Ну, знаешь ли… Нет, другого героя не будет. А потому! Потому что пойдет серия репортажей о том поколении киношников! Уже есть подборка, восемь героев. И все – его коллеги и напарники. Все они варились в одном котле. Любили друг друга, ненавидели, завидовали, отбивали друг у друга жен, уводили любовниц. Старались друг друга перещеголять. Во всем – в работе, в бабах, в квартирах. Создавали шедевры и кропали дерьмо. Дружили, общались домами. Писали доносы. Прогибались и не прогибались под власть. Льстили, врали, дрались – не на жизнь, а на смерть.

И все они жили в одно время, понимаешь! И были как-то связаны между собой. А он, твой Городецкий, был фигурой не последней, а даже ключевой. Вот поэтому, милочка моя, Городецкого ты возьмешь и работу с ним сделаешь. Потому, что без этого старого хрена не сложится весь пазл, ты меня понимаешь?

Она сидела в крутящемся кресле, чуть поворачиваясь в стороны, и не поднимала головы.

Потом тихо спросила:

– А если Янчик? Ну, пусть он возьмет Городецкого, а я – следующего, другого? Ну какая тебе разница? У Янчика получится не хуже, уверяю тебя.

Попов посмотрел ей в глаза и покачал головой:

– Нет, Аня. Не выйдет. Городецкий – твой. И разговор на этом закончен.

Она медленно встала с кресла и, не глядя на Попова, пошла к двери.

– Янчик твой, матушка, увы, уволен, – заявил ей в спину Попов. – Не справился с заданием. А у нас сокращения. Али вы запамятовали, милая? Так что про капризы забудь. Или у вас критические дни? Так это пройдет, – ласково уверил ее редактор и тихо, мерзенько захихикал. – И еще, – добавил он громче. – Никакого отпуска, поняла? Никаких тебе Средиземных и Эгейских, как ты любишь!

Она, ничего не ответив, вышла из кабинета и пошла к себе.

– Скотина, – прошипела она, – все вы сволочи. Тебя бы к этому маразматику. Послушать про то, какие вы, журналюги, сволочи.

Вернувшись на место, она даже всплакнула, что бывало с ней совсем не часто. Зазвонил телефон – на дисплее высветилось «маман». Левкова тяжело вздохнула и нажала на кнопку.

Мать начала с места в карьер:

– Ну и как у тебя с совестью?

Анна молчала, понимая, что вступать в диалог бессмысленно, маман не остановишь, пока она, как говорится, «не сольет». А если подключиться, то децибелы будут расти.

Наконец матушка выговорилась и заявила:

– Ну, и что ты молчишь?

– Берегу здоровье, – ответила дочь, – а то, боюсь, убьет. Как говорят, не стой под деревом во время грозы.

– Остроумно, – хмыкнула мать и уже поспокойнее спросила: – А позвонить нельзя? Хотя бы раз в неделю? К папаше своему небось ездишь, не пропускаешь.

– Оставь папашу! – разозлилась Анна. – Покоя он тебе не дает. Или еще тревожит? Беспокоит, может? Это любовь, Светлана Сергеевна, не иначе.

Мать задохнулась от возмущения:

– Ну, знаешь ли! Совсем обнаглела!

– Внучков своих воспитывай, – зло бросила дочь и нажала отбой.

И тут разревелась в полную силу. Кто-то заглянул в кабинет и быстро захлопнул дверь.

Потом она пошла в туалет и умылась холодной водой. Вернулась в кабинет, поставила чайник, бросила в чашку три ложки растворимого кофе, добавила три куска сахара, достала зеркальце и накрасила губы красной помадой.

«Жара, – подумала она. – Нервы. Усталость. До отпуска еще два месяца. Нет, слава богу, полтора. Все осточертели. Попов прав: еще и критические дни. Вот гад! Как прочухал…

Ну ничего! Завтра обещают дожди и грозы. Женские неприятности тоже к концу. Маман требуется иногда ставить на место. До отпуска – всего полтора месяца. Городецкого возьмем, не таких брали. Держись, старый пень! И все у нас будет чики-пуки! Не сомневайтесь! Всех победю! Потому… Да просто победю, и все! Потому что такая. Умная и красивая!»

Она подошла к зеркалу, вскинула подбородок и чуть выпятила ярко накрашенный рот.

Потом поправила волосы и показала отражению язык.

За окном отдаленно загрохотало. «Началось», – злорадно подумала она и открыла ноутбук.

* * *

Что самое грустное в старости? Отсутствие желаний. А самое главное – ты разочаровался в себе. Осознал, что врал, предавал и делал подлости. Ничуть не меньше остальных, тех, кого ты считал отъявленными подлецами. Ты тоже шел на компромиссы: уступал начальникам, прогибался, вначале неумело и потом мастерски, льстил, старался угодить и попасть в любимчики. Правда, причины были: ему хотелось снимать, хотелось работать. Но делал он совсем не то, что ему не просто хотелось, а было жизненно необходимо. И он, особо не сопротивляясь, заткнулся и стал положительным, бесконфликтным и успешным «лирическим певцом любви». Лепил счастливые концы, в которых всегда торжествует добро, любовь и верность побеждают предательство и обман, в итоге все становится хорошо, а зло оказывается повержено.

Его подташнивало от вранья. Близкие друзья по-прежнему предавали, женщины уходили к более успешным, деньги все так же играли решающую роль. Деньги, слава, возможности. И он по-прежнему хотел того же самого. Любви красивых женщин, желательно – самых красивых. Денег, дающих свободу и размах. Машину, новую, последней марки, квартиру, розовый унитаз, нержавеющую кухонную мойку, белую спальню с позолоченными вензелями, копченую колбасу и икру в финском холодильнике, твидовый английский пиджак, туфли из мягкой замши. Загранкомандировки, пусть в ту же Болгарию. А ведь бывали и Италия, и Франция, и даже невозможная Австралия… Все это оказалось гораздо важнее, чем то, о чем он мечтал в юности: сказать свое слово, оставить свой след, оставить после себя…

И женщин он выбирал по тому же принципу. Чтобы самая-самая. А самые-самые оказывались неверными, капризными, мелочными, расчетливыми. Им всегда было мало и хотелось больше. И они уходили туда, где было это «больше». Квартира больше, машины лучше и поездки чаще.

Друзей он стал подозревать в неискренности. Неуспешные – точно завистники. Успешные – вообще сволочи. Переступят, не моргнув глазом: отберут сценарий, подлизавшись к главному редактору и подпоив худсовет, – подло, по-мелкому. Соврав, например, что он, Городецкий, смертельно болен и окочурится на середине картины.

Все кругом врали, улыбаясь друг другу в глаза. Поливали приятеля за его же спиной. Доносили начальству. Стучали в загранкомандировках: напился, спустил деньги на баб, купил то, что ему не положено. И самое печальное, что выживали именно те, кто лгал, льстил, наушничал и пресмыкался лучше и успешнее других. А те немногие, кто оставался честен и не поддавался соблазнам, те, кто бился головой в закрытые двери, разбивал лоб и сердце, кто наивно и искренне верил, что может что-то улучшить и изменить в жизни, тот, кто наплевал на замшевые пиджаки и продолжал жарить пустую картошку на коммунальной кухне… Они ломались. Спивались или умирали молодыми. Часто – по собственной воле. Петля, окно, упаковка димедрола…

Путь правды был шаткий, коварный. И он выбрал другой. И казалось, все бы ничего… Только те, кто шел с ним по тому, «сладкому», почему-то выжили. По-прежнему держались на плаву. И были очень довольны жизнью. Мелькали в телевизоре, светились на фестивалях, носили новые пиджаки из вечного английского твида. И поддерживали под острый локоток прекрасных женщин – новых и молодых.

А он – нет: не выжил, не выплыл. Он готов был платить – и платил. Но почему? Почему он и еще жалкая кучка таких же, как он, неудачников? Почему не все, кто шел на сделку с совестью? Или есть счастливчики и есть те, кто платит за всех?

Он же был не хуже других, ей-богу! Дорогу переходил, но не стучал, никого не закладывал. Жену у друга не уводил, детей не бросал, просто так сложилось. Да, зачерствел, покрылся бегемотьей шкурой, толщиной в полметра. И при этом стал до противного сентиментальным в глупых, ничтожных моментах и очень пытался это скрыть. А истинное, глубокое горе его вообще не трогало. Потому что от истинного горя он старался закрыться и убежать.

Стал нетерпим к человеческим слабостям, нежа и поливая теплой водицей свои, родные. Стал не в меру брюзглив, придирчив и по-старчески капризен – короче, полный набор того, что он всегда ненавидел в людях.

Страдал от одиночества и отвергал любую помощь. Избегал общения. Презирал новомодных «творцов», варганящих сериалы из дерьма, и возмущался их заоблачными гонорарами. Не только возмущался, но и завидовал им, боясь самому себе в этом признаться.

Пытался убедить себя, что все это – слава, деньги, поклонники – ему не нужно. Всю эту пену, мелочь и пустую суету получил в своей жизни сполна. Накушался за троих. По сути, чего ему надо? Да ничего! Свежая газета по средам, та, которой он еще доверял. Пиво. Яичница у умелицы Нинки. Курица из духовки на ужин. Книги, они, слава богу, есть. Старые. Новые, по бешеным ценам, ему неинтересны.

Лекарства? Да не пьет он их! Правда, когда жмет затылок… Ну, или слева в груди… Идет к соседке, милой бабульке из квартиры напротив. И та, качая головой, осуждая, но жалея, дает ему таблетку какого-нибудь коринфара – и дело сделано. В поликлинику он упорно не шел, отчего-то было неловко. Словно так он окончательно признает себя стариком. Ну, сердце – так курильщик с сорокалетним стажем. И разумеется, он не алкоголик. А посчитать, сколько выпито за грешную жизнь… Не море, океан.

Словом, что в сухом остатке? Противный старпер, возражающий против всего. Одинокий, потерянный пень, брюзга и зануда.

Вот и радуйся на старости лет. Тебя же все раздражали! Все – жены, дети, любовницы, друзья. Ты так устал от непонимания. От людской тупости, алчности и неискренности. Ты так жаждал уединения, так о нем мечтал! Вот и получи.

Только Господь его не услышал. Не одиночества. Уединения! А это ведь разные вещи, совсем разные. Только там, наверху, не расслышали. Наверное, так наказали.

И еще эта девица из журнала… Вот не шла она из его атеросклеротической башки! И почему, спрашивается? Сам не понимал.

* * *

В который раз Анна набрала в поисковике фамилию Городецкий. Ничего нового. Все уже прочитано и выучено. Надо что-то делать. Чем-то зацепить этого упрямого старого осла. Найти то, от чего он не сможет отказаться.

Через пару часов наконец показалось, что нашла. Она перечитала текст еще три раза и поняла: есть! Есть то, что его непременно заденет. Итак…

Длинное интервью знаменитого артиста того времени. Однако этот когда-то златокудрый любимец всех советских женщин до сих пор оставался в тренде. Правда, теперь он играл не монтажников-высотников, сталеваров-стахановцев и лихих водителей грузовиков, а директоров заводов, усталых честных губернаторов и таких же честных и не понимающих реальности председателей правлений банков. Тех, кого ставят на место и называют «фунты». Которые в итоге садятся, а их товарищи успевают сбежать на Канары, естественно прихватив с собой все нехилые деньги.

Актер без характерной для своих ровесников тоски вспоминал прежние времена, не забывая повторять, как сильно он их ненавидел. Как ненавидел и свои роли, всех этих «честных коммуняк», сказал он. Новые времена пришлись ему по нраву больше – и «честные губернаторы», видимо, не смущали. Он превозносил режиссеров нового времени, не забывая поливать грязью прежних коллег. Жизнью он был доволен вполне – демонстрировал роскошную тачку, загородный дом и молодую красавицу-жену.

Неожиданно знаменитость пустилась в воспоминания. Бог справедлив к подлецам, заявил он. Вот где, например, господин Городецкий, точнее, товарищ, потому что господином этому жалкому плуту не стать никогда? Почему он наверняка в нищете и забвении? А потому, что подлец! Укокошил первую жену, красавицу Лилию. Ах, какая была женщина! Нежная, тонкая, верная! Талантливая. Таких уже не найти, увы, на белом свете. Так вот, этот подонок взял, приручил, сломал и выбросил. Вот и поделом! Слава богу, есть на земле справедливость. И кстати, ведь открыли тогда дело. А этот… Вывернулся. Все обалдели. Даже при его-то прыти! Как, вы ничего не знали? И даже не слышали? Ну вы даете! Молодежь… Громкое было дело. А что толку? Нет прекрасной, замечательной женщины. А он есть. Отсиделся, нет, не на нарах, что вы! Я же говорю, отмазался. Уж! Нет, где-то на выселках, на «Узбекфильме». И даже там умудрился отснять очередное дерьмо. Представляете? Ни стыда ни совести! А потом вернулся. Жив курилка! Как ни в чем не бывало. И с новыми силами – новая жена, новая любовница. И начал строгать свои… шедевры… И за границу, представьте, поехал. А что, дело-то закрыли, как говорится, за неимением состава… И снова на коне въехал в столицу. Ну, не на белом, так на гнедом. А письмо-то было! Было письмо! Я не видел, но мне рассказывали.

Ей почему-то стало противно. Отчего? Не поняла. Или от интервью этого актера с физиономией близкого к народу борца за справедливость? Или оттого, что она не ошиблась? Городецкий и впрямь оказался подонком. Хотя судьи кто? Этот, «успешный»? Верить ему? Да бред, ей-богу! У него же на морде все написано! А у Городецкого лицо… Разве бывают у подонков такие глаза? Да черт его знает.

Все перепуталось в этом мире.

* * *

Телефонный звонок выдернул его из неглубокой дремы. Трещал городской. Он поморщился и вздохнул. Женя. Кто же еще? На городской может звонить только она, Женя. Его бывшая и последняя жена.

Пару секунд Городецкий смотрел на телефон взглядом человека, страдающего от затяжной зубной боли. Нет, не успокоится. Дальше будет примерно так. Минут через десять замолчит городской и начнет трезвонить мобильный. А если он не ответит и по нему, начнутся звонки по больницам и по моргам. Потом сердечный приступ у Жени и звонки в дверь – это приедет ее сын, Слава, его, так сказать, пасынок. Можно рискнуть и не открывать. Тогда матушка прикажет сыну вызывать МЧС и ломать эту несчастную дверь. Однажды так было.

Нет, рисковать не стоит. Он со вздохом снял трубку.

– Илюша! У тебя все в порядке?

И, разумеется, бурные всхлипы. Минут пять он объясняет, что все в порядке. Он здоров и жив, раз общается с ней по телефону. Раздражение копится, буря готова разразиться. Женя (а знает она его неплохо) останавливается и перестает его попрекать и причитать.

Он отчитывается. Спал. Ел. Что? Курицу ел. С макаронами. Кефир пил. Да, на ночь. Пил от давления. Тоже на ночь. Надо утром? Хорошо, завтра приму утром. Гулять пойду. В парк. После обеда полежу. Господи! Да я все время лежу. И после завтрака, и после ужина, и после обеда. У меня уже пролежни, наверное. Соловьева смотреть не буду, чтобы не расстраиваться, да. Обещаю. Хорошо, клянусь. Чем? Нашей с тобой любовью, родная!

Опять всхлипы.

– Ты надо мной издеваешься!

– А ты надо мной? Нет? – невежливо уточняет он.

Снова назревает конфликт. Она переводит тему. Теперь кудахчет про сына и внуков. Боже мой, ведь неглупая женщина! Почему не усвоит, что Славик и его семья ему совсем неинтересны?

Он набирается терпения и, стиснув зубы, молчит. Женя подробно рассказывает про путевку в санаторий. Десна. Близко, совсем близко от города. Лес, речка. Лечение, питание, бассейн.

– Угу! – бурчит он. – Замечательно. Я не знаю, дорого или нет. Я не езжу в санатории, Женя.

– Ну и зря, – подхватывает она. – С твоим-то сердцем!

– Господи! – взывает он.

И тут – финальный аккорд. Женя предлагает приехать и приготовить обед.

Десять лет они в разводе после скучного и обременительного, никому, ни ему ни ей, не нужного брака. Десять лет перезваниваются. Точнее, всегда звонит она. И все эти долгие десять лет она, бывшая жена, предлагает ему «приехать и приготовить обед», выслушивая в ответ его категорический и раздраженный отказ.

И все десять лет она обижается, обижается и обижается!

Ну, и есть у этой женщины мозг?

Наконец разговор заканчивается. Женя действительно обижается на его отказ. Грубый, некорректный, просто хамский. Ну и славно! Обижается Женя недолго, всего неделю. И он заодно отдохнет от ее жалоб, причитаний, обид. От ее правил приличия и ее назойливой порядочности. От ее гипертрофированного чувства долга. От ее ненужной заботы. От нее самой.

Городецкий выпил кофе, поторчал на балконе и решил сходить в магазин. Захотелось зеленых щей, так захотелось, что свело скулы и рот наполнился густой слюной. Он стал вспоминать, как готовятся свежие щи из молодой капусты. В Интернет лезть неохота. Звонить Жене – тем более, тогда уж лучше совсем без щей. Тащиться к Нине и Азизу – вообще глупость. Так. Капуста, картошка, морковь. Да, лук. Разумеется. Что еще? А! хорошо бы помидорчиков свежих, две-три штучки. Туда, в кастрюлю. Что еще?

Затренькал мобильный. Он машинально взял трубку.

– Кто? – переспросил. – Не понял. Анна? Какая Анна? А-а-а!

Он слегка опешил, но хамить и возмущаться не стал. Вдруг спросил:

– А вы не в курсе, что кладут в зеленые щи?

Она, обалдев от такого поворота событий, быстро взяла себя в руки и четко перечислила.

– Вот! – воскликнул он. – Много травы! Зелени много! Кинза, петрушка, укроп. Гениально!

И как вовремя вы позвонили!

Анна, собрав в кулак остатки воли, нахальства и напора, тихо пролепетала:

– Я могу подвезти зелень. Как раз весь набор. Петрушку, укроп и кинзу. И даже сельдерей, представляете? А он для щей – просто клад. У меня целый пук. Привезла с дачи. Отец у меня, видите ли, увлекается огородом.

Он помолчал пару секунд, вздохнул и деловито скомандовал:

– Вот и отлично! Везите свою зелень. И не зажмите свой золотой сельдерей. А то без сельдерея как-то…

– Через час буду, – скороговоркой заверила она.

Ему отчего-то стало смешно. Есть еще на него спрос, хоть такой, а есть. Ну, какой есть. И женщины вокруг – сплошной малинник: скучная пенсионерка Женя, наглая журналистка Анна… У подъезда встретит соседку Альбину с подбитым глазом, звезду района, которая тоже не обойдет его вниманием, особенно с похмелья.

Он бодро оделся и поспешил в магазин. Скоро прибудет зелень, а у него нет даже капусты. Что она про него подумает? Что он идиот. И будет права.

И когда раздался дверной звонок, он затормозил у двери и подумал: ну точно, идиот. Хоть притащил и капусту, и лук. Зачем мне все это надо?

Они стояли на пороге и пару минут молчали – оба смущенные и растерянные. Он, не юный, хорошо поживший мужик, и она, молодая, но уже все понимающая про эту жизнь, деловая и разумная женщина двадцати восьми лет. Люди с разных планет. Разных взглядов и поколений. Разных приоритетов. Разного всего.

Но на пороге стояли мужчина и женщина. И какая разница, сколько им лет и какие у них взгляды на жизнь? Вот именно, никакой.

Они неловко толкались на узенькой, тесной и убогой кухоньке, разбирая продукты. Он гремел посудой, доставал пыльную кастрюлю и закопченную сковородку. Она деловито мыла, чистила, резала. Он сидел на стуле и, смущаясь, предлагал свою помощь. Уже вовсю пахло мелко нарезанной травой и луковой поджаркой.

Она, стоя к нему спиной, забрав волосы в высокий хвост, помешивала ложкой в кастрюле. Вдруг резко обернулась:

– А сметана? – И кивнула на холодильник.

Он хлопнул себя по лбу. Получилось довольно громко.

– Болван! Какие же щи без сметаны?

Она осуждающе покачала головой:

– Вот именно! Щей без сметаны просто не бывает.

И посмотрела на него с укоризной.

– Я сгоняю! – бодро заверил он. – Магазин – внизу, прямо под домом. Через десять минут максимум будет сметана.

Она притворно вздохнула и выкрикнула в коридор:

– Хлеба не забудьте! Непременно черного, а лучше всего бородинского!

Хлопнула дверь, и Анна устало присела на стул. Игры какие-то. Щи. Бородинский. Сметана. А дальше надо будет хлебать эти щи. Со сметаной и с бородинским. А потом? Что будет потом? Работа.

Она тяжело вздохнула. Работа, все ради нее, родной. Ради Попова, читателей и зарплаты в сорок тысяч рублей. Не слишком ли хлопотно, Анна Михайловна?

Городецкий рванул к продуктовому, как подросток. Так лихо он, кажется, не бегал лет двадцать. А когда вернулся в подъезд, ожидая лифт, пришел в себя. Охренел совсем. К чему это все? Суп этот дурацкий. Сметана с хлебом. Девица… с хвостом на его кухне, хозяйничает в его старом фартуке. Точнее, Женином. Как-то случайно этот фартук попал в его чемодан при разделе имущества. Бред какой-то. Сейчас он поднимется в квартиру, поставит на стол сметану и хлеб. А дальше? Дальше надо будет все это есть. Со сметаной и хлебом. И о чем-то говорить (о чем?) с совершенно незнакомым, непонятным ему человеком. Абсолютно чужим, еще вчера отчетливо неприятным. Почти врагом. Сидеть в своей дурацкой и убогой кухне, ковырять в щербатых тарелках дешевыми китайскими ложками и… И думать о том, что все это она опишет, предварительно переврав, перевернув, опорочив. Потому что за это ей платят деньги. Вот проникла же! Просочилась как мышь.

Ловка. Ладно, старый болван, никто к тебе не просачивался. И тапок твоих не просил. И о поварешке твоей не мечтал. Сам позвал с перепугу. Вот иди и хлебай свои щи. Со сметаной и бородинским. Вперед, идиот! Почти рифма.

Дверь лифта открылась, и в нос ударил приятный запах готовой еды. Он, глубоко вздохнув, толкнул входную дверь и крикнул:

– Принес!

Она вышла в коридор и улыбнулась:

– Вот и славно. Тарелки уже на столе. И кстати, я нашла в холодильнике вполне приличную чесночину.

Они сели напротив друг друга, по-прежнему смущаясь, и неловко приступили к трапезе.

– Вкусно! – бодро заметил он, хлебнув горячего супу.

«Что я, с бабами не ел? – зло подумал он. – В кабаках, на приемах? В интимной обстановке? Утром, после ночи любви. Вечером, перед ночью любви… Да с какими бабами! Вам и не снилось! Постоять рядом не снилось, а уж тем более есть. Поначалу – ломоть любительской и пара-тройка яиц. Позже (значительно позже) икра, камамбер, ветчина со слезой. Десерты. Фрукты в шампанском. Вот-вот, хорошо, что вспомнил. А то совсем оробел, старый хрыч. Увидел молодую бабу и свернулся в клубок. Ты ж орел! Коршун! Тигр и лев! Сиди и хлебай! Ишь, застеснялся… Ты Городецкий!

Старый пень с давлением и пенсией в пятьсот долларов. В джинсах из девяностых и ковбойке оттуда же. Ничего. Мне можно. Хотите – берите. Не хотите – бай-бай!

А аппетит у нее, между прочим, ничего себе. Здорово рубает, от души». Ну, в этом он убедился еще у Нинки, за яичницей.

Анна откинулась на стуле и выдохнула:

– Вкусно!

Потом посмотрела на него внимательно и заметила:

– Что-то мы с вами едим и едим. Странно, не правда ли?

Он тоже отложил ложку, посмотрел на нее и сказал:

– А что тут странного? Мы же с вами живые люди. А еда, как вы справедливо заметили, обязательно сближает. Разве не так?

Она подумала и, кивнула:

– Так. На это, кстати, я и рассчитываю.

– Ну хотя бы честно, – усмехнулся он.

Возникла пауза, перешедшая в неловкость.

– Ну, приступим? – спросила гостья и встала из-за стола.

Он в ужасе скривился:

– Уже? Сразу к делу?

Она слегка улыбнулась:

– Конечно! – И через пару секунд добавила: – К мытью посуды. А что время терять?

«Один – ноль, – признал Городецкий. – Девочка-то умная. Совсем не дура девочка».

Умная девочка снова нацепила фартук его бывшей жены и с энтузиазмом принялась за уборку, а он отправился на балкон покурить.

Она подошла к нему минут через двадцать:

– Илья Максимович! Какие планы?

У него дернулась губа.

– Планы? Вы о чем, милая? У меня планы поспать, например. Отдохнуть. После обеда пенсионеры, знаете ли, привыкают вздремнуть. Всхрапнуть, если хотите.

Она не дрогнула.

– А! Ну и славно! Разумеется, отдыхайте. Я все прибрала, кстати. Могу идти?

– Идите, – кивнул он. – Большое спасибо. А вы, часом, полы не помыли?

– А надо? – Она слегка порозовела. – Если что, я готова. Я с одиннадцати лет состою в сообществе «Тимур и его команда». Движение такое, помните? Главный лозунг – помогать слабым и немощным! Вы же немощный, Илья Максимович. Разве не так?

Он изучающе смотрел на нее пару секунд, словно видел впервые. Поединок взглядов она тоже выдержала достойно.

– Ну, – протянул наконец он, – два – ноль.

Она удивленно вскинула брови.

– Ладно. Дожали, – вздохнул Городецкий. – Завтра начнем. Устраивает?

Она кивнула:

– Конечно. У меня же вагон времени. Сегодня, завтра. Позавчера.

Она направилась к двери и, открыв ее, обернулась:

– Если передумаете, можете не звонить. Не утруждайтесь! Приеду – тогда и сообщите. Ведь вам наплевать, что на дорогу я потрачу минимум пару часов.

Он растерялся и вяло промямлил:

– Ну я же сказал…

Она вышла на лестничную клетку.

– Спасибо за суп! Такая честь – поесть рядом с гением. Ну, раз уж не поговорить.

Он не нашелся и медленно закрыл дверь.

– Три – ноль, – сказал Городецкий вслух. – А я – старый осел.

* * *

Завтра, пообещала она себе, завтра – или пошлю его ко всем чертям. Достаточно! Неврастеник. То позвал, то послал. Передумал. Ну и черт с ним! Пошлю их на пару – Городецкого этого и Попова, любимого шефа.

Она нервно вела машину. На работу возвращаться не хотелось, и она позвонила секретарше Милке и сказала, что «на задании». Милка беспечно отмахнулась: шеф, мол, рванул в Тамбов к заболевшей теще и вернется дня через три, не раньше, по редакции брошен клич «расслабляйсь», и она, Милка, тоже «сваливает на хрен, потому что достали».

Домой совсем не тянуло. Видеть бойфренда Сильного – тем более. На дачу к отцу… Ну уж нет. Никого не хочется видеть, слышать, слушать и утешать.

Анна припарковалась у итальянского кафе и с удовольствием устроилась в глубоком кресле, наслаждаясь тихой музыкой и слабым жужжанием кондиционера. Кальцоне, гигантский итальянский чебурек, была прекрасна. И капучино, и панна котта – все свежайшее и вкуснейшее. Жизнь показалась не такой непереносимой.

Анна вышла из кафе и достала телефон, звякнувший эсэмэской. «Простите и не сердитесь, если получится», – высветилось на дисплее.

Она довольно усмехнулась и громко сказала:

– Получится! Скажи спасибо хорошему итальянскому повару.

* * *

Ему и вправду было неловко. С девицей все понятно: суп сварила в корыстных целях, Тимур и его команда ни при чем. Он ей нужен – она и канкан спляшет, и гопак. А вот он… «Нехорошо, ей-богу! Истерик какой-то, а не мужик. Чего я боюсь, спрашивается? Ее вопросов? Так не понравится – пошлю подальше. Я же не детектору лжи отвечаю. Да и чего бояться? Только своей совести. А не этой соплюхи. Хотя поколение, конечно, – не чета нашему. Другие. Совершенно другие. И друг друга нам понять сложно. Конфликт поколений. А ей – пятерку! Нет, правда, с такой «недурой» приятно иметь дело».

Он стал припоминать лицо журналистки. Вроде ничего примечательного, но притягивает. Нежные, высокие скулы. Смуглая кожа. Серые глаза. Хорошие волосы, густые, блестящие. Почти никакой косметики: чуть блеска на губах и чуть-чуть румян. Одета просто: светлые брючки и майка на бретельках. Понятно, жара. Да и все они не заморачиваются: нацепят джинсы, рубашку, тапки на ноги – и вперед.

Он вспомнил, как девушки его поколения выходили из дому. Боже мой! Сколько почти нечеловеческих усилий! Стрелки на глазах до висков. Полкило туши, словно мех на ресницах. Начесы и шиньоны. Алюминиевые бигуди на всю ночь. Тонны лака «Прелесть». Шпильки. Колючие чулки на резинках (бр-р). Узкие синтетические юбки и платья. Все колкое, во всем жарко. А они держались. Да еще и шествовали как королевы. А эти… Шаркают, загребают, летят, торопятся. Ни грации, ни беспокойства об изъянах наряда. Всем своим видом показывают: я хороша, и я себя устраиваю. Но это все не про нее. Есть в этой девочке какая-то прелесть. Тихая женственность, что ли. Как ни старается она ее скрыть. А скрыть это нельзя. Это или есть, или нет. Он выпил холодного квасу, поднял крышку кастрюли (о-о-о! супу хватит еще на пару дней. Класс!) и лег на диван.

Пенсионер. Правильно. Он ничего не придумал. Не обманул. Поел – надо поспать.

Анна все-таки отправилась домой. Приехав, с удовольствием встала под холодный душ. Потом, не вытираясь – жарко, – пошла на кухню и достала из холодильника бутылку холодной «Эвиан». Матушкина школа: вода должна быть хорошей – это и здоровье, и кожа. Интересно, что такие познания маман обрела в глубокой зрелости. А раньше пила из-под крана и была счастлива. Хотя нет, не очень, не была она счастлива ни со стаканом из-под крана, ни с ее отцом…

Она уселась с ногами в кресло и включила телевизор. Под очередную белиберду и заснула, почувствовав перед сном жуткую усталость. Даже странно, от чего. Вампир этот Городецкий, что ли?

* * *

«Вампир» Городецкий с утра побрился, вылил на себя остатки одеколона (подарок Женькиного Славки ко дню рождения), выпил крепкого кофе, достал из шкафа голубые джинсы, зеленую рубашку поло «Адидас» (классика никогда не выходит из моды), влез в кроссовки и оглядел себя в зеркало. На него смотрел подтянутый и довольно симпатичный дядька зрелого возраста. В глазах – ум, опыт и знание жизни. Совсем неплохо. Живот над брючным ремнем не нависает. Руки крепкие, ноги стройные. Волосы, спасибо отцу и генетике, еще очень даже есть. Морда, правда, помятая, ну, не то чтобы, но… Зубы тоже почти свои, за незначительным исключением. Да и вообще, на такую зрелую фактуру всегда есть желающие.

Господи, какая чушь! Причепурился, старый баран. Поводит плечиками. Играет мускулами. Хорохорится. Перед кем собираешься выступать, олух? Перед этой девицей? Да ей на тебя плевать. Ты для нее – материал. Пара тысяч строк, и забыли! Да и бог с ней. Он не для нее, для себя. Чтобы зайти в кафе или пройтись по парку было не стыдно. Захотел разозлиться, но отчего-то не вышло. Настроение было хорошее. Неплохое было настроение. Давно с ним такого не было.

Он набрал ее номер и почти пропел:

– Жду вас на Арбате. Через полтора часа. Успеете?

Она пролепетала:

– Да-да.

И нажала отбой. Видимо, заторопилась.

* * *

Городецкий ждал Анну у театра Вахтангова. Она не опоздала, это он пришел раньше. Он видел, как она торопливо бежала – высокая, стройная, с развевающимися волосами. На ней тоже были голубые джинсы и легкая белая полупрозрачная рубаха. В ушах и на пальцах – крупные украшения из серебра. Тоже примета времени. Женщины его молодости серебра не признавали. Серебро считалось уделом бедных, все мечтали о бриллиантах. Ирма, его вторая жена, первое время все выклянчивала сережки и колечки. Он покупал с гонораров, ему было несложно. Однажды Фаечка, жена отца, подарила Ирме старинный серебряный браслет. Темный, массивный, тяжеловатый, но было в нем очарование старины. И безусловно, отличная работа. Жена презрительно фыркнула и бросила подарок в ящик стола. Ни разу не надела. Фаечка, конечно, обижалась. А он ее утешал: вкусы у всех разные, то, что нравится тебе, не должно нравиться ей. Как-то Фаечка, очень смущаясь, попросила вернуть ей браслет. Это было не в ее правилах, но он понимал: ей обидно и жалко семейную «ценность». Браслет вернул, а спустя полгода Ирма внезапно вспомнила о вещице и обвинила его «любовницу» в краже. Какую любовницу? Бред! А жена утверждала, что «спереть браслет могла только баба». Сказать про мачеху было неловко, и правду он утаил. А скандал тянулся еще долго, Ирма была злопамятная.

После смерти Фаечки он забрал этот браслет. Это было все, что осталось на память.

Женя, последняя жена, украшений вообще не носила, только обручальное кольцо. В период их странного брака.

– Зачем врачу кольца? – удивлялась она. – Только мешают.

Ей вообще было ничего не нужно, ни золото, ни меха. «Святая дура», – назвал ее кто-то из его знакомых.

«Господи! При чем тут эта несчастная Женя?» – подумал он и сделал пару шагов навстречу новой знакомой.

– Добрый день, – произнес он. – Неплохая погода.

Она улыбнулась и кивнула. Да и как было с этим не согласиться? Погода действительно была хороша.

Как, впрочем, и его спутница. Теперь он это разглядел окончательно. И она это поняла. Точнее, почувствовала. Женщины это чувствуют обязательно. Всегда. Неважно, что это за мужчина – подросток, не знающий ничего, кроме липких горячечных снов, или зрелый мужчина, поживший всласть.

– Пройдемся? – предложил он.

Она кивнула. Долго шли по Калошину переулку и Сивцеву Вражку.

У маленького особнячка в Плотниковом он остановился и чертыхнулся.

Она удивленно посмотрела на него:

– Что не так?

– Да все! – воскликнул он слишком громко и слишком горько. – Все, понимаете?

Она непонимающе мотнула головой.

– Был дом. Точнее, домик. Облупленный, конечно, но у него было лицо. Немолодое, усталое, милое, доброе. Возле домика рос маленький сад, садик, прохладный от сирени и жасмина. Темная лавочка, шаткий столик. Фонарь – желтый, уютный. Под ветром поскрипывал, как ворчливый старик.

Он замолчал и раскурил новую сигарету.

– И что? – спросила она с раздражением. – Нет сирени, нет скрипучего фонаря? Нет столика, где вы распивали портвейн или водку? Нет лавочки, где вы целовали своих подружек? Так?

Он кивнул:

– Так. Ничего нет. Есть безликий фасад, крыша из металлочерепицы мерзкого зеленого цвета. Нет сирени и дворика. Вместо дворика – стоянка для их авто, «новые» окна из белого пластика. А были чудные резные рамы и бронзовые шпингалеты на окнах.

– Да бросьте! – она махнула рукой. – Бронзу давно потырили. Старые рамы – сплошной сквозняк. Прежняя крыша наверняка протекала. Сирень жалко, но как парковаться работникам офиса? Улочка узкая, а машину поставить надо. Да и вообще…

Она с минуту помолчала.

– Вы не по сирени тоскуете – вон ее, сирени, кругом сколько угодно. И не по ветхому дому. Вы тоскуете по молодости, по всему тому прекрасному, что с ней связано. А этого наверняка было достаточно.

Он молчал и глядел в сторону.

– Обиделись? – спросила она. – Я не хотела… Просто… Надо принимать время таким, какое оно есть. А если по-другому, то всегда будет больно и горько. К тому же и в другом времени, и во всех этих изменениях и переменах все не так плохо. Просто надо присмотреться и не отрицать все с ходу. У меня с папой такая же история. Поэтому я все это прекрасно понимаю.

Вот дрянь, подумал он, с папой! Поставила сразу на место: даже не думай! Она не дура, все сказано неспроста. А он – голубые джинсы, кроссовки, одеколон… Замшелые привычки замшелого ловеласа. Наверное, ей смешны все его потуги. Папа… Они молча пошли вперед. Он заметил, что она чуть прихрамывает.

– Что с вами? – спросил он. – Проблемы?

Она кивнула, и ее лицо исказилось легкой гримасой:

– Ногу натерла!

Она остановилась и скинула туфлю. На розовой пятке вспух белый волдырь.

– Черт! – пробормотала она. – Надела новые тапки.

Это и вправду были тапки – совсем плоские, без намека на каблук, из желтой кожи и с бантиком спереди.

Он огляделся:

– Надо найти скамейку. А я – в аптеку за пластырем.

Скамейки нигде не было, и он усадил ее на какую-то старую железную тумбу, похожую на древний гидрант. Аптека, по счастью, оказалась за углом. Он купил пластырь и быстро вернулся. Присел перед ней на корточки и строго приказал:

– Снимайте!

Она возразила:

– Я сама!

Он снял ее «тапок», провел пальцем по волдырю и осторожно наклеил защиту.

Закончив, он поднял на нее глаза и столкнулся с ее взглядом. Внимательным, удивленным. И, как ему показалось, заинтересованным.

«Я тебе покажу «папу», – довольно подумал он, чуть крякнув, поднимаясь с корточек. И еще подумал: «Какая у нее нежная ступня». Небольшая, аккуратная, с красивыми гладкими пальчиками, с ровными, накрашенными светлым, почти невидимым лаком ногтями. Он решил, что сто лет не видел таких молодых и прекрасных ног. Или тысячу.

– До кафе доберемся? – спросил он. – Вам надо присесть. И вы, наверное, как всегда, голодны?

«Это тебе еще раз за «папу», – весело подумал он.

– Доберусь, – кивнула она. – Не здесь же закончить свою молодую и прекрасную жизнь.

Кафе они нашли быстро. Уселись за столик и начали изучать меню.

Заказали. Скромно: кофе и салат для нее и «сэндвич» с сыром и ветчиной для него.

– «Сэндвич», – фыркнул он. – А нельзя написать «бутерброд»?

Она покачала головой и ничего не ответила. В глазах читалось: опять, господи! А когда принесли этот самый сэндвич – огромный, многослойный, любовно проложенный зеленым салатом, огурцом и томатом, – язвительно заметила:

– Ну и какой же это бутерброд? Это сэндвич. И никаких гвоздей!

Он улыбнулся и кивнул:

– Пусть будет сэндвич. Черт с вами.

Помолчали. Потом Городецкий, отодвинув тарелку, сказал:

– Ну, пожалуй, достаточно. Погуляли, поели, натерли ногу. Теперь – к делу.

Она с готовностью кивнула и облегченно выдохнула. Оживленно стала объяснять, что вопросы давно готовы. Ничего особенного и коварного: она же понимает, с кем имеет дело. В хорошем смысле, тут же поторопилась поправиться она. Ничего бульварного. Захочет припомнить что-нибудь из жизни дорогих коллег – только приветствуется, а нет – и так хорошо. В конце концов, им, редакции и читателям, важны его жизнь и его взгляды, а не сплетни и пересуды.

Тут он удивленно приподнял бровь: мол, не ожидал.

– Да, еще! Вы уж простите, но про личную жизнь придется рассказать. Ну, я имею в виду про ярких спутниц и жен. Кого посчитаете отметить своим вниманием. Про тех, кто оказал на вас влияние или… Кого вы любили, одним словом.

Тут она слегка покраснела и с тревогой посмотрела на него.

Он дрогнул лицом и скривился. Но промолчал.

Она еще раз вздохнула и продолжила:

– Ну и напоследок – ваш взгляд на сегодняшний мир. На политику, на отношения между людьми. Молодежь. Искусство. И чуть-чуть – о ваших коллегах, я имею в виду ныне действующих, в смысле молодых. Кого вы считаете достойным режиссером и чьи работы вас трогают.

Она откинулась на стуле и облегченно выдохнула:

– Всё!

Он задумчиво помолчал. Потом тоже вздохнул и произнес:

– Ну, теперь не отвертеться. Поехали!

Анна деловито достала диктофон и чуть подалась к нему.

– Начали, – тихо сказала она и нажала на кнопку.

* * *

«Ничего страшного», – подумал он, зайдя в метро и простившись с Анной. Пока все корректно и вежливо. Стандартные вопросы о том времени, о чиновниках от кино, о сценариях. Как приходилось пробивать темы. Как резали, порой беспощадно, его «детей», его фильмы. Все это давно всем известно и сто раз проговорено. Ничего нового он не открыл. Пока все про творчество. Ничего личного. В смысле о личном. Понятно, это она оставила на закуску: контакт налажен и пока не лезет, побаивается. Хотя, конечно же, сделает это потом, позже. Иначе не получится ничего интересного. Народ любит пикантные подробности про жен, любовниц и детей. Не отвертишься, придется что-то вякнуть и об этом. Вот только что, он сам решит. Все узнать он ей не позволит.

Анна села в вагон и устало прикрыла глаза. Вымоталась, будто товарняк с кирпичами разгрузила. Тяжелый он человек. Тяжелый и непростой. Да и как ему быть легким и простым – удачлив, красив, талантлив. Столько интересных встреч, столько соблазнов. Такая пестрая жизнь в начале пути и такое вялое, серое и неприметное существование в конце. Наверное, его можно пожалеть. Одиночество никого не красит и не делает добрее. Да и напускное все это – жесткость, грубость, цинизм.

Она вспомнила, как он присел на корточки и потрогал ее волдырь на пятке – так осторожно и нежно, словно ребенка. Представила себе его руки: крупная кисть, длинные, ровные пальцы, аккуратно подстриженные ногти, чуть вздутые вены и желтизна на среднем и указательном от табака. И шея. У него красивая шея. В меру широкая, без выраженного кадыка, с родинкой у яремной ямки и голубой жилой сбоку. А еще затылок. У него – почти идеальный. Ровный, крутой, с двумя макушками (что свидетельствует о сексуальности).

Нет, она все же полная дура! Рассматривать этого вредного и капризного старикана как сексуальный объект – это уже извращение! Или голод. Она вспомнила Сильного и поморщилась. Да и вообще ерунда. Провел пальцем по увечной пятке – и нате, пожалуйста! Вот вам и повод для эротических фантазий! Ну не смешно? Почему-то не смешно, а интересно. Как возникает это электричество между людьми, между мужчиной и женщиной? Взгляд, прикосновение, порой случайное. Запах… Определенно. Запах – один из важных элементов такого контакта.

Она попыталась вспомнить его запах. Ничего не получилось. Табак, кофе, какой-то незнакомый парфюм, его слабый, почти неощутимый отголосок.

Хватит! Возьми себя в руки! Главное, чтобы он «не сорвался». Клиент ненадежный. Чуть что не так – выкинет новый фортель. А у нее, между прочим, заказан отель на конец августа. Так что ловкость, обаяние, хитрость, такт, профессионализм. Кокетство? Возможно. И все это – под мечты о шезлонге, ярком парео, пина-коладе и жареной барабульке на ужин. Есть за что побороться. А то с такими клиентами да без отпуска не дотянешь до Нового года. Рухнешь посредине Садово-Кудринской или Остоженки прямо в ноябрьскую жидкую грязь и не поднимешься. Силенок не хватит.

Дома она вдруг открыла шкаф и придирчиво стала перебирать вешалки с тряпками. Достала босоножки на маленьком каблуке. Бежевые брюки из легкого шелка и шелковую же блузу цвета фуксии. Разложила все это на диване и призадумалась – все это зря. Никаких нарядов. Джинсы и майки. Шлепки вместо дурацких балеток (семьдесят долларов!). А то еще чего подумает, еще чего себе нарисует, еще чего насочиняет и вообразит.

И будет прав. Потому что ей очень хочется увидеть его снова. И желательно завтра. И что бы она себе ни говорила, так и будет. Дура она или нет – это не так важно.

Она хочет поскорее заснуть и поскорее проснуться. И больше ничего. Никаких желаний! Разве это так много? Вовсе нет.

* * *

Ночью не помогла даже розовая американская двояковыпуклая. Не спал ни минуты. Под утро решил хватануть вторую дозу, но остановился. Проспать весь следующий день он совершенно не собирался. Завтра у них продолжение интервью. Встреча. Диктофон. И они друг против друга.

На минуту ему показалось, что жизнь налаживается. Захотелось встать пораньше, побриться, надеть свежую рубашку. Выйти на улицу и бодро двинуться в сторону метро. Увидеть ее. Сесть напротив и разглядывать ее лицо – высокие скулы, тонкие брови, упрямый рот. Исподволь наблюдать, как она пьет кофе, откусывает кусок пирога, откидывает ладонью со лба волосы.

Господи, какая ерунда! Через пять максимум дней они расстанутся и больше не встретятся никогда. Она сдаст материал и не вспомнит о нем, старом сентиментальном зануде, с которым и общаться было противно, – корчит из себя героя, а сам… Лузер, так это теперь называется. Неудачник, которому только и остается вспоминать о давнем прошлом.

Ничего, работа есть работа. Переживет, подумаешь, старикашка вредный. И не таких видали. Переживет, сдаст материал и… забудет, как его звали. Встретит в толпе – не узнает. Пройдет, покачивая стройными бедрами, – молодая, здоровая, сильная, готовая к любви.

Он для нее – только ресурс. Ресурс, из которого можно извлечь что-то для журнала, который читатели с интересом пролистают и тут же все забудут, через десять минут после того, как прочтут. А журнальчик – или на помойку, или на растопку дачного мангала. Или в подъезд. Пусть прочтут неимущие соседи, нам не жалко. Журнальчик-то не из дешевых! А потом – все туда же, в помойку и на растопку. Только путь чуть-чуть удлинится.

А она уже будет окучивать следующего старика. Или старушку. Бедную, с тремором обезьяньих лапок и крашенными дешевой хной остатками волос.

Что это он придумал? Видимо, деменция начинается. Пока он варил кофе, раздался звонок.

Она отрывисто проговорила:

– Сегодня не могу, извините бога ради! Надо срочно лететь на дачу – у папы неважно с сердцем. Наверное, придется везти в Москву, в больницу.

Еще раз извинилась и нажала отбой.

Он сел на табуретку. Кофе зашипел и выплюнул пену на отмытую ею плиту.

Задрожали руки. Он быстро схватил телефон и набрал ее номер.

– Нет, спасибо, – быстро ответила она. – Какая помощь, о чем вы? Я уже в подъезде. Сажусь в машину и лечу на дачу. А там – по ситуации. Или «Скорая», или Москва. Если что, да, конечно! Большое спасибо!

Дурак! Снова дурак. Ей что, не к кому обратиться? К любовнику, например. Или, как они говорят, к бойфренду. Кто он ей? Какая от него польза? Безлошадный и нищий старик. Помощник!

И все-таки американскую таблетку он съел. Потому что подумал: целый день просто не выдержит. Звонить ей, теребить, беспокоить – глупо. Не звонить и не знать, как она долетела до дачи, как справилась с ситуацией, – еще ужаснее. Значит, надо себя попросту вырубить. Нейтрализовать. Чтобы не мешать и не выглядеть окончательным идиотом.

На этот раз таблетка помогла. Вырубила и нейтрализовала.

«Наверное, я уже наркоман, – засыпая, испуганно подумал он. – Вот это номер…»

* * *

Отец позвонил в семь утра. Необычное дело. Значит, действительно плохо. Голос слабый, как из преисподней. Сказал, жжет в груди, точнее, за грудиной. Трудно дышать и жуткая слабость. И подташнивает. Анна тут же влезла в Интернет. Инфаркт! Господи, только бы успеть! Велела «Скорую» не вызывать – неизвестно, кто приедет и куда увезут. Сельская больница – не лучший вариант.

Пока летела на дачу (шоссе в область, слава богу, было свободно), позвонила Попову. У него – связи, жена врач, куча знакомых.

Попов трубку не взял. Ну понятно, семейные проблемы, сам у больной тещи. Позвонить матери? У той тоже куча знакомых врачей. Лучшая подруга – врач. Передумала. Сейчас начнется, и не по делу: а ничего сидеть в этом медвежьем углу, нечего смолить одну за другой, нечего бомжевать, скажите, какой несчастный! Сидел бы в Москве, в своей квартире. Я, слава богу, ничего не отняла – ушла с одним (!) чемоданом. Шлялся бы в поликлинику и сдавал бесплатные анализы. Как все пенсионеры.

Потом мать, разумеется, подключится и все сделает, но какой ценой? Все ей, Анне, припомнит. И обвинит в том, что это она сплавила отца на дачу, чтобы устраивать свою личную жизнь. Закончит так: «Ладно бы устроила! А так – все зря». Бр-р-р! Представить страшно.

Отец сидел на крыльце на стуле и держал руку на сердце. «Скорая» приехала через минут пятнадцать. Кардиографа, разумеется, нет. По симптомам – похоже на инфаркт. Везти в Москву рискованно и даже опасно. Выход один – местная поселковая больница. Недалеко, километров за восемь. Условия? А что вы хотели? Да, не ахти, но все же медицина, так сказать.

– Вот именно, «так сказать», – пробурчала Анна и стала собирать отцовские вещи.

Подумала: «Ладно. Выхода нет. Посмотрим пару дней, а потом перевезу в город».

На ухабах отец болезненно морщился и снова хватался за грудь. Она держала его за руку.

Больница – двухэтажное задние из красного кирпича – внутри оказалась по-сиротски чистенькой и ухоженной. Пожилая нянечка ожесточенно терла пол и с ненавистью смотрела на вновь прибывших. Деревянные крашеные полы пахли хлоркой. Разносился запах тушеной капусты и подгорелого молока.

Оформили и повезли в палату. Старая металлическая каталка немыслимо скрипела и тарахтела, как… как старая и металлическая каталка.

В палате оказалось три койки, тоже древние, с пружинной сеткой. Тумбочки, выкрашенные желтой масляной краской. На окнах не шторы – марля. Чистая, белая в синеву и накрахмаленная до жесткости. На подоконнике – горшки с красной и белой геранью. Все – словно из прошлого века, как будто не в шестидесяти километрах от столицы. Другой мир, другая жизнь.

Отец, вконец обессилевший, задремал. Она села рядом, на шаткий табурет, и стала ждать врача.

Вскоре зашла врач, пожилая, строгая, похожая на сельскую учительницу. Больного осматривала внимательно и долго. Отдала распоряжение сделать кардиограмму и укол. Подтвердила инфаркт.

Анна съязвила:

– Вот так, без исследований? Без анализов? Прямо диагноз?

Доктор посмотрела на нее словно с сожалением.

– А мне, девушка, не нужны анализы и исследования. Я, знаете ли, в терапии полвека. И этот диагноз могу поставить по клинике. Боль в руке и за грудиной. Прерывистое дыхание, рвота.

Она тяжело поднялась со стула и устало сказала:

– Покой. Все – только лежа. Есть, пить, мочиться.

Отец растерянно кивнул.

– А вы, – врач посмотрела на Анну, – поезжайте домой. Все равно ничем не поможете. Завтра приходите и покормите его чем-нибудь легким. Впрочем, – махнула она рукой, – можете и не приходить. Сами накормим. Чем бог пошлет.

И вышла из палаты. Анна метнулась за ней:

– Простите, а как к вам обращаться?

– Вера Матвеевна, – ответила врач и добавила: – Езжайте в Москву. Там у вас работа, верно? Вы же дачники, да? И не волнуйтесь, все будет нормально. Справимся. Не впервой, уж поверьте.

Доктора окликнули, и она довольно шустро двинулась по коридору.

– А лекарства? – Анна почти бежала. – Может быть, лекарства? Я привезу! Сегодня же! Быстро! И вообще… Может, что-нибудь надо? Ну, я не знаю… Витамины. Овощи, фрукты. Соки.

Вера Матвеевна остановилась:

– Езжайте! Пока ничего не надо. А, да! Сменное белье если только. У нас, знаете, с этим проблема. – Она горестно махнула рукой. – Ветхое все, совсем рванье. Ну, и сок захватите. Только не кислый. А с лекарствами потом разберемся. Да! Телефон свой оставьте. На тумбочке у отца.

Анна быстро вернулась в палату. Отец спал, и лицо его было спокойно: после укола боль, видимо, наконец отпустила.

Она села в машину и рванула в ближайший магазин. Два комплекта белья, теплое одеяло. Термос для чая. Персиковый сок, абрикосовый. Детские творожки в пластиковых корытцах. Влажные салфетки. Туалетная бумага, лосьон. Две бутылки воды без газа. Яблочное детское пюре. Пижама! А вот пижам не оказалось. Продавщица сказала, что надо ехать на рынок – там этого «китайского добра завались». Слетала на рынок, нашла. И обратно в больницу. Отец смотрел в потолок. Увидев ее, обрадовался и попытался привстать.

– Лежи! – гаркнула она и присела на стул.

Он радовался, словно ребенок.

– Анька! А я думал, ты в город рванула.

– Ну да, – усмехнулась она, – сдала тебя в больницу и сразу обратно. А вы лежите здесь, папаша. Подставляйте задницу под уколы и хлебайте супчик! Хорошего же вы обо мне мнения, милейший!

– А работа, Анька? Журнал? – бормотал он, не сдерживая радости.

Дочь была рядом. Значит, все будет в порядке. Деловитостью Анька, когда прижмет, в мать, не в него.

Он рассказывал, что врачиха Вера Матвеевна заходила трижды. Сестра мерила давление и сделала еще один укол. Кардиограмма неважная, но не кошмарная.

– Инфаркт мелкоочаговый, не обширный, – по слогам выговорил он.

Словом, есть шанс.

Анна кивала и соглашалась. Потом отец снова уснул, и она поехала на дачу. Плевать на работу, Попова, сокращения, отпуск и интервью с Городецким. На все плевать. Сейчас главное – папа. Единственный близкий и родной человек на земле. Что поделаешь, так получилось.

В доме, окруженном старым садом (с десяток яблонь, сливы, пара кленов и две березки), было прохладно. Она скинула кроссовки и джинсы, поставила чайник и наконец плюхнулась на диван. «Спать, – подумала Анна. – Только спать. А завтра будем решать. Разруливать все, что накопилось».

Она закрыла глаза, и в этот момент запищал мобильник.

* * *

– Анна! Ну, куда же вы пропали? Я признаться, уже волнуюсь.

Голос звучал хрипловато и откуда-то издалека.

– Что? – переспросила она. – Еще раз повторите, пожалуйста!

Голос в трубке замолчал.

– Слушаю! – повторила она. – Я за городом, здесь очень плохая связь.

Мужчина откашлялся и, как ей показалось, с нарочитой игривостью и кокетством продолжил:

– Вы меня бросили, Анна? Покинули навсегда? Не оправдал, так сказать, вашего высокого доверия?

Наконец она его узнала.

– Илья Максимович, вы простите меня, ради бога! Непредвиденные обстоятельства. Папа попал в больницу. С подозрением на инфаркт. Я, разумеется, тут, рядом. – Она помолчала и добавила: – Когда буду в столице, совершенно непонятно. И что будет с нашим интервью – тоже…

– Господи, Анна! – сбивчиво затараторил он. – О чем вы? Какое интервью, бога ради!

Он замолчал, и она услышала, как он закуривает сигарету.

– Анна, милая! Может быть, нужна помощь? Лекарства, врачи, перевозка? У меня, точнее, у бывшей жены в медицине большие связи!

Она объяснила, что все еще непонятно. Везти в Москву пока опасно. Завтра будет ясно с лекарствами.

– Спасибо! Огромное вам спасибо за понимание и сочувствие.

– Вы там одна? – осторожно спросил он.

– Да.

– А еда? Есть ли у вас продукты?

Она рассмеялась:

– Илья Максимович! Я же не в Антарктиде, а всего лишь не в дальнем Подмосковье. К тому же за рулем и в десяти минутах езды от большого поселка. Да и еда, скорее всего, есть. Отец очень запасливый. Просто мне пока было не до того.

Он как-то сник и расстроился (или ей показалось?), вежливо попрощался и пожелал всего наилучшего.

Она заставила себя выпить чаю и, не раздеваясь, совсем не осталось сил, уснула на кухоньке, на маленьком старом диванчике, который отец называл «топчанок».

* * *

«Спустись на землю, старый пень. Слезь с облаков. Потрогал гладкую пяточку, помусолил мозольку и погряз в эротических стариковских фантазиях, потонул в сладком мороке. Стыдно, батенька! Ой как стыдно! И чего ты себе напридумывал? О чем размечтался? Кретин. В скорлупу свою, в кокон! И пойми, наконец! Усвой, как отче наш: ничего больше в жизни не будет! Ничего! Потому что потому! Вопрос закрыт!»

Он достал початую бутылку коньяка и налил полстакана. Жахнул разом, подумал и жахнул еще половину. Откусил от сморщенного лимона и бросил кожуру в раковину. Да здравствуют свобода и свинство!

Свобода, которая ему совсем не нужна – он понял это окончательно.

* * *

Анна проснулась совсем рано. За окнами уже было по-июльски светло и громко пели неленивые птицы. Она закрыла глаза и заплакала. Вдруг стало так тревожно и страшно, что сердце заколотилось, а в горле застрял острый, колючий комок.

Некому звонить, подумала она, совсем некому». Маме? Смешно! От этого станет еще хуже! Она начнет оскорблять отца, потом примется за нее, плохую, просто отвратительную дочь. Потом начнет давать советы и контролировать каждый шаг. Бойфренду Сильному, который совсем не сильный? Совсем смешно. Он тут же попытается слинять, скрыться от чужих проблем, отключит мобильник. Попову? Попов не друг, он начальник. Подруге Соньке? У нее – мать после инсульта и гулящий муж Толик плюс двое детей.

Имелась еще пара приятельниц и один школьный друг. С приятельницами все ясно: выпить кофе, поесть суши и помотаться по распродажам. Друг Сенька… Была год назад прескверная история: выпили, закусили и переспали. Да так по-дурацки! Ни радости от этого, ничего. И это при том, что Сенька был давно и прочно женат. Один стыд и смущение. Потом полгода не созванивались. Первой позвонила она. Сенька что-то мямлил, скулил, жаловался на жизнь. Поливал жену Лену.

Она прервала его:

– Да ты сам хорош, не то слово. Просто ангел с крыльями! Хорошая ты свинья, друг мой Сеня.

И умный Сенька вдруг не на шутку обиделся и заявил:

– Ну ты, Левкова, даешь! Сама, как последняя…

– Я? – переспросила она. – А ты, милый, тут ни при чем? Тебя взяли силой? Заставили, Сеня? Ну, подавай на изнасилование! Привлекай, так сказать!

«Заболел! – подумала она, бросив трубку. – Заболел, причем тяжело. Психическое расстройство, не иначе. Упрекнуть, обозвать, обидеться! Проще было вообще не вспоминать эту дурацкую историю, забыть, как не было. А он попрекнул».

Определенно, с людьми что-то происходит. Чтобы ее друг Сенька – и такую чушь? И стало еще стыднее и противнее. Какой Сенька? Тот Сенька остался в прошлой жизни, когда нес из школы ее портфель и бил мальчишкам морды за нее, за Аньку, «подругу дней суровых».

Получается, никого нет. Не в продуктах дело и не в лекарствах. Не с кем посоветоваться, обсудить. Поныть некому, поскулить, поплакаться… Уткнуться в родное плечо. Чтобы разделили с тобой горе. Чтобы посочувствовали и поучаствовали.

Она разревелась в голос. Потом внезапно резко села и схватила мобильник.

Ответили моментально.

– Илья Максимович, – всхлипнула она, – вы можете приехать?

– Когда? – хрипло спросил он.

Она растерялась:

– Ну, когда сможете.

– Я выхожу через десять минут, – сказал он, – диктуйте адрес.

* * *

Он вышел на платформе и огляделся. Было уже очень жарко, но здесь, на природе, особенно после душной электрички, все равно было легче – лес давал дышать.

У перрона сидели местные бабки и приторговывали всякой подмосковной чепухой: семечками, зеленью, мелкой клубникой и кривоватыми пупырчатыми огурчиками.

Он скупил все, обрадовав аборигенов: огурцы, зелень, редиску, клубнику и подвядшую на солнце морковь.

Городецкий шел по лесной просеке к поселку легко и быстро, совсем как в юности. Пели птицы, стрекотали какие-то неизвестные насекомые, солнце упрямо пробивалось сквозь кружево сосен и темную густоту елей. Пахло какой-то медовой травой, прогретой землей и грибницей.

Наконец он вошел в поселок. Улица Радужная нашлась быстро. У нужного дома он сбавил шаг и отдышался, вглядываясь в заросшую глубину участка. Небольшой домик, крашенный зеленой краской, стоял в самой глубине.

Он толкнул калитку и пошел по узкой дорожке, посыпанной серым некрупным гравием. На соседнем участке залаяла собака.

На крыльце показалась хозяйка. Он подошел поближе и, вздохнув, сказал:

– Здравствуйте, Анна. Вот и приехал. Напросился, можно сказать…

Она стояла на крыльце и внимательно смотрела на него. Бледная, с синячищами под глазами, растрепанная и очень несчастная и одинокая.

– Спасибо, – тихо сказала она и добавила: – Спасибо, что не обманули.

Он удивленно вскинул брови и все про нее понял. Все, что она так тщательно и умело скрывала. Все, что совсем не бросалось в глаза. Все, чего она всегда так стеснялась. Своего одиночества. Неопытности. Страхов. Предательства и обмана. Она ведь такая сильная, ловкая, смелая. Ей все непочем. И все по плечу. И никто не нужен – сами с усами! Нужен, девочка, нужен. И вот я рядом. Рядом с тобой. И все будет не страшно. Потому что, когда кто-то рядом, многое совсем не страшно. Или не так страшно. Все-таки я, уж прости, многое знаю. И про многое. И кое-что умею, надеюсь, по крайней мере. Уж ты мне поверь! Поверишь? Да? А не врешь? Ну, значит, все будет хорошо! Обещаю!

Все это не прозвучало. Все это было сказано глазами. И она ему тут же поверила. Моментально! И острый, колючий комок из горла исчез, как не было.

И следовало заняться делами.

Они вошли в дом. Она поставила чайник, стала разбирать вокзальные кульки и рассказывать, что произошло. И про больницу, врача Веру Матвеевну, палату с марлевыми крахмальными шторками…

Он слушал внимательно, кивал, переспрашивал и чистил клубнику. В красную пластиковую мисочку, которую она поставила перед ним. В общем, обычное дело. Обычная жизнь. «И ничего нет прекрасней», – грустно подумал он.

В машине он кинул на нее смущенный взгляд.

– А если на «ты», госпожа Левкова? Вас не обидит? И будет проще как-то.

Она покраснела и пожала плечом:

– Наверное, нет. Только не знаю, будет ли проще.

Потом в больнице они беседовали с Верой Матвеевной, которая, узнав его, растерялась, заохала и созвала коллектив посмотреть «на известного человека, какая честь!».

Он очень смутился и страшно обрадовался. И боялся поднять на Анну глаза. Она долго сидела в палате, кормила отца клубникой, а он курил во дворике и читал старую газету, найденную на крыльце.

Вышла она не скоро, усталая, но успокоенная. Заехали в поселок – оба проголодались страшно. Зашли в кафе и заказали кучу еды.

– Все помню, – сказал он. – Ты прожорлива до безобразия. И потом, еда ведь сближает? Твои слова?

Она смутилась.

– Хорошая память!

И, чуть покраснев, проговорила:

– А вот насчет «сближает»… Кажется, это уже пройденный этап? Или я не права?

Он, тоже смущаясь, кивнул и положил ей в тарелку салат.

– Права. Ешь. Правильная моя…

Она ничего не ответила. Вздрогнула и подняла на него глаза.

Они смотрели друг на друга внимательно и недолго. Он первый отвел взгляд и прикрикнул:

– Ешь! Остынет!

– Салат? – спросила она.

И оба облегченно рассмеялись.

* * *

Вернувшись, они долго сидели во дворе и молчали, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Которые, впрочем, для них имели значение.

Оба понимали: в их жизни что-то переменилось. Что-то случилось. Важное и значительное.

А вот анализировать не хотелось. Хотелось просто сидеть рядом, вглядываясь в темноту ночи. Прислушиваться к непонятным звукам. Пить чай. Молчать. И ни о чем не думать. Оба устали. И надо было просто набраться сил.

– Пойдем в дом? – спросила она. – Глаза закрываются. И такая духота!

Он кивнул и встал с кресла.

Они вошли в темный дом. Не зажигая света, она обернулась к нему и сказала:

– Знаешь, так странно. Такая тревога за папу. Такая неизвестность. И с утра мне казалось, что я на свете совсем одна. Вот просто некому позвонить. Нет на свете такого человека, который разделил бы со мной все это. И стало страшно. Так пусто и так… Что я проревела пару часов. Я, выжать слезу из которой… Ну, ты понимаешь.

Она замолчала. Молчал и он.

– В общем, спасибо тебе, – добавила она и провела ладонью по его лицу.

Он поймал ее руку и прижал ее к губам.

Вдруг за окном ярким металлическим светом вспыхнула короткая и резкая молния. Она вздрогнула и прижалась к нему.

Он взял ее за плечи и крепко прижал к себе.

Она подняла голову, посмотрела на него и спросила:

– Все будет хорошо?

Он кивнул:

– Сто процентов. Или, как сейчас говорят, сто пудов.

Он откинул волосы с ее лица и провел пальцем по губам.

– Иди! Ты так устала сегодня! Иди спать! – И слегка подтолкнул ее к спальне.

Она закинула голову и покачала головой:

– Нет, не выйдет. Все равно не усну. Потому что… – она призадумалась и кивнула на светлое небо, озаренное молнией, – потому что боюсь стихии!

Потом взяла его за руку и открыла дверь в комнату.

За окном пошел дождь – громкий, сильный, нахально стучащий по оцинкованной крыше и не оставляющий ни малейшего шанса для сна. Впрочем, им это было на руку – хоть какое-то оправдание.

* * *

Он вообще не спал, ни минуты. Безумно хотелось курить, но она спала на его плече, и он боялся вытащить руку и нарушить ее сон. Он смотрел на ее затылок с легкими, пушистыми, медовыми волосами. На тонкое и гладкое загорелое плечо. На ступню, закинутую на его ногу, с голубым лаком на детских круглых ногтях. Он слышал ее спокойное и ровное дыхание и боялся каждой последующей минуты. Минуты, когда она проснется, ошалело посмотрит на него, и он увидит на ее лице гримасу брезгливости и презрения. Все имеют право на слабость. И уж она – тем более. Вот только он не имел на это никакого права. Потому что… Да и так понятно. Потому что не имел.

Она наконец шевельнулась, потянулась и открыла глаза. Он вздрогнул и напрягся.

– Привет! – пропела она, повернувшись, улеглась ему на грудь и посмотрела в глаза.

Он почувствовал, как гулко застучало сердце. Она поняла, улыбнулась и положила руку на правую сторону его груди.

Он кашлянул и попытался выбраться.

– Сбегаешь? – расстроилась она.

– Курить, – хрипло бросил он, нашаривая тапки.

Он вышел на крыльцо и глубоко вздохнул. Птицы пели, лес зеленел, и трава была влажной и блестящей от свежей росы. «Жизнь, – подумал он, – черт побери!»

В теле, казалось таком разбитом, усталом, давно непослушном, словно чужом, тоже чувствовались такие легкость, упругость и сила, от которых он отвык – сто лет назад. Он потянулся, крякнул и крикнул в дом:

– Хозяйка! Мечи харчи! – И тихо, словно оправдываясь, добавил: – Жрать охота.

Когда ему в последний раз хотелось с утра есть? Лет двести назад.

Она чем-то гремела на кухне, хлопала тяжелой дверцей старого, все еще мощного и шумного «ЗИЛа», что-то напевала, чертыхалась и снова напевала.

Завтрак накрыли на террасе. Усердно ели, перебрасываясь незначительными фразами и не глядя друг на друга. Он стал помогать собирать со стола и наткнулся на ее руку. Она вздрогнула и опустила глаза.

Он осторожно приблизил ее к себе и обнял. Она замерла, прижалась к нему и тихо произнесла:

– Ты ни о чем не думай. Мне было сегодня так… Так хорошо, как не было никогда в жизни! Ты мне веришь?

Он мотнул головой:

– Как можно верить аферистке и обжоре? Разумеется, нет. Да и потом, корыстные цели. Интервью и все прочее. – Он задумчиво помолчал. – Но ты прощена. Потому что так хорошо мне тоже не было… Давно.

А вот про «никогда» не стоит. Слишком длинная жизнь позади.

Они стояли, чуть покачиваясь и держась за руки. Потом, все еще стараясь не смотреть друг на друга, быстро собрались и помчались в больницу.

Отцу стало лучше. Он попросил есть.

Анна растерянно вышла во двор и спросила:

– Что будем делать?

Городецкий сел за руль и поехал в поселок. В кафе ему завернули еще теплый шашлык, а добросердечная повариха налила в литровую банку негустого борща.

– Хватило на всю палату, – сообщила вскоре Анна. – А отец съел пару ложек – и хватит.

Вера Матвеевна объяснила, что инфаркт подтвердился. Мелкоочаговый. То есть самый не страшный. Через пару недель можно выписываться. Но никакой физической нагрузки, покой, уход и свежий воздух.

По дороге на дачу Анна задумчиво молчала.

– Надо оформить отпуск, – наконец решила она. – Позвоню Попову и все объясню. Уволит – да и черт с ним. Переживу. Но отсюда не уеду.

Он кивнул:

– Права. А насчет интервью… Кто нам мешает его закончить? Ну, если, конечно, ты меня отсюда не попросишь!

Она облегченно вздохнула:

– А я боялась, что тебе в тягость. Боялась, что сорвешься в Москву. Боялась, что…

Он положил свою руку ей на колено.

– Не бойся, девочка. Вообще ничего не бойся. И позволь мне отвечать хотя бы за какую-нибудь часть твоей жизни.

Он увидел, как она покраснела, смутилась и чуть сдвинула брови, собираясь что-то ответить. Он взял ее руку, и она промолчала.

* * *

Две недели пролетели как мгновение – короткое и чудесное. Отцу Анны становилось день ото дня лучше. Она проводила в больнице несколько часов, а Городецкий терпеливо ждал ее в зеленом дворике больницы. Иногда Вера Матвеевна приглашала его в ординаторскую «попить чайку». Пили крепкий чай, заедали пряниками и сушками, болтали «за жизнь», вспоминая «свое» время и рассуждая о «нонешних», подлых и несправедливых, по их общему мнению, временах. Они были почти ровесниками, докторша на пару лет старше.

Когда Анна выводила отца гулять, он смотрел на них из окошка ординаторской.

Анна волновалась, что нужно дать денег. Нет, объяснил Городецкий, это не тот случай. Дашь Вере Матвеевне денег, а она обидится и даже оскорбится. Таким людям – только слова благодарности, ну и коробка конфет.

Анна пожала плечами:

– Брось, ерунда. Деньги сейчас берут все.

Он усмехнулся:

– А ты попробуй.

Пробовать не решилась. Поверила.

Перед выпиской было решено забрать отца в Москву. Ему следовало «убраться» накануне.

В последний вечер – ехать в город он решил рано утром («Нельзя расточать наше время попусту, моя дорогая!) – они сидели в саду и молчали. Казалось, то, что произошло с ними в последние дни, на следующий день неизбежно оборвется.

Он пытался быть фаталистом. Спасибо и на этом. И на такой подарок он совсем не рассчитывал. Случилось счастие, а счастие не может быть долгим. Уж он-то знает! В городе все, конечно, будет по-другому. Ее снова закрутят работа и хлопоты, он вернется в свое тухлое болото. Все правильно, так тому и быть. Философски, батенька, надо подходить. Вы же человек опытный. Вам – пенсионный покой. Молодым – везде у нас дорога. Выныривайте из сладкого омута, выдергивайте себя из обморочного сна. Было – и прошло. Где ваш богатый жизненный опыт? Мало, что ли, жизнь вам, нерадивому ученику, преподавала? Мало линейкой по лбу? В нору, в нору! На продавленный диван, под протертый плед. К телику, пиву с воблой, к американским двояковыпуклым, о которых он за две недели так ни разу и не вспомнил.

Он как-то сразу ссутулился, съежился. Она подошла, прижалась лбом к его груди и тихо спросила:

– А ты меня не бросишь? Там, в Москве?

Он задохнулся от волнения и застеснялся выступивших слез.

– Дурочка моя, девочка! Я – тебя брошу? Глупенькая моя! Ведь ты – это все, что есть в моей жизни! Все, понимаешь?

Она всхлипнула и прижалась еще сильней.

– Не бросай! – шептала она. – У меня ведь тоже никого больше нет. Ну, папа, конечно, и еще ты.

Он отправился на станцию в семь утра. Шел бодро, насвистывая что-то под нос. На платформе купил вафельный рожок и, дожидаясь поезда, съел его за пару минут. В электричке читал свежую газету и мечтал скорее приехать домой. Дел накопилось – целая куча! Такая уборка, что становилось страшновато. Столько хлама, за столько-то лет! А надо, чтобы… Потому что приедет она. Его женщина. Его любимая. Потому что он просто обязан, потому что мужчина. Вот почему. Какое приятное позабытое чувство ощущать себя мужиком. И отвечать за кого-то тоже приятно.

Пришлось позвать дворничиху Надюльку. Она была, к счастью, трезва и вполне работоспособна.

– Максимыч! – орала Надюлька с балкона. – Стекло-то отдашь?

Имелась в виду пустая тара, скопленная за несколько лет.

Дворничиха отдраила окна, постирала занавески, оттерла кафель и кухонную мебель. Села на стул отдышаться и оглядела плоды своего труда.

– Хреново, Максимыч! – заключила она. – Мой не мой – все равно хреново. И мебель у тебя дерьмо, и шторки бедняцкие, и холодильник дрянь.

– А что надо, Надюль? – испуганно спросил Городецкий.

– Бабу, – коротко заключила Надюлька и тяжело поднялась со стула. – Она у тебя красо́ты и наведет. А так – бесполезно. – Она горестно вздохнула и махнула рукой.

Анна позвонила через пару часов. Отчиталась: отец дома, с дороги устал, попил чаю и лег поспать.

– А как ты? – спросил он.

Она помолчала и прошептала в трубку:

– А я скучаю. Как будто не виделись целую вечность.

Городецкий громко сглотнул и промолчал. Говорить не мог: не было голоса, звука, сил и всего остального. Было только одно сплошное счастье.

* * *

– Какой у тебя порядок! – восхитилась Анна, зайдя в его убогую берлогу.

Он смутился и что-то пробормотал.

Она плюхнулась в кресло:

– Устала. Совсем перестала спать. Знаешь, тревога – это такая гадость: все время ждешь от жизни какого-нибудь подвоха. Тебе знакомо это чувство?

Он усмехнулся:

– Как никому. Прошел день без подлянки – одно сплошное удивление. А спать, милая, надо. Иначе состаришься раньше времени. И кто тебя такую замуж возьмет?

– Ты, – ответила она. – Или нет? Сдрейфишь?

Он сел на низкую табуретку и внимательно посмотрел на нее:

– Не придумывай ничего. Слышишь? Не сочиняй больше того, что есть в наличии. Все скоротечно, особенно такие истории! Ты уж поверь старому бурундуку.

Ее губы дрогнули.

– Не придумывать что? Какие истории ты имеешь в виду? И кстати, что я там насочиняла? Уточни, пожалуйста, Объясни бестолковой. Может, я чего-то не знаю? Не понимаю, может?

Он кивнул:

– Не понимаешь определенно. И в виду я ничего не имел, кроме одного: тебе это все надоест, – он подумал, – максимум через пару месяцев. Хотя, думаю, гораздо раньше. Просто… – Он снова помолчал. – Просто я подвернулся в нужное время и в нужном месте. Поняла? А так все это, ну… малосовместимо, что ли? Не корреспондируется, как сейчас говорят. Или не миксуется?

– Тебе виднее, – нахмурилась она, – с твоим-то опытом!

Он молча кивнул.

– Вот это да! Здорово у тебя получается: сразу по башке – бамц, и все дела. Все пустое и все не имеет смысла, да? И только потому, что все имеет конец.

Он опять кивнул и развел руками:

– Что поделаешь, это жизнь.

Она встала и взволнованно заходила по комнате.

– Ты! Уже сейчас! Меня отвергаешь! И объявляешь все это чушью. Только объясни мне, неразумной, что́ у нас было? Там, на даче. Тоже чушь?

Он опустил голову и тихо произнес:

– Нет, Аня. Там было все так… что почти перечеркнуло мою предыдущую жизнь. Тебе этого достаточно?

Анна отвернулась к окну, посмотрела в никуда и почти робко оглянулась на Городецкого.

– Если так, обними меня, – прошептала она.

* * *

Он смотрел на нее спящую. «Бедная девочка! Храбрый портняжка. Такая умная, такая современная, такая продвинутая. Как они стараются быть такими. Так гордятся своей смелостью, силой и одиночеством! «Никто не нужен, и я сама»! А на деле она гораздо более одинока, чем я. Потому что у меня за плечами жизнь и воспоминания, а у нее – ничего. Только убеждение, что она все сможет и ей никто не нужен. И вот нужна поддержка – а позвонить некому. У подружек – своя жизнь, кавалеры хотят не париться…» Он задумался. В те годы, когда он был молод и свеж, когда были силы и что-то случалось, никогда, ни разу он не попадал в ситуацию, чтобы некому было позвонить – поделиться или попросить помощи. Все равно какой, моральной, физической или материальной. Не попадал, и все. Деньги давали не в рост. Какие проценты, вы что, с ума сошли, кому это могло прийти в голову? Какие расписки? А если долги не отдавали, то идти в суд никому бы и в голову не пришло. Примчаться на машине ночью, ранним утром – да разумеется! За сто километров или за триста – какая разница? А когда случилось несчастье с Лилькой и, позже, с Ирмой? Возле него с утра до ночи и снова до утра находились люди. Друзья, приятели, просто знакомые. Его не оставляли ни на минуту: караулили, утешали, пытались накормить, отдирали от бутылки, опять наливали, увозили к себе домой и на дачи.

Те самые люди, которых он потом отверг, потому что и предавали, и подставляли – ангелов не было. Или он все преувеличил? Так было легче? Не было ангелов, но люди были!

«Эти – другие, – подумал он. – Совсем другие. Или они хотят быть другими, потому что им кажется, что так проще». Заблуждаются. Ох как они заблуждаются! Проще всегда по совести. Пусть поверят старому дураку, прожившему жизнь. По совести всегда проще, даже когда сложнее.

«Я мог выбирать, – подумал он, – друзей, например. А у них с этим плохо. Они могут выбирать машины и бренды, острова для отпусков, отели. Сложный выбор, запутаться можно. Нет, никакой зависти! Возможностей, конечно… И сравнивать нечего. Только отчего-то их жалко, как малых и глупых детей. И ее жалко. Прибилась, как щенок… В чем-то они умнее и дотошнее нас. Мы-то остались наивными, а в чем-то… А она…» Опомнится. Куда денется, опомнится. Чудес на свете не бывает. Так побежит, что пятки засверкают. А он… Да не сдохнет. Или сдохнет. Какая разница? Все видел, все пробовал. И такой подарок на старости лет. За что, спрашивается? Ему, старому грешнику.

* * *

– Жалко отпуск, – вздохнула Анна и тут же поправилась: – Ой, я не о том! Не про отца, разумеется. Просто… ну, что так получилось. А так хотелось на море… Знаешь, я так люблю море! А ты?

И тут же горестно протянула:

– Я совсем не знаю, что ты любишь…

– Дело поправимое, – откликнулся он. – Изложу, не сомневайся. Итак. Море люблю. И даже очень. Лес люблю. Грибы, разнотравье. Стог сена на поле. Только не был там, в лесу, лет пятнадцать. Горы люблю. Видел Кавказ и, из окна поезда, Альпы. Впечатлило. Зиму люблю, снег. Осень, такую пушкинскую, желто-красную, почти умирающую, но еще живую и печальную. Весну, кто ее не любит? Совсем раннюю, когда только черемуха и молодая липа с клейкими листочками. Потом сирень, целые сиреневые облака… Лето. Лето – это ты. В маечке на тонких лямках, в открытых шлепках, с пыльными пальцами. Ты, со вспотевшим, чуть влажным загривком. И крики каких-то беспокойных птиц по ночам.

Он замолчал и задумался. Она тоже молчала и внимательно смотрела на него.

– Книги, – продолжил он, – мои книги. Те, которые перечитываешь всю жизнь. Что-то поймешь, а что-то нет. Значит, просто не время или просто тупой. А разобраться все равно хочется. Музыка… Вот здесь без фанатизма. Просто есть то, что трогает, то, что цепляет. Потому что вдруг хочется плакать. Стыдно, а хочется. Такие дела… Среднерусские городки. Тихие, сонные, словно полуслепые. Клочки газеты, подхваченные ветром. Клены на улицах, на маленьких площадях. Запах хлеба из булочной, тетка с авоськой и в домашних тапках, голуби на заброшенной колокольне. Прудик, заросший тиной – вечный и сонный, как и все остальное. Спящий у околицы столетний дед, на лавке, сколоченной еще его прадедом. Пацаны на великах, в трусах и майках.

Шумное многоголосье Кавказа, яркие базарные краски. Люди, дома, еда, гостеприимство. Все – искренне и слегка навязчиво. И все с открытым сердцем. Сдержанность Прибалтики, размеренная и рациональная. И еще аккуратность, словно нам в укор. Запах кофе, корицы и тмина. Узкие улочки и фонари. Булыжная мостовая, трубочист в черном фраке.

Питер. Горло сжимает комок от всего – от Монферрана, от Клодта, от строгости Исаакия, от пышности Петергофа, от белых ломких льдин на Неве.

Песни Володи… «Чуть помедленнее, кони».

Окуджава. Тихо-тихо, просто чуть слышно. И о самом важном. Просто просит быть человеком. А ведь это – сложнее всего.

Стихи люблю. Пушкина, Блока. Ахматову. Бродского, Рейна. Пастернака. Никто о любви не сказал лучше, чем он. «Ты так же сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья…» И неважно, кому он это сказал. Важно как.

– Утомил? – усмехнулся он. – Совсем разнюнился?

Она мотнула головой:

– Дальше!

– Дальше? – переспросил он и снова задумался. – А-а-а! Вот тебе и дальше! Пиво. С раками. Именно с раками. Сваренными только в укропе. И в эмалированном ведре! Никаких кастрюль, слышишь?

Она сглотнула слюну, рассмеялась и кивнула.

– Дальше? Так, что там еще? А! Вот, пожалуйста. Холодец. Густой, дрожащий, как трус, под желтой пленкой жира. Обязательно из копыт. Никаких хвостов и бульонок! Так, еще. Кровяная колбаска. На одесском Привозе. Домашняя, темненькая, пахнущая чесноком. Жареная барабулька. Можно и корюшку. Селедка. Знаешь, какая должна быть селедка? – угрожающе спросил он.

Она помотала головой и беспомощно развела руками.

– Вот! – кивнул он и вздохнул: – Эх, по-ко-ле-ние пепси. А селедка, матушка, должна быть с красными глазками. Поняла? Только с красными! Если у нее, у родной, глазки другого цвета, пусть прекрасные голубые или зеленые, – это не селедка, а хрень собачья. Поняла?

Она снова кивнула.

– Всегда смотри в глаза. Даже селедке!

Она рассмеялась:

– Здорово! А еще?

– Еще… – задумался он. – Ну, картошка. Наша, липецкая, с укропом. А! Вареники с вишней. Это пункт. Согласна?

Она снова кивнула:

– Еще как!

– Так вот, с вишней и соусом. Знаешь, что это за птица?

Она покачала головой.

– Где вам! – вздохнул он. – Запоминай. Косточки, вишневые, отварить в малом количестве воды. Совсем в малом. С сахаром, разумеется. Потом растопить хорошего масла. И всем этим залить эти самые вареники, которые с вишнями. Ну а для плебеев можно туда и сметаны.

Она чуть скорчила смешную рожу:

– Есть хочу.

– Обжора, – вздохнул он. – А у нас пусто. К Нинке? Яичница с помидорами? Хлеб с чесноком? Суп-пити и люля?

Она кивнула:

– И пиво. Так хочется пива!

– И пива, – согласился он. – Пьянчужка. Все тебе лишь бы утробу набить. Гедонист. Никакой духовности. Секс и пожрать. А еще акула пера. Пишущий человек. Журналист, можно сказать. О чем с тобой говорить?

– Хватит ворчать! – крикнула она из прихожей. – Следующая остановка – голодный обморок.

* * *

Их ночные безумства (иначе не скажешь, безумства, в его возрасте – точно), их бдения, перекуры, чаепития, блуждания по квартире, распахнутые балкон и постель, руки в замок, ледяной душ, утренний кофе – все это становилось еще острее, с каждым днем и с каждым часом.

После полудня она уезжала до вечера. Работа, отец. Они долго стояли в прихожей: обнимались и замирали. Выключались из жизни на пару минут.

Пока ее не было, он, привыкший к безделью и томительной скуке, совсем сходил с ума. Не помогало ничего – ни телевизор, ни книги, ни мелкие хлопоты в виде уборки и похода за хлебом. Городецкий мотался по квартире, торчал на балконе, выходил во двор и тут же возвращался назад. Время не шло, ползло. Подло, по-черепашьи, словно с издевкой.

После ее короткого звонка («Еду!») он в который раз бросался в душ, придирчиво рассматривал себя в зеркало, водил станком по гладковыбритым щекам, тяжело вздыхал и снова торчал на балконе, высматривая в потоке машин ее малиновую «реношку».

Если Анна вдруг задерживалась, хватал мобильный и трезвонил, словно полоумный отец загулявшей дочери-подростку.

– Пробки, – возмущалась она. – Ты что, не в курсе?

– Ну да, пробки, – ворчал он, отключив телефон. – Все у вас пробки. Хорошая отмазка.

Однажды она загуляла до трех утра. Был день рождения сотрудника. Городецкий чуть не рехнулся. Звонить глупо: престарелый папашка пасет свою козочку. А уж чего напридумывал, представить страшно! Вот тогда пригодилась американская двояковыпуклая – сто лет не брал, а тут пригодилась. Но не срубило, как раньше, через пятнадцать минут, уснул почти в восемь, с трудом.

Не доверял? Доверял. Просто боялся: а вдруг? Вдруг задумается, оглянется, увидит молодых и красивых. Или того лучше: встретит свою судьбу. Ох.

* * *

Она тосковала по морю. Мечтала и горестно приговаривала:

– Как доползти до следующего лета? Себя жалко, кожу жалко… – И проводила рукой по щеке. – Как же я люблю море!

Он молчал. Что он мог ответить? Отвезу тебя, милая, куда захочешь? Только страну назови – и домчат тебя быстрые кони или белоснежная яхта под парусами. Тебе ведь все равно, правда?

Однажды не выдержал. Закричал так, что она вздрогнула:

– К чему все эти разговоры? Все должно иметь смысл!

Анна, ошарашенная, уставилась на него, растерянно хлопая ресницами.

А завелся он не на шутку.

– Я пенсионер, понимаешь? Пен-си-онер! Назвать размер моей пенсии? Впрочем, ты наверняка в курсе. У тебя же папаша из нашей гвардии. Я. Ничего. Не могу. Тебе дать. Ни-че-го. Понимаешь? Я, – поперхнулся он от волнения, – я даже в Питер тебя свозить не могу. Потому что гостиница. Завтрак, обед, ужин. Такси. Ну, и все остальное. Ответь мне: зачем я тебе, вот зачем? Коротать вечера в мерзком спальном районе под пиво и куриные окорочка? Слушать мои стоны и обиды на жизнь? Засыпать под мое несвежее дыхание?

Она молчала, опустив голову.

– Когда ты наконец поймешь, что все это – выдумка? Все, понимаешь? Сложилось, совпало, подвернулись друг другу. Бывают такие приколы судьбы! Работа твоя, больница, отец. Хватит! Лето на исходе. Через пару недель зарядят дожди – и все! Что ты увидела со мной? Что узнала? Ну, новенького, свеженького? Что я могу тебе дать и что я тебе уже дал? Молчишь? – угрожающе спросил он. – Вот-вот. И молчи. Потому что ответить нечего. Потому что все это – ерунда. Что у нас общего, кроме тех двух недель на даче? Ну, поддержали друг друга. Помогли по-человечески. И все! У тебя впереди… все, а у меня все позади.

– И больше ничего хорошего? В смысле, у нас с тобой? – тихо спросила она.

– Вот именно! – согласился он. – Ничего. Только комплексов у меня прибавилось – бамбуковый непроходимый лес! Знаешь, бамбук ведь растет очень быстро. Просто молниеносно быстро растет бамбук.

Она вскинула брови.

– А что ты думала, нет их, комплексов? Ну, я про моря твои! Про кабаки, театры! Даже театры сейчас… Для богатых! А тряпки, духи? Разве не делают любимой женщине дорогие подарки? Или недорогие? А я… – Он снова усмехнулся. – Все, что я могу, – это отвести тебя к Нинке на бакинскую яичницу. И то не слишком часто. Ни машины, ни квартиры нормальной…

– Мне уйти? – спросила она побелевшими губами.

Городецкий кивнул:

– Давно пора. Торопись, время теряешь, не девочка ведь. Семью надо строить, детишек заводить. А ты все «карьера»… Карьера для бабы ничто. Ты уж поверь опытному человеку. Впрочем, ты меня не услышишь. Что-то у вас, нынешних, плохо со слухом.

Она усмехнулась:

– Заботливый. Какой ты у нас заботливый! Не о себе, все о близких! Чтоб не пропала, не дай бог, Чтоб пристроилась поуютней. Гонишь, значит? Я правильно поняла?

Он, не поворачивая головы, отчеканил:

– Правильно. Догадливая. Поспешай.

– Сволочь, – бросила она, – какая же ты сволочь!

– Ну, и так это давно известно, – подтвердил он. – Все мои жены и сожительницы в этом давно убедились. А вот теперь и твоя очередь. Слава богу!

Она яростно выкрикнула из прихожей:

– Я! Не вернусь никогда! Слышишь? И не надейся! Так меня еще ни разу не унижали!

– Скатертью дорога! – крикнул он вслед и вздрогнул от громкого стука входной двери.

Он подошел к окну. Из подъезда она не выходила. «Сейчас вернется, – подумал он. – А я не открою». Потому что надо рвать, здесь и сейчас. Потому что дальше будет больнее. Потому что… Да потому, что он не хочет, чтобы его бросили первого. Этого он не переживет!

Анна не вернулась. Она сидела на лестнице между вторым и первым этажом и горько рыдала. И очень надеялась, что он бросится вслед за ней. Не рассчитала: в его возрасте за женщинами не бегают. Даже за самыми любимыми…

* * *

Напиться? Так, чтобы отключиться. От всего. Свиньей, до невменяемости. Только это на пару часов. А потом похмелье. Тяжелая голова, давление, сердце. А может, и хорошо? Чтоб прихватило – и все! Неплохо. Чтобы сразу и разом. Только вряд ли. Сердце еще пофурычит, так сказал участковый. «Вы бы не курили столько, Илья Максимович, проживете до ста лет». Дура. Зачем до ста? Что он еще не знает, чего не видел? Дряхлеть, впадать в маразм, но держаться за эту нелепую и пустую жизнь?

Но нет же, держится за жизнь. Потому что те, кто не держится, решают все разом. Способов много. Вот хотя бы почти целая пачка американских двояковыпуклых. Должно хватить. Боится. Вроде бы не за что держаться – теперь уже не за что, – а ведь боится.

Городецкий был твердо уверен: Анна не позвонит никогда. И правильно сделает! После таких оскорблений и такого унижения… Она человек гордый. И он не позвонит никогда. Потому что стыдно. И еще потому, что он сделал все правильно. Никаких сомнений. Рубить – так сразу.

Рвануть куда-нибудь на пару недель. От города этого чертового, от телефона. От новостей по ящику, от газет с кровавыми заголовками. Никуда и ни к кому. Сесть в электричку – и до самого конца. Куда вывезет. Выйти на перрон, осмотреться, взять болтливого водилу на раздолбанной «шестерке» и обрисовать ему ситуацию. Водила местный. Он и завезет его на какой-нибудь хутор или в деревню, где и жителей уже не осталось, сбежали. К бабке столетней или к деду, без разницы. А там можно в сенях или на сеновале. Речка, грибы. Картошка в котелке, лук с грядки. Самогон бабкин из загашника. На это у него денег хватит, бабки с дедками народ неизбалованный.

Он быстро собрался: спортивный костюм, кеды, пара маек и свитер. В холодильнике обнаружились три банки консервов: тушенка, сайра и банка кальмаров. Поллитровка. Четверть батона полукопченой. Сыр в нарезке. И даже початая пачка чая. Короче, прожить можно. Выгреб из кошелька наличность. Негусто, но для скромной жизни вполне достаточно. Дней на десять.

Вышел из дому и задумался, на какой вокзал. Да все равно! Пусть, например, будет Ярославский. А там посмотрим.

Все было в точности так, как Городецкий и представлял, – все-таки режиссер. До Н. он добирался около трех часов. Фиолетовая разбитая «шестерка» словно ждала его на маленькой привокзальной площади. Пожилой водила – три передних золотых зуба, других просто нет – махнул заскорузлой темной рукой.

Он плюхнулся на сиденье и поморщился от едкой вони.

– Кабанчика на базар возили, – стал оправдываться водила. – А вам далёко?

Городецкий пожал плечами:

– Лучше да.

И рассказал все как на духу.

Водила сдвинул на затылок промасленную кепку, угостился сигаретой и задумался.

– Поня́л, – вдруг обрадовался он. – Повезу тебя к шурину. В Листвянку. Знаешь такую?

Пассажир мотнул головой:

– Откуда?

– Ну, тогда поехали! – со странной логикой обрадовался шофер.

Потом лихо газанул, крутанул руль в проволочной оплетке и, подняв густые клубы пыли, резко рванул с места.

Сначала молчали. Городецкий смотрел в окно и ни о чем не думал. Шофер тоже молчал с полчаса. Потом заскучал и церемонно представился:

– Владимир Ильич. Ну, как Ленин. Так и кличут все Лениным.

Пассажир ответил:

– А я просто Илья. Хочешь – Максимович.

Водила был, скорее всего, его возраста или чуть моложе. Ошибся: тезка вождя оказался совсем молодым мужиком, на пятнадцать лет моложе неразговорчивого пассажира. «Сельская жизнь, – подумал Городецкий. – Труд, пьянство и все остальное». «Ленин» что-то рассказывал, но он его почти не слушал. Водитель покосился и замолчал.

Доехали за минут пятьдесят. Машина резко затормозила, и задремавший режиссер открыл глаза.

Это и вправду был хутор. Большой крепкий брусовый дом. Несколько добротных хозяйственных построек. Коровник, ухоженный огород за домом, безбрежное поле картошки и яркий цветник перед крыльцом.

На звук мотора на крыльцо вышла женщина в байковом халате, белой косынке и галошах на босу ногу.

Она внимательно, с прищуром разглядывала нежданных гостей. «Ленин» поспешил ей навстречу. Что-то объяснял ей довольно долго, размахивая руками.

Городецкий вышел из машины размяться и подышать свежим воздухом. А воздух и вправду был необыкновенным. Он вспомнил, как Женя говорила: такой воздух можно резать на части и есть. Она всегда выражалась несколько высокопарно. Но здесь ее выражение подходило как нельзя лучше.

«Ленин» поспешил обратно к машине.

– Нормальненько, – радостно сообщил он, – на постой принимают.

Женщина на крыльце посмотрела на гостя внимательно и строго и разрешила:

– Заходите.

Указала «его» комнату, объяснив, что комната старшего сына, а тот в армии. В избе была такая стерильная чистота, что он удивился: крахмальные кипенно-белые занавески, горка подушек в белоснежных кружевных наволочках. Разноцветные половики и огромный красный ковер на стене. Большая «плазма» – и самовар рядом с ней. Двухдверный «Шарп» в кухне – и дрова, сложенные в огромной корзине.

Он расплатился с «Лениным», и тот, довольный, шепнул ему:

– Наталья Ванна. Хозяйка. Жена моего кума. Женщина строгая, но хорошая.

И подмигнул: типа, не боись!

Наталья Ивановна вопросов не задавала. Сказала коротко:

– Устраивайтесь, а потом обедать. Там и муж подойдет.

Он, смущаясь, вынул свои припасы и протянул ей. Хозяйка внимательно посмотрела на гостинцы, покрутила в руках баночки, заметила:

– Пригодится! Все когда-нибудь пригодится.

И стала накрывать на стол, временами поглядывая в окно.

Потом что-то услышала, и лицо ее просветлело.

– Хозяин! – смущаясь от явной радости, сообщила она и бросилась открывать двери.

Вошел высокий и крепкий мужчина с яркими голубыми глазами.

– У нас гости? – удивился и чуть нахмурился он.

Хозяйка, чуть покраснев, кивнула:

– Ленин привез. Приятель его, из Москвы. Дирижер.

Городецкий удивленно округлил глаза:

– Дирижер? А, ну да… Почти. Точнее, режиссер. Городецкий Илья. Может, слышали?

Хозяева растерянно переглянулись, и Наталья Ивановна, покраснев, тихо проговорила:

– Слышали. А то как же. Кто ж не слышал?

Спал Городецкий так крепко, что, проснувшись, ощутил себя не разбитым, а, напротив, свежим, как в юности. Он бодро вскочил с кровати, взял вафельное полотенце и вышел во двор, к умывальнику. Хозяйка работала на грядках. Услышав звук воды, она обернулась и приветливо помахала.

– Как почивали? – спросила она чуть позже, ставя на стол крынку с молоком и миску с оладьями.

Он, улыбнувшись до ушей, ответил:

– Сказка, а не сон! И не припомню, когда так спал.

Она усмехнулась:

– Ну, это понятно. Все тут спят как в могилу проваливаются.

– Ну и сравненьице! – удивился он. – Сразу как-то не по себе.

Наталья Ивановна смутилась и присела на край табуретки. Помолчав с минуту, спросила:

– А планы у вас какие? Может, по грибы или по ягоды? Или на сеновале вам постелить? Подремлете там. Там сено свежее, луговое. Так пахнет!

Он развел руками:

– Ох, и не знаю. Правда поваляться, может? А что, грибов много?

– Есть, – подтвердила она. – Здесь, рядом, в подлеске – так, по мелочи: сыроежки, подберезовики, красные попадаются. А если за груздем или за рыжиком, так это в дальний лес надо. И ягоды есть: черника, малина. Брусника скоро начнется. – Хозяйка задумчиво посмотрела на гостя: – Только вот собирать их – тяжелое дело. Малина – в буреломе, все обдерешь, брусника – на болоте. Наползаешься, пока ведерко наберешь. Да и комарье там злое.

Городецкий замахал руками:

– Не-е-ет! Такое не для меня. Я уж лучше за грибами, за теми, что в подлеске.

Наталья Ивановна кивнула:

– Лады. Побродите по краю, чтобы дом было видно. Ну а к трем приходите обедать. И хозяин подъедет.

Грибов он не набрал. Пара-тройка сыроежек и два переросших подберезовика – разве же это грибы? Сел на опушке и стал смотреть вдаль. Бесконечное поле и темный лес были прекрасны. И тишина стояла такая, что звенело в ушах.

Он лег на сухую траву и, закинув руки за голову, закрыл глаза. Убежать получилось. Почти. От Москвы – душной, пропеченной, суетливой, шумной – сумел. От себя – вряд ли. Никогда и никому не удавалось от себя убежать. И все же смена обстановки – совсем не плохая идея. Зачем он сбежал? Чтобы не видеть ее. Не объяснять и не выяснять. Чтобы набраться сил, которых почти не осталось. Сколько он здесь выдержит? Сколько можно злоупотреблять гостеприимством незнакомых людей? Пару дней, не больше! А потом – обратно. В свою конуру, к своей бессоннице, к телефону…

Есть надежда, что она обидится. Всерьез. И пошлет его ко всем чертям. Выходит, за этим и сбежал? Может, хватит врать самому себе? Да нет, все правильно. Хорош, хватит. Отправляйся снова в постылую колею. Пусть мерзко, никчемно, зато нестрашно и привычно. Тяжеловаты в его возрасте такие потрясения. Покой, кефир и сладкая булочка перед сном. Придите в себя, Илья Максимович! Вы, батенька, свое отпили, отъели и – отлюбили.

Он не заметил, как заснул. А когда проснулся, на часах было почти три. Он быстро зашагал к дому. Опаздывать не хотелось: зачем хозяйке лишние хлопоты?

Во дворе стоял «газик» хозяина. На столе – щи и картошка с мясом. Домашний квас странного белого цвета, острый, шипучий и кислый. В жару – самое то.

За обедом смущенно молчали. Под конец Городецкий все-таки осторожно спросил:

– Может, помочь? Толку от меня, конечно, мало, но все же…

Хозяева растерянно переглянулись. Виктор пожал плечами, а Наталья Ивановна тихо предложила:

– Может, баню протопите? Ну, к вечеру? Сможете?

Он растерялся:

– Попробую. Может, справлюсь.

– Наталья подмогнет, – кивнул хозяин. – Вернусь, и попаримся. С веничком. Покажу вам всю правду, что такое деревенская баня.

После обеда пошел с хозяйкой в огород. Стыдно было снова заваливаться в постель. Она дергала морковь, а он складывал ее в ящики.

– Потом переберем – и в мешки. А уж их – в погреб. До весны хватит, а то и до лета.

Поясницу ломило так, что он, извинившись, медленно пошел к дому, скрючившись, как столетний дед. Вот тебе и воздух, лес и природа! А кроме этого – тяжелый, утомительный, ежедневный крестьянский труд. Цена глубокого сна, сладкой моркови, рассыпчатой картошки и клубничного варенья. «Всему есть цена, – подумал он. – И счастью тоже». Он расплатился. Расплатился? Все квитанции давно оплачены. Подарков ему не надо. Не заслужил. А брать незаслуженное страшновато.

* * *

Баня была хороша! Так хороша, что сладко ныли все мышцы и кости. Виктор гостя не щадил, охаживал веником так, что тот визжал, как девица, прихваченная за задницу. После бани выпили Натальиного самогону. Чистого и крепкого, горло сводило. Закусили зеленым луком и салом.

И снова жизнь показалась прекрасной. Такой прекрасной, что даже стало неловко: расчувствовался, разговорился, разблагодарился…

Хозяева смущенно молчали. Оба были не из разговорчивых, как специально подобрались. Было видно, что живут они ладно. Может, потому, что похожи, как брат с сестрой? А может, тяжелый труд и вечная борьба – и нет уже сил на рефлексии и разборки?

Он разглядел Наталью. Ей за сорок. Лицо усталое, в морщинах, городские женщины против нее – девчонки. Ну, разумеется, уход, массаж, кремы. А сняла косынку – и сразу помолодела: волосы густого пшеничного цвета, коса по пояс. Рассмеялась: никогда не стриглась – то мать не давала, то этот. И кивнула на мужа. С нескрытой любовью кивнула.

После рюмочки разговорилась. Сын Антон служит в армии, хороший парень. Есть невеста, еще со школы, из соседнего села. Ждет его. Девочка хорошая, не лентяйка. Есть дочь…

Наталья споткнулась и бросила взгляд на мужа. Тот чуть нахмурил брови и опустил глаза.

– Дочка Ленка. – Наталья махнула рукой. – Выскочила замуж в восемнадцать. За сельского, но непутевого. Увезла его в Питер, в селе оставаться не захотела. А там… – Наталья опять помолчала. – Там развелись. Она в общежитии поначалу. Работала на заводе. А потом завод бросила, тяжело. Пошла в официантки. Закрутила со стариком при деньгах и при квартире. Вот она и…

– И продает себя! – сурово закончил муж. – Как на базаре.

– А сколько лет старику? – осторожно спросил Городецкий.

– Сорок семь, – вздохнула Наталья. – Моему ровесник.

Виктор резко встал со стула и вышел на улицу.

Расстроенная хозяйка принялась убирать со стола.

– А у вас детки есть? Жена? – смущаясь, спросила она.

Гость мотнул головой:

– Жены нет. Была, да сплыла. А детки… – Он помедлил. – Детки, говорите. Какие там детки… Есть сын, да. Не общаюсь я с ним. Потому что подонок.

– Он? – одними губами спросила Наталья.

– И он, и я не лучше.

Хозяйка зажала рот ладонью, охнула и села на стул.

Городецкий взял сигареты и тоже вышел на крыльцо.

– Не страдай, – сказал он Виктору. – Может, любовь?

– Ага! – зло бросил тот. – Та, что до гроба. Со стариком вязаться. Ей от него чего надо? Правильно, денег. А ему от нее? Понятно что. Похоть одна и бабки. Мы что, так ее воспитали? Где недоглядели, голову сломали…

– Ну, это еще вопрос, – усмехнулся гость. – Вот ты разве старик?

– По девочкам не бегаю, – отрубил Виктор. – С женой живу. Венчанной и расписанной.

– Не у всех так получается.

– А постараться надо, – грубо ответил хозяин. – Тогда и получится!

И ушел в избу.

Городецкий сел на крыльцо. В дом идти не хотелось. И на сердце стало тоскливо. Подумал: Виктор – отец. У отцов – своя правда. А у любовников – своя. Правда вообще у всех своя. Вот в чем все дело.

* * *

Анна взяла больничный и уехала на дачу. Видеть всех, даже отца, было невыносимо. С телефоном она не расставалась, брала его даже в душ и в туалет. Молчание. Звонили только отец и Попов. Последний с сарказмом интересовался ее здоровьем и напоминал об интервью. До сдачи работы оставалась неделя. «Уволит, и черт с ним, – думала она. – Не пропаду. В конце концов, есть отцовская пенсия и неполученные отпускные».

Она валялась в кровати в джинсах и в майке, не раздеваясь. Пила крепкий кофе и ничего не ела, не хотелось. По ночам не спала от кофеина и беспокойства. Джинсы с нее сваливались, майка, прежде узковатая, висела мешком. Она смотрела на себя в зеркало – страшнее черта: глаза в темных кругах, нос, как у покойника, заострился и белые сухие губы.

Не могла читать, слушать радио, смотреть телевизор. Могла страдать, и больше ничего. И выбираться из мрака совершенно не хотелось.

На пятый день она ему позвонила. Ответа не было. После этого она стала маниакально набирать его номер каждые десять минут. Вдруг с ним беда? Вдруг ему плохо? Больница? «Скорая»? Или, совсем страшно, он дома, один…

Анна села за руль и рванула в город. Окна не светились. Она поднялась в квартиру и нажала кнопку звонка. Потом заколотила в дверь. На стук вышел пьяненький мужичок в застиранной майке-алкоголичке и в черных семейниках.

– Чё бушуешь? – осведомился он. – По ментовке соскучилась? Куражиться-то брось!

Она бросила на него взгляд, полный злобы и бешенства:

– Вали отсюда! Сама ментов вызову!

– А чё? – без злобы поинтересовался мужичок. – Чё за дела? Случилось чего?

– Случилось, – бросила Анна. – Наверняка случилось. Видишь, не открывает? Значит, случилось.

Сосед затушил сигарету и облегченно заявил:

– Да ничё не случилось! Уехал он.

Анна оторопела:

– А вы откуда знаете?

– Да видел, – махнул рукой сосед. – Уехал с вещами. Дней пять назад. Сказал: Степаныч, присмотри за фатерой.

Анна в изнеможении осела на ступеньку.

– Сволочь, – простонала она, – какая же он сволочь.

– А то! – с готовностью согласился сосед. – Одно слово, интеллигент.

И тут ее прорвало. Слезы, перемешанные со смехом: интеллигент и сволочь – естественное сочетание! Истерика, самая настоящая: со слезами, смехом, соплями, слюнями и спазмом в груди. Такое с ней было впервые.

Испуганный сосед скрылся за облезлой дверью. Она тяжело поднялась, пнула дверь Городецкого ногой, взвыла от боли, выругалась и медленно стала спускаться.

«Гад и скотина. Слез моих не стоишь. И молодости. И красоты. И ума моего божественного. И таланта. Ничего не стоишь! Сволочь-интеллигент!» – Анна громко всхлипнула, истерически засмеялась, вытерла ладонью мокрое лицо и плюхнулась на сиденье машины.

«Поеду и напьюсь», – подумала она.

* * *

В Москву не хотелось. Боялся. Но злоупотреблять гостеприимством не хотелось еще больше.

Городецкий видел, что Виктор после того разговора стал смотреть на него искоса. Да и Наталья Ивановна замкнулась и почти не общалась. Все понятно: чужой человек в доме, совсем чужой и совсем непонятный, из другого мира, тоже чужого и непонятного. А за ужином Городецкий понял, что неприятен им: они не поднимали глаз и молчали.

Наутро, оставив на тумбочке пять тысяч одной бумажкой, он быстро собрался и вышел во двор. Наталья Ивановна развешивала белье.

Обернувшись, спокойно спросила:

– Съезжаете?

Он молча кивнул.

– Ленин будет через час. Потерпите? – Она снова занялась делом.

Он вышел к дороге и сел на пыльный валун, ждать водилу.

Ленин подъехал быстро, увидев раскисшего гостя, не приставал с разговорами и быстро довез до вокзала. Простились.

В вагоне Городецкий подумал, что снова внес сумятицу в человеческую жизнь – и снова ничего хорошего. Ни радости от него, ни добра. Никакого позитива, как сейчас говорят. Вот и сиди в своей норе и не вякай! В монастырь тебя не возьмут, да и сам не пойдешь. Снова в свою хлипкую башню – доживай как умеешь, как получится. А получится хреново.

Москва встретила неласково, тропическим ливнем, по асфальту неслись, словно горные реки, потоки грязной, бурлящей воды. До дома добрался, промокнув до нитки.

Алкаш Степаныч курил на лестничной площадке, стряхивая пепел в консервную банку, и с живым интересом смотрел в окно.

– Во дают! Чё делают, суки!

Кто такие суки, Городецкий уточнять не стал. Когда он почти скрылся за своей дверью, Степаныч хлопнул себя по лбу и заорал:

– Максимыч, слышь, к тебе же тут баба приходила! Совсем забыл!

– Какая? – хрипло спросил Городецкий.

Степаныч пожал плечами:

– Какая-какая… Баба. Молодая. Высокая и тощая, мотыга, короче. Да еще и нахамила. В дверь твою колотилась – ну, я ей ментами и пригрозил. А чё, трудовые люди на покой не имеют права? Рабочий, так сказать, класс!

– Это ты трудовой? – усмехнулся Городецкий. – Ну да, рабочий класс. Пьянь ты, а не рабочий класс.

Степаныч нахмурил тонкие брови, решив обидеться, но передумал и с удовольствием повторил:

– Мотыга! Лохматая, тощая, бледная как поганка. И чё ты в ней нашел, Илюх? Вот я бы – ни за какие деньги, ни разу. У бабы должно быть тело. А тут…

– Сгинь, – неласково бросил Городецкий и скрылся в квартире.

Приходила! Господи, что ж теперь делать? Позвонить? А что сказать? Прости, что не предупредил, не подумал. Да и зачем предупреждать? Они расстались, и он не должен никому отчитываться.

На душе было погано. Не помог и коньяк, остававшийся после их посиделок. Нет, не стоит звонить. Пусть думает о нем что угодно. Так даже лучше, еще одно подтверждение, что он – подонок и мерзавец. И ей будет легче: поскорее его возненавидеть. Возненавидеть и забыть. А ему будет легче не слышать ее голос. Потому что наигрался. В страсти, в разборки, в претензии, в скандалы, в ссоры и перемирия… Во все.

Все. Больше ничего не надо. Не трогайте меня, забудьте. Пожалуйста!

* * *

В голову ничего не лезло: ни работа, ни предстоящая беседа с Поповым. К черту! А выбираться надо. Она хорошо помнит, как однажды уже проваливалась в эту черную яму, в дыру без дна и без воздуха. Ничего не было страшнее. Поэтому нельзя. Последние силы – в кулак. Собери себя по почти растаявшим кусочкам, по острым осколкам, по обрезкам, по хрупким косточкам. Собери в узелок, свяжи с четырех сторон и потряси аккуратненько, чтобы ничего не сломалось. И вперед! Потому что иначе… Не будем об этом.

Душ, оттеночный шампунь, маска на лицо – яйцо, сметана и геркулес. Потом – светлый, почти невидимый, лак на ногти. Подщипать брови. Новая блузка, еще не надеванная, не забыть сорвать бирку. Серьги в уши, колечко на палец, браслетик на запястье. А, забыла. Духи, французские непременно. И можно идти вперед. Нас ждут великие дела! Вперед, никто, кроме тебя. Никто тебя не поднимет и не вытащит. Господи, только почему совсем нет сил? Почему я так устала? Так устала, что хочется лечь, закрыть глаза и никого не видеть.

И она опустилась на стул – красивая, причесанная, наманикюренная, душистая и нарядная. Села и разревелась.

* * *

«Странная штука жизнь», – подумал он и тут же застеснялся пришедшего в голову штампа. Все-таки, как ни крути, странная. После стольких лет томительного безделья, удушающей тоски, давящего пессимизма и полного ощущения, что все давно позади, казалось, можно наконец встрепенуться, отряхнуть пепел с подошв, раскрыть глаза. Выдохнуть, глубоко и медленно, так, чтобы набрать новую порцию целительного свежего воздуха. Расправить плечи, в том числе в прямом смысле. Поднять голову, попытаться снова полюбить этот мир или если не полюбить, то хотя бы стать к нему снисходительнее, как делают все счастливые люди. Ему снова выпал фантастический шанс попробовать стать счастливым. Такая удача. Да, незаслуженная, но разве можно отказываться? Самый сильный из безусловных инстинктов – инстинкт выживания. Это проходят еще в школе. По крайней мере, они проходили. А он не воспользовался шансом. Ничтожество. Да ладно! Самоиронии ему хватает. И еще трусости. Он-то знает себя лучше других. Он трус. А герои, они не просчитывают. Они протягивают руки, берут все, что им дается!

Перед глазами в который раз проносилась вся жизнь. С самой молодости. Времени до утра – вагон. Большинство событий вспоминается как старое кино при ускоренной перемотке. А на чем-то останавливаешься. И переживаешь в сотый, тысячный раз.

Он вспомнил Лильку, свою первую жену. Она называла себя «Лилиана», и в титрах писали так же. Ей, смешной девчонке из белорусского села, казалось, что так шикарней. «Шикарно» вообще было ее самое любимое слово. Шикарный пиджак. Шикарные туфли. Шикарный мужчина. Шикарная жизнь. И ей хотелось всего этого «шикарного».

Красавица была. Тоненькая, как тростиночка. Волосы льняные, таких блондинок он больше не встречал. И глаза – утонуть и не выплыть. Отлично пела, танцевала. Все рассматривала фотографии западных звезд. Долго рассматривала, как под микроскопом. А потом спрашивала:

– Вот ты мне ответь! Чем я хуже этой или этой?

Он смеялся:

– Лилька, отстань!

А она злилась и, бледнея, поджимала губы:

– Нет, ты мне ответь!

Он раздражался, и начинался скандал. Господи, какая глупость – сравнивать себя с кем-то. Лорен – звезда мирового уровня. И муженек ее – продюсер. Тебе это понятно?! А Бардо – вообще запредельно. Где ты встретишь такое лицо? И не надо вспоминать ни про какие каноны, здесь их нет и не может быть. Потому что Бардо – это Бардо! И муж у нее – режиссер.

– И у меня, – тихо отвечала Лилька. – И у меня муж – режиссер.

Он бесился и хлопал дверью. Она мечтала о Каннском фестивале. О призах, лестнице в красном ковре. О длинном платье из блестящего шелка. О шепоте, несущемся вслед. О восхищении, почитании и всеобщих восторгах.

Но ничего не получалось. Снялась в одном неплохом фильме. О ней вроде заговорили. В одном журнале появилась статейка с фото на обложке. И все. Больше ни одного предложения. Он уговаривал ее родить ребенка и чуть подождать. Она пила таблетки «от нервов» и просто пила. Он боролся за нее как мог. Были и частные психиатры, и закрытая клиника. Держалась она месяца два – а потом все снова.

Он мечтал уйти. Она грозила самоубийством, умоляла его похлопотать за нее перед друзьями. А уж когда он начал снимать… и взял не ее, началось: полная пачка таблеток и бритва в ванной.

Он пытался ей объяснить, что не взял ее по единственной причине: она не здорова. В ответ она бросалась на него с ножом. Приятель посоветовал сдать ее в психушку. Он, измученный ее болезнью, стал мечтать о том, чтобы ее не спасли. Но «сдать» не решался.

Намечтал. Лилька выпрыгнула из окна. А он был дома, курил на кухне. Стоял лютый мороз. Он слышал шум открывающегося окна, треск отрываемой от рам клейкой бумаги. Слышал, но не двинулся с места. Ноги, словно свинцовые, прилипли к полу. Он включил радио на полный звук. По радио бодро пел Юрий Гуляев. Потом закрыл лицо руками – выходить было страшно. Так страшно, что он просидел так еще долго, пока не раздался звонок в дверь. Звонила милиция. Труп женщины под окном обнаружил кто-то из прохожих.

Он смотрел на молодого лейтенанта и соседку, что-то мычал в ответ и отказывался спускаться вниз опознавать. Его оставили в покое и вызвали «Скорую». Потом, после «Скорой» и какого-то укола, после которого его страшно тянуло в сон и он умолял всех уйти, он наконец вспомнил телефон приятеля. Лейтенант поднял телефонную трубку и что-то стал объяснять – неторопливо и терпеливо.

А он уже спал. И странное дело, ему снился прекрасный яркий сон: берег моря, изумрудная вода, невысокие горы, покрытые лиловыми цветами. И нежное, почти прозрачное, светло-голубое небо, в котором летел крошечный серебристый самолет. Летел прямо на ослепительно яркое, почти белое солнце. И в этом самолете сидел он. Один. И ловко справлялся со штурвалом, не уставая поражаться красоте мира.

Проснувшись, он подумал, что этот серебристый самолетик и есть транзит в его новую и счастливую жизнь. Про Лильку он вспомнил позднее, когда взгромоздил на плиту тяжелый, полный воды темно-зеленый чайник. А потом случилась та мерзкая история с ее матерью и письмом. Теща, естественно, приехала хоронить дочь. Не проронила ни слезинки. Баба была суровая, крепкая, в войну партизанила в Полесье, муж повесился по пьяни, двоих сыновей потеряла – тоже за воротник закладывали дай бог. Говорила, война выжгла все сердце. Подняла большое хозяйство и сразу после войны стала председателем колхоза. Лилька – последыш, любимица. А когда дочь собралась в Москву «на артистку», прокляла ее громко, на всю деревню. Лилька впервые ослушалась мать и долго, еще лет шесть, страшно боялась, что та приедет в Москву и «оттащит ее обратно в село за волосья». Но гордая старуха не приехала ни разу – ни на свадьбу, ни на Лилькину премьеру.

На поминках в Доме кино теща выпила три рюмки водки, закусила черной горбушкой и поманила его пальцем. Вышли. Старуха, сощурив больные и умные глаза, спокойно сказала:

– Посажу. И не дергайся, все равно посажу.

– За что? – искренне удивился он.

– А что, не за что? – спросила теща.

Он пьяно мотнул головой, мучительно вспоминая ее отчество.

Теща достала из кармана старой вязаной кофты лист бумаги.

– Прочти на досуге, – усмехнулась она недобро. – Может, тогда догадаешься.

И пошла к выходу. Потом обернулась.

– Это, – кивнула на лист, – переписанное, конечно. А настоящее, Лилькино, у меня. Пока. А скоро будет в милиции.

Он сел на банкетку в коридоре и стал читать. Не удивился: Лилька жаловалась матери, что он, муж, ее «гробит», не знает, как от нее избавиться. Поднимает на нее руку, ненавидит и изменяет. А главное, в своем кино не снимает, потому что ждет, «чтобы она пропала». Смерти ее ждет и всячески ее к этому ведет. И в конце: «Не удивляйся, мама, если придут плохие вести. Во всем виноват Городецкий. Меня не будет, а он все так же будет красоваться, снимать свое кино, спать с проститутками и никогда ни за что не ответит».

«Чушь, – подумал он. – Чушь и болезненный бред». Ну, напишет чокнутая бабка заявление. За что его сажать? За то, что он не снимал свою жену? За то, что лечил ее и бился за нее столько лет? Есть все справки, все подтвердят врачи. Лилька была алкоголичка, больной человек. Пересчитают все ее суицидальные попытки. Свидетелей – море. Свидетелей ее болезни и его борьбы.

Он бросил письмо в урну и пошел в зал, чтобы напиться еще сильнее. А бабка не шла из головы. И в нем поселился страх, мерзкий, липкий. Чуял Городецкий, что не оставит его теща в покое. Посадить не посадит, а крови попьет.

И все-таки после смерти жены он вздохнул. Стыдно, а правда. Чувствовал ли он вину? И да и нет. Что не снимал ее, уже больную? Наверное. Может быть, дай он ей работу, она бы воспряла, встрепенулась и вывернулась из своего штопора. Но он боялся, что она добавит хлопот и сорвет его планы. Вспоминал ее истерики на площадке и тут же закрывал тему. Но разве отказывался решать ее проблемы? Разве бросил ее, выгнал из дома? Не пытался спасти, лечить? Жалел денег? Ни разу. Может, только в самом конце, когда все стало совсем невыносимо. И еще понимал, что исход, предсказуемый и ожидаемый, был единственным верным выходом из этого ада. Его и ее ада. Да, он мог запереть ее в психушку насовсем. Там бы ее обкалывали, превращая в овощ. Лучше? Возможно. А возможно, и нет.

Про тот, последний, вечер он запретил себе думать. Запретил вспоминать звук отодранной бумаги от окон, стук балконной двери и тянущий по полу сквозняк от открытого окна. Запретил, но забыть не смог. Ни на один день и всю свою жизнь. Если бы он выбежал тогда с кухни? Схватил ее за руки, вызвал «ноль три», и ее бы снова спасли. В тот раз. А потом был бы еще раз. И второй, и третий. Она – человек пропащий. А ведь как подгадала! Как продумала все: чтобы он был дома, чтобы больней и страшней. Вы, Илья Максимович, чаек тут попиваете, а ваша, с позволения сказать, супруга – головой в сугроб. А вы все чаек с зефирчиком! Нехорошо, Илья Максимович!

Нехорошо. Да так нехорошо, что вместо короткой и сладкой эйфории начались такие муки совести… Не приведи бог!

Бывшая теща тоже из головы не шла. И правильно, что не шла. Начала писать во все инстанции: зять – сволочь, дочку сгубил, сам пил и ее за стол усаживал. Мужик-то покрепче. А она, кровинушка… Без работы, без деток. Рожать не пускал, ирод! Одни аборты. Изменял со всеми подряд. Никого не пропускал. Чуть что – запирал дочку в больнице на десять замков, чтобы дальше куражиться, девок водить на семейную постель.

Вызвал его следак. Объяснил про статью «доведение до самоубийства». Сто седьмая, от трех до пяти. Посочувствовал вроде. Объяснил: теща не успокоится, пока тебя не прижмет, и не надейся.

Вызвали на партком. Желающих согнуть, сгноить, списать и просто уничтожить – море. Были, конечно, и сочувствующие, немного, правда, но были. Собирали даже какие-то подписи в защиту. В общем, забурлило пузырями вонючее болото.

Тогда вызвал его Сам и посоветовал «сгинуть на пару лет». Глаза не мозолить. Сам хорошо к нему относился, любил, можно сказать. Нашелся заступник и посерьезнее, в горкоме, поклонник творчества. Эти дяденьки и спасли его: решили отправить в Ташкент, на «Узбекфильм». «А как все притихнут и пена сойдет, вернешься, куда денешься».

Уехал с тоской в сердце. А там оказалось совсем неплохо. Тепло, солнце, дыни и помидоры с кулак. Запах плова из каждого двора. Добрые, милые люди. К нему с уважением и восточной церемонностью: из самой столицы, известный человек. В душу никто не лез. Дали хорошую комнату от киностудии, в самом центре. Когда надо – водитель. Рыбалка, горные озера – словом, не жизнь, а рай.

Как он любил ходить на Алайский! С плетеной корзиной, поутру, вместе со спешащими домохозяйками, рано-рано, пока еще солнце не набрало своего ослепительно-утомительного жара… Возвращался словно со съемочной площадки. Такие типажи, мама дорогая! Квартира была на Чилинзарской, совсем близко от киностудии. Садился на балкон с козырьком из полосатой простыни, резал в миску пару помидоров, крошил сладкий лук. Солил крупной солью и добавлял чуть-чуть ароматного масла. Туда крупными кусками еще теплую лепешку и… А плов! Это была сказка. Хорошего плова (а плохого там не было) можно было поесть везде, в любой забегаловке, в любой самой затрапезной харчевне. В любом дворе: заходи, двери открыты, в тенистом дворике с утра стелется дым, невыносимо прекрасно пахнет и идет легкий дымок от огромного казана. Длинный стол под старой клеенкой. На столе – помидоры, красный лук, пиалы, всегда горячий заварочный чайник. Теплые лепешки с зернышками кунжута и миска для плова. Вам сколько? Да накладывай, хозяйка! Не жалей!

И она не жалела: гордо посверкивая золотом во рту, сводила густо насурьмленные брови и щедро ссыпала в миску золотистый рис, пересыпанный светло-желтыми полосками моркови, почти невидимым луком и бронзовыми кусочками баранины – косточка, кусочек мяса, прилипшие зернышки барбариса и зиры. Тут же наливала чай, темно-красный, с густым запахом и терпким вкусом.

Хозяйка следила пару минут:

– Как, хорошо? Вкусно?

Он, мыча от удовольствия, перекатывая в жадном рту обжигающую вкуснятину, только кивал и поднимал указательный палец.

Хозяйка довольно кивала и уходила по своим делам. После такого губительного раблезианства можно было прилечь на дастархан (потертые плюшевые коврики, куча жестковатых подушек с лебедями) и поспать пару часов. И совсем не жарко под чинарой, древней, как этот прекрасный мир. Он слышал, как хозяйка гоняет детей, призывая их к тишине: гость уснул. Дети затихали на пять минут, а потом гул нарастал с новой силой. Проснувшись, снова пил чай с кусочками колотого сахара и разноцветными карамельками, которые он втихую раздавал детворе, замершей у чинары.

Счастье, вот что это было.

Там, в Ташкенте, снял две документалки. Одну – про хлопкоробов, как без этого. А вторую – про любовь уйгура и узбечки. Он – врач в поселковой больнице, она – дочь «большого» человека. Просватанная богатая невеста. Но случилась любовь, и они сбежали. Сбежали в горный аул, к его дальней, почти забытой родне. Их искали с милицией. Не нашли. А спустя пару лет, уже родители двоих милых детей, они спустились с гор и пришли к ее отцу на поклон. Простил, куда делся. Дочь отплакали, почти похоронили, а тут – такая радость. Наобещали большой дом с обстановкой, бархатными гардинами, хрусталем и богатыми коврами, машину посулили. А они от всего отказались и обратно к себе, в глинобитный домишко с солдатскими одеялами и с жалкой печуркой. Сказали, что там были счастливы все эти годы и боятся это счастье спугнуть. Боятся, что утонет оно в гулком эхе комнат огромного дома. У родителей горе – а делать нечего.

Он хорошо все это снял – и огромный дом ее отца, и ее сестер в золоте с головы до ног. Убогую деревушку – пара домов, старики и старухи, молодежь давно с гор спустилась. И незабываемую, нереальную красоту тех мест: голубые горы, прозрачные озера и шипящие реки, персиковое дерево у крыльца. И счастливые лица героев картины: дескать, нам ничего не надо, только чтобы никто не трогал. Он лечил старух во всей округе, разъезжая по горным тропинкам на низкорослой строптивой лошадке. Она ходила за детьми и вела дом. И каждый вечер выходила на улицу, чтобы встретить любимого мужа.

Спустя четыре месяца Городецкий узнал, что красавец уйгур погиб в горах во время ливня. Его молодая жена отвезла детей к родителям и вернулась в свой дом. И на следующий день бросилась в пропасть.

Он тогда думал: чертова жизнь! Эти двое были так счастливы и так влюблены! И им ничего не было нужно, кроме их семьи и их любви. И такой финал. Она могла вернуться в отчий дом, жить в достатке среди родни. Погоревать пару лет и счастливо выйти замуж. И никак не мог соотнести ее выбор с выбором его жены Лильки. Где пьяный больной угар – и где истинное, неподдельное горе?

Спустя почти три года Городецкий вернулся в Москву. Показалось, что все ему рады. Ну, почти все, те, чье мнение его тогда еще интересовало. Даже благожелательно отозвались о его «узбекском» периоде. Скуповато, правда, но не привыкать.

Он рьяно принялся за дело и снял «До востребования. Имя – любовь». Лучшую свою работу, как он всегда считал.

А еще через полтора года встретил Ирму.

* * *

Разделась и легла в кровать. Включила Шопена – помирать, так с музыкой. Отец, слава богу, отправился в санаторий. Путевку, конечно, выбила мать со свойственной ей хваткой и решительностью. Спасибо! Двадцать четыре дня одиночества. Это хорошо или плохо? Точно хорошо.

А в два часа ночи, измученная и несчастная, она набрала его номер. Будь что будет! Не станет говорить – ну и ладно. Может, тогда полегчает.

Он ответил не сразу, через восемь звонков. Она считала.

Кашлянул:

– Да, я слушаю.

И тут она завопила. Ведь совсем не собиралась, а завопила так, что самой стало неловко.

– Хватит уже, – растерянно оборвал он. – Почему, собственно, я должен был докладывать? Мы же расставили точки над «и». Или я ошибаюсь? Каждый живет своей жизнью. Да, я уехал. Так мне было проще. А тебе… Да я был уверен, что у тебя все нормально. Жизнь, так сказать, вошла в колею.

Она снова закричала и заплакала.

Он совсем растерялся:

– Ну прости, прости. Не подумал. Не подумал, что надо было эсэмэску послать хотя бы. Да, дурак. Сволочь, согласен. Старый идиот. Сердце? При чем тут сердце? О господи, не подумал! Ну, еще раз: прости. Да успокойся же, наконец! Что случилось? Все живы, здоровы. Выпей валокордина или ну не знаю чего там еще. Выпей и спи! Ночь на дворе. Посмотри на часы! Я? Да, спал. Преступление? Возможно. Да, отдохнул и привел нервы в порядок. Чего и тебе от души желаю. Нет души? Хорошо, согласен. Все? Нет, не все? А что еще? Приедешь? Сейчас? Даже не думай! Не открою. Ты слышишь? Я тебе не открою. И с удовольствием пойду к чертям собачьим, раз ты так желаешь. И пропаду пропадом к твоему удовольствию. И исчезну с лица земли. Обещаю.

Она бросила трубку. Он попытался прикурить. Зажигалка в дрожавших руках чиркала и не давала огня. Он пошел на кухню за спичками. Закурил и бросился в комнату.

Схватил телефон и прокричал в трубку:

– Не вздумай садиться за руль, слышишь? Не смей ни за что! Я тебе приказываю!

Она хрипло рассмеялась:

– А я уже за рулем. И кстати, кто ты такой, чтобы приказывать мне?

* * *

Оставшееся время он простоял на лестничной площадке, периодически вглядываясь в мутное грязное стекло. Наконец она подъехала. Он бросился по лестнице вниз.

Когда она зашла в подъезд, он уже стоял у входной двери. Она испуганно отпрянула:

– Ты!

Он сделал ей шаг навстречу и крепко прижал к себе.

– Дура, – прошептал он. – Какая же ты у меня дура!

Он гладил ее по голове, утыкался в ее макушку и слышал, как бьется ее сердце. Впрочем, как было понять, чье это сердце колотится?

– Пойдем домой? – всхлипнула она. – Я замерзла.

Пошли. Домой. Греться. Греться, каяться, любить. Ну, и все остальное, что полагается. У всех нормальных людей. У живых.

* * *

Среди ночи, когда они еще не спали (как же они соскучились друг по другу!), Городецкий, радуясь, что вопрос, мучивший его, он может задать в темноте, не глядя в глаза, решился.

– Слушай, – от смущения глухо сказал он. – Все наши безумства и экзерсисы, хотя я наверняка себе весьма польстил, как в смысле безопасности? Ну, ты понимаешь, что я имею в виду…

Она вздохнула и поудобнее расположилась на его плече.

– А вот об этом не думай. Совсем не думай. Потому что, – она сделала паузу, – ну, потому что нет оснований. Совсем, понимаешь?

– Нет, – ответил он. – Понимаю, но не совсем.

Она резко встала с кровати.

– Тогда поверь на слово. Этого у меня быть не может. Просто не может, и все.

– Ты так в этом уверена? – уточнил он.

Она прошлепала босиком на кухню. Он услышал звук включенной воды. И следом – ее крик:

– Уверена! Это диагноз. Вердикт врачей, понимаешь? Никогда и ни при каких условиях.

Она заглянула в комнату.

– Спи спокойно, дорогой товарищ. Или не спи. – И она ловко улеглась ему под бок. – Не спи, лучше не спи, – забормотала она, утыкаясь ему в подмышку.

Потом подняла голову, посмотрела на него и скомандовала:

– И больше – никаких вопросов. Договорились?

* * *

Утро было сладостным, как никогда. Давно Городецкий не испытывал такого блаженства, наблюдая за женщиной. Как она выходит из душа, вытирая полотенцем влажные волосы. Как усаживается на стул, закинув ноги на табурет. Как придирчиво рассматривает себя в зеркало, чуть выпячивая нижнюю губу. Как шутливо требует кофе.

– Провинился – вот и подай. Наказан!

– Наказан, – согласился он. – Еще как наказан. Или премирован? Вот ведь вопрос.

Она болтает про работу, про злого начальника, про то, что нужно непременно съездить к отцу в санаторий. И встретиться с матерью.

– Неохота, а надо. Несложно раз в месяц попить где-то в центре кофе, правда?

Вздыхает.

– Не сложно, но неохота. Вот прямо чертовски, веришь? И откладывать нельзя: маман просто в бешенстве. Сегодня вечером придется. Деваться некуда. Слушай! У меня идея! Часов в шесть я с ней встречусь, ну, скажем, на Тверской. На час или полтора, не больше. А к полвосьмого подъедешь ты. И мы с тобой… – мечтательно протянула она. – Пройдемся по Бронной. Это раз. Посидим на Патриках – это два. Потом… А! Потом в Камергерский. Ты любишь Камергерский? Я обожаю! Прошвырнемся, потом посидим, например, в китайском ресторане. Ты любишь китайские штучки? Я больше всего – вон-тон. Это такой супчик, знаешь? И еще пирожки с капустой в рисовой бумаге.

Он молча курил и смотрел на нее, любовался.

Она поняла, порозовела и уточнила:

– Согласен? Мы же с тобой еще нигде не гуляли.

Он кивнул:

– В полвосьмого, у Пушкина.

– Там встречаются все влюбленные.

Он смутился. Влюбленные… Дурочка. Совсем еще ребенок. Где он – и где влюбленные? Ан нет, и его записала. Самое смешное, что это чистая правда.

* * *

Он думал про нее. Весь день. Перебирал, словно пряди волос, ее фразы, вспоминал ее взгляд и улыбку.

В тот день всю тебя от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

Спасибо, Борис Леонидович! Как всегда, в самую точку. Лучше не скажешь.

Он думал о том, что нет ни щепотки корысти ни в ее действиях, ни в ее помыслах. Она не пыталась свить гнездо поуютнее, например повесить новые шторы или купить посуду на кухню. Она не раскладывала свои вещи в его шкафу, выделяя для них место. Она не собиралась врастать корнями в его жизнь: не строила планов совместных отпусков, встреч Новых годов и прочих праздников. Она не стремилась познакомить его с родителями. Она не собиралась заводить от него ребенка, хотя, наверное, просто не могла. Она не просилась за него замуж – а ведь этого хотели все его женщины. Она не напрягала.

Она просто его любила. Такого, какой он есть, усталого, немолодого, не очень здорового. Нищего и утомленного. Разочарованного, желчного и трусливого. Трижды разведенного неудачника. И выходило, что ей ничего не нужно, кроме него самого.

– Ты – последний герой, – уверяла она.

Он упрекал ее в наивности и в незнании материала. А она твердила свое:

– Ты же не знаешь современных мужчин. Это беда. Ни за что не отвечать, ничего не брать на себя. Они всего боятся. Наглых приезжих, те распилят их законные метры. Местных, москвички – это те же акулы, только в другом обличии, да еще и избалованные и капризные. Работа? Да только бабки, и все! Заплатить за девушку в кафе? А как же эмансипация и уравненные права? Пополам, милочка, пополам. И в отпуск то же самое. Дети? Да не приведи господь! По крайней мере, до сорока. Друзья? Выпить и потрындеть, ничего более. Власть ужасна. Борьба с режимом? Не смешите! Валить отсюда – правильный выбор, только там будет еще сложнее. Нет, мы уж как-нибудь, отсидимся, отмолчимся и переждем.

Он пытался возражать:

– Ну не все же. В любое время и в любом месте были и есть другие. Тебе просто не повезло.

– Мне-то как раз повезло, – жарко шептала она и смотрела на него затуманенными глазами.

– Нашла героя, – удивлялся он. – Да что ты про меня знаешь, если на то пошло? Про все мои компромиссы с совестью, про неблаговидные поступки?

Она мотала головой:

– Ты из поколения героев. Вы жили в такой несвободе и умудрялись творить! Говорить, пусть непрямым текстом, но о главном и вечном. О любви, о дружбе, прекрасными словами. Вы не продавались за деньги. А их, деньги, давали в долг легко и без процентов. Вы читали запрещенные книги, зная, кстати, что за это вам будет. Вы не сдавали родителей в пансионаты, как красиво сейчас называют дома для престарелых. Вы любили от всего сердца. Оставляли бывшим женам квартиры и уходили в никуда ради новой любви. Вы жили в картонных домишках на море: пили дешевый портвейн, рассуждали о жизни, читали друг другу стихи, клялись в вечной любви и вечной дружбе.

После приукрашенной войны, после послевоенного жирного и лакового лубка пырьевских ярмарок, со снопами золотистых колосьев и гусями из папье-маше, после яростно звонких песнопений про богатую и сытную Родину, после целлулоидных героев, которые были либо кристально чисты, либо вымазаны дерьмом с головы до ног, вы впервые заговорили на человеческом языке. Оказалось, не все однозначно – и измены, и предательства иногда совершают не самые подлые люди! Вы рассказали о том, что тихая нежность важнее надоев молока, а вполне приличный человек имеет право оступиться и совершить ошибку. Оказалось, советский человек тоже хочет хорошо одеваться, любит вкусно поесть, мечтает о Париже и голубой нейлоновой водолазке, и – главное – его не все устраивает в жизни! Он не ощущает себя идиотски счастливым, вот в чем дело…

Вы показали наши кухни, где варили кастрюли глинтвейнов и где проходила, собственно, вся жизнь. Вашими героями стали не только стахановцы и депутаты партийных съездов, но и физики, инженеры, поэты и красавицы! Разве этого мало? Разве вы не совершили гражданский подвиг, пытаясь хоть так, часто иносказательно, что-то объяснить? Вы не совершили революций, потому что среди вас не было Че Гевар. Да и слава богу! Вы были так же грешны, как и все остальные, и это вас очень со всеми роднило! Мало? По-моему, вовсе нет.

А эти… Рассматривают пятна на ковролине в номере отеля и жрут по три отбивных, потому что «уплочено». Вы хотели горных вершин и покоряли их. Срывались, обдирали локти и колени, но ползли, чтобы всего лишь поставить на этой вершине флажок. У вас были ценности! И вы в них верили! А у нас… Ни ценностей, ни веры. Вот и вся разница.

Он, разумеется, не соглашался:

– Ну, мать, ты и загнула! Послушать тебя, ни подлости не было, ни предательств, ни денег никто не хотел, ни чужую жену. Всегда – запомни: всегда и во все времена – человек будет хотеть того, чего ему не хватило. Денег, машины, красивой бабы. Успеха. И будет рвать жилы, сметая все на своем пути, чтобы всего этого достичь. И пути к этим целям не всегда устланы розами. Например, вот ты в герои нас записала. А в Доме творчества и баб чужих по ночам в свои комнаты проводили, и пили по-черному. И завидовали друг другу, пытаясь заглянуть в лист, вставленный в машинку соседа: вдруг обойдет, вдруг окажется лучше меня?

– Но среди вас же были герои! – снова горячилась она.

Не согласиться было нельзя. Да, были. Но он-то, как бы сказать помягче, не из них. Believe me, как говорят сейчас.

Не сказал.

* * *

А вместо этого позвонил Жене и попросил денег. Наврал, конечно, с три короба: нужно в санаторий, сердце, ну ты же знаешь.

Женя, добрая душа, разумеется, не отказалась – о чем говорить! «Разумеется, заезжай завтра – мне нужно в Сбербанк. Там пенсия за полгода».

И что? Отказался? Да ни в коем случае! Ее заначку (Славик содержал маму неплохо) – для молодой любовницы. Чтобы свозить ее на море. И отдавать не придется – Женька не потребует никогда.

И вот после всего этого скажите – не подлец?

Самому тошно.

А ведь поехал на следующий день. И вернулся домой с деньгами, очень довольный. Одно слово, герой.

* * *

Потом засел в Интернете и принялся изучать, что оказывалось по карману. Подходили только Турция и совсем непривлекательный Египет. В Турции он когда-то был. Еще в девяностые. Всего четыре дня в Стамбуле.

Обошлась ему тогда поездка в сущие копейки, около трехсот долларов. Поселили их почти в центре, на узенькой шумной улочке – по ней пытались проехать мотоциклы и грузовички, развозящие по лавкам товар. Все они немыслимо гудели, водители орали, высунувшись из окон, и выставляли средний палец.

Номер оказался курам на смех: узкая койка, покрытая несвежим покрывалом, душ за драной клеенкой, рядом побитый унитаз и истертое полотенце, больше похожее на старое дачное ножное.

В три утра, когда он, измучившись в духоте, наконец задремал, прямо под его окном началась погрузка помойных баков. Тоже с криками, жестяным скрежетом и выхлопными газами. Он вскочил, высунулся по пояс и стал орать таким отборным и красочным матом, что водитель мусоровоза заглушил мотор и уставился на него сначала с испугом, а потом с восхищением и уважением.

Утром, на «завтраке» в сыром и полутемном подвале (яйцо, крошечный плавленый сырок, два куска ватного хлеба и растворимый кофе), он безуспешно попытался объясниться с хозяином по-английски. Потом взял за шкирку и как следует потряс. Хозяин все понял и поволок его наверх, в «нумера». Все они не отличались от его. Городецкий отрицательно мотал головой и отвечал резко «ноу».

Видимо поняв, что бодаться с клиентом больше не стоит, хитрый турок, тяжело вздохнув, отвел его на третий этаж. Подвел к единственной двери, почти слившейся с серой стеной, долго возился с замком, наконец распахнул и с тяжелым вздохом сказал:

– Плиз, сэр.

Городецкий сделал шаг и оказался в раю. Оказывается, до рая было совсем близко – пара лестничных пролетов и плохо смазанный замок.

Это была довольно большая комната с балконом, выходившим в тихий и зеленый дворик. Широкая кровать под пологом, телевизор, маленький холодильник и вполне приличная ванная комната.

– Гуд? – грустно спросил хозяин.

Городецкий с достоинством кивнул:

– Гуд, старый лис. Пойдет.

– Май апартаментс, – еще грустнее объяснил турок.

– Твай, – ответил Городецкий. – А ты поживи пока в «май», о’кей?

Турок махнул рукой и вручил капризному русскому ключ.

Весенний Стамбул был прекрасен! И Босфор, И Софийский собор, и Капалы Чарши, многоголосый, пряный, жаркий стамбульский базар.

И еда стоила копейки: он покупал шаурму, плотно набитую мелко настриженной, ароматной бараниной, со сладким луком, помидорами и соленым огурчиком, бутылку местного пива и присаживался на скамейку. Жизнь была. Да и лет ему тогда было куда меньше.

Он мотался по Стамбулу, заглядывая в узенькие дворы, в раскрытые окна, где по вечерам за столом собиралась большая семья. На улицах пахло незнакомыми, щекочущими ноздри пряностями. Пахло морем и рыбой, горячим асфальтом и жженым сахаром – основой красивых, но почти несъедобных от сахара турецких сладостей. И над всем городом плыл глуховатый крик муэдзина, протяжный, как плач.

А теперь ему предлагался пляжный туризм. Восемь дней, отель четыре звезды и, главная радость, убойная система «все включено». Сто лет он не был на море. Не сто, двести. И ему до дрожи захотелось вдохнуть соленый воздух, глотнуть его, задержать в горле, проглотить и замереть от счастья. Замереть еще раз и броситься в прозрачную аквамариновую воду, сразу, с разбега. До спазма мышц, до радостной сердечной боли. А потом – рухнуть на горячий песок.

От волнения он кругами забегал по комнате. Потом оделся и поехал в агентство. Решено. Чего терять время?

Вечером, когда она, усталая, вымотанная жарой и пробками, наконец вышла из душа, блестя влажными волосами, он усадил ее напротив и, прибавив голосу и лицу загадки и таинственности, тихо сказал:

– Анька! – От волнения дрожали руки. – Анька, мы едем на море.

Она замерла, чуть напряглась и тихо спросила:

– Куда, Илюша?

– На море, – уже громко повторил он. – Оглохла, матушка?

Она растерянно помолчала, но быстро взяла себя в руки и строго потребовала:

– А вот с этого места – с подробностями. Я требую объяснений.

И он объяснил. Она вскочила, бросилась к нему на шею, зацеловала до того, что он окончательно засмущался и растрогался, почти до слез. И все повторяла:

– Ты гений, Илюшка! Ты невозможный гений! Ты… просто сказочный принц! Понимаешь?

– Ну уж, – вяло отбивался он, – ты, мать, и сказала…

Потом она скакала по комнате, переживала по поводу старого купальника, болтала какие-то девичьи глупости, снова бросалась к нему на шею, причитала, смеялась и плакала – от счастья, конечно, от счастья.

Спустя полчаса, когда Городецкий налюбовался ею от всей души и всех глаз, Анна вдруг плюхнулась на диван и жалобно спросила:

– А отпуск, Илюш? Я же его отгуляла.

Он небрежно махнул рукой:

– Больничный. Неделя больничного, и все дела! Ну, раз твой Попов такая сволочь.

Она снова встрепенулась и тут же пришла в себя. Но через минуту внимательно на него посмотрела и поинтересовалась:

– А деньги? Откуда деньги?

Городецкий усмехнулся:

– А вот про это у любовника не спрашивают. Не комильфо, знаешь ли!

– Ты не любовник, – тихо сказала она. – Ты – любимый. И еще, – хитро сощурилась, – дурак.

Такие дела. Он снова – любимый. И снова – дурак. И отказываться от этого он и не собирается. Ни от «любимого», ни от «дурака». Потому что все любимые определенно дураки.

Всей правды ей знать не надо. Никому не надо знать всей правды.

А уж ей – тем более.

* * *

Улетали через пять дней. Попов объявил, что без интервью она «может идти сразу торговать у метро сосисками или сразу на пенсию», потому что все дороги для нее будут закрыты, уж он постарается. Она пообещала сдать материал. Выхода не было. Неуверенно сообщила Городецкому, мол, за три дня все состряпаем, опыт есть.

И ему было деваться некуда. Кивнул: валяй, как вы там умеете, не в бровь, а в глаз. Побольше бульварщины, чтобы всем стало интересно.

– Только имей в виду, – грозно добавил он, – буду врать. На правду почти не надейся.

Она согласилась, куда деваться. Поворчала:

– Какие все мужики гады и сволочи! Где равноправие, где справедливость… И ты, Городецкий, туда же! Что говорить про Попова? Да ладно, наплевать! Сдам что будет, мне-то совсем все равно. И вообще, надоели!

Анна включила диктофон, маленькую серебристую машинку памяти, вранья и доказательств.

Он отвечал на вопросы. Про семью, родителей, «школьные годы чудесные». Первую любовь, девочку Лиду с толстыми косами в голубых атласных бантах. Про выбор профессии. Почему стал режиссером? Да потому, что хотелось быть знаменитым! Ходить в замшевом пиджаке с кожаными заплатками на локтях, в эластичной водолазке и в настоящих джинсах. Курить сигару, сидеть в кабаке Дома кино. Пить крепкий несладкий кофе с ликером. Ездить за границу. Иметь разных друзей – от генералов КГБ до директоров гастрономов.

– А главное, чтобы бабы любили! Понимаешь, зачем все это? – усмехнулся он. – Если так подумать, для чего мужику деньги? Тряпки, машина, кооператив? Французский одеколон, американские сигареты? Икра в холодильнике и копченая колбаса? А слава? Признание, поклонники, заграница, связи, возможности? Вот именно, чтобы бабы…

– А творческий процесс? Придумать, пробить, снять, и чтобы все видели! Что-то сказать народу, ну или попытаться сказать? – тихо спросила Анна.

Городецкий лишь отмахнулся:

– Все это вторично! Ты уж мне поверь! Или я плохо объясняю? Ну, по крайней мере, начистоту. Да и потом, я ведь не великий режиссер. Я – бытописатель, человек, пытавшийся сказать правду о своем поколении и о любви. Только об этом. Я не снимал эпические драмы, военные действия, катастрофы. Я говорил о людях на их языке. Ну, по крайней мере, пытался… Так? – устало спросил он. – Такой вариант пройдет?

Она пожала плечами:

– Да какая разница? Пройдет, не пройдет… Главное – искренность. Это за тобой. А за мной – подача материала. Конечно, чуть приукрасим, подправим. Легкая ретушь – и все отлично. Не можем же мы разрушать миф о культовом режиссере и писать, что все из-за денег и баб? Мы же гуманисты и уважаем читателя.

Он кивнул:

– Валяй дальше, гуманист! Ты рассматриваешь меня под микроскопом как инфузорию-туфельку, а я – старый башмак. Знаешь, такой, с раззявленной зубастой пастью и рваными шнурками! Ладно, поехали дальше. Назвался груздем… Да и на море хочется.

– Ты не башмак! Ты – элегантный ботинок из крокодиловой кожи. Правда, немного устаревшей модели, – расхохоталась она.

Он сделал вид, что обиделся. Хотя и вправду обиделся. Слегка.

* * *

Вопрос: кто и что сформировало режиссера Городецкого?

Ответ:

– Да обычная семья, детка. Обычная и довольно типичная. Мама – милая, тихая, почему-то все время грустная, вечно болеющая и страдающая.

Причина грусти открылась мне лет в четырнадцать, когда я начал кое-что понимать. Отца репрессировали еще в конце двадцатых, мать, бабка моя, периодически попадала в психиатрическую лечебницу с маниакально-депрессивным психозом. После ареста мужа ей все время казалось, что придут и за ней. Так было со многими. А на руках – трое детей, ни родни, ни специальности, работа делопроизводителя в паспортном столе за копейки, бедствовали страшно. Комната в полуподвале на Сретенке. Молоко разбавляли водой, чтобы на всех хватило. Мама моя рассказывала, что в школу пошла в тряпочных тапках, которые натирала мелом. А в мокрую погоду бумажная подошва отклеивалась, и мел стекал с туфелек. Потом – война. Снова психиатрическая больница – и дальше уже без светлых промежутков. На маме – младшая сестра и еженедельные визиты к невменяемой матери.

А незадолго перед войной мать вышла замуж. Наверное, повезло: мой отец взял ее «с довеском», то есть с ее младшей сестрой Люсей.

Отец – из семьи посложнее. Дед его по отцу был адвокат, держал контору на Арбате. Бабка из купеческой семьи, очень образованной (детей обучали в Сорбонне). После революции все, конечно, было потеряно. Все, кроме чести, интеллигентности и хорошего образования. Отец окончил Московский университет и стал крупным инженером-нефтяником. Развивал нефтедобычу в Азербайджане, постоянно уезжал надолго в Нефтяные Камни.

Мать раздражала отца вечной грустью и озабоченностью. Она все воспринимала слишком трагично. Хотя для нее это было, наверное, вовсе «не слишком». Вечный страх голода, мысли о больной матери, о том, чтобы поставить на ноги сестру… Я никогда не видел, чтобы мама громко радовалась. А отец был балагур, жуир, бонвиван. В итоге он завел вторую семью. Ничего удивительного. Там, в той семье, было весело и непринужденно, та женщина была из другого мира. Она была актрисой оперетты. Ну и конечно, красавицей. Молодой, на десять лет моложе моей добрейшей, но унылой матери. Довольно скоро все открылось, и отец стал открыто жить на две семьи. Неделю у нас, неделю у Фаечки, так звали его вторую жену. Мать восприняла все, как всегда, терпеливо и со смирением. Ни истерик, ни сцен – все молча, потупив глаза. Поэтому, я думаю, до смерти матери он так и не ушел окончательно. А на следующий день после похорон переехал на Зубовский, к Фаечке.

Думаю, что молчала и терпела мать не только из-за страха остаться одной и от большой любви к мужу. Скорее, боялась вернуться в голод и нищету. Вдобавок Люся еще училась в институте. Квартира отдельная, две комнаты, кухня, собственный унитаз… Этот унитаз мать скребла по три раза на дню, словно не веря своему счастью. И вообще, квартиру убирала фанатично, остервенело. Убирала, но обжить, украсить не умела, не было у нее этого женского дара.

В отцовский новый дом я попал уже после смерти мамы. До этого там не был, считал предательством, хотя меня, конечно, звали. И вот я – в Фаечкиной квартире. Как же там было красиво, как уютно, как восхитительно там пахло! Пахло хорошими духами, английским мылом, мебельным воском, паркетной мастикой, кофе и пирогами. Пироги пекла, конечно, не Фаечка, прислуга. А Фаечка – легкая, воздушная, в нимбе светлых кудряшек, голубые глаза – смеющиеся, задорные. Носик уточкой, губки сердечком, платье цвета сливок. И сама вся сливочная, сладкая, чуть приторная, но прекрасная. И туфельки у нее бархатные, с бантом, и кокетливый бантик в волосах в цвет туфелек. И в глубоком вырезе – крестик на тоненькой цепочке, резной, золотой. Кто тогда носил крестики?

Кружит она по паркету, скользит и смеется. И все ей весело, и все хорошо! Папаша мой, помолодевший, счастливый, сидит в глубоком кресле, нога на ногу, кофе, сигара, и на свою прелесть любуется. А она, прелестная Фаечка, называет папашу Максик! Как кота, честное слово.

Потом я узнал, откуда все эти богатства: первый муж был большой военный чин, второй – знаменитый тенор. Оба скончались, предоставив Фаечке возможность наслаждаться жизнью. А тут и «Максик» подоспел – ее страстная любовь.

В квартире – плотные, тяжелые шторы: Фаечка любит подольше поспать. Темная, старинная, с завитушками, мебель. Тонкая, почти прозрачная посуда за стеклом. Такая старая и чуть потертая, совсем как в музее. А из нее едят и пьют, в тяжелый графин красного стекла наливают вишневый компот, а в пузатую супницу с пасторальными сценками – грибной суп и бульон. А к бульону – тоненькие сухарики с сыром. И шелковая скатерть. («Как можно на этом есть?» – думал с ужасом я; дома мы ели на старой клеенке.) И синий плафон на стене с белым хороводом из девушек. И подушки на диване – кисточки, рюши и кружева. А в ванной – флаконы и всякие парфюмерные штуки. Я не девица, а все равно остолбенел, тихонько все это потрогал и понюхал и даже чуть брызнул на шею, как будто украл.

Фаечка относилась ко мне как к приятелю: подтрунивала, но по-доброму. Всегда старалась накормить до отвала, давала с собой кульки, покупала какие-то вещи. И я старался бывать у отца почаще. Стеснялся, а ноги несли туда, на Зубовский, в сытую и веселую жизнь.

Дома все было так же тоскливо, так же невкусно и так же некрасиво. Жил я с теткой Людмилой, точной копией матери, да к тому же старой девой. Бабкина болезнь у Люси скоро проявилась, да так, что вспоминать не хочется. В тридцать три Люся покончила с собой. Повесилась. В коридоре. Я открыл дверь и в темноте, свет зажечь не успел, наткнулся на теткины ноги. Что я испытал тогда, кроме ужаса? Облегчение! Люся, моя бедная тетка, меня освободила. Я словно отряхнулся от несчастной семьи моей матери. И постарался их побыстрее забыть. Даже не ездил на кладбище, не мог. Не хотел.

А в новом отцовском доме было весело: актеры, поэты, художники, музыканты, режиссеры. Режиссеры были самые вальяжные, самые важные, самые независимые, так мне казалось. И самые богатые. Актерская братия перед ними пресмыкалась, кокетничала, старалась понравиться. Мне понравилось все это, и я решил стать режиссером.

– Довольно? – спросил он. – Про становление и формирование все ясно?

Она кивнула и выключила диктофон.

– Устал?

Он покачал головой.

– Знаешь, возвращаться туда не всегда приятно. Молодость, конечно… Но я тогда себе не очень нравился: закомплексованный, нищий, плохо одетый вихрастый сопляк. Но что было, то было.

– А когда ты себе понравился? – тихо спросила Анна и незаметно нажала кнопку диктофона.

– Позже, – ответил Городецкий, – значительно позже. Наверное, когда снял свою первую картину.

Он задумался и замолчал.

– Да, наверное, тогда. Когда появились первые деньги, первые бабы и первое ощущение, что ты что-то можешь.

Он прищурился и усмехнулся:

– Работаешь, милая? Ни дня без строчки? «А вот сейчас поймаю! На чем-нибудь, а ведь поймаю! Зацеплю, пока он, старый дурак, разнюнился и рассопливился».

Она смутилась и выключила диктофон:

– Дурак! Можно подумать…

Он кивнул:

– Дурак, а как же. А пойдем-ка полопаем, моя прелесть! Что у нас там, в волшебном холодном шкафу? Пельмени? Замороженные котлеты? Куриные ноги?

Она встала с кресла.

– Вот именно, ноги. Будут тебе сейчас ноги. И руки, если захочешь, – проворчала она, отправляясь на кухню.

– Вот и умница, – крикнул он ей, – вот и займись, наконец, женским делом! А то – когда, зачем, почему… Любопытная какая. Ты мне кто? Журналист или любимая? Интересно.

Он встал в кухонном проеме. Она обернулась от холодильника, бросив на стол куриные голени.

– Я тебе… – покраснела и запнулась. – Я тебе то, чем очень хотела бы быть… – Она замолчала и внимательно на него посмотрела. – Понимаешь?

Он, сглотнув в волнении, хрипло ответил:

– А ты это самое и есть. Вот в этом уж, милая моя, можешь не сомневаться.

Она быстро отвернулась к плите.

– Тогда терпение и еще раз терпение! Через полчаса будут тебе куриные ноги. Кстати, с чем желаете, с картошкой или…

– С тобой, – ответил он и ушел в комнату.

– А я – с тобой, – прошептала она. Сама себе, он не слышал.

Он слышал. Плюхнулся в кресло и закрыл глаза. «Устал, – подумал Городецкий. – Как же я устал. Ведь недаром все нужно вовремя, тогда, когда на это есть силы».

Он задремал. Она вошла в комнату, села напротив кровати и стала смотреть на него, спящего. Резкие морщины во сне обозначились беспощадно. Так беспощадно, что у нее сжалось сердце. Словно почувствовав ее взгляд, он открыл глаза. И увидел ее лицо.

– Вот так-то, девочка, – тихо проговорил он. – А ты как думала?

– Я думала, что все остыло, – ответила она. – А разогревать ненавижу.

– Ага! – усмехнулся он, выбираясь из кресла. – Как же! Выкрутилась! Нашла кого провести вокруг пальца! Святая наивность! Грей давай! И без выкрутасов.

Он зашел в кухню и увидел, как она стоит у окна, упершись лбом в стекло.

Услышав его шаги, она обернулась:

– Сколько нам отпущено, Илюша?

Он отозвался:

– Кто знает, милая моя, кто знает… Страшновато играть в эти игры, верно? А я ведь предупреждал.

Она отерла слезу со щеки и строго прикрикнула:

– Ешь свои куриные ноги. А на гарнир, уж извини, – я, как и заказывал.

* * *

Ночью он смотрел на нее. Во сне она казалась юной, совсем девочкой. Ладонь под щекой, розовая отлежанная щека, вспухшие губы, чуть вспотевший локон на лбу. И дыхание совсем детское, ровное, спокойное, сладко пахнущее. Он вдруг вспомнил, как однажды замер возле кроватки сына. Замер, чтобы слушать его дыхание. «Она любит меня такого, какой я есть, – пронзило Городецкого, – немолодого – и это очень мягко сказано. Усталого, разбитого и побитого, скучного, нищего, занудливого».

«Разве мама любила такого? – вспомнил он гениальные строки Ходасевича. – Желто-серого, полуседого. И всезнающего, как змея».

Мама, конечно, способна любить любого. А вот женщина… Даже святая Женя любила еще того Городецкого. Потому что тот Городецкий тогда еще был. Чуть-чуть, но был. О нем еще помнили, его еще любили и некоторые даже боготворили. Все еще боготворили… Да и мужчина Городецкий еще был тогда. Женьке он, конечно, достался тоже инвалидом по всем статьям, но бегал еще рысак Городецкий тогда, бил копытом! А эта дурочка – нищего, развалившегося на куски и части, вредного, скулящего и потерявшего веру во все… Можно не перечислять. За что, спрашивается? Не за что его любить. Он-то это знает! По утрам в зеркало на свою рожу смотреть противно… И все эти медицинские подробности… Противно.

А ведь рядом с ней, такой молодой и прекрасной, сейчас мог бы лежать мальчик. Молодой крепкий мужчина с мускулистым и гладким телом, свежим дыханием. Который без устали мог бы ласкать ее, нежную, до глубокой ночи. И просыпалась бы она на других простынях и в другом доме, с прозрачными от чистоты окнами и лесным пейзажем за ними. И кофе бы пила не из старой дулевской чашки в красный горошек, а из японского фарфора, тонкого и золотистого на просвет.

Зачем ей все это? Любовь, говорите? Да что она знает про эту любовь? Что она знает о предательстве, лжи, измене? О том, на что способен мужчина? Перечеркнуть – одним махом. Забыть – в долю секунды. Поставить на кон все и сразу – потому что захотелось. Повезло, пока не узнала. Пока. Бедная моя и глупая. А ведь любит. Его-то не проведешь… Чудны дела твои, Господи!

Утром Городецкий проснулся от страшной головной боли. За окном тяжело налились тяжелые свинцовые тучи. А через минут двадцать загрохотало так, что они в испуге бросились закрывать окна. Молнии разрезали небо пополам, как острый нож – брусок сливочного масла. Дождь хлынул, словно в оправдание многодневной и изнуряющей жары. Гром гремел, словно рвались снаряды. И голову разрывало на части. Да так, что в глазах потемнело и он, впервые в жизни, не на шутку перепугался.

Затошнило и заломило в боку и в груди. Страх, холодный и липкий, потек по спине густым потом.

Он лежал молча, крепко стиснув зубы. Анна засуетилась, побежала на кухню, намочила полотенце, чтобы положить ему на голову. Нашла остатки (с трудом набралось десять капель) выдохшегося валокордина. Крепко держала его за запястье, пытаясь сосчитать пульс. Требовала вызвать «неотложку».

Он сначала сопротивлялся, а потом сдался, кончились и без того малые силы. Да и ее стало жалко.

«Неотложка» приехала через полчаса. Врач, измерив давление, стал настаивать на госпитализации: криз, возраст, дело серьезное. Он жестко ответил «нет» и подписал бумагу об отказе. Она крутилась рядом, умоляла поехать в больницу:

– На два дня, Илюшенька! Обещаю тебе, на два дня!

Хватала за руки молодого врача, умоляла фельдшерицу уговорить его. Медики молча переглядывались и тяжело вздыхали. Потом фельдшерица предложила сделать ей укол: «Вам же будет легче, поверьте!»

Анна возмутилась, обиделась, расплакалась, разругалась с луноликой фельдшерицей, вытащила врача в коридор и начала ему жарко шептать что-то в ухо. Тот жестко приказал ей «взять себя в руки», измерил Городецкому давление, успокоился и начал собирать чемодан. Давление упало, помощь оказана, надо торопиться к следующим больным. Знаете, сколько пенсионеров реагирует на метеоусловия? При слове «пенсионеры» Анна задохнулась от возмущения а Городецкий усмехнулся:

– Правда, девочка! Куда от правды деваться!

Вскоре он, под действием уколов, крепко уснул. Успев подумать: «А ведь правда любит! Чудно…»

Два дня после этого она не давала ему вставать с постели, водила в туалет, требовала, чтобы он там не запирался. Терла на терке яблоки, варила бульон на третьей воде и каждые полчаса измеряла ему давление новеньким японским тонометром.

Он сопротивлялся ее заботе, сначала рьяно, потом вяло, понимая, что все равно останется в проигрыше. Плевался тертой морковью, прятал в ладонь таблетки и тихо ворчал:

– Надоело. Все прошло, и я вполне здоров.

Анна добилась кардиограммы на дому, сунув заведующей в поликлинике в нос журналистскую корочку. Кардиограмма оказалась не очень. Она уговаривала его отказаться от поездки. На это он показал большую дулю:

– Не выйдет! И не старайся!

Даже пошутил:

– Не поедешь, найду телку помоложе.

Через пять дней стали собирать вещи. Она – тщательно, он – равнодушно:

– Ненавижу сборы. Брось в чемодан пару маек, рубашку и шорты.

Такси в аэропорт пришло рано утром. Они сели в машину и взялись за руки. Их ждали море, белый песок, солнце, холодное вино, сладкие персики, ароматное мясо, снятое с углей, и темные, бесконечные и такие короткие ночи. Одно сплошное счастье. И ничего, кроме счастья.

Все остальное – потом.

Короче, полетели. Ура.

* * *

Почему-то вспомнилось, как они летели с Ирмой на море. Куда? Конечно, в Сочи. Выбор был невелик. Он был влюблен в нее, а она позволяла ему быть влюбленным. Такая была тогда, в самом начале романа. Ирме было уже почти тридцать, а выглядела так, что все сворачивали шеи – на пляже, на улице, в ресторане.

Он увел ее от «хорошего» мужа, большого начальника от культуры. При нем Ирма жила как богиня. Актерских амбиций у нее, кстати, было немного. Наверное, потому, что твердо знала: все будет именно так, как она захочет. И вправду, все было именно так, она решала, будет она сниматься или не стоит и напрягаться.

Муж ее, слывший в народе подкаблучником, жену боялся отчаянно. А вот на службе все трепетали как раз от него. Злобный был мужичонка, злопамятный. Интриган отменный. Внешне – типичный чинуша. Полноватый, с залысиной, тщательно укрытой тремя редкими прядями поперек потной головы. С перхотью на воротнике черного в любое время года костюма. Все подшучивали над его ботиночками, размера примерно тридцать седьмого. Прозвали его «Петя на копытах».

Как могла огненная красавица Ирма спать с этим потным упырем? Могла. Долго перечислять почему. Все эти возможности и зоны влияния. Квартира в сто с лишним метров в Доме на набережной, балкон размером с хороший пляж. Большой черный автомобиль, телефонный аппарат цвета слоновой кости с пустым диском. Говорили, что этот аппаратик он протирал самолично, не доверяя уборщице. Еще говорили, что жене ноги моет и потом воду пьет, а потом торопит милую в спальню. Потому что заводится от этого страшно. Она, мол, уступает: боязно, вдруг кормилец помрет.

Он действительно помер через пару недель после того, как узнал, что красавица Ирма его бросает и уходит – к кому? – к пьянчуге и ничтожеству Городецкому. Неправда, Городецкий, конечно, пил, но пьяницей не был.

Этот шибздик успел его ухватить за грудки в темных коридорах «Мосфильма» и прижать к стене; брызжа слюной, сначала умолял вернуть ему «его девочку, его жизнь», плакал, а потом прямо пугал и угрожал. Городецкий его оттолкнул: во-первых, он уже ничего не боялся, а во-вторых, был сильно влюблен. А влюбленным, как известно, море по колено.

Но помер Ирмин муж своевременно: не успел навредить. Потом многие выражали Илье благодарность – от такого дерьма избавил, не приведи господь. Ирма, кстати, на похороны не пошла. Сказала, что видеть это свиное рыло ей не под силу. Боится, что плюнет в гроб.

– А что ж не ушла? – удивился любовник.

– Объяснить? – Ирма недобро прищурила зеленый ведьминский глаз.

– Не стоит, – дрогнул он.

Зачем знать подробности, когда собираешься стать «страшно счастливым» или хотя бы побыть им. Чувствовал, что, видимо, ненадолго, но надеялся.

Их семейная жизнь, как ни странно, сложилась, к общему удивлению. Ирма вдруг притихла, отложила свои скандалы, забыла про претензии и – превратилась в обычную бабу. Смирную, терпеливую, ждущую мужа с работы в уютном халатике, кухонном фартуке и плюшевых тапках. Впервые в жизни она с удовольствием принялась готовить. Что-то получалось, что-то нет – и в эти моменты она расстраивалась до слез и становилась похожей на маленькую несчастную девочку, у которой отобрали леденцового петушка. Она протирала пыль, перемывала посуду, с упоением чистила щеткой ковры. И все это весело напевая, с таким увлечением, что он замирал в дверях от умиления и удивления. Такую Ирму, тихую, милую, домашнюю и уютную, он обожал еще больше.

Метаморфозы объяснялись просто: она тоже влюбилась. Наверное, впервые в жизни. После всех шатаний, приключений, разрушительных женских компромиссов, желаний пристроиться и устроиться – сжав зубы, лягу с тем, с кем будет надо, – она обнаружила, что с Городецким все было совершенно не так. Не по надобности, не по принуждению. Здесь все было по любви. Короче говоря, с ней случилось то, во что она абсолютно не верила. Только сейчас, когда ей было уже за тридцать, она узнала, как это – любить человека. Как просыпаться и засыпать с любимым. Как тосковать по нему, когда он в отъезде. Как ревновать его к молодым и хорошеньким, как наполняться счастьем, когда он шепчет тебе слова любви или просто хвалит твой суп и котлеты.

Городецкий тоже был ошарашен – ведь зацепила она его совершенно другим. Он желал другой Ирмы, рыжеволосой стервы, ведьмы, сводящей с ума всех мужиков подряд. А эта тихая девочка с хвостом на затылке…

Тут еще обнаружилось, что у нее большая близорукость. И его женушка нацепила на нос очки.

– Какая ты смешная, – удивился он.

А она обиделась. Потому что слишком хорошо понимала мужские интонации. Да и про все остальное тоже кое-что знала, даже больше, чем бы хотелось.

Он очень любил ее. Как друга, но она перестала ему нравиться как женщина. Походы налево возобновились. Не то чтобы часто, но грешки случались. А она вила гнездо, штудировала кулинарные книги, любила прилечь после обеда. Полнела, грузнела, перестала интересоваться тряпками. Не желала выходов в свет («А что я там нового увижу?»), не слишком жаловала гостей («Мне никто не нужен, кроме тебя. Да и все они… Ну ты же все знаешь, завидуют…»).

Однажды на юбилее какого-то приятеля в Доме кино, куда они отправились, разумеется, вместе, он уловил еле слышный шепоток и шуршание за спиной. Оглянулся и понял: обсуждали Ирму. Пораженные, качали головами и удивлялись. Обабилась, разжирела, запустила себя, словом, курица курицей. А ведь какая была баба! Ирма, кстати, в тот вечер выглядела очень неплохо: укладка, новое платье, на высоких каблуках.

Он тогда словно взглянул на нее со стороны. Они были правы, это не Ирма. Точнее, не та Ирма, от той, прежней, остались только рыжие волосы и зеленые глаза. Но кто их видел за стеклами очков?

Его жена с аппетитом уплетала какой-то салат. Рядом сидела ее бывшая приятельница, известная актриса, и с нескрываемым любопытством, брезгливостью и даже презрением, словно мышь или жабу, разглядывала подругу. Городецкий скривился и решил дома поговорить с женой.

Потом та самая бывшая подруга пригласила его на танец. Заиграла музыка, и эта тонкая, словно лоза, красотка и известная искусительница прижалась к нему маленькой и твердой грудью и зашептала в ухо:

– Чудеса, Городецкий! Что ты с ней сделал? Сгораю от любопытства. Может, заглянешь как-нибудь и расскажешь?

И, умелая стерва, кончиком острого жаркого языка чуть дотронулась до его мочки.

Он вздрогнул, сглотнул слюну и хрипло ответил:

– Загляну, а то как же! Тебя пропустить – просто грех!

Домой они вернулись в разных настроениях: она – в замечательном («Все было так вкусно! А торт ты попробовал?»), он – в отвратительном. Решил разговор отложить на завтра.

А назавтра она сообщила ему о беременности. И разговор не случился. Потому что очень обрадовался известию и твердо решил, что на всех наплевать. В конце концов, они счастливы!

А к той актрисе он, разумеется, заглянул. Спустя пару дней – пережив первую радость от будущих перемен в семейной жизни. «Бывшая подруга» его не разочаровала – такая была… гуттаперчевая, словно циркачка.

А настоящая циркачка случилась чуть позже, года через два. И тоже была гибкая, стерва! Даже гибче балерины, что была перед ней. Правда, недолго встречались, всего-то раз пять. Да и бог с ней.

Сына назвали Артур. Так звали Ирминого отца, давно обрусевшего латыша.

Мать из Ирмы получилась тоже отменная, немного сумасшедшая. Как орлица над орленком – это как раз про нее.

Он тогда много времени проводил в экспедициях – именно в те годы он много, почти без перерыва снимал. Приезжая домой, умиленно наблюдал одну и ту же картину: воркующая жена и маленький сын, точная его копия. Мальчик его боялся: только привык к отцу – и снова приходилось отвыкать. Городецкий видел, как, растворенная в сыне, жена почти его не замечает. Приехал? Здорово! Проходи и располагайся! Голоден? Сейчас накормлю. Она не отказывала ему во внимании, но внимание это было каким-то рассеянным. Он отчетливо понимал, что у Ирмы – своя жизнь, в которой ей уютно вдвоем с сыном. Что делает мужчина, который чувствует себя слегка лишним? Вот именно. Он заводит очередной роман.

Счастливая жизнь Городецкой Ирмы оборвалась на трассе. Они торопились на море, вели машину поочередно. Наступила очередь Ирмы. Он мирно спал на заднем сиденье, а рядом возился пятилетний Артур.

Когда, несмотря на уговоры матери не делать этого, мальчик открутил ручку заднего окна, Ирма резко обернулась, чтобы остановить расшалившегося сына. Если бы… Если бы он не заснул так крепко… Если бы расшалившийся сын послушал мать и отпрянул от раскрытого окна… Если бы навстречу не несся грузовик с похмельным водителем, ехавшим с поминок кума… Утешало одно: Ирма, не почувствовав боли и ничего не поняв, умерла мгновенно, в долю секунды.

Артур от удара упал на него, и оба не получили ни синяка, ни царапины. А кто подсчитает кровоподтеки душевные…

Мальчика забрала сестра Ирмы, одинокая художница, жившая в подмосковном Пушкине. А он пробил картину в Чехословакии. Довольно легко, его тогда все жалели. Дважды вдовец – это уже не шутки, это трагическая судьба. И, быстро собравшись, он укатил в Прагу.

Картина получилась светлая и печальная. В титрах было написано, что он посвящает ее памяти погибшей жены. Это тоже трогало мягкие женские сердца.

Там же, в Праге, в его жизни появилась Магда.

Сыну он привозил красивую одежду и яркие игрушки. Мальчик смотрел на него исподлобья и прятался за спиной тетки. Позже он понял: Элга до смерти боялась, что он заберет у нее сына, и внушала ребенку, что его отец – подлец и виновник смерти матери. Она Городецкого ненавидела и презирала: горя не знает, сплошные любовницы. От сына откупается. На трагедии тоже спекулирует: снял печальный и нежный фильм, трогающий женщин.

Все это было чистейшей правдой. И в Праге ему было хорошо, и по сыну он не особенно тосковал, потому что так и не успел к нему привыкнуть. Все, кроме одного: горе он знал. Вполне.

Он утвердился в мысли, что приносит всем несчастье. Да и одна его мимолетная подруга бросила: «С тобой, Городецкий, неплохо, но с осторожностью надо. Все, чего ты коснешься, превращается в прах или в пепел».

Так что заблуждалась Элга. Впрочем, ей – только благодарность и низкий поклон. Его сына воспитала именно она. Только как…

Роман Городецкого с Магдой набирал силу. Он, слегка утомленный ее темпераментом и экспансивностью, стал подумывать о Москве. А вот она… Все было непросто. Муж знал об их романе, знал и молчал. «У нее, в ее прекрасной стране, были маленькая дочь, рожденная несмотря на категорический запрет врачей. Отличный, богатый, с прислугой дом. Ее имя, наконец. А там, в непонятной чужой земле, – лишь ветреный любовник. И ее любовь к нему. Такая, от которой рвалось сердце. Тоска от предстоящего расставания, недоверие к нему, его раздражительность и даже порою злость. И вся ее уже почти разбитая жизнь.

В Москву Городецкому все же пришлось вернуться. Теперь к нему нечасто приезжала Магда, устраивая себе то командировки, то турпоездки. И все эти годы, как объяснила, ждала от него решения. Решения, предложения, «мужского поступка». Не дождалась. Причин на то было много. Вот только ее они не устраивали.

Она его так и не простила. Только сказала на прощанье:

– Угробила я свою жизнь с тобой.

И шарахнула дверью.

А он, признаться, от этого грохота испытал облегчение. Резко вскочил с кресла, резво прошелся по квартире. С удовольствием выпил кофе. И выкрикнул в тишину тогда еще большой квартиры:

– Свободен!

А пока он так веселился, по широкой московской улице брела немолодая и еще очень красивая женщина, словно побитая собака, волоча за собой чемодан на колесах, и плакала.

– Двенадцать лет! – бормотала она. – Целых двенадцать лет!

Этот подсчет был совершенно точен. Именно столько лет она прожила с этим мужчиной. Столько лет она промучилась. Столько лет просто угробила. Утопила, зарыла в землю, сожгла. С мужчиной, который так и не женился на ней и даже не позволил родить ей ребенка. Какая же она фантастическая дура! И что ей от этих признаний? Да ничего! Жизнь-то прошла.

* * *

Отель был – ну, ничего. Она носом не покрутила, и слава богу. А уж ему-то… Квадратная комнатка с темными кафельными полами, тумбочка, столик с креслом, балкончик с сушилкой – все маленькое, почти крохотное. Все, кроме кровати. Двуспальное ложе зазывно раскинуло веселенькие цветные простыни.

Приняли душ и побежали на пляж. Вечернее море уже посерело, но было таким теплым и нежным, что они, влетев в него с разбега, застыли, замерли, закрыли глаза.

– Девять дней, – прошептала Анна. – Девять дней такого счастья!

И вправду, все эти долгие и мгновенные девять дней оказались одним сплошным счастьем. Безостановочным, непрерывным, плавно-тягучим, приторно-острым.

Они почти не разговаривали, обсуждали только насущное. Например, где сегодня поужинать. Какое вино заказать или, может быть, бренди?

Ночью, когда он выходил на балкон, покурить и послушать море, она просыпалась и выходила к нему. Подходила сзади, клала голову ему на спину и замирала. И он замирал.

Было так прекрасно и так страшно.

Ведь что, по сути, любовь? Глубокий и темный страх. За своих близких и любимых. За детей, за родителей, за возлюбленных. Страх потери, страх болезней, страх, что просто все на земле не вечно.

Засыпали они, когда тяжелое малиновое солнце неспешно выползало из-за горизонта, словно на работу.

Долго пили кофе на веранде ресторанчика, и белые легкие занавески плавно качал теплый и ласковый ветер.

Он был хорошим пловцом – давным-давно, в молодости. Сейчас вдруг расхрабрился, словно юнец, и стал заплывать далеко, куда добирались только самые отчаянные пловцы. Она стояла в воде, приставив ко лбу ладонь козырьком, встревоженно махала рукой и очень обижалась, когда он возвращался.

Соседи по пляжу с интересом их разглядывали. Ясное дело: старый кобель и молодая девица. Всем все понятно. Тетки, разумеется, осуждали, нервно разглядывали свои лишние складки и косились на оживленных мужей. Мужчины поглядывали на них с интересом, а на него – с завистью (ну, или ему так казалось).

Они устраивались за перевернутой лодкой и становились почти невидимы. И невидимы становились их поцелуи и объятия. Да и неловко! Действительно, старый пень – и туда же все. Он смущался, а она… Ей все было по барабану! И никаких чужих «мнений» – на все наплевать.

Хорошо плевать в двадцать восемь! В двадцать восемь он тоже плевал. Куда сложнее – когда большая часть жизни позади.

А однажды вышло совсем смешно. В ресторане, на ужине, к нему подошла немолодая женщина в глупой оранжевой шляпке:

– Простите! Вы – Городецкий?

Он растерялся, оглянулся и почему-то сказал:

– Нет. Вы, вероятно, ошиблись.

Но дама не сдавалась, следила за ним и таращилась. Слава богу, исчезла через три дня. Наверное, улетела.

Он диву давался: она, его Анька, жила сегодняшним днем. Ладно – он, в его возрасте долгих планов не строят. А она… Удивительное свойство – уметь быть счастливой здесь и сейчас. Он никогда этого не умел.

А здесь… Здесь была только одна тихая радость. Море, и мы на этом самом море. Солнце, ветерок. И мы лежим на песке. Ночная прохлада и свежая простыня. Запах кофе и вкус терпких маслин, корочка запеченной рыбы, политая лимоном. Белый парус яхты на горизонте. Продавец кукурузы, столетний дед, прожаренный солнцем до черноты и почти высохший. Горы вдали, покрытые чахлым леском. Старуха в черном, словно магрибский колдун, сидящая на табуретке у своего дома и смотрящая внутрь себя. Булыжная мостовая, нагретая за все долгое лето, пробирающая жаром сквозь тонкую кожу сандалий.

Все это и было счастьем.

Накануне отлета в Москву они долго сидели в ресторанчике на берегу, пили белое вино и молчали.

– Спасибо тебе, – тихо проговорила Анна.

Городецкий вскинул брови:

– Мне? Господи, ну ты и сказала! Это я, – он в волнении сглотнул слюну и кашлянул, – это я должен на колени перед тобой упасть. За все. Понимаешь? За то, что ты подарила мне…

Он замолчал, боясь проявить слабость.

– Это ты подарила мне… жизнь, – наконец произнес он, – на которую я уже не рассчитывал.

Она резко встала:

– Я сейчас.

Он закурил, унимая дрожь в руках. Ну и все. Хватит. И так слишком много.

Она вернулась, и он увидел, что она умылась – капли воды еще блестели на ресницах.

– Бросим монетку? – весело спросила она.

Он мотнул головой:

– Нет, зачем? Разве мало на свете мест, где мы еще не были?

У нее дрогнули губы, и она попыталась улыбнуться.

Много на свете прекрасных мест. Очень много. Мест, где люди могут ощутить себя счастливыми. А вот его – мало. Еще осталось мужество это признать. Вряд ли ей хватит. И ему не хватит. Никогда ему ее не хватит. Всегда будет мало.

* * *

В самолете она собралась и мужественно заявила:

– Все, Илюша. Отпуск закончился. Собрались – и за работу. Ты не забыл про Попова и про мою скорую смерть?

Он кивнул:

– Ну, валяй, мучай пенсионера.

И снова замер в ожидании диктофон.

* * *

– Значит, жена твоего отца, веселая Фаечка, уговорила тебя поступать на режиссерский. Так? И вот ты студент. Был ли ты счастлив тогда?

Он не задумываясь громко воскликнул:

– А ты как думаешь? Только все непросто. Сначала надо было отслужить в армии, после школы в «режиссеры» не брали, требовали «знание жизни». Что ж, они были правы. И в армии я отслужил. Правда, под Москвой, Фаечка постаралась. И домой отпускали… Вернулся. Приняли без экзаменов, видимо, армейская школа и есть «знание жизни». Я попал в коридоры, по которым ходят небожители! Те самые, которых мы видели только в кино или читали про них в газетах. Они разговаривали с нами, курили рядом в курилке, ели сосиски в столовой. И красотки. Сплошные красотки, как рыба во время нереста, плывут потоком, толкают друг друга и не кончаются. И с тобой кокетничают. Потому что ты не на актерском, ты – будущий режиссер, а это значит, что ты можешь создать ей успех, карьеру, славу, жизнь. Взять ее в любовницы или в жены. Все зависит от тебя. И она зависит от тебя.

Конечно, счастье! Выпивоны, квартирные посиделки, на кабаки тогда ни у кого денег не было. А свободные квартиры были, например у меня. Ну, и романы, разумеется, с самыми роскошными девочками. Те, кто поживее, стремились заарканить мэтров. Ну, чтобы сразу, с места в карьер. Зачем терять время? Да и откуда знать, получится ли из способного мальчика режиссер?

– А твои романы? Какой был самый яркий и самый запомнившийся?

Он посмотрел на нее. Анна чуть побледнела, но лицо оставалось спокойным: она была на работе. Профессионалу факт интереснее собственных ощущений.

Он задумался.

– Романы? Да были. Полно. Всех и не вспомню.

Он снова посмотрел на нее. Никакой реакции. Или почти никакой. Может, чуть более нервно, чем обычно, закидывает назад волосы и закручивает их в пучок, который через пять минут обязательно расползется.

– Пожалуй… была одна девочка со сценарного. Чудо какая умница, да и красавица. Все удивлялись и уговаривали ее перейти на актерский. А она ни в какую! Мечтала быть сценаристом. Стихи писала чудесные. На гитаре играла. Имя необязательно? – спросил он.

Анна кивнула:

– Обойдемся. Если не хочешь.

– Не хочу, – подтвердил Городецкий. – Слишком… Слишком трагично. Ну, как у всех поцелованных богом. А она была поцелована, точно.

Он снова замолчал.

– Курить хочется, сил нет.

Анна развела руками:

– Терпи. Осталось немного.

– Словом, она погибла. По-дурацки, от криминального аборта. Уехала к себе в село, за Урал, там проблема обнаружилась. Ну, она и пошла к бабке. Не стало ее на последнем курсе. Все горевали, так искренне, словно еще не превратились в обитателей серпентария.

– А что, тогда уже превратились?

Он кивнул:

– Разумеется, на пятом-то курсе. Это поступали мы наивными птенчиками. А уж потом…

Анна кашлянула в волнении и выключила диктофон.

– Прости, а аборт этот она сделала от тебя?

– Нет, – мотнул он головой. – К тому времени мы с ней уже расстались.

* * *

Врет. Снова врет. Врет оттого, что страшно. От кого Тася сделала тот аборт, было непонятно. С Городецким они уже вроде бы расстались, и Тася закрутила роман с одним бугаем, простым парнем из какого-то невнятного инженерного вуза.

Заявила:

– Хватит с меня умников и творческих личностей. У самой голова кипит и сердце рвется. А когда нас таких двое – это уже перебор. Я устала от своих и чужих рефлексий и сомнений.

Он видел, как этот красномордый бугай встречал хрупкую, словно веточку, Тасю в сквере у института. Бугай потел, краснел, причесывал жидкие волосенки пластмассовой расческой, а потом на эту расческу усиленно дул. С тоскливым и тревожным видом вглядывался в толпу выходящих студентов. А Тася выходила не спеша и всегда оглядывалась. Может, стеснялась своего кавалера, а может, выглядывала в толпе Городецкого.

Он не воспринимал этого «инженера» всерьез. Знал, что Таська любит его и все это назло. А однажды напился и стал колотить в окно общежития – комната Таси была как раз на первом этаже. Ну, и она его впустила. Потом они, конечно, снова разругались. И красномордый снова ежедневно стоял у входа и снова сдувал волоски с расчески. А через два месяца она уехала в свое село, где вскоре и погибла.

Кто был виновен в ее гибели? Он, Городецкий? Или красномордый инженер? Никто не узнает. Ну и зачем ломать голову? Когда проще было думать, что это точно не он, Городецкий. И Тасю он скоро забыл. Потому что появилась Лелька.

С Лелькой все было просто, проще не бывает. Она, эта кудрявая, смуглая бестия, сразу очертила границы. Роман – под большим секретом, так как планы у Лельки грандиозные – захомутать одного важного деятеля, ну, ты понимаешь.

Он все понимал. И про Лельку, и про конспирацию, и про деятеля. Но увлекся. В постели она была выше всяких похвал. И в похвалах совсем не нуждалась. Знала, что не классическая красотка, что умна и расчетлива, что сексуальна так, что у мужиков колотилось как бешеное сердце. Что ее хитрое личико с узкими и черными, как южная ночь, глазами, короткие и жесткие мелкие кудряшки, огромный яркий рот и ноги, которые она завязывала узлом, сидя на стуле, сводят с ума быстрее и надежнее, чем холодная красота ее приятельниц. Она была какой-то иноземной, эта Лелька. Ни грамма от советской студентки, ни молекулы от девочки из недалекой Калуги. Он просто потерял голову. А Лелька, кудрявая стерва, бросила его через пять месяцев. Бросила и выскочила замуж за своего крутого. Тот развелся с немолодой красавицей женой, оставил двоих прелестных деток – и с Лелькой в загс, иначе она была «несогласная».

Городецкий тогда запил, и Васька Комаров по прозвищу Комар увез его «в глушь, в Саратов». На рыбалку. Рыбаки из них были, конечно, те еще, и пить они продолжали, но уже как-то повеселей, без душевного надрыва. И девок каких-то местных подцепили. Как же! Герои из самой Москвы! Будущие гении! Васька тогда ему здорово помог.

Потом, спустя лет восемь, они с Васькой… В общем, дурацкая история. Он, Городецкий, считал, что виноваты оба и поровну. Васька тогда бухал и, словно нарочно, портил себе репутацию. Суть «драмы», так Васька называл разрыв с лучшим другом, была проста. Появился сценарий. Сценарист, простой парень из глубинки, первой же работой заявил себя как настоящий гений. Одному режиссеру тогда повезло: его папа постарался, и сценарий простака попал к нему. И сразу, в один момент, сынок попал в точку. Сынок попал в обойму и навеки стал считаться великим.

Городецкому удалось прочитать новое творение сценариста-гения. И он потерял сон и покой. Было ясно: это гарантированный успех, прорыв, бомба. Короче, режиссерское счастье. Такое редкое и такое зыбкое.

У Комара тогда было все как-то не очень. Во всех смыслах. И денег не было, и последняя работа не удалась, и жена Оксанка мозг выносила. И дочка родилась с серьезными проблемами.

В общем, сценарий у главного редактора Городецкий выпросил без особого труда. Тут объявился Васька – и сразу в ноги.

– Отдай, Илюха! Христом богом! Бабок нет, Оксанка достала, Маришку надо лечить.

И канючил, и умолял, и унижался. На колени встал. Да бухой был, понятное дело. И все же Васька был гордый, хлеба горбушку не попросит, а тут…

Он, Илья, сидел в кресле и морщился:

– Хватит, Вась! Хорош! Ну, что ты, ей-богу!

Поднимал его с колен, а тот снова падал. Ужас, в общем. Потом пошли на кухню, выпили коньяка, успокоились.

За полночь, когда он вызвал такси и таксист уже нервничал внизу и моргал белыми фарами, Васька взял его за грудки и, дыша в лицо свежим перегаром, перемешанным с предыдущим, тряханул его и тихо, с угрозой спросил:

– Ну, что мы решили, Илюх?

И тряханул еще раз, для острастки.

Городецкий брезгливо отодвинул его от себя и проговорил:

– Домой, Вася, домой. Будет тебе от Оксанки, сам знаешь.

И стал выталкивать его из квартиры.

Когда подошел лифт, Васька обернулся и заметил:

– Понял, Илюха. Ну, ты и…

Махнул рукой и шагнул в кабину лифта.

Городецкий зашел в квартиру и подошел к окну. Васька прошел мимо такси, гордо махнув рукой. Шофер, хлопнув дверью, дал по газам, обдав Ваську мартовской грязной жижей.

Городецкий покрутил в руке бутылку, вылил остатки в стакан и одним глотком выпил.

Комар тогда долго не мог угомониться, каждый вечер колотился в дверь Городецкого.

Оксанка подловила Городецкого на студии. Он хотел проскочить мимо, она схватила его за руку, жестко, как мужик, и прошипела:

– Ну и сволочь ты! Какая же ты сволочь!

– Идиотка. – Он не без усилий выдернул свою руку. – Дура. Это решение, – и он поднял палец к небу, – поняла? И писаки, кстати, того тоже, в смысле пожелания. И потом, кто в здравом уме и твердой памяти отдаст это кому-то? Комар твой, скажем, отдал бы?

– Отдал, – уверенно кивнула Оксанка. – Комар бы отдал, не сомневайся. Тебе – наверняка!

И, круто развернувшись, пошла прочь, постукивая, как копытами, модными тогда туфлями на платформе.

Спустя пару дней она, гордая Оксана, явилась к нему и предложила себя. По-простому. Она вообще была простая, эта Оксана. Встала в дверях, руки в боки, боевая раскраска, каблуки, красное платье. И в лоб:

– Я к тебе, Городецкий!

И из сумки бутылку коньяка – прямо в нос.

Еле ее вытолкал.

Потом она долго вопила у него под окнами, поносила по-всякому. Кто-то вызвал милицию, и увели беднягу под белы ручки. Ваське он тогда не позвонил, по разным причинам.

Комар прорвался к начальству. Настиг и простака-сценариста, тот, бедолага, явился к Городецкому. Смотря прямо в глаза своими небесными очами, он тихо, но настойчиво пытался убедить Городецкого, что «Василий Витальевич справится не хуже».

– Исключено, – ответил Илья, – все в работе, и скоро мы приступаем. А Василий Витальевич, кстати, ложится в клинику. Лечиться. От известного недуга. Вам это известно?

Простак захлопал глазами и молча ретировался.

С Васькой они больше не виделись. Он знал, что Оксанка ушла от мужа, девочку пристроили в интернат, а сам Васька, попив с полгода, уехал куда-то в тмутаракань. И там, в местном театре, стал царем и богом. Снова женился, нарожал детей. Был счастлив, знаменит в местном масштабе, взлелеян и обласкан местными властями. Жил в старом купеческом доме, выделенном московскому гению, с прохладными подвалами, ледником для мяса и печкой в голландских голубых изразцах. Чем не жизнь, чем не сказка?

Городецкий о нем почти не вспоминал, разве что в самом начале работы над картиной.

* * *

– Ну а после этой трагедии с Тасей?

– После Таси был роман с одной девицей. Ну, особенно рассказывать нечего. Она меня бросила. Ушла к богатому и знаменитому.

Анна смотрела на него с жалостью:

– Бедный! Столько всего и сразу! И смерть этой несчастной девочки, и измена той… гадины! И ты не сломался, на стал заливать свое горе. Ну а друзья? Как у тебя было с друзьями?

Он криво усмехнулся:

– Ну, во-первых, про «не стал заливать». Стал, не сомневайся, только вовремя остановился, потому что хотел работать. А по поводу друзей… Знаешь, жизнь развела, вот как это называется.

Каждый считал себя лучшим. Каждый кривился при успехе другого, хотя бы про себя. Оставались друзьями, пока мы были студентами и были равны. А дальше ведь у всех все сложилось по-разному. Кто-то пропал, кто-то всплыл, кто-то долго держался, а кто-то утонул. Кто-то попал в разряд гениев, кто-то числился середняком, а кто-то вообще дерьмом. У меня все как-то сложилось. Ну, и какие здесь приятели? Подумай сама. Из коллег друзья невозможны.

– Ну, ты-то не знал этих мучений – черной и злобной зависти. У тебя-то все было прекрасно. И ты мог оставаться великодушным, правда?

– Правда, – кивнул он. – А я им и остался.

Он замолчал и отвел глаза. Потом посмотрел на нее и спросил:

– Веришь?

Она, ни минуты не думая, кивнула:

– Естественно.

Как можно не поверить? Ему, ее любимому герою? А про черную, липкую, как расплавленный вар, зависть она не узнает. Никогда. Ей не надо. Успешные и великодушные не завидуют.

В таком возрасте – и такая наивность!

* * *

– Ну, а про… – она запнулась, – про твою первую жену говорить можно?

Он кивнул.

– А почему нет? Дела давно забытых лет. Все прошло, и боль прошла.

Она, воодушевившись, приосанилась:

– Сам расскажешь? Или легче вопросы?

Он покачал головой.

– А что говорить? Милая девочка из провинции. Красоты необыкновенной. Русая коса до колен, глаза вполлица. Тихая, милая, нежная… От матери сбежала, чтобы в театральный поступить. Все там было: вокзал, милиция, добрый дядя в фетровой шляпе и в пенсне: «Пойдем, деточка! Я тебя накормлю!» Месяц взаперти продержал: паспорт спрятал и насиловал еженощно. Сбежала. А в милицию заявлять побоялась. Уже потом, позже, когда она мне все рассказала, мы пытались найти эту сволочь. Тишина. Нет его как не было. Соседи сказали, что в Питер уехал, к сестре.

В общем, по конкурсу Лилька прошла. На втором курсе ее сняли в кино – в первый раз. И все о ней заговорили. Она, ошарашенная, обалдевшая, снова растерялась. Потом собралась, высоко подняла голову и решила, что так будет всегда. Мужики вокруг нее роем. А ей все до фонаря. Потому что не было двух составляющих – темперамента и меркантильности. Вообще, она какая-то вялая была, полусонная, словно рыба в аквариуме. Сначала казалось, стиль: загадочность, сдержанность. А чуть куснешь сбоку – и все открывалось. Она была ведомая. Задавленная мамашей своей, красотой поднебесной, ранним успехом. Слабая была, очень слабая. А я не понимал! Восторги быстро кончились, ну как обычно бывает в семейной жизни. И она стала раздражать. Всем – настроением, апатией, отсутствием жизни, короче говоря. Да и я рвался из дому, чтобы не слышать ее нытье. Она могла весь день пролежать на диване, упершись взглядом в стену. На все наплевать. Нет ужина – наплевать. В тазу замочено и тухнет белье – наплевать. В холодильнике пусто – опять наплевать. Ну, и мне стало наплевать. Я сбегал от нее при любой возможности. Она умоляла позвонить знакомым коллегам и выпросить для нее работу. Она устраивала истерики, что я не беру ее к себе. А я не мог. Звонить коллегам было стыдно, брать к себе в картину не хотелось. Она стала для меня ярмом. Тяжелым, невыносимым, стыдным. Кроме того, она уже начала пить. И каждая экспедиция, конечно, была побегом. От себя и от нее в первую очередь.

Он замолчал и посмотрел в окно. За окном плыли очень густые и белые, словно распотрошенная вата, неряшливые облака.

– Потом были попытки… Ну, понимаешь. Она была уже совсем больным человеком. После лечения держалась максимум пару месяцев. А врачи обещали до полугода. Впрочем, потом уже они ничего не обещали, говорили, что случай тяжелейший и совершенно безнадежный. Она не хотела жить. Наверное, сейчас бы ее лечили от депрессии. А тогда… В общем, в один далеко не прекрасный день…

Городецкий замолчал, тяжело вздохнул и снова посмотрел в окно. Молчал долго, минут семь. И Анна молчала.

– Ну, а потом… Я был дома. И это мой главный ужас. Ведь я мог что-то сделать, Остановить, понимаешь? А я сидел на кухне, курил. Орало радио. В голос, как для слабослышащих. А я слышал хорошо и не услышал, как она раздернула балконную дверь, как рвалась бумага на заклеенных окнах – громко, с хрустом. Кажется, еще было пиво. В общем, я уснул. Уснул головой на столе. И это чертово радио! Бравурные марши советской эпохи. Созданные, видимо, для того, чтобы поднимать боевой дух трудящихся. Или доводить их до исступления. Потом запел Юрий Гуляев. Хороший был певец, лирический. Вот под него я и уснул. Разбудил меня стук в дверь. Колотили ногами. Ее обнаружили во дворе дома, на грязном снегу.

Ну, вот, собственно, и все, – завершил он рассказ и окликнул стюардессу: – Воды, девушка, будьте добры!

Выпил воды из самолетного стаканчика двумя крупными, звучными глотками. Потом закрыл глаза и тихо сказал:

– Отдохну. Отдохну, Анька.

Она погладила его по руке, осторожно, нежно, почти не касаясь, словно крыльями бабочки. Ну и сравнение, стошнить можно. Он поморщился и отвернулся к окну. Хорошо бы поспать. И в рай хорошо. Только грехи не пускают.

* * *

Опять соврал. Да кому он может сказать правду? Про треск бумаги, про скрежет оконных рам, про стук балконной двери? Кому можно признаться, что ты все это слышал? Слышал и прибавил звук у приемника! Потому что понял, потому что терпеть все это было больше невозможно, потому что этого ждал. Так ждал, особенно последние несколько лет. И надеялся, что все случится без него. Просто ему позвонят, сообщат и выразят соболезнования. А он будет в экспедиции, например, или в гостях. Но Лилька решила отомстить. И правильно сделала. Не потому, что сука. А потому, что хотела, чтобы ему тоже было больно. И это письмо мамаше, его «драгоценной» теще…

Теща развернулась тогда вовсю. Виновником в смерти дочери считала только его. Не наследственный алкоголизм, не то, что папаша Лилькин повесился на корявой вишне в собственном саду на октябрьские праздники…

Теща обивала пороги прокуратуры, киностудии и райкома. Совала бумажки в нос ленивым, сытым, отмахивающимся о нее, словно от мухи, начальственным рылам. Начальство быстро сообразило, что объясняться с ней себе дороже, и обещало дать делу ход. Не вышло. Не докажешь ничего, да еще и справки от врачей: тяжелая форма наследственного алкоголизма, отягощенная эндогенной депрессией. И следователь попался приличный. У него матушка страдала подобным, и все подробности этой болезни – обещания, клятвы, больницы, срывы, истерики, чекушки в туалетном бачке – он знал отлично. Знал и сочувствовал, как брату по несчастью. А когда главный предложил «Узбекфильм», следак сказал:

– Езжай! Баба эта потрется еще в столице и съедет в свой колхоз. А ты поживи там пару лет. Солнце, арыки, черешня, плов – красота!

И Городецкий уехал. А когда спустя три года вернулся, нашел в почтовом ящике письмо: последнее «прощай» от тещи. Та желала ему поскорее сдохнуть в страшных мучениях, сулила страшную смерть всем его близким, проклинала его будущих детей, ну и прочее в том же духе. Письмо, ждавшее его пару лет, он, разумеется, тут же порвал. Потом, когда через много лет это случилось с Ирмой и позже с Артуром, вспомнил он эту кобылу в плюшевом жакете и ее проклятия. Вспомнил слово в слово, словно заучил наизусть.

* * *

А потом Ташкент. Там было неплохо, очень хорошо было в Ташкенте!

В столицу Городецкий не торопился. Боялся. Не призрака тещи, понимал, что она уже исчезла, не пустой квартиры, не косых взглядов коллег. Чего? Сам не очень понимал.

Тут пришла телеграмма от Фаечки: «Максика похоронили. Скоропостижно скончался ударом».

Он тут же позвонил ей:

– Почему не сообщила раньше?

Она, захлебываясь в рыданиях, обиделась:

– Мне было ни до чего, понимаешь? Я про тебя не подумала!

Он разозлился и бросил трубку. Ей было ни до чего! До себя ей было, понятно. Забыла, что у ее Максика есть родной сын.

Потом простил. Фаечку он всегда прощал. Потому что всю жизнь ей был благодарен. За профессию свою и за все остальное. Он хорошо помнил те далекие голодные годы, когда Фаечка принимала его и жалела.

А Москвы он боялся. Отвык. Боялся спешки, толчеи, очередей. И зимы боялся. Тоже отвык.

Там, в Ташкенте, быстро свернул одну малозначительную историю. Девочка-монтажер. Кореянка по матери. Симпатичная, тоненькая, глаза узкие, светло-серые. Хорошая девочка. Он улетал, а она в три ручья ревела. Просила забрать с собой. Он обалдел:

– Ты что, милая? Какое «с собой»? Я тебе что-то обещал? Разве такое было?

Сказал зло, раздраженно. Она мотала головой и захлебывалась в слезах. Он шарахнул дверью монтажной так, что в коридоре брызнул осколками древний плафон. Из закаленного стекла толщиной в два пальца. Как ее звали? Марина?

* * *

В Москве Городецкий почувствовал себя провинциалом. Как ему не хватало солнца! Того самого, беспощадного, почти белого, от которого он так устал.

Квартира была покрыта слоем пыли в пять пальцев. Он вытащил из шкафа полотенце, намочил и провел им по мебели. Полотенце тут же превратилось в черную тряпку. А вот селедки с ржаным хлебом захотелось так, что в магазине потекли слюни. Как у собаки при виде куска мяса.

Первым делом поехал к Фаечке. Там от былой роскоши осталась почти труха. Паркет вытерся и нагло пялился черными прогалинами. Хрусталь поблек, ковры поистерлись. Посуда – чудесный Фаечкин мейсен – стыдливо показывала откусанные края.

– Все бью, все роняю, – жаловалась Фаечка. – Все проедаю.

– К счастью, – бестактно бросил он.

А она заплакала, утыкаясь в несвежий платок.

– Господи! Да о чем ты?

И сама Фаечка… Да разве это была она? Из пушистой кокетливой кошечки с острым носиком и умными глазками она превратилась в старую, потертую кошку. Ту, что живет в подъезде под лестницей и жалобно заглядывает в глаза проходящим жильцам: вдруг пожалеют и нальют в грязную миску молока или бросят хвост подтухшей селедки?

По мужу она горевала искренне и сильно. Вдохновенно горевала, припоминая счастливые годы совместной жизни. Максик обожал свою «девочку», а девочка развлекала его как могла, оберегала, «создавала условия». Отцу, конечно, повезло. После мрачной суконной жизни с матерью он увидел шелковые бока Фаечки, яркий свет, блеск и звон хрусталя, почувствовал запахи. Они подошли друг другу, как подходит обувь, сшитая отменным сапожником: никаких мозолей, никаких натоптышей, никакого «узко, поджимает и неудобно».

Фаечка перебирала общие фотографии:

– Это мы с Максиком в Ялте, это в Мисхоре. Помнишь?

Он кивал. Они ему никогда ничего не рассказывали: у него – своя жизнь, у них – своя.

На фотографиях отец сиял от счастья. И она, Фаечка, сияла. Он вспомнил, как однажды, находясь у них в гостях, поймал счастливый взгляд отца. Отец смотрел на Фаечку в легком крепдешиновом платье, с завитыми кудряшками, с ярко накрашенным ртом, с яркими кошачьими ноготками. Молодую, свежую, прекрасную.

– А? – прошептал он сыну. – Какова! А если бы я тогда не решился? – Лицо его исказилось от ужаса. – Ты представляешь, как бы я прожил свою жизнь?

И отец дернулся всем телом, видимо вспомнив свою первую жену.

Городецкий кивнул. Что тут возразишь? А о том, как дожила свою жизнь мать, думать не следовало.

Фаечка осталась верна себе. Однажды, рыдая, все-таки проговорилась:

– Ах, почему? Ведь он меня оставил в таком возрасте. Разве меня теперь возьмут замуж?

Выходило, что Максик задержался на этом свете, вот бы на пару бы лет раньше!

Городецкий тогда поперхнулся, как от рыбьей кости, и закашлялся. А Фаечка, так ничего и не поняв, побежала на кухню за водой.

– Илюшенька, легче? Может, по спине кулаком?

Простил. Что с нее взять? Она неплохая, такая, какая есть. Просто страх: как выживать? Пожилая уже женщина. Ни профессии, кому она теперь нужна, ни накоплений. («Все проживали, Илюшка!»)

Понемногу продавала что не успела побить. Молочники, блюда, кофейные чашечки. Лампу из бронзы с плафонами в виде лилий, сахарницу с замочком (ключик потерян) из позолоченного серебра. Восемнадцатый век, как оказалось. Браслет: жгутики, мушка с зеленым глазком, снова жгутик и снова мушиные тонкие крылышки – граммов на двести, не меньше. И золото темное, тускловатое, девяносто второй, редчайшей уже пробы. Денег с этих «насекомых» хватило почти на год. Можно было себя побаловать: эклеры, сто пятьдесят граммов черной икры, пару ломтей осетрины, персики с рынка…

Тряпки Фаечку, былую модницу, больше не интересовали («Ничего не лезет, Илюшка, просто корова какая-то! Да и черт с ними! Куда мне ходить?»), а вот духи по-прежнему обожала. И он ей их дарил. Тогда во всех магазинах спокойно стояли французские духи, никто не брал, казалось дорого: тридцать или пятьдесят рублей за маленький флакончик. Он покупал. А она радовалась, как дитя, и нещадно ими поливалась. Он заходил в квартиру и непроизвольно морщил нос:

– Невыносимо! Фая, невыносимо!

Она пугалась, бросалась открывать окна и оправдывалась.

Он жалел ее и все помнил. Помнил, как она приняла его, вредного, тощего, озлобленного подростка. Как ставила на стол все лучшее, как покупала у спекулянтов рубашки и туфли, как звала его на все званые обеды и праздники. Как устраивала Лильку к лучшим врачам. Как задействовала свои связи, когда случилась беда с Лилькой и вся эта история с тещей. Как отправляла домработницу к нему, уже вдовцу, с трехэтажными судками. («Первое, второе, компот. Илюша! Надо есть! Надо хорошо питаться! Хорошее питание – залог здорового организма».) Ничего плохого, только хорошее.

Бедная, глуповатая, старенькая и одинокая Фаечка! Он подкидывал ей денег, просил ни в чем не отказывать. Впрочем, об этом просить Фаечку было не надо: отказывать себе она не умела.

Тогда она пристрастилась к картам – пасьянсам и гаданиям. Гадала постоянно и все время «на него». Вечером докладывала по телефону, очень важным и серьезным тоном:

– Илюшка, все ясно!

Он раздраженно хмыкал, а она, пережив секундную обиду, продолжала:

– Будет женщина, и будет ребенок. Все будет хорошо, слышишь? И женщина будет нормальная. – Тут она делала многозначительную паузу. – Дом будет, короче говоря, семья. И ребенок, слышишь? По-моему… – она замолкала и продолжала отчего-то шепотом: – мальчик. И все это будет навсегда! Слышишь?

– Слышу, Фая! – резко отвечал он. – Разумеется, слышу. А сейчас извини. Занят.

И невежливо прерывал разговор.

«Все ясно, баба, – грустно заключала Фаечка. – Ну да бог с ним! Скоро натешится. Молодой ведь еще…» И снова грустный и тяжелый вздох. Все они такие, она-то знает.

Она напомнила ему про эту чушь через два года после следующей женитьбы, когда Ирма уже сняла с лица косметику и стала варить борщи. Когда родился Артур.

– Ну? – сияла она. – Я же тебе говорила!

Он тогда вспомнил и удивился. Надо же, а вдруг все не ерунда? Потом, конечно, забыл. И снова вспомнил после аварии. Сказал растерянной Фаечке:

– А вот этого ты мне не обещала. Ты мне обещала, что навсегда.

Она жалобно всхлипнула и всплеснула маленькими ручками:

– Прости, прости, прости дуру старую. Не сердись.

Он, конечно, не сердился. При чем тут слабоумная старуха, добрая и незлобивая.

Фаечку он похоронил спустя много лет. Пожила она хорошо, в смысле долго. В последние пару лет он организовал ей помощь, хорошую тетку из фирмы «Заря». Тетка мыла у него и у Фаечки окна и «генералила» по весне. А потом у нее поселилась – уже насовсем. Фаечка ее прописала, и нищая Марья Ивановна, классическая деревенская честная труженица, после Фаечкиной смерти осталась владелицей царских, хотя и сильно обветшалых хором.

Ему, кстати, и в голову не пришло, что «мачеха» могла прописать его, любимого пасынка. Эх, не было в нем никогда корысти! Все было, перечислять страшновато. А вот жадности, стяжательства, хапужности – никогда.

На Ваганьковском, глядя на мертвую Фаечку, подумал: единственная родная душа. Последний человек из его скудной родни. Последняя из семьи. И остро почувствовал себя сиротой – впервые в жизни.

* * *

В Пушкино он тогда мотался раз в месяц. Артур, уже тринадцатилетний угрюмый пацан, был по-прежнему сух и равнодушен. Ирмина сестра злобилась еще сильнее. Гнусно хмыкала, пересчитывая принесенные им деньги: ей всегда было мало. Он шмякал на стол пирожные и фрукты, курил на крыльце, пытался заговорить с сыном, просил воды (чаю ему не предлагали) и быстро шел на станцию.

Мучился ли он от того, что не складывались отношения с сыном? Мучился. Особенно в те редкие поездки. А потом забывал, довольно быстро, и вспоминал, лишь когда от «ведьмы» приходило очередное лаконичное письмо: мол, ждем с визитом.

Она никогда не звонила, считала, видимо, что слишком много чести. Слава богу, через несколько лет перестала рассуждать о том, что было бы, если бы он «не отправился дрыхнуть на заднее сиденье», и говорить, что из Ирмы он «сделал кухарку, а она была звезда мирового масштаба». Невозможно было объяснять, что та жизнь была выбором самой Ирмы, что если в машине едут два водителя, то один сменяет другого, уставшего, и что Артура он отдавать ей не собирался, сама настояла.

Это, конечно, была ложь, одна из тех, с которыми он привык жить. Существовать в ней, как рыба в воде. Ложь, в которой ему было комфортно и спокойно. Артура, конечно же, он бы не потянул. С его бытовой безалаберностью, частыми разъездами, бабами, наконец. Или ему пришлось бы срочно жениться, найти мать своему сыну. И по всему выходило, что тетка – лучший вариант.

* * *

Про будущее Артура Элга завела разговор после его пятнадцатилетия. Городецкий растерялся:

– Я совсем не знаю его наклонностей!

Она усмехнулась и сквозь зубы прошипела:

– Естественно! Вам же не до того было всю жизнь.

А когда до него наконец дошел весь кошмар «наклонностей» отпрыска, обвинять ее было уже не в чем: Элга была уже смертельно больна.

Он, жалея ее, ту, которая проклинала его всю жизнь, коротко, без подробностей, отчитывался: все в порядке, после клиники мальчику стало значительно лучше, он уже работает и встречается с хорошей девочкой. Какое «лучше», какая «хорошая девочка»! После больницы Артур держался месяца два. Потом снова зависал на флэтах, где на закопченной кухне полуживые наркоманы варили в черных от грязи кастрюлях свое страшное варево.

Он вытаскивал его из этих халуп. Ничего не помогало. Однажды, найдя его в какой-то каморке у кладбищенского сторожа (тот пускал наркоманов за пузырь), Городецкий избил сына до полусмерти, ногами. Избил и ушел. Кое-как добрался до дома и напился. Не было сил на борьбу. Просто больше не было сил.

Артур выжил. Вскоре его забрали в милицию и оттуда определили уже не к «своим» докторам, а в психушку.

Городецкий поехал в больницу, пообещав себе, что это последняя попытка. А там познакомился с одной несчастной мамашей, которая приходила к дочери.

Женщина эта, Клавдия Семеновна, поделилась с ним радостью: девочку ее, изможденную, почти синюю, почти беззубую, удалось пристроить в одну колонию, точнее, поселение в дальней деревне. Без электричества, без прочих благ цивилизации. Поселение организовал бывший наркоман Толик. Толик оказался мощным мужиком: «соскочил», воспрял, женился и завел троих детей. И поехал в глухую деревню, подальше от соблазнов и суеты. Потом к нему привезли его бывшего друга. Привезли умирать. Толик его поднял, и парень остался жить. Потом привезли еще кого-то, потом еще. Так появилось поселение. Ко всему прочему Толик оказался прекрасным менеджером. Поселенцы завели скотину, стали выращивать овощи, развели сады. Кто-то поженился, родил детей. Трудились от зари до зари. Построили часовенку, в деревню приехали волонтеры и даже несколько врачей. О поселении появились статьи, даже показали по телевидению небольшой сюжет.

Клавдия дала Городецкому адрес. И забрав Артура из больницы, он повез его туда. Привез и сказал:

– Обратной дороги нет. Приеду через год и посмотрю на тебя. Станешь человеком – есть надежда. Сбежишь – подохнешь.

Артур хмуро выслушал его и, не попрощавшись, пошел прочь. У крыльца стоял Толик и молча на них смотрел. Городецкий сел в машину и дал по газам. Толик прощально махнул широкой рукой.

«Вычеркнуть, – приказал Городецкий, – вычеркнуть из своей жизни. Я сделал все, что мог».

Скорее всего, так и было.

Элга все знала и скрывала. Боялась его гнева? Теперь она умирала в онкоцентре, и он совал в каждый карман белого халата конверт, умоляя об одном: сделайте так, чтобы она не мучилась!

Навещал ее каждую неделю, привозил фрукты и черную икру. Только тогда она его, наверное, простила. Или просто снизошла до разговоров. Впрочем, какие разговоры? Она спрашивала только про Артура. А он снова врал, изворачивался, пытаясь хоть немного ее успокоить и облегчить уход. Видел: она не верила, но была благодарна ему за ложь.

Городецкий похоронил Элгу рядом с сестрой, в одной могиле. Хоронил в одиночку, он да пара кладбищенских вымогателей.

Артур появился через полтора года. Городецкий смерил его тяжелым взглядом и нехотя пропустил в коридор. Сын сразу перечислил весь перечень претензий: требовал свою часть квартиры, причем незамедлительно.

Он молча выслушал Артура и вытолкнул за дверь.

– Сгинь, чудовище. Квартиру тебе? А шконку на нарах не хочешь?

И захлопнул дверь, едва не отдавив ноги единственному отпрыску.

Тот еще долго молотил в дверь ногами, пока сосед не вызвал милицию.

Больше они не виделись и друг о друге ничего не знали. И не желали знать. Никогда.

* * *

– Ну а твой сын? – тихо спросила Анна, когда он проснулся и выпил кофе. – Надо же было что-то решать?

Он повертел в руке пустой картонный стаканчик и ответил:

– Ну да, решать. Именно так. Я понимал, что один ребенка не вытяну. Разъезды, да и не самый я положительный папаша. А тут пятилетний капризный мальчишка. Приходили какие-то тетки, кто-то прислал домработницу. И ни одна не справлялась. Он странный был: кусался, выл, бродил по ночам по квартире… Сейчас бы его отвели к психологу. Я тогда больше думал о себе. А он только путался под ногами, мешал моим планам. Все советовали, предлагали различные выходы: например, быстро жениться или сдать его в интернат. А тут – родная тетка, Ирмина сестра. Одинокая, жила в собственном доме в Подмосковье, обожала племянника. И я ухватился за этот вариант, считая его посланным свыше. Спихнул, что говорить. Просто гора с плеч.

Городецкий замолчал и смял пустой стаканчик в ладони.

Анна погладила его по руке.

– Ты все сделал правильно. Любой поступил бы именно так! Работа, переезды, нагрузки, условия в экспедициях. Тебе, в конце концов, требовалась личная жизнь. А тут – тетка, природа, покой. За что ты коришь себя? – тихо спросила она.

Он мотнул головой.

– Есть за что. – И с усмешкой добавил: – Уж ты мне поверь. И больше об этом не будем, ладно?

Она кивнула и положила свою ладонь на его руку.

* * *

Все правильно. Кто бы добровольно взвалил на себя все тяготы воспитания и одинокого отцовства? Но он кое-что мог. Брать парня на море. В байдарочный поход по Карелии. В поездку по Военно-Грузинской дороге (ехали тогда на пяти машинах, огромной и шумной компанией, и все друзья были с детьми). А Чехословакия? Ведь он просидел там в общей сложности почти два года! И оператор Пашка Зубкевич взял тогда всю свою веселую семейку – жену Алку и двоих сыновей, Петьку и Гришку (ровесника Артура). Мальчишки ходили в русскую школу при посольстве и были вполне себе счастливы. И его сын тоже мог бегать с друзьями по городу, глазеть на витрины, покупать жвачку и мороженое и находиться рядом с отцом.

Алка, Петькина жена, все его уговаривала:

– Привези пацана! Где два, там и три! Что, я ему тарелку бульона не налью?

Он не привез ни разу. Отмахивался:

– Зачем менять режим? Зачем менять школу? Он там привык, и ему там хорошо.

Откуда он знал, что ему там хорошо? Не знал. Так было проще думать и жить. Боялся: вдруг Артур привыкнет или, еще страшнее, – привыкнет он сам? И это снова внесет очевидный раздрай в его только что наладившуюся жизнь.

К тому же появилась Магда. И это показалось ему очень серьезным. Таким серьезным, что он струсил.

* * *

В Чехословакии Магда уже была звездой. Впрочем, звездой она стала еще в нежном возрасте – впервые снялась в кино лет в шесть. Брат ее матери был одним из самых известных детских режиссеров, снимал сказки. А тут такая фактура: белокурая девочка, волосы до колен, карие глаза вполлица, вздернутый носик и губки сердечком. Кукла, а не ребенок, к тому же племянница.

Только нрав у ангелочка был крутым. И все терпели! Талантливая была, упорная и работоспособная. Повсюду с ней ездила мать, некрасивая, высохшая от мужниных измен женщина с вечно скорбно поджатым ртом. Магда пошла в любвеобильного папашу и внешне, и характером.

Всю свою истерическую любовь к ушедшему мужу ее мать выливала на белокурую крошку. И крошка успешно этим пользовалась. К юной звезде был прикреплен поваренок, совсем юнец, варивший сладкую кашу и жаривший нескончаемые блинчики со сливочно-ванильным соусом. Иногда уставшая девочка капризничала и швырялась тарелкой в услужливого поваренка. Тот, счастливый от прикосновения к прекрасному, вытирал с лица липкий сироп и счастливо улыбался маленькой засранке.

Мама качала головой и грозила длинным высохшим пальцем, а дядя-режиссер, тяжело вздыхая, уходил прочь, выпить стаканчик бехеровки: он верил, что эта настойка помогает от всего на свете, в том числе от нервных расстройств и от болей в сердце.

Лет в четырнадцать, когда дурнеют самые прелестные подростки, подурнела и фарфоровая кукла Магда. Пропала очаровательная детская припухлость розовых щек, вытянулся аккуратный прежде носик. Испортилась кожа, потемнели и засалились волосы. В пятнадцать лет она лечилась в клинике от нервной болезни. Прыгать с крыши больше не хотелось, пить мамино снотворное – тоже. Да и вообще больше ничего не хотелось. Ни есть, ни развлекаться, ни вообще жить. Она сидела в своей комнате с приглушенным светом и со злостью давила сочные прыщи. Так и просидела три года, пока судьба настойчиво не постучалась в ее, Магдину, дверь.

Судьба явилась в виде молодого режиссера, ученика ее дяди-сказочника. Режиссер помнил Магду ребенком и уже тогда ею восхищался. Теперь перед ним сидела хмурая некрасивая девица с отсутствующим взглядом. Девица молчала и разглядывала свои руки, отрывая заусенцы на бледных пальцах. Но молодой человек ничего этого не видел! Он видел белокурого ребенка, прелестное дитя, талантливую пигалицу – кумира своих юных лет.

Когда Магда подняла на него полные тоски, все еще прекрасные темные глаза, он моментально, словно его включили в розетку, влюбился. Через полгода он вел похорошевшую и ожившую любимую к алтарю. А еще через полгода начал снимать ее в серьезной драме, где пухлость и кудряшки не требовались. Фильм получился и победил в конкурсе картин молодых режиссеров. Так Магда, грустная, некрасивая и все еще несчастная, второй раз стала звездой. И на этот раз всерьез.

Мужа она так и не успела полюбить, а его любви хватало на двоих. Типичная ситуация: он обожает, она милостиво принимает обожание. Всех устраивало, ее муженька – в первую очередь. Лишь бы его муза, его звезда, его сердце и его сумасшествие была рядом! Она была равнодушна почти ко всему. Оживала только во время работы. Вспыхивала, как включенный фонарик. Порхала, летала, искрила, в голос смеялась и тут же превращалась в красавицу, совсем ненадолго. А когда машина с личным водителем останавливалась у ее дома, наружу медленно выползала уставшая и опустошенная женщина с унылыми и тусклыми прядями, висевшими вдоль печального и недовольного лица.

* * *

Фильм был совместный, советско-чехословацкий. Хороший сценарий, из тех, что всегда заденет человеческое сердце. Война, любовь юной чешки и советского солдата. Взятие Праги, развалины, поцелуи, ситцевое платьице и выгоревшая гимнастерка. Двое прекрасных молодых людей, верящих в светлое будущее. Она уговаривает его остаться, он пытается объяснить, что он не имеет права: он солдат, а Родина еще в беде. У него дома мать, сестра и, увы, невеста-одноклассница. Он пишет невесте честное письмо, прижимает к сердцу любимую и уходит с полком дальше, вперед. Он пишет героине письма – каждый день, на каждом пеньке, на каждом привале. Она их почти не понимает, но целует каждую страницу и пишет длинные ответы. Он остается жив и потом пишет ей уже из Ленинграда.

Дома он находит полуживую сестру и не находит могилу матери. Зато жива и здорова его невеста. Они долго гуляют по разрушенному городу, она держит его за руку, и бывшему солдату неловко вырвать ладонь. Она говорит о любви, верности, о пережитом. Он тоже говорит о пережитом, правда, скупо, ведь он мужчина. И, сильно смущаясь, пытается рассказать о своей возлюбленной чешке. Она только отмахивается: знаешь, мне совсем неинтересно. Где мы и где она? Он провожает невесту до знакомого подъезда, и она долго не отпускает его. Наконец он вырывается и торопится к себе, чтобы скорее лечь спать и снова и снова думать о своей любимой, своей единственной. Письма от нее больше не приходят. Он думает, что она про него забыла. А письма перехватывает сестра: боится, что он уедет и бросит ее, инвалида. И потом, ей нравится его бывшая девушка, они подруги. От горя он пьет… Жить не хочется. Ленинградская подруга бросается на помощь и через полгода объявляет о своей беременности. Играют скудную свадьбу с винегретом и селедкой, сестра счастлива и переглядывается с невестой. Герой напивается и с горя рыдает. Жизнь кончена, он уверен.

В прекрасной Праге его ждет грустная молодая мать, прижимая к груди маленького сыночка, так похожего на ее любимого. Замуж она не выходит, вся ее жизнь – только в сыне, которого зовут, естественно, в честь отца. Любимого она давно простила.

Он становится на ноги, выбивается в начальники. Жене не изменяет, потому что неинтересно. Зачем? Всю жизнь он помнит свою кареглазую чешку и носит ее истертое фото в нагрудном кармане. У него дочь, хорошая девочка. Жизнь он прожил, словно в полудреме: ел, когда перед ним ставили тарелку, равнодушно читал газету или молча смотрел телевизор. Раз в две недели спал с женой, отвернувшись от нее. Проверял уроки у дочери, забывая, в каком она классе. Ходил на работу, равнодушно и честно.

И часто думал о том, что счастлив был только однажды и совсем недолго: пару недель в полуразрушенном городе, на смятой траве, под сладкий запах цветущей черемухи.

И никто из близких не знал, каков он на самом деле. Впрочем, он уже и сам не знал – где тот кудрявый и пылкий юнец и кто этот солидный, в очках и с брюшком, лысоватый и неприветливый дяденька.

А в восьмидесятые герой, директор завода, отправился в командировку в Прагу. Ну и, разумеется, встретил там сына. Бывают же чудеса на свете – сын оказался начальником на заводе, куда он приехал. И естественно, похож на отца как две капли воды. Он встретился и со своей любимой, конечно, тоже почти старухой. Но это не повлияло на всплеск настоящих, проверенных жизнью и муками, чувств. Они обнялись и сразу все поняли. Ничего не было святее и прекраснее их любви. От волнения он вскоре попал в больницу с инфарктом. Понимая, что он умирает, она, разумеется, не отходит от его постели, он умоляет похоронить его здесь, на этой земле. Чтобы хотя бы на том свете быть вместе.

Удивительно, но его воля исполнена. Наконец идиллия: она ежедневно ходит к нему на могилу с цветами из своего маленького садика. Там же, на могиле, высаживает черемуху и вереск – их цветы. Она счастлива: теперь можно говорить с любимым часами. Жизнь ее, оказывается, тоже прожита не впустую: он все-таки любил ее, любил всю жизнь. А потом приезжают его дочь и жена. Героиня обнимает свою вечную соперницу и просит у нее прощения. Брат и сестра тоже замирают в объятиях. Финал.

Магда сыграла прекрасно. Ее вселенская грусть и вечная печаль били прямо в цель. Она была величественна и спокойна.

Фильм, разумеется, имел успех. И какой! Магда получила приз за лучшую женскую роль. Городецкий и сценарист тоже не остались без наград. Фильм покатился по Европе, Индии, Китаю, Японии и даже попал в Австралию.

Магда и Городецкий мотались по странам и континентам, где их встречали овациями и восторгами. Она получила и очень приличные деньги. Он – куда меньшие, но тоже неплохо.

В Калькутте, в старой английской гостинице, где еле шипели старые кондиционеры и малиновая ящерица, замерев, неподвижно висела на потолке, глубокой чернильной душной ночью она зашла в его номер, замотанная во влажную простыню. Забралась через общий балкон.

Он был измучен влажной жарой и обливался липким потом, после полбутылки французского коньяка, выпитого, чтобы поскорее уснуть, дремал. Она села на его кровать и скинула простыню.

Он вздрогнул, открыл глаза и решил, что это видение. В темноте он ее не сразу узнал. А когда узнал, подскочил и стал смущенно наматывать на себя лежавшее на полу полотенце, чтобы прикрыть оголенные чресла.

Она решительно отняла у него полотенце и легла рядом, положив его ладонь на свою грудь.

– Полюби меня, – тихо попросила она.

Он совсем растерялся. Полюбить? Полюбить на одну ночь? Или просто полюбить? Со вторым было сложнее. Она ему, пожалуй, нравилась, но была какой-то слишком странной. Сосредоточенной на себе, на своих страданиях и чувствах. Он побаивался ее, понимая, что с этой женщиной просто не будет. А сложного ему уже не хотелось.

Магда со своей любовью навалилась на него, как тяжелая болезнь, наехала, как многотонный грузовик, почти раздавила. Он задыхался от силы ее чувств, от ее темперамента, пытался вырваться, освободиться, но увязал еще сильнее. Это был как наркотик и для нее, впервые охваченной таким пожаром, и для него. Вскоре он понял, что полюбил эту странную, пылкую и непонятную женщину. Так полюбил, что не мог без нее дышать. А с ней начинал задыхаться.

После Индии последовала Япония. Там они были почти счастливы. Они реже выясняли отношения, меньше ссорились, упивались местными красотами, любовались и восхищались всем: архитектурой, едой, обычаями.

И все равно она мучила его. Все время задавала один и тот же вопрос: что и как, что и как будет? Он отмахивался, злился, хлопал в ночи дверями и уходил на улицу. Она догоняла его и хватала за руки. Он пытался объяснить ей, что он старше, что многое пережил, что хочет покоя. Она обижалась, рыдала, снова хватала его за руки, клялась в вечной любви и готова была служить ему ежеминутно. «Как твой пес», – говорила она ему. Без «ё».

После Японии, где, как он понял потом, было много счастья, так много, что он устал, почти захлебнулся, особенно захотелось вырваться в Москву.

В аэропорту она рыдала в полный голос. Ему было неловко: ее, знаменитую актрису, все узнавали.

Она тут же ушла от мужа, оставив свой любимый дом, водителя, садовника и кухарку. Уехала к старой и почти безумной матери в ее крошечную квартирку и никому не открывала дверь.

А через пару месяцев взяла турпутевку и ранним утром позвонила ему в дверь.

* * *

– Может быть, еще немного? Ну, совсем чуть-чуть? – виновато спросила Анна и погладила его по щеке. – Я понимаю, ты устал…

Он отмахнулся:

– Поехали!

И снова включился диктофон.

– Друзья? – спросила она. – Были ведь в твоей жизни настоящие друзья?

– Настоящие… – Он саркастически усмехнулся. – Наверное, все-таки были.

Комар. Комаров, однокурсник. Наверное, друг. По крайней мере, мы так оба считали до определенного момента. Я тебе рассказал. Был еще Вовка Ходасевич. Врач. Хороший мужик, крепкий и верный. Хирург в Склифосовского. Хороший хирург. Познакомились мы с ним, когда он оперировал Фаечку. Он был женат тоже на враче, Тане Светловой, тихой хорошей женщине. Рос у них сын Мишка, тихий, белобрысый и очень начитанный, весь в Таньку. Жили они бедно, в крохотной комнатушке в коммуналке с буйными алкоголиками и копили на первый кооперативный взнос. Мечтали об отдельной квартире.

И тут попутал честнейшего Вовку бес, впервые в жизни он взял взятку – аккурат столько, сколько не хватало на первый взнос. А больной, восточный торговец помидорами, возьми да помри. Не от осложнений, просто нажрался плова. Жена покойничка заявила на врача. Возбудили дело, Вовку «закрыли» – и он сам, дурачок, тут же признался. Времена стояли андроповские, ничего не помогло – ни заступничество коллег, знавших Вовку как честнейшего человека, ни письма руководства, ни выступления вылеченных пациентов. Дали Вовке четыре года по 285-й. Четыре года и потом без права работы.

Танька совсем свихнулась: решила, что все это из-за нее. Он, Городецкий, тогда приходил к ней пару раз в неделю. Предлагал перебраться с Мишкой к нему, все же отдельная квартира. Пытался давать денег, Танька отказывалась. Иногда, когда, видимо, было совсем голодно и тяжко, молча, не благодаря, брала продукты. Он приносил деликатесы: рыбу, икру, хороший сыр, сухую колбасу, растворимый кофе, индийский чай. Она молча потрошила пакет и колбасу, рыбу и икру швыряла обратно.

– Мы будем есть все это? – страшным шепотом говорила она, сверкая безумными глазами. – Мы будем это жрать, а он там будет давиться баландой из рыбьих голов?

Городецкий бессильно разводил руками. Она откладывала только чай и кофе.

– Это Володе, – жестко отвечала она и все остальное подпихивала ногой: – Забирай!

Он, вздыхая, забирал. Потом стал приносить простую еду: курицу, кусок говядины, первые мартовские огурцы, сайру и масло. Танька безучастно сидела на подоконнике и молча смотрела в окно.

С Мишкой, слава богу, проблем не было. Сам научился варить суп, кормил мать, выгуливал ее по вечерам на лавочке у подъезда.

С работы Танька ушла, не было сил. Как врач, она понимала, что диагноз ее понятен: неврастения, депрессия, но ничего делать с этим не собиралась. Мишка уговаривал лечиться ради него – не работало. Наконец он произнес «ради папы» – и это сработало. Танька начала пить таблетки. Мишка разносил по утрам почту и мыл полы в овощном магазине рядом с домом. Денег от Городецкого они по-прежнему не брали. Спустя полтора года Танька устроилась в поликлинику в регистратуру. Сказала, что по специальности работать больше не будет никогда. Из-за солидарности с Вовкой.

Вовка писал веселые письма: все неплохо и даже почти хорошо, работаю в медпункте, меня уважают, жратвы хватает, и вообще, «лепила» на зоне – царь и бог: болеют же все – и зэки, и вольные, и даже начальство.

Городецкий ездил к нему в Мордовию, прихватив с собой Мишку. Тане такая дорога и такие эмоции были не под силу.

Вовку он не узнал. Все, что писал друг, было враньем. Ему, человеку честному и порядочному, жить в бараке, слышать, наблюдать все это, сосуществовать с ним было невыносимо. К тому же в Танькиной болезни он винил только себя, и это было хуже всего. Потеря честного имени, стыд, изломанная психика сына, инсульт у отца – более чем достаточно для честного человека.

Вовка понимал: жизнь пропала, прежняя честная, правильная жизнь. Есть больная и истерзанная жена, обездоленный сын, обезноженный отец, сидевший на хрупких плечах младшей одинокой сестры – муж бросил ее, не выдержав трудностей. И во всем этом виноват он, Владимир Иванович Ходасевич.

– Как со всем этим теперь жить? – тихо спросил он у Городецкого, когда тот приехал к нему на зону. – Ты бы смог?

Городецкий ответил:

– Да, смог. А у тебя есть выбор? Когда ты выйдешь отсюда, запьешь или ляжешь на диван? Ты должен, Вовка! Обязан, потому что отвечаешь за них.

Вовка махнул рукой и пошел прочь. Выходя из комнаты свиданий, обернулся:

– Спасибо, брат.

Городецкий отвернулся к окну, чтобы друг не увидел его слез. Не потому, что стыдно, а потому, что будет еще тяжелее. Ему, Вовке. На себя наплевать.

Ходасевич вернулся через три с половиной года. Беззубый, тощий, больной и растерянный. Честно пытался собраться. По специальности не брали. Пошел санитаром в морг – и там стал пить. Много было не нужно, через два года Вовка был уже законченным алкашом. Бороться за мужа у Таньки сил не было, да и за себя тоже, и они стали пить вместе. Бедный Мишка поначалу бился с родителями и пробовал их лечить. Не смог. Махнул рукой и уехал в Монголию, в степи, с геологической экспедицией, куда его устроил «дядя Илюша».

Городецкий почти не бывал у Ходасевичей. Смотреть на происходящее было просто невыносимо. Танька, озлобленная, тощая, неприбранная, пьяненькая, жалкая до спазмов в горле, кричала с порога:

– Что пришел, режиссер хренов? Побахвалиться? Порадовать нас успехами? Ну, расскажи! Поделись. – Она садилась на шаткую табуретку и клала ногу на ногу. – Что в мире нового? Как Париж? Как Нью-Йорк? Какая у вас нынче машина, уважаемый патриарх от искусства?

Вовка валялся на диване и вяло пытался заткнуть жену. Танька распалялась еще больше. Вовка, махнув рукой, засыпал.

Однажды она, провожая Городецкого, прижалась к нему тощим, почти детским тельцем и прошептала, дыша прямо в лицо застарелым перегаром:

– Пошли со мной в ванную, а? Я столько лет не нюхала нормального мужика! Пожалей!

Городецкий, залившись по самую макушку горячей, злой и жалостливой кровью, отпихнул ее:

– Допилась ты, мать. Может, в больницу, а, Тань?

Она пьяно расхохоталась:

– Поверил, да? Ну и балбес ты, Городецкий! Чтобы я, да тебя… После моего Вовчика!

И плюнула ему в лицо.

Он выскочил за дверь и бросился прочь, словно от чумы.

Потом начались пьянки с соседями-уголовниками. В одной из них Таньку, повздорившую с собутыльниками, зарезал сосед. Вовка, на минуту протрезвев, бросился на того с кухонным ножом. В итоге три трупа и конец их несчастной жизни.

Это был второй друг Городецкого. Пожалуй, даже первый по близости духа.

На похороны он не пошел. Причин не искал, не пошел, и все. Не мог на это смотреть. Ни на неузнаваемого Вовку, ни на Таньку с порезанным лицом. На подъездных плакальщиц и сплетниц. Не мог подумать и про поминки. Какие поминки! Накроют стол в коридоре и зальются водярой. И снова кого-нибудь ткнут ножом. Дай бог, не насмерть. А если и насмерть – то тоже ерунда. Жизнь там стоила полкопейки, и никто за нее не держался.

Про Мишку он вспомнил спустя пару недель. Никто не мог его найти и вызвать, кроме него, Городецкого. Только он знал номер Мишкиной партии. А он забыл! Забыл, что у Вовки и Таньки есть сын Мишка. А может, и хорошо, что забыл? Еще одна травма для несчастного парня – знать всю правду и наблюдать завершение страшной истории.

Мишку, кстати, он встретил спустя много лет, тот окликнул его на улице. Городецкий обернулся – кто мог окликнуть его «дядя Илья»? Узнал его сразу, Мишка стал очень похож на Вовку. Те же пронзительные серые глаза, тот же упрямый рот.

Они обнялись. Мишка рассказал, что через два года после смерти родителей ему дали квартиру в Тушино. И еще спустя пару лет он женился. Теперь он, отец двух дочерей, по-прежнему мотается с партиями, любит работу свою, а жену и девчонок обожает. Городецкий дал ему свой телефон, но Мишка так и не позвонил.

Вспоминая Ходасевичей, он думал, что не сделал для них самого главного. Например, мог устроить Вовку на работу. На студию, к примеру. Талантливый и толковый Ходасевич освоил бы любую профессию начиная от гаффера, бригадира осветителей, или дольщика, того, кто катает тележку с оператором, или кабельщика, какая разница… И Таньке тогда, во время Вовкиной отсидки, не деньги надо было носить, а помочь. Устроить в монтажную, например, или к гримерам. Девчонки ее бы всему научили. И еще на студии был медпункт. И как раз в то время ушла на пенсию врачиха Инна Львовна. Место, конечно, пустовало недолго, уже через дня три в кабинете сидела молодая восточная красотка с серьгами до плеч. Говорили, чья-то любовница.

Он мог похлопотать за Таньку. И вполне вероятно, что шеф его бы послушал, влияние Городецкого было тогда вполне ощутимым. Мог, но не стал. Хотя однажды об этом подумал. А потом быстренько проскочила другая мысль: Танька – человек конфликтный, всегда лезет на рожон, улыбаться и шутить не умеет. И будет она как бельмо на глазу. Никому не нужна несчастная, больная и плаксивая женщина. К кому претензии? Правильно, к нему. К тому, кто протежировал. Вот и не захотел лишних проблем. Уговорил себя, что Вовкину семью он не бросил. Взятки гладки. И еще: мог, наверное, попробовать Вовку лечить. Тогда уже появились «торпеды», зашивались все кому не лень. Он предложил Вовке как-то попробовать, тот ответил, мол, потом как-нибудь. Больше Городецкий не предлагал, не до того было. То работа, то Фаечка, то Артур. Потом Магда. А вскоре уже появилась Стася.

* * *

– А третий друг? – спросила Анна. – Ты же сказал, что их было трое. Трое самых близких друзей. Про Комара и Ходасевича я поняла. А кто третий?

– Третий… – протянул Городецкий и помолчал. – Третьим был Сашка. Сашка Ткаченко.

– Тот самый? – удивилась она.

Он кивнул:

– Он, мечта всех особ женского пола Страны Советов. Раз даже ты про него знаешь… Да, мой друг. Не такой близкий, как Вовка, и даже не такой, как Комар, и все же друг.

Подумал и добавил:

– Да, разошлись. Знаешь, как расходятся люди по жизни? Вот так и мы. Без причин, жизнь развела. Вот как это называется.

– И ты никогда об этом не пожалел? Ну, все же последний друг, – удивилась Анна.

Он ответил:

– Жалел, не жалел… Какая разница? Был конфликт, вполне рядовой. Я бы даже не назвал его конфликтом. Я в одной своей картине его не снял, и он напрягся. Очень ему туда хотелось. И типаж подходил. Только вот возраст… Не годился уже тогда Ткаченко на роль молодого любовника, к полтиннику ему было, а мне был нужен герой не старше тридцатника. Обиделся, предъявил претензии. Я кивал и соглашался. Потом предъявил свои аргументы. Он вроде бы мою правду принял и согласился. Но осадок остался. Мы по-прежнему встречались, ездили друг к другу в гости, ходили в кабаки, даже съездили как-то в Юрмалу на машине. Фильм, кстати, тот, где я Сашку не снял, оказался удачным. Мне кажется, что это Ткаченко больше всего и задевало. Говорил, что слабоват был только главный герой. Ну, может, и так. Все твердил: а что, я бы сыграл хуже твоего Венички? И где он сейчас, твой Вениамин? А я-то здесь, на олимпе! И ничего не потерял, только приобрел. Он и вправду тогда снялся у нашей знаменитости, и снялся удачно. Вот что его задевало? Знаешь, все мужики-актеры ревнивы, как бабы, и так же тщеславны. Иногда, по пьяной лавочке, он мне все это припоминал, вроде шутил. Наверное, его обидело то, что не взял его друг, то есть я. Ну а потом был еще эпизод.

Городецкий замолчал. Мимо прошла стюардесса, и он попросил у нее бутылку вина.

– А потом? Что было потом? Ты сказал, что был еще эпизод! – настаивала Анна.

Он покачал головой:

– Да, вот оно, твое профессиональное «рытье арыков». Хватку не ослабляешь, молодец, детка!

Она слегка покраснела:

– Илюш, просто закончить надо! Ну, ты меня тоже пойми!

Он кивнул:

– Понимаю. Так вот. Я снял его в своем предпоследнем фильме. Фильмографию мою ты изучила, уверен.

Она с готовностью кивнула и нажала на кнопку диктофона.

– Короче говоря, – громко начал он, – короче говоря… Господи, как же ты мне надоела!

Она видела, что он разозлился, и, словно оправдываясь, жалко улыбнулась и дотронулась до его руки.

Он дернулся и быстро заговорил:

– Итак, я снял его в «Западне». Фильм, как ты знаешь, был неудачным и кассу не собрал. Было полно критических статей и всего такого прочего. Меня чихвостили все, кому не лень. Зато сколько я доставил счастья коллегам. Просто не передать! Сколько нарисовалось счастливых и довольных рож, сколько я выслушал тогда утешений, сколько увидел сладеньких и умильных улыбочек!

А этот дурак Ткаченко на меня обиделся, представляешь? Сказал, что я испортил ему репутацию. А он мне так доверял, оказывается! Словом, почти сломал ему карьеру. Я, разумеется, ответил очень резко. В общем, почти подрались… Ну, и после этого – сама понимаешь. Он, кстати, репутацию свою потом восстановил. А я – нет, – жестко закончил Городецкий и залпом допил остатки вина.

– Он восстановил? – переспросила Анна.

Он кивнул:

– Да все нормально у него было. Долго снимался, почти всегда удачно. Женился, завел ребенка. Жена молодая и милая. Короче, все хорошо.

Она убрала диктофон в сумку и тоже посмотрела на часы. Загорелась табличка «Пристегните ремни».

Она пристегнулась и откинулась на спинку кресла. Закрыла глаза. Ей захотелось поскорее очутиться на земле. Все-таки полетов она побаивалась, особенно посадок и взлетов.

* * *

Он тоже боялся посадок и взлетов. Правда, об этом никто не знал. Он посмотрел на нее и увидел, как она побледнела и сжала в ниточку губы. Но за руку, чтобы приободрить, ее не взял. Был зол, очень зол на нее и, разумеется, на себя. Повелся, старый дурак! Закрутил роман на старости лет! А она и рада стараться! Лезет со своей статьей, как последняя прохиндейка. Все надеется: вот сейчас, сейчас, разговорю, разжалоблю. Больно ему, тяжело, неприятно препарировать свою жизнь и свои поступки. Вроде и зажило все давно… Ан нет, только ковырни – получи по полной. Снова кровит. И Вовку, и Комара, и Сашку Ткаченко. Ну, и всех остальных. Лильку-бедолагу, несчастную Ирму, Артура, Фаечку, Магду. И Стасю.

Но до Магды и Стаси она не доберется никогда. Вот туда попасть он ей точно не позволит. Туда всем дорога закрыта. И висит там замок, трехпудовый, ржавый, но крепкий. Такой же, как и на его душе.

Устал он от нее? Да просто устал. Хочется побыть одному. А ведь она сейчас наверняка поедет к нему. Может, сказать? Обидится. Не поймет, что он привык быть один. И что сейчас это просто необходимо, как воздух. А может, и бог с ней? Обидится – разобидится, как говорила его мать.

Он покосился на нее и снова почувствовал раздражение. Зачем он пустил ее в свою жизнь, прошлую и настоящую? Зачем?

* * *

Дошли до самой большой его лжи, самой гнусной, самой отвратительной. О Стасе и ее дочке. И его дочке тоже.

Стася появилась на той предпоследней картине, где он снимал Сашку Ткаченко. Той самой, неудачной. Тогда, кстати, уже появилась и Женя, только возникла на горизонте, как его участковый врач. Это была самая отвратная пора в его жизни. Даже после гибели Ирмы казалось не так тяжело, молодость, надежды и планы… А тогда все летело в тартарары как-то отвратительно быстро. По всем фронтам: работа, здоровье, нехватка денег, запутанная личная жизнь. Магда с ее душащей любовью (как он устал от нее тогда!), влюбленная Женя, готовая в любую минуту прийти на помощь и умереть возле него. И Стася. Молодая, прекрасная, наивная и влюбленная. Перечеркнувшая одним махом всех его женщин – так она была невозможно хороша и чиста душою. Разумеется, влюбился. Думал, что это – точно в последний раз.

Красоткой Стасю назвать было сложно: ни волос по пояс, ни длинных ног, ни пышного бюста. Роста она была невысокого, сложения хрупкого, мальчик-подросток. Короткая стрижка, открывающая нежный затылок и тонкую детскую шею. Серые глаза вполлица и «буратинистый» рот, как она сама говорила. Вечная проблема с обувью, не в «Детском мире» же покупать! А голос был низкий, хрипловатый, волнующий. Когда Стася нервничала, то моментально бледнела. Очень тонкая, прозрачная кожа, боялась солнца – сгорала моментально, даже нежарким подмосковным вечером, поэтому носила кепку-«гаврош», которая ей очень шла.

Стася была из хорошей семьи: дед-ученый, академик, бабушка из дворян. Они и воспитывали внучку, заменив богемных родителей-художников. Внучку забрали в полтора года, когда бабушка услышала от малышки длинную, минуты на полторы, матерную тираду. Родители не возражали, дочь им была явно в тягость. И из прокуренного и шумного полуподвала девочка попала в огромную квартиру с прислугой, водителем и тишиной. Такой тишиной, от которой она, привычная к гвалту и шуму, долго не могла уснуть.

Она ела на завтрак овсянку, рыночный творог, а на обед – диетический суп из парной телятины и рыбное суфле с клюквенным киселем. И это после постоянных и привычных бутербродов с ливерной колбасой и магазинного кефира! Ей читали книжки и заставляли слушать пластинки с классической музыкой. Девочка ерзала, капризничала и засыпала. Бонна гуляла с ней в парке по четыре часа. В четыре года Стася начала заниматься французским и фортепиано. Бабушка водила ее в театры и в Зал Чайковского. Там она, сильно расстраивая старушку, немедленно засыпала. А вот в Третьяковке, куда привела ее бабуля, девочка онемела и сразу застыла как соляной столб и перед «Боярыней Морозовой», и перед «Явлением Христа народу», и перед «Рощей» Куинджи. И в следующем зале, и в следующем. Умная бабушка поняла, что кровь не водица, папаша-то непутевый – довольно известный график, да и жена его – художник-оформитель детских книг. Ах, если бы не гуляли и не прожигали жизнь! Да и бог с ними! У нее есть внучка, и уж тут она постарается.

И девочка поступила в художественную школу. Уже в шесть лет.

Родители появлялись редко, они то разбегались по новым семьям, то снова сходились и опять были счастливы. Нравы у них царили… «Господибожемой», – как любила приговаривать бабушка.

На лето девочку вывозили на дачу. Дом был огромный, темноватый, гулкий, прохладный в самую страшную жару и теплый в самые лютые холода. Стася жила в комнате с печкой в сине-белых изразцах, блестящих, как глазурь на прянике.

Пока был жив дед, о деньгах в семье не говорили. Дед умер, когда Стасе исполнилось шестнадцать. Дачу забрали, была служебная. Квартира, конечно, осталась. Да и денег дед оставил достаточно.

Бабушка резко сдала и стала быстро слепнуть. Через год после дедовой смерти Стася читала ей вслух, как когда-то она ей, маленькой. Девушка легко поступила в Строгановское училище. Но студенческая жизнь обошла ее стороной: надо было гулять с бабулей, кормить ее с ложечки, мыть и расчесывать ей жиденькие волосы. Старушка причитала, что испортила внучке молодость, а Стася бежала после лекций скорее домой – сердце разрывалось от боли и тоски. Институт она бросила на третьем курсе – бабуля уже не вставала, она пролежала почти четыре года. Стася работала дома. Весь дедов кабинет, огромный, почти в тридцать метров, был завален холстами и подрамниками, теперь там была ее мастерская. Денег хватало. Бабушка почти ничего не ела, просила только «жидкого», и ей было все равно, чай это, кефир или суп, а Стася к еде была равнодушна: бутерброд с сыром и чай – вот единственная гастрономическая радость. И еще яблоки, обязательно твердые, до зубовного скрипа и кислые, такие, чтобы сводило скулы и рот наполнялся густой слюной.

Когда бабуля отошла (она именно отошла, тихо, во сне, с улыбкой на лице), Стася совсем растерялась: никого на свете у нее не осталось. Родители не в счет, они давно жили в Германии и пили и развлекались уже там. Звонили раз в полгода и, перебивая друг друга, взахлеб рассказывали дочери про местные красоты, природу, музеи и «обалденное пиво с жареными колбасками». Стася хоронила бабулю вдвоем с Прасковьей, их бывшей прислугой. Родители, которым она отправила срочную телеграмму, приехать, конечно, не могли: граница была еще на замке, и билеты в райскую жизнь покупали в один конец.

Надо было работать. Зарабатывать. На хлеб с сыром, чай, трусы и майки, новую куртку, ботинки, потому что старые уже протекали… А еще квартплата за огромную квартиру. Без высшего образования Стасю никуда не брали на работу, даже в кружок при жэке.

Помогла, как всегда, случайная встреча: сын бабушкиной приятельницы устроил ее на киностудию художником по костюмам. На отсутствие диплома закрыли глаза, блат – великое дело.

В Городецкого Стася влюбилась сразу, как только он появился на площадке и уселся, слегка поерзав, в режиссерское кресло. Она не могла отвести от него глаз. Это, конечно, тут же все заметили и стали подшучивать над ней и над ним. Если бы не эти подколки, он, наверное, не обратил бы внимания на худенькую девицу с фигурой подростка, в клетчатой смешной кепке и с сигаретой в углу большого яркого рта.

Снимали под Ивановом. Лето стояло жаркое и дождливое: до полудня нещадно палило солнце, а затем истерично бушевали грозы. Темное, набухшее небо разрубали пополам ослепительные короткие молнии.

Работа срывалась, Городецкий нервничал, орал на актеров, ассистентов, гримеров, осветителей – на всех. Актеры обижались. Остальная публика тоже обижалась, но виду не показывала. Обстановка на площадке тяготила всех, его самого в первую очередь. Он понимал, что не прав, понимал, что никто ни в чем не виноват. И еще понимал, что то, что он пытается снять – с такими усилиями, с такими проблемами, с такими скандалами, с таким отчаянием, – полное и законченное дерьмо. И это было самое страшное.

Однажды в очередной вынужденный по причине дождя выходной Городецкий увидел в окно гостиницы ее с рюкзачком за спиной. Он раскрыл окно и окликнул.

– Далеко? – коротко и невежливо спросил он.

Она остановилась, побледнела и прошелестела:

– В Плес. На экскурсию.

Он скомандовал:

– Подожди! Я с тобой.

И через пять минут вышел на улицу.

– А что там, в Плесе? – хмуро поинтересовался он.

Она залепетала:

– Волга, Левитан, соленая рыба.

Он неожиданно рассмеялся:

– Ну, если рыба и Левитан…

В Плесе неожиданно оказалось солнечно и сухо, и она натянула по самые глаза свою дурацкую кепчонку. Они гуляли по горам, удивляясь неожиданной местной гористости. Побывали в музее Левитана, посидели на берегу и, проголодавшись, вкусно поели в столовой. Возвращаться к «врагам» не хотелось.

Он лег на траву и сказал:

– Я бы тут остался. Навеки. А ты?

Она снова побледнела, закусила губу и тихо ответила:

– Я бы тоже. С вами. Если навеки…

Он приподнялся с травы, внимательно посмотрел на нее и привлек к себе. От нее пахло земляникой и молоком, совсем как от малого ребенка. Так крепко и так «навеки» его еще никто не обнимал, никогда. Даром что руки, сплетшиеся вокруг него, были тонкие, невесомые, почти детские.

Заночевали они в какой-то полутемной избе, пахнувшей чем-то кислым и прелым.

За три рубля – какие это деньги за счастье? А то, что это было счастье, он ни минуты не сомневался.

Утром надо было возвращаться. К людям, которых он почему-то стал ненавидеть еще сильнее.

Ехали молча, крепко держась за руки. Она отвернулась к окну. И не поворачиваясь, тихо, почти неслышно спросила:

– Что теперь будет?

Он вздрогнул, пожал плечами и, словно удивившись, ответил:

– Да ничего. А что, собственно, должно быть?

Она только кивнула в ответ. Минуты через две, когда смогла кивнуть.

Они делали вид, что ничего не случилось. Он – умело, мастерство не пропьешь. Она старалась не попадаться ему на глаза. А когда они все же неожиданно сталкивались, она опускала глаза и снова покрывалась, словно молочной пеной, нездоровой бледностью.

Однажды Городецкий, оглянувшись, схватил ее за руку.

– В Плес не желаете? – довольно гнусно осклабившись, осведомился он.

Она вздрогнула, но руки не выдернула.

– Я в Москву уезжаю, – пролепетала она, – по делам.

Он удивленно вскинул брови:

– Какие у нас дела, интересно? Встреча в верхах? Или, может быть, пылкое любовное свидание?

Она опустила голову:

– Какое свидание… Просто дела. Домашние.

– Отменить, – хохотнул он. – Режиссер не отпускает. Ясно?

Она молчала, не поднимая на него глаз.

– Никаких дел, – оживился он. – Впереди – два выходных. У Фирсовой заболел ребенок, и она укатила домой. У нас перерыв. А в перерыве у нас Плес.

Она вздохнула и обреченно кивнула.

Поехали на машине. Заехали в Кострому, в Иваново и добрались до Плеса. С погодой не повезло: зарядили дожди, размокли дороги, и темное низкое небо не обещало ничего веселого.

Они поселились у той же бабки. Теперь, правда, она уступила им главную комнату, «зал». Там, кроме печки и старого, пахнувшего мышами буфета, украшенного пожелтевшими кружевными салфетками, стояло и «ложе», так бабка назвала свою кровать, видимо главную ценность. Кровать была и вправду хороша: на двух пуховых перинах, с горой подушек и думочек, с кружевным подзором и плюшевым ярко-синим покрывалом «в лебедях». Такое же точно висело и у кровати, на выеденной жуком стенке.

Бабка отбыла, весело подмигнув на прощанье. В подполе обнаружились картошка, банки с грибами и соленья – устрашающего размера огурцы, мелкие зеленые помидоры и полупустая кадушка с кислой капустой.

Городецкий присвистнул:

– Не пропадем!

А Стася опять побледнела и спросила:

– А разве можно? Мы ведь не спросили хозяйку. Некрасиво как-то…

Он отмахнулся:

– Оставим старушке рублей пятнадцать, этого ей хватит на полгода. Не объедим, не волнуйся. Иди-ка, дорогая, чисть картошку.

К вечеру в доме стало прохладно и сыро. Городецкий пытался растопить печь. Не получилось! Он злился, чертыхался, клял деревню с ее «удобствами».

Стася сказала:

– Брось, это дело нелегкое. Не замерзнем.

Он бросил коробок на пол и посмотрел на нее:

– Обещаешь?

Она кивнула.

Они оставались там, пока не приехала хозяйка. Три ночи. Три ночи в сырой, непротопленной избе. Три ночи на душных и жарких перинах. Три ночи непрерывно стучащего в подслеповатое оконце дождя. И три ночи такого счастья и такой нежности!

Она задыхалась от этого счастья и этой нежности. Он целовал ее в тонкое запястье, в ямочку на сгибе локтя и в колючий затылок.

Ему показалось, что прошлого не было. Не было мутной, бестолковой и неправедной жизни. Позади – одна пустота. Он забыл всех своих женщин, словно после тяжелого наркоза выпал огромный кусок жизни, и вспоминать не хотел. Эта девочка зачеркнула все одним махом: движением тонкой и горячей руки, трепетом густых и темных ресниц, губами, шепчущими бесстыжие и сумасшедшие слова, от которых даже он, прожженный гуляка и бабник, бледнел и задыхался.

На площадке их встретили молчанием. Ему показалось, что Сашка Ткаченко даже злобно покосился.

Теперь Стася жила у него в номере. За их спинами, конечно, шептались и злобствовали. Ему было наплевать, а вот она переживала. Отработав, бежала в номер и, пока он не возвращался, на улицу не высовывалась.

Однажды поймал на себе взгляд Ткаченко.

– Не сгорю, не пылай очами! – бросил он ему.

Сашка дернулся, и на его лице появилась брезгливая и злая гримаса.

– Зачем это тебе? – спросил он. – Не наигрался?

Городецкий пожал плечами:

– Видимо, нет. А тебе что за печаль? Или завидки берут?

– Сволочь ты, – процедил сквозь зубы Сашка. – Что, не понял, с кем дело имеешь? Девочка эта не из твоих шалав!

– Может, из твоих? – прищурился Городецкий.

Сашка сплюнул, махнул рукой и пошел прочь, что-то бормоча.

Экспедиция кончилась, они возвращались в Москву. Он довез ее до дома, улыбнулся:

– Ну, пока? – и посмотрел на часы.

Она кивнула и, посидев с минуту в машине, открыла дверь и вышла на улицу. В зеркало он увидел, как она стоит, замерев, и смотрит ему вслед.

Он удивился, когда дней через пять вдруг ощутил такую острую тоску, что, несмотря на поздний вечер, быстро слетел по лестнице, ждать лифта было невыносимо, и бросился в Неопалимовский.

Она открыла не сразу, встала на пороге босая, заспанная, в детской смешной, тесноватой пижамке с веселыми вислоухими зайцами. Он крепко обнял ее и уткнулся носом в ее жесткую макушку. Она задрожала и, прижавшись к нему, вдруг горько, громко причитая, расплакалась. А он все гладил ее по голове и утешал, словами, которыми утешают малых детей.

И все-таки он от нее уставал. Уставал от ее неожиданного и глухого, странного и непонятного ему молчания, от торопливого, захлебывающегося шепота, от безмолвных и печальных глаз, которые были красноречивее любых, самых откровенных, слов. Ему было хорошо с ней, но… Устав от Магды, он и представить себе не мог, что сможет снова ринуться в пучину новых, серьезных и глубоких отношений. А с ней, со Стасей, получилась бы именно пучина: волны, шторм, воронки и омуты. Он понимал, она – женщина страстей, а вся эта детскость, мягкость и покорная молчаливость – ерунда.

И снова сбегал. Пропадал на недели. Не звонил, да и она не звонила. Но он чувствовал: она всегда рядом и смотрит на него неотрывно, словно все время чего-то ждет. Того, чего он дать ей не может.

Он вспомнил, как заболел. Грипп, тяжелейший, выматывающий, с не спадавшей температурой под сорок. Ничего не помогало. Он задыхался, захлебывался от кашля до рвоты.

Позвонил ей. Она тут же примчалась, разохалась и начала хлопотать. Суетливо и бестолково. Сбегала в магазин и притащила какой-то дурацкой, совершенно неподходящей еды: черного хлеба, сыра, зеленых мандаринов, он не мог на это даже смотреть.

– Свари бульону, – попросил он.

И она… И смех и грех. Запустила в кастрюлю курицу, забыв ее ощипать и вытянуть горло с кишками. Это был тот еще бульончик! Обхохочешься… А было ведь не до смеха.

Глянув в тарелку с чем-то сизым, дурно пахнувшим, он тяжело и хрипло прокаркал:

– Ну ты, мать, даешь! Ни украсть, ни посторожить.

Вызвали врача. Пришла женщина лет сорока с небольшим. Невысокого роста, слегка полноватая, с милым лицом. Милой тихой среднерусской красотой, успокаивающей и умиротворяющей. Врач померила ему давление, потрогала прохладной рукой лоб, с укором посмотрела на тарелку с нетронутыми бутербродами и, качнув с осуждением головой, мягко сказала:

– Каши на воде, слышите? Клюквенный морс, слабокислый и теплый. Печеное яблоко или тертый банан. И можно бульон на третьей воде.

Стася засуетилась и бросилась в кухню. Вернулась с тарелкой «бульона».

Врачиха посмотрела на нее, как смотрят на умалишенных.

– На третьей воде, – со вздохом повторила она. – А это, – она брезгливо поморщилась, – свиньям и то стыдно.

Дала указания, не «сиделке», та явно у нее доверия не вызывала, а больному. И объявила, что зайдет завтра.

На следующий день она пришла и достала из индийской разноцветной кожаной сумки термос с прозрачнейшим светло-янтарным бульоном, двухлитровой банкой клюквенного морса и паровыми куриными кнелями.

Он почувствовал дикий, почти нестерпимый голод и, совершенно не стесняясь чужой женщины, набросился на эти волшебные яства и смел все в считаные минуты.

Стаси тогда не было дома, улетела куда-то на пару часов.

Участкового врача, добрую самаритянку, как он назвал ее тогда, звали Евгения Семеновна. Женя. Которая стала потом его последней женой.

* * *

Они вышли из самолета. Анна выжидающе на него посмотрела.

– Домой? – нарочито весело спросила она.

Он кивнул:

– Разумеется.

И, подходя к стоянке такси, спрятал глаза и, закуривая сигарету, виновато спросил:

– Ань, а давай ты к себе?

Она непонимаюше посмотрела на него и тут же смутилась:

– Надоела?

– Да брось, – отмахнулся он. – Просто устал. Хочется побыть немного в одиночестве. Привычка, что тут поделать. Не обижайся, ладно?

Она, чуть подумав, кивнула:

– Да не вопрос. Только, Илюша, а статья? Ну, ты же понимаешь! Попов ждать не будет, а дедлайн уже послезавтра. А мне еще вычитывать, править, монтировать…

Она увидела, как у него заходили желваки, и чуть отпрянула назад.

– Да плевать мне на твоего Попова и на твою статью! – закричал он.

Она оглянулась: люди, стоявшие вокруг них, дружно повернулись на крик.

– И на меня тоже? – спросила она.

Он картинно раскинул руки:

– Видишь, какая умница – сама все сказала. Достала! Не все кишки еще перед тобой вывернул? Не все тебе выложил, да? Еще пару жареных фактов, душещипательных историй, немножко грязи, откровений, лжи и раскаяния? Сплетен побольше – читатель будет доволен! Ну а уж Попов будет просто счастлив и денег отвалит. Да, милая? И все пожалеют бедного неудачника! И ты вместе с ними, а? Я не прав? Ловко, милая, ах как ловко! Правду говорят, вы сейчас такие, куда там пираньям!

Он развернулся и пошел прочь. Она опустилась на чемодан и расплакалась.

* * *

Зайдя домой (руки тряслись так, что он долго не мог справиться с замком), он распахнул настежь все окна, плюхнулся в кресло и громко сказал:

– Все. Хватит. Наигрался. А не пошли бы вы все…

Сердце ныло так, что он испугался. Нашарил впотьмах валидол, разгрыз прохладную таблетку, забыв, что Женя учила «рассосать», и рухнул на неразобранную кровать, радуясь, что наконец остался один.

Потом, вдруг вспомнив, швырнул об пол мобильник и вырвал из розетки шнур городского. Все. Тишина. Надо спать.

По потолку медленно проползла тень от проезжающей машины, загудел на площадке лифт. Он закрыл глаза и повернулся на правый бок. На левом лежать было больно. «Не проснусь, и к лучшему», – подумал он. Хорош. Нагулялся. Наотрывался. Покуролесил. Больше некуда.

* * *

Она кое-как добралась до дома. Увидела в окне свет и застонала. Так надеялась, что отец на даче! А теперь придется общаться, докладывать о поездке на море, ускользать от вопросов «с кем», «как» и «почему». Просто невыносимо сейчас никого видеть.

Повезло: отец спал и просто забыл выключить свет на кухне. Она тихо проскользнула в свою комнату, разделась и, борясь с искушением принять с дороги душ, улеглась в постель. В голове было пусто. Ни единой мысли – только обида и боль. Все понимала: устал, возраст, привычка к одиночеству… И все же он не имел права так ее обижать!

Она заскулила, как щенок, и укуталась в одеяло. Завтрашнего утра она боялась: с утра все снова нахлынет и обрушится водопадом: обида, горечь, тоска… И снова обида. Разозлиться! Вот что надо непременно сделать! И она стала всячески его поносить: «старый дурак», «рваный башмак», «неудачник», «завистник», «бабник»… Что там еще? Как еще дискредитировать своего любовника? Она так увлеклась придумыванием обзывалок, что неожиданно уснула.

* * *

Женя ему нравилась. Она никогда не опаздывала, никогда не паниковала, на любую ситуацию реагировала спокойно: все решаемо, кроме смертельных болезней. Слушала она внимательно, не перебивая, чуть покачивая головой, и всегда, из самого сумбурного рассказа, выцепляла самую суть, именно то, на что следовало обратить внимание. Советовала как бы невзначай, мол, а если попробовать. И еще у нее было отменное чувство юмора. Чудесная привычка – всему найти смешное объяснение. И он сразу успокаивался.

Отношения у них были самые дружеские. Она приходила с визитом и заодно приносила «что-нибудь полезное и восстановительное».

– О вкусном надо забыть, – объявляла она, вытаскивая из сумки баночки и судочки. – Полезное никогда не бывает вкусным.

Он не соглашался. Все эти тертые морковки, тушеные капустки, индюшачьи биточки на пару, брусничные морсы и творожные запеканки казались ему вершиной кулинарного творчества. Женя привозила с рынка полулитровую банку козьего молока, жирного, желтоватого, с острым запахом, и убеждала его в «колоссальной полезности» этого продукта. Только потом он узнал, сколько оно стоило.

Однажды она смущенно попросила разрешения «немножко прибраться», объясняя это тем, что «поправиться в такой пыли и грязи просто невозможно». Мертвый воздух! Он тоже смутился и пытался ее отговорить. Но после уборки пол стал пахнуть влажным и чистым деревом, сквозь прозрачные окна наконец «был виден белый свет» – и ему показалось, что и вправду дышать легче.

Однажды Женя рассказала ему про свою жизнь. Приехала она из Средней России, из маленького городка с «Лениным в серебре и с отбитым ботинком» на главной площади города, гастрономом с пустыми прилавками, тополями на пыльных улицах, запахом сургуча и овсяного печенья. Институт она окончила в городе неподалеку, а на родину пришлось вернуться – ждали пожилые родители. Мечтала «поднять» районную больницу, но карьера не задалась: главный врач пил и на нововведения не соглашался. Пили все: медсестры, нянечка и местная знаменитость, хирург Петров. Петров и стал ее мужем примерно через полтора года. А Женя стала его наивной женой, уверенной, что истинная и жертвенная любовь излечит его от буйного пьянства. Разумеется, ошиблась, да поздновато: родился сын Славик, и она, врач, обнаружила у ребенка врожденную сердечную патологию.

Биться за мужа и за сына одновременно сил не было. И она выбрала сына. Съездила в столицу, попала к светилам, те вынесли вердикт: операция после подросткового возраста, а пока наблюдаться и беречь.

И разумная Женя, не заезжая домой (надо беречь силы), осталась в Москве. Никакого мужа, никаких сборов, вещей и никаких разводов. Осталась с одним чемоданчиком – пара белья, два платья, вещи Славика и два полотенца. Повезло: устроилась на работу, и заведующая, отличная тетка, выхлопотала комнату в общежитии. Потом повезло еще больше: одна больная «с большими возможностями» устроила Славика в чудесный садик. Женя работала на полторы ставки, а по вечерам, когда сторож запирал поликлинику, снимала белый халат, надевала синий, «технический», и мыла этаж – шестнадцать кабинетов плюс два туалета. Боялась только, что увидят больные.

Никогда не унывавшая Женя вызывала у Городецкого не просто уважение, она вызывала искреннее, неподдельное восхищение.

Когда он немного окреп, она повела его в Сокольники, крепко держа под руку, как больного отца или брата. Он быстро устал, и они присели на лавочку. Женя открыла сумку и достала два бутерброда с ветчиной и термос с горячим сладким чаем.

Он отвернулся и сглотнул комок. Так о нем не заботился никто и никогда. Даже мама, хотя маму он помнил совсем плохо.

А Стася из его жизни все еще не уходила. Появлялась к вечеру, садилась у него в ногах, что-то мурлыкала, забиралась под одеяло, прижимаясь к нему всем своим горячечным, словно воспаленным, телом, и шептала о своей любви. Однажды он отстранил ее и довольно грубо спросил:

– А что такое любовь, по-твоему?

Она растерялась и задумалась. Потом, словно обрадовавшись, стала перечислять:

– Любовь – это нежность. Прикосновения. Трепет. Скука без тебя. Мысли об одном тебе. И никого больше на всем белом свете. Твое и мое тело… Любовь – это я и ты! Еще: один сон на двоих.

– Да? – притворно удивился Городецкий. – И только?

– А разве этого мало? – искренне удивилась Стася.

– Для меня – да, – отрезал он. И добавил: – Любовь – это забота. Впрочем, ты, скорее всего, этого не поймешь. – И жестоко припечатал: – Никогда.

Женю он не хотел. Понимал, что все ее неоспоримые человеческие достоинства – огромная ценность, но воспринимать как любовницу… Да нет! Ее можно было рассматривать только как жену. И через год с небольшим сделал ей предложение.

А спустя три дня на пороге возникла Стася и сообщила о своей беременности.

Он выслушал ее и, не вдаваясь в подробности, вынул из кошелька деньги.

– Когда договоришься, отвезу, – сказал он. – Только предупреди заранее.

– Благородно, – кивнула она и, не взяв деньги, побежала по лестнице вниз.

Он вздохнул, захлопнул дверь и вспомнил всех чертей сразу. Виноватым себя он не чувствовал: Стася клялась, что принимает какие-то «стопроцентные» таблетки. Значит, специально, такой хитрый женский ход. Надоело. Такое хорошо в молодости, когда есть запал и силы играть. А он уже навидался – и истерик, и слез, и шантажа.

Ему теперь надо другое: омлет по утрам, бульон на обед, чистые рубашки, носки стопочкой. Крахмальный пододеяльник и свежий чай в подстаканнике. И газета на тумбочке у кровати.

Да, ему нужны спокойствие, доверие и уверенность в завтрашнем дне и в человеке, который рядом. Кончились половецкие пляски.

Он подошел к телефону и набрал Женин номер. И очень обрадовался, когда она подошла к телефону. Неподдельно обрадовался, искренне.

* * *

Ткаченко возник рано утром, совсем рано, часов эдак в семь. Городецкий застыл у открытой двери, протер спросонья глаза и наконец спросил:

– Что, сдурел? С бодуна, что ли?

Сашка, с перекошенным от ярости лицом, шагнул в прихожую, оттерев хозяина плечом, и наконец выдавил из себя сквозь зубы:

– Ну и гнида же ты, Городецкий! Даже не гнида, дерьмо!

Илья поднял брови и покрутил пальцем у виска.

– Допился, – констатировал он. – Понимаю. – Потом пошел на кухню, открыл кран с холодной водой и вежливо осведомился: – Чайку?

Сашка влетел на кухню и схватил его за грудки:

– Ты что, не понял, сволочь?

Городецкий оторвал Ткаченко от себя и, искренне удивляясь, спросил:

– Ты о чем, Сашуля?

Ткаченко плюхнулся на стул.

– Ты так и не понял?

– Не-а.

Сашка ухмыльнулся:

– Не понял. Все ты понял, гад! А если «не очень», то я объясню.

Городецкий уселся напротив, закурил сигарету, положил ногу на ногу и произнес:

– Слушаю.

– Слушает он! – снова взорвался Сашка. – А про девочку эту послушать не хочешь?

– Про девочку? – снова удивился Илья, разумеется поняв все с первой минуты. – Про какую такую девочку, изволь уточнить.

– Уточняю! – взревел Ткаченко. – Про девочку Стасю, помнишь такую или забыл?

– Господи, – тяжело вздохнул Городецкий, – а тебе-то какая печаль?

На каверзный вопрос незваный гость не ответил и спросил:

– Жениться на ней собираешься? Ребеночка признавать? Она же вся в соплях, вены пыталась резать!

Городецкий брезгливо поморщился:

– Вот именно, вены резать. Вот от этого бреда я и сбежал. Ты это способен понять? Лилька с ее пьянками, Магда с ее депрессиями. Теперь эта со своими венами… Устал я, Ткач, от бабских штук! Понимаешь? Молодость это… Игрушки. К тому же вранье, мерзкое, дешевое вранье. Говорила, что предохраняется, пьет таблетки. Я ведь никого не обманывал, Ткач, ни загса, ни попа с кадилом не обещал и про детей тоже все объяснял. Хватило с меня Артура! Неудачное от меня потомство выходит, да и поздновато мне. Никому я не врал, поверь!

– А что теперь делать? – Ткаченко поумерил пыл. – Девчонка одна, без родни, избавляться от ребенка не собирается. Тебе молодость надоела? Так тащи в койку пенсионерок! Наверняка обойдешься без беременностей и «дешевого бабского вранья».

Городецкий встал к закипевшему чайнику, бросил в свою чашку три ложки растворимого кофе и обернулся на Сашку:

– А ты женись на ней, Сань! Такая хорошая девочка, как ты говоришь. А она и вправду хорошая, Сань. Так тебе кофе или все-таки чай?

Ткаченко вскочил, опрокинув тяжелый стул, и выбежал в прихожую.

– Советчик! Чтоб ты сдох, сволочь! Ничего хорошего от тебя! – выкрикнул он на прощанье и громко хлопнул дверью.

Городецкий открыл холодильник, пару минут изучал его содержимое и наконец достал сыр «Виола» и докторскую колбасу. Потом спокойно и размеренно сделал три бутерброда, поудобнее уселся в любимое кресло, бросил взгляд на опрокинутый стул и, тяжело вздохнув, развернул газету. Никто не помешает ему позавтракать – ни дурные вести, ни экзальтированные бабы, ни их сумасшедшие адвокаты. Он не ведется на эти игры, слишком для этого зрел и опытен. А этот… защитник несчастных и угнетенных сам на бедную птаху запал. Просто запал, и все. Вот странно, между прочим! Такой Сашка красавчик, а бабы от него никогда не помирали! Зойка, первая жена, ушла к неизвестному и нищему оператору. От такого-то звездуна! И Галка была, припомнил он, гримерша. Красивая баба, глаз не оторвать. Он за ней пару лет бегал. Галка была не из недотрог и особенно этого не скрывала. А вот Ткаченко не дала, сама говорила. Значит, с изъяном красавец, не иначе. Бабы, они такое нутром чуют…

О том, что Ткаченко и Стася поженились, он узнал от Милки Смелковой, своего помрежа, с которой у него был когда-то краткий необременительный роман. Ткаченко он не видел лет пять, не сталкивались, и так бывает. А когда столкнулись, Городецкий вяло и неохотно кивнул, а Ткач не ответил, шарахнулся в сторону, как от прокаженного.

Однажды дошли слухи: живет семья Ткаченко мирно и тихо, Сашка совсем не пьет и обожает дочку свою так же, как и жену.

Несколько лет спустя, оформляя пенсию в собесе, он встретил Ткача. Тот держал за руку худенькую девочку-подростка с короткой стрижкой и серыми глазами. Ткаченко его не видел, а он, Городецкий, спрятался за стеной и, затаив дыхание, разглядывал девочку. «Ничего общего, – облегченно подумал. – Вылитая мать. А может, вообще не моя? Кто этих баб поймет!»

В общем, утешился как мог, отлично понимая, что Стася не из таких и девочка – его дочь. Хотя тогда это уже не имело никакого значения.

* * *

Проснувшись утром, Анна поняла, что идти на работу просто не может. Ноги не понесут. И еще разговор с Поповым… «Буду валяться», – решила она и снова закуталась в «кокон». В конце концов, отпуск кончается завтра.

Она заметила, что отец осторожно заглянул в комнату и, тяжело вздыхая, зашаркал на кухню. Скоро оттуда раздался запах любимых оладий – и Анна, путаясь в одеяле, кое-как встала и поплелась на кухню.

На часах было почти двенадцать, когда она позавтракала, выпила две чашки крепкого кофе и, приняв душ, решила все же позвонить на работу. Долго никто не брал трубку, наконец ответила Марина Кравец, «золотое перо» отдела и фаворитка начальства.

– Ты что, не в курсе? – трагически прошептала она. – Босс уволил Попа!

– Шутишь? – спросила Анна. – Ты вообще в своем уме?

– Слава богу, не в твоем! – бодро отбилась Кравец. – Тут вообще такое…

И стала перечислять всех уволенных.

– А ты? – поинтересовалась Анна. – Еще не достали?

– Левкова, блин, я беременная, – усмехнувшись, ответила Марина. – А беременных у нас, как известно, не увольняют.

Анна, не выпуская из руки трубки, включила айпад. У журнала сменился владелец, и пошла мести «новая метла». Уволили более сорока человек, как говорилось в новости, «сорок твердых и опытных профессионалов».

Она удивилась своей реакции: никакой паники, наоборот, облегчение. Не надо оправдываться перед Поповым, не надо трепетать, краснеть, выслушивать оскорбления и угрозы.

Чудеса нашей жизни: казалось, Попов так крепко сидел, что говорили, что он «пришкварился задницей». И бывший владелец его обожал. Вот она, наша жизнь…

– Пап! – крикнула Анна. – А может, рванем на дачу? Яблок соберем? Или в лес, за опятами?

Отец тут же возник на пороге ее комнаты.

– Ой, Анютка! Я мигом! За полчаса соберусь! – заторопился он, боясь, как бы дочь не передумала.

– Да не спеши, – благородно остановила его она. – Мне теперь некуда торопиться.

* * *

От свадьбы Женя отказалась. Какая свадьба в их возрасте?

Он познакомился со Славиком, своим новым пасынком. Славик его разочаровал: бледный, тощий, в очках – типичный отличник, «ботаник», презираемый одноклассниками. К тому же он оказался стеснительным и зажатым.

Женя очень нервничала и с опаской поглядывала на Городецкого. Ничего не обсуждали: он подъехал к общежитию и помог вынести вещи, два небольших чемодана.

Вела она себя, как всегда, крайне тактично. Двигать мебель в квартире не бралась, перевешивать шторы – тоже. Своими вещами дом не заполняла, все убрала в шкаф и в комод. Только в коридоре прибавились женские туфли и Славкины ботинки да в ванной на полочке встали в аккуратный рядок баночки с кремом, шампунем и маленький флакончик духов. Он понюхал: совсем простые, кажется, польские. И это почему-то его очень тронуло.

На следующий день он отправился в ГУМ и у знакомой из отдела парфюмерии выпросил флакон настоящих французских духов и банку крема, черную, лаковую, с золотой розой.

– «Ланком», – уважительно заметила продавщица. – От себя отрываю!

Он чмокнул ее в щеку и поклялся в вечной любви. Девочка зарделась и пробормотала:

– Дождешься от вас!

Городецкий рассмеялся и на выходе «оторвал» у спекулянтки клеенку, тоже блестящую, в мелких розочках и с пластиковым кружевом по краям. «Женька порадуется!» – подумал он и заторопился домой.

Он так и не смог привыкнуть к ее реакции. Вместо радостных возгласов – тяжелые вздохи, плач:

– Ну зачем? Зачем ты так потратился? Мне ничего не надо! Я и так оглушительно счастлива!

И снова слезы.

Потом она смеялась:

– Илюшка! Я – из другого мира! Ты про таких, как я, фильмы снимал, а близко нас никогда не видел.

Он и вправду таких не видел. Бескорыстных, честных до глупости трудяг, бессребрениц, никогда не жалующихся на судьбу. Таких независтливых. Так не бывает, чтобы женщина, с ее природным злоязычием… А оказалось, бывает, к тому же ему досталась. Везунец, называл его когда-то Комар.

Полюбить Славика он так и не смог. Хотя старался, ради Жени старался. А она, умница, все понимала и ни разу его не попрекнула.

– Ты не обязан, – замечала ему на все, что касалось ее сына.

Не обязан, а делал! Например, когда подошло время операции, Городецкий поднял пол-Москвы, пошел на поклон к медицинскому начальству (его имя еще помнили). Устроив парня в лучшую клинику, он, нерадивый «папаша», отвалил женщине-хирургу Ирмины серьги, бриллиантовые треугольнички с яркими изумрудами посредине. Потом выбил путевку в санаторий в Анапу, им вдвоем, с матерью.

Спустя несколько лет, когда их с Женей жизнь явно (для него, по крайней мере) катилась к концу, он поучаствовал в еще одном деле пасынка: тот проиграл приличные деньги.

– Ради Жени, – жестко объяснил Городецкий, протянув нужную сумму.

Только ради нее, чтобы она не узнала, какой идиот ее сын, заплатил все долги. Женя, к счастью, так ничего и не узнала.

Он этим не гордился. Просто было жаль жену, хорошего и несчастного человека. Несчастного из-за него, Городецкого. А он ведь так хотел, так старался. И снова не получилось.

* * *

Жизнь Анны Левковой стала похожа на жизнь ее отца. Они переехали на дачу. Настоящая осень, промозглая, с колючими дождями, ветрами и утренним холодом, никак не наступала. О ней напоминали только пожелтевшие листья, которые отец яростно и упрямо сгребал каждое утро. В саду гулко стукались о землю яблоки, и отец, кряхтя, собирал их по два раза на дню. Яблоки стояли на террасе, подгнивали, и сладкий и прелый запах разносился по всему дому и саду. Отец варил повидло, но яблок не становилось меньше. Уже не хватало банок, но отец все резал их дольками и варил в большом тазу, а после складывал в пластиковые бутылки, обрезанные наполовину. Анна пыталась его остановить. Бесполезно, банки множились, и она перестала поднимать эту тему.

Рано утром отец уходил за грибами, и когда дочь просыпалась, точно не раньше одиннадцати, из кухни уже тянуло запахом грибов, жареного лука и картошки.

Вечерами они смотрели телевизор, долго пили чай и молчали. Отец не задавал вопросов, и она была ему за это благодарна.

Зато объявилась мать. Долго тараторила про «волшебный отдых», пятизвездочный отель, устрицы на ужин и про пианиста за белым роялем.

– Наконец живу как человек, – заключила мать и нехотя спросила: – Ну а что там у вас?

В голосе ее слышалось легкое презрение и даже брезгливость.

– Да что там у вас может быть? Сидите в своем курятнике? Ну-ну… Ну ладно этот старый утюг. А ты? Молодая женщина! Без удобств, с этой дурацкой печкой!

Мать продолжала возмущаться и негодовать, Анна молчала, понимая бессмысленность возражений.

Потом пошли разговоры про «личную жизнь» и прямые вопросы.

– Сообщу, – пообещала Анна, – непременно сообщу. Успеешь сшить вечернее платье.

– От тебя дождешься! – фыркнула мать и закончила разговор.

«Совсем чужая, – подумала Анна. – Как это странно: женщина, родившая меня в муках, кормившая грудью, купающая меня в ванночке, водившая меня по музеям и сидевшая у моей постели в болезни… Ничего. Совершенно ничего. Не о чем говорить, незачем встречаться. Ведь мы даже не скучаем друг по другу!»

Потом вдруг подумалось: «Ах, если бы у меня была дочь, девочка! Я бы так постаралась! Господи, как бы я постаралась быть ее другом, оберегать ее от всех забот, заслонять, прикрывать… Биться за нее не за жизнь, а на смерть! Но дочки у меня не будет. И сына не будет. Никогда».

Про работу не думалось. Решила, через месяц-другой. Да и какой из нее работник! Размазанная, как варенье по столу, растертая в мелкую крошку, растекшаяся прокисшим киселем баба. Зеркала она избегала, знала: ничего хорошего там не увидит. Тусклые волосы, тусклые глаза, тусклое лицо.

Она не страдала так, как обычно страдает брошенная женщина. Понимала, что все должно было закончиться. Только не так быстро, не так неожиданно. Обида почти поглотила страдания. Только гулкая пустота внутри, как будто из нее вытащили все содержимое. Пустота, но не легкость: тяжело поднять руку, тяжело встать с кровати. Хандра накрыла, как душное одеяло во сне, сбрасываешь, а потом мерзнешь и снова его натягиваешь. «Так и просплю всю зиму, – решила она. – Укроюсь потеплее и просплю. А к весне, может быть, проснусь. Или нет. Какая разница?»

Телефон она отключила. Была уверена, что он не позвонит, а всех остальных слышать не могла. По нему она скучала. Вспоминала подробности, мелочи, на которые обращают внимание только влюбленные. Закрывала глаза и вспоминала его лицо, словно проводила пальцем по скулам, подбородку, бровям и губам.

А потом… Совсем свихнулась. Поехала в город и купила его одеколон. Надушила свой свитер и… стало легче. Странно, но легче. Так она с ним прощалась, медленно, постепенно, осторожно. Так, казалось ей, легче. Слез не было, только тоска. А тоска – знакомое дело. И это пройдет. Только когда?

А ночью все равно повторяла одними губами:

– Илюша, Илюша.

И, тихо всхлипывая, засыпала.

* * *

Ничего нового. Абсолютно ничего. Очередная подлость. Впрочем, подлость ли? Разве он что-нибудь обещал? Разве клялся в вечной любви? Сулил долгий совместный век и прочие сладости? Нет, нет и нет! Ничего похожего! Он был честен с нею, он предупреждал: ничего не выйдет.

А она, легкомысленно, как все молодые женщины: «А пусть будет как будет. После нас – хоть потоп, что отпущено – мое». Ладно, раз так. Что же ему, отказываться? Не отказался, правильно.

Ах, как же хотелось быть честным! Именно честным, а не жестоким и бессердечным. Все, хватит «анализов». Как говорила Магда, анализы несут в амбулаторию. Освободи свою голову, Городецкий, освободи свою совесть, освободи свое сердце, если они у тебя еще остались. Нет, сердце-то точно имеется, болит, сволочь, так жмет по ночам, что не спится. А может, это совесть? Но при чем тут она? Ты не бросил старую и немощную женщину, ты не оставил младенца. Ты… да ты молодец, Городецкий! Устал, надоело – пошла к черту. Что ты там говорил ей о любви?

Ладно, смешно философствовать на эти темы в твоем возрасте и с твоим опытом, Городецкий! Ну, разрешил себе, и ладно. Она проживет. В молодости все страдания имеют другой градус. И он проживет. Не впервой. Хотя сволочь он, конечно, последняя. А не надо ей было лезть со своей статьей! Не надо было ворошить. Скучал по ней сильно, так, что сердце начинало болеть еще больше. Пару раз чуть не набрал ее номер, чтобы услышать хрипловатое «слушаю».

– Почему не «алло»? – удивлялся он. – Старческое какое-то «слушаю».

Она смеялась:

– Ну я же слушаю!

– Мы из разных времен, – сказал он однажды.

Она удивилась:

– А разве это так важно? Разве другое не главное?

– Пока, – уточнил он, – только пока главное другое. Но скоро все обязательно переменится, и ты еще вспомнишь мои слова.

Она протестующе замотала головой.

А он пригрозил ей пальцем:

– Вспомнишь, куда ты денешься!

Все правильно. Именно сейчас, вот на этой ноте. И то, что обидел, тоже правильно. Так ей будет легче. Он знает.

* * *

Со второй половины октября наконец зарядили дожди. В доме стало сыро и зябко: печка остывала почти мгновенно, как только в ее ненасытную утробу переставали подкладывать дрова.

Однажды утром, за завтраком, отец, не глядя на нее, произнес:

– Собираемся, Анюта. Давай, давай, по-быстрому. Хватит тут потолок коптить. Пора начинать жить. Сегодня – в Москву! Иди, начинай свои сборы.

Она молча пошла в свою комнату. Все правильно. Пора начинать жить.

Через пару часов собрались. Укладывая все эти невозможные бесчисленные банки с повидлом и грибами в багажник, она уже чувствовала зуд нетерпения: скорее в Москву, скорее домой! Отмокнуть в горячей ванне, пойти в парикмахерскую, постричься покороче или даже перекраситься, например в блондинку или ярко-рыжую. Всякие СПА, массажи, шоколадные обертывания. Покрасить ногти красным лаком и купить белое пальто.

И наконец, на работу. Как хочется на работу! К людям, в офис, пахнущий ковровым покрытием. Пить кофе из кофе-машины и закусывать сушками, болтать с коллегами, кокетничать, бегать после работы в кино или зависать в суши-баре.

В Москву!

Отец сидел на заднем сиденье, поддерживая руками свои сокровища.

– Ну и что будем делать со всем этим? – спросила дочь, кивнув подбородком на ценный груз. – Может, у «Пятерочки» встанешь и поторгуешь? Рублей по тридцать за банку.

Отец, помолчав, тихо и виновато ответил:

– Маме отвезешь. Она любит с печеньем.

Анна вспыхнула от стыда. Поняла: ничего не проходит. Все, что мы носим в сердце: обиды, боль, тоску и любовь, – это навсегда. Никуда не деться.

* * *

В начале девяностых все окончательно полетело в пропасть. По павильонам шлялись крысы, с неохотой уступая дорогу актерам и режиссерам, непонятно что искавшим в этой могиле. Киностудия напоминала загробный мир – странный и пугающий. Повсюду валялись разбитые декорации, сломанная мебель, болтались рассохшиеся двери, гулко хлопали дверные рамы.

Храм мечты превратился в холодный кошмар.

Городецкий понимал, что не он один такой. Как-то поймал машину и узнал в водителе Вальку Коркина. Валька Коркин, красавчик, бонвиван в разноцветных бархатных пиджаках, к тому же совсем неплохой актер, – «бомбит», натянув на лоб дешевую кепчонку!

– Узнают, – сквозь зубы процедил Валька. – Все равно узнают. А куда деваться? Жена молодая, ребенок. Двое от первого брака. На памперсы и на хлебушек, – горько пошутил Валька.

Городецкий мучительно размышлял, как дать Коркину деньги. Тот взял, не моргнув глазом. Нет, покраснел. Побалагурил для отвода глаз. А потом посуровел и повторил:

– А куда деваться, Илюх? Выживать-то надо. Радуйся, что у тебя в порядке жена и никаких детей. Можно лечь и лежать. А что, заслужили!

Валька задумался.

– А ведь есть что вспомнить, Илюха!

Городецкий согласился:

– Правда. – И грустно добавил: – А у других и этого нет.

И рассказал Коркину подробности о коллегах. Кто в Турцию за куртками, кто «бомбит», а кто и хаты чужие метет. Например, С. А ведь какая была баба! Просто Бриджит Бардо нашего разлива. Думали ли мы с тобой, а, Илюх? Любимцы фортуны!

Валька написал на бумажке свой телефон. Городецкий вышел из машины и, оглянувшись, бросил бумажку в урну у подъезда. Ни к чему. Неудачник притягивает неудачника. Сейчас осталось одно – ныть. А ныть вместе не хочется.

Он тогда еще подумал: «А чем я хуже? Да и в лицо меня не знают, мне легче, чем Вальке». Сел в машину и начал кататься. Оказалось, непростое дело. Надо знать точки, хлебные места. Стоять и ждать. Наматывать километры, пытаясь увидеть поднятую руку, – одни расходы. Да и цену объявить не умел, наглости не хватало. Женщин и стариков подвозил просто без денег, объявляя им, смутившимся, что сегодня проводит благотворительную акцию, ну или что ему просто «по пути».

Помотался с месяц, выгребая по вечерам из карманов засаленные бумажки, а потом Женя ему сказала:

– Хватит, Илья. Проживем! Слава богу, во врачах все еще нуждаются. Забудь это. – И кивнула на деньги, лежавшие на комоде. – Не надо так себя корежить. Прокормимся. А ты не должен потерять себя, Илюша! Ты – достояние!

Он, не глядя на нее, пошел в ванную и там разревелся, как девчонка. От жалости к себе, от бессилья, от Жениного благородства.

Был один звонок, от дальнего знакомого. Знакомый подвизался на телевидении. Предложил почитать сценарий. Нет, не полный метр, так, телевизионная бурда, столовский кофе. Он взялся читать. Затошнило после первого листа. После второго захотелось сунуть в глотку два пальца, а после третьего – застрелиться. Через пару дней позвонил приятель. Неподдельно удивился:

– Отказываешься? Да и кто сейчас читает фамилии в титрах?

Городецкий, забыв о приличиях, послал его отборным матом. А знакомый не обиделся, заржал:

– Ну, ты даешь, маэстро! Тут ведь у нас очередь из таких, как ты! Я ведь тебе по дружбе…

И Женя его кормила все эти годы.

Пока он не объявил ей, что их семейная жизнь закончилась.

* * *

Он тогда впал в такое отчаянье, в такую тоску… Женя старалась как могла. Готовила его любимые блюда, приносила из проката дорогие сердцу картины. Пыталась вытащить его погулять. И молчала, не лезла в душу. Ни одного плохого слова. Ни одной промашки с ее стороны, ни одной оплошности. Не женщина – ангел…

А видеть ее он больше не мог. Задыхался от ее заботы и благородства. Почти перестал есть от стыда. Впервые в жизни он оказался настолько несостоятелен, впервые сел женщине на шею. Даже свои провалы и неудачи с двумя последними фильмами он не воспринял так остро, со всяким бывает. Впрочем, «семейных» отношений с женой у них давно не было. Были соседские, дружеские. Да, именно так: теплые, дружеские отношения двух старых друзей. Его-то устраивало, а вот каково было ей… Но разве он думал об этом? Разве хоть однажды в жизни кто-то интересовал его больше собственной персоны?

Когда он объявил о своем решении, она почти не удивилась. Только сказала:

– Подумай, Илюша. Выживать вдвоем легче.

– Прости, – ответил он, не поднимая глаз. – За все прости. Но так будет лучше.

Выяснять ничего не стали, не тот человек его, теперь уже бывшая, жена.

Он объяснил, как и что будет. Его большую квартиру в центре они разменивают на две. Хорошая «двушка» – им, Жене и Славику, «однушка» – ему.

Женя, конечно, запротестовала:

– Какое отношение мы имеем к твоей квартире?

Он отрубил:

– Будет так. Точка.

Разменялись почти мгновенно. Женя варианты рассматривать отказалась, смотрели Городецкий со Славиком. А она тихо и незаметно собирала вещи.

Будущая квартира бывшей жены его интересовала. А вот своя – абсолютно нет. Смотреть ее поехали Женя с сыном. Приехала расстроенная:

– Просто выселки!

Умоляла его не торопиться и поискать еще.

Выселки? Отлично! Даже риелтор, ушлый молодой человек, с интересом разглядывал Городецкого, как подопытную крысу.

Однажды не удержался, спросил:

– А может, не надо так резко, Илья Максимович?

– Не твое дело, приятель, – глухо ответил Городецкий. – Вот уж точно не твое.

Риелтор хмыкнул и пожал плечами, мол, дело хозяйское. И заключил, что режиссер идиот или блаженный.

Первое – наверняка. А вот второе – дудки! Выгода со сделки получалась приличная, деньги шли ему, Женя о них даже не знала. Хватило на несколько лет.

Уехав на выселки, он действительно не горевал – ни по старой квартире, ни по бывшим друзьям. Словно разделил свою жизнь на ту и эту. Там – талантливый режиссер Илья Городецкий, здесь – заурядный, не выделяющийся из толпы дядька. Зато никто его не трогал, не звонил в дверь, не заявлялся нежданно-негаданно, не окликал на улицах, разве знакомых встретишь в этакой глуши?

Вот и славно, все как задумано. Все получилось.

Кроме самой жизни.

Телефон он вообще решил не включать, но бывшая жена его уломала. Поддался. Впрочем, и здесь она была, как всегда, корректна.

Умница Женя понимала: Городецкий не смог пережить позорного, как он считал, провала и краха. Не смог приноровиться к новым реалиям, как приноравливались другие. Сначала она думала, что те, кто приспособился, сильнее. А потом поняла: нет, достойной жизни у них не было, как ни крутись, а вот унижений они получали сполна. Значит, прав был Илья, что тихо ушел, удалился. Не хотел, чтобы его видели слабым, раздавленным.

Даже она, Женя, – потому что гордый. Разъехавшись с ним, она впервые ощутила себя избавленной от чужого настроения, мнения, взгляда. От забот и чужих капризов. Впервые вздохнула свободно и начала жить. Славик, спасибо Илюше, был здоров и неплохо устроен. К тому же он рано женился и переселился к жене. Сама Женя работала на полставки в районной больнице. Не хлопотно, а при любимом деле. При ее скромных потребностях хватало на все. В театры она брала билеты на галерку, в кино – на утренние сеансы, книги покупала в мягкой обложке. Она входила в квартиру и каждый раз со сладким замиранием сердца гладила стены и благодарила бывшего мужа.

Ее одиночество теперь было ее успокоением и заслуженной наградой. Выходило, что в результате все были счастливы.

* * *

Анна старалась не унывать: рассылала резюме, купила два новых платья – и совсем перестала спать ночью. Утащила у отца пару таблеток снотворного – тот же эффект. Прочла в Сети, что это называется истощение нервной системы. Надо идти к врачу. А так не хотелось…

Решила, что проспала на даче полтора месяца и выспалась на пару лет вперед. Организм подустанет – и снова начнет спать. Тем более что такое бодрое состояние ей даже нравилось – после спячки на даче. Бодра и готова к подвигам. Так ей казалось.

* * *

Он позвонил ей в конце ноября. На улицах уже лежал и не таял снег, в городе ставили огромные елки. Еще без украшений, они предупреждали: поторапливайтесь, не опоздайте, праздники на носу!

Анна взяла трубку после пятого звонка.

– Слушаю, – как всегда, сказала она и кашлянула.

– Простудилась? – заботливо осведомился Городецкий. – Все бегаешь небось с голым пузом.

Предложенный тон разговора она не поддержала.

– Ты по делу? – сухо осведомилась Анна.

– Ну, в общем, да, – неспешно протянул он. – Решил поинтересоваться: журнальчик-то вышел с твоим сочинением? И как получилось, увлекательно? Советуешь почитать на досуге?

Она помолчала и, вздохнув, сообщила:

– Так. Первое. Журнальчик не вышел. И мое, как ты изволил выразиться, сочинение – тоже. По причине моего увольнения, кстати, ну, это так, к слову. Так что не беспокойся, никто твоим откровениям не удивлялся, ни одна живая душа. А на досуге почитай, например, ну… «Горе от ума». Или роман «Идиот». Это не про тебя, разумеется, просто название хорошее.

Она собралась бросить трубку, но услышала его вопль, почти стон:

– Ань! Подожди! Ну пожалуйста!

Она молчала. Он, смутившись собственного порыва, попробовал отшутиться:

– Остришь? Молодец! Умница! Значит…

Закончить не успел.

– Ничего это не значит! – выкрикнула она. – Ничего! Слышишь! Кроме одного.

– Не уточняй! – взмолился он. – И если можешь – приезжай. Поскорее!

* * *

Перед самым Новым годом весь снег растаял, словно стадо коров слизало. Снова чернел мокрый асфальт, по утрам опять стало темно и мрачно. И все же почти все торопились купить подарки, работали елочные базары, вечерами вовсю переливались огнями красавицы-елки, и город затопляла иллюминация.

Эта зима была самым счастливым временем в их жизни. Они не ругались и не спорили, не поддевали друг друга и не стремились задеть или уколоть. Они просто наслаждались и втайне от друг друга благодарили судьбу за этот подарок.

Они могли разговаривать ночь напролет, и оба были прекрасными и внимательными слушателями. Они не комментировали поступки и промашки собеседника, берегли время. Они были на равных – он, прошедший все огненные рубежи и все поражения, вкусивший от жизни самых сладких плодов и познавший крах, и она – такая молодая, но уже умеющая оценить накал страсти и накал горя. Пережившая предательство. Почти впавшая в душевную болезнь.

Они спали ночью, крепко обнявшись, словно боялись, что злая сила может их разлучить. Они гуляли по улицам, взявшись за руки, словно дети. Вместе готовили ужин, вслух читали газеты и книги.

И снова, словно подростки, нетерпеливо ожидали ночи – чтобы опять обняться, прижаться друг к другу и мечтать, чтобы утро не наступало.

Однажды ее осенило:

– Илюша, давай напишем о тебе книгу! Материал уже есть, хоть и немного. Говорить будешь ты. Никаких вопросов, я только буду записывать.

Он посмотрел на нее и покрутил пальцем у виска:

– Дура ты, Аня. Ну кто я такой, чтобы обо мне – книгу?

– Ты? – оскорбилась она. – Ты – глашатай поколения! Поколения непокоренных. Бунтарей, а не приспособленцев. Да-да, это мы, нынешние, – приспособленцы, а вы – поколение людей, живущих по совести. Людей, которые отдавали последнее ради дружбы. Дающих в долг без особой надежды на возврат. Любящих от сердца и пьющих от сознания своего бессилья. Не спившихся от безысходности, что было проще всего, или спившихся, какая разница! Не продавшихся за медный грош. Пусть книга будет не о тебе – о твоем поколении честных и бескомпромиссных романтиков. Ведь у вас не было никаких надежд, а вы все равно жили и творили. И никто-никто еще не сделал лучше вашего. Потому что искренне. Никто еще не сделал тоньше, душевнее, трогательнее, откровеннее и безнадежнее! То, что сделали вы, – на века. И никто вас еще не смог переплюнуть.

Он посмотрел на нее и покачал головой:

– А я и не знал, что ты – такая дура. Забудь. В каждом времени есть герои. Свои герои. И не делай их из нас, бога ради!

Новый год они встречали на даче. Сначала почти целый день растапливали печурку. Точнее, растапливал он, а она суетилась на кухне.

– Илюша! «Оливье» непременно! Какой Новый год без него? Даже не спорь!

Стол был небогат по сегодняшним меркам. «Оливье» (и тот с колбасой), селедка под шубой и жареная курица. Бутылка «советского полусладкого».

– Анька! Ты – колхоз! Кто ж из приличных людей пьет полусладкое?

Про десерты забыли. И тут пригодилось яблочное повидло. Намазывали толстым слоем на отсыревшее и крошащееся «Юбилейное» печенье и радовались.

Он встал, чтобы сказать тост, и картинно кашлянул.

– Не надо, Илья! – остановила его Анна. – Все ясно и так.

Снег выпал только второго января, а потом посыпал так отчаянно, словно извинялся за прошлую погоду.

Они пытались гулять по лесу, но снег был рыхлым и глубоким, а городская обувь для таких прогулок не подходила. Валенки нашлись только огромные, отцовские. В них Городецкий колол на участке дрова. Смешно колол, неумело. Анна подглядывала в окно и смеялась.

На даче они прожили почти весь январь. Ехать в Москву не хотелось. Но кончились деньги, и он заторопился в город.

– Скоро пенсия, мать! Погуляем!

Приехав, она включила компьютер и увидела два приглашения на собеседование.

– Жалко, если тебя возьмут, – вздохнул он.

– Ты что? Побираться ведь скоро пойдем!

– Жалко, – упрямо повторил он. – Будешь по утрам уходить до самого вечера. Сколько потерянного времени! Боже мой!

Перед отъездом в Москву отпраздновали ее день рождения.

– Двадцать девять, – расстроенно проговорила она. – Ужас какой-то.

Он рассмеялся:

– А я думал, что ты умная, Анька! Ну не то чтобы был уверен, просто надеялся.

И протянул ей Фаечкин браслет, единственное, что у него осталось.

Она вскрикнула, тут же надела подарок на руку и запричитала:

– Какая красота, Илюша! Просто чудо какое-то! Старина, сразу видно. И такая работа дивная! Господи! Ведь стоит, наверное…

И снова ворковала, вертела браслет на руке и приговаривала, как любит старинное серебро.

А он сидел в кресле напротив и любовался ею. И мысленно поблагодарил Фаечку.

* * *

Ее взяли на работу. В небольшой журнал с большими амбициями. Денег предложили совсем немного, но было не до выбора.

Он ждал ее у окна. Завидев машину, бросался разогревать ужин и жадно требовал рассказов о прошедшем дне. Впервые в жизни он жил жизнью близкого человека. Впервые жизнь близкого его интересовала больше, чем своя.

Так они прожили зиму и весну. Весна пришла очень рано, и в апреле уже торопливо набухали почки и здорово пригревало слепившее по-летнему солнце. Мечтали. Сначала – дача. Она обещала приезжать туда после работы. Отец? Ужиться с ее отцом – проще простого.

– Это не удалось только моей матери, – горько сказала она. – Будете трескать вишневую наливочку на терраске. И ждать блудную дочь.

А в августе – конечно, море! Любое: Черное, Азовское, Средиземное.

– Поедем, а? – спрашивала она, заглядывая ему в глаза.

– Поедем, детка, поедем! С чего бы нам не поехать?

«Не сотворит же с нами подлость злодейка-судьба?» – но это уже про себя.

И вот лето уже почти подступило: отцвела черемуха, как всегда попугав холодами, и начала распускаться сирень. Она торопила его с дачей, а он все оттягивал, боясь встречи с так называемым тестем.

– Вот увидит он меня, и что? – опасливо спрашивал он.

Анна в ответ смеялась:

– Ну он не ждет от тебя просьбы на руку дочери, определенно. А все остальное… Вы, конечно, из разных племен. Но общий язык, полагаю, найдете. Отцу важно одно: прости за банальность, счастье его дочери. А все остальное – пустяк.

– Такой пустяк, – кокетничал Городецкий, – мы же с ним ровесники.

Мать откуда-то все узнала и срочно потребовала Анну «поговорить».

На сей раз встреча состоялась дома у маман, той нездоровилось. Дверь открыла немолодая женщина в белом переднике и темно-сером платье. Подала Анне тапки, и та отшатнулась от нее, пролепетав:

– Не стоит беспокоиться.

Мать возлежала на огромной кровати с резной спинкой. На тумбочке стоял чай с лимоном в изящной старинной чашке. На лице маман застыла гримаса боли и недовольства.

Без приветствий и вступлений она приступила к скандалу:

– Все знаю, как и то, что ты – сумасшедшая. Впрочем, гены есть гены. Твой Городецкий – трухлявый пень, алкаш и бабник, к тому же голодранец. Все профукал: квартиру, профессию, жен. Живет как сыч и всех ненавидит. Ты в своем уме? То, что ты законченная кретинка, я в принципе в курсе. Но даже я, твоя родная мать, потрясена.

Ну и так далее. Анна сидела в кресле, опустив глаза, и разглядывала свои ногти. Когда маман остановилась, чтобы перевести дух, Анна подняла на нее глаза и, посмотрев в упор, тихо и твердо спросила:

– Все?

Мать закашлялась и тонко вскрикнула:

– Люба!

В дверях возникла прислуга.

– Теплого молока, – трагически произнесла хозяйка и прижала ладонь к правой груди.

Анна встала и пошла к двери.

– Ладно, мам. Поправляйся! Надеюсь, ты не сильно хвораешь.

Мать привстала на локти и крикнула дочери вслед:

– Дура! Что ты делаешь со своей жизнью? Оглянись: как люди живут?

Анна обернулась:

– Люди? А, да, хорошо. Я очень рада за людей, особенно за тебя, мама.

Обуваясь в коридоре, она быстро огляделась. Темная дубовая мебель, бронзовые светильники с шишечками синего хрусталя, ковер, отливающий перламутровой нитью. Запах богатства и стабильности. Такие квартиры она видела в кино, скорее всего, в английских фильмах. Маман молодец! Чтобы в ее годы и при такой конкуренции сбылись мечты всей жизни! И так обходиться с прислугой! Словно и не было в ее жизни проектного бюро, переполненных электричек, очередей за куском колбасы и пятиметровой кухни в хрущевке.

* * *

Стали собираться на дачу. Анна обещала Городецкому, что будет приезжать ежедневно, после работы.

– Ну а пока меня нет, вы, мальчики, прополете огород и приготовите ужин! – шутила она.

– А корову не подоить? – усмехался Городецкий, кидая в чемодан старые шорты и майки.

– Когда заведем – пожалуйста, – серьезно кивала Анна.

– Слушай, а может, и вправду – кур, там, гусей, козу? Кто еще бывает? – вдруг серьезно задумался он. – Будем жить натуральным хозяйством, утеплим дом, и ты наконец уйдешь с работы. И будем мы вместе круглые сутки. Сколько мне осталось, Ань? Зачем палить время?

Она отмахивалась:

– Илюша! Крестьяне из нас – сам понимаешь. Что ты, что я… Одна надежда на папу.

Потом села на стул и задумчиво улыбнулась:

– А было бы здорово! Поправили бы домик, устроили бы камин. И на весь год. Лес вокруг. Папа бы пек нам оладушки к завтраку, я бы разводила цветы… А ты… – Она оглядела Городецкого и хмыкнула: – Ты, мой милый, как всегда, вредничал бы, капризничал, придирался и был бы недоволен жизнью.

Он внимательно посмотрел на нее и покачал головой:

– Нет, Анюта. Не так. Не как всегда и не как обычно. Потому что, Анька, я впервые бы был счастлив.

Переезд назначили на вторые июньские выходные, потому что Анна собралась в командировку. Небольшую, на три дня, – в Таллин на конференцию молодых экологов, которую ей предстояло освещать.

Он смотрел на то, как она собирает чемодан, и молчал, не выпуская изо рта сигарету.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Он отвернулся, но она заметила в его глазах слезы.

– Самолет, – смущенно пробурчал он. – Все время с ними что-то случается. Ну и вообще… Разлюбил я расставания к концу своей жизни, даже короткие.

– Это старость, Илюша, – заметила она. – Слезы, напрасные тревоги и все твои немотивированные огорчения. Я привезу тебе из Таллина копченой салаки и шоколадных конфет фабрики «Калев». Хочешь?

Он согласно покивал:

– Привези себя, Ань, и поскорее.

– А ты, мой любимый, носи на груди свой мобильник, слышишь? А то, как всегда, забудешь в ванной или в холодильнике, а мне волноваться. Слышишь, Илья? На груди!

Он покорно кивнул:

– На груди, Ань. На груди. Под самым сердцем. А в сердце ты, Анька. Одна ты.

* * *

В Таллине лили беспрерывные дожди, но на улицах все равно пахло корицей и кофе, а тоски и уныния не наблюдалось. Конференция была скучная, доклады занудные, и Анне хотелось поскорее вырваться на улицу и снова и снова вдыхать запах дыма из печных труб Старого города. Она и вправду купила копченой рыбы, шоколадных конфет и пару клетчатых байковых рубашек в подарок Илье и отцу. В последний вечер она безуспешно дозванивалась ему до глубокой ночи. Ну конечно, опять телефон на балконе или в ванной на стиральной машинке. Три дня пролетели мгновенно.

Сев в самолет, она блаженно прикрыла глаза и стала мысленно твердить: «Скоро я буду дома. И завтра мы помчимся на дачу». Ни одной тревожной мысли.

Дорога из аэропорта в город оказалась на удивление быстрой, к десяти вечера поток машин успел почти схлынуть.

На лестничной клетке было очень накурено – сильнее обычного. «Чертов люмпен, – подумала она про соседа, – хоть бы окно приоткрыл». Но приоткрыта была дверь в квартиру Городецкого. Она удивилась, но не особенно: так пару раз бывало, когда Илья выносил мусор.

– Старость, что поделаешь, милая! И даже диагноз: деменция называется.

– Рассеянность, – не соглашалась она. – Думаешь черт-те о чем!

Он согласно кивал:

– Вот именно. Черт-те о ком, так точнее. Конкретнее – о тебе.

Анна толкнула дверь и зашла в квартиру. Услышала сильный запах валокордина, и сердце тревожно забилось.

Было темно, она нащупала выключатель, щелкнула им и одновременно крикнула:

– Илья! Все в порядке?

Ответа не было. Она влетела в комнату и сразу включила свет. На диване спала пожилая женщина, покрытая пледом. Из-под пледа торчали ее пятка в светлом носке и седые кудряшки на затылке.

Женщина резко села и спустила ноги на пол. Она испуганно моргала и смотрела на Анну.

– Кто вы? – тихо спросила Анна. – Где Илья?

Женщина засуетилась, отбросила плед, стала нервно приглаживать волосы и одергивать помятую юбку.

– Я… – замялась она, – Евгения Семеновна, Женя. Жена Ильи Максимовича, в смысле бывшая.

Она замолчала, снова часто заморгала и, как рыба, тяжело задышала открытым ртом.

– Где Илья? – тихо повторила Анна.

Женя сделала шаг вперед, потом отступила назад и, опустив глаза, проговорила одними губами:

– Его нет, Анечка. Его больше нет.

Анна осела на стул, закрыла ладонью глаза и замотала головой, приговаривая:

– Да ну вас, не придумывайте, ради бога! Что за маразм? Как это нет?

Потом отняла руку от лица, внимательно посмотрела на Женю и выкрикнула:

– Врете? Хотите его вернуть, да?

Евгения Семеновна покачала головой:

– Нет, девочка, не хочу. И, увы, не вру. Умер Илюша сегодня ночью. Позвонил мне и сказал, что ему плохо. Очень плохо. Я вызвала «Скорую» и такси. Мы приехали одновременно. Все было ясно сразу: обширный инфаркт. Когда грузили в машину, прошептал, чтобы я встретила тебя. Чтобы ты… в общем, не испугалась.

Она замолчала и подошла к окну. Анна раскачивалась на стуле и тихонько подвывала.

Женя, не оборачиваясь, продолжила:

– Умер он по дороге в больницу. Обширная ишемия, кардиогенный шок, я думаю. Боли совсем не купировались. Ну а я осталась, чтобы встретить тебя. Вот и встретила.

Она подошла к Анне и обняла ее за голову. Анна завыла в голос, уткнувшись в Женину синюю блузку. Блузка пахла старыми, давно забытыми духами «Анаис-Анаис». Так когда-то пахло от мамы, когда мама у нее еще была.

Женя гладила ее по голове и что-то приговаривала. Анна не слышала. Она слышала только, как колотилось ее сердце и запах беды, перебивавший ее плач и запах знакомых духов.

* * *

Похороны она почти не помнила, всем занимались Славик и Женя. Анну они увезли к себе. Она лежала на Жениной кровати, свернувшись в позу эмбриона, и покорно принимала из рук Жени таблетки и капли. Женя пыталась накормить ее, но она соглашалась только на сладкий чай.

В день похорон светило яркое солнце и звонко, по-утреннему распевались птицы. Она боялась подойти к гробу, и Женя ее подвела почти насильно.

– Попрощайся, – настойчиво сказала она. – Так надо, девочка.

Она подошла к гробу, зажмурила глаза и провела рукой по его лицу.

Вокруг толпились какие-то пожилые, одетые в темное люди, которые с интересом ее разглядывали. Чьи-то лица ей показались смутно знакомыми, а может быть, показалось. Женя все время держала ее за руку, с кем-то здоровалась и иногда разговаривала. Анна услышала, как Женя объясняет кому-то, что она, Анна, его последняя жена и возлюбленная.

На кладбище кто-то вложил ей в руку кусок теплой и влажной земли. Она растерянно смотрела на черный ком, не понимая, что с ним делать. Потом, оглянувшись, поняла и кинула его вслед за всеми. Звук был мягкий, глухой и рассыпчатый, почти неслышный.

Потом Славик взял ее под руки и повел к выходу. До дома доехали на автобусе. В квартиру к Жене поднялись человек семь. Стол был накрыт, Женина невестка всех рассаживала и раскладывала по тарелкам еду. Анна сидела прямо, вытянув спину, и смотрела перед собой. Потом словно очнулась и обвела глазами гостей. Все увлеченно и сосредоточенно ели, подкладывали друг другу салаты, разливали водку. Постепенно нарастал гул разговора. Анна встала и вышла в прихожую. Вслед за ней вышла Женя. Анна попыталась открыть дверной замок, а Женя старалась ее удержать.

– Что ты, что ты! Просто так принято! И ничего страшного в этом нет! Поверь, девочка!

Анна замотала головой, разревелась и, наконец справившись с замком, выскочила на лестницу.

Она бежала по улице, причитая:

– Илюша! Ну как же ты мог! Как же ты мог! Так со мной… Разве так можно?

Потом, устав, присела на какую-то скамейку, немного посидела, поднялась, поймала такси и назвала свой адрес.

У двери она долго искала ключи, захлебываясь в слезах, наконец дверь открылась, и она влетела в квартиру. Скинув в коридоре все вещи, встала под душ – горячей воды не было. Сойдет и холодная, черт с вами! Полчаса Анна стояла под почти ледяной водой, и ей стало чуть легче. Дрожа, она вышла из ванной, расчихалась и подумала: «Как было бы славно, если бы была зима. Я бы распахнула все окна и легла на пол, а утром меня бы уже не было».

– Как было бы славно… – приговаривала она, ложась на диван.

И тут хлынул такой поток слез, что она даже удивилась, откуда в человеке такие реки и озера соленой воды. Дрожа от холода, кое-как доплелась до кухни, нашла полбутылки водки с пожелтевшей наклейкой, выпила ее из горла, теплую, почти не пахнувшую спиртом, утерла рот рукой и снова плюхнулась на диван.

Проснулась Анна через пару часов от тошноты, подкатившей к горлу. Вырвало прямо на ковер. Она бросила сверху отцовский махровый халат – убираться не было сил. Подумала, что отравилась старой водкой, которую отец держал для хозяйственных нужд, и тут же снова уснула, не слыша ни запахов, ни гула машин за окном, ни громкого клекота голубей, свивших гнездо и семью как раз под ее балконным окном.

«Хочется сдохнуть, – подумала она, засыпая. – Ох, как же хочется сдохнуть!»

* * *

Сама потеря, даже самая страшная, – это только начало. Самое тяжелое впереди – научиться с ней жить. Она понимала: сейчас она – легкая добыча для болезни, которая не раз уже ее посещала. И повода из нее выбраться уже не найдется. Кроме одного, единственного. Написать книгу. Книгу о нем, об Илье. Просто чтобы спасти себя.

* * *

Сколько дней она пролежала в темном забытьи, в черной яме кошмаров, засыпая и просыпаясь от частого стука своего сердца? Утро, день, ночь – какая разница? Доползала до туалета и снова валилась на диван. Потом, когда горло почти скрипело от сухости и боли, она медленно, по стенке, доходила до кухни и там жадно, захлебываясь, пила из-под крана. Болели растрескавшиеся губы, покрытые какой-то серой, словно грязной, коркой.

Разрывался городской телефон, мобильный давно сел и не подавал признаков жизни. Потом (или ей показалось?) звонили в дверь, нестерпимо громко стучали, словно коваными сапогами. Она закрывала голову подушкой.

Однажды она почувствовала на себе чей-то взгляд. Испуганно открыла глаза и увидела перед собой мать. Мать тревожно вглядывалась в ее лицо и, увидев, что Анна проснулась, осторожно погладила ее по спутанным волосам.

– Надо встать, девочка! – тихо, но твердо сказала она. – Надо встать и надо начать жить. По-другому не бывает. А для начала – душ.

Анна мотнула головой:

– Не хочу. Не буду. Не надо.

Мать помолчала и еще раз повторила:

– Надо, Анютик. Как бы тяжко ни было.

Услышав «Анютик», имя, которым ее называла мама только в далеком детстве, да и то нечасто, она вдруг резко села, отчаянно и громко разревелась и прижалась лбом к прохладной материнской руке.

Слезы не останавливались, но впервые они были не так тягостны. Впервые она почувствовала облегчение, словно слезы смыли крупицы гари с ее души. Совсем чуть-чуть, а стало легче.

Кое-как мать дотащила ее, по-прежнему ревевшую, до ванной и поставила под душ. Мыла ее мочалкой, осторожно, как моют младенцев. Потом, обтерев Анну мягким полотенцем, бережно, словно боясь причинить боль, отвела ее в комнату и уложила в только что перестеленную постель.

Анна задремала и проснулась от запаха куриного бульона. Мать кормила ее с ложки, как когда-то в далеком детстве. Анна осторожно, одними губами, слизывала с ложки бульон, а мать дула на ложку и подбирала капли, упавшие на подбородок.

Потом она уснула. Но это был совершенно другой сон, без кошмаров, без страха проснуться, без гулкого сердцебиения у самого горла, без ледяного пота и холодных вялых рук. А когда она проснулась, мама по-прежнему сидела у ее кровати.

Мать долго уговаривала ее поехать с ней, в ту самую «английскую» квартиру ее мужа, убеждая дочь, что там будут «уход и компания. И вообще– все, что ты пожелаешь». Анна вежливо и твердо отказывалась. Ей показалось, что мать этому обрадовалась. Договорились о ежечасном созвоне. Мать быстро собралась и уехала, внизу ее ждал водитель.

Анна распахнула окна, постояла у окна, вдыхая запах цветущих лип, и впервые исчезло ее желание вновь рухнуть в кровать. Она взяла в руки мобильный и набрала телефон Жени.

* * *

Она сидела в Жениной квартире и понимала, что совершенно не помнит, что уже была тут однажды. Они пили чай, и Женя рассказывала ей про свою жизнь и про внуков. О Городецком не говорили.

Выслушав хозяйку, Анна наконец попыталась рассказать о своем замысле. Женя слушала ее, опустив глаза и глядя на дно уже пустой чашки. Когда Анна закончила, она глубоко вздохнула и тихо спросила:

– А ты уверена, что ему бы это понравилось? Что он бы этого захотел?

Анна ответила:

– Я это делаю для себя. И для всех остальных, кто помнит его и для кого он что-то значил, кому помог и для кого был кумиром. И еще… – Она помолчала. – Я никогда бы не позволила себе написать что-нибудь такое, что бы ему не понравилось.

– В смысле плохое? – уточнила Женя.

Анна кивнула.

– Тогда тебе будет сложно, – мягко улыбнулась «последняя жена».

* * *

На следующий день Анна стояла у Жениной двери, не решаясь нажать на звонок. Она понимала, что сегодня, сейчас, она погрузится в жизнь Городецкого так глубоко, как ни он, ни она и не могли предположить. Она узнает о нем то, чего он, скорее всего, не рассказал бы никогда. Имеет ли она на это право? И кто ей дал это право? Ее профессия или ее любовь? Возможно, она пожалеет об этом. А может быть, это ее спасет.

И опять включился диктофон:

– Я уже не верила ни во что хорошее, – рассказывала Женя. – Совсем не верила. Не то чтобы раскисла, а просто жила по инерции: надо идти на работу, надо приготовить обед, надо погладить рубашки и забрать из яслей ребенка. Молодая женщина, а еле волокла ноги. Держала меня только ответственность за сына. Муж был совсем никчемный, ни ума ни сердца. Городок крошечный. Продуктов почти нет. Все живут с огородов, а какой из меня огородник? Сыночек родился с пороком сердца, хорошо, что я врач, сама поставила диагноз, а так погиб бы он еще в раннем детстве. Словом, никаких перспектив и никаких надежд на лучшую жизнь.

Потом решила поехать в Москву. И тут повезло, словно пожалел меня Господь. Все сложилось, помогли хорошие люди: комната, работа, сын в хорошем саду. Я ожила впервые в жизни. И тут встреча – «больной Городецкий», известный режиссер. Он тяжело грипповал и болел почти в одиночестве. Рядом крутилась какая-то девочка, ни рыба ни мясо. И я принесла ему бульону. Не из каких-то корыстных побуждений, просто по-человечески. Он для меня был кумир, для всего моего поколения. Впервые я видела небожителя на расстоянии вытянутой руки. И видела, что мой кумир и небожитель – одинокий заброшенный мужик. Ну а потом все как-то сложилось, что ли. Я понимала: он далеко не влюбленный в Золушку принц, он усталый, опустошенный, очень одинокий и несчастливый человек. Я была, разумеется, влюблена, да просто ошарашена этим знакомством и его продолжением. А он… Он просто прислонился ко мне, понимая, что я – стена прочная, устою и все выдержу. Жили мы меж тем совсем неплохо.

Женя чуть улыбнулась воспоминаниям и тут же нахмурила брови.

– А то, что он не принял моего сына, это я тоже пережила. Почему, в конце концов, он должен его любить? Родной отец про него ни разу не вспомнил, а тут – чужой человек. Славка его раздражал. Впрочем, я думаю, что Илью раздражали бы и собственные дети, такой он человек. Да и жизнь у него тогда была нелегкая: в кино все быстро менялось, да и не только в кино, два его последних фильма, в общем, провалились. А у нас любят помнить только плохое и моментально забывать о хорошем. Да и он все понимал. И про себя, и про те злосчастные картины. Дальше больше. Перестройка, кино не снимают. Кто крутит баранку, кто пьет, а кто уже на кладбище. Он начал как-то дергаться, что-то пытаться делать – и опять ничего не выходило. Я разумеется, ни словом, ни жестом… Но он не дурак и не сволочь. Я пахала, а тяжелее было ему. И в какой-то момент он объявил мне, что мы с ним расходимся.

Женя замолчала. Молчала и Анна.

– И вы? Восприняли это нормально? Такой поворот вас никак не задел?

Женя улыбнулась и помотала головой. Не поверив, Анна скептически усмехнулась:

– Ну, как-то совсем не по-женски, знаете ли…

– Не по-женски? – теперь усмехнулась Женя. – Ты, наверное, права. Вот только вопрос: чувствовала ли я себя женщиной хоть раз в жизни? До Городецкого – нет, определенно нет, ни минуты. Я везла на себе воз, немыслимый, непосильный. Держало одно – ребенок. А при Илье… Ну, снова «не баба». Подруга, соратник, поддержка. Правда, с уважением, с пиететом даже. Ныл, конечно, капризничал, упрямился, спорил. И все же считался, как с человеком. А мне после всех унижений и этого вполне хватало. И еще… – Женя опять сделала паузу. – Ведь кем он был для меня? Колоссом. Величиной. А тут мне предложили ему служить. Понимаешь, такому человеку! Быть рядом с ним ежеминутно, участвовать в его жизни, следить за его здоровьем, ухаживать за ним! И ты не забудь, я очень его любила, Аня. Так что все случившееся я восприняла как один огромный и невозможный подарок.

– Как-то это… – вздохнула Анна, – обреченно слишком, что ли…

Женя замахала руками:

– Да ничего подобного! Так кажется с высоты твоих двадцати девяти. А мне тогда было уже за сорок. Неудачница и нищая церковная мышь. С больным слабеньким сыном. Жизнь наша с Ильей была непростая, но, знаешь, совсем неплохая. Мы много разговаривали, гуляли. Он хорошо умел слушать… Мужскими капризами меня не испугаешь, загулы его в тот период были такими вялыми и редкими, что незачем было обращать внимание. Я понимала: это так, для поддержания реноме, ему самому все это уже неинтересно. Ну, и главное – мой сын. Операция и поведение Ильи тогда, в те страшные дни. Он был безупречен. Лучшие силы, путевки в санатории, моральная поддержка. Разве можно такое забыть? А при разводе? Мне отдал лучший кусок, ну а себе… Ты в курсе. Просто он устал от жизни и спутников жизни. Захотел одиночества. Разве здесь место обиде? Мы остались друзьями и часто созванивались. Ну, разве я осталась в убытке? Столько лет любви, пусть только моей, все равно! Спасенный сын, квартира, в конце концов.

Анна внимательно посмотрела на собеседницу:

– Вы удивительная, Женя. Я таких не встречала. И я думаю, как повезло Илье!

Женя рассмеялась и скомандовала:

– Обедать, девочка! Суп, вот что нам сейчас надо. А по супам у меня, между прочим, сплошные пятерки! Помнишь, кто так говорил?

Анна мотнула головой.

– Эх ты, – расстроилась Женя. – Тоська в «Девчатах». А суп, между прочим, грибной.

– Он для меня… Так же, как и для вас, герой. Ну, не кумир, разумеется, кумирами стали уже другие. И все же…

Женя удивленно приподняла бровь:

– Герой, говоришь? А в чем его героизм? В том, что в девяностые не поддался и не пошел лепить халтуру? Наверное, гордость не позволила или совесть. А в чем же еще? С одной стороны, он был счастливчик: ранний успех, деньги, поездки, красавицы подружки. А с другой – вечно больная несчастная мать, уход отца, смерть матери, сумасшедшая тетка. Слава богу, в новой семье отца его приняли. Фаечка оказалась добрейшей и милой женщиной. Искренне его полюбила. Там он видел тепло и уют. Видел любовь. После смерти отца Фаечку он не оставил. В старости и болезни был если не рядом, то начеку точно.

Лиля. Беда. Уголовное дело. Ташкент. Чудная и светлая картина, снятая там. Ирма. Казалось бы – и снова беда. Артур. Ну разве мог он оставить его у себя? При его-то кочевой жизни? И отдал ведь не в интернат, родной тетке. Ездил, возил подарки и деньги. Неудачный оказался ребенок. Не его вина, верно, но и не Ильи. А сколько он бился потом, когда начались наркотики? Любые клиники, любые врачи, деревня эта… Не помогло. Помогало совсем немногим, одному из десяти. Артур в их число не попал. Я знала, что он страдал… Умоляла его разыскать Артура. Он отказался. Ну, ты понимаешь, это мать не откажется никогда и ни при каких условиях, а отцы… Да и отцом он был почти номинальным… Сестру второй жены, которая растила Артура, он потом поддерживал и помогал ей. Потом эта чешка. Тоже история. Душила его своей страстью. Не знаю, была ли это любовь, ведь при любви как-то жалеют. Или я не права? Он все никак не мог от нее отделаться, даже скрывался. А она из тех, кто если не в дверь, то в окно. От нездоровья, конечно, я, как врач, понимаю. Потом появилась эта девочка, Стася. Та, что крутилась во время его болезни. Не ухаживала, крутилась. Спала на полу у его кровати и думала, что так проявляется верность. А верность, она в горячем бульоне и в теплых носках. Стася не кидалась на него, как чешка, не преследовала его, делала хуже: все время напоминала, что она есть в его жизни. Его это угнетало. Он не хотел ответственности, уже устал и не верил в хорошее. А тут она предъявила ему беременность. А он уже записан в неудачники, ему уже плюют в спину, уже почти нет денег, почти нет здоровья и сил. Ему ведь немало лет. И еще нет любви. Он понимает, что это ему не под силу и совершенно не нужно. После Артура он боится «новых» детей! И он предлагает ей сделать аборт. Несправедливо? С ее позиции – да. А с его – по крайней мере, честно.

Я узнавала про ту женщину. Она быстро, почти тут же выскочила замуж, родила дочку, все было в порядке. Я уговаривала его познакомиться с дочкой. Он все отнекивался, и только потом я поняла: боялся. Боялся привыкнуть, боялся ответственности. Боялся внести в жизнь девочки смуту и раздрай. Просто запретил себе. Подлец? Вот не знаю… На чей-то взгляд – да, сволочь определенно, но я так не думаю. Просто сломленный человек. Вот и все.

– А про Комарова вы знаете? – спросила Анна.

– Про Комарова? Конечно. Хотя это все было задолго до нашей совместной жизни. И Комаров, и его Оксана прожигали жизнь, пили, ели, веселились, спускали все заработанное. Вечно просили в долг, в том числе и у Ильи, и не отдавали, бывают такие люди. Комар был неплохим режиссером, но много пил, и Оксана была такая бабенка, любящая деньги и удовольствия. Если бы не жена, Комар бы состоялся, знаешь, ведь успех мужчины часто «планирует» женщина. А с тем сценарием тоже вопрос. Комар все затягивал, вовлекал в свои пьянки сценариста, обещал «гениальное полотно» и снова гулял «по буфету». Все понимали, что фильм он провалит. А Городецкий мечтал о такой работе. Профессия победила дружбу. Впрочем, и для Комара, – тут Женя улыбнулась, – все сложилось неплохо. Оксана его бросила в беде, а он ускакал в провинцию и там стал шишкой. Свой театр, девки хороводом, прекрасный дом… А здесь бы он спился, и спился довольно скоро.

– А Ходасевичи? Что о них?

– Вот там трагедия. Просто такая судьба. И Вовка, и Таня – чудесные люди. Просто сломались, так распорядилась жизнь. Илья помогал как мог: ездил на зону, отсылал Вовке посылки, пытался помочь Мишке. Не получилось. Разве он в этом виноват? В конце концов, люди сами ответственны за свои поступки и за свои судьбы. По-моему, так.

Анна кивнула.

– А история с высылкой Минина? Ты ее знаешь? – спросила Женя.

Анна покачала головой.

– Минин был такой делец, бизнесмен, как назвали бы его сейчас. А тогда, в семидесятые, Минин крутился как мог. Любил человек делать деньги и помогать тем, кто в них нуждался. Левые концерты, основной заработок артистов, прокаты в отдаленных клубах почти запрещенных фильмов. Понятно, все небескорыстно. Но сколько людей жили благодаря Минину, не пропали с голоду, не спились? Минина арестовали. Была там еще какая-то мутная история с валютой, спекуляцией машинами, гаражами и кооперативными квартирами. Срок маячил огромный. А у дельца молодая жена на сносях. За него вступились известные деятели культуры, написали письмо в защиту. Правда, таких, кто помнил добро, набралось не так много. Илья был в их числе, его подпись стояла второй. И он же, на собственные деньги, нанял самого знаменитого и дорогого адвоката. А на процессе встал и стал кричать: «Позор!» – это было совсем небезопасно. Минину дали минимальный срок, хотя прокурор все упирал на валюту, он сел, а Илюша отвез в роддом его молодую жену. И он же ее забирал. Заметь, друзьями они с Мининым не были, так, приятели. А вот «друзей» было море, тех, кто считался друзьями.

– А что было потом с этим Мининым?

– Да все нормально, – отмахнулась рукой Женя, – выпустили по УДО. Вернулся и быстро уехал. В Америку, кажется. И еще были письма в защиту Сахарова. Первым подписывался Илья. Была и Алла Михайловна – в восьмидесятые ей было уже, наверное, больше восьмидесяти. Хорошая актриса, в молодости – красавица. Она преподавала у Илюши на курсе. Под старость оказалась совсем одна, плюс диабет и отнятая нога. Илюша ей здорово помогал, деньгами, продуктами. Она его обожала.

Женя помолчала и внезапно воскликнула:

– Да! Была еще история с мастером. Мастер Илюшин был… ну нет, обойдемся без фамилий, по крайней мере из моих уст. Он был корифеем, гением… Да, гением – наверняка. Илюшку он обожал еще с института, помогал как мог. А мог он многое. Они дружили. Особенно когда Илья вырос и оперился. И вот случилась беда. Какая-то студентка, у которой мастер не принял экзамен, накатала на него страшную телегу: мол, приставал и зачет обещал только за постель… У девки оказался влиятельный папаша. Дело стали раздувать, как воздушный шар. Корифей, бедолага, слег с гипертоническим кризом. Плюс больная жена, с которой прожита большая и трудная жизнь, дочь, взрослая внучка. А главное – репутация. И его стали травить. В институте давно уже хотели от него избавиться, даже статейку какую-то протолкнули в «Советскую культуру». В общем, беда. И тут подключился Илья. Вывел эту девку на чистую воду, добился опровержения в газете, публичного извинения в деканате, восстановления репутации. Хотел еще подать в суд за оскорбление чести и достоинства, да не успел, умер мастер, не пережил позора. И Илюшка стал помогать его вдове и дочери. Чем – уже не помню, говорить об этом он не любил, но что помогал, это точно.

– И что получается? – спросила Анна. – Разве он не герой?

– Герой? – удивленно переспросила Женя. – Конечно нет. Он поддерживал слабых и помогал как мог попавшим в беду. Ну, знаешь ли, я не называю это таким громким словом. Я считаю, что так поступают нормальные люди. Какой же здесь героизм? Он был человеком. Сложным, противоречивым, упрямым, капризным, талантливым. Просто мы с тобой, девочка, смотрим на него глазами любви. А вот ангелом он точно не был, – рассмеялась она, – и просто с ним не было никому. Думаю, что и ты – не отдельным списком. Нет, – покачала головой «последняя жена». – Он не был борцом. Сибарит, гедонист. Какой из него борец? Смешно. Он просто жил, жил даже тогда, когда это было почти невыносимо. Не спился, не удавился, по-прежнему носил свежие рубашки и отглаженные брюки. Попробуй ежедневно сопротивляться хамству, подлости, предательству, зависти, лени, соблазнам. А он сопротивлялся. В основном пока хватало сил. Но и он однажды сломался… Просто кончились силы. Но даже тогда он остался мужчиной. Я имею в виду наш развод, Анна.

* * *

Вскоре она встретилась и со Славиком.

– Как я к нему относился? Нормально. Он был нормальный мужик: не придирался по пустякам, не гнобил, не цеплялся. Ну, обоюдной нежности у нас, думаю, не было… Но я помню операцию и больницу, как он приезжал, привозил фрукты и булочки с сахаром в форме сердечка. Помнил, что я их любил. И еще, мама не знает. Влип я однажды, по молодости и дурости. И он мне помог, да не помог, просто спас!

Отцом он мне не был. Другом? Да вряд ли. А вот врагом определенно нет. Любить меня он был не обязан. Меня родной отец предал, что говорить про чужого человека? Обида за мать? Да нет, их дела. Разошлись мирно, он ее не обидел. Что говорят в таких случаях? Светлая память? Ну да. Светлая память. Наверное, так.

* * *

Найти Мишу Ходасевича оказалось непросто. Нашла, журналистские навыки не истребить.

Это был большой увалень, заросший густой бородой и сверкавший лысиной на затылке. Жил в Тушино в маленькой, довольно запущенной квартире. Миша молча выслушал непрошеную гостью и жестом пригласил в дом. На кухне у плиты возилась худенькая женщина с жидким хвостиком волос на затылке. В одной руке у нее была поварешка, а на другой сидел младенец месяцев шести. Из комнат доносилась музыка и девичьи голоса.

– Лена, жена, – коротко представил ее Ходасевич.

Сели на кухне, Лена подала чаю.

Ходасевич снова склонил голову набок и стал похож на сонного бурого медведя.

– Книжку? О Городецком? – удивился он. – Ну, я не знаю… Я же был совсем сопляк. Нет, помню, конечно, только что? Весь ужас с родителями, – тут его крупное лицо исказила гримаса боли, – самый основной ужас, происходил без меня. Дядя Илья отправил меня в Монголию. Боялся, наверное, чтобы и меня не приобщили. На похороны я не успел, все сделал дядя Илья. Ну, и потом помог с этой, – он огляделся, – квартирой. Давать ее не очень-то и хотели. А когда папа сидел, он тоже нам помогал. Это я помню. Правда, мама все злилась: кричала «подачки» и просила его устроить ее на работу. В общем, ничего особенного я не помню. Сначала детство и одно сплошное счастье. Потом это, с отцом, – и одно сплошное горе. А потом я уехал. Знаю, что они были друзьями, отец и Илья. Знаю, что он, Городецкий, сделал нам много хорошего. Вот и все, собственно. А потом мы потерялись как-то. Наверное, виноват в этом я. Или жизнь. Такие дела.

* * *

Комаров нашелся довольно быстро, спасибо Сети. Анна поехала в Энск, благо совсем недалеко, всего километров сто восемьдесят.

Приехала к обеду – и сразу в театр. Театр, точнее, театрик оказался очень милым: маленьким и ухоженным, выкрашенным в желтый цвет, в типичном классицистическом стиле, бывший особняк предводителя местного дворянства.

Строгий вахтер преградил ей путь:

– К Самому? А вы кто ему будете?

Она рассмеялась и показала удостоверение из журнала. Вахтер в богатых усах внимательно изучил документ и важно кивнул:

– Сейчас отзвонюся.

Не торопясь достал мобильник и вытянулся в струну.

– Василь Витальевич! Из столицы – журналистка какая-то. Название? Уточню! – И поднес к глазам удостоверение.

Анна тяжело вздохнула:

– Господи, ну просто сенатор!

Вахтер пробурчал:

– Главнее.

И пропустил.

Она поднялась по мраморной парадной лестнице в красном ковре. Дверь с надписью «Директор» оказалась основательной, глянцевой, богатого вишневого оттенка, со сверкающей медной ручкой и медным же звонком.

Анна усмехнулась и нажала на кнопку звонка.

– Войдите, – раздался утомленный голос.

За огромным дубовым столом сидел полноватый лысый мужчина, куривший толстую сигару.

Объяснились. Он внимательно слушал, наклонив голову и чуть кривя уголки толстогубого рта.

– Та-ак, – произнес директор, когда она замолчала. – Значит, книга о Городецком. Смешно, – заключил он, подняв на Анну блеклые светло-голубые глаза.

– Смешно? – переспросила она.

– Конечно, смешно, очень, – повторил он и широко, как бы душевно, ей улыбнулся. – А позвольте узнать, почто такая честь? За какие заслуги? Или герои в стране закончились? Да что он сделал, ваш Городецкий? Какой след оставил после себя?

Анна дернулась и, нервно кашлянув, поинтересовалась:

– Старые обиды, господин Комаров?

Он благодушно махнул рукой и откинулся в кресле.

– Да бросьте, какие обиды? Я ведь, по сути, ему должен всю жизнь в ножки кланяться! Если б не та история… Или вы, может, не в курсе? – Он уставился на собеседницу пронзительным взглядом.

– Я в курсе, – жестко ответила Анна. – И что дальше?

– А дальше, – медленно протянул Комаров, – это тогда я думал, что жизнь моя кончилась. Хоть в петлю, честное слово. Работу отобрали, жена бросила. Нет, правда, хоть в петлю, – повторил он и сладко зевнул. – А потом, знаете ли, все наладилось. Я-то, дурак, думал, что нет нигде жизни, кроме столицы. И творчества нет. А это не так! – Он слегка оживился. – Именно здесь, в этом театре, я нашел все. Понимаете, все: призвание, реализацию, счастье, семью. Достойно все получилось. Достойно прожита жизнь. – Он снова зевнул и продолжил: – Ехал сюда как на Голгофу, ей-богу. А потом как-то все получилось. Ура!

– Ура, – подтвердила Анна. – Значит, вы на него не в обиде?

Комаров задумался.

– Нет, какая там обида! Это сначала я его ненавидел, долго, лет десять. А потом… Вот цветы на могилку снесу. Ей-богу, снесу! И еще поклонюсь.

И Комаров широко улыбнулся.

– Не стоит, – сухо ответила Анна. – Не нужно ни цветов, ни поклонов. Я рада, что у вас устроилось.

– Более чем, – довольно кивнул Комаров. – Все очень достойно.

Анна встала и медленно пошла к двери. У самой двери обернулась.

– И вы не считаете его предателем и подлецом? – спросила она.

Комаров развел пухлыми ручками и снова сладко улыбнулся:

– Конечно считаю. Потому что правду люблю.

Анна резко вышла из кабинета и с силой хлопнула дверью. Точнее, попыталась хлопнуть: дверь, тяжелая, вальяжная, как и директор театра, хлопать не собиралась, пошла плавно и мягко, тихо и осторожно. Достойно, как говорил ее хозяин.

Она вышла на улицу и глубоко задышала, будто вышла из затхлой темницы. «Зачем ездила?» – удивилась она самой себе и медленно пошла по улице. Кружилась голова, и подкашивались ноги. Она шла по незнакомому и уютному городку и плакала, плакала… И так жалела себя!

* * *

Стася долго не соглашалась на встречу. Не о чем говорить. Точка. Какая статья? Про книгу и смерть Городецкого Анна ей не сказала, женским нюхом, тем, что острее, чем у гончих, поняла: не надо.

Но наконец Стася сказала:

– Вы же от меня не отстанете! Племя ваше такое…

Анна стерпела. Сговорились на пятнадцать минут беседы.

– В парке Горького, мне так удобно, – заявила Стася.

Анна пришла чуть раньше и села на скамейке. Ровно в назначенное время на дорожке появилась невысокая стройная женщина с короткой стрижкой, в больших темных очках. Огляделась, увидела Анну и направилась к ней. Из тех женщин, про которых говорят «маленькая собачка – до старости щенок». Тоненькая, мелкогрудая, если не приглядываться – просто девушка.

– Вы? – уточнила она.

Анна кивнула. Стася глянула на часы и присела.

– Спрашивайте, – сурово скомандовала она, – и побыстрее.

– Собственно… – начала Анна.

Собеседница перебила ее:

– Знаете, – она сняла очки и чуть наклонилась вперед, – ничего хорошего вы от меня не услышите, ни единого слова. Потому что доброго слова для этого человека у меня не найдется.

– Давайте злое, – обреченно вздохнула Анна.

Стася кивнула:

– А вот этого – сколько угодно!

Она достала пачку сигарет, закурила, закинула ногу на ногу и с усмешкой заявила:

– А что вы, собственно, ждете услышать от брошенной женщины? Беременной брошенной женщины? Как бы вы назвали человека, который связался с почти девчонкой, сделал ей ребенка и тут же ее оставил?

Анна неуверенно произнесла:

– Разные бывают ситуации…

Стася кивнула:

– Верно. Только он все про меня знал. Все! Что я одна на всем белом свете. Что зарабатываю сущие копейки. Что помочь мне некому, ни морально, ни материально, ни физически. И вот на этом вот фоне…

Она отвернулась и снова надела очки.

– Но, – осторожно заметила Анна, – вы же не пропали?

Собеседница усмехнулась:

– Странно, правда? Не пропала. Повезло, взял в жены один хороший человек.

Обе молчали. Стася всхлипнула и бросила сигарету в урну.

– И еще повезло знаете в чем? В том, что бог меня от него уберег. Вы же, наверное, «в материале»? – уверенно спросила она.

Анна кивнула.

– Ну, вот и прикиньте: Лиля, первая жена. Спилась. А от чего, спрашивается? Или из-за чего? Из-за него, своего муженька. Подумайте только: муж-режиссер не снимает жену, молодую, красивую и талантливую. Нонсенс, не правда ли? Вот она и пила… А у него принципы. Все снимают, а у него принципы. Лиля погибла из-за него, и все понимали это, и ее мать в том числе. Неважно, прямо или косвенно, он ее убил. А он всем твердил про «наследственный алкоголизм»… Ирма. Какая была красотка! Говорили, что все столбенели. Вы фотографии видели?

Анна кивнула.

– И что же? За пару лет он и ее уничтожил. Превратил в рабыню, в бабу, в кухарку. Ее перестали даже узнавать. А ему было спокойнее: прежняя Ирма была ненадежна, а эта уж точно никому не нужна.

Стася замолчала и достала новую сигарету.

– Ирмы не стало, зато остался Артур. Только не с ним. Зачем он ему? Лишняя забота, лишние хлопоты. Проще сдать и забыть. Он так и сделал. И продолжал веселиться. Мог бы в интернат, например, определить, а в выходные – домой. Парень пропал. Чья вина? А когда вернулся – он его выгнал. Просто выгнал, и все… Магда. Я ее видела. Как она страдала, господи! Он ее высушил, вымучил своей любовью. Увел от хорошего мужа, от дочки. И туда же, на свалку, как тряпичную куклу. А потом пристроился к этой… врачихе. А что, укол сделает, давление измерит, подаст, уберет, подотрет. Дело-то к старости. Вот и прикинул, и, кажется, не прогадал. Как он сейчас? При личном враче?

Анна посмотрела на нее и промолчала.

– А дочку свою он увидеть так и не захотел. Вот я думаю: неужели неинтересно? Просто так, посмотреть? Знаете, зря вы о нем пишете, не стоит писать о плохих людях, когда столько хороших. Зачем выворачивать наизнанку их гадости – чтобы оправдать свои?

Стася резко встала и одернула узкий пиджачок.

– Ну все. Вы довольны? Надеюсь, материала достаточно?

– Вы так и не простили его, – грустно констатировала Анна.

Стася снова сняла очки.

– Простила? О чем вы? Он же мне принес столько боли! Так и передайте вашему герою.

Анна покачала головой:

– Вряд ли, Станислава Николаевна, вряд ли передам. Некому уже передавать, его больше нет.

Станислава Николаевна Ткаченко неловко взмахнула тонкой рукой, и глаза ее наполнились слезами. Она растерянно смотрела на Анну и вдруг, громко всхлипнув, шатаясь, пошла прочь.

Маленькая, хрупкая женщина, сзади – почти подросток, удалялась, унося свои обиды и свою любовь. Все еще любовь.

Анна сидела на скамейке, не в силах подняться. Сил не было и не было слез. Со слезами было бы легче.

* * *

С Магдой помогли старые связи. Школьная подружка Анны, Ленка Седова, давно обосновалась в Чехии. Ленка, молодая и шустрая, год отстояла в старинной пражской аптеке помощником провизора, а потом вышла замуж за пианиста. Зашел в аптеку простуженный пианист и купил лекарство для заложенного носа. Жила она в Праге в районе Винограды. Зелень, старые особняки, красота и тишина. Анна изложила подруге свою просьбу. Та живо откликнулась – делать ей было почти нечего: ребенок с няней, готовит кухарка, полы метет домработница.

Через пару дней Седова объявилась в скайпе. Все было грустно. Магда почти девять лет жила в Богнице, хорошей частной психиатрической клинике, с удобствами и вежливым персоналом. Ленка, кто бы сомневался, туда проникла, придумала какую-то байку про благотворительную организацию, спонсирующую деятелей искусств. Удивительно, но это прокатило. И сняла бедную женщину на телефон.

Зрелище было удручающее. Седая, изможденная женщина с пустыми глазами, в инвалидной коляске. Разговор, вернее, его попытка проходила под присмотром медицинской сестры, на вид типичной гестаповки. Магда долго смотрела на Ленку, словно пытаясь узнать. А потом потеряла к ней интерес и стала разглядывать куст розовой гортензии. Что спрашивала Ленка, Анна не поняла. Та объяснила, что пыталась говорить о кино и о театре, старалась, чтобы Магда вспомнила любимые фильмы, любимых партнеров и режиссеров. Тщетно. Та на минуту, словно что-то припомнив, скорчила болезненную гримасу и тут же, в долю секунды, отключилась.

Гестаповка-медсестра твердо попросила Ленку уйти, не забыв напомнить, что в благотворительности мадам не нуждается: ее обеспечивает государство и любимый муж.

– Муж! – многозначительно сказала Ленка. – Мы найдем этого мужа.

Анна тяжело вздохнула. Если Седова что-то задумала, не сомневайтесь, пройдет сквозь стены. В школе у Ленки была соответствующая кличка: Ледокол «Ленин».

«Любимого мужа» Ленка тоже сняла на камеру. Разговор происходил в гостиной красивого дома: стены, покрытые штофными обоями, картины в тяжелых рамах, старинные люстры и ковры благородных расцветок.

Магдин муж оказался хорош собой, этакий европейский джентльмен старой закалки. Бархатная домашняя куртка, мягкие замшевые туфли, шейный платочек. На кофейном столике стояли изящные чашки.

Господин Собеслав Прохазка прятал глаза, когда речь зашла о его жене.

– Она не совсем в форме, – мягко сказал он. – Не принимает, простите.

Седова поинтересовалась:

– А что с ней?

– Мигрени, – вздохнул и развел руками благородный господин. – Мучают бедняжку всю жизнь!

И тут Седова раскололась и показала бедняге снимки в больнице. Муж Магды покраснел и заерзал на стуле. Потом вкрадчиво спросил, чего добивается, собственно, незваная гостья.

Ленка решила не ломать комедию и выложила все про роман Городецкого.

Бедный хозяин сложил рот в скорбную скобку. Отпираться не стал. Да, было. Все в жизни бывает, не так ли? Были отношения. Впрочем, актрисы всегда импульсивны. Но ничего серьезного, поверьте. У нас была прекрасная семья! Чудная дочурка – вот фотографии. С фотографии смотрела дебелая девушка с пустыми глазами.

– Наша Даска, – сказал господин, и глаза его увлажнились.

Ленка пошла ва-банк. Рассказала все, что ей доверила Анна. Господин в бархатной куртке совсем повесил свой аристократический нос. Потом вздохнул и уныло признал:

– Да, уходила. Гонялась за ним, как кошка за мышью. Говорили, что стыд потеряла. А я, я ее только жалел: талантливый и несчастный, измученный человек. Любил? Да, конечно! В начале всего этого ужаса. А потом… Просто жалел. Все-таки она мать моей дочери. Потом, когда я ее оттуда забрал, она еще как-то держалась. Недолго, да и то на лекарствах. Рядом круглые сутки находилась сиделка. А дальше… Дальше уже стало и так – невозможно.

Он тяжело вздохнул.

– У нее в роду было подобное, ну, и эта история добавила. Ее словно стерли с лица земли. Магды не стало: она ничего не хотела, даже общаться с дочерью. И я принял это решение. Знаете ли, жить с тяжело больным человеком…

Ленка кивнула.

– А про того русского вы что-нибудь знаете?

Благородный господин лишь покрылся красными пятнами и ответил:

– Знаю? – И он скрипуче рассмеялся. – А что мне про него знать? Какой интерес?

Потом, словно взял себя в руки, откинулся в кресле и, посмотрев Ленке в глаза, чуть наклонился вперед и тихо отчеканил:

– Я. Всю жизнь. Желал ему смерти. Очень тяжелой и долгой. Он сломал не только ее жизнь, он сломал и мою. И жизнь нашей девочки. Все. А больше мне ничего не интересно.

И снова откинулся на высокую резную спинку.

Ленка сообщила:

– Он умер.

Господин Прохазка очаровательно, по-светски, улыбнулся, продемонстрировав прекрасную работу стоматолога:

– Ну, значит, господь меня услышал. Надеюсь, он очень мучился?

* * *

Найти его сына оказалось совсем просто, так просто, что Анна удивилась. Женя, Евгения Семеновна, знала его адрес. Впрочем, не была уверена, что он по-прежнему там проживает. Оказалось, проживает. И Анна поехала в N., маленький городок в трех часах езды от Москвы.

Она быстро нашла темный, покосившийся домик на окраине. Во дворе стояли проржавевшие качели и такой же облезлый самодельный турник. В тазу кисло белье, в кривом ведре подгнивали забытые яблоки, над которыми вились назойливые мелкие мухи.

Анна постучала в дверь. Дверь открыла немолодая женщина в байковом халате и вязаных носках и хмуро уставилась на гостью:

– Чего надо?

Анна смутилась и спросила Артура Городецкого.

Женщина еще больше нахмурилась и снова спросила:

– А на кой он тебе?

– Личное, – сухо ответила Анна.

Женщина недобро усмехнулась и пошла в дом. Через пару минут появилась и бросила:

– Спит. Не добудишься. Выпимши. Будешь ждать?

Анна кивнула. Женщина хмыкнула и ушла в дом, громко хлопнув дверью.

Она села на кособокую лавочку и стала ждать. Минут через двадцать на крыльце показался заспанный небритый мужчина в замызганной майке-«алкоголичке» и драных спортивных штанах.

Он посмотрел на Анну, закурил и вопросил:

– И чего?

Она поднялась со скамейки, оправила юбку и ответила:

– Того.

Мужчина присвистнул, подошел к ней и присел на скамейку:

– Рассказывай!

Выслушав Анну, хмуро кивнул и, бросив окурок под ноги, заявил:

– Говорить мне о нем нечего. Козел он паршивый, а не отец. После гибели матери сдал меня тетке. А потом вообще списал со счетов. Что со мной было… Да что говорить? Папаша – великий деятель культуры, кто мне поверит, что он – мой отец? Про свою жизнь говорить не буду. Валька, – он кивнул на дом, – из могилы вытащила. Если бы не она… А папаша родной угла не оставил. Лауреат всяких, блин, премий! Из загранки не вылезал, на «волжанке» рассекал в замшевых пиджаках. Сволочь последняя.

– А он за вас не боролся? Ни разу не пытался помочь? Не бился, не пробовал?

Артур встал со скамейки и сплюнул:

– Вали отсюда! Из столицы, чистая такая? А ты б с мое похлебала, хоть половину! Или вот с Валькино!

Валька стояла на крыльце, попыхивая сигареткой, и прислушивалась к разговору.

Анна вздохнула и пошла к калитке. У самой калитки обернулась:

– Кстати, несчастный! Через полгода можешь объявиться в столице и идти к нотариусу, оформить права на квартиру. Ты ж у нас теперь наследник!

Наследник раскрыл в удивлении рот. Потом, опомнившись, довольно гоготнул и крикнул жене:

– Ну, с подарочком! Хоть после смерти от этого козла какая-то польза.

* * *

Анна шла на автобусную станцию и снова ревела. Сволочи, какие же сволочи! Бедный Илюша! Как же они тебя проклинали! Все эти нелюди, упыри, подонки! Сынок этот… И за что это тебе, Илья?

В автобусе она снова заплакала, теперь уже тише, стараясь сдерживать слезы. Сидевший рядом молодой парень с удивлением покосился на нее и отодвинулся подальше.

Она прислонилась лбом к прохладному стеклу. Все. Точка. Какая глупость! Чтобы спасти себя… Зачем я во все это полезла? Потом она уснула и проспала весь путь до Москвы. Разбудил ее сосед, тряся за плечо.

Она взяла такси до дома. В машине ее затошнило, она вспомнила, что не ела целый день, да и есть не хотелось. Медленно поднялась пешком, лифт, как всегда, не работал.

Выпила две чашки чая с лимоном, ее сильно знобило, только тогда согрелась.

Легла в постель и подумала: «Вот и все. Никакой книги. Никакой грязи. Все равно он – самый лучший. Зачем слушать всех этих подонков? Просто надо придумать, как жить. Придумать какой-нибудь смысл, чтобы удержаться. Хотя бы на время».

Она горько всхлипнула и отвернулась к стене.

* * *

В трубку кричали.

– Что? – переспросила Анна. – Я ничего не понимаю!

Наконец разобрала: Оксана. Комарова. Жена Комара.

– Поспокойнее. И потише, пожалуйста, оглохнуть ведь можно.

– Книгу варганишь? Про него? Городецкого? Ну молодец! Детектив называется? Или – драма в трех действиях? Откуда узнала? Да мир не без добрых людей. Так я расскажу! Что ж ты меня не нашла? Я тебе такого напою, уши отвалятся! Детектив получится! Все про эту паскуду! Как он нам жизнь поломал, как мою – под откос! Что молчишь? Растерялась? Такой материал, не за бесплатно, конечно, – будет тебе бестселлер! Такая сволочь твой Городецкий, такого масштаба! Что затаилась? Прикидываешь? Набрала материал-то? Так я подкину компромата. И баб его еще приведу для уточнения картины – десятка два хватит? Светка, Наташка, Лариска Петрова…

– Так, – наконец прервала ее Анна. – Идите прочь вы со своим компроматом и своим бестселлером. И с жизнью своей! Книги не будет. Планы поменялись! И денег своих вы, увы, не заработаете. Поняли? Слышите хорошо? А бабам – всего хорошего. Наверное, вспоминают на старости лет лучшее, что у них в жизни было.

Телефон звонил целый день. Анна выкинула старую симку в окно. Прощай, прежняя жизнь!

* * *

Весь июль лили дожди. Чертово лето! Выходить из дома не хотелось. В квартире было холодно и сыро. Она валялась в кровати, чувствуя, что снова проваливается в свою тоску.

Попросила на работе неделю отпуска и с тоской думала, что она скоро закончится. Звонила мать и жаловалась на давление и сонливость – погода! Анна, зевая, отвечала, что у нее тоже трещит голова и все время хочется спать.

– Ты хоть что-нибудь ешь? – беспокоилась мать и предлагала поехать в теплые края. – В Грецию, а Ань? Или в Испанию?

Анна отказывалась. Ехать на море? Без него?

Книги не будет. О чем писать? О великом режиссере? Вряд ли он был великим, он был просто хорошим режиссером. Просто человеком. Совсем не героем. Обычным человеком со своими страстями, привычками, горестями, обидами. Он предавал, и его предавали. Он уходил, и от него уходили. Он обижал, и его обижали. Делал добрые дела и совершал благородные поступки. О нем хорошо говорили те, кому он помог. Ненавидели те, кому он перешел дорогу, кого смертельно обидел – нарочно или случайно, поди разбери. Совершал глупости и ошибки, за которые потом платил. Шел на компромиссы и отказывался от них. Пытался сопротивляться и набивал шишки. Выстаивал и сдавался. Оставлял в чужих душах и судьбах свой след, белый и черный. Самый обычный живой человек. Для кого-то – гений, кумир. Для кого-то – злодей и предатель. Бог и ничтожество. Обычный человек – а кому интересно читать про обычного человека, совсем не героя?

Впрочем, для нее – он герой. Герой ее романа, любимый человек. Он – в ее сердце. И это главное.

* * *

Пролетела неделя. По-прежнему лили дожди. Снова тошнило и хотелось спать. Решила: больничный, хотя бы еще на неделю. Наверняка гастрит. Сколько можно на нервах и на колбасе без хлеба? Наверняка низкое давление, вегетососудистая дистония. А значит, есть шанс получить еще неделю свободы и одиночества.

Участковая врачиха оказалась не вредной: померила давление, помяла живот.

– Недели хватит?

Наказала есть каши и пить кисели. Анна усмехнулась и покорно кивнула.

Выписав больничный, врач на минуту задумалась:

– А у гинеколога давно была?

Анна удивилась:

– А зачем мне к нему? Я не его клиентка.

Врачиха обрадовалась:

– Вот и сходи. На третий этаж. Молодая ведь женщина – а такое бескультурье! Обещаешь?

Анна кивнула.

– И принеси справку, что все в порядке.

Анна вышла из кабинета. Подниматься на третий этаж не хотелось, портить отношения с врачихой – тоже.

У кабинета гинеколога сидели две женщины, и обе беременные. Они о чем-то тихо и оживленно переговаривались. Анна отодвинулась от них подальше.

Гинеколог оказался мужчина, молодой и красивый. Она тяжело вздохнула: этого еще и не хватало.

Врач осмотрел ее и принялся заполнять карту.

– Все в порядке? – спросила она, одеваясь за ширмой.

– В порядке, – ответил он, не поднимая головы, – завтра сдадите анализы.

– Зачем? – удивилась Анна. – Вы же сказали, что все в порядке.

Он поднял голову и вздохнул:

– Милая! На третьем месяце беременности женщинам полагается вставать на учет. Или вы об этом не слышали?

Анна опустилась на стул.

– Этого не может быть! – пролепетала она. – Они мне говорили!

Он усмехнулся:

– Привет тому, кто говорил. Ерунда какая! Нормальная беременность, десять с половиной недель.

И протянул ей бланки анализов.

* * *

Анна вышла на улицу и посмотрела на небо. Дождь почти перестал, и темное, тяжелое, свинцовое небо стало чуть светлее. Совсем чуть-чуть.

Книги не будет. Будет сын. Или дочь. Какая разница?

Жизнь снова обретала смысл. Есть у нее такая особенность.

Content

Мария Метлицкая
Ее последний герой