Александра Ермакова

Прерывая мрак времён

Любовь дана всем. Но выдержишь ли ты натиск зверя? И что если зверь ты?

(фэнтези по скандинавской и греческой мифологии. Ламийско-оборотнический ЛР)

«Что ты хочешь от меня?»

«Любезный кошачий царь, я хочу взять всего лишь одну из ваших девяти жизней…»

В. Шекспир «Ромео и Джульетта» пер. Т. Щепкиной-Куперник

Глава 1

22 июня 2005 года

Последний труп за смену и заслуженный отдых! Виктор торопливо отпивает из фляжки горячительного напитка. Только для согрева! Всё-таки в морге холодно. Сердце бьётся сильнее. Кровь устремляется в замёрзшие руки и ноги, неся успокаивающее тепло. Жировски морщится от горького послевкусия и, спрятав заначку во внутренний карман голубого халата, идёт вдоль рядов с каталками. Порядком севшие люминесцентные лампы на потолке, «цепляясь за жизнь», нервно подмигивают — бросают серебристые блики на покойников, накрытых белыми простынями. На обозрение торчат только сине-зелёно-жёлтые ступни с бирками-номерами на больших пальцах. Виктор тщательно высматривает нужную, кляня на чём свет стоит электриков. Раздолбаи! До сих пор не могут наладить освещение — чёрт бы их побрал! Останавливается около некрупных, узких, явно женских. Даже цвет кожи немного отличается от других — молочный оттенок, как у многих живых. Глядит номер — 212-ть.

Она самая! Руки потряхивает в предвкушении незабываемых ощущений во время вскрытия. Знакомое чувство, под стать сексуальному возбуждению. Жар нетерпения проносится по телу, приятная эйфория туманит разум.

Мм, лакомый экземплярчик напоследок! Престранный смертельный случай. Уже звонили с других округов и областей — ждут результата. Телевизионщики здание морга оккупируют. Девочка скончалась сегодня рано утром при невыясненных обстоятельствах. Шла в школу, упала, труп… Насколько помнится из дела — «в день пятнадцатилетия». Чудовищно, прискорбно, загадочно, но, что одному — смерть, другому — повод копаться во внутренностях. Если бы не такой интерес к причине смерти, полежала бы пару дней. В очередь, как говорится, а так — срочное дело! Докторам, профессорам неймётся — подавай сведения и всё тут!

Честь узнать фактор внезапной гибели достаёт ему, Виктору Эдуардовичу Жировски, лучшему патологоанатому Ростовского морга судебной экспертизы с приличным стажем в… уже двадцать лет! Негласный юбилей и повод для гордости — без выговоров, предупреждений. Ни разу не пойман пьяным или под увеселительными препаратами.

— Мя-я-яу, — чуть слышно нарушает тишину.

Виктор испуганно вздрагивает. Кошка?! Что за хрень?..

— Мя-я-яу, — вновь летит по холодильному отделению.

Дыхание перехватывает — Виктор превращается в слух. Сердце выскакивает из груди, колотится с удвоенной силой. Возбуждение как рукой снимает. Жировски взглядом скользит по комнате.

— Мя-я-яу, — раздаётся совсем рядом.

Виктор нерешительно склоняется. На нижнем ряду тележки, словно курица на насесте, — поджав лапы и сохраняя тепло, — сидит кошка. Большая, серая, пушистая. Круглые зелёные глаза подёрнуты дрёмой. Чуть водит ушами.

— Ты чего здесь делаешь? — оторопевает Виктор. — Иди сюда? — тянется за ней.

Кошка взвивается — изгибается дугой, шипит. Во взгляде ни капли сна и даже сверкает дикая ненависть. Жировски опешивает от неожиданности. Еле успевает одёрнуть руку — когтистая лапа едва не цепляет.

— Ты чего? — возмущается гневно. — Дрянь! Сучка! Чего не хватало, ещё меня поцарапать. Я тебе… — грозит кулаком и резко умолкает. Ночь. Один. Уже принял на грудь. Воевать с «мохнатой тварью» за несколько часов до конца дежурства? Да хрен с ней. Пусть Геннадий Петрович, сменщик, гоняет.

Виктор снова бросает на животное взгляд. Кошка спокойна, сидит и как ни в чём не бывало облизывается.

Не к добру… ночью в морге гости. Незваные, непрошеные.

— Ты это… кх… кх… — прочищает горло Жировски. Неприятное чувство расползается, покалывая в груди, стягивая желудок. — Веди себя прилично и под ноги не лезь… — благосклонно бурчит — может, зверюга перестанет чистоту наводить, отвлечётся. Так и есть — кошка на секунду отрывается от процедуры:

— Мя-я-яу, — негромко отзывается и продолжает моцион.

Она что, ответила? Морозец пробегает по телу. Нет, лучше не знать. Только что радовался: эксцессов на рабочем месте не случалось. Твою мать!

Виктор резко выпрямляется. Пошло всё! Сделай дело — гуляй смело!

Под недовольное поскрипывание колесиков, задевающих сколы кафеля выкатывает нужную тележку и направляется к столу аутопсии. Перетаскивает тело на патологоанатомический стол. Рядом другой. На нём стандартный секционный набор инструментов для вскрытия трупов. С благоговейным трепетом неспешно убирает простынь с девушки, складывает и бросает на нижнюю полку, где кошка. Твою… Где зверь? Вновь склоняется. Нет её. Испуганно оглядывается и вздрагивает — «мохнатая тварь» сидит на груди покойницы.

— Пошла отсюда! — негодующе шикает, и зверь послушно спрыгивает — бесшумно, грациозно. Виктор злится: — Не смей касаться инструмента, — грозит. — Не то с трупом… спутаю!

— Мя-я-яу, — вновь изрекает создание, устроившись возле тележки.

Откуда вообще взялась? Может, всё-таки Геннадия живность? Притащил, побоялся, что погонят и умолчал. Глупо. Нелогично. Надеяться, что её не увидят — маразм. Сменщик, вроде, не болен на голову — вполне адекватный мужик.

Вновь косится. Зверь садится и застывает словно статуэтка древнеегипетской кошки. Только от внимательных изумрудных глаз становится не по себе. Хуже, чем на дипломном вскрытии, когда экзаменационная комиссия будто мечтала, чтобы нерадивый студент оттяпал что-нибудь трупу не то или перепутал последовательность. Не дождались…

Жировски шумно выдыхает. Ведьминское отродье, будь оно неладно! Зверь точно из воздуха появился. Спокойно! Всё будет отлично! Кошка… Пусть сидит. Работа — прежде всего.

На автомате надевает новый халат, нарукавники, фартук, и, помыв руки, привычно натягивает хирургические перчатки. Включает диктофон:

— Двадцать второе июня 2005-го года. Время вскрытия двадцать три часа сорок одна минута. Выходцева Екатерина Сергеевна. Двадцать второго июня 1990-го года рождения, — выдерживает паузу. Как бы ни очерствел за годы работы, но видеть детей всё равно тяжело. К тому же сегодня девочке исполнилось пятнадцать. Ещё бы жить да жить. Жировски глубоко вздыхает: — Первичный наружный осмотр: труп прекрасно сохранился…

Опять умолкает, пережидая волну холодного пота. Давненько не испытывал такой нерешительности. Нелепые страхи будоражат. В голову лезут чудовищные байки о ходячих мертвецах. Видать, это и толкает на принятие спирта. Притупляется ужас, так и непобеждённый за это время.

Жировски выключает диктофон предательски трясущимися пальцами. Касается щеки девочки. Прежде не сталкивался с подобными трупами — будто спит. Секунда, и глаза распахнутся. Другие «клиенты» словно восковые, даже как люди не воспринимаются. Тела и всё, а тут… Глупость, конечно, но…

— Не бойся, малышка, я не сделаю больно! Мир хочет знать, от чего ты умерла…

Собирает в хвост растрёпанные длинные, светлые волосы девушки. Скрепляет заколкой-уткой, — не зря валяется на столике — вот и пригождается. Ещё раз окидывает взглядом. Миленькая. Худенькая, с небольшой грудью, выпирающими рёбрами, натянувшими кожу, впалым животиком, узкими бёдрами, тёмным треугольником волос. Из-за длинных ног на вид нескладная. Помнится, по развитию школьников — невысоким и пропорциональным физкультура даётся куда проще. А таким, как номер 212 — с трудом. Пока от мозга к конечностям дойдёт сигнал — пройдёт уйма времени. Вот и получается, пока среагирует девчушка-нескладушка, другие уже стартанули, мяч отбили, что уж говорить о прыжках, ударах. И смех, и грех…

Не красавица, но черты правильные и чёткие. Что привлекает внимание — удивительный разрез глаз. Колет смутное предчувствие: хоть и закрытые, но уж больно на кошачьи смахивают. Виктор быстро смотрит на «статую» — «мохнатая тварь» даже не шевелится. Буравит глазищами, от неприятного ощущения аж мурашки по коже бегают.

— Чего вылупилась? — бурчит Виктор и отворачивается, злясь скорее на себя. Опять нервы ни к чёрту.

Несколько секунд тишины и прострации… Труп! Работа! Сосредоточиться!

Уже было касается лица, но так и замирает с протянутой рукой. Быть того не может?! Веки девочки трепещут?.. Хрень! Жировски всматривается до рези в глазах. Склоняется убедиться, что труп — это труп. Холод — ничего более. Подносит зеркало к губам — нет дыхания. Проверяет пульс на шее — ни толчка. Приподнимает поочередно веки — глаза невидящим взглядом устремлены в «никуда».

Что за чертовщина?.. Спирт — больше не спасение. Нужно переходить на другие сильные вещества.

Виктор с минуту настраивается на работу. Так! Пора начинать! Включает любимый диск с реквием Моцарта. Закрывает глаза, погружаясь в медитацию. Мир спокойствия и умиротворения. Пару взмахов руками, словно дирижёр палочкой. Ещё несколько размеренных вдохов и решительно распахивает веки. Включает диктофон:

— Тело… — Дотошно выискивает раны, язвы, синяки, хоть что-то, объясняющее причину смерти. — Без видимых травм, также — череп, уши, нос, рот, зубы… шея… — Поднимает одну руку, вторую. Ощупывает подмышки. Пальцы скользят по коже как утюг, гладящий ткань — грудь, живот. Виктор заученными движениями проверяет ноги, ступни. Переворачивает труп на бок и констатирует, вернув обратно: — На теле видимых повреждений не обнаружено.

Взяв скальпель, непроизвольно глядит на настенные электронные часы — четыре нуля. Полночь! Время колдовства, приспешников тьмы — ведьм, нечисти и нежити. Странно, с чего пришло такое сравнение? Встряхивает головой, прогоняя бредовые мысли и поворачивается к трупу… На нём кошка!

Виктор застывает не в силах пошевелиться. Тело словно парализовано — руки, ноги онемевают, язык прилипает к нёбу. Вместо крика срывается едва слышный хрип. Зверь, окутанный прозрачным серебристым облаком, не реагирует. Задние лапы упираются в грудь девочки, верхние в щёки. Морда над лицом, глаза напротив глаз — будто гипнотизируют. Из распахнутой пасти в приоткрытый рот льётся чистый красноватый свет, перетекает как неспешная река. Секунду тянется, и обрывается.

Кошка как стоит, так и падает.

Выдохнуть не удаётся. Сердце лихорадочно колотится — то сжимаясь до боли, то выдаёт сильный толчок. Перед глазами пелена. Ужас лишает способности связно мыслить. Жировски роняет скальпель, не в силах сдвинуться с места.

Девочка морщит нос, кривится, точно лимон съела. Веки опять трепещут… картинка ускользает… чернота утягивает в омут.

Глава 2

22 июля 2005 года

Катя вдыхает полной грудью — жива! Свежий воздух. Ура! Свобода! Выйдя из больницы, приставляет руку козырьком, пряча глаза от ослепляющего солнца и мелькающего разноцветия: люди, рекламы, вывески, машины.

Первый раз за месяц на улице после воскрешения. «Клиническая смерть» — так написано в справке. Как хорошо, что нет телевизионщиков, а то вспышки, съёмки, интервью достали за это время. Папарацци перестали интересоваться, когда врачи заверили: «Выходцева Екатерина — не уникальный случай. Такое случается, правда, крайне редко». Привели уйму других, более значимых примеров, отбив к ней ажиотаж. Хотя они всё же помучили с недельку, а потом шумиха утихла.

На душе тревожно. Хочется озираться, чего-то высматривать. Застоялый, жаркий воздух тяжестью и сухостью лишь ухудшает самочувствие. Впрочем, в городе, как всегда — чего удивляться? — Ростов летом безжалостен.

А вот и предки! Радости не прибавляется. Нет, конечно, хорошо, что приехали, но ощущения странные. Словно чужие… Навязчивое внимание угнетает, вынуждает делать то, чего не хочется. Так успокоиться! Любимые приближаются.

Перескакивая через ступеньки, бежит отец — худощавый, долговязый. В бежевых льняных брюках и развевающейся рубашке с коротким рукавом. На бледном, осунувшемся лице светятся зелёные глаза. Мать за ним не поспевает — фиалкового цвета шпильки и короткое платье в тон, всё же не созданы для бега. Высоченные каблуки звонко цокают по цементной лестнице, отдаваясь болью в голове.

— Доча… доча… — машет мама.

Невысокая стройная блондинка с аристократическими чертами лица. Голубые глаза и губы слегка подчёркнуты неяркой косметикой. Волосы в идеально уложенной стрижке каре. Мать всегда следит за собой, чему и учила дочь с детства.

— Девочка моя, — отец, подскочив, сжимает в объятиях. Видно, что переживает — вон как плохо выглядит.

— Па… всё отлично! — Катя морщится. Пятнадцать лет, а тискают словно ребенка. От стыда сгореть недолго.

— Прости! — берёт себя в руки папа и чуть отступает: — Рад, что ты…

— Доча… — мать давится слезами.

Боже! Катя закусывает губу — диссонанс видеть зарёванное лицо выглядящей с иголочки женщины.

— Ма, перестань, — передёргивает плечами и смущенно оглядывается. Мужчины, женщины снуют в дверях приёмного покоя. Некоторые косятся, а большая часть пробегает мимо, не обращая внимания. Всё равно неудобно. Родители приехали забрать и так себя ведут. Не маленькая уже!

— На нас все смотрят. Мне стыдно.

Мать смахивает пальцем слезу и укоризненно качает головой:

— Как ты похудела, — цепкий взгляд скользит сверху вниз. Катя непроизвольно обхватывает плечи руками. Мама брезгливо поправляет рукав её кремовой футболки: — Посмотри, на тебе всё висит, как на вешалке.

— Пойдёт, — шикает Катя, одёрнув подол бордовой юбки-карандаш в тонкую полоску.

— Почему не разрешила забрать из палаты?

— Потому что взрослая, — уставляется в пол, рассматривая пёстрые туфли-лодочки. — Мне неудобно, что вы всё время сидите в палате. Я жива! Хватит на меня так смотреть.

Поднимает глаза и снова морщится — мать вновь ревёт. Только натянуто, что ли… Как неумелая актриса, исполняющая роль и выдавливающая из себя слёзы. Отец нежно её обнимает и легко касается губами лба:

— Ч-ш-ш, милая. У неё возраст — взрослая, — успокаивает ласково. — Себя вспомни, — ненавязчиво кивает на машину: — Пошли, Катюнь. Твои вещи уже в багажнике. Домой! Врачи сказали, что на улице нужно бывать часто, но недолго.

За что люблю папу, всегда трезво мыслит, чувства не напоказ. Если сказал: «Сделаю», кровь из носу — сделает! Единственное, почти всегда на работе — лаборатория, пробирки, исследования. Может месяцами над опытами корпеть. Вот тогда скучно и одиноко, а дома — хоть удавиться. Мама всё накипевшее, ясное дело, выливает на того, кто под рукой. Достаётся часто. Нет, не бьёт, но… Она, конечно, тоже хорошая, но когда не в духе, рядом лучше не находиться. Себе дороже станет — обрушит всё недовольство, осудит: и это не так, и это не то. Не так одеваешься, не так смотришь. Куда идёшь? С кем идёшь? Зачем умерла? Замечательный вопрос, даже папа обомлел. Так посмотрел на мать… Хотелось нагрубить: «Ой, так в школу не хотелось! Дай, думаю, для разнообразия умру!» Видимо, поэтому папа и пропадает в лаборатории. Чтобы глупости от мамы не слышать. Вроде любит её, но… отдых нужен.

Не глядя по сторонам, Катя идёт за родителями. Садится в авто и уставляется перед собой. Странно всё, чужое, пугающее. Будто уснула в одном мире — проснулась в другом: раздражительном и назойливом.

— Кать, всё нормально?

Выходцева встречается с обеспокоенным взглядом отца в зеркале заднего вида. Папа управляет машиной, ловко крутя «баранку» и юркая в освободившиеся участки забитой трассы.

— Да, пап… Всё путём! — Катя складывает руки на груди и откидывается на спинку сидения. Мать рядом. Лучше не смотреть — ещё разревётся, а это раздражает, и так голова с самого утра раскалывается, точно звонари на колокольне соревнования устраивают. Врачам не сказала, тогда бы не выпустили: вновь бесчисленные анализы, датчики, уколы. И без того консилиумы собирали — совсем замучили вопросами, тестами. Как, да что случилось? Упала и умерла! Если бы знала, сама диссертацию написала.

Катя смотрит в окно. Всё мельтешит, расплывается, словно глядишь через мокрое стекла. Как на картинках экспрессионистов яркие сливающиеся краски вывесок магазинов, кафешек, салонов, бутиков. Звуки и шумы то обостряются, то умолкают, будто кнопку «громко» включают и выключают. Запахи уплотняются, пугая тошнотворностью. Катя зажмуривается, прислушиваясь к новым, доселе не испытываемым ощущениям.

— Солнышко… — далёкий протяжный голос вырывает из прострации. Мать выглядит удивленной. — Ты уверена, что всё нормально?

— Да, — хрипло отзывается Катя и прокашливается: — А что?

— Ты… — мать брезгливо кривит нос и бросает умоляющий взгляд на отца, — принюхиваешься.

Выходцева смущенно прикусывает губу. Вот бли-и-ин!.. Да что происходит? Почему голова разрывается на части? Мир пугает!

— А от тебя опять выпивкой несёт, — недовольно буркает, заёрзав на месте. Мать медленно, глубоко втягивает воздух и замирает. Даже глядеть не надо, такая реакция известна — опешила, лицо раскраснелось, будто пощечин получала. Шумно выдыхает и отодвигается к противоположному окну.

Катя стыдливо отворачивается. Вот же дура! Зачем мать обидела? Она волнуется, переживает. Ну, подумаешь, опять выпила. Это их с папой дела…

Хм, мама сказала: «принюхивалась?» Может, всё же стоило врачам показаться?..

Протяжный визг тормозов отвлекает от мыслей. Катя испуганно всматривается в окно. Что за звуки?..

На самом дальнем перекрестке машина виляет в сторону, уходя от столкновения с бабулькой, переходящей дорогу. Тормозит так резко, будто натыкается на невидимую стену. Дверца распахивается, выглядывает грузный темноволосый мужик. На лице ярость, глаза дико вращаются, рот открывается. Летит приглушенный, едва различимый гвалт возмущенных голосов: мужской — плюющий ругательства, маты; и старческий — едко бубнящий. Разве можно слышать на таком удалении? Ничего себе! Катя мотает головой — мимо с нарастающим рокотом пролетает авто, словно реактивный самолёт, звуком разрывающий перепонки. Выходцева зажимает уши и зажмуривается. Больно-то как!..

Жадно дышит, боль утихает. Только чуть отпускает, Катя вновь открывает глаза. Реальность искажается, цвета притупляются, запахи обостряются, звуки усиливаются. Серость и безликость сменяются яркими пульсирующими красками. Собственное мощное сердцебиение гулко отдаётся в голове перестуком колёс мчащегося поезда.

Мир другой… Теперь красноватых двигающихся сгустков — он накладывается на прежний. Всё это единый организм: ослепляющий, восхищающий, ужасающий. Уши закладывает. Воздух давит вязкостью — дыхание прерывается, на горле стягивается невидимая удавка.

Что происходит?..

Витрины магазинов, дома, высотки — мелькают с бешеным ускорением. Люди сливаются в сплошную тёмную полосу. Реальность теряется… Отступает всё — рамки, границы исчезают. Себя не ощущаешь — точно взмываешь в невесомости.

Шквал звуков резко утихает — выделяется робкое журчание воды. Катя напряженно фокусируется. Машина проезжает мимо открытого кафе. Официант наклоняет чайник над чашкой…

Ничего себе! Как получается распознать единственный звук в гвалте шумов улицы, причём с закрытыми окнами? Нервно дёрнув ручку, Выходцева опускает стекло. Смесь запахов ударяет в нос.

— Катя… — на этот раз из мира неиспытанных ранее ощущений вырывает обеспокоенный голос отца. — Что с тобой, милая?

— Можно немного прогуляться, — ошарашено шепчет Катя, глядя в никуда. — Я так давно не была на свежем воздухе.

— Детка, ты уверена? — папа взволновано поглядывал через плечо. — Ты… в общем, ты ещё слаба. Может, лучше домой?

— Нет! Всё нормально, — звучит твёрдо. — Я чуть-чуть подышу, — подбирает слова Катя, но говорит с трудом. — Пройдусь и сразу же домой, обещаю! — Зависает тишина, нарушаемая гудением автомобильного вентилятора. Сомнение на лицах родителей читается так явно, что хочется кричать. — До дома остался всего квартал. Что со мной случится? — В машине опять безмолвие, режущее по нервам. Терпение заканчивается — Катя грубовато выпаливает: — Не потеряюсь, не бойтесь!

— Я против! — возмущается мать. Чуть встряхивает головой — идеальная прическа покачивается и встаёт обратно — прядка к прядке: — Серёж, не позволяй ей…

— Детка, я с тобой пройдусь? — мягко нарушает задумчивое молчание отец. Мать, фыркнув, отворачивает к окну, всем видом показывая негодование.

— Нет, пап! — решительно отрезает Выходцева. Обидеть не хочет, — вон как насупливаются, но и уступать нельзя: — Нет, пойми, — придаёт голосу нежности, и в тоже время уверенности, — мне нужно побыть одной.

Минуты тянутся бесконечно долго. В конце концов любовь и желание угодить дочери побеждает — отец плавно останавливает машину около обочины.

— Кать, — предпринимает очередную попытку уговорить, — я не уверен…

— Па! Я прошу немного свободы. На меня давят стены, нужен простор, — чеканит Выходцева чуть грубее, чем собиралась. — Я пройдусь. Один квартал, и я дома!

Пока родоки не приходят в себя и не передумывают, спешно вылезает и захлопывает дверцу. Достали!

— Детка, — вновь слышится голос отца, — давай мы вдоль обочины поедем?

— Нет! — бросает уже гневно Катя и стремительно направляется вперёд. Оторваться от них. Пусть оставят в покое. Такая забота напрягает. Зануды…

Позади раздаётся лёгкий скрип колодок. Выходцева кидает взгляд через плечо — синяя «пятнашка» проезжает мимо, отец смотрит внимательно. Скорость маленькая, сразу видно, что перестраховывается. Катя сворачивает на первом же перекрестке — центр можно обойти через частный сектор, там спокойнее.

Неспешно прохаживаясь по тротуару, вслушивается в новые обострённые звуки. Как радиоволна у старого радиоаппарата — крутишь колёсико, настраиваясь на нужной частоте. Боль то утихает, то усиливается. Прослушка в голове — пугающе круто! Она полностью захватывает внимание, вот только не получается разобрать шквал на отдельные звуки.

Шум обрывается, Катя недоуменно оглядывается. Где она? Не туда свернула и прошла свой поворот. Бли-и-ин! Теперь обратно идти!

Домики, точно близнецы-боровики под одним деревом. Каждый хозяин, мечтая превзойти соседа, почему-то ремонтирует участок как под копирку. Не все, конечно, но когда три подряд обшиты сайдингом молочного цвета, на крышах коричневая черепица, окна, ставни, двери — в тон, а рядом ещё и палисадник, будто с картинки «Найди десять отличий от соседского», ничего другого на ум не идёт.

Сердце гулко стучит, в душе нарастает необъяснимое волнение. Ощущение беды усиливается — откуда это чувство?

Пронзившая боль ослепляет, точно вспышка света в темноте — в глазах жжёт от рези, озноб пробивает до костей. В голове нарастает звон. Катя, прислонившись к забору, обводит взглядом улицу. Серая, тоскливая… Зелень меркнет, краски уходят, людей нет. Даже помощи не у кого попросить. Зря вышла из больницы, дура! Если бы рассказала о болях и галлюцинациях, врачи, может, дали бы таблетку. Просто так надоели, что уже была на грани сбежать…

Глубоко дыша, Выходцева прикрывает на секунду глаза — шумы утихают, тянущаяся боль притупляется. Отлепившись от забора, Катя ускоряет шаг. Быстрее домой! Лечь, поспать. Глядишь, всё пройдёт.

Тишину прорезает гудение моторов. Белоснежный лимузин неспешно едет по ходу движения, а по встречной полосе мчатся чёрная иномарка и зелёная «копейка».

«Opel» пролетает с жутким металлическим побрякиванием. Жигули тарахтят так, словно готовятся отдать концы, но хозяин решил перед смертью во что бы то ни стало пронестись на предельной скорости: «Погибать, так с музыкой».

Катя едва успевает отскочить от бордюра. Вот же придурок! Машину ещё и заносит… Вероятно, водитель пьяный.

Мысль испаряется — сверкающе-ослепляющий лимузин, так и кричащий: «я дорогой!» замедляет ход и, вильнув к обочине, тормозит. Затенённое окошко приспускается, оттуда вылетает серое облако сигаретного дыма; вырываются громкие звуки песни группы «Каста» — «Закрытый космос».

— Девочка, ты не заблудилась? — в проёме показывается раскрасневшееся лицо жирного мужика.

Нехорошо… Катя испуганно шарахается и мотает головой так рьяно, что даже в шее хрустит. Сердце сбивается с ритма, в груди сжимается от плохого предчувствия.

Белоснежная дверца распахивается, толстяк вылезает из машины. Большой, лысый. Выходцева затравленно отступая, бросает взгляды по сторонам. Никого! Упирается спиной в забор. «Люди помогите!» — крик отчаянья так и, не вырвавшись, застревает в пересохшем горле. Мужик плотоядно улыбается:

— Давай, мы тебя подвезём?

Риторический вопрос вводит в ступор. Из лимузина раздаётся многоголосый смех. Страх расползается по ногам и рукам, обвивая как жертву паутина. Катя открывает рот — губы каменеют, не желая шевелиться, язык онемевает.

Чего стоять, бежать надо! Через не могу, сдвигается с места — увернувшись от жирдяя, бросается прочь. Из машины, словно хищник из кустов, выскакивает второй. Тощий, кривоногий. В потрёпанной футболке и протёртых джинсах. Лицо в оспинах. Холодные глаза с диким блеском. Растопыривает руки:

— Держи суку! — гогочет в бешеном азарте.

Ловко отскочив в сторону, Катя юркает мимо и не оглядываясь, бежит, что есть сил. Позади раздаётся нарастающий топот и шумное пыхтение.

— Не уйдешь… — настигают пугающие голоса.

Накатывает животный ужас, жар от чувства опасности, неминуемой беды. Уже ощущаются крепкие невидимые пальцы. Касаются ледяными щупальцами, ошпаривают сильнее огня.

Не убежать! Твари поймают…

За плечо резко дёргает обратно. Ноги запинаются — в тело словно мириад игл втыкаются разом. Почва ускользает, и Катя ухает навзничь. Руку выворачивает с адской болью — нагнавший подонок неумолимо тащит по тротуару. Лица мужиков маячат на фоне пасмурного неба сплошным тёмным пятном. Асфальт обжигает спину и ягодицы. Выходцева кричит, визжит, извивается, лягается, царапается дикой кошкой. Злобное шипение мужиков сопровождается грубыми, безжалостными рывками — собственные зубы клацают в такт, на губах сладковато-солоноватый привкус. Хлесткие пощёчины оглушают, от звона в голове реальность ускользает. Только запал борьбы за жизнь иссякает, Выходцева обессилено распластывается на земле, вмиг оказывается на ногах. Подонки будто манекен с пола подняли — перед зарёванными глазами расплывается наглая рожа тощего. Победоносная улыбка, не сулящая ничего хорошего. Жажда жить просыпается с новой силой:

— По-мо-ги… — истошный крик отчаянья рвёт связки, но обрывается — жгучая боль в затылке вспыхивает взрывом звёзд, мир окутывает сумрак.

* * *

Невесомость давит на голову. От качки подташнивает, точно плывёшь на надувном матраце по волнам. Подняться невозможно, солнце перегревает голову. Наступает апатия — пусть будет, что будет, но нарастающий шум, как назло, режет по ушам. Горло стеснено удушьем. Катя судорожно вдыхает и распахивает глаза — изо рта выплёскивается едкая жидкость. Внутри горит, шею не отпускает «удавка» — сдавливает сильнее, в носу стойкий запах спирта.

В запале пробуждения, тщетно рвётся из капкана, но, ни руки, ни ноги не слушаются, как прикованные; дёргается, избавляясь от цепкого хвата — безрезультатно. Кислорода не хватает, сознание то уходит, то возвращается. Вынырнув очередной раз и глотнув воздуха, Катя заходится надсадным кашлем. Гогот мужских голосов смешивается с орущей музыкой. Челюсть сдавливает, будто клешнями. От скрежета собственных зубов хлыщут слёзы — горлышко бутылки резким толчком входит в рот. Выходцева отчаянно крутится, избегая нового приступа удушья, но внутри уже булькает, клокочет. Огненная жидкость втекает в глотку. Шею вновь сдавливает, приковав на месте.

— Ничего, сучка, — хрипловато смеется толстяк. — Это вкусно.

Грубовато выдёргивает бутылку: Катя глотает спасительного воздуха. Едкая влажная пелена застилает глаза. Они так болят, что открывать не хочется. Снова кашель раздирает горло. Мучитель рывком поднимает чуть выше и вдавливает в спинку сидения. Над ухом вжикает воздух, щёку обжигает словно кипятком. Даже «ох» застревает внутри. Всплеск звуков истончатся, сливаясь в один писк — высокий и протяжный. Катя прижимает онемевшую ладонь к лицу — на саднящих губах привкус металла, язык опух.

Ещё удар… Картинка ускользает — чёткости нет. Образы блеклые, размазанные… Мужские физиономии, искажённые оскалами, ухмылками… Жирный, откинув голову, разражается безудержным смехом… Фокус то проявляется, то пропадает. Мелькает огромный кулак, и скулу который раз опаливает огнём. В голове проносится звон стекла и новый свист воздуха. Раздаётся хруст — лицо словно вминает в стену. Нос не дышит, во рту мелкие сколки, теплая, сладкая жидкость…

— Щас я тебе дам, — хохоча, хрипит жирный.

Перед глазами расплываются очертания покачивающегося прозрачного пакетика с белыми капсулами. Как в замедленной съемке — туда-сюда. Они завораживающие точно гипноз и пугающие до чёртиков. Катя отшатывается из последних сил, дыхание снова перехватывает — толстяк заваливается сверху, давая массой:

— Лежи, — шелестит едва различимый голос над ухом. Жирдяй подрагивает, обжигая похотью и наслаждаясь властью.

Вновь рывком откидывает на спинку, позволяя глотнуть воздуха. Выходцева, хватаясь за горло, судорожно вдыхает. Чья-то нога в чёрной, начищенной до блеска туфле толчком упирается в грудь. На шее смыкаются цепкие пальцы, вынуждая открыть рот. Катя вымученно мотает головой: нет… «Тиски» перескакивают на челюсть, нажимая с такой силой, что Выходцева машинально разлепляет губы. Вместе с воздухом попадает таблетка, и следующая порция водки. Мерзкий скрип зубов повторятся, стекло бренчит, в горло льется порция горячительного. Выходцева силится выплюнуть жидкость, но сжатый нос, вынуждает сглотнуть. Резко легчает, отпускает — Катя заходится судорожным кашлем и вскоре проваливается в невесомость…

Сноп искр летит каруселью и возвращает в мир слышащих. Свинцовые веки удаётся поднять не с первой попытки. Нет сил даже кричать, на щеках жжёт. Потное, лоснящееся лицо перед глазами — толстяк усердно пыхтит:

— Хочу, чтобы видела, — опускает голову. Сопя, побрякивает металлом, явно сражаясь с ремнём. Плотоядно улыбается и бедро словно обжигает крапивой. Раздаётся треск ткани. Жирдяй враз подтаскивает за ляжки к себе. Недолго пристраивается между ног. Толчком качается вперёд — боль пронзает низ живота, с губ срывается лишь непонятный звук…

— Смотрите-ка, — смеется насильник, — она мычит от удовольствия. — Продолжает втыкаться, будто кол вгоняя. Склоняется и садистски прикусывает ухо: — У тебя никогда не будет лучшего мужика! Советую меня запомнить…

Двигается резко и чётко. Всё жестче, сильнее, наращивая темп. Сжимает обмякшую Катю, щипает, тискает, будто выдирает сорняки с грядки. Стонет, содрогается и вновь продолжает. Переворачивает, выслушивая извращенные советы других. Крутит, истязает уже онемевшее тело.

Катя жмурится — хорошо, что боль уже не чувствуется. Воспоминания рванные, мысли такие же: звуки истончаются… Главное, запомнить жирную тварь и остальных… Так просто не подохнуть — убить, скотов, во что бы то ни стало. Месть… Сладкая и столь заветная… Впитывать всё, что можно уловить.

Потное ожиревшее лицо. Капля пота, катившаяся по крючковатому носу. Маленькие серо-голубые глаза. Узкие губы. Свисающий двойной подбородок.

— …девственница, — заливается гоготом скот. — Я — первопроходец…

Тяжёлая и угнетающе тёмная невесомость, наконец, накрывает.

Катя вновь приходит в себя. Не с первой попытки поднимает веки. Тела будто нет. Ничего — чувства отмерли, жив только мозг. Теплится, борется за последние воспоминания. Картинки мелькают, но их смысл остается неясен. Бесконечно сменяющиеся мужские лица — то смеющиеся, то сосредоточенные… Кожаная обивка молочного цвета машины… Сигареты, витающий дым, поблескивающие бутылки… Мир словно в вакууме.

Оглушающую тишину нарушает нарастающее прерывистое шипение. Звук четче — долетают обрывки слов. В голове же тот самый голос, кричащий: «Бежать!» Он науськивает: «Запомни все мелочи… Месть сладка… Ты обязана помнить… Убьёшь тварей, когда воскреснешь».

— Давай, её разрежем, — летит далеко и протяжно. Фраза вмиг собирается в нормальную речь, — а кусочки раскидаем по дороге… — голос усилено фонит.

Картинка нехотя фокусируется — всё та же машина. Жирный насильник рядом. Глубоко затягивается и, выпуская облако дыма, склоняется туда, где у Выходцевой тело уже ничего не ощущает. С серьёзным видом, усердно пыхтит, туша сигарету.

— Нет, это слишком, — отрезает, выпрямившись. — Но сдохнуть должна. Вась, давай, к свалке, — командует буднично через плечо.

Снова повисает вакуум, реальность замирает. Тишина…

Дверца машины распахивается, и свет ударяет по глазам. Падая навзничь, Катя ударяется затылком — в голове нарастает уже привычный звон. Провал… Очухивается… Жирный тащит за ногу и даже не напрягается. Останавливается, отпускает, будто хлам держал. В толстой руке с пальцами-колбасками блестит пистолет…

Да… Умереть! Выходцева счастливо выдыхает с надломом. О большем не мечтает.

Взгляд скользит мимо насильника — вдаль. Как же давно солнышко так не радовало. Ласковое, не жгучее. Оно склоняется за горизонт, облизывая последними лучами землю. Размытая полоса с красноватым свечением. Она принесёт покой…

Па, ма… простите…

Глава 3

24 июля 2005 года

Чья-то злая шутка? Насмешка высших сил?

Шлепанье босых ног, звонким эхом отлетая от стен, исчезает в сумраке коридора. Сердце колотится как сумасшедшее. Катя в жуткой панике вновь мечется от двери к двери — закрыто… Всё знакомо до ужаса, сковывающего тело. Темнота, холодный пол, коридор, двери… Мир рухнул, настал «день сурка», заставляя переживать навязчивый сон, вновь и вновь. Непрекращающийся кошмар затуманенного сознания.

Где выход?.. Дыхание перехватывает, отдаваясь болью в груди. Выходцева оглядывается — далеко позади, во мгле коридора две зелёные точки, но стремительно приближаются. Чёрт! Неужели опять? Катя кидается к очередной двери, цепляется в ручку — снова заперто. Бросает опасливый взгляд через плечо — преследователь неумолимо настигает.

Чтобы ни случилось, надо мчаться дальше! Дверь… ещё одна… Выходцева её толкает — закрыто. От отчаянья чуть не ревёт. Паника накрывает с головой. Впереди брезжит свет: слабый, едва просачивающийся сквозь темноту коридора. Туда! Там спасение… Ступню пронзает острой болью, предательски подворачивается нога и мир качается. Катя вскрикивает — летит вниз, гулко стукнувшись локтями и коленями о пол: ладонями скользя по гладкой поверхности. Их словно обдаёт кипятком. По щекам бегут обжигающие слёзы. Как же больно! Чёрт! Выходцева переворачивается, глаза не отрываются от приближающихся огней. Опять не успевает… Упираясь саднящими руками в пол, ползёт как рак. Вскакивать поздно — оно рядом — еле улавливаемое очертание небольшого зверя. Глаза грозно сверкают изумрудами… Стремительный рывок… и удар. В груди расползается тупая боль, точно от столкновения. Фейерверк звёзд проносится каруселью, увлекая в черноту.

Катя, судорожно вздохнув, распахивает тяжёлые веки и неуверенно садится. Яркий свет ослепляет — приходится зажмуриться. Лёгкие сжимает, в голове глухо, точно под водой. Перетерпев боль, вновь открывает глаза. Рядом раздаётся хрип, падение и звонкое побрякивание металла. Сознание медленно, но проясняется.

Выходцева робко смотрит вниз. Хм, мужчина с марлевой повязкой, в белом халате и перчатках. Валяется на кафельном полу между ней, лежащей на каталке, и столом с медицинскими инструментами. Подозрительно знакомая картина. Словно дежавю?! Что-то подсказывает — и да, и нет! Ощущения, сон — уже точно посещали, а мелкие детали кошмара разнятся с предыдущим. Точнее настораживают — в этот раз знала, когда металась по тёмному коридору, что случится непоправимое… «Нечто» нагонит…

С ног до головы обдаёт холодом, кожу будто осыпает снежинками. Тошнотворная вонь мертвечины касается носа. Нащупав ткань, Катя подтягивает простынь на грудь. Ещё отличие — в первый раз, когда очнулась, укрыться было нечем…

Помещение всё также заполнено длинными рядами каталок. Только, разве что, в большем количестве. Тела, тела, тела… прикрытые белоснежными простынями, как и у неё. На больших пальцах ног висят бирки. Вдоль стены, как банковские ячейки, выдвижные металлические полки с маленькими светлыми табличками. Щёки неприятно щекочет — Выходцева утирает слёзы ладошкой и нервно передёргивает плечами. Сердце мощно стучит, гулким эхом отдаваясь в голове. Мириады осколков впиваются в кожу. Перед глазами сверкают искры. Секунда за секундой возвращаются силы. Тело наполняется жизнью. Дыхание выравнивается. Пальцы шевелятся…

Катя спускает ноги и встаёт на пол. Кафельная плитка встречает босые ступни прохладой. Всё так! Здесь уже была… Когда воскресла первый раз… Вот же чёрт! Пошатнувшись, цепляется за край каталки. Взгляд снова останавливается на патологоанатоме. Бедный мужик. Тот же, что и тогда… Жаль его, хотелось бы думать, что оправится. Но, нет… в этот раз точно свихнётся. Кто переживёт восстание мертвеца дважды? Хм… Катя морщит нос. В прошлый раз было тело кошки. С оскаленной пастью, остекленевшими раскосыми глазами. На удивление знакомыми — как из сна. Сейчас трупа нет…

Глава 4

28 июля 2007 года

Люди, толкаясь, двигаются непрекращающимся потоком во всех направлениях, будто тараканы. Мелькают сумки, чемоданы, рюкзаки… Дети, взрослые… Крики, плач, суета — шум и гам в аэропорту повсеместно. Пестрящая человеко-текучка в летнее время ужасает. Катя морщится — к обострённому чутью и обонянию до сих пор сложно привыкнуть! Крепче сжав лямку рюкзака, выбегает на улицу.

Утреннее марево едва заметной дымкой витает в воздухе. От духоты перехватывает дыхание. Скоротечная смена климата, многочасовой перелёт из Бразилии в Ростов дают о себе знать.

Катя останавливается, жадно глотая воздух. Спасение! Нельзя сказать, что особенно скучала по дому, скорее, даже и не возвращалась бы, но причины серьёзные и веские — родители в опасности! Два года не была в России, а словно никуда не уезжала. Ни черта не изменилось! То же здание аэропорта. Ремонт… едва ли сдвинувшийся с мёртвой точки. Банки с краской, лестницы, защитные сетки, всюду побелка, таблички на смутно понятном языке, еле различимым корявым почерком «Быть осторожен. Окрашен!» Даже мастера в заляпанных, грязных, местами продранных костюмах, на удивление похожи на тех, кто работал, когда сбегала из города. Гастарбайтеры — дешевая сила, а ещё — на одно лицо! С точностью не определить, «он» или «его» брат…

Всё знакомо до боли и щемящей радости. Столпотворение машин, автобусов на площади перед зданием аэропорта.

Посреди пробки «закипевшая» вишневая девятка. Над распахнутым капотом клубится серое густое облако испарений. Невысокий, щуплый мужчина носится вокруг, истерично размахивая руками. Волосы всклокочены, лицо красное, глаза дико вращаются, рот не закрывается — брань прорезается сквозь звуки площади.

— Чтоб её… дрянь…

Чего хочет от колымаги — не понятно, она и так выглядит, словно доживает последние часы. Между автомобилями, словно играя в шахматы, лавируют мотоциклисты. Водители нетерпеливо бибикают, подгоняя друг друга. Кто ругается, кто слушает громкую музыку. Ростов как всегда гостеприимен! Родина…

— Эй, подвезу. Дорого не возьму! — зазывает кавказец, высунувшись из окна старенькой копейки. Зелёная краска выцвела, «жучки» на поверхности, бок с вмятиной. Катя поправляет рюкзак и решительно подходит:

— Сколько до Сноёвки?

— Э! Красавиц, — округлое, потное лицо расплывается в хищной улыбке, обнажив под густыми короткими усами с проседью пару золотых зубов. — Почти задаром.

— Цену говорите — я разберусь, задаром или нет.

— Только для тебя, — тёмные масленые глаза сверкают похотью и расчётом, — пятьсот.

— Чего?.. — негодует Выходцева.

— Бензин не дёшев, — оправдывается таксист заезженной фразой. — Вон как цена подняться…

— Триста, и не рубля больше, — отрезает Катя.

— Э! Красавиц, — с поддельным негодованием качает головой кавказец, — за триста до автобусная станция довезу…

Позади копейки синяя «Toyota» нервно сигналит. Из окна высовывается коротко стриженая мужская голова. Холодные серые глаза сверкают злобой:

— Убери колымагу. Проехать дай! — угрожает грубо водила. — А то багажник твоей развалюхи сейчас до капота вобью…

— Щас, жди, мы едем уже, — отмахивает таксист и оглядывается: — Четыреста и по рукам.

— Пойдёт, триста пятьдесят — у меня евро.

Кавказец кивает с довольным видом. Водитель «Toyota» продолжает набибикивать, сопровождая каждый сигнал отборным матом. Мозг разрывается. Катя нервно тянет ручку — замок не срабатывает.

— Э… не так.

Водила, пыхтя, вылезает из машины. Подтягивает спортивные штаны, чуть ли не до груди. Короткие ноги, округлое пузо, руки повышенной волосатости и её полное отсутствие на макушке — типичный представитель таксопарка от «народа гор». Взявшись за ручку, кряхтя, пару раз ударяется бедром о дверцу, и она со скрипом распахивается. Нагло ухмыляясь, приглашающе машет:

— Садись, красавиц!

Хочется верить, что доедем… С раскалывающейся головой Выходцева забирается на заднее сидение. Потрёпанная обивка, пепельниц нет, подранные чехлы на передних сидениях. Хорошо, без мусора. Вместо магнитолы торчат голые провода. На коробке передач кобра с зелёными глазами. На треснувшем зеркале заднего вида висит «елочка», источая едкую вонь, плохо заглушающую запах пота таксиста. Машина трогается с жуткими тарахтением и выхлопами. Катя смотрит в зеркало — водила, поглядывая на неё, скалится. Проглотив язвительные слова, Выходцева отворачивается к окну и закрывает отяжелевшие веки. Не до глупых перепалок с «шоферюгой». Устала. С прошлого вечера не спала — перелёт дался тяжело, ведь после авиакатастрофы фобия самолётов. Монотонная тряска нагоняет сон, в голове пульсирует единственная мысль — быстрее бы домой! Дрёма зовёт в свои объятья, но в сознании всё прокручиваются картинки прошлого.

Вчера ламия добрался до семьи, вряд ли мама и папа выжили… Сама не раз удирала на грани смерти. Глупо, что вернулась, но по-другому никак — родители ведь. Убить кровопийцу, чего бы это ни стоило. К тому же чутьё ведёт… хотя лучше бы молчало. Если бы не знала о нападении на родителей, было бы проще. Но нет, интуиция погнала в гостиницу — от боли аж слёзы брызнули… По трёхзвёздочному мотелю промчалась словно пятки горели. Ворвавшись в простенький номер, схватила телефонную трубку — мобильника нет, с ним ламии вмиг выследят. Даже знала, что родители на даче, а не в городе — набрала заветные цифры и затаила дыхание. Сердце глухо отстукивало ритм, заглушая гудки, тянувшиеся бесконечно долго. На другом конце щёлкнуло.

— Ма! Это я, Катя… — выпалила, не дождавшись ответа.

— Катенька, ты где? Сергей… — срывающимся голосом завопила мать мимо трубки. — Катя звонит. Катенька, не молчи, — затараторила. — Ты где? Что с тобой? Тебе денег хватает?

Мамка эмоциональная, как всегда. Хотя, чему удивляться? Дочь — неведомое существо. Умирает — оживает…

Катя всхлипнула. Высокая тональность голоса матери раздражала и радовала одновременно. Любила обоих, но отца… Их объединяло нечто большее, не поддающееся человеческому пониманию, другая, молекулярная связь. Это трудно понять, а ещё сложнее принять. Сердце рвалось наружу, руки дрожали — Катя на подкосившихся ногах опустилась на постель. Едкая вода продолжала наполнять глаза — очертания комнаты плыли:

— Доча, ты где? — голос отца принес облегчение.

Значит всё в порядке! Выходцева шумно выдохнула. Только училась понимать интуицию, незамедлительно выполняя её советы — она через импульсы в голове сообщала о беде. В эти моменты чутьё говорило, что нужно делать. Под ложечкой сосало, а в висках продолжало стучать кровь — боль, боль, боль…

— Я жива, — Катя всхлипнула. — Просто хотела извиниться, что грубила, а ещё убедиться, что с вами…

— Всё отлич… — Душераздирающий женский крик заглушил слова отца.

Мамка… Катя вскочила так резко, будто ударил разряд тока. До скрипа сжала трубку в руках.

— Катька, не смей возвращаться, — твёрдо и решительно пригрозил отец и в тот же момент на другом конце захрипело. Глухой удар… упало тяжёлое… Звонкий стук — пластик ударился об стену, и повисло шипение, царапающее мозг.

Катя очнулась от шока:

— Па… па… Папа. Па-па! — закричала не своим голосом.

Новый звук — злобно-клокотавший, гортанный остановил истерику. Выходцева перестала дышать. Прислушалась, впитывая и запоминая тональность — найти и отомстить, даже если на это уйдут оставшиеся жизни. Волосы зашевелились, мурашки волнами побежали вверх.

— Катя, Катя… — раздался скрипучий, с явной усмешкой тянущий слова мужской голос. — Ты виновата! — бросил невинно обвинение и тотчас ожесточился: — Если не хочешь ещё жертв, приезжай. Я тебя жду.

Раздался глухой удар, и повис хрипящий звук… Перед глазами застыла чёрная пустота.

* * *

Выходцева просыпается, ударившись лбом о прохладную поверхность. Дремоту как рукой снимает. Нехотя открывает глаза. Стекло! Чёрт, уснула! Машину трясёт, носит по дороге, словно пьяную. Впечатление, что водила специально собирает ямы и выбоины. Катя глубоко вздыхает, трёт ушибленное место и откидывается на спинку.

— В деревню везти не надо, — нарушает молчание. — Там на трассе остановка. На ней тормозните.

Таксист кивает — улыбка расплывается шире:

— Такой красивая, один едет. Не боится?

— Нет, — огрызаюсь возмущенно. — У меня есть пара кольев в кармане. Если не произвело впечатления, то… ещё чёрный пояс по «рукопашке». Зубы вобью в глотку, пластика не поможет. — Понятно, что хамка, но подобных типов теперь не могу. Пока бегала от ламий, натыкалась на разных личностей. Вот и научилась дерзить раньше времени. Так их желание приставать быстрее отпадает.

Лицо водилы блекнет:

— Какой грубая…

Проглотив ответную фразу, Катя опять закрывает глаза. Таксист приставать не будет. Не решится — кишка тонка.

Нужно обдумать дальнейшее. Чёрт! Глупостей натворила, как всегда! Примчаться на зов убийцы — дурость! Бегала, бегала, а позвали, сразу же явилась!

Что ж… Теперь, главное, осторожность! Ламия ждёт, своего не упустит. А если не один? Плевать… Добраться до него, а там уже всё равно…

Давящая, жгучая боль расползается по макушке, точно липкая паутина. Дыхание обрывается. Чутьё вновь не даёт покоя. Стиснув руками виски, Катя зажмуривается — сноп искр проносится фейерверком.

— Э… — далёкий голос таксиста нехотя прорезается сквозь пробки в ушах. — Ты чего?.. Наркоманьё всякий…

Выходцева, сглотнув пересохшим горлом, разлепляет тяжёлые веки — боль отпускает, остаётся глухой стук в голове, похожий на топот.

— Всё нормально, — отвечает хрипло. — Тормози, выйду здесь.

— Недалеко осталось…

— Тормози, говорю! — срывается на крик. — Мне здесь ближе.

Водила сворачивает на обочину — машина, завизжав колодками, останавливается.

Катя, торопливо расплатившись, выходит. Копейка, «пропердевшись», круто разворачивается и уезжает, оставив едкий выхлоп газа. Выходцева поправляет рюкзак и перебегает дорогу. Чувства обострены — каждый шорох, звук отдаются в голове. Ветер играет в кронах деревьев, шелестит листвой. Белка гулко перепрыгивает с ветки на ветку, останавливается и грызёт шишку. Мелодичная птичья трель стихает в вышине. Недалеко дятел отстукивает ритм.

Глубоко вдохнув, Катя втягивает голову в плечи. Прячет руки в карманы, спешно двигается по знакомой просёлочной тропке: извилистой, ухабистой и по шаткому деревянному мосту через приток Дона — Койсуг.

Как в песне: «И у чёрта, и у бога, на одном видать, счёту. Ты российская дорога — семь загибов на версту».

На небе ни облачка. Погода не балует дождями, земля иссохла и потрескалась от зноя — пыль клубится, забивая нос. Как назло, по пути ни тенечка, ни колонки.

Изнывая от духоты, Выходцева упорно идёт в деревню — плевать на всё. Нужно домой! Войдя в Сноёвку, оглядывается — ничего не изменилось, словно не уезжала. Море зелени: раскидистые яблони, груши, вишни, сливы; сор-трава, полынь… Собаки, как по команде, поднимают лай, от дома к дому — одноэтажных, деревянных: часть — ветхих, державшихся на честном слове и заросших диким виноградом. С прохудившимися стенами, обвалившимися крышами, зияющими дырами вместо окон и дверей.

Со всех сторон раздаётся кудахтанье, блеянье коз. Негодование подкатывает волной — всё будто вопит: «Глядите! Катька приехала!»

Слава богу, соседей не видно. Время обеденное. Аборигены сидят дома, прячась от солнцепёка. Есть ещё дачники, как её семья, но такие появляются на выходные с вечера пятницы до воскресенья, а сегодня понедельник.

Хорошо. Меньше глаз — меньше вопросов.

Ноги становятся тяжелее. Каждый метр, приближающий к дому, даётся с трудом. Точно одерживает очередную победу на олимпийских играх, с надрывом и треском в жилах. Глубоко вздохнув, Выходцева замирает. Светло-бежевый дом с бордовыми ставнями и крышей пустой, безликий. Пристроенный гараж затворен, но без замка. Цветочные клумбы — гордость матери: роскошная красочная палитра покрывает палисадник, но сейчас кажется, что растения, предчувствуя недоброе, склоняют бутоны.

Милиции не маячит, беготни, суеты нет, значит, никто не хватился Выходцевых. Что ж, криков соседи могли и не услышать.

Озноб пробирает до костей. Перетерпев спазмы в груди Катя медленно ступает дальше. Принюхивается — живых нет, трупный смрад — есть. Запах ламии нестойкий — рассеивающийся. Значит, тварь ушла. Хотя, возможно, поблизости затаилась.

Дрожащей рукой открывает металлическую калитку — она протестующе скрипит в ответ. Катя испуганно прислушивается к напряженной тишине… Проходя мимо палисадника, рывком отдирает покосившуюся деревянную палку. Пригодится — вместо кола, вон даже с одной стороны заострена. Ударом об колено ломает пополам. Снимает с плеч рюкзак, оставляет у дома и осторожно двигается дальше. Прислоняется к входной двери. Нащупав холодную ручку, неспешно тянет. Закрыто.

Скользит рукой в щель под козырьком и достаёт запасной ключ. Щелчок…

Сжимая в руках по колу, двигается в сторону достроенной комнаты и в ужасе замирает. Будто в фильмах ужасов вся кухня залита кровью. Разводы на полу. Куски, ошметки… Отпечатки рук на светлых стенах, с длинными полосами от пальцев, точно жертву тащили, а она тщетно пыталась уцепиться хоть за поверхность. Чёртов спецэффект мелькает заезженным кадром: кровь, кровь, кровь… Словно не ламия, а потрошитель поработал! Большой кухонный нож и оторванная телефонная трубка, разбитая на мелкие осколки, валяются заляпанные красными сгустками на полу.

Позади раздаётся стук. Трупная вонь касается носа. Обдаёт холодом, кожа покрывается мурашками. Чутье кричит, срывая голос: «Бей!»

Выходцева, крепче стискивая колья, с разворота втыкает в возникшего из ниоткуда кровопийцу. Тварь лёгким движением, — схватив одновременно за оба запястья, — отражает нападение. Сдавливает с такой силой, что Катя непроизвольно разжимает пальцы. Оружие со стуком падает и откатывается в стороны. Рядом вжикает воздух — кулак ламии обжигает скулу. От удара сносит назад — перед глазами проносится сноп искр. Выходцева, отлетев, гулко бьётся затылком о стену и обессиленно сползает на пол. Голова трещит. Звон в ушах не смолкает — кровопийца безжалостно тянет за волосы вверх. Ахнув, Катя вцепляется в руки мучителя, а тело будто само живёт — жилы трещат, кожа растягивается. С гибкостью кошки заставляет извернуться, чиркнуть когтями по ламии и лягнуть на «авось». Хрусту ломаемых костей противника вторит его истошный вой, но вскочить Выходцева не успевает. Кровопийца хоть и отпускает, но вмиг очухивается — ожесточённо пинает, сбив с ног: Катя сжимается в комок, прикрывает голову, гася удары.

— Дрянь полукровная, — распалившись, хрипит ламия. Хватает стул и шибает им по спине — он с треском разлетелся. Выходцева жалобно всхлипывает. В руках кровопийцы остаются обломанные палки. Недобро оскалившись, бьёт ими так, что невозможно уследить за движениями. Каждое соприкосновение отдаётся в теле волнами жгучей боли. Слёзы разъедают глаза. Прикрыв голову, Катя опять сворачивается в позу эмбриона. На губах — солоновато-сладкий привкус, слегка отдающий металлом.

Чувствительность притупляется. Сознание меркнет. Подступает темнота…

Запал ламии угасает, побои прекращаются. Катя через не могу разлепляет опухшие веки. Карусель звёзд на фоне красной пелены затмевает взор. Окровавленный пол… Нож метрах в трёх… Взгляд скользит мимо. Один кол — далеко, а вот другой… под ногами кровопийцы. Катя поднимает голову. Ламия скалится — клыки удлиняются, чёрные бездонные глаза сверкают лютой злобой. Отшвырнув палки, приседает на корточки:

— Не мечтал, что приедешь, — неожиданно мягкий голос обволакивает, проникает в сознание точно слова опытного гипнотизёра. Неопределенно встряхивает головой: — Оказывается, нужно просто вежливо пригласить.

— Где… — Катя заходится кашлем — боль пронзает от каждого содрогания.

— О! — наигранно радуется кровопийца. — Счастливая семья?.. — вскидывает брови. — Нам было весело!

Мысли ускользают, язык не слушается, тело сотрясается от беззвучных рыданий. Упершись руками в пол, Выходцева садится и утирает лицо от жгучих слёз. Смачный плевок шмякается рядом, но Катя и бровью не ведёт. Еле выдавливает:

— Где их тела…

Ламия вскакивает с такой прытью, что глаза улавливают лишь момент, когда тварь оказывается совсем рядом — вновь, схватив за волосы, тащит:

— Лучше расскажу, как всё было…

Катя едва не утыкается лицом в пол, успевает перевернуться на спину. Давясь очередной порцией слёз, скользя по возмущенно скрипящему линолеуму, выискивает ближайшее оружие. Онемевшими пальцами зацепляет кол, судорожно стискивает. Шанс — единственный и последний. Покалывание бежит по телу, как мороз по коже — силы возвращаются.

— Вот здесь… — кровопийца дёргает к себе, опаляя шею ледяным дыханием. Катя, закричав, подаётся наверх, но ловко извернувшись, всаживает в ламию древко. Лицо монстра искажается гримасой боли и недоумения. Вцепляется скрюченными пальцами в плечи Выходцевой, словно клешнями. С алых, подрагивающих губ слетает посмертный хрип. Катя из последних сил рывком вдавливает торчащее древко глубже. Ламия качнувшись, падает, как подкошенный. Выходцева отступает. Упершись спиной в стену, сползает на пол. Дыхание вырывается с клокотом, в горле пересыхает. Янтарное пламя охватывает обездвиженное тело ламии и, испепелив, угасает, так же, как появилось — извне.

Чутьё замолкает, будто понимая ужас произошедшего и позволяя свыкнуться с горькой мыслью; затыкается, давая время прийти в себя. Тварь убила маму и папу. Глупо, конечно, но до последнего надеялась… что это не так. Ведь, если настолько нужна королеве Ламии, могли родителей взять в заложники. Для шантажа!

Но убивать?! Зачем? Почему…

А-а-а, лучше бы сама сдохла… Как пережить смерть родителей? Их нет!.. Их смерть — виной останется до конца жизни! А зачем она вообще нужна… эта жизнь? Собственное паскудство рано или поздно сгнобит, совесть выест брешь. Умереть — единственный выход. И умереть нужно окончательно, найти способ — покончить с мучениями.

Звенящая тишина поглощает. Катя глядит в одну точку — ни мыслей, ни боли. Пустота обволакивает точно покрывалом.

Тонкий, словно писк комара звук свербит в голове. Усиливается вонзается в мозг. Острый импульс пронзает виски — нужно идти! Застывшее тело реагирует будто часы. Катя вскакивает. Подхватывает рюкзак возле двери и идёт на выход точно робот. Боль стремительно проходит. Чутьё, не переставая, шепчет — двигайся, двигайся…

Зачем? Куда? Смысла нет. Вокруг чернота. Полная и беспросветная. Остаётся лишь сдаться кровопийцам и будь что будет. Ничего другого не придумать, а так проще. Желания, стремления, воля — отмирают.

Виски сдавливает. Назойливый голос не отпускает: «Хватит ныть! Вперёд! Двигайся…» Противиться — значит, получить новую порцию адских ощущений. Катя стискивает зубы и, скрепя сердце, выходит на улицу.

Смеркается. Воздух легчает. Облако мошкары, жужжа, так и норовит попасть в глаза. Головная боль усиливается, мозг раз за разом выдает кровавые картинки — пол и стены в багровых пятнаяе, красные сгустки на ноже и осколках телефонной трубки.

Не сразу придя в себя, Выходцева двигается вперёд, повинуясь интуиции. На секунду замирает возле темнеющей кромки леса…

Лес? Катя ошеломлённо оглядывается — ни родного дома, ни деревни, — небольшая поляна. Что ж, остаётся повиноваться чутью. Ему лучше знать, зачем, куда, когда и как, а ещё оно право: лучше наказание — жизнь! Но не просто жизнь, а существование с отменной памятью!

Поправив рюкзак, не мешкая идёт дальше. Зелёные долгожители-великаны со скрипом и шелестом смыкают раскидистые ветви, отгораживая от мира живых — пути назад нет. Тропинка, едва различимая даже кошке, притягивает. Повинуясь чутью, Выходцева продирается сквозь кусты и колючие заросли малинников, ежевичников. Переползает через упавшие деревья, спускается по оврагам, поднимается на высокие холмы. Не обращая внимания на царапины и ссадины, идёт, не теряя невидимую нить, тянущую в неизвестность. Всё глубже и дальше. В незаметно подкравшуюся темноту и внезапно наступившую тишину.

* * *

Выскочив из лесных зарослей, Выходцева останавливается перед широким болотом. Куда меня нелёгкая занесла? Сдержав приступ тошноты, сосредоточенно вглядывается в сумрак — посреди благоухающего торфяника высится избушка. Покошенная, угловатая. На сваях, уходящих глубоко в ил.

Как держится?.. Почему крепежи не сгнили? Тонкие, длинные будто спицы…

Плевать, мир давно перевернулся с ног на голову.

Чутьё командует: «Вперёд». Зачем?.. Резкий импульс в голову заставляет мысль испариться. Только боль утихает, Катя смахивает с лица прилипшую прядь, спешно заплетает косу. Оторвав кусок от футболки, перевязывает тугим узлом. Закрепляет потуже рюкзак и решительно шагает. В груди гулко отбивается дробь: сейчас… ухнет, но нога вместо мякоти, упирается в твердь. Рвано выдохнув, Выходцева переступает дальше. Прислушиваясь к едва слышному такту сердца, встаёт ровно и на миг замирает. Интуитивно взмывает, а приземлившись, нелепо теряет опору — ахнув, машет руками, стараясь удержаться. Уф!.. Получается! Нервы на пределе, пульс зашкаливает. Катя застывает, просчитывая следующий ход. Полтора шага вперёд… Прыжок. Скачок в сторону, опять прыжок, приземление на кочку. Быстрая, размашистая пробежка, кувырок в воздухе… и останавливается на твёрдой земле, под тонкими деревянными сваями. Изумлённо вскидывает голову:

— Чёрт!

Они выше, чем издали. Взбирается по столбу, словно кошка. Обхватив ногами, цепляется пальцами за выпирающий край нижнего бревна дома и зависает. Со скрежетом когтей двигается к центру. Останавливается под дверью, кое-как стучит… Минуту ждёт, но в ответ лишь глухое молчание. Болтаясь на одной руке, ударяет кулаком сильнее. Нос улавливает терпкий запах старения, ароматы трав. Тишину пробивают едва слышные размеренные удары сердца.

— Хочу знать ответы! — прорезав ночь, звучит неестественно громко. Кому и что говорит? Без понятия, ведь неизвестно, кто здесь живёт. С чего взяла, что хозяин подскажет?

Приближается сопение и шарканье по полу. Катя ждёт, цепляясь из последних сил.

— Кацы ответы? — раздаётся скрипучий старческий голос. Бабка или дед? Не разобраться, но хозяин явно недоволен.

— Кто я? И что происходит? — Когти будто выдирают с мясом. Ахнув, Выходцева зависает на одной руке — кончики пальцев горят огнём. Наплевав на боль, с размаху опять вонзается в бревно.

Дверь отворяется с лёгким скрипом. Хозяина не видно, но в проёме показывается в приглашающем жесте расплывчатое очертание ладони из-под широкого рукава. Хм, лестницы не предлагается. Делать нечего — Катя раскачивается, как гимнастка на брусьях. Взмывает и, сделав крутое сальто назад, с кошачьей грацией приземляется уже на пороге.

В избе темно. Русская печь, лежак завален ворохом тряпья. На одной стене — полки с бутылями и коробки. На другой — мешочки, как пить дать, с травами. Деревянная скамья, стол с парой чистых тарелок и чашек, будто ожидают гостей. Катя рассеянно озирается — никого. Взглянув перед собой, вздрагивает. В длинном до пола платье нечто сгорбленное, воняющее плесенью и тухлятиной рядом. Откуда появилось? Его не было секунды назад.

— Здравствуйте… — выдавливает Выходцева и запинается. Кто это? Он! Она?

— Проходь, — шелестит старушечий голос.

О! Бабка…

— Меня зовут…

— Екатерина! Ведаю! — отмахивается хозяйка: — Яз тебе ждати! Подь, подь, — подталкивает к столу. — Вопросы опосля, яко поешь, отдохнёшь.

Сердце в испуге гулко стучит — бабка её знает!

Послушной сев, Катя внимательно следит за старушкой. Ни черта не разобрать — лицо прикрыто капюшоном, в темноте только зелёные огоньки-глаза светятся лукаво-выжидающе. Старушка подходит к стене и с полки берёт маленький бутылёк. Недолго копошится в рядом стоящей коробке, бурча под нос. Двигается неспешно, размеренно. Вернувшись, бесцеремонно подхватывает поочередно Катькины руки и разглядывая кровоточащие ногти, качает головой. Резко отворачивается и шелестит обратно. Опять возится несколько затяжных минут, бурча на смешанном наречии. Возвращается с дурно пахнущей тряпицей:

— Черпало у печи. Персты помой, негоже с грязью за стол.

Катя подчиняется и, умывшись, садится обратно — холодная вода чуть бодрит.

Старушка грубыми пальцами ловко обматывает раны куском ткани. Нелицеприятный вид старческих рук: тонкие, скрюченные в суставах; кости выпирают, грозясь порвать сморщенную кожу, а ногти — длинные, спиралевидные. Какая мерзость!

— На тебе заживёт быстро, — заявляет ведунья, небрежно опустив одну больную руку, — токмо больше не твори кое.

— А я бы не творила, — поспешно оправдывается Выходцева, — если бы лестница была.

— Ишь, кая! — незлобиво бубнит старушка. — Ответы получить хочет, а помучиться первее нет.

Сказать нечего — опустив голову, Катя пристыженно сопит. Пальцы подёргивает и появляется дикое желание почесаться.

Бабка усердно пыхтя, заканчивает перевязку второй ладони. Ополаскивает руки, подходит к печи. Ухватом достаёт чугунок. Ставит на стол и садиться рядом.

Запах ошеломительный. Желудок сводит, в животе предательски урчит. Несмотря на пережитое, аппетит не пропадает. Голова кружится, плывут образы гречки с мясом. Скрипучий голос заставляет вздрогнуть:

— Ложь, не стесняйся.

Подчинившись команде, Выходцева тянется к ближайшей тарелке. Скользит взглядом по столу, ища поварёшку — нет её. Смотрит на бабку — она молчит. Опять на стол — половник лежит возле чугунка. Порассуждать, откуда появляется, не позволяет кашель старухи.

Нарочно кхекает! Выводит из замешательства, это точно.

Трясущимися руками Катя сдвигает крышку с чугунка — умопомрачительный запах пропаренной каши ударяет мощной волной, едва не лишив чувств. Два дня ни крошки во рту. Положив гречки, блюдо ставит перед хозяйкой. В ответ летит одобрительный «хмык». Осмелев, наполняет тарелку себе. Кушать хочется зверски, но Выходцева терпеливо ждёт приглашения.

— На, — старушка протягивает неизвестно откуда взявшуюся ложку: — удобее ясти. Благие люди придумали.

— Спасибо, — огорошено бормочет Катя. Ест быстро — вопросов много, а пока время идёт, появляется ещё больше. Спецэффекты ведьмы не только настораживают, но и пугают. Дожёвывая остаток, косится на бабку и чуть не давится — её блюдо пустое. Чёрт! Старушка не притрагивалась к гречке. Да какая каша? Ложка на том же месте.

— Вставай, — бесцеремонно выталкивает из-за стола старушка. — Глянь. Могле, еже ести?

На неверных ногах, Катя подходит к печи и осторожно заглядывает. Как там оказывается поднос с булками и ковш — неизвестно.

— Ну, шибче — стынет! — ворчливо подгоняет ведьма.

Выходцева ставит всё на стол. Налив воды, на миг замирает. Из её чашки веет аромат чая с молоком, а из соседней поднимался лёгкий дымок крепкого кофе.

— А еже? — насмешливый голос старушки выводит из очередного оцепенения. — Аки появился божественный нектар, только его и пью! От хвори помози, да коротать вечер проще!

— Понятно! — неопределенно кивнув, бормочет Катя.

Только оканчивает трапезу, оглядывается в поисках мойки или на худой конец корыта, в котором можно ополоснуть посуду — ничего не появляется. Обернувшись, испуганно давится словами:

— Кто… вы такая?

На столе — пусто. Ни чашек, ни тарелок…

Луна, будто только этих слов и ждёт — заглядывает в крохотное треугольное окошко, под самой крышей и робко серебрит избушку. Бабка выпрямляется, сморщенное, как печеное яблоко, желтоватое лицо, улыбается. Зелёные камушки-глаза, посаженые глубоко под лохматые брови, ярко сверкают. Нос маленький и прямой, а губы расползаются, обнажив полубеззубый рот.

— Аки кто? А ты не ведати?

— Не знаю, но… — запинается на секунду Выходцева, — есть пара догадок, — неуверенно шепчет и морщится.

— Всего пара? — явно потешается старушка. — Ижно неважно! Аки меня не зови, нутро моё от того не изменится. Конечно, — сокрушенно качает головой, точно вспомнила нечто важное, — ты — единорождённая послежде кончины, тебе труднее. Ижо хто с детства такой — не усомнится.

— Что значит, «ежинорождённая послежде кончины»? — осторожничает Катя.

— Изгибнула — воскреси! — недовольно бубнит ведьма. — Перерождение второй сущности. Ты впервой изгибнула — дар проявляться стал…

— Да, — задумчиво кивает Выходцева. Так и было. Вышла из больницы сама не своя. Звуки, запахи, краски — пугали.

— На себя-то уповаешь? — колдовские глаза зацепляются, будто присоски кальмара — если попалась жертва, не отпустят.

— Уже, — ёрзая, нехотя признается Катя. Старушка задаёт вопросы, ответы на которые ей явственно известны. Спрашивает просто, для поддержания разговора или больше от желания смутить.

— А на других? — не отпускает ведунья допроса.

— Теперь, да…

— Что ж во мне такого, иже аж, пару догадок? — Бабка даже не моргает. Губы растянуты в улыбку, но взгляд пугающе серьёзен.

— Отчаянная попытка с головой дружить? — предполагает Катя и горько усмехается: — А то от таких вариантов хочется выпрыгнуть из избушки и прямиком… в психушку. Хотя она давно для меня открыта.

— Да, да! — ухмыляется бабка, — там таких полно. Но, ижно, кто не совладал с дарованием.

— А где те, кто справился?

— Благий вопрос, — с довольным видом кивает ведьма. — Хто — жиеть, а хто — существует.

— Это как? — растерянно встряхивает головой Выходцева.

— Ну, — протягивает со знанием дела старушка и разжёвывает: — Хто-то залещи аки я. Хто-то скрывает, что веси. А хто-то с благодатью приняв, получает блага мирские. Но, еси те, хто ищет коих аки ты.

— То есть? — с робкой надеждой интересуется Катя.

— Ишь ты, молодец! Попривыкла поди, — хихикает старушка и чавкает полубеззубым ртом: — Ищут каждый по-свойски. Хто-то дабы приложитися, а хто-то дабы упразднити.

Речь хоть и странная, но вполне понятная: «присоединиться или уничтожить».

— А вы, на чьей стороне? — несмело подаёт голос Выходцева.

— Яз? — неподдельно удивляется ведьма. — Яз сама по себе. Рази такого не бывати?

— Нет, не бывает! — решительно качает головой Катя. — Когда настанет время, придётся встать на чью-то сторону.

— Думаешь придёт? — ведьма перестаёт улыбаться. — Пора определятися? Аль можно так существовать? — Нефритовые глаза цепко разглядывают, проникают в подсознание: ковыряются, проверяют, вызнают. Ощущение не из приятных — даже волосы на макушке шевелятся.

— Пока можно так… — Откуда смелость такое говорить? Как рот вообще открылся без ведома хозяйки лепетать, причём, не зная, что? — Но уже скоро. Особенно по-вашему времени…

— Ишь, кая внимательная, — вновь улыбается бабка. — Моим летам? — голос холодеет. Морозом окатывает с ног до головы. — Ты мои лета не веси — не судити! А вот, когда настанет срок, тогда и решим, кто за кого будети. Ты почто пришла?

— Спросить…

— Вот спрашай, — недобро отрезает ведьма, — и подь отседаль.

— Простите, — сожалеет искренне Катя, — не хотела обидеть…

— Было бы иначе… — ведьма недовольно сжимает губы. — Я сильше, раздавлю аки букашку. Но душа твоя чиста и открыта, поэтому разговор ведётся. Спрашай, пока добрая.

— Кто я?

— Аки хто? — искренне дивилась старушка. — Катька.

— Да что имя? — расстроено трясёт головой Выходцева. — Кто я есть на самом деле?

— Катька! — убежденно твердит бабка. — Твои замашки, дарования, очи, никого не напоминают?

— Кошку, — неуверенно бормочет Катя. — Так сказал кровопийца. Но, это разве может быть правдой? Я ведь до первой смерти обычной девочкой была.

— Опять! — коротко стучит по столешнице ведьма. — Вурдалака встретити. Несколько раз изгибнути. Творишь, что простому люду не дадено. Обличати, что кошка. Родителей потеряти, а все ктому не веси?!

Каждая фраза, достигая цели, бьёт метко и больно — оставляет рубцы в неокрепшем сознании. Катя внутренне сжимается, но… слёз нет, словно запасы исчерпаны.

— Ижно — родительский лыдень! — точно поняв боль и сомнения, вкрадчиво поясняет старуха. — Помнити — ты одна! И должна доколе оставаться таковой, иначе смерть настигнет всякого, хто воздумает тебе поможити.

— Значит, таких, как я больше нет? — робкая мечта встретить себе подобных безжалостно трещит по швам.

— Почмо нету? Ести! — радость как вспыхивает, так и угасает — ведьма отмахивается: — Но не по тебе они! Толку мало. Встречаться с ними негоже. Помощи не дождётися, а могёшь изгибнути.

— Невелика беда, — бурчит Выходцева. — Умираю — воскресаю…

— Вот и я о том! — недобро сверкает глазами ведьма. — Почмо взбрело в башку, что бескончинна?

— Умирала столько раз… — шумно выдыхает Катя.

— Волос длинок — ум корот! — поучительно шикает бабка. Выходцева насупливается:

— Чего сразу обзываться? Я ведь ничего не понимаю. Запуталась, потерялась…

— То и видно! Жизни попросту разбазариваешь, а они у тебя коротки.

— Как так? — опешивает Катя.

— Одна тянется не больше пятнадцати вёсен. Так природой заложено. И всего дадено девять штук!

Ого-го-шеньки, всего девять?!. Что ж получается, одна треть уже прожита?

— Откуда знаете?

— Легенды неспроста рождаются… — загадочно бросает бабка и умолкает.

— Что мне делать-то? — скулит Катя, не справляясь с подкатывающей паникой.

— Буде тебе в истерики впадать, — брезгливо кривится старуха и незлобиво добавляет: — Ещё не то пережити. Ничё — крепче буде. Когда срок придёт, чутьё приведёт, куда следует. А мы, оставшиеся, незлобжный, но нас убедить, востязовати надобно. И ктому, ести средь нас обращенцы — примкнувшие, либо к вашим, либо к другим. Мало, но они ести.

Бабка запутывает окончательно. Вопросы разрастаются, а докопаться до истины ой, как хочется. Из сказанного понятно немного. Есть разная нечисть. Кто-то охотится — прислуживает королеве, а есть другие, кто против неё — изгои. Те же, кто в стороне пока оценивают, не вмешиваются. Когда придёт время, их будет нужно заманить, убедить. Катя на секунду заминается, самое щекотливое оттянув напоследок.

— А в чём смысл моей жизни?

— Смысл? Смысл ести, — ведьма отворачивается. Словно забыв о Катьке, уставляется перед собой и задумчиво протягивает: — Найдешь книгу — уведити правду.

— Какую книгу? — хватается за долгожданную нить Выходцева.

— Называется ино история, ино хроники, но точно светения и тма.

«Хроники света и тьмы». Ну и название… О чём там?

Катька открывает рот, но и слова сказать не может — горло будто сковывает льдом. Что за фигня?.. Ведунья ехидно хмыкает. Встаёт, неспешно удаляется к печи. Кряхтя, взбирается по лесенке. Бубня под нос, долго ковыряется в ворохе тряпья. Замирает на миг и также неторопливо спускается — в руках поблескивает шкатулка.

— Тебе, — вернувшись, протягивает. — Ижно всё, чем могу помочь.

Катя забирает шкатулку. Деревянная, с потемневшим металлическим тиснением неизвестных иероглифов по всему корпусу. Руки подрагивают — ещё до конца не зажили. Открывает — тряпичный свёрток. Бережно раскручивает, несколько секунд рассматривает кулон. Невзрачный, продолговатый, размером с мизинец, подвязанный на обычной веревке. Неровная поверхность покрыта теми же значками, что и на шкатулке. На кончике — блеклый камушек. С одной стороны, по всей длине глубокие выщерблены и зазубрены, как у ключа.

— Одевай и не снимати. Бережи пуще очей своих, — шелестит ведьма и толкает в бок: — Тебе пора — утрие.

— Спасибо, — нехотя встаёт Катя.

— Стой… — одёргивает бабка. Ковыряется в складках платья. Достаёт смятый кусок бумаги и суёт в руку: — Когда прочтешь, в огонь брось.

Выходцева растерянно кивает и бредёт к двери. В голове кавардак. Хотела ответов, а получила загадки. Останавливается у выхода и озадачено оборачивается — ведьмы нет. От расстройства рвано выдыхает, словно получает под дых и берётся за ручку.

— Сходи туда, куда не знаешь, — раздаётся скрипучий голос бабки. Русский язык, без странных словечек и выговора. Катя окончательно теряется — на кой чёрт нужно было мозг пудрить, вынуждая распознавать незнакомые слова? Проверка?

Брр… Мурашки бегут по коже.

— Найдешь то, что не искала, — стихает вкрадчивая речь. — Обретешь то, что пригодится! И не трать попросту оставшиеся жизни. Лучше, вовремя спасти одну стоящую, чем по глупости — несколько никчемных…

Нить понимания окончательно потеряна — Катя открывает дверь и проваливается в темноту.

Глава 5

Июль 2012 года

Вспышки молний озаряют ночную дорогу, скользкую и извилистую, словно змея. Прорезают графитовое небо, сопровождаемые раскатами грома. Тяжёлые капли дождя с силой обрушиваются на твердь. Байк мчится, разрывая тишину рыком дикого зверя. Усталость наваливается — ламии на хвосте уже третий день. Катя крепче сжимает руль. Сосредоточится на дороге. Не останавливаться! Нужно успеть. Чёртова жизнь! Всё время в движении на пределе возможностей, но сдаваться нельзя. Драться до последнего. Главное не ошибиться! Если поймают, ради чего были все жертвы?

Пройдено много, а ещё больше утрачено…

Выходцева оглядывается — кровопийц не видно, но они близко. Пристально всматривается в темнеющую полосу леса. Вековые дубы с густыми ветками и остроконечные сосны — неизменные старожилы неприветливого северного края; на посту, словно разделяя миры.

Мозг пронзает ледяное предчувствие — забег близится к концу.

Безжалостными плетьми по спине хлещет дождь. Дорога, как назло, с крутыми поворотами.

Байк, завизжав колёсами, накреняется. Фейерверк брызг разлетается в стороны. Катя еле удерживает руль и выравнивает мотоцикл. Только набирает скорость, очередная вспышка освещает указатель: «0pp til Krensberg 135 miles». В голове нарастает гул, от боли щипит в глазах. Чутьё упорно настаивает — Кренсберг! Нужно туда.

Чёрт! Страх неумолимо подгоняет, на шее ощущаются невидимые пальцы преследователей. Не успеть… Осталось всего ничего, но сейчас сто двадцать миль — далеко!

Съезд с трассы на второстепенную дорогу через семьсот ярдов. Катя торопливо сворачивает на ближайшем повороте. Здесь дорога намного уже, угрюмые сосны обступают, будто собираются укрыть от злобно мира. Неудачная мысль, лучше бы держалась трассы. Там хоть есть, где развернуться. Но времени нет, придётся выжимать газ до предела, если прижмут — отбиваться, что есть мочи. К тому же новый запах, едва ощутимый, приближается с этой стороны. Не кровопийца — другое существо…

Удар — дёргает вперёд. Катя рывком отталкивается от байка — ловко взмывает и приземляется на дорогу. Мотоцикл с жутким скрежетом скользит по асфальту — сноп искр веером ложиться на чёрную дорогу. Юркает с трассы и, разламывая кусты, гулко врезается в дерево уже в лесу.

Катя на бегу сбрасывает шлем и плотнее застегивает молнию на кожаной куртке. Продираясь сквозь кусты, мчится вглубь. Виляет мимо байка — колёса чёрно-серебристого зверя ещё крутятся, габариты освещают небольшой кусок поляны. Вокруг темнеют сосны.

Утирает капли с лица и прикрывает глаза — запахи… приторно-сладкие. Накатывают с новой силой. По коже волной прокатывается холодок.

Упыри! Настигают. Четверо… В этот раз четверо. Радует, что нужна живой.

Так, главное подольше продержаться. Чутьё нашептывает — помощь близко. Ни разу не подводило — болезненными импульсами давало знать: «Опасно! Беги!» Но теперь ламии всё же загнали. Тягаться в одиночку с четырьмя невозможно. Нужно тянуть время.

Выходцева подпрыгивает, хватается за ближайшую игольчатую ветку. Раскачивается и, взмыв, цепляется за следующую. Подтягивается, вскарабкивается. Махом отдирает сук, приемлемый для кола. Спешно отламывает мелкие ветки. Ломает об колено пополам…

— Ну, хватит уже, — раздаёт хриплый мужской голос из темноты. Испуганно сжимая палки в руках, Катя садится на корточки, вглядываясь в сумрак. Мелькает приглушенно светящееся зеленоватое пятно-аура. Сверхбыстрое движение — упырь останавливает недалеко: — Тебе не убежать.

Высокий и худой, как жердь. Другие не показываются, но они здесь. Запах кричит об этом громче слов. Следят. Проверяют. Выжидают.

Катя встаёт и медленно на дрожащих ногах шаг за шагом отступает к стволу.

— Перестаньте! — предательский страх отдаётся в теле волнительной дрожью. — За кем ещё побегать? А так… — выдумывает на ходу. Плевать, что говорить, лишь бы выиграть минуты. Урвать побольше времени. — Столько мест, новых людей. Правда, что кровь у них разная… — торопливо прикусывает губу. Дура, зачем задевать за больное? Чёрт! Разу же ляпнула, надо продолжать: — Это так? — Молчание щекочет нервы. Тишину нарушает только шелест дождя. Вместо ответа ламия плотоядно скалится. Катя нервно сглатывает: — По красивым местам катались, — добавляет уже не так уверено. — Россия — богатая страна. Границу весело пересекли… М-да, — упирается спиной в ствол дерева, — все места хороши, если не считать этого, отмороженного…

— Кис, не раздражай! — выныривает из сумрака толстый, невысокий упырь и застывает около тощего.

— Мальчики, зачем так грубо? — притворно негодует Выходцева. — Я здесь, вы рядом… — мурлычет игриво, но на деле теряет самообладание. В нетерпеливом ожидании нет-нет, да и всматривается во мрак леса. Где же помощь?.. — Большая дружная компания. Мир? — надламывается голос.

Угрюмое молчание давит. Пугающую тишину нарушает монотонный плач дождя — ударами по листьям, земле… Но даже через стену воды пробивается запах смерти, щекоча нервы до предела. От ламий исходит необузданная злоба, жажда крови. Ужасающая мощь и сила вековых монстров — опытных, безжалостных. В этот раз загнали не рядовые кровопийцы — умелые охотники. Ещё секунда, и бросятся. Что ещё говорить? От страха путаются мысли, но чёрт возьми, как же сдаваться не хочется!

— К тому же я нужна живая и невредимая… — спешно находится Катя.

— У нас приказ доставить тебя живой, — сплёвывает тощий и криво оскалится: — Что касается невредимости… — на секунду задумывается: — Ты об этом слышал? — бросает через плечо в мрачную пустоту леса.

— Нет, — зеленоватая тень отделяется от черноты. Показывается ещё одни ламия. Крупный, высокий. — К тому же ты не умрешь, — звучит зловеще. — Пару дней и кровоток в норме. Ты — кошка, тварь живучая. На тебе быстро заживёт…

Грудь будто сковывают цепями. Не поддаваться страху! Катя судорожно глотает воздух:

— Полу… кошка… — выдавливает и осекается. Крупный ламия злобно смотрит из-под густых бровей. Глаза словно огромные дыры — бездонные, леденящие душу. Они ужасают.

Чутьё навязчиво пульсирует: тянуть время, — но паника вспыхивает как огонь — где же спасение?

Ливень заканчивается, как по мановению волшебной палочки. Снова доносится другой запах, тот самый, чужой — насыщенный и цельный. Невиданный зверь уверено приближается. Кто он? Собака? Волк? Медведь?

Выходцева обеспокоенно кидает взгляд поверх кровопийц. Густые кусты и низкорослые, кривые берёзы отгораживают поляну от сосен, елей. Посторонних звуков не слышно, но существо мчится. Так подсказывает интуиция. Оно не пугает — поможет.

Катя вновь смотрит на ламий — хищно ухмыляются, наблюдают исподтишка. Уверенные в себе охотники, знающие — загнали добычу в ловушку.

— Поговаривают, что твоя кровь особенная, — протягивает худой и кивает полному: — Слышь, ты кошатину пробовал?

— Как-то не посчастливилось, — смачно облизнувшись, хохочет кровопийца, — но я…

— Твари приближаются! — от охрипло-низкого голоса ещё одного кровопийцы по спине пробегает неприятный морозец. Катя метает взгляд на соседнее дерево — там притаившись, на корточках сидит последний упырь. Высокий, мощный, как тяжелоатлет. Джинсы и футболка обтягивают точно вторая кожа. Бугры мышц ужасают размером. Светловолосый, круглолицей. Бездонные глаза, массивный, кривой нос, узкие губы. На лице неприкрытое злорадство. Клыки удлинены, сверкают, будто острия шил.

Сердце на миг замирает и вновь стучит, отбивая ускоренный ритм. Этот опасней остальных. Несмотря на молодость — мёртвая аура выдаёт ламию с приличным стажем убийцы. Чем старше и опаснее, тем темнее. У этого аж насыщенной зелени…

Раньше таких не встречала. Кровь пульсирует в голове, словно выбивая азбукой Морзе: опасен… опасен… Ламия презрительно усмехается. С грацией хищника спрыгивает и приземляется возле байка. Катя сильнее сжимает колья. Времени больше нет. Как бы абсурдно не звучало, но придётся драться.

— Пора заканчивать, — буднично отрезает упырь. Пинает по единственному тускло светящему габаритному фонарю мотоцикла. Слышится треск пластика и поляну накрывает сумрак. Тьма спешно расступается — тяжёлый небосвод разъезжается неестественно быстро. Сейчас ночь… Но она яркая, как светлый день с беловатыми облаками, только вместо солнца блекло-серое пятно луны. Катя спешно считает охотников. Чёрт! Толстого нет!.. Мысль испаряется — сук покачивается. Выходцева не успевает отшатнуться: секунда — и искажённое ламийское лицо с длинными клыками выныривает из ниоткуда. Нависает… Крутанув будто в танце, кровопийца прижимает к себе спиной. Рука-лопата ложится поперек ключицы, сдавливает плечо до боли. Катька взмахивает ногой, точно наученный боец и глухо ударяет ламию носком сапога. Толстяк соскальзывает с сука и тащит за собой. Извернувшись подобно кошке, Выходцева с разворота втыкает колья в горло ламии и приземляется уже на неподвижном теле. Рывком выдирает. Смахивает с лица прилипшие пряди и соскакивает наземь. Кровопийца дёргается, точно под электрическим напряжением и, вспыхнув зеленоватым огнём, рассыпается прахом.

Катя тяжело дыша, обводит взглядом оставшуюся троицу. Страх не даёт сосредоточиться. Мысли скачут как угорелые — внимательно! Теперь уже не до ожидания «зверя». Уловить бы момент нападения…

Земля уходит из-под ног. Выходцева гулко ударяется о твёрдое — «тощий», схватив за горло, впечатывает в дерево и приподнимает. Тянущаяся боль расползается по затылку, спине… Дух перехватывает, шею жжёт, словно в раскалённых тисках. Ламия опасливо усмехается, пальцы сжимаются сильнее.

Катя отчаянно машет кольями, но кровопийца резкими болевыми ударами обезоруживает и ещё для убедительности пару раз ударяет затылком о дерево. Сознание мутнеет — Выходцева извивается, что есть сил. Пинается, царапается, освобождаясь от стального плена. Тщетно, как об стену биться. Жить… Спасите! Кто-нибудь…

Реальность ускользает — подступает темнота и тошнотворная лёгкость. Хватка ослабевает… Выходцева, коснувшись земли, судорожно вдыхает — перед глазами пляшут звёздочки. Спасительный глоток обжигает горло, но свобода — мнимая. Вырваться никак — удерживают всё ещё крепко. Сквозь гулкую пульсацию крови в ушах, слышится хрип приближающегося зверя, сливающийся с треском веток.

Монстр темнее ночи, сминая кусты, врывается на поляну и замирает, будто оценивая обстановку.

Гибрид медведя и… всё же, скорее собаки, чем волка… Только размером с невероятно огромного… гризли. Мохнатый. Угольно-аспидная шерсть взъерошена. Большая, продолговатая, слегка округлая морда увенчана крупным чёрным носом-сердечком. Заострённые уши чуть шевелятся. Смоляные глаза полыхают огнём, словно явился из преисподней. Воплощение зла. Фенрир! Из ужасающе массивной пасти свисает розовый язык, едва не нанизанный на клыки. Никогда прежде не разглядывала челюсть псов, но у этого зверя… подозрительно много зубов, каждый — с шинковочный нож. Пугающе ровные светлые ряды…

Толстая шея переходит в дюжую грудь и немного сужается к короткому хвосту. Мощные лапы широко расставлены. Передние чуть длиннее задних. С угрожающе острыми, изогнутыми когтями.

Оскалившись, зверь в прыжок пролетает от кустов до «крупного» упыря. Тот лишь успевает дёрнуться — Фенрир сминает. Повалив на землю, его пасть с жутким хрустом смыкается на плече жертвы. Душераздирающий вопль эхом несётся по лесу. Несмотря на боль, ламия отбивается со сверхскоростью, но зверь удерживает крепко.

Не теряя времени даром, Катя царапает по руке «тощего». Кровопийца, охнув, шарахается, лицо перекашивается от гнева. Выходцева только успевает взглядом найти ближайший кол, а ламия уже с шипением набрасывается вновь. Катька неловко отступает — упырь, молниеносно сбив с ног, заваливает на спину. Душа едва не покидает тело. Катька судорожно шарит по чавкающей земле, спешно нащупывает кол… Кожу на шее снова опаливает — клыки твари застывают у лица, едва не царапая кожу. Выходцева в ужасе втыкает спасительный обломок дерева в спину ламии. Его алые губы болезненно искривляются и с них слетает предсмертный хрип:

— Сука…

Катя крепко удерживая древко, втыкает глубже. Рвано вздохнув, выползает из-под тела и вскакивает на ноги. Фенрир с остервенением отбивается от двух последних. Ещё секунда — и кровопийца-атлет с оскаленной мордой уже у него на спине.

От бешеной пульсации в голове мысли носятся, словно листья, подхваченные ураганом. Лишь одна главная грохот всё сильнее: «Давай же!» Точно услышав зов, Фенрир ударом головы сбрасывает кровопийцу. Он отлетает и стукается об дерево. Зверь с удивительной прытью разворачивается к другому, встречая подскочившего крепыша. Увернувшись, прыгает следом. Чавканье раздираемой плоти смешивается с треском дробимых костей. Крик ламии переходит в клокочущий хрип. Пока Фенрир занят «крепышом», «атлет» вскакивает с земли. Подгадав момент, с невиданной скоростью вновь запрыгивает на чёрного зверя и сдавливая ногами рёбра, одновременно обхватывает руками мохнатую шею. Фенрир, выпустив горло жертвы, взвывает.

От ужаса и жалости по коже бежит мороз. Кровь сходит с лица. Чем помочь? Взгляд потерянно блуждает по земле — где же ещё один кол? В каше возле дерева, замечает еле приметную палку. Она! Выходцева спешно её подбирает. Главное, воткнуть со всего маха, чтобы пробить толстую кожу упыря.

Поворачивается к дерущимся. Фенрир подпрыгивает, как бык на родео-драйве, но скинуть наездника не может. «Атлет» со сноровкой опытного укротителя ловко удерживается. Ламийская рожа искажена, клыки торчат. Секундная заминка и ухватившись удобнее за голову зверя, резко скручивает. От этого хруста аж уши закладывает. Так больно, точно шибает разрядом. Сердце разрывается на части.

Лапы Фенрира подкашиваются, его ведёт. Проламывает ближайшие кусты и скрывается из вида.

Нет! Катя подгадывает и прыгает на кровопийцу. Тварь в этот момент как раз соскакивает на землю и разворачивается. На лице мелькает неверие, звериный оскал стирается… Заваливая кровопийцу, Катя со всей силы всаживает ему палку глубоко в грудь. На лице упыря застывает недоумение, взгляд бесцельно и потеряно перескакивает на древко, торчащее в нём. На Катю, вновь на древко… Его начинает бить конвульсии.

Не дожидаясь, пока ламия вспыхнет, Выходцева, проскользив по мокрой почве, словно защитник в бейсболе, бросается к Фенриру. Замирает рядом не в силах подняться. В зарослях кустов лежит обнажённый мужчина.

Так это оборотень!..

Голова неестественно вывернута. Сердцебиения не слышно.

Торопливо склоняется над мужчиной и кое-как переворачивает на спину.

Лицо смутно-знакомое. На вид лет за тридцать. Угольно-чёрные волосы средней длины. Чётко выраженные надбровные дуги, глубоко посаженные глаза. Крупный прямой нос, чувственные губы… Невероятно высокий и массивный — каменная глыба под два метра. Рельефное, мощное тело. Удивительно смуглая кожа.

Где могла его видеть? Объездила полмира. Может, в рекламе или в фильме каком-нибудь? Чёртова память!..

Катя зажмуривается. Какая же дрянь, если позволяет опять кому-то умирать из-за неё. Зачем нужна жизнь, если вокруг все погибают?

— Прости, — шепчет с чувством. — Это я виновата…

Яркие и быстрые картинки, как кадры фильма, проносятся в голове. Бабка в лесу говорила: «Верни одну стоящую жизнь…» Кошачьи способности… Почему бы и нет? Попробовать стоит. Катя устраивается сверху на оборотне:

— Дружок, — голос надламывается — дыхание перехватывает, ведь, что собирается сделать наглость и распущенность одновременно. — В следующий раз, о таком будешь только мечтать!

Кончиками пальцев следует от мускулистой груди вверх, к ключицам, шее… Далёкий, протяжный вой спугивает. По спине сползает холодная капелька пота, противно щекоча позвоночник. Ещё оборотни? О, Чёрт! Пора заканчивать.

Выходцева спешно льнёт к жёстким губам и, раздвинув их языком, разжимает зубы. Перед глазами продолжают мелькать странные образы. Горячие тела переплетены. Учащённое дыхание: одно на двоих. Жаркие и крепкие объятия. Настойчивые, требовательные поцелуи. Исследующие и ласкающие руки.

Сердце едва не выпрыгивает из груди — трепет накатывает волной. Полнота ярких, захватывающих впечатлений будоражит кровь. Катя нехотя отрывается от спасителя. Рвано вздохнув, замирает. Теперь самое сложное. Должно что-то произойти, но что именно — чёрт его знает. Такого раньше не делала. Оборотень первый…

Чутьё подленько зашепчет: «Будет ой, как неприятно».

Сверкают звёзды — боль, пронзившая тело, поднимается изнутри. Хочется кричать, но звуки застревают в груди. Вскочить бы, но ноги непроизвольно сжимают мужское тело сильнее. По горлу двигается ком. Задыхаясь, Катька вцепляется в широкие плечи незнакомца и погружается во тьму. От лёгкости словно подлетаешь, накатывает свобода. Выходцева распахивает глаза и судорожно глотает воздуха. Сквозь пелену влаги, застилающую глаза, проглядывается красный светящийся шар. Маячит перед глазами — парит как облако. Чуть повисев, плавно направляется к оборотню и просачивается ему в рот. Тело, засияв, приподнимается. Прижать к земле не получается — Катька хватается покрепче. Несколько бесконечно тянущихся секунд, и свечение внутри мужчины угасает — оборотень опадает на землю.

Пошатываясь, Катя торопливо встаёт, шмыгая носом и клацая зубами. Холод и сырость дают о себе знать — истощённое тело пробивает дрожь. Интересно, получилось или нет? Хочется верить, что не зря потратила столько времени и… жизнь…

Сколько Выходцева не смотрит — мужчина, как и прежде, не шевелится.

Вновь раздаётся вой — уже совсем близко.

Что ж, попытка — не пытка. Жаль, что не получилось, но времени продолжать нет. Пора сматываться! Оборотни приближаются, а нюх у них острее, чем у неё, это точно. Не стоит с ними встречаться. Пока… Чем больше вопросов зададут, тем больше придётся врать.

С тяжёлым осадком на душе, направляется к байку.

— Прости и спасибо за спасение, — бормочет охрипшим голосом. В горле сухо, будто с похмелья. Садясь на мотоцикл, бросает последний взгляд на мужчину — его грудь чуть заметно колышется.

Неужели, вышло? Ура! Необъяснимая радость теплом растекается по жилам.

— В расчёте, — через силу улыбается Катя. Нажав на газ тарахтящего байка, срывается с места, по дороге подхватывая и сброшенный шлем.

Глава 6

Рагнар мчится изо всех сил, поглядывая по сторонам — вожак обязан всё видеть и просчитывать. Четверо серо-чёрных сородичей, все как один — мощные и крепкие, рядом, не отстают. Уже пару часов идут по следу брата. Продираются сквозь дикие заросли голубики, как назло, раскинувшихся на пути. Порой с треском тараняет карликовые берёзовы, преграждающие дорогу. Ловко юркают меж деревьев, не обращая внимания на ветви, так и норовящие зацепить. Перескакивают валуны, будто вылезшие из-под земли, обросшие серо-зелёным мхом и попадающиеся с завидным постоянством. Поднимая фейерверки брызг, пересекают быстрые ручейки. Никто не притормаживает, не отвлекается — надо спешить! Живность едва успевает выскользнуть из-под лап — испуганно снуёт в норы, ямы, дупла. Птицы срываются ввысь, сопровождая полёт отчаянным хлопаньем крыльев и криками об опасности. Недалекие… Видно же — не до охоты. Хотели бы поймать — не неслись как пушечные ядра.

От пота шесть на боках лоснится, морды в испарине. Но, несмотря на усталость, грузные тела передвигаются с удивительной лёгкостью — мощные лапы пружинят грациозно, пластично, словно хозяева не тяжёлые громадины под стать медведям, а невысокие, шустрые зверьки.

Оборотень — совершенство, созданное природой. Этого не отнять! Надо восхищаться и гордиться… Хотя не все так думают. Варгр, будь он неладен! Вновь ослушался — умчался по «своей дороге» и, как всегда, влип в неприятности. Пусть бы шёл, куда хочет, но грозовые тучи, сгустившиеся неестественно быстро на северо-западне, пугают, а это чувство оборотням не пристало испытывать. Сами нагоняют страх и ужас… Поэтому и значатся негласными царями животного мира — от букашек до медведей, включая и человеческий род. Поискать сильнее — ещё надо! Хотя есть твари, чью силу можно сравнить с оборотнической — треклятые ламии… И Варгр, что б его, умудрился встретить именно их. Если драка один на один — кровосос не устоит, то если больше и бросятся всем скопом — даже самому великому, умелому оборотню сложно отбиться и то — мягко сказать. Скорее нереально!..

Как бы ни злился на своевольного собрата, не отреагировать не мог. Варгр — семья.

* * *

Темнота рассеивается. Жар приливает сильнее и тело, отзываясь болью, при каждом вздохе даёт о себе знать. Варгр с трудом открывает глаза — веки будто налиты свинцом. Сознание постепенно возвращается, перед глазами угасают огненные искры. В груди колет, рёбра мешают дышать. Во рту пересохло. Сглотнув комок в глотке, морщится.

Так, вспомнить бы, что случилось? Мысль ускользает — треск кустов и приближающиеся шумные хрипы нарушают тишину. Варгр через силу поворачивается и тотчас зажмуривается — боль простреливает, словно разряд молнии. Перетерпев резь в глазах, присматривается.

Братья! Пятеро сородичей останавливают недалеко. Стряхивают лишнюю влагу и перекидываются в людей. Высоких, крепких, мускулистых. Любой из них легко отличим от серой массы простых смертных даже не ростом и объемом мышц, а смуглостью кожи, непривычной среди скандинавов, темнотой густых шевелюр. Южный ген передаётся от поколения в поколение, как и способность к обращению. Братья разбредаются по поляне, принюхиваясь и перешептываясь. Как следопыты рассматривают землю, листья, деревья… Любой знак, подсказывающий, что случилось.

Варгр встречается взглядом с Рагнаром. В карих глазах застывает не просто удивление — жажда понять раньше других. Вожаком становятся не только самые сильные, но и ловкие, умные, расчётливые. Рагнар именно такой. По праву клыками доказывает своё превосходство, если находится желающий на его место. Вместе с тем, брат справедливый и… терпеливый — семья, для него все!

Вожак после небольшой заминки склоняется:

— Ты как? — широкие брови сдвигаются к переносице, губы сжимаются в узкую полоску. Крылья крупного носа раздуваются.

Варгр открывает рот, но с губ слетает только хрип.

— Всё, тихо, — Рагнар принимается за изучение — ловко, но без лишней нежности ощупывает грудную клетку, шею. Заставляет покрутить головой. Удаётся с трудом — Варгр даже зубы до скрипа стискивает. — Ты жив. Это главное! — выпрямляется вожак, на задумчивом лице читается искреннее недоумение.

— Брат, ты нас напугал, — не скрывая радости, шумно выдыхает Сигвар. Младший из стаи, но не самый низкорослый и слабый. Как в поговорке: сила есть — ума не надо и то — не точно. Он точно шелудивый щенок. Любой выход в лес — игра, но игра на грани смерти. Если жертва — то быстрая и крупная; если драка — то с сильнейшим. Всегда охвачен чувствами, эмоциями, но, нужно отдать должное, честен и отзывчив. Глядя в ожидании, протягивает огромную как весло руку. Охровые глаза светятся от счастья: — Встать можешь?

Варгр, опять стиснув зубы, принимает помощь. Скрипит, кряхтит, хрипит… Жилы натягиваются до предела, едва не лопаются от напряжения. Садится и непроизвольно кривится под пристальным взглядом всех братьев. Окружают — общее напряжение давит. Кто-то осуждает, кто-то переживает, а кто-то не скрывает гнева. По лицам читается всё!

Варгр разминает занемевшие конечности, хрустит костями. Тянущаяся боль утихает, покалывание неспешно проходит. Кровь двигается по венам быстрее — мощь оборотня возвращается. Мышцы будто поют от прилива необычайной силы и это несмотря на драку…

Точно! Драка. С кровососами… Бъёрн дотрагивается до рёбер. Вот почему так режет в груди. Вертит головой, вправляя позвонки — они радостно отзываются. Теперь и эта боль понятна… Когда оборачиваешься, кости тоже ломаются, но здесь иные ощущения. Непросто ушиб или защемление, вывих или перелом — серьёзней и куда опаснее…

Варгр прикрывает глаза, вспоминая произошедшее.

Зеленоватые сгустки — трое кровососов…

Красноватый, пульсирующий — испуганная девушка с повадками дикой кошки…

…Её горло сжимает рука ламии. Полные губы подрагивают… Горячее дыхание вырывается едва заметной дымкой…

Аромат, перебивающий смрад ламий, — незабываемый и будоражащий, — он сюда привел. За сотни миль от дома — вырвал из сна; тянул, как преданного пса запах хозяина; манил, не позволял остановиться, передохнуть…

По ходу драки кровосос, мразь такая, осёдлывает как оленя…

…Другой, с разодранной глоткой на земле. Остекленевшим взглядом смотрит в никуда. Вспыхивает, обращаясь в пыль.

…Боль пронзает грудь, а следом простреливает и в шее…

Сумрак накрывает всего на миг…

Завораживающие, пленительные зелёные глаза, наполненные слезами отчаянья. С застывшим ужасом и неподдельным сожалением…

Ведьма!

Бъёрн машинально прикасается к губам. До сих пор хранят отпечаток поцелуя. Лёгкого, но весьма чувственного — глоток спасительного кислорода. По телу разливается тепло, разгоняя и без того горячую кровь. Дыхание учащается. Сердце стучит мощно и чётко, каждым ударом выдавая ускоренный ритм. Память возвращается — каждая мелочь и даже момент, когда собственная душа парила над телом.

Ведьма… отдаёт красный светящийся шар. Разве такое возможно? Одно дело кровососы, оборотни и прочая нечисть, но чтобы жизнь вернуть? Дьявольщина какая-то! Раньше не задумывался, есть ли ведьмы.

Кхм, теперь стоит…

Несмелые прикосновения, ненавязчивый поцелуй врезались в мозг и теперь точно не дадут покоя. Нужно её найти во что бы то ни стало. Пусть ответит, а то слишком много вопросов оставила.

— Где… — в глотке першит, словно начищено наждачной бумагой. Каждый звук причиняет боль. Варгр прокашливается и выдавливает с заминкой: — Где… девчонка?

— Здесь никого нет, — Олаф, уперев руки в бока, не сводит светло-карих глаз. Чуть ниже остальных, но, ни в коем случае, не слабее. Даже смотрится массивнее — выделяется плечами и невероятно толстой шеей. Мощь челюстей зверем позволяет перекусить горло взрослого лося в раз.

— Ты жив, — отрезает Рагнар. — Зачем нам преследовать того, кто не хочет быть пойманным?

— Да к тому же запах идёт в город, — бодро добавляет Оттар. Брат как всегда улыбчив, хотя иногда не к месту или совсем не до веселья. Особенно пугает, когда играючи загоняет рысь или самца оленя. С аппетитом вгрызается в разгоряченную плоть, а потом в подробностях рассказывает, как всё происходило, только приправляя рассказ шутками и заразительным смехом. — Так что, рано или поздно, встретимся, — пожимает плечами и задорно хмыкает: — Дальше-то наша территория. Мы хозяева.

Сигвар точно просыпается:

— Она?!. Она красивая? Запах у неё острый. Кажется, — торопится младший, подбирает слова. — Смесь ароматов — женский и…

— Я бы сказал, — хмурит брови Освир, — что это запах кошки. — На лбу образовываются привычные складки — они там, можно сказать, давно получили гражданство. Брат всегда недоволен, даже если всё идеально и спокойно. Складывает руки на груди, тёмные глаза смотрят с подозрением и осуждением.

— Об этом поговорим дома, — Рагнар поворачивается и бросает с холодком: — Ну что, нагулялся? Теперь домой?

Зубы скрипят, движения причиняют боль. Приняв помощь от вожака, Варгр поднимается. При малейшем вздохе внутри клокочет, заходится насадными хрипами. Ничего, как на собаке заживёт!

Ещё раз оглядевшись, Бъёрн разбегается и прыгает, оборачиваясь зверем. Пора домой — стая уже впереди.

Глава 7

Ласковые лучи утреннего солнца через окна проникают в небольшое, уютное, придорожное кафе на выезде из города. Ничем непримечательное, кроме того, что здесь менее людно, чем в фастфудах самого Кренсберга. Посидеть и поговорить можно спокойно, без лишних ушей. Варгр проводит Нойли в конец зала и усаживает за угловой столик. С тех пор, как переступили порог, ничто не ускользает от зорких глаз оборотня. Удлинённое помещение. Из больших окон с тяжёлыми белыми занавесями хорошо просматривается парковка и центральная дорога. Ряды деревянных столов, окруженные тёмно-синими диванами, стулья вдоль стойки — типичный северный колорит в сдержанных тонах. За баром на стене плоский телевизор. Ведущий утреннего шоу, Арве Бригген, рекламирует полезные продукты, предостерегая о вреде ГМО.

Невысокая, полноватая официантка в серой униформе прохаживается по залу, то и дело, одаривая посетителей милыми улыбками.

— Магда, салат из помидоров, яичница и оладьи, — кричит шеф-повар, выставляя тарелки с готовыми блюдами на столешницу бара. Официантка виляя округлыми бёдрами, неспешно идёт за заказом.

Пожилой мужчина возле кассы пьёт кофе. Парочка молодых людей за соседним столиком обсуждает вчерашний матч по баскетболу. Около входа женщина и двое мужчин ведут разговор о строительстве. Четыре девицы за спиной перешептываются, время от времени, заливаются громким смехом.

— …вечеринка должна состояться в эту пятницу, — секретничает одна.

— Ну, а кто придёт? Сейчас каникулы, большая часть ребят разъехалась, нам чего ловить? — отмахивается другая с чуть грубоватым тембром.

— Сказали, что могут прийти ребята из Бъергарда. А с ними часто тусуется Сигвар, — интригует первая.

— Помню. Один раз видела! — негромко торжествует «пышка». — Говорят со странностями, — понижает голос до шёпота: — Частенько полуголым носится.

— Ага, и не только он. Там их несколько. Братья вроде, — хихикает её соседка, — но этот просто «лапочка». Жду, не дождусь. Прикинь, на вечеринку завалится в таком виде?

— Сказать честно, — смакует «басовитая», — там есть что показать. Это не наши хиляки и низкорослики…

Девичий смех наполняет кафе.

Сигвар! Дьявол его забери! Опять «засветился». Нужно сказать, чтобы поменьше мелькал. Всё бы ему покрасоваться?! Хотя, чего на парня взъедаюсь? Сам не лучше. Если в городе или окрестностях переделка — в центре не кто иной, как Варгр Бъёрн. Во всем виновата сущность оборотня. Разве вёл бы себя так агрессивно и порой по-скотски, если бы был только человеком? Скорее всего, нет. Импульсивность — порок. Необузданная и неуправляемая, особенно в людской личине, а драки и секс — лучший выплеск адреналина. Видимо, брат решил не отставать. Молодой ещё… Ладно, дело, конечно, его, но поговорить придётся! Нечего по стопам нерадивого брата идти. Пусть на Рагнара ровняется! Вожак — пример для подражания. Есть чему поучиться.

Точно! Вот так и сказать! Старший брат должен наставлять младшего…

Варгр, не упуская мелочей вокруг, неотрывно смотрит на подругу — Нойли, брюнетку с длинными волосами. На лице ни морщинки. Большие миндалевидные глаза, как у лани. Тонкий аристократический нос, полноватые губы, на щеках лёгкий румянец.

С запоминающимся ароматом — глубоким, сладким и нотками орхидеи и лилии. Обволакивающим голосом: проникновенным, мягким, словно она — дочь альвы. Всегда приходит именно такое сравнение. Ни одной смертной женщине, кроме этой, не удаётся удержать возле себя!

Чушь собачья! Разве может, столь милое создание, быть не человеком? Нет! Заметил бы, почуял. Нечисть другая — холодная, расчётливая, коварная. Или нет?..

Варгр глядит на Нол, улавливает вибрации голоса, запах. Ничего потустороннего. Хотя, говорят, внешность — обманчива, а нюх притупляется, когда глаза чарами закрыты. Думается, Нол бы призналась. Скорее всего… Знакомы давно. Выдала бы себя, это точно!

Нойли — идеальная женщина. Единственное, что смущает, уж очень худая. Даже страшно. Может и, правда, не для него? В голове негодующе гудит, по сердцу будто чиркают ножом. Дьявол! Проклятые гены оборотня! Из-за них страхи за Нойли и просыпались. Выдержать желание зверя — не каждой смертной дано, к тому же сдерживаться получалось всё хуже. Всё же сущность зверя сильнее людской.

Чушь! Варгр раздраженно стискивает кулаки. Сам себя накручивает. Давно знает — только с Нол обретёт счастье. Семья — это она! Рядом с ней хорошо, удобно. Всегда мечтал — милый, уютный домик, орава детворы… К сожалению, не всегда рассуждал так здраво, как сейчас, — чего греха таить, — были ошибки. Досадные и, весьма, болезненные для Нойли. Неудивительно, что всё переиграла — выбрала другого. Как же ей объяснить ошибку? Дориан Мареш — тварь, обожающая человеческую кровь! Да, Нол об этом знает, ей всё равно, но в голове не укладывается — как возможно хотеть быть с «этим»?

«Дориан давно не пьёт кровь людей», — приводит оправдание Нойли. Кто это сказал? Мареш? А Нол верит! Даже если и так. Это не меняет того, что Дориан — омерзительный кровосос; паразит, живущий за счёт другого организма. Вши, клопы и комары — белые пушистые зайчики в сравнении с Марешем. Они не убивают — всего лишь питаются, оставляя на жертве незначительные укусы. Почесался и забыл… Их жизнь коротка, а тварям-ламиям дано время. И какое?! Вечность! Вечно живущий ходячий труп, благоухающий зловонием, с «великим даром» — жаждой крови. Круть несусветная!

Если бы Дориан просто пил — можно было бы пережить, и то… не уверен… А Марешу нужно убить, чтобы насытиться. Ощутить весь смак, насладиться горячим, живительным напитком ещё трепыхающейся жертвы. Убить — не меньше! Иначе — тянуть существование как на искусственном питании, ведь перекус кровью животных, которой якобы кормится семейка кровососов, или донорской, не даёт полного насыщения — жажда остаётся. Накапливается, как плохие эмоции, воспоминания, негативная энергия и может вырваться в самый неподходящий момент. Причём, как правило, на того, кого больше всего любишь…

Мареши — убийцы! И никто не может гарантировать, что твари не переключатся на людей.

Варгр опять стискивает кулаки. Да, он — тоже хищник. Охота не претит оборотню. Поймать добычу и полакомиться горячей плотью — сладостный миг, но только зверьё — никогда не нападал людей ради пропитания. Человек — второе я! Каннибалом не был ни он, никто из его рода, а своих защитит… Хотя, от некоторых избавился бы с удовольствием. В этом честен перед собой, семьей и окружающими.

Зато Мареш — мразь! Лжец, каких ещё поискать. Как бы вывести его на чистую воду? Начать следует с автокатастрофы, когда кровосос познакомился с Нойли. Не верится, что оказался поблизости. Может, сам подстроил?

Приятный аромат лёгкого завтрака заставляет выбросить назойливые мысли из головы. Свежемолотый, только что приготовленный кофе. Омлет… Шлейф запахов напоминает о голоде. Варгр косится на приближающуюся Магду с подносом — на лице дежурная улыбка. Отвечает чуть натянуто, официантка тотчас краснеет. Спешно расставляет заказ, руки заметно подрагивают. Суетится. Волнуется. Зря…

— Спасибо! — благодарит Бъёрн и смотрит на Нойли.

Слов, чтобы переубедить подругу, не находится. Нежная, хрупкая, но волевая. Если что надумает — сделает обязательно. Выходками может убить, это точно. Варгр кладёт руки на стол и чуть подаётся вперёд:

— Нол, ты всё хорошо обдумала?

— Дориан мне нужен, как воздух! — голос подруги звучит твёрдо и решительно.

— Воздух… — Варгр растерянно качает головой. Фраза режет по кровоточащей ране в сердце. — Надеюсь, милая, ты нужна ему больше. Потому, что воздух ламии безразличен.

— Перестань иронизировать! — взрывается Нол. Изящным движением заправляет за ухо выбившуюся прядь и хмурится. Ей неприятен разговор. Это видно. Изучил подругу, как свои пять пальцев. Во-о-от, уже нервничает — берёт со стола салфетку и теребит: — Я люблю тебя, Варгр. Всегда любила, с детства. Но ты меня недооценил и сделал больно.

Значит, прав. Так и есть — дуется!

— Вот в чём дело? — довольно хмыкает Бъёрн. — Обижена и мстишь? Заканчивай спектакль, — добавляет всепонимающим тоном. — Обещаю исправиться.

Нол вспыхивает. Миндалевидные глаза сверкают золотистыми искрами:

— Это не спектакль! — отрезает холодно. — Я давно тебя простила. А в Кренсберг вернулась, чтобы стать твоей женой. — Небрежно пожимает плечами: — Но так получилось…

— Ты — самое ценное, что у меня было, — не кривит душой Бъёрн. — Разве я не выполнял всё, что желала? Ты всегда на первом месте! Любая прихоть, в любое время. Ты — главная и единственная…

— Единственная? — опешивает Нойли — чёрные брови недоуменно взмывают. — Не обманывай себя. Всё! Не хочу говорить о других, — рассерженно шикает и бросает взгляд на посетителей.

Все заняты своими делами. На лице подруги отражается облегчение. Нол с детства не любит читать осуждение в чужих глазах. Мнение окружающих, по её словам, не столь важно, но на деле — показаться в невыгодном свете не может. Всегда с идеальным макияжем, при параде. Насмешек не прощает, а точнее, не допускает. Привыкла к восхищению и зависти…

Вот и сейчас, смахивает несуществующие пылинки с лёгкого, сиреневого шелкового платья на бретельках. Поправляет столовые приборы и спустя несколько затяжных минут, расплывается в мягкой улыбке:

— Я всё давно поняла. Ты такой, какой есть.

— Замечательно! — разводит руками Варгр. — Так в чём же дело?

— Пойми, — вкрадчиво поясняет Нол, — мне нужны другие отношения, и Дориан — это может дать. У него никого нет на стороне. Я знаю, что единственная!

— Откуда? — не сдерживает ухмылки Бъёрн. — До выпускного ты и обо мне неплохо думала.

— Ты только что меня дурой назвал? — опять выйдя из образа леди, переходит на возмущенное шипение подруга.

— Нет! — спешит оправдаться Варгр. — Я говорю: ты была наивной. И, как посмотрю, ничуть с того момента не изменилась.

— Не заставляй меня опять сомневаться. Я не готова… — рьяно встряхивает головой Нол — волосы тяжёлыми волнами струятся по хрупким плечам. — Знаешь, что? — леденеет её тон. — Дориан благороднее. Не говорит гадостей о тебе, хотя и недолюбливает…

— Ещё чего, — брезгливо хмыкает Бъёрн и откидывается на спинку. — На кой мне его любовь? Мне нужна твоя.

— Это, конечно, льстит, но ты понял, о чём я, — чеканит Нойли. — Мареш больше думает обо мне, а ты… По крайней мере, дай мне время. Дориан дал. До сих пор ждёт. Терпит. Хотя ему больно из-за моих постоянных сомнений.

— Как ему может быть больно? Он мёртв!

Нол опять хмурится, гневно сверкает глазами:

— Мне уйти?

— Прости, — бросает Варгр без капли раскаяния.

Подруга расстроено фыркает и отворачивает.

Дерьмо! Оказывается, ранил Нол сильнее, чем предполагал. Нехорошо получилось…

Плевать! Обиделась — простит! Всё равно Нойли должна принадлежать ему, а не кровососу. Она, возможно, не ангел. Но, однозначно, сокровище, с которым не надо притворяться, прикидываться другим. Хочется отношений — постоянных и доверительных. Знать, если и не поймут, то хотя бы примут, таким, какой есть! Разве бывает, что-то ценнее?

Кровь ударяет в голову мощнее, гулко пульсирует в висках. Хотеть — не иметь! Эгоизм — неплохо, но ради счастья Нол сделает всё, что она пожелает. Даже если это будет противоречить убеждениям.

* * *

На дверях звонит колокольчик — вырывает из мира Нойли. Кафе покидают двое парней. С порывом свежего воздуха влетают запахи улицы. Бензин… масло… газ… алкоголь… хвоя… и чуть ощутимый тонкий аромат, притягательный, как тогда, ночью. Едва не заскулив от досады, — ведьма до сих пор сидит в голове, — Варгр отворачивает к окну.

Ребята, перебрасываясь шутками и смешками, садятся в чёрный «Volvo». Вывернув на трассу, едут в сторону города — машина надсадно ревёт. «Шаровые» расходились и глушитель надо проверить, а лучше заменить. Молодежь — всё им лень, да некогда!

Бъёрн смотрит на Нол. Она не сводит пытливого взгляда:

— Ты ничего не ешь… — берёт меню. — Что-то случилось?

— Всё окей! — лжёт недрогнувшим голосом Варгр. Нехотя пододвигает завтрак и принимается ковырять вилкой. Какой же он — говнюк. Хотя нет, хуже! Сидит с Нол, говорит, что она нужна и в то же время безумно хочет увидеть незнакомку. Образ преследует — зелёные глаза, полные слёз… чувственные губы.

Сердце тотчас грохочет с неистовой силой. Да что же это такое? Всего лишь женщина. Да, загадочная и притягательная…

Кусок в горло не лезет. Нехорошо получается и, как всегда, не вовремя. Нойли только начинает доверять. Даже, вроде, общий язык находится…

Мысли выветриваются — по трассе проезжает машина, оставив сероватое пыльное облако. Мир расширяется, краски становятся ярче. Посторонние звуки отступают — кафе окутывает звенящая тишина. Её прорезает нарастающее рычание.

Бъёрн вслушивается — звучание двигателей отличит на раз. С техникой, механикой, автоматикой — на ты! Мотоцикл… спортивный… С посторонними шумами: стук и гудение… В аварии побывал. Варгр, поймав взглядом тёмную точку, машинально облокачивается на стол. Байк стремительно приближается.

Чёрно-серебристый «BMW», притормаживая, заворачивает к кафе. Солнечные лучи играют на поверхности корпуса золотистыми бликами. Вмятины, царапины, фары не светят — разбиты вдребезги.

Ведьма! Что с мотоциклом сделала? Бежать надо от такой женщины. Не дело, когда со зверем плохо обращаются. Незнакомка паркуется напротив, выключает байк и замирает, явственно глядя на кафе. Шлем не снимает. Гипнотизирует… Минуты тянутся, девчонка не шевелится.

Варгр невольно усмехается. Видит, и это несмотря на зеркальное стекло кафе!

Нол занудствует в привычной манере. Расспрашивает официантку про состав блюд, сроки хранения… Отвернуться от ведьмы? Не-е-ет… Взгляд как прикованный блуждает по незнакомке. Чёрный защитный шлем с серебристым рисунком в виде странных иероглифов. Кожаная куртка, джинсы. Высокие сапоги без каблука. Вроде, ничего выдающегося, но глаз радует.

— Найду, чего бы не стоило, — беззвучно чеканит Варгр и криво ухмыляется.

— Что-нибудь ещё будешь? — голос Нойли нарушает порядок мыслей, уже было свернувших на тропу разврата.

Рассеянно мотаю головой и кидаю в никуда:

— Нет…

— Варгр? — одёргивает Нол.

Будто пощечину дают. Варгр резко поворачивает и смотрит, как можно внимательнее:

— Да, милая… — фраза надламывается. За окном с ревём включается мотор.

Незнакомка круто разворачивается и мчится на выезд.

Не смей удирать! В голове негодующе настукивает эхо, ударов возмущенно-испуганного сердца. Варгр затаивается, готовый сорваться с места и броситься вдогонку. Поворот… Мотоцикл, набирая скорость, устремляется в сторону города.

Уф! С души падает груз. Теперь точно девчонке не уйти. Она ответит…

— Это нормально? — мечты обрываются под напором повизгивающих ноток голоса Нол. — Теперь ты, не скрываясь, на байкерш глазеешь?

— Да… — поворачивается Варгр. — То есть, нет! Милая, — натянуто улыбается, — ты же знаешь, что я слежу за незнакомцами. Так вот, «байкерша» у нас впервые. Поэтому и смотрю.

Нойли негодующе сжимает губы:

— То есть, с этой ты ещё не переспал?

Варгр растягивает губы в широкой улыбке:

— Милая, ты ревнуешь.

Подруга высокомерно задирает подбородок:

— Так что решаем насчёт кино?

Улыбка застывает точно приклеенная. Что-то пропустил? О чём Нол? Плевать! Лучше согласиться. Резко кивает:

— Кино…

Нол тотчас расслабляется и продолжает щебетать, глаза радостно сверкают. Удивительно, пухлые губы шевелятся, но звуков не слышно. В ушах будто пробки. Дьявольщина! Ведьма околдовала. Вроде, рядом с Нойли, а мысли далеко, уже поспевают за незнакомкой. Желание броситься следом всё назойливее клокочет в «нездоровой» голове.

— Ты издеваешься? — опять доносится возмущенный голос подруги. — Ты меня не слушаешь!

— Я… Нол… — Варгр заминается, нервно взъерошивает волосы. Дерьмо собачье! Ведёт себя, как последняя сволочь. Лучше рассказать правду. Косится на Магду, суетящуюся за барной стойкой. Рядом на стене небольшой плоский экран. — Вон, новости. Опять трупы животных. Не знаешь, кто бы мог так поступить?

Нойли раздраженно оборачивается.

— …Тела пяти животных были полностью обескровлены… — сообщает ведущий. По телику мелькают картинки репортажа с места происшествия. Корреспондент берёт интервью у шерифа Свальсона. Тот рассказывает: «Это не первый раз, но зацепок пока нет…»

— Я поговорю с Дорианом, — мягкие, теплые глаза Нол полны печали. Она прекрасна… вот только картинка ускользает — маячит образ ведьмы. Подруга кивает в сторону телевизора: — Может, есть альтернатива…

— Милая, ламии — бездушные кровопийцы, — зло чеканит Варгр. — Это их мир, их сущность.

— Перестань, ты меня пугаешь.

— Пугаю? — тихим рокотом вырывается негодование. — Нол, Мареши — звери, как и я! Ты глупо полагаешь, что быть одной из них прекрасно и весело? Кровь — это то, чего они хотят больше всего на свете!

— Мареши другие, — подруга упрямо встряхивает головой.

Бъёрн сжимает крохотную ладонь Нойли с нежной, как у ребенка кожей:

— Я знаю, о чём говорю. Эти твари…

— Не называй их так! — поспешно убирает руку Нол.

— Конечно, нет, милая, — цедит Варгр сквозь зубы. — Они не кровососущие, не бездушные, не ледяные. Прости… Они простые смертные, способные голыми руками завалить медведя, а ещё, с половину города… Ну так, не со зла, а когда уж очень кушать хочется. Честные и порядочные. Вот только, — в голосе появляются жёсткие нотки, с каждым словом, становившиеся хлестче, — когда королева Ламия призовёт — побегут, как миленькие. А что будет с тобой? Как думаешь, она обрадуется вновь обращенной без её ведома? Или, если ты ещё будешь человеком, как она поступит?

— Ты же знаешь, — в смятении шепчет Нол, — Дориан защитит…

Варгр на секунду прикрывает глаза. Что творит? Подруга напугана, расстроена. Она не виновата, что он горит от желания быстрее отыскать незнакомку.

— Нол, милая, — Бъёрн смягчает тембр до проникновенного, — у нас разговор об одном и том же. Все, хватит! — изображает милейшую улыбку. — Давай так: если ты со мной, значит, без разговоров о «нём». Попытаемся наладить отношения.

Щёки Нойли окрашиваются густым румянцем — она смущенно опускает глаза:

— Насчёт отношений сложно…

— Что сложного? — хмыкает Варгр. — Перестань. Ты играешь и Дорианом, и мной! Думаешь, я этого не понимаю? Виноват, знаю, поэтому всё прощаю и жду тебя. Хватит детский сад разводить. Бросай кровососа, переезжай ко мне — сыграем свадьбу.

— Ну, уж нет! — Нол победоносно вскидывает подбородок. — Раньше были твои игры, а теперь мои. И, Варгр… — торжествующий голос обрывается, тон нежнеет. — Дориан мне, правда, нравится. А ещё, — лицо подруги светится, в глазах появляется лукавый блеск, — я его не успела предупредить, когда уходила. Он, наверное, названивает, а у меня телефон пропал. Куда положила, ума не приложу.

— Ничего, — Варгр снова откидывается на спинку дивана и смеется: — Перебесится! Пусть привыкает, ты всегда всё теряешь.

Нол заливается мелодичным смехом. Красавица… Безумно милый цветочек. Крохотный и… Дьявол! Нужно спешить! Кто знает, насколько ведьма задержится в городе? Может, проездом, и даже не остановится. Придётся по её следу как ищейке рыскать.

Нойли разозлится, обиды, точно не избежать.

— Нол… — Варгр подаётся немного вперёд: — Мне нужно ехать.

— Да, конечно, — умолкает подруга, на лице застывает удивление. — Это из-за байкерши? — предполагает несмело.

Бъёрн заминается всего на секунду:

— Не буду врать: да. — Смотрит на Нол. Главное, не упустить доверительный контакт, подруга должна верить: — Вчера кое-что произошло. Сейчас не до подробностей, но мне нужно с ней переговорить. Прояснить кое-какие моменты. — Глаза Нол выдают гнев. — Милая, — Варгр гладит подругу по щеке, — если не веришь, можешь позвонить Рагнару. Он подтвердит, что тоже её ищет. Я тебе вечером перезвоню. К тому же твой смердячок едет.

Нойли резко поворачивается к окну. Серьёзность с лица тотчас пропадает, на губах играет белоснежная улыбка. Тихая ревность колет сердце. Нол светится, когда кровосос рядом, как бы это не раздражало или возмущало.

Варгр бросает взгляд на парковку. «Mercedes» цвета матового графита останавливается рядом с его байком. Ламия оказывается на улице в одно мгновение. Высокий, крепкий, если, конечно, сравнивать с людьми. Как всегда, до омерзения элегантен. Туфли начищены до блеска. Чёрные брюки — стрелочка к стрелочке. Белоснежная рубашка чудовищно сливается с тоном мертвецкой кожи. Хм… воротник, вероятно, ещё и накрахмален? Интересно, как кровосос настолько просто солнце переживает? Кремами против загара пользуется или его семейка нашла новое средство защиты? Скорее всего. Мразь! Даже не поморщился. Лицо непроницаемое. В тёмных очках, алые губы поджаты, крылья носа свирепо трепещут. Бесится, гнида! Копна тёмных вьющихся волос покачивается от ветра. Варгр, испытывая щенячью радость, кладёт деньги на стол и стремительно направляется к входящему Дориану.

— Животное, лучше не останавливай, — ледяной тон кровососа забавляет. Мареш явственно в гневе.

— Иначе что? — невинно интересуется Бъёрн.

— Мы на людях, — едва слышно чеканит Дориан. — Но ты знаешь, я к твоим услугам в любое время.

— Напугал, — Варгр поворачивается и подмигивает Нол: — Милая, до встречи!

Девичьи щёки тотчас окрашиваются пунцовым. Ах, как сладок миг! Толкнув плечом ламию, Бъёрн выходит на улицу. Тошнотворно смердящий запах застревает в носоглотке. Поганая мразь! Варгр жадно вдыхает свежий воздух. Садится на байк, нахлобучивает шлем и нажимает на газ. Ещё поквитаемся! Будет время…

Глава 8

Катя не спеша едет по центральной улице Кренсберга. Норвегия! Природа на севере не балует красками. Свинцовые облака давят массивностью. Даже золотистые лучи не смягчают невзрачности города с невысокими домами и простенькими магазинами. Вдоль дороги скромные пихты и раскидистые молодые дубы чередуются с фонарными столбами. Изредка встречаются пёстрые клумбы. Рекламные щиты наперебой предлагают здоровое питание, велосипеды, косметику, мебель, машины, аттракционы в парке развлечений… Одинокая школа, пустая и безликая — ни криков учеников, выбежавших на перемену, ни машин на парковке. Приглушенная зелень городского парка скрывает фонтан, блеснувший ослепляющим зайчиком; и немного разбавляет унылую палитру Кренсберга. Как и алые кустарники, выделяющиеся яркими пятнами на тусклом фоне вблизи кинотеатра. Встречных машин мало. Редкие прохожие двигаются неспешно. Жизнь размерена, словно очутилась в другом мире — спокойном и неторопливом. Бродячих собак и кошек нет. Аккуратно, будто местные воспитываются под девизом: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят». Это замечательно. Кренсберг — полная противоположность родному Ростову, где беспризорная живность шныряет повсюду. По ночам псы лают, как заведённые, а душераздирающее мяуканье кошек не даёт спать. Сосед может накидать отбросы на участок другого, сказав, что так и было. Дельно советовать, как лучше убрать, за глаза обзывать «горе соседа» свиньей и хамом, если тот отстаивает права. Весело и живо. Да, ругались, но потом мирились. Родина…

Чёрт! Безделье как всегда приводит к нежелательным самокопаниям — раны, кровоточащие семь лет, вскрываются и с новой силой терзают душу. Пустота от одиночества заползает в потаенные уголки хрупкого сознания.

Родители… Ростов… Горечь утраты, как и прежде, сводит с ума.

Хватит! Не до воспоминаний. Ни к чему…

Выходцева заскакивает в пару магазинов — покупает одежды, так сказать, на раз. Голубые зауженные джинсы, футболку цвета мокрого асфальта, чёрное нижнее белье, кожаную куртку и ботфорты без каблука. Давно уяснила — удобнее и практичнее ничего нет. С дороги устаешь, как собака. Стиркой заниматься некогда, приходится менять тряпки будто перчатки. Закупать впрок — не вариант. Чемодан за собой не увезешь. Вот и получается — купила, одела, выкинула. Только радости не прибавляется…

Решено! В ближайшем мотеле принять душ и привести себя в порядок. Но первым делом — библиотека!

Прислушиваясь к интуиции, сворачивает с главной дороги — она выведет, куда надо. В каждой стране, городе, крупном или маленьком, экскурсия всегда одна — «кладезь мировых знаний». Желательно центральный, престижный и, чем древнее, тем лучше. По крайней мере, так логика подсказывает. Возрастает шанс, что и материалов найдётся больше. Бумажные носители или электронные — всё равно. Главное, откопать новое и полезное. То, что поможет найти чёртову книгу. Хоть зацепку, тонюсенькую ниточку… Будто утопающий, ухватилась бы даже за гадюку! По фигу на клыки, яд и собственную жизнь… Лишь бы отыскать «Хроники». Но обычно времени немного — как правило, несколько дней пока охотники не подсуетятся. Работают слаженно, вычисляют быстро, преследуют долго.

Становится с каждый разом опасней и сложнее — едва уносишь ноги. Всё время на грани попасться, словно участница несуществующей трассы Ралли Дакар. Одиночка, за которую никто не болеет, но всё время подгоняют. С тех пор, как дарована новая жизнь. Постоянно приходится бежать, драться, скрываться, лгать. Ни родственников, ни друзей, ни дома. Формально он есть, но туда не сунешься — ламии поджидают. Одним словом, существование — врагу не пожелаешь.

Разъезды по миру: Россия, Европа, Китай, Япония, Индия, Австралия, Америка… Перечислить всё места трудно, да и позабылись давно. Хорошо, общение с местными даётся легко. В большинстве стран говорят на английском, а где нет… общедоступным — жестами.

Чутьё спасает, позволяя увильнуть, скрыться. Хотя и оно бывало пару раз запаздывало, тогда случалось жарко. Как последний раз. Очень нехорошо вышло. Да, удалось отбиться. Зло наказано, добро восстановлено. Причём в прямом смысле — поделилась жизнью и воскресила оборотня. Чем не сказка? Рыцарь на белом коне… Точнее, огромный чёрный Фенрир на своих четырёх! Спас красавицу принцессу… Бродяжку Катьку-полукошку. Вырвал из когтей смерти… Здесь не придраться — так и есть. Кровопийцы — исчадие ада. И… пожертвовал собой… Вот только финал иной. Как говорится — баш на баш!

Эх! Не думала, что судьба вновь столкнет с оборотнем. Навязчивое чутьё тянет в город, хоть тресни. Петляла, следы заметала, пыталась уехать, проигнорировать — не получается. Такие головные боли, что проще удавиться. Так и хочется прокричать: «Эй! Кому-нибудь нужен дар? Отдам в добрые руки! Если… забрать сможете…» А то ведь, и правда, умереть — идеальный вариант. Подумывала не раз. Сдерживало одно — всегда успеется! Хочется-то докопаться до сути существования, раскрыть тайну, прочитав «Хроники» и, наконец, истребить поганых ламий. Или, по крайней мере, сделать всё, чтобы они прекратили охоту сами.

Мечты…

От переизбытка коротких, бессвязных, суетливых мыслей голова совсем раскалывается. Теперь ещё и оборотень на хвосте. Чёрт! Неудачно в кафе свернула, сразу же наткнулась на Фенрира. Рок судьбы или злая шутка?

Эх! В жар бросает. Под ложечкой сосёт… Значит, не к добру.

Что ж такое? Неприятности и жизнь, становятся синонимами. Куда не приедешь, обязательно появляются проблемы.

Надо бросить всё, и уехать. Не искушать судьбу. Вот только куда?.. Правильно — некуда. Даже залечь на дно не получается — ламии везде находят…

В Кренсберге тоже ненадолго. К тому же увидеться с Фенриром — не лучший вариант. Ещё чего? Оборотень скорее пугает, чем излучает миролюбие. Когда он рядом, о спокойствии и хладнокровности мечтать не приходится. Если и не убьёт, то вопросами точно замучает. Вон как смотрел. Плотоядно. Аж по телу дрожь пробежала. После такого сканирования, думать, что не узнал — дурость. Узнал! И даже больше — теперь точно выследит. Если не съест, то… Ой!.. Об этом думать не стоит. Хотя почему? Ведь нашептывал… Изучал нагло — чёрные глаза без скромности скользили вверх и вниз. Словно уже примерял на себе. А что взбесило — собственная реакция. За наглым взглядом поспевали волны мурашек, будто нахал наяву ощупывал. Тело томилось, губы горели. Интересно с чего?

Брр… Непонятно. Ну, поцеловала, так ведь не знала, как жизнь презентовать. Предположила — рот в рот… И что тут такого? Получилось же — спасла… Здоров, невредим и даже больше — сидит, видите ли, скалится. Улыбочка наглая, кривая — самомнение зашкаливает, раздутое эго так и выпирает. Больно нужен! Своих проблем по горло. Разобраться бы и уехать.

Нет! Однозначно… Гигант-оборотень — герой не её романа! Да, сильный, отважный… с идиотской готовностью на самопожертвование, непонятно с чего. Бред чистой воды — кинуться в драку и погибнуть из-за незнакомой девицы. Спаситель нашёлся…

Да от него так и исходит кобелизм!..

Чёрт!.. Катя встряхивает головой — не о том думается. Нужно искать библиотеку! Обидно, если и здесь ничего не найдётся. Не хватало прикатить в захудалый Кренсберг, чтобы голова разрывалась от мыслей из-за мужчины! Не велика ли честь? К тому же с таким образом жизни, только отношениями замарачиваться. Всё время в бегах — как-то не до интима, а быстрые интрижки — претят. Девочка, конечно, немаленькая… Уже двадцать два. Вот только воспоминания о мужской «чуткости» — семь лет покоя не дают. Не то чтобы вообще не размышляла — просто не встретился тот, кто бы заставил не думать о прошлом. Или хотя бы помог забыться…

Хотя, чего греха таить? Оборотень — хорош. И даже очень!..

Катя стыдливо морщится. Опять наговаривает. Чего накручивает зря? Громила даже не шелохнулся, чтобы выйти — пригрозил только.

Эх, правда в том, что… струсила, вот и уехала. Во время поцелуя картинки всякие в голову лезли. Ладно бы фантазия с вымышленным мужчиной, так ведь этот живой, и, весьма, близкий. Но ещё больше укололо другое — он не один, с девицей. Красивой! Ко всему прочему, полукровкой. Альвой… Гадать не надо. Нечисть отличается на раз! За столько лет беготни, практики поднабралась. «Они» могут прикрываться личинами людей, но даже в толпе выделяются. От кошачьего глаза сущность не скрыть. Истинное лицо видно всегда. Цверги, маахисы, ламии, дварфы, альвы… Встреча с оборотником — вот это неожиданность! И то, он в своей звериной ипостаси был. Как угадать, что наполовину человек? Читала о подобных и то — немного. В основном интересовалась о тех тварях, кого видела. Запомнив, в инет залезла и выяснила. Только в бурном потоке всемирной паутины ещё нужно отделить полезное и правдивое от выдуманного и лживого. Мифов столько — с ума сойти. Человеческая фантазия поражает, а на «авось» угадать есть такая нечисть или нет — невозможно. Да и по большому счёту никем не интересовалась, кроме ламий. Зачем? Другие не трогали — вот в драку и не лезла! Так, для себя — чтобы названия знать… Иные цели, задачи!

На сердце словно кошки скребут. Запахи оборотней сильны. Эх, так просто не уйти — вскоре стаей пожалуют. Вряд ли пропустят без шквала вопросов.

Библиотека!

Катя спешно останавливается. Солнечные лучи бликами отражаются от больших окон двухэтажного серого дома с тёмной крышей. Поднявшись по высоким ступеням, Выходцева натыкает на закрытую дверь. «Stengt. Revisjon» — гласит объявление. Приложив руку козырьком к стеклу, вглядывается в сумрак помещения. Никого…

Как всегда, что-то мешает. Вот и сейчас: ревизия! Значит, ждать до завтра… К тому же они работают с одиннадцати. М-да, придётся остаться как минимум на денёк. Хорошо, сегодня с погодой повезло — не дождливо. Что ж, поискать и выбрать мотель, если есть из чего. Вроде чутьё молчит о преследователях-ламиях, значит, стоит найти место для ночлега, но не в городе. Затеряться вряд ли получится, Фенрир пригрозил: найду! Сомневаться не приходится — как пить дать отыщет. Ну и чёрт с ним! Главное, чтобы руки не распускал…

Недалеко от города Катя притормаживает возле пёстрой вывески с указателем: «Velkom mentil Irzhe-Shpergen!» и сворачивает на второстепенную дорогу. Неширокую, но асфальтированную, окруженную пышными елями и гордыми берёзами. Через пару миль натыкается на дом с мансардой, перестроенный под мини-гостиницу. Жёлтый, нижняя часть облицована серо-коричневым камнем. С забавной пятиконечной синей крышей и небольшим балконом. Внизу раскидывается облагороженная парковка. Напротив — простенький коттедж, но у хозяев на загляденье обустроен двор: лобелии, бегонии, фиалки, лилейники, дицентры… Яркая палитра цветов, словно радуга, покрывает участок земли, источая чудный аромат. Как дома… Сердце вновь щемит.

Кренсберг на удивление непохожий на родной город, нет-нет, да и заставляет вспоминать о Ростове. Всё чаще и болезненней — затрагивая чувствительные струнки.

Папа, мама…

Чистый и аккуратный отель не разочаровывает. Катя выбирает уютный номер на втором этаже в оливковых тонах, с маленькой кухней и балконом. Открывающийся вид очаровывает: утопающий в цветах соседний дом, а за ним величественные горы с заснеженными верхушками; и зелёный хвойно-берёзовый лес. Упершись руками в перила, Выходцева на секунду прикрывает глаза, наслаждаясь загородным покоем и умиротворением. Вот чего так не хватает!..

День впереди… Так! Раз уж есть время, почему бы его с умом не потратить? Первым делом принять душ, отдохнуть и съездить в город. Только теперь купить еды и заодно узнать про автомеханика. Байк дышит на ладан, очередная поездка может стать для него последней. Байк пусть постоит. Нужно вызвать такси и делов-то…

Глава 9

Варгр останавливается возле мотеля «Ирже-Шпенгер», выключает зажигание и ставит байк на поддерживающую ножку. Смотрит вверх — взгляд приковывает балкон с металлическим ограждением, украшенным завитушками. Дверь в номер приоткрыта. Незнакомка там и даже спрашивать на ресепшене не надо. Её запах не спутать ни с чьим другим. Он-то и привел сюда, как ищейку. Пока ехал, точно знал, где девчонка сворачивала и останавливалась — бутик с одеждой, обувной, книжный магазин, кафе и библиотека. Последнее место, однозначно, удивило. Кто в наше время туда ходит? Ответ напрашивается сам собой, а вместе с ним появляется ещё масса вопросов… Вот, что значит, должна быть в женщине загадка. В незнакомке их уже с лихвой — пора исповедь получить. Варгр слезает с мотоцикла и оглядывается — место тихое и безлюдное. Фроде Лерстерн, хозяин этой земли, получил в наследство и приспособил под бизнес. Мило, а главное пусто. Ха-ха-ха! Много не заработаешь, проезжих мало. Выручают русские туристы — любители погулять. Сезон скидок, распродаж особенно удачен… Редко, но метко.

Бъёрн выуживает из кармана куртки телефон. Листает список звонков, выбирает «Рагнар». Гудки тянутся недолго:

— Да! — рявкает вожак.

— Я нашёл девчонку…

— Мы тоже, — хохочет Рагнар. — Оттар и Сигвар едут к мотелю Фроде…

— Отзови, — спешно обрывает Варгр. — Я уже здесь.

— Хм… — щекотливое молчание тянется как дёготь. — Уверен, что не сбежит?

— Да. Скорее сам выдам Нойли за Дориана.

— Хотелось бы посмотреть, — вновь смеется вожак, — но не такими жертвами. Окей, сейчас отзвонюсь парням. Смотри, не упусти, — веселье обрывается, голос Рагнара становится суровым: — шкуру спущу.

Варгр нажимает сброс и убирает мобильник обратно. Самое интересное, что Рагнару, незнакомка не нужна. Вожак признался: загорелся найти только, чтобы выяснить насчёт кровососов, которые её преследовали. Давненько в этих краях не появлялись «неотверженные» рода Ламии. Мареши славились гостеприимством — всех изгоев к себе в город пускали. Мирных, непроблемных. Так что, столь агрессивные кровососы — редкость. Хотелось бы узнать, чем девчонка им насолила?

Бросает взгляд на стеклянную входную дверь мотеля — в фойе никого. Если поднимется по лестнице и постучится — незнакомка может не открыть и попытается улизнуть. А если неожиданно нагрянуть — хочешь, не хочешь гость уже в номере! В прыжке с лёгкостью цепляется за перила балкона, бесшумно перелезает. В душе расползается удивительная щенячья радость. Как подросток нашкодил — проник в чужую вотчину, а что важнее, и не думает уходить. Уж больно ведьма интригует.

Тенью шагает внутрь — небольшая светлая комната встречает теплом. Простенько, но по-домашнему мило. Высокая тумба из тёмного дерева, на ней телевизор. Рядом мягкое кресло, ещё одно — напротив, возле балкона. С другой стороны — добротная, широкая постель. Кофейного цвета покрывало с рисунком в виде брызг игристого вина. Чуть смято… Хранит след — здесь сидели! Двухстворчатый шкаф, с зеркалом во весь рост, приоткрыт.

Между кресел пара дверей, одна из них точно, ванная комната. Дыхание перехватывает… Приглушенный шум воды, гулко ударяющейся о стены и пол душевой кабинки, заставляет сердце грохотать сильнее и чаще. Ведьма моется. Одна мысль приводит в неописуемое возбуждение. О-о-очень будоражит.

Да, Нойли — единственная, кого видит женой, но… Варгр рассеянно встряхивает головой, прогоняя развратные фантазии о Кате. В который раз себя ловит, что хотеть — не иметь, а обещать — не жениться! Мечты — одно, реальность — другое. Жена и секс не совсем вяжутся в одну схему. Или как умные люди, психологи, называют красиво «институт семьи, брака». Разве может супружество повлиять на тягу к другим женщинам? Вот именно — не может. Ведь институт, на то и… институт, чтобы заводить новых знакомых. Общага, вечеринки, быстрые и лёгкие расставания. Брак не значит, что кроме Нол никого не будет. Хотя обещал, что всё изменится, если она вернётся. Ну, так со временем и… изменится. Когда дети появятся. Орава… Вот тогда можно и осесть, а пока дамы хоть как-то отвлекают от безрассудных поступков. Особенно настолько соблазнительные, как ведьма…

Жаркие волны приливают, разгоняя и без того горячую кровь. Воображение рисует красочные картинки. Хрупкое, гибкое тело ласкают прозрачные струи… Крупные капли на полных губах… Срываются с упрямого подбородка, ударяясь о небольшую грудь с дерзко торчащими сосками… Потоки извиваются, скользя по коже… Стекают по мягкому изгибу бёдер… Длинным ногам…

Варгр рвано выдыхает, стискивает кулаки до хруста. С чего вдруг завёлся? Девиц, что ли не видел? Так, возбуждающие мысли прочь!

Бурная фантазия разыгрывается не на шутку, только не для того пришёл. Нужно… Дерьмо! А что-нужно-то? Разум робко пытается достучаться до распоясавшейся совести, или, по крайней мере, напомнить — истина где-то рядом…

Точно, пришёл поговорить! Узнать, кто ведьма или что…

Стыд просыпается вовремя — Варгр останавливается возле двери в ванную, крепко сжимая металлическую ручку. Стоять! Как здесь очутился? Что творит? Ой, как нехорошо поступает. Нужно подождать на улице, когда девчонка выйдет. Тем более, пока контролирует себя. На душе мерзко и тяжело, ноги не слушаются. Покинуть номер нет ни сил, ни желания. Уйти не смог — приседает в кресло у балкона, не давая незнакомке ни шанса улизнуть.

Ведьма рядом! Ещё чуть-чуть и встретятся… Это приводит в неописуемый восторг. Невероятное ощущение — дрожь по телу, помутнение в голове, будто кислородное голодание. Удивительно! Взрослый мужик, а ведёт себя как мальчишка, подсмотревший запретное. Хотя, чего там «невиданного»? Всё, как у других — женщина, что сказать?..

Возбуждение не проходит — волны жара накатывают сильнее. Ждать уже не в терпёж — вломиться к девчонке, и овладеть… Ничего личного, только пар выпустить. Не он же первым приставал. Сама начала — в лесу соблазняла…

Шум воды стихает, сердце чуть не останавливается. Раздаётся приглушённое шлепанье босых ног. Дверь ванной неспешно открывается… Незнакомка застывает на пороге, удерживая позолоченную дверную ручку. На лице неописуемый ужас…

Дьявол её подери! Она не такая красивая, как помнил, чем, когда разглядывал через призму окна кафе. Нет! Он слеп и невнимателен — был мёртв, что сказать! А стекло… в утиль или прямиком в театр кривых зеркал. Эта девушка поразительна. Зелень глаз завораживает, крылья вздёрнутого носа чуть заметно трепещут, высокие скулы от напряжения натягивают кожу. Волосы цвета зрелой пшеницы струятся по плечам влажными, лёгкими волнами.

Ведьма нервно отшатывается, прижимая к себе маленький кусочек полотенца, не скрывающий восхитительного тела молочного оттенка. Испуг усиливается…Уже и мысли её читаются, словно телепатически декларирует — удрать, но при этом что-нибудь из вещей прихватить. Взгляд мечется к шкафу, балконному проёму и обратно.

Варгр не сдерживает хищной ухмылки. Не в силах отвести глаз от обнажённой фигуры, многозначительно с оттенком угрозы качает головой: и даже не думай. Секундная борьба взоров, и благоразумие ведьмы одерживает победу над трусливыми инстинктами — перестаёт нервно дёргаться и зажиматься. Расправляет плечи, задирает подбородок. Она изумительно сложена. Кожа на вид гладкая и упругая, вот только заметны белесые шрамы… Много… Огнестрельные, ножевые: колотые, рваные… Получается, как бы не храбрилась, доставалось сильно и часто.

Девушка нерешительно переступает с ноги на ногу. Лодыжки изящные, ступни — хрупкие…

В ней вообще есть что-то не идеальное? Хоть один изъян должен быть. Так и подмывает во что бы то ни стало найти грёбанный недостаток, а потом с чувством выполненного долга уйти и заняться более важными делами. Плевать, какими…

Еле вырвавшись из плена эротических фантазии, Бъёрн непринуждённо подмигивает:

— Вот мы и встретились, — улыбка растягивает губы и застывает, как приклеенная.

Не восхититься невозможно — девчонка быстро приходит в себя, напускает холодности:

— Я не приглашала, — отзывается на английском с лёгким акцентом.

— Так пригласи…

— Ты уже здесь! — с равнодушным видом идёт к шкафу, оставляя мокрые следы на полу. Распахивает створку.

Вот это зад! Подтянутые ягодицы так и призывают: дотронься. Плавный изгиб от талии к бёдрам, конечно, не самый женственный, но, однозначно, заставляет мысли ещё глубже окунуться в «эротическую топь». Длинные стройные ноги теперь будут долго маячить перед глазами незабываемой картинкой. Едкий голос возвращает к реальности:

— Нагло рассматриваешь. Не припоминаю момента, когда позволяла…

— В лесу, — бесцеремонно обрывает Бъёрн. Девчонка уязвлённо оглядывается — на лице застывает удивление. Варгр победно смакует: — Когда целовала, гладила… — для пущего эффекта закатывает глаза и присвистывает: — И так развратно на мне сидела…

— Ты… был мёртв, — надламывается голос ведьмы. Встряхивает головой, точно прогоняет наваждение. Растеряна — краснеет, пухлые губы подрагивают, жилка на шее пульсирует сильнее. Ох, как это заводит.

— А душа нет! Я всё видел… сверху… — неопределенно пожимает плечами Бъёрн: — Сам в замешательстве, но как-то так.

Недолго помолчав, ведьма цинично улыбается:

— Тогда, должен помнить, что я сказала.

— И что же? — машинально поднимается Варгр. Девчонка как магнит. Ещё минуту назад держал себя в руках, а теперь не сидится. Тянет к ней. Чем-то незримым, но очень мощным. Арканом? Когда успела накинуть?

Глупые мысли испаряются, девчонка сухо чеканит:

— В следующий раз, о таком будешь только мечтать.

Варгр серьезнеет:

— Уж пару дней точно, — не кривит душой: — Ты как наваждение.

— Я тебя… — выделяя слова, цедит сквозь зубы ведьма, — не целовала — спасала. Просто не знала, как это делается…

— Я бы так не сказал, — угрюмо хмыкнув, шагает навстречу Варгр — ведьма нервно шарахается и, прижавшись спиной к дверце, облизывает губы. Специально? Дразнит? Бъёрн смотрит на чувственный рот. Предыдущей ночью он дал так много и одновременно так мало. — Всё прошло на удивление гладко и сладко…

— Думай, что хочешь, право твоё! — негодующе бормочет девчонка. — Ты спас! Я спасла! Мы квиты!

— Я бы так не сказал, — вторит Варгр и подступает ещё.

— То есть? — недоумевая, вспыхивает девчонка. — Нужно что-то ещё?

Голос с лёгким грубоватым акцентом. От него приятная дрожь по телу, а в голове, будто лопаются мыльные пузыри — возникают фразы с эротическим подтекстом. Чёткие и ясные — «нужна», «добиться». Ведьма! Скорее всего, наложила заклятие, когда целовала — отравила ядом губ, поэтому так тянет.

— Правды! — Вот же дерьмо! Как похотливый кобель. Кровь нестерпимо бурлит, точно раскалённая лава. Ведьма вызывает необъяснимые, низменные чувства; сводит с ума одним лишь только видом. Руки чешутся прикоснуться, ощутить нежность кожи. — Думаешь, — неестественно глухо ухмыляется Варгр, с хрипловатыми нотками, — отпущу?

Девчонка бледнеет, вновь краснеет:

— Насиловать здесь будешь? — робко выдавливает, в глазах мелькает уязвимость.

Бъёрн на миг замирает — как убедить, что на самом деле не так озабочен, как сейчас показывает? Никак… Сгрести бы в объятия и показать — бояться нечего, больно не будет… От мысли, как именно не будет больно и еле сдерживаясь от демонстрации, заходится громким смехом:

— Нет… Окей, неправда, — теперь уже оскалится, теряя контроль, — начинаю об этом задумываться! А ты? — Варгр смотрит жадно, пристально, как голодный хищник, загнавший дичь — это читается в глазах ведьмы, на лице отражается нескрываемый ужас. Она то и дело косится на открытую дверь балкона, затворенную входную. Бъёрн вновь многозначительно качает головой: и думать забудь!

— Что я? — затравленно шепчет девчонка, сильнее смяв побелевшими от напряжения пальцами край полотенца. — Тебя… — запинается и обречённо сглатывает: — насиловать?

— Да я не против, — расхохотавшись, шагает ближе Варгр. Нависает, перекрыв пути отступления. Маленькая, хрупкая, обворожительная кокетка испуганно таращится кошачьими глазами, цвета насыщенной зелени. Красота… неземная! Никогда таких не видел! Радужка искрится, зрачок то сужается, то расширяется. Милая дикая тигрица. Хотя, не-е-ет, кошечка, а ещё точнее, котёнок… Её неровное дыхание прерывается, грудь вздымается до неприличия высоко. Сорвать к чёртовой матери псевдополотенце, и убедиться, что грудь такая же идеальная, как и всё остальное. Хотя лучше — отвислая, волосатая. Чтобы отвратиться и перестать хотеть, ведь от боли в паху уже ноги сводит.

Вот же дерьмо!.. Девчонка в ужасе, будто чудовище увидела. Это задевает. Очень. Так и хочется успокоить: «Не бойся, глупая, не обижу — защищу».

Подрагивая от нежности, Бъёрн дотрагивается до пунцовой щеки ведьмы. Ласково проводит пальцем, едва касаясь кожи. Хм, она, и правда, нежная, бархатистая. Девушка тоже трепещет.

Варгр нехотя выныривает из мира сладких чувств:

— Но, к сожалению, говорю о другом. Не хочешь рассказать, что случилось? Объяснить?..

Незнакомка рьяно мотает головой:

— Мне жаль, что ты воспринял спасение как-то по-своему, — нервно прикусывает нижнюю губу.

Бъёрн с жадностью рассматривает искусительницу, не в силах оторваться от эротической картины. Интересно, если девчонку поцеловать, также дрожать будет или страстно ответит?

Голова кружится, запах ведьмы доводит до эрекционного безумия. Что делает — не понимает. Склоняется ближе, уже почти приникает к манящему рту… Ведьма в последнюю секунду шарахается, как от проказы — ударяется затылком о дверцу и сильно зажмуривается. Крохотная, сжавшаяся, трепещущая, словно воробушек на холоде. Варгр замирает, почти касаясь её губ — ещё чуть-чуть и попробует на вкус. Идиот!.. Что творит? Зачем пугает?

— Ты же понимаешь, — неровная хрипотца выдает сильное возбуждение, — не отпущу. Лучше рассказать! — едва не взвывает Бъёрн. Как же ненавистна и презираема звериная сущность, несколько минут назад затмившая человеческую — удавился бы сам. — Тебе повезло, что я добрался первым, а не братья.

Ведьма удивленно распахивает глаза:

— Не уверена, — бурчит, тяжело дыша. Секунду молчит, в суженных зрачках мелькает неверие. — К тому же ты меня уже прижимаешь, а я не хочу… — в голосе чётко слышится отчаянье.

— Чокнутая! Не собираюсь я тебя насиловать, — рычит Варгр, не ожидая от себя подобной вспышки гнева. В чём истинный страх? Что девчонка в ужасе или, что не хочет прикосновений. Думать о худшем, даже больно. От расстройства выдавливает уничижающую ухмылку: — Не мечтай! Вдруг у тебя бешенство? Ещё в порыве страсти кусаться начнешь, или спину когтями раздирать, а мне потом лечиться. Уколы делать…

— Пожалуйста, — молит с чувством ведьма. Дышит так часто и рвано, будто, правда, на грани истерики или обморока. — Дай больше пространства…

Дерьмо собачье! Девчонка не обманывает — у неё сердце колотится, как у зайца, когда загоняешь. Нехорошо… Бъёрн пересиливает желание стиснуть ведьму в неистовых объятиях и бережно успокоить — нехотя отступает на несколько шагов:

— Так лучше?

— Может, — девчонка жадно вздыхает и шумно выдыхает: — выйдешь, и я оденусь?

Варгр подозрительно щурится. Ещё чего! Точно почвы под ногами лишается, а мир расшатывают — тело бросает то в жар, то в холод:

— Убежишь!

— Если бы могла, — уже спокойно рассуждает ведьма, — сбежала бы…

Бъёрн ни секунды не медля, уверено мотает головой:

— Не выйду.

Девчонка опешивает всего на миг:

— Тогда, — на миловидном лице обустраивается смущение, — хотя бы сделай вид, что не смотришь.

Варгр напрягается, сомнение не отпускает. Лучше, быть тварью, рассматривая, чем совестливым псом, глядящим на пятки удирающей ведьмы. К тому же запретный плод сладок, глядеть — не пробовать:

— О-о-о, перестань! — криво ухмыляется. — Не делай вид, что стесняешься. — Ясное дело перегибает палку, но покажешь слабость — дикая кошка коготки выпустит. — Ты-то меня уже рассмотрела, — уличающе добавляет. — Не помню, чтобы смущалась.

Ведьма пристыжено вспыхивает как маков цвет. На лице мелькает негодование, возмущение. Справившись с чувствами, поджимает губы, хотя внутренне явно распирает от желания высказаться грубее. Попалась! Значит, не ошибся — верно истолковал взгляд в лесу, когда трупом валялся. Понравился…

Бъёрн не стерпев, самодовольно подмигивает:

— Одевайся, а я наверстаю упущенное.

— Надеюсь, — прерывает затянувшееся молчание незнакомка, заметно подрагивая, — ты не бросишься на меня?

Отличная мысль! Схватить и доказать — гад отменный и плевать, что ведьма подумает. Главное, успокоение, расслабление…

Переборов очередной приступ гормональной атаки, Варгр устраивается на кресле напротив девчонки и откидывается на спинку:

— Обещания не дам, — сурово кидает. — Ты меня возбуждаешь и даже больше. Я, непонятно с чего, завожусь только от одного твоего запаха. Что уж говорить о нашем милом общении и твоём бесстыжем, голом… теле… Так что, лучше быстрее одевайся. Не искушай, а то не выдержу и проверю, насколько тебе самой не хочется.

— Да, — изумрудные глаза сверкают с вызовом, — видела! Силы у тебя немерено. Всех, кого хочешь, берёшь против воли?

Вот же дрянь! Загнана в угол, предупреждена, что по лезвию ходит, а всё равно не преминет ужалить. Напрашивается? Проверяет? Так ведь и сорваться не долго…

— Только, — переводит дух Бъёрн, — когда взглядом умоляют это сделать, как ты.

Ведьминские глаза вмиг изменяются в кошачьи — девчонка негодующе фыркает и принимается копаться в шкафу. Бъёрн победно улыбается и тотчас замирает, проглатывая рык, чуть было не сорвавшийся с губ. Незнакомка выуживает стопку вещей, кладёт на постель. Поворачивается спиной… Заминается на секунду… Шумно выдыхает… и полотенце соскальзывает. Упасть не даёт — откидывает на постель.

Ведьма! Никто не может быть так красив! Картина достойна кисти мастера. Низменный инстинкт хищника всё сильнее бъётся в голове — заполучить, чего бы это ни стоило. Девчонка вытирается с таким рвением, что подмывает выхватить жёсткую тряпку, оставляющую на коже красные следы. А лучше по рукам хозяйке надавать, чтобы не смела так грубо обращаться с собственным телом. Ему ласка и бережное внимание нужны.

Теперь точно, ведьма будет его…

— Как тебя зовут? — еле разлепляет губы Варгр, во рту жутко пересыхает.

— Катя…

— Грубоватый акцент, Ка-тья. Ты… русская?

Она бросает настороженный взгляд через плечо и коротко кивает:

— Да.

— Я — Варгр! — растягивает дружелюбную улыбку Бъёрн, вот только она до боли натягивает кожу — даётся через силу. Мысли разбегаются будто тараканы. Катя вытаскивает из стопки трусики и надевает. Вроде ничего кружевного и эротичного — постенькие, трикотажные, но сцена пригвождает к месту, обрушив массу сомнений — зря остался, нужно уйти или бежать, как можно дальше. Ноги команду выполнять не собираются, Бъёрн сжимает подлокотники кресла до жалобного треска.

Что значит слабый писк разума против желания плоти? Ничто! Похоть затмевает рассудок. Фантазия как вечная подруга животного инстинкта подливает масла в огонь. Картинки мелькают всё красочнее и откровеннее; творят невообразимое.

С трудом удерживая гримасу безразличия, Варгр продолжает рассматривать прелестнейшее из созданий:

— Так ты ведьма или кошка? — выдавливает хрипловато. Катя, надевая тёмно-серый топик, оборачивается. Вид округлости небольшой груди с торчащими розоватыми сосками чуть не лишает самообладания.

— Кошка. Только полу…

— …ты не оборотень? — сожалея, едва не взвывает Бъёрн. Катя качает головой. Гулкое эхо пульсирующей крови заглушает ответ — Варгр цедит сквозь зубы: — Жаль…

Девушка ловко втискивается в узкие джинсы, обтянувшие соблазнительные ягодицы, спешно застёгивает.

Бъёрн выдыхает с надломом — радует, что она, наконец, одета. Дерьмо! Или это больше злит?

— Зачем приехала к нам в город?

Катя застывает. Рассматривает долго, пристально, будто раздумывает, стоит ли доверять? Сомнение и нерешительность с лица так и не уходят.

— Нужна… — медлит ведьма и, чуть сморщив нос, нехотя добавляет: — библиотека…

Расхохотаться в голос не позволяет дикое напряжение — Варгр через силу усмехается:

— То есть, приехала в Кренсберг, чтобы сходить в библиотеку? — Молчание и вскинутая бровь девчонки, заставляют вновь хмыкнуть: — Сейчас расплачусь от умиления! — незлобиво бросает Бъёрн. — В интернете есть всё, что душе угодно, зачем к нам ехать? — Повисшая тишина неприятно щекочет нервы. Терпение окончательно лопает — Варгр подаётся вперёд: — Если думала, шучу — зря! — с рыком поднимается. — Лучше говори, а не то вытрясу другими, более действенными методами!

— Везде, где была, посещала, — испуганно тараторит ведьма в явном испуге. Бъёрн опускается обратно:

— И?..

— Нужны архивы, — Катя неопределённо мотает головой, будто скидывает наваждение. Достаёт с нижней полки небольшую серую коробку с золотистым размашистым лейблом — вязь замысловатая, а желания разбираться, что за фирма, нет. Ведьма приседает на край постели и, сняв крышку, вытаскивает сапоги. Высокие, чёрные, кожаные. Ха! Одевается однообразно. Хотя, если жизнь на колёсах — самое, то.

— Зачем?

— Путешествую долго. Вот себя и занимаю…

Лживая дрянь, но такая соблазнительная.

— Уясни, — криво оскалится Варгр, — у меня нюх на вранье!

— Слушай, — убеждает вкрадчиво Катя с нотками мольбы, — я никогда не задерживаюсь надолго. Уеду, клянусь, — звучит с предельной честностью, но как раз последняя фраза больно режет по сердцу. Катя не похожа на сорвиголову. Скорее, нужда заставляет бежать, да и на уголовницу не тянет… Видимо, не врёт.

— С тобой были только четыре кровососа или в засаде ещё есть? — нарушает затянувшуюся паузу Бъёрн.

— Это охотники, — отзывается с явной неохотой девчонка. — Друг за другом не ходят. Меня спасает то, что каждый пытается выслужиться перед королевой. О пойманном следе друг другу не докладывают. Вот у меня появляется время на побег, но охотники нескончаемы, — слова явственно даются с трудом. — Скоро последуют другие.

— Охотники?.. — задумчиво протягивает Варгр. — Впервые слышу… Их дичь — ты?

— Как-то так. — Катя надевает сапог и изящным движением застёгивает молнию. — Давно бегаю. Поверь, инстинкт самосохранения ни разу не подвел — я жива и не поймана.

— А в лесу?..

— У меня чутьё, — как бы оправдываясь, объясняет ведьма. — Оно вело, говоря, что отсюда придёт помощь…

— Интуиция, что ли? — оторопев, хмурится Варгр. — Она у тебя громко говорящая?

— Слушай, — недобро шипит Катя, — я же не обсуждаю твои фриковские замашки, носиться по лесу голышом и оборачиваться чудовищем…

— Ч-ш-ш, дикая кошка, — не сдерживает улыбки Бъёрн. С восхищением глядит в изумрудные глаза с продолговатым зрачком. Они само совершенство. — Я поинтересовался, а не осудил.

Катя меняет гнев на милость, понимающе кивает:

— Если выполняю советы «громко говорящей» интуиции, всё заканчивается, как сказала, — разъясняет заметно нервничая. — Тебе бы разок пережить её «совет», так бы весело уже об этом не рассуждал.

Ну вот, обидел — зацепил за живое. Варгр щурится:

— Больно? — предполагает несмело. Катя продолжает недовольно пыхтеть, но удостаивает ещё одним лёгким кивком. Желание пожалеть и защитить вспыхивает как огонёк. — Бъёрн взъерошивает волосы: — Никогда о таком не слышал…

— А я вот над существованием оборотней как-то не задумывалась. — Надевает второй сапог и морщит нос, сражаясь с молнией. — Странно, ведь объездила добрую половину мира, а подобных тебе не встречала.

— Много путешествуешь?

Катя заминается, нервно теребя «собачку»:

— Ты задаешь много вопросов, — бегунок всё никак не поддаётся.

— Шутишь? — Бъёрн машинально вскакивает и без задней мысли приближается — дикая кошка замирает, испуганно вскинув глаза. Даже дышать перестаёт. Вот же дерьмо! Что такого страшного? Неужели так пугана? — Я, таких, как ты, тоже не встречал, — Варгр придаёт тембру нежности, чуткости. — Хочу узнать больше. А то, что ты со мной творила, вообще неприлично… — пытает пошутить, но выходит коряво. Ведьминский взгляд становится колючим, интонация голоса язвительная:

— Всё больше убеждаюсь, что стоило тебя оставить мёртвым.

— Не смогла бы, — безапелляционно заявляет Варгр и приседает на корточки. Кладёт её ногу к себе на колено и неспешно тянет бегунок. Молния послушно вжикает… Рука останавливается на уровне коленки, так и норовя продолжить путешествие. Стройные, но мускулистые… Интересно, когда обвиваются вокруг…

— Думаешь, хорошо меня знаешь? — нежный шёпот обламывает крылья чувственного полета грёз.

— Нет, глаза выдают, — смягчается Варгр, но тяга к изучению ведьмы усиливается. Прикоснуться бы к зардевшей щеке, вздёрнутому носу, чувственных губ. Сердце неистово выпрыгивает из груди. Воздуха не хватает, близость Кати творит немыслимое. — Не переживай, — хрипловато усмехается Бъёрн. — Я ведь тоже все эти дни сам не свой. Ты сидишь в голове, а выкинуть не могу. Не ем, не сплю…

— Бедный, — театрально качает головой Катя. Убирает ногу с колена. — Что, одеяло некому подоткнуть? — Вызывающе задранный подбородок открывает чудесную шею. Такую хрупкую, с нежной кожей, пульсирующей жилкой… Схватить и надавить разок. Да посильнее. Мир садофантазий меркнет — грёзы разрушает приторный голос ведьмы: — А как же альва?

Варгр рассеянно встряхивает головой:

— Какая альва? — Выглядит придурком, спору нет, но… словно кувалдой по башке проходятся, и случается переворот.

— Подкидыш! — разжёвывает как для тугодума дикая кошка. Нетерпеливо закатывает глаза: — Твоя собеседница, — Варгр замирает. Фу-ты, ведьма говорит о Нол? На лице Кати застывает гримаса поддельного сочувствия. — О, прости! — лживо извиняется сахарным тоном. Варгр недобро щурится, то и дело, поглядывая на манящее горло. Открытое, беззащитное, манящее… В воображении мелькают ещё более красочные картинки расправы над ведьмой. Руки нестерпимо чешутся придушить. Из потока возбуждающих мыслей вырывает издевательский голос: — Ой, ты, наверное, запутался в бабах. В общем та, которая с тобой в кафе сидела. Такая тощая, с большими глазищами…

— Я знаю, с кем был в кафе! — с рыком вскакивает Варгр — Катя испуганно отшатывается:

— Ну, тогда в чём дело? — надламывается фраза. Ведьма снова облизывает губы: — Она же вылитая альва…

Варгр глубоко втягивает воздух — в груди нестерпимо щемит. Глупая шутка? Хотя с чего стерве шутить? Дьявольски неприятно, когда в собственную недалёкость тыкают посторонние. Особенно такие… Вопросов уйма, но ни одного мало-мальски сформулированного. Только сегодня рассуждал на тему принадлежности Нол к расе альв. Совпадение ли?

— Нет, я видел, что она как две капли. Но…

— Не знал? — чуть наморщенный нос Кати выдаёт брезгливое не то сочувствие, не то насмешку… Пара секунд, и на лице явственно читается: ну и дурак! Обидно, досадно… Варгр с великим трудом подавляет желание свернуть хрупкую шею, хотя мысленно, уже пальцами примеряется к незащищённому участку, поддерживающем голову ведьмы. Катя деланно недоумевает: — Ты же оборотень! Или нюх потерял?

Варгр протяжно выдыхает, стискивая кулаки до хруста:

— Сказать честно, сравнивал Нойли именно с альвой, — нарушает молчание, как можно спокойнее, но голос предательски вибрирует от ярости. — Но у неё нет другой ауры! Не идёт посторонних запахов, она — женщина.

— Я разве сказала, что она — мужчина? — Катя притворно распахивает ещё шире и без того огромные глаза. — Хотя, если ты всех женщин на нюх берёшь, — опять кривится: — Осторожно, так можно и промахнуться. В наше-то время геев и лесбиянок… Запахи так перемешиваются. — О, как же хочется убить дрянь, а потом убедить присяжных, что спасал её грешную душу! Варгр сжимает челюсть до скрипа зубов — скулы ноют от напряжения. Наглость и дерзость с Катиного лица как рукой снимает: — Думаю, девица обладает способностями, притягивающими мужиков, словно мух гов… В общем, не знаю, — отмахивается, — дело-то не моё. Посчитаешь нужным, выяснишь.

— У Ингерера, — бурчит Варгр под нос, хотя не собирался в голос. Пелена затмения сползает. То, что раньше казалось неясным и размытым — обретает чёткие краски и границы. Мелькают обрывочные воспоминания. Нойли! Его смиренное желание на ней жениться! Быть рядом… Бъёрн гневно встряхивает головой, прогоняя образы. Всё потом! — Её отец, всегда говорил, что мать умерла. Ты уверена?

— Слушай, — перестаёт ёрничать Катя, — не порть о себе первое впечатление. В лесу ты не казался таким глупым. Да и прыти было поменьше…

Не признать невозможно — дикая кошка восхищает. Знает, что слабее, но всё равно переходит рамки, цепляет. Не-е-ет, он ей, однозначно, нравится. Если бы обратное, так бы не ершилась, не вспыхивала.

— Узнаю, — с хрипловатым рыком не то угрожает, не то обещает Варгр. Желание подтвердить догадку побеждает — вновь касается пылающей щеки Кати. От девчонки идёт умопомрачительное тепло. Она перестаёт дышать, в глазах мечется дикий испуг. Раньше не приходилось ощущать настолько опьяняющего аромата.

Хоть один поцелуй. Поцелуй…

Да что же это такое? Навязчивые мысли — прочь!..

Но звериная сущность сильна в низменой слабости — жаждет ярких ощущений. Интересно, поцелуй с ведьмой сладок как мёд?..

Если взять девчонку, будет сопротивляться?..

Возможно… Но долго ли?! Скорее, только для приличия.

— Мы можем ещё какое-то время отпускать колкости, — собственный голос звучит чуждым. Глухо, рвано, охрипло. — Но наши отношения упростятся, если ответишь на вопросы. Поверь, лучше довериться…

По воздуху вжикает, мелькает хрупкая ладонь — предплечье обжигает словно кипятком. Варгр, ахнув, хватается за царапину. Дикая кошка с лёгкостью располосовывает куртку и… кожу, а это не каждому металлу под силу. Перекувыркнувшись через постель, вскакивает на пол уже, с другой стороны. Упирается руками в матрац, не сводя разъярённого кошачьего взгляда. Изумрудные глаза блестят как драгоценные камни, не требующие огранки — совершены и под стать оправе.

Бъёрн замирает в восхищении — никто раньше так на него не смотрел. Дерзкая и вызывающе прекрасная. Когда у мужчины одна голова начинает работать, вторая обязательно отдыхает, это правда! Желает, не обращая внимания на разум, шепчущий — отпусти.

— Ах, ведьма! — незлобиво рычит Варгр, стягивая куртку и осматривая рану. — Наверное, ядом заразила.

— Ничего, — яростно шипит Катя, грудь бешено вздымается. — Теперь либо смерть, либо уколы.

Бъёрн берёт полотенце, оставленное ведьмой на постели:

— Мне нравится, что ты такая, — констатирует, прикладывая к царапине — светлые ворсинки моментально пропитываются кровью.

— Я тоже себе нравлюсь, — кивает с вызовом Катя, но удивление не скрывает — поглядывает на порезанную руку с неверием. Рана неспешно покрывается корочкой. — А ты держись подальше. Снасильничаешь — убью.

По телу будто ледяной град проходит. Варгр подозрительно щурится: с чего дура решила, что он на такое способен?! Больная… Хм, а ведь непустая угроза! В зелёных глазах мечется страх. Девчонка боится! Так и есть. Видимо, неспроста…

Швыряет полотенце на кресло и, не удержавшись от колкости, хмыкает:

— Зачем брать силой то, что скоро отдашь по собственной воле?

Катя заметно расслабляется — плавно, точно кошка, отступает к стене и прижимается спиной:

— Нет, ну я видела самоуверенных, но чтоб настолько? Сам-то не боишься, что будешь умолять? Предупредить хочу: живность не люблю. Ни кошек, ни хомячков, ни рыбок… Даже собаки, знаешь ли, дохли или, в лучшем случае, убегали к другим, более внимательным и склонным к доброте хозяевам. Неласковая я, понимаешь? — доходчивость, проникновенность голоса несказанно веселит. Губы против воли растягиваются в улыбке. Зрачки кошки сужаются до продолговатых вертикальных полос. В глазах, словно молнии поблескивают. Катя — зверь, как и он. Вот почему тянет, а когда говорят, что неласковы и нестрастны, в итоге наоборот, оказывается. Знает, такое подстёгивает.

— Так они же глупые были, говорить с тобой не умели, как надо. Нетерпеливые, вот и убегали. Слабенькие — сдыхали. Я — другой, научу, как люблю. Где почесать, где погладить…

— Тебе ещё не хватило? — дикую кошку вновь трясёт от гнева. — В ветлечебницу не собираешься? Если нет, тогда я сейчас, только коготки наточу, — изящно взмахивает рукой — когти сверкают, будто смертельные заточки на перчатке Фредди Крюгера. Длинные, острые, чуть загнутые. Показательно играет: — Чтоб значит, ощущения поострее были, и можем начинать.

— Ты просто прелесть, — открыто хохочет Варгр. — Не бойся, не трону. Пока… — Убедившись, что рана окончательно зажила, надевает куртку. Недолго досадует из-за дыры на рукаве и снова обращается к Кате: — Ты так и не ответила, почему кровососы тебя просто не убили? — придаёт голосу лёгкости и улыбается, как можно милее.

— Я им нужна живой, — отзывается ведьма после незначительной паузы.

— Зачем? — засовывает руки в карманы, а то и правда, распоясались — лезут, куда не следует. Катя колеблется всего пару минут, неуверенно пожимает плечами и отлепляется от стены:

— Не знаю…

— Что произошло в лесу?

— Тебя убили, — бросает просто, аккуратно берёт с кресла полотенце. Задумчиво крутит: — Байки о кошках помнишь? — робко вскидывает глаза. — Девять жизней… Это правда.

— У тебя было девять жизней? — огорошено выпаливает Варгр — риторический вопрос остаётся без ответа. Девчонка глядит с вызовом и даже злостью. Варгр несмело предполагает: — И одну отдала мне?

— Ты, не задумываясь, отдал за меня свою, — Катя скрывается в ванной. — Это одна из моих способностей, — слышится приближающийся голос — ведьма выходит из душевой и останавливается возле кресла. — В общем, думаю, дело в моих жизнях.

— Кровососам нужна… жизнь? — осторожничает Варгр и запинается на последнем слове. — Чушь какая-то, — недоумевая мотает головой. — И часто раздаешь?

— Ты первый, — замявшись, смущенно бубнит Катя — щеки вновь окрашиваются пунцовым.

— Сколько осталось?

Вновь зависает молчание. Бъёрн терпеливо ждёт. Катя с растерянным видом хлопает ресницами.

— Первый раз мужчина интересуется моим возрастом в таком разрезе…

— Сколько? — срывается рык яростней, чем хотел Варгр. Дикая кошка вздрагивает:

— Че… четыре смерти и пять жизней…

Вот дерьмо собачье! Из девяти?

— Куда успела потратить остальные?

— Что значит потратить? — возмущенно шипит Катя. — Я, между прочим, не такая как другие. У меня жизни отличаются от человеческих!

Бъёрн чуть не ревёт зверем от запутанных объяснений. То есть? Что это значит?

— Как?..

— У людей — сколько протянут, а у меня каждая длится всего пятнадцать лет. После идёт перезагрузка, если так, можно сказать. Нет, я не начинаю жить заново, с младенчества. Моё тело не молодеет, но организм восстанавливается. Ремонтирует, что было нарушено за это время. Либо перезагрузка случается, если меня убивают. После того, как вернула тебя к жизни, такого не произошло, — спешит оправдаться. — Даже не знаю, почему. Видимо, это как естественный процесс. И слава господи, а то весьма болезненно. В общем, чёрт его знает, — встряхивает головой и переводит дыхание. — Первый раз умерла в пятнадцать. Воскресла — началась вторая. Одну вернула тебе и дважды… погибала.

Глова кругом! С этим долго разбираться.

— Я… ничего… себе… — Варгр захлебывается негодованием. — Люди проживают единственную жизнь, борясь за каждую минуту, а она дважды погибала?! Это говорит… полукошка, которую чутьё не подводит! Хотя, если ты со всеми разговариваешь как со мной, удивляться нечему… — умолкает — зрачки ведьмы опять изменяются. От ледяного тона окатывает холодом. В кожу будто иглы вонзаются:

— Пёсик, а ты — гад. Не зная всего, судишь. Что тебе известно о моей судьбе? Не нравлюсь, отвали…

— Прости! — звучит искренне. Катя права. Почему случилось помутнение, непонятно. Словно ужас от потери девчонки, ослепил — затмил остальное, куда более важное — семью. Кто она ему? Какое дело до её проблем? Да и кто он такой, чтобы осуждать? Сам что в жизни сделал? — Это и, правда, прозвучало бестактно. — Шагает навстречу. Бессознательно тянется, чтобы прижать к груди, почувствовать хрупкое тело, успокоить и защитить от враждебного мира. Катя ловко уворачивается. Секунда — и оказывается у двери комнаты:

— Ты чего? — взвивается дикой кошкой. — Смотреть можно, трогать — нет.

Варгр от бессилия взмахивает руками:

— Говорю же — ведьма! Сама заманиваешь, а потом отказываешься…

— Больно нужен! — брезгливо выплёвывает ведьма. — Если вопросы исчерпаны — тебе пора!

— У меня их много… — раздосадовано бубнит Бъёрн, переминаясь с ноги на ногу. Успокоиться! Зачем вновь пороть горячку? Шумно выдыхает: — Тебя в библиотеку отвезти?

— Если бы она была открыта, мы бы не разговаривали! Там ревизия, придётся ждать до завтра.

— Понятно, — щенячья радость захлёстывает с головой. Ещё есть день! — Что с байком собираешься делать?

— Найду мастера.

— Если хочешь, могу посмотреть…

— Ну, уж нет, спасибо! — Катя так резко отступает, словно уклоняется от пощечины. — Потом с тобой не рассчитаться.

Полёт мысли опять уносит к эротике — Варгр интимно усмехается:

— Почему? У тебя есть кое-что…

— Вот я об этом и говорю — не расплатиться! — возмущенно чеканит Катя. — Как ты можешь? А альва? Вдруг ищет, а ты здесь со мной…

Вот же дрянь! Будто морозным днём в сугроб сунули, а потом ещё окатили кипятком:

— Нол должна была стать моей женой, — прерывает паузу Варгр. — Скорее всего, так и будет. Но я женщин люблю! А ты… меня возбуждаешь, как никто. Скрывать бессмысленно, да и не умею этого делать, в отличие от тебя. Мы же взрослые люди. Какая разница, у кого кто в сердце?

— Мне не всё равно. Пока она там, — ведьма опускает глаза, — я не для тебя.

Что за чушь? Причём тут сердце? Дело ведь плотское… Хотя, скорее скотское — заполучить, что требует низменное тело. Зачем искать сложности в простых отношениях? Встретились, переспали, разбежались… Настолько глубоко, как до души и сердца — не копает. Зачем? Там занято. Глупость, какая-то. Не брак ведь предлагает…

— Вытеснить Нойли — непосильная задача. Пока…

Катя чуть потерянно кивает:

— Безумно откровенно и чудовищно неприятно. Я запомню, — кивает на балконную дверь: — Счастливо…

Варгр пересиливает себя и отлепляется от стены. Ведьма демонстративно отворачивается. С отсутствующим видом рассматривает межкомнатную дверь.

Душу точно на куски терзают. Настроение поганое… Катя отвергает все предложения. Бъёрн от безысходности выходит на балкон, потерянно оглядывается — вроде никого, — и спрыгивает. Приземлившись, нервно одёргивает куртку. Злость за своё поведение свербит всё сильнее — сам виноват. Испугал дикарским поведением, хамскими предложениями, наглыми приставаниями.

— Стой! — мысленный поток прорезает голос Кати. Варгр резко вскидывает голову. Ведьма на балконе, упирается руками в перила:

— До города не подкинешь?

— Без проблем!

— Приставать не будешь?

— Ни-ни, — качает головой, еле сдерживая радость.

— Я быстро! — Катя скрывается из виду.

Согласилась?.. Ух-ты! Если бы был в звериной личине — точно бы упал и катался по земле; дёргал лапами; счастливо поскуливал. Варгр подходит к байку и садится. Значит, не всё так плохо. Есть шанс узнать девчонку поближе. Снимает защитный шлем с ручки мотоцикла. Красные языки пламени, играющие на чёрном фоне, показывают в полной мере задумку творца. Необузданный и живой — отражение звериной сущности оборотня. Варгр бросает взгляд на центральную дверь мотеля. Катя успела надеть и кожаную куртку. Облокачивается на ресепшн и лучезарно улыбается Фроде, администратору. Сердце ревниво щемит. Ведьма так не улыбалась, когда говорила в номере.

Пара секунд — и оказывается на ступеньках. Тотчас серьезнеет. Волосы заплетены в косу. Солнцезащитные очки на голове, словно обруч. Спустившись по лестнице, нерешительно заминается.

Варгр приветливо кивает:

— Садись, — протягивает шлем.

Катя мотает головой:

— У тебя спина широкая, не думаю, что понадобится, — натянуто улыбается и шагает ближе. Едва ощутимое несмелое прикосновение пальцев и, обвив торс, устраивается позади. Длинные ноги умещаются недалеко от ног Варгра.

— Смотреть — на дорогу! — вкрадчивое предупреждение вызывает ухмылку. Жар похоти вновь приливает, разгоняя и будоража кровь.

— Ага, — Бъёрн нахлобучивает шлем на голову. — А ты — не приставать!

Катя прижимает сильнее и язвительно шепчет:

— Не мечтай…

Звучит многообещающе. Точнее, воображение, в который раз искушает, добавляет во фразу интимности и эротический подтекст. Лучше отвезти, куда просит. Не сделает этого сейчас — за себя не ручается.

Глава 10

Катя прижимается к оборотню сильнее — он жаркий. Очень! По телу разливается тепло, и прохладные порывы встречного ветра не остужают разгоряченную плоть. В голове гудит рой мыслей. Варгр… красивое, рычащее имя. Так и ложится на язык, обволакивает бархатом звучания. Оборотню подходит как никакое другое и показывает темперамент хозяина. Недооценила, точнее не ожидала такого напора. Гипнотизировал слегка подрагивающим низким голосом. Рот против воли открывался, и текла правда… Увещевал доходчиво, силой пользовался умело — причём как физической, так и «убеждения». Спрашивать и требовать — разные вещи. До сих пор не укладывалось в мозгу — столько поведать незнакомому человеку. Ужас в том, что пару раз пыталась соврать, увильнуть. Так ведь пресекал на корню, а не подчиниться и не рассказать, равносильно прочтенному в дьявольских глазах — вытрясу, даже если придётся пытать. О методе лучше не думать. Краска приливает к щекам, сердце трепещется так сильно, будто птичка, мечтающая вырваться из клетки.

Варгр вызывает море противоречивых чувств. Страх, волнение, бешенство, гнев, стыд, смущение… Порой всё смешивается, и разобраться, которое главенствует, не получается. Раздражает собственная реакция, ведь подначивала, огрызалась, бросала вызов. Видела — оборотень на грани. Ещё чуть-чуть и бросится! Как сдержался и не придушил — одному богу известно. Кулаки сжимал так сильно, что костяшки натягивали смуглую кожу до белизны. Желваки ходили вверх и вниз, взгляд испепелял. На шее ощущался стальной хват длинных, крепких пальцев, но шаткость положения ужасала и раззадоривала одновременно. Разошлась так, что не смогла остановиться — позволила много. Рассматривать, требовать, грозить, желать, трогать… Позорище! Но томно, сладостно и… восхитительно. При всей наглости, дерзости оборотень касался бережно, ласково. Огромные ручищи зверя не отвращали. Пугалась не того, что испытывал и хотел он, а собственной реакции. Никогда подобного не испытывала. Это не первый мужчина после изнасилования. Начитавшись психологии, решила проверить теорию «Чтобы побороть страх, нужно ему поддаться». Человек хочет либо избежать боли, либо достигнуть желаемого и рассеять о ней миф. Первый вариант безнадежен. Страх — сильнейший враг. Его не победить, но можно притупить. Только упорство и риск помогут избавиться от комплексов. Правда, и там палка о двух концах. Или удовольствие — я это сделал, всё не так, как ожидал! Или… убедишься, — это реально больно, зато… постепенно привыкнешь. Опробовала через полтора года, познакомившись с Эйшем, симпатягой из Дании. При не самых романтических обстоятельствах — авиакатастрофе.

Самолёт рухнул… Глупо, нелепо получилось, ведь выследила предпоследнего насильника и, к сожалению, так совпало — повстречалась с первым ламией. Как говорится: такого «счастья» не пережила — погибла, но твари тоже. Тогда посетили очередные неприятные ощущения. Очнулась «куском мяса» под деревом. Хм… Прилично зажаренным…

Странно, живность не добралась раньше спасателей. Хотя, скорее всего, или испугалась пожара, или разбегалась от жутких криков, ведь сдерживаться сил не хватало. Орала так, что сама глохла время от времени. Связки не выдерживали, сознание теряла — изо рта вылетали раздирающие глотку хрипы. Выныривала из темноты и вновь окуналась в мир страданий. От собственного запаха мутило. Тело не слушалось — кости словно побывали в камнедробилке. Собиралась долго и мучительно, постоянно проваливаясь в спасительное небытие, а хруст, по сей день, ассоциируется с болью. Видимо, это и толкнуло на возврат жизни Варгру, не только слова ведьмы.

Эйшем — спасатель, с группой быстрого реагирования, обследовал территорию. Нашёл невдалеке от обломков, пока остальные разгребали, точнее, собирали части лайнера и пассажиров. В больнице дневал и ночевал возле койки. От него веяло порядочностью, добротой. Когда разлепляла веки, всегда встречалась с тёплым взглядом кофейных глаз. Высокий, светловолосый молодой мужчина — не больше тридцати. С открытой улыбкой, приятным голосом. В общем, прониклась симпатией и благодарностью, а вскоре, доверилась. Рассказала о себе, когда уже не было выбора. В телике с назойливым постоянством мелькали репортажи об аварии. Однажды, фото с неопознанной единственной выжившей чартерного рейса «Севилья — Копенгаген» дотошные журналюги сравнили с пропавшей Катей Выходцевой из Ростова.

Эйшем не осуждал, не смотрел, как на чокнутую, не требовал показать способности — без лишних слов помог сбежать. Выхаживал, ведь ещё полностью не восстановилась. Кости срослись, а вот кровавая корка с тела сходила медленно. Удивительно, шрамы после убийства насильниками и авиакатастрофы остались — напоминание о жизни и смерти. Зато волосы отросли, чуть ли не за неделю. И радовало, и огорчало. Тёмные волны, струившиеся по плечам, напоминали — последний насильник ещё жив!

Эйшем был любезен — купил краску и осветлил.

Отношения зашли дальше дружеских, но неспешно. Чего только стоило позволить к себе прикасаться — трясло как умалишённую. Решилась спонтанно, когда прониклась нежностью Эйша. Он не торопил — понимал… Сказать, что больно — нельзя. Терпимо… Откуда семнадцатилетней девчонке знать, как должно быть? Закомплексованная, неуверенная, неумелая — по сути девственница. Смущалась, краснела, лежала холодная словно бревно, закусывая губы. Но Эйш ласковый, терпеливый, заботливый, научил расслабляться. Вскоре чувства приблизились к приятным.

Только… Мнимое счастье и затишье длилось недолго. Когда Эйша растерзал очередной охотник — испуганно дала деру. Не могла видеть раскромсанного близкого человека, ведь знала, по чьей вине умер, к тому же первая встреча с ламией тоже закончилась плачевно.

Очередной удар. Привязанность как рукой сняло — вмиг очерствела. С тех пор, больше никому не позволяла… Знакомства, конечно, случались, но без интима. Хотя, это не спасало тех, с кем общалась. Их всё равно методично истребляли.

Чувства, рождаемые прикосновениями Варгра, не объяснить. Не лезут ни в какие рамки. Вспыхивала будто спичка. Сердце выдавало с потрохами — бешеным ритмом, гулкими ударами. Тело предательски льнуло к рукам оборотня, как само собой разумеющееся — он приласкает, успокоит. Хотелось подобно кошке потянуться и приластиться — хозяин не обидит своего котёнка! Маразм за гранью реальности. Разум отключался напрочь. Вот и сейчас! Бесстыдно прижимается к Варгру, будто знакомы сто лет — лучшие друзья и даже любовники. От запаха дуреет в прямом смысле. Напоминает аромат свежих белых грибов, как на родине… Высокая трава, устилающая землю многоцветием и покачивающаяся от дуновения ветра. Синее небо в редких и светлых, словно вата, облаках. Солнце — ласковое, прогревающее до сердца. Голова окончательно идёт кругом…

С трудом разлепив веки, Катя встряхивает головой, прогоняя воспоминания. Оторваться от оборотня, равносильно смерти. Вот же дура! Выходцева старательно возвращается в жестокий мир. Это Варгр виноват.

Использовал чары? Наверное, ведь невозможно сказать «нет» — желание чудовищное. Ощущаешь себя магнитом. Упираешься, но всё равно тянет.

Зря попросила отвезти, поддержала девичье «а почему бы и нет». На такси было бы куда спокойнее и безопасней. Хотя бы для нервов.

Байк сворачивает с центральной дороги на второстепенную и останавливается возле огромного магазина с яркими рекламными вывесками. Супермаркет…

Катя, собрав остатки воли в кулак, разжимает пальцы и слезает с мотоцикла.

— Спасибо, — облизывает пересохшие губы и, не зная куда деть руки, засовывает в карманы куртки.

Варгр глядит с робкой надеждой и даже опаской:

— Тебя подождать? — звучит несмело и тихо.

Выходцева решительно качает головой:

— Нет! — голос удивительно твёрдый с властными нотками.

В дьявольских глазах мелькает сожаление:

— Пока… — Байк, взревев, срывается с места. Катя рвано выдыхает, смотря вслед удаляющемуся оборотню. Чёрт! Да что же это такое? Как кто-то может вызывать настолько сильные чувства? Бред. Это не может случиться с ней… Кошка… Она, как говорится, гуляет сама по себе. К тому же оборотень, то есть — волко-медведь. Кошка и… Какая гадость. Нет, точно бред! По телу несутся ледяные мурашки. Их сменяют теплые волны. Щёки горят, ноги не желают двигаться. Ощущение сродни попаданию в жаровню.

Эх, жаль, что пёсик влюблён в альву… В душе хаос, в голове полный бардак.

Брр, сейчас не до чувств, а чуть позже, надо разложить по полочкам случившееся. И вообще понять, какого чёрта занесло на Север? Ответ не приходит…

Успокаивая нервы, Катя прогуливается по магазинам — «шопоголизмом» не болеет, но это единственное развлечение, если не считать библиотек и инета. Домой возвращается под вечер на такси — милом, чёрном «Volkswagen»:

— Скажите, где можно мастера найти? У меня байк сломался.

— Есть один, — миролюбиво отзывается водитель. Мужчина лет под сорок. Светлые прямые волосы, высокий лоб, выразительные голубые глаза, длинный нос и узкие губы. — Варгр зовут…

Катя на секунду опешивает. Как же так?..

— Это нордический местный юмор? — натянуто улыбается, хотя шутка неуместная. Водила понятия не имеет, насколько ей не хочется встречаться с этим типом. Хм… может, это ещё один Варгр? Бред. Такое редкое имя. Маловероятно, что говорит о другом. Проверять достоверность нет желания, что если… — Скажите, на весь город только один механик?

— Что же вы хотели? — недоумевает водитель. — Город небольшой, есть ещё пара мастерских, но байками не занимаются. У Фрэнка Иорлена только пикапы. У Улерика Миолла… — таксист небрежно отмахивается: — Он — профан. Можно шиномонтаж доверить, не более. В остальном Варгр…

Чего не хватает! Нужна помощь, ремонт мотоцикла, а не кабала от оборотня. Причём сексуальная… Катя морщится. Приедешь к нему — точно себя потеряешь. В душе нагнетается вязкое раздражение.

— А в другом городе? — цепляется за крохотную надежду. — Какой есть поблизости? И без Варгра желательно… — добавляет уже тише.

— Ласгерн, — протягивает водитель нехотя, вальяжно управляя машиной. «Volkswagen» не трясёт, не качает — едет неспешно и плавно. — Но не советую… Престранный городок, знаете ли…

Робкая искра потухает, веет холодом. Катя чуть подаётся вперёд:

— Почему?

— Да жители… Ерунда, — неопределённо мотает головой таксист.

— Нет, что вы! — озадачивается Выходцева. — Я не знаю ваши места, и хороший совет не помешал бы.

Водитель бросает взгляд через плечо:

— Вроде всё отлично! Город цветёт и разрастается, но люди… все не местные. Приезжают, кто откуда и удивительно быстро приживаются. У них что-то наподобие кланов.

— Кланов? — эхом отзывается Катя.

— Да. У нас тут тоже есть, — с немалой толикой гордости сообщает таксист, — Бъёрны. Варгр как раз сын Драгора Бъёрна! Но в Ласгерне… — пожимает плечами. — Не знаю, как объяснить. Лично мне там жутковато. Поэтому зря вы так. Варгр — классный мастер, да к тому же… денег почти не берёт. Добряк…

— До-бряк?.. — Катя давится словом. — Мы точно говорим об одном и том же человеке?

— Ну, — задумывается мужчина. — У нас только один Варгр. Такой высокий, с чёрными…

— …волосами и наглой мордой, — бурчит Выходцева и раздосадовано откидывается на спинку заднего сидения.

— Вижу, вы уже познакомились, — хмыкает водила и широко улыбается: — Да, у женщин к нему слабость.

Ага, значит, права была, оборотень — кобель! Даже водила не скрывает. Вот только у женщин слабость к Варгру, или у него к ним? Злость перемешиваясь с непонятным раздражением колет сильнее.

Да какая разница?! Юбкоплёт он и в Африке — юбкоплёт! Катя расстроено уставляется в окно. Варгр — чудовище. Нарцисс! Единственный и неповторимый… Вот почему предлагал осмотреть байк. Знал, что рано или поздно обратится к нему. Какой нехороший пёсик.

Content

Александра Ермакова
Прерывая мрак времён

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10