Виталий Олейниченко

КРАСНОЕ ЗОЛОТО

ПРОЛОГ

На окраину Егоровки обоз въезжал медленно. Скрипели доверху груженые зелеными, похожими на снарядные ящиками поскрипывавшие подводы. Понуро переставляли ноги тощие — кожа да кости — разномастные лошади, набранные, по всему видно, с бору по сосенке: среди привычных к нелегкой тягловой работе артиллерийских битюгов попадались и благородных кровей тонконогие кавалерийские скакуны. Качались в седлах обочь подвод почерневшие от голода и недосыпания верховые, не имевшие сил ни поднять уставленный в конскую гриву взор, ни, тем более, перекинуться словом с клевавшими носом возницами. Глухо позвякивая металлическими деталями амуниции, держались за борта телег пешие в белых от пота выгоревших на солнце гимнастерках и мятых кителях с погонами, звездочки на многих из которых были нарисованы простым химическим карандашом. Казалось, не будь у пеших этой шаткой вихляющей опоры — давно бы уже легли прямо в дорожную пыль.

Во главе колонны ехал на высоком гнедом донце молодой ссутулившийся офицер в зеленых галифе и цвета хаки, на английский манер, френче. Левая рука его, поддерживаемая перекинутой через шею пестрой косынкой, покоилась поперек груди — и чернело на зеленой рваной ткани выше локтя запекшееся, причудливой формы, пятно.

Тридцать два дня назад обоз, тогда еще почти в два раза больший, спешно двинулся в южном направлении от станции Узловая, где идущий на восток воинский эшелон вынужден был остановиться по причине бегства сочувствовавшей большевикам паровозной бригады. Новых машинистов найти не удалось, так как все более-менее дееспособное мужское население было либо мобилизовано (частью — в красногвардейские отряды, частью — в армию объявленного Верховным правителем России черноморского адмирала), либо просто бежало от всех этих мобилизаций в начинавшуюся сразу за крайними домами пристанционного поселка тайгу.

Тогда, подгоняемый близкими раскатами артиллерийской канонады, капитан — начальник эшелона — приказал реквизировать весь имевшийся в поселке гужевой транспорт, загрузить на него наиболее ценный груз, а именно — ящики из шедшего в середине состава опломбированного вагона, и пешим порядком двигаться на юго-восток, где верстах в полутораста от Узловой должны были находиться верные Колчаку казачьи отряды войскового старшины Платонова.

Потеряв почти пол суток на поиск подвод и перегрузку в них двух сотен тяжелых зеленых ящиков, обоз — двадцать телег, десяток всадников и чуть более полусотни пеших — поспешно двинулся в направлении, противоположном затихшей пару часов назад канонаде. Наступившая тишина лучше любого вестового сказала капитану о том, что редкие цепочки юнкеров, прикрывавшие Узловую с запада и державшие наступавшие части большевиков не столько умением и, уж конечно, не числом, а только одной лишь ненавистью, были все-таки уничтожены и появления на самой станции ошалевшей от крови конницы красных следовало ожидать уже через час, самое многое — через два-два с половиной часа.

Вступившие в Узловую передовые роты 2-й армии Дальневосточной Республики, выдохшиеся в бесконечных атаках и обескровленные упорным сопротивлением малочисленных юнкерских заслонов, не смогли своевременно организовать преследование, несмотря на отчаянную ругань и обещания комиссара Сапкина расстрелять каждого третьего…

Через пять дней обоз достиг места, где две таежные речушки сливались в один поток. Между пологими берегами был переброшен узкий деревянный мост, по которому могла, однако, пройти груженая подвода. Переправились. Мост обложили хворостом и подожгли. Капитан выбросил в бурлящую воду докуренную до гильзы папиросу, взглянул на полыхающие смоленые балки, прошептал едва слышно: «Рубикон…» и, резко повернувшись на каблуках, спорым шагом направился в голову колонны…

Теперь красные не смогли бы догнать обоз, но и для отряда оставался только один путь — через тайгу.

Еще через два дня вышли к Дурновке — небольшой затерянной в лесах деревеньке — но высланный вперед конный разъезд был обстрелян какими-то вооруженными людьми, а ввязываться в бой с весьма сомнительным исходом, рискуя потерять людей и обоз, капитал счел нецелесообразным. Дурновку обогнули по длиной дуге и пошли на юго-восток.

На семнадцатый день пути колонна, забравшаяся неторными таежными тропами далеко от железной дороги и, соответственно, мест ведения наиболее активных боевых действий, вышла, наконец, к Сенчино — относительно небольшой (три десятка домов да водяная мельница) деревне, где капитан решил остаться на дневку, чтобы подремонтировать изношенные телеги, подкормить отощавших от тяжелой работы лошадей и дать отоспаться и подлечиться едва державшимся на ногах изможденным людям.

Расставили на подступах к деревне посты и секреты, загородили на околицах единственную улицу баррикадами из борон и молотилок, посадили на чердаке мельницы двух офицеров с пулеметом Льюиса — и большая часть личного состава провалилась в тяжелый, без сновидений, сон. Однако за час до рассвета, в наиболее тяжелое для часовых время, спавшие по избам юнкера были разбужены частой ружейной перепалкой. Судя по всему, на обоз напал некий партизанский отряд, приведенный за поживой кем-то из деревенских, не жаловавших никакой власти, жителей, и не имевший ярко выраженной идеологической расцветки. В гражданских войнах вообще очень небольшая часть населения страны режет друг друга из идейных побуждений — это время приходит много позже, после окончательной победы одной из сторон — большая же часть просто пытается всеми доступными способами улучшить свое материальное положение. В основном — либо путем банального мародерства, либо путем уничтожения заведомо более слабого противника.

Спящий обоз, видимо, представлялся нагрянувшим из таежных дебрей «зеленым» именно таковым, а, стало быть, подлежал обязательному уничтожению с последующим дележом между победителями сохранившихся материальных ценностей, то есть: во-первых, совершенно необходимых в крестьянском хозяйстве телег и, главное, коней; во-вторых, небогатого личного имущества обозников (с паршивой овцы, как известно, хоть шерсти клок); и наконец — содержимого наваленных на вожделенные подводы снарядных ящиков. А то, что в них находятся отнюдь не снаряды, было совершенно ясно даже далеким от военного дела бородачам в поддевках: кто же станет таскать по тайге, в десятках верст от ниток железных дорог, такое количество артиллерийских боеприпасов, не имея при этом ни единой, даже самой завалящей, пушчонки?…

Расчет партизан на крепкий сон сопровождающих обоз солдат и внезапность нападения мог оказаться верным, если бы им противостоял обычный отряд из мобилизованных крестьян или поселковых, а не восемь десятков прошедших огонь и воду профессиональных военных.

Часовые, против чаяния, не спали и, вовремя различив в предутреннем тумане бряцающие железом смутные тени, безо всяких предупредительных выстрелов открыли стрельбу на поражение, что позволило остальным не только успеть схватить оружие, но и занять оборону, а с мельницы во фланг нападавшим ударил длинными очередями пулемет. Ворваться в ощетинившееся огненным кольцом выстрелов село попавшие под перекрестный огонь партизаны не смогли ни после первого отчаянного натиска, ни после еще двух столь же безуспешных попыток — и призраками растворились в начинавшей уже сереть утренней дымке, оставив на околицах изрядное количество трупов с торчащими лопатой бородами.

Победа в ночном бою досталась белым, однако, очень дорогой ценой: юнкера, не успевшие натянуть гимнастерки, были в своих белых нательных рубахах хорошо видны на фоне бревенчатых, почерневших от времени и дождей, стен домов и заборов, а таежники, как известно, стрелки не из последних…

В братской могиле на окраине негостеприимной догорающей деревеньки осталось лежать двадцать шесть человек.

Оставшаяся часть отряда во главе с раненным в левую руку поручиком, перегрузив ящики с двух разбитых гранатными взрывами телег на уцелевшие, кое-как перебинтовав раненых и расстреляв (не тащить же с собой!) десяток попавших в плен «зеленых», продолжила путь — восемнадцать подвод, несколько верховых и меньше взвода пеших. Пятеро тяжелораненых, в том числе и командовавший отрядом капитан, лежали в повозках на шинелях, расстеленных прямо поверх драгоценных зеленых ящиков.

Еще через три дня раненые умерли и их похоронили в тайге, навалив сверху кучу камней для защиты тел от дикого зверья и замаскировав могилу лапником и хвоей. Поручик, морщась от боли и неловко держа покалеченной рукой потрепанную двухверстку, отметил на ней химическим карандашом место захоронения, — весьма приблизительно, правда, поскольку не смог привязать местность ни к каким видимым ориентирам по причине отсутствия этих самых ориентиров: одни лишь вековые деревья стояли вокруг темной колышущейся стеной.

Недалеко от могилы закопали и часть ящиков, несколько облегчив подводы, так как понурые лошади уже не могли тянуть прежний груз по лесному бездорожью. Поручик, снова вынув из планшета карту и послюнявив огрызок карандаша, обвел обозначавший братскую могилу крестик кружочком.

На следующий день при переправе через неширокую и мелкую, но весьма бурную речку, перевернулась на скользких валунах одна из подвод. Сидевший на передке юнкер-возница успел обрубить постромки и освобожденные от груза мокрые кони самостоятельно выбрались на берег, но сама подвода была изломана неистовым течением и восстановлению не подлежала, а посему притонувшие в ледяной воде тяжелые ящики были на руках вынесены на прибрежную гальку и здесь же на берегу захоронены, для чего пришлось взрывом гранаты осыпать нависающий над каменистым речным пляжем невысокий песчаный обрывчик.

Место снова, и опять же — приблизительно, было помечено на карте. Продолжать ставить отметки дальше поручик уже не смог бы, так как последняя стояла у самой границы листа карты, а другого листа, с продолжением, у него не было — ну никак не могли подумать выдававшие погибшему капитану эту двухверстку штабные офицеры, что груз из опломбированного вагона заберется так далеко от намеченного в канцеляриях маршрута движения эшелона. Далее отряду предстояло идти на юго-восток уже без карты, ориентируясь лишь по мхам да солнцу…

Путь по тайге нелегок, даже когда отряд подготовлен к нему, соответствующим образом экипирован, люди обеспечены провиантом, лошади — фуражом, а движение происходит по трактам или хотя бы наезженным дорогам. Что уж говорить, когда люди перебиваются охотой и отсыревшими под нудным дождем сухарями, кони — скудным подножным кормом, а сам обоз пробирается сквозь густые заросли по едва заметным тропинкам, огибая бесконечные сопки и форсируя вброд многочисленные ручьи и речонки, где подводы приходится на высокие берега выносить буквально на руках… Вот почему в Егоровке ставший командиром отряда поручик объявил большой привал и стал думать, что ему делать дальше.

По всему выходило, что при таком медленном темпе движения, да еще и обремененные грузом, до мест, находящихся под контролем войскового старшины Платонова, они не доберутся. Или доберутся, когда ни самого Платонова, ни арьергардов его казаков там уже не будет. Отдавать же с таким трудом сбереженный обоз ненавистному противнику ни поручик, ни любой боец его отряда не согласился бы ни за что.

Вывод, простой и логичный, напрашивался сам собой: предварительно дня три покружив и основательно запутав следы, спрятать ящики в тайге, в месте с надежными ориентирами, пересадить пехоту на освободившиеся подводы и стремительным броском двинуться на восток. Потом, когда положение на фронте изменится в лучшую сторону, за грузом можно будет вернуться. А если не получится вернуться самому, то хотя бы суметь толково объяснить местонахождение тайника тем, кто придет вместо него. В том же, что положение — и на фронтах, и в целом по стране — переменится обязательно, поручик не сомневался, ибо свято верил в правоту того дела, которому посвятил свою жизнь, и даже в мыслях допустить иной вариант развития событий не мог. Да и не хотел.

Решение было принято. Люди и лошади отдохнули. Изношенные оси и обода подновлены и отремонтированы угрюмым сельским кузнецом. Оставаться в Егоровке дольше смысла никакого не имело, даром что и местные мужики на проходивших по пыльной улице юнкеров косили недобрым взглядом и зло сплевывали вслед…

На тридцать пятый день после поспешного выступления с Узловой поручик дал команду к выступлению, надеясь уже через пару недель соединиться с казаками Платонова.

Поручик не знал, да и знать, разумеется, не мог, что наступление красных, поддержанное многочисленными партизанскими отрядами, развивается необычайно успешно, что японцы, не приняв боя, покидают многие стратегически важные города, и что казаки войскового старшины как раз в это время откатываются под мощными ударами большевиков все дальше на восток…

В который раз за прошедший месяц лошади привычно дернули постромки, тяжелые подводы, скрипя и вихляя изношенными колесами, нехотя тронулись с места и обоз — семнадцать подвод и около полуроты военных в фуражках с черно-оранжевыми кокардами — поглотил зеленый зев вечной и бескрайней тайги…

«…Докладываю, что продотряд в количестве двенадцати штыков, направленный вчера в село Сычево, обнаружил в версте от села скрытно передвигавшийся конный отряд белогвардейцев силами до полуэскадрона. Посланный командиром продотряда товарищем Бильке нарочный немедленно оповестил штаб полка. По тревоге были подняты два приданных полку кавалерийских эскадрона и конный разведвзвод. Ведомые революционным пролетарским духом героические бойцы Красной Армии Дальневосточной Республики в кратковременном ожесточенном бою до последнего человека разгромили осколки гнилого контрреволюционного отребья.

На месте боя было найдено пятьдесят шесть убитых и раненых колчаковцев. Тщательный и пристрастный допрос пленных, проведенный в штабе полка, не дал никаких результатов по причине крайней враждебности контрреволюционного элемента.

Решением Военно-Революционного Комитета пленные, не принявшие Советскую власть, которая есть счастье для всего трудового народа, были расстреляны.

Наши потери составили двадцать восемь человек убитыми и тридцать два человека ранеными. Вечная слава павшим за Мировую Революцию красным героям!

Комиссар Отдельного революционного пехотного полка

имени товарища Максимильяна Робеспьера

Иван Макуха.

… июля 1920 года»

ГЛАВА 1

Натужно скрипнув, приподнялась крышка темного от времени огромного сундука с позеленевшей медной оковкой. Стоящий рядом со мной одноногий бородатый мужчина в неопределенного цвета долгополом камзоле и потрепанной треуголке одобрительно мотнул головой — сверкнула массивная золотая серьга в ухе — и довольно осклабился. Я зачерпнул из сундука обеими руками — и потекли меж дрожащих пальцев желтые кружочки монет, искрящиеся в пламени смоляного факела прозрачные камушки, нитки вбиравшего свет жемчуга… На широченном, как галерное весло, плече моего спутника оживленно завозился, хрипло каркая, огромный пестрый попугай. Монетки с мелодичным звоном нескончаемым ручьем проливались обратно в темное чрево древнего сундука. Звон становился все громче, громче…

Я проснулся.

Будильник трезвонил весело и нагло, словно радуясь полнейшей своей безнаказанности — накануне, перед тем как рухнуть в постель, я специально отставил его пластиковое цилиндрическое тельце подальше от себя, чтобы утром не прихлопнуть рефлекторным жестом дребезжащую кнопочку и не провалиться обратно в сладкий рассветный сон. Будильнику было, конечно же, совершенно безразлично и то, что вчера (а вернее — уже сегодня) я добрался до кровати в четвертом часу ночи, и то, что он своим назойливым треньканьем только что лишил своего хозяина счастливо обретенного пиратского клада, пусть даже и вполне виртуального…

Полетело на пол решительно сброшенное одеяло, но на этом вся моя решительность и закончилась. Я с превеликим трудом придал телу вертикальное положение, опустив моментально покрывшиеся «гусиной кожей» ноги на холодный линолеум, и некоторое время еще посидел так, не открывая слипшихся глаз и слегка покачиваясь корпусом, как мусульманин на молитве. Просыпаться не хотелось категорически. Для того, чтобы одурманенный сном организм смог заставить себя открыть глаза, ему надо было срочно вспомнить что-нибудь важное, что-то такое, ради чего действительно стоило претерпеть сие истязание… «Интересно, — подумал я отстраненно, — а в богатом арсенале господина Торквемады имелась пытка ранним вставанием после третьей… или уже четвертой?… полубессонной ночи? Впрочем, это вряд ли, он был человеком простым: ломик там, или клещи, или еще какая железка…»

Проснуться, однако, все же пришлось — пакостное сознание поднапряглось и одарило меня печальным воспоминанием о том, что послезавтра архив закрывается на месячные каникулы, и если оставшиеся два дня я не проведу в его огромном полутемном зале, по уши зарывшись в пыльные папки «Дел», то о защите кандидатской этим летом в очередной раз можно будет накрепко забыть. И тогда я не получу высокое звание «старшего научного сотрудника» и, соответственно, не смогу претендовать на повышение. Конкуренция, знаете ли, не только среди олигархов всяческих буйным цветом цветет, но и среди нас, простых нищеватых бюджетников. И грызня при этом зачастую стоит такая, что жуть и оторопь берет: визги, крики, стукачество, подсиживания, жрут один другого с радостным чавканьем, только брызги в стороны летят, да капает кровь с кривых клыков. Куда там олигархам и прочим претендентам на трон…

Кстати о нищете: прибавку к зарплате я тоже не получу… Жалкую прибавку к жалкой зарплате, — мерзко хихикая, услужливо подсказал внутренний голос, с давних пор игравший в моей однообразной жизни нечто вроде роли адвоката Дьявола. Или Бога — по ситуации.

Крыть было нечем. Я досадливо поморщился, как обычно морщатся люди, услышавшие давно известную, но не ставшую от этого более приятной, правду. О себе… Ну не получу, что с того — мир же от этого с ног на уши не перевернется? — вступил я с самим собой в совершенно безнадежный, как мне уже неоднократно доводилось убеждаться, диалог… Ну и аргумент, — пристыдил меня сидящий внутри оппонент, — пятый «Б», вторая четверть, ей-богу! Не перевернется, конечно, только миру, понимаешь, и есть дел, что ради тебя, дурака такого, на голову становиться. А вот Катюша тебя всенепременнейше бросит… О, пардон, уже бросила!..

Я с грусть вспомнил, что, действительно, Катюша меня, дурака такого, уже бросила. Позавчера. Без объяснения причин. Я предполагал, конечно, что в качестве «одной возлюбленной пары», как поется в известной песне про то, как шумел камыш и гнулись деревья, мы с ней просуществуем не очень долго, но в глубине души все же теплил надежду, что расставание наше произойдет попозже, где-нибудь к июлю, когда я разберусь, наконец, с затянувшейся до неприличия защитой кандидатской диссертации и получу достаточно свободного времени на переобустройство личной жизни.

Не вышло.

Я осторожно поплескал холодной водой на щеки. Бритва брила из рук вон плохо, что вовсе не было странным: бедным одноразовым станком я скоблился уже дней десять… Зато не порежешься — утешил меня вполне резонным замечанием внутренний голос.

Я яростно драил щеткой зубы и вспоминал…

…С Катюшей мы познакомились в убогой «Пельменной», расположенной недалече от облупившегося здания моего краеведческого музея. Я как раз разбежался с Олей — на редкость мирно и с взаимной симпатией друг к другу — а потому был благодушен и слегка пьян. Радуясь тому, что операция расставания прошла успешно, я сидел себе за исцарапанным столиком у окна, лениво ковырял щербатой вилкой сдобренные уксусом серые скрюченные пельмени и пил дрянную водку из рифленого пластикового стаканчика. Когда водка была почти допита, а на тарелке испуганно ежился последний уцелевший шедевр местного кулинарного творчества, за мой столик подсела невысокая шатенка с серыми глазами и умильной челочкой, выбивающейся из-под полосатой вязаной шапочки. Видимо, она очень хотела кушать, потому что в эту дыру ходят либо люди, совершенно обездоленные в смысле финансов (вроде меня), либо те, кто готов умереть от голода и рискует попросту не успеть добраться до менее опасных для здоровья точек общепита.

Девушка осторожно, словно проверяя на наличие яда, откусила от худосочного пельменя и поморщилась. Я знал, что именно ей не понравилось, а потому, перегнувшись через спинку стула, взял с соседнего столика солонку и поставил ее перед изголодавшейся шатенкой. Наверное, будь она американкой, на основании предложенной ей солонки она обвинила бы меня в сексуальном домогательстве. Но девушка была нашей, без затей, а потому просто мило улыбнулась… На следующий день я снова подвергал жизнь риску в той же «Пельменной» и увидел ее в очереди к кассе. Шатенка поймала мой взгляд и сделала сосредоточенное лицо, вспоминая. По всей видимости, будь она американкой, на основании повторной встречи она обвинила бы меня в сексуальном преследовании. Но девушка была нормальной, без отклонений, а потому мы просто познакомились и разговорились, а в конце рабочего дня встретились на автобусной остановке и поехали ко мне. Смотреть монографии. Что это такое, Катя не знала и была страшно заинтригована. До монографий дело, однако же, не дошло, а вот до постели, напротив — дошло едва ли не сразу по приезде… Будь она американкой, на вполне бесспорных основаниях у нее открылось бы широчайшее поле для деятельности, вплоть до полного импичмента. Но Катюша была более чем нормальной, а потому просто осталась у меня жить.

Кажется, ее родители, с которыми меня, кстати, лично так и не познакомили, были не в восторге (мягко говоря) от нового дочкиного увлечения, и в конечном итоге это, вероятно, сыграло свою роль в ее уходе, но тогда мы ни на что не обращали внимания, потому что нам было очень хорошо друг с другом. По выходным мы гуляли по городу, взявшись за руки, а ночью спали под одним одеялом.

По правде говоря, меня родители девушек на выданье вообще терпят с трудом. Наверное, чувствуют каким-то непостижимо-тайным шестым родительским чувством, что не мне суждено составить тихое семейное счастье их любимой дочурки. Хотя, на мой взгляд, дочурка вполне в силах сама выбирать, с кем ей спать, а с кем — нет. А то бывает, знаете ли, и так: сначала родители к дочкиному телу никого не пущают, а потом, по прошествии некоторого времени, это самое тело уже никому и даром не нужно. И полнится белый свет одинокими женщинами с неустроенной судьбой, чтящими своих родителей на словах и клянущими их в душе. Феминистки, понятно, не в счет… Хотя, как посмотреть — это ведь тоже результат определенного воспитания. А не в счет как раз — всяческие дальнейшие жизненные коллизии.

И такое положение вещей, пожалуй, является нормальным для большинства родителей. Вот моей маме, к примеру, все мои девушки очень даже нравились лишь до тех пор, пока были просто добрыми знакомыми и подругами. Но как только возникала более-менее реальная опасность перехода их в зыбкий статус «почти жена» (не путать с невестой!), мама исключительно быстро находила в очередной претендентке столько изъянов глобального характера, что становилось совершенно непонятно, как сию спешащую замуж Бабу-Ягу не отстрелили из жалости еще во младенчестве по дороге из роддома…

По телевизору передавали очередной выпуск новостей: группа наших родных разъевшихся бюрократов пребывала где-то в Европе: то ли в Германии, то ли в Британии. Наши традиционно предлагали местным активнее инвестировать их крепкую валюту в нашу хилую экономику. То ли германским, то ли британским бизнесменам валюту свою было безумно жалко — они точно знали, что ее всенепременнейше разворуют на необъятных просторах загадочной России — но, будучи дипломатами, напрямую отказать назойливым славянам в мятых смокингах воспитанные европейцы не решались, а потому традиционно делали постные лица и обещали подумать. Потом сюжет вернулся к отечественной действительности — и камера оператора запрыгала по непроезжим ухабам, выхватывая то скорченные голые деревья, то проржавевшие останки некой колесно-гусеничной техники.

Я начал мрачно жарить на завтрак яичницу с помидорами и продолжал вспоминать…

…До Кати, как я уже говорил, у меня была Оля. Оля не являлась красавицей в смысле соответствия манекено-модельным образцам: там и там не то чтоб девяносто, а там — не совсем шестьдесят, но зато она не требовала от меня ничего больше того, что я мог ей дать. По-моему, даже замуж не хотела. По крайней мере, никогда об этом не заговаривала.

А вообще: что есть красота? Жены кроманьонцев были изрядно волосаты. Античных красавиц мать-природа наделяла носами, которые теперь в обиходе принято именовать не иначе как «шнобель». А в Средние века, к примеру, эталоном женской красоты служили тощие, как столовский бутерброд, девицы с выбритыми до середины головы волосами, на манер китайских монахов из монастыря Шаолинь. К тому же эти худосочные барышни отличались полным отсутствием грудей, торчащими животами, отвисшим задом и спичкообразными ножками. Вся эта нелепость являла собой классическую городскую нимфу века, этак, пятнадцатого. Это у них, вероятно, от зимней бескормицы было, а поди ж ты — идеал красы неземной. Сейчас такую моментом в больницу для дистрофиков свезли бы, а тогда вполне вдохновенно писали с них Еву и Венеру… Я уж не говорю о всяческих дивах с заросших райскими кущами тропических островов. Тамошние красавицы сплошь покрыты такой густой и затейливой татуировкой, что любой наш бывалый урка со стажем при виде их незамедлительно впал бы в экстаз и от восторга скончался в конвульсиях… А те самые манекены метр-восемьдесят с заплетающимися при ходьбе ножками «восьмеркой» и извечно-глуповатой улыбочкой, которыми пестрит дебильная реклама и обложки всевозможных неумных журналов, у меня вообще никаких положительных эмоций не вызывают. Окромя жалости. Потому что я люблю другой тип женщин: любой внешности, но чтобы кроме бюста и ног была еще и голова. Желательно — не только в качестве полигона для испытания косметики… Разумеется, такой взгляд сформировался у меня далеко не сразу, а явился результатом долгих блужданий от типажа к типажу и выявления собственных пристрастий методом проб и ошибок. Приятных проб и горьких ошибок…

В общем, Оленька мне нравилась не в пример больше тех самых, с «восьмерками» и прочими «вайтлсами». А то, что она не упоминала про женитьбу, делало наши отношения доверительными и не фальшивыми. Возможно, именно поэтому мы до сих пор остаемся друзьями и даже перезваниваемся иногда, и не только по праздникам. Расстались же мы лишь потому, что некий иссохшийся по Оле сокурсник, совершенно ей при этом не противный, предложил ей свою руку, сердце, двухкомнатную квартиру и новенькую «восьмерку», а моя дорогая Оленька всегда была реалисткой и прекрасно знала, что некая часть моего сердца, равно как и прочие детали организма, ей и так принадлежат вполне безраздельно, а вот руку для кольцевания я ей предлагать не буду при всей своей любви. Ну, разве только под старость, из вежливости. Да еще чтоб было, кому стакан воды подать, если что… Только ведь обязательно, когда это «если что» наступит, и пить-то не захочется…

Пока я меланхолично предавался воспоминаниям, яичница подгорела. Вместе с помидорами. А пока я со скрежетом отскребал ее останки от сковородки, сбежавший из джезвы кофе залил черной лужей всю плиту…

…Перед Олей была Люба. О-о-о! Эту связь я и сейчас вспоминаю с содроганием и объясняю себе ее возникновение только тем, что я тогда необыкновенно много выпивал, сейчас уж и не помню с каких таких горестей, и имел, соответственно, несколько расфокусированный взгляд на реальность. Люба по малейшему моему требованию бегала за пивом и готовила разнообразные закуски, а на тот момент это являлось для меня качеством если и не главным, то весьма и весьма немаловажным. Но имела Люба и совершенно неприемлемую для меня ужасающую привычку — она безумно любила «ставить всех на место», по поводу и без повода… А еще она была похожа на овечку Долли, какой ее изображают на детских футболках, и когда за что-то на меня сердилась (благо поводов было предостаточно), ее букли смешно тряслись, как пейсы горюющего у Стены Плача хасида. Меня это безумно веселило, а она злилась все больше. Плачущим сварливым голоском Любаша день и ночь напролет твердила о том, что вот, мол, она какая: и шьет, и вяжет, и по магазинам бегает, и готовит вкусно (это было правдой), и в постели хороша, спасу нет (это было неправдой), и в квартире стало чистенько и уютненько — рюшечки, слоники, салфеточки — и чего только этим кобелям надо-то, найдут себе какую-нибудь лахудру, прости господи, глаза у них на затылке, что ли?… Множественным числом Люба именовала меня, злодея, ежечасно подозревая в постоянных изменах со всеми подряд, причем совершенно безосновательно, ибо я действительно здорово поддавал и к употреблению в интимном смысле зачастую был не очень пригоден… Я безэмоционально выслушивал Любин бред, пил водку и молча дивился ее неадекватно завышенной самооценке.

Впрочем, допускаю, что был не слишком объективен и она действительно была ничего себе. Но не для меня, потому что относилась, к сожалению, к породе женщин, которые столь неприкрыто и страстно желают выйти замуж («Лучше муж — пингвин, чем никакого!» — говорила Люба), что начисто отбивают охоту иметь с ними какие бы то ни было отношения. В итоге они, как правило, остаются старыми девами (в смысле — не замужем) и со временем из них получаются образцовые настоятельницы монастырей или не менее образцово-показательные старухи Шапокляк. Второе — неизмеримо чаще.

Потом я бросил пить и тут же возникла настоятельная потребность с Любой расстаться. Моих доводов о том, что мы с ней разные, что мне с ней неинтересно, потому что она даже «Кто сказал Мяу?» не читала, и что наши души вообще вращаются в разных плоскостях, она не понимала. Или боялась понять. Тогда мне пришлось соврать и я, тяжело вздыхая, поведал, что страстно влюбился в другую и жить без нее ну никак не могу. Люба не верила правде, но легко поверила лжи, потому что данная причина разрыва единственная была ей понятна и доступна. После долгих воплей и обвинений в краже лучших лет жизни, в действительности представлявших из себя четыре месяца с небольшим, мне удалось, наконец, благополучно выпихнуть ее за дверь. Еще года два она мне позванивала с периодичностью раз в две-три недели, материла моих гипотетических «лахудр» и меня, подлеца, а попутно удостоверялась с надрывом: «Нет, ты скажи, ну неужели тебе было со мной так уж плохо?», явно не веря в саму возможность того, что кому-то с ней может быть не хорошо.

По телевизору пустили рекламный блок. Один известный на всю страну артист с одутловатым от беспробудного пьянства лицом искрился натянутой улыбкой и демонстрировал некий медицинский препарат, прекрасно защищающий его, известного на всю страну артиста, печень от вредоносного воздействия алкоголя. Потом на экране возникла угрюмая тетка в черном, похожая на Серафиму-Пистимею из телесериала «Тени исчезают в полдень». Она совершала сложные пассы руками — почему-то на фоне иконостаса — под вкрадчивый тенорок, извещавший о том, что почетный член («Почтенная членша» — вслух сказал я) Общества колдунов России потомственная белая ведьма Акулина Шабашская на основе древних рецептов и новейших технологий снимет похмелье, сглаз, порчу, корчи, свинку, рожу, лихорадку «Q», пляску святого Витта и беременность на любых сроках. Колдунья просипела что-то вроде: «Ноу-хау, ноу-хау…» и волкасто ощерилась напоследок. Да уж, в живую такую узришь, как разливать-то забудешь, не то что похмелье…

…А еще раньше была Люда. Люду я буду помнить, наверное, до гробовой доски, потому что ее я, по-видимому, даже любил. Во всяком случае, мне никогда не было с ней скучно, что бы мы ни делали и о чем бы ни говорили. Частенько мы спорили до хрипоты, потому что я не люблю уступать, если уверен в своей правоте, а ей, похоже, нравился сам процесс. Потом мы пили вино и она рассказывала о своем муже: получалось, что из любимого им куда больше Люды компьютера зачастую оставались торчать лишь его тощие ягодицы, что для нормальной семейной жизни, как известно, достойным подспорьем служить никак не может. Я искренне считал ее мужа идиотом, тихо радовался, что у меня нет компьютера и громко жалел ее, чего она терпеть не могла, и тогда я жалел ее потихоньку, чтобы она не заметила. Но иногда она замечала — и тут уж мне приходилось жалеть себя… Я говорил Люде, что люблю ее, но она не верила. И зря, потому что на тот момент я говорил совершеннейшую правду. А может быть, и не зря, потому что через какой-то неуловимый миг все менялось — и я уже ни в чем не был уверен. Она всегда жила завтрашним днем, а я — днем сегодняшним, а потому постоянно за ней не успевал. В общем, мы не совпадали по времени, что, впрочем, нисколько нам не мешало чувствовать себя счастливыми. Несколько раз мы расставались: то она уходила от меня, то я от нее, — но каждый раз не надолго, потому что вместе нам было тесно, а порознь — скучно…

Люду у меня отбили. Кто именно и каким образом — я не знаю, да и знать не хочу, если честно. Все это было давно, а я до сих пор вижу ее во сне, и саднит в груди что-то незаживающее. Как ранка во влажном климате.

После клыкастой Акулины показали бойкий и не очень приличный мультик, в конце которого густой бас, весьма похожий на генеральский, строго приказал пользоваться исключительно конверсионными презервативами: «…Мы семьдесят лет клепали противогазы! Доверьтесь нашему опыту, потому что ваша женщина нам доверяет!»… Жуть! Потом возникла ярко освещенная сцена, на которую, толкая друг друга локтями, суетливо выбежали некие субтильные мальчики — и телевизор пришлось выключить, чтобы не испортить себе на весь грядущий день и так не шибко радужное настроение их бодреньким «Ай-яй-яй, мочалка!» в стиле новомодной столичной группки «Руки на капот!»…

…До яркого романа с Людой у меня имел место быть долгий-долгий и достаточно ровный роман с Нелли. Не знаю, кто из родителей додумался назвать отнюдь не воздушную, а даже, напротив, несколько перекормленную девицу (она и в младенчестве была такой, я фото видел: сплошные перевязочки, даже на лбу) сим зефирическим именем, но она всячески старалась ему соответствовать. Нелли стремилась своей неземной возвышенностью заменить мне весь мир, а не могла заменить даже плохонькой столовой. Каждый раз, когда на нашем пути попадались изукрашенные пошлыми ленточками свадебные лимузины, она пребольно толкала меня локтем в бок и томно закатывала глаза. Намек был столь прозрачен, что мне немедленно хотелось сотворить что-нибудь исключительно гадостное, дабы меня поскорее разлюбили и перестали травмировать мои бедные ребра. При этом Нелли так часто интересовалась, люблю ли я ее, что от меня вообще стало ускользать значение этого высокого слова, и я на полном автомате твердил заученно: «Люблю, люблю, люблю…», как один небезызвестный попугай — про пиастры, пиастры, пиастры… А она в подтверждение оного неземного обожания постоянно ожидала и требовала от меня всевозможных геройских благоглупостей в стиле пылкого графа де Бюсси. Как-то мы катались по Шельде на прогулочном катере и когда по палубе величаво проплыла тень огромного железнодорожного моста, она с ужимками Скарлетт О`Хары поинтересовалась, могу ли я ради нее прыгнуть с этого инженерного сооружения. Я очнулся от созерцания плывущего за бортом мусора, посмотрел на Нелли с сожалением и честно ответил, что, конечно же, нет. Она, кажется, обиделась, но вопросов дурацких больше не задавала…

Зато у Нелли было одно, безусловно, наиположительнейшее качество, долгое время искупавшее ее детскую инфантильность и прочие мелкие недостатки: она совершенно бесподобно занималась сексом, не признавая никаких табу и ханжеских морализирований. Правда, сама она предпочитала говорить «занималась любовью», а я ей в перерывах между этими занятиями пытался объяснить, что заниматься можно чем угодно, но только не любовью, потому что любовь — это чувство, как дружба, например, и разве можно заниматься чувством? Ведь это же все равно, что сказать: «Давай займемся дружбой!» или «Давай займемся симпатией!», ты только представь себе, как будет выглядеть этот процесс… Вот у антиподов один Президент вместо того, чтобы заниматься сексом, занялся любовью — make love на их наречии — и чуть было, бедолага, не слетел со своего трона. А занимался бы сексом, как все белые люди, все было бы о`кей. До сих пор бы весь женский обслуживающий персонал их Белого Дома к нему в очередь бы строился, суетливо помаду с губ стирая…

Но так или иначе, мне безумно нравилось то, чем она со мной занималась, как его ни назови… Потом она меня бросила, потому что я не мог ее достойно содержать. Достойно — по ее меркам. Это было правдой, потому что я был беден. По ее меркам.

Сейчас она трудится содержанкой у одного лысенького, корявенького и толстенького, но зато широко известного в областных промышленно-политико-криминальных кругах дядечки. У дядечки есть все, что нужно: шикарная квартира, в которой, говорят, можно заблудиться; загородный коттедж, похожий на Брестскую крепость; сколько-то-сотый «Мерседес»; жена сопливого возраста — разумеется, победительница очередного конкурса, то ли «Мисс Памперс города», то ли «Мисс Тампакс города», то ли еще что-то не менее прокладочное. И, само собой, у кривенького-лысенького имеется стайка наложниц вроде Нелли, которые в его отсутствие ходят друг к другу в гости, пьют «Мартини» и хвастают хозяйскими презентами. Дабы сохранить все сие великолепие, дядечке приходится на своем «Мерсе» катать целую роту автоматчиков (они у него, по-моему, даже в багажнике сидят, с пулеметом, как в революционной тачанке). А на крыше его офиса, как утверждают знающие люди, бдит в ожидании сигнала эскадрилья штурмовиков прикрытия… Мне всегда было интересно: ради воздушно-зефирической Нелли этот дядечка сам с моста сигал, или за него это мероприятие исполнили его автоматчики, всей ротой?

Я прихлебывал обжигающе горячий кофе и погружался в воспоминания все глубже…

…Еще раньше в моей жизни безраздельно царила Лера. По-настоящему ее звали Валерия, но она собственное имя жаловала не очень и всех просила называть ее просто — Лера. Когда я, готовясь к проведению уроков, что-то писал, она присаживалась рядом и говорила: «Пиши, пиши, я тебе мешать не буду, я просто посижу здесь тихонько…», а когда я уже погружался в тему, начинала мечтательно шептать, что вот как это замечательно, когда я сижу и что-то там пишу, а она тихо-тихо, как мышка, понимаешь, сидит рядышком и молчит, молчит, молчит, потому что знает, что мне для работы необходима тишина… Потом она начинала что-то напевать или рассказывала, опять же шепотом, чтобы не мешать мне сосредоточиться на моих разложенных по всему столу бумажках, про какую-то дуру-Люську, и как та хочет понравиться шефу, а шеф, козел старый, к ней, к Лере, клинья подбивает, но только это все зря, потому что у нее есть я (вот спасибо-то мне!), но она поподробнее расскажет обо всем этом потом, когда я закончу работать, а пока она сидит молча, как и обещала, и ну ни капельки мне не мешает, правда ведь?… Потом Лера включала воду и принималась со звоном и криками «Ой! Горячая!» мыть посуду, а я сидел, тупо уставившись в нетронутые листы, и терпеливо ждал, когда же она, наконец, намолчится…

Она спрашивала, о чем я думаю, и я рассказывал ей о вечной конфронтации веры и логики — она слушала очень внимательно, а когда приходило время задать какой-нибудь вопрос по существу, спрашивала, не хочу ли я, случайно, бутерброд с сыром, потому что больше у нас все равно ничего нет, а сыр хороший, она его в гастрономе брала, в том, что за остановкой… Я замолкал на полуслове и покорно соглашался, что да, совершенно случайно и именно в этот самый момент я страстно хочу бутерброд. С сыром. И тогда она вдруг говорила, что я в корне не прав, потому что «логика» происходит от греческого «логос», а слово «вера» — исконно русского происхождения, и сравнивать их, таким образом, нельзя. Тут уж я терялся безнадежно и жалобно пытался объяснить, что сравниваю не слова, а то, что за ними стоит, но это была для Леры уж совершеннейшая высшая математика… Понять ход ее мыслей было делом абсолютно нереальным. Думаю, никакого особого хода и не было, а было в ее симпатичной головке элементарное броуновское движение обрывков фраз, услышанных когда-то давно в школе и услышанных сегодня утром в автобусе… Лера была девушкой славной, но с ужасно рассеянным вниманием: она всегда все забывала и в конечном итоге, видимо, запамятовала, что у нас существуют некие отношения. Просто однажды вдруг не пришла. Не иначе — по причине прогрессирующей забывчивости. Звонить ей и объясняться я не счел необходимым, но жалко было ужасно. До сих пор, пожалуй.

До выхода из дома оставалось еще минут десять. Я курил у полупрозрачного от грязных дождей и моей бесхозяйственности окна. Прибитый снаружи к оконной раме старенький термометр показывал минус десять — по нашим меркам и не мороз даже, а так, смех один…

…В морозном январе девяносто второго года, когда я учился на третьем курсе, в моей бурной студенческой жизни откуда-то вдруг образовалась девушка Таня. О, как же она меня любила! Чтобы пуще мне нравиться и вообще — соответствовать, она старалась перенять не только мои привычки, но и многие речевые обороты. Правда, «ибо» регулярно путала с «дабы», а «баснословно» употребляла вместо «безусловно», не чувствуя, очевидно, особой разницы. Таня считала меня ужасно умным и буквально заглядывала в рот, когда я что-то излагал. Мне это, конечно, льстило, но в целом наша любовь была похожа на летаргический сон… Недавно мы случайно пересеклись в одной компании — она вышла замуж за директора мелкого турагентства и теперь, желая сообщить, что ездила по магазинам, говорит, что у нее «был трансфер в шоп ту вэйс». Слава богу, что она не вышла за бандита или гинеколога.

Во дворе какие-то умники накопали зигзагообразных глубоких траншей (Миша сказал бы — для стрельбы стоя на лошади) и пока я их обходил, стараясь не поскользнуться и не свалиться в черную, исходящую горячим паром, глубину, раздолбанный желтый «Икарус», испустив мне в лицо сизые клубы вызывающего судорожный кашель дыма, резво укатил прямо из-под моего носа. Автобусы у нас и в лучшие времена ходили раз в пятилетку, но не идти же пешком до центра, — пришлось ждать…

…А предшествовавшая Тане Аня, напротив, сама требовала постоянного внимания, и когда ей оного внимания не оказывали в достаточной мере, принималась изображать трагичную фигуру не понятого современниками лорда Байрона. В юбке. Она произносила страстные монологи — я не реагировал, стараясь не провоцировать развитие и углубление ее душевных терзаний. Тщетно, потому что изводила она себя исключительно ради самого процесса вышеозначенных терзаний и остановить в этот момент поток ее претензий к миру (в целом) и ко мне (в частности) не смогли бы даже герои-панфиловцы. Если Аня заводилась, а я продолжал читать, она вырывала книгу у меня из рук; если я пил кофе — обливала меня кофейной гущей, — я молчал, как коммунист на допросе в деникинской контрразведке, потому что был молод и считал, что все недостатки исправимы, да к тому же и не был окончательно уверен, что это именно недостатки, а не, скажем, прихоть или легкая дурь… Каждый раз дело заканчивалось тем, что она запиралась в ванной и безутешно рыдала. Если бы нас в такие моменты мог видеть сторонний наблюдатель, он непременно окрестил бы меня Синей Бородой, а про Анюту горько процитировал из весьма мною уважаемого Пушкина:

Муж у нее был негодяй суровый.

Узнал я поздно. Бедная Инеза!

И всегда в подобные моменты мне казалось, что сквозь свои горестные вопли она чутко прислушивается: не страдаю ли я, случайно, по ней и не казню ли себя за причиненные ей невыносимые мучения. Я, разумеется, нисколько себя не казнил, особенно если по телевизору показывали интересный фильм, и тогда она заходила на второй вираж. Зачем все это было нужно, я и по сей день понять не могу…

В один прекрасный день Аня гордо вышла под вечер из залитой ее горючими слезами ванной комнаты (как еще к соседям не протекло, непонятно) и, приняв жертвенную позу Жанны д`Арк перед аутодафе, решительно изрекла: «Ростислав! (она никогда не называла меня Ростик или, к примеру, Славик, а только вот так — Ростислав)… Ростислав, — сказала она, — ты свинья!» У меня был, естественно, несколько иной взгляд на мою скромную персону, но чтобы избавить себя от непременной дурацкой сцены расставания, которую Анюта наверняка уже отрепетировала во всех деталях, с заламыванием рук и Монбланом упреков, и в которой мне совершенно недвусмысленно отводилась роль в лучшем случае поглощающего стада молодых неопытных девиц злобного Минотавра, да еще потому, что я всегда по природе своей был несколько трусоват, я с готовностью заранее признал ее правоту, вежливо извинился и мужественно удрал (из собственной квартиры, между прочим!) к Мише — пить водку за упокой очередного романа. А когда через пару дней вернулся — Анны уже не было. Не было так же ее вещей и моего двухтомника Блока, прихваченного, видимо, за отсутствием в доме произведений лорда Байрона. И совсем уж меня убило то, что на полу в прихожей лежали ножницы и — аккуратной горкой — пестрые квадратные лоскутки подаренного мне ею на 23-е февраля галстука. Блок, Байрон и ножницы вязались мало, что-то из этого, стало быть, было дурной игрой, а вот что именно, я так и не понял… Ключи она отдала соседке и та, когда я их забирал, смотрела на меня, как спартанцы на «бессмертную» гвардию персов. Думаю, с характеристикой, которая была Анной выдана на меня тете Маше, меня бы и в крематорий не впустили. Даже со своими дровами… Аня до сих пор со мной не здоровается и не разговаривает, когда мы изредка встречаемся где-нибудь в гостях у общих знакомых. То ли, как утверждает Миша, до сих пор любит, то ли просто не может простить мне своего не отыгранного бенефиса.

Стекла в автобусе были от налипшей грязи совершенно непрозрачными, в таких условиях должна хорошо развиваться клаустрофобия. В салоне пахло бензином и каталась по задней площадке случайно пропущенная старушками зеленая бутылка из-под пива. Садиться на одно из немногочисленных свободных мест я не стал из боязни уснуть — так и простоял всю дорогу, уставив нос в заоконную муть. А по ногам моим била и била настырная бутылка…

…Приблизительно в то же время прогорела безумной вспышкой артиллерийского салюта яркая и безумная, как любая вспышка, страсть между мной и одной моей однокурсницей. Вспыхнула ярко — и погасла. Так же, как сунутый в воду бенгальский огонь: шипя, но мгновенно… Инна была яркая, но серая. Этакая ярко-серая мышка. К тому же она была из тех, кого в конце восьмидесятых именовали «мажоры» (переводить не надо?) и доподлинно знала, что судьба ей предстоит такая же яркая, как она сама. Небывалая, в общем, ей была уготована будущность. Правда, в чем именно будущность сия будут заключаться, она, разумеется, объяснить не могла, только закатывала глаза и загадочно изгибала уголки губ… Ну а я, убогий, по той же классификации был, получается, абсолютный «минор» без каких бы то ни было светлых перспектив и вообще — не соответствовал. Формальным же поводом к разлуке послужила ее маленькая собачка неизвестной мне породы, черная и злая, как собака Баскервилей в масштабе один к десяти. Эта шавка повадилась хватать меня за пятки, то ли ревнуя хозяйку, то ли будучи просто излишне эмансипированной идиоткой, и однажды, когда меня совсем одолели эти пограничные провокации, я запер ее в книжный шкаф. На мой взгляд, на фоне фолиантов полного собрания сочинений известного историка Соловьева беззвучно тявкающая за стеклом тиранша смотрелась вполне импозантно, но у Инны было почему-то диаметрально противоположное мнение, мы тут же повздорили, я был немедленно отлучен от тела и изгнан — в назидание. А когда она решила меня простить, я был уже занят. В назидание. О чем, сказать по чести, иногда сожалел, ибо было в Инне нечто неуловимо-притягательное, нечто такое, на уровне флюидов, под наносной мишурой «мажорства». Но я был тогда молод и глуп, соскрести эту тонкую скорлупку не сумел — и прошел мимо…

Вообще, всегда как-то так складывалось, что дольше одной недели я бесхозным не оставался. Именно поэтому, трясясь в дребезжащем автобусе в сторону центра и обдумывая материалы кандидатской диссертации, одновременно с этим в каком-то более глубоком слое сознания я размышлял — кто и когда возьмет меня в свои нежные женские руки и пригреет на груди в течение пяти оставшихся дней.

Интересно, почему я вообще вдруг принялся вспоминать все эти жизненные перипетии?… А потому, наверное, что все наши деяния когда-нибудь в последующей жизни всплывают. И либо бьют, либо ублаготворяют. «Аукается», как говорит наш мудрый народ. Забавно, кстати — из всего вышесказанного и перечисленного должно следовать, что я какой-то ущербный. Неправильный. Но почему же я этого не чувствую?

ГЛАВА 2

«Икарус», чихнув, остановился. Меня безо всяких потерь вынесло под легкий снежок в потоке скучившихся на задней площадке пассажиров в таких же как у меня неопределенного цвета и покроя куртках и стоптанной обуви. Но это разве давка! Вот, помню, когда в институт ездили, вот это давка была! Новый корпус гуманитарных факультетов располагался на юго-западной окраине, в богом забытой новостройке, и ходил туда всего один маршрут общественного транспорта. Проседавшие брюхом до асфальта несчастные рогатые троллейбусы очень живо напоминали банки с селедкой-иваси, когда нескольким сотням спешивших в одно и то же время на лекции студентов удавалось в эти машины втиснуться. И считалось за счастье, если после поездки сохранялась на одежде хотя бы пара пуговиц…

Здание архива, серое и унылое, по фасаду занимало полквартала и ограничивалось выступающими в сторону проезжей части полукруглыми башнями, отчего в целом напоминало мрачные феодальные замки времен Гуго Капета, какими их изображают в штатовских псевдоисторических фильмах. Очевидно, проектировавший это сооружение архитектор либо был отчаянно влюблен в Средние века, либо являлся изрядным мизантропом. Сходство с цитаделью какого-нибудь лендлорда усиливалось почти полным отсутствием окон и узким, стрельчатой формы, центральным входом — только вместо закованного в тусклый металл ландскнехта с алебардой или, скажем, бородатого йомена с огромным, в рост человека, гибким луком, топтался там, в глубокой нише, неопределенного возраста малый в пятнистом армейском камуфляже и дымил вонючей отечественной сигареткой, сплевывая под ноги себе и прохожим. Ну, в этом мы от времен феодализма недалеко ушли. Можно сказать — там и сидим… Помню, этот страж ворот как-то не хотел выпускать меня из здания, когда я в очередной раз засиделся дольше обычного, мотивируя это тем, что он устал («Караул устал!» — объявил матрос Железняк депутатам Учредительного собрания и оное собрание разогнал) и ему «в лом за ключом бежать». «Бежать» ему до вахты, где хранились ключи, было при этом метра три. Таких людей встречается почему-то очень много именно среди охранников всех мастей. А впрочем, это вполне понятно: делать он ничего не умеет, жена дома пилит, футбол рекламой прерывают… В общем, мучается человек несказанно от ненужности своей и общежитейской неустроенности. А здесь — другое дело! Пост доверили, курточку выдали, как Буратине — сразу ощущается значимость личности и ее примат над всеми оными, через охраняемый этой личностью пост проходящими. И стоит добрый молодец — грудь колесом, ноги шире плеч — помойку какую-нибудь сторожит, комплексы свои реализует. Чем не средневековье? Ленин в каком-то смысле верно говорил, что Россия перепрыгнула из феодализма в социализм, минуя стадию капиталистического общества. Только забыл указать, что без этой стадии социалистическая явь от дремучего феодализма отличается только наличием метрополитена и атомной бомбы… И никуда нам от этой дикости и варварства не деться еще очень долго.

Во время учебы в институте я первое время занимался историей Северной Америки, точнее — историей гражданской войны между Севером и Югом. Тема — интереснейшая, а у нас о тех событиях никто ничегошеньки не знает, а если и знает, то исключительно по «Унесенным ветром». Книга замечательная, спору нет. Маргарет Митчелл — спасибо от лица человечества. Только пишет она в основном о судьбах отдельных людей, события же идут не более чем фоном, когда — занимательным, когда — трагичным, но именно — фоном. А между тем эти события и сами по себе достойны отдельного пристальнейшего беспристрастного изучения. Вот этим-то я и пытался заниматься два первых года обучения в институте.

А потом понял, что тему мне придется, к величайшему моему сожалению, поменять, ибо нельзя работать серьезно, не имея возможности пользоваться историческими источниками. А откуда, скажите на милость, в нашем городе могут взяться документы о дипломатических проблемах и военных действиях, приключившихся мало того, что почти сто сорок лет назад, так еще и на другой стороне планеты? А если бы и нашлись — так я английский знаю только в пределах ненормативной лексики из голливудских боевиков. Конечно, и генерал Ли, и генерал Шерманн могли теми же словечками пользоваться, и даже наверняка пользовались — под Геттисбергом, например. Но изучать-то приходится не устные сообщения, ибо диктофонов тогда и в помине не было. А всевозможные донесения они, надо полагать, писали вполне литературно, то есть — для меня совершенно не читабельно…

В общем, пришлось мне с одной гражданской войны в срочном порядке переквалифицироваться на другую — на нашу родимую, благо общие принципы возникновения и течения сих войн во многом сходны, да и проходила последняя аккурат в наших краях. И документов тех времен в городском архиве было видимо-невидимо. Разумеется, всю войну, с восемнадцатого по двадцать второй год, я рассматривать не мог, да и не почитал необходимым, честно говоря, ибо какой же я тогда историк? Хороший ученый берет лишь какой-то один аспект проблемы, но зато уж его-то изучает и разрабатывает досконально, вдоль и поперек, как старатель — богатую золотую жилу, с поднятием на свет божий всех подводных камней и развенчиванием старых мифов, коими любое достойное внимания историческое событие обрастает, как сырой пенек — мхом.

Да вот хоть, к примеру, та же самая приведшая к социалистической революции октябрьская заварушка в Петрограде… Выпили, понимаешь, дезертиры лишнего, хотели добавить — ан негде, сухой закон кругом, винные погреба закрыты-опечатаны и дородные усатые милиционеры из бывших городовых у тех запертых дверей маячат, не дают солдатам-матросам от фронтовых горестей забыться. Спасибо, нашелся добрый барин, из себя — невелик ростом, лысоват, и глаза такие добрые-добрые… Надоумил, что делать: «А идите-ка вы, — говорит так интеллигентно, — това`ищи в Зимний. Там у минист`ов-капиталистов все пог`еба от водочки ломятся, сальце, опять же, архип`иятное имеется, у т`удового на`ода подло отнятое, ну и д`угое-всякое. Так что, впе`ед, това`ищи, впе`ед! Как гово`ится — смело, това`ищи, с богом! А мы тут с Фе`иксом быст`енько базис под эт-дело подсунем и вам с б`оневичка все как есть обскажем…». В общем, самый человечный человек на тот момент оказался. Послушались мужики умного барина, да и пошли в Зимний, а заодно, чтобы два раза не бегать, почту и телеграф захватили, там у инженеров тоже было немного для технических надобностей… На улице — холод собачий, темень, а у Зимнего дворца — штабеля дров, у трудового народа, стало быть, украденных, и яркий свет из окошек льется — это, по всему видать, министры-капиталисты жируют. И видно при этом ярком свете, что дрова какие-то чудные бабы в галифе и с берданками сторожат, говорят: «Ударный батальон!». Ну, дезертиры — ребята не промах, ударниц тут же ударно и употребили по прямому назначению, а потом через дрова перелезли и во дворец вломились. Порезвились, знамо дело, в хоромах царских, как без этого… Да и то сказать — сколько лет эксплуататоры поганые кровушку народную пили. Душегубы! В общем, пообломали руки-ноги голым мраморным теткам (срамотища-то какая, прости господи!), нагадили на наборный паркет, пристрелили на спор парочку каких-то юнцов в погонах, а тут вдруг баре в пенсне откуда ни возьмись, «не трогайте Венеру!», говорят, «не плюйте на пол!», еще чего-то… Ну, их в кутузку и упрятали, пока до греха не довели. А тут «Аврора» из носового бабахнула — это оставшаяся на крейсере братва напомнила, чтобы и про них, значит, не забыли, в смысле водочки и сальца… Наутро, как проспались солдаты-матросы-дезертиры в своих казармах да флотских экипажах, как вспомнили вчерашнее — стыдно стало, сил нет. А делать нечего — эти, в пенсне, уже в СИЗО на шконках парятся. И отпустить нельзя — опять ведь жировать станут. Вчера надо б было их пристрелить, да русские люди в угаре — добрые, ежели подраться неохота. А нынче уж и рука на старых трясунов не подымется… Ильич в Смольный прибежал, остатки волос растрепаны, сам в растерянности — кто ж думал, что вчерашняя солдатская пьянка так закончится? «Стыдно-то как, това`ищи, о том ли мы в Шу-Шу мечтали… Надюша, пове`ишь ли — пошутить ведь хотел над вшами окопными, а оно вон как вышло»… Кругом кутерьма, бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу, пихается некультурно, какой-то с бородой про кипяток спрашивает, будто он, Ильич, при бойлерной сторожем служит… В общем, пошло тут по Расее триумфальное шествие Советской власти: городовому — в морду, замок с винного склада — долой, сплошное вокруг равенство, братство и, возможно, даже свобода. Понятное дело, по пьяни постреляли каких-то трезвенников… А чтобы не стыдно было смотреть в вопрошающие глаза потомков, своя братва из сидевших при Николашке козлобородых интеллигентов с верхним образованием сочинила байку про штурм Эрмитажа, перед которым взятие Карфагена римлянами или захват Константинополя крестоносцами кажутся детской возней в песочнице…

Нравится версия? Мне — не очень, но в ней много правды, а это означает, что она имеет полное право на существование. Как минимум. И «мха» в ней, кстати, ничуть не больше, чем в официальной версии большевистских историков…

Шел к финалу пятый час безвылазного сидения за заваленным папками столом. Сегодня я просмотрел огромное количество всевозможных архивных документов, отыскивая по крупицам материалы по своей тематике. Эк я сегодня ударно потрудился-то, право слово, молодец я у себя сегодня… А был бы еще больший молодец, если бы все вовремя делал, а не тянул до последнего, — подпортил мне настроение ехидный внутренний голос. Я-то, признаться, надеялся, что он хоть здесь меня третировать не будет… Вот чем ты, такой-сякой, занимался в отведенные на занятия библиотечные дни?… Я вспомнил — чем, и довольно ухмыльнулся, но тут же себя одернул и опасливо зыркнул глазами по сторонам: не видел ли кто, случайно, моей шкодливой кошачьей усмешечки? А то будут потом пальцами тыкать и о нарциссизме речи невзначай заводить… Не лыбься, не лыбься, дон Жуан ты недоделанный, — одернул меня голос, — не вытащил бы тогда Катюшу с работы, а поехал бы лучше делом заниматься вместо блуда, уже бы все и закончил… Если бы — не историческая постановка вопроса! — отбрыкнулся я от внутреннего инквизитора и помассировал пальцами переносицу.

В глазах рябили и сливались выцветшие от времени казенные строчки, отбитые в полевых штабах заскорузлыми, привычным к сапожной дратве или ружейному затвору, корявыми пальцами на расхлябанных «Ундервудах», исполненные фиолетовыми чернилами каллиграфическим почерком штабных писарей на именных бланках разбитых артиллерийским огнем провинциальных гостиниц и нацарапанные вкривь и вкось на случайных огрызках бумаги химическим карандашом на ходу, на бегу, на скаку, под шквальным огнем проигрывавшими или, наоборот, побеждавшими в жестоких междоусобных сечах рабочими, юнкерами, шахтерами, казаками, членами реввоенсоветов, генералами, комиссарами и командирами партизанских отрядов…

Спина затекла от долгого сидения в согбенной позе. Я откинулся на спинку древнего скрипучего стула — на нем, должно быть, еще земские деятели прошлого века сиживали — и шумно вздохнул. Сидевший за соседним столиком седенький старичок профессорского вида (пожалуй, только ермолки не хватало для полноты образа) оторвал близорукие глаза от пухлой папки с отчетами о проведении давно отшумевших партконференций и неодобрительно воззрился на меня — что ж вы, дескать, молодой человек, тишину и покой храма науки нарушаете?… Я миролюбиво улыбнулся в ответ. Старичок звался Марк Самуилович и был местной достопримечательностью: вот уже лет двенадцать, с тех пор, как открыли для изучения многие ранее закрытые материалы, он ходил в архив, как на работу, с утра до вечера, каждый божий день, за исключением Нового года. В далекую «первую пятилетку репрессий» ему каким-то чудом удалось уцелеть, не взирая на имя-отчество и яркую семитскую внешность — я догадывался, каким именно образом, тогда многие так спасались: «лучше друг без двух, чем сам без одной», как говорят любители преферанса. Цинично? Да. Но когда жить захочется, мне кажется, многие предпочтут стать циниками…

Мне было любопытно — прав ли я в своих домыслах, но не расспрашивать же старика напрямую. Такими вещами вообще интересоваться не принято… В общем, прошлое его было окутано мраком, а в настоящем он методично и рьяно изыскивал подтверждения тому, что все тогда, в эту «пятилетку», было верно и оправдано. Стало быть, и в самом деле гложет его зыбкая неуверенность: прожил ли он так, «чтобы не было мучительно стыдно, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое»… Только, разумеется, имеется при этом в виду диаметрально противоположное тому, о чем писал бедный инвалид Островский. В Марке Самуиловиче ветхозаветная мораль многих десятков поколений богоизбранных предков исподволь брала верх над внедренными в сознание принципами морали пролетарской и он, раздираемый на части этими взаимоисключающими силами, все пытался и пытался найти себе оправдание — перед испытующими взорами тех самых ушедших в Лету поколений… По крайней мере, так я все это понимал, потому что результатов своих поистине титанических трудов бывший преподаватель Истории КПСС на Высших партийных курсах не публиковал никогда и никакими иными способами с изысканиями своими никого не знакомил…

Большой объем просмотренного материала настоятельно требовал хотя бы приблизительного осмысления, иначе уже к вечеру все забудется, никакие выписки и схемки не помогут. Поэтому я решил устроить себе вполне заслуженный перекур, а заодно перекусить, чем бог послал, в жидком архивном буфете.

Бог послал мне синеватую сморщенную сосиску, а к ней — ложку холодной гречневой каши, больше напоминавшей по консистенции охотничью дробь. Добрая буфетчица Антонина Генриховна предложила мне отведать «Очень свежа-а-анький салатик, а нет, так вот винегре-е-етик!», но я к ее саморекламе с давних пор относился, как к дарам печально известных данайцев. Был, знаете ли, прецедент, на три дня пришлось запереться в сортире после ее свежа-аньких салатиков и винегретиков… На третье я решился взять странную на вкус и на цвет бурду, поименованную в меню почему-то «Кофей с молоком натуральный». На мой взгляд, натурального в этом «кофее» был только стакан, но сей напиток хоть веником не пах, в отличие от местного чая. Ну да ничего, не баре, и не такое, знаете ли, едали…

Зайдя в совмещенную с туалетом курилку, я торопливо, стараясь не вдыхать потрясающей силы амбре — непременный спутник подобного рода бесплатных заведений — извлек из пачки сигарету и торопливо, в несколько жадных затяжек, выкурил ее. В туалете булькало и стояла на битом кафельном полу вода. А ведь здесь, прямо за этой стеной, находятся хранилища, и если там так же точно булькает и стоит вода, то мы — последние историки, которым повезло пользоваться материалами, здесь хранящимися…

Взгляд мой невольно уперся в отделяющую туалет от прочих подвальных помещений стенку. На ней красовалось неприличное граффити «Хочу Нинку!» и еще более неприличный рисунок, изображающий, видимо, эту самую Нинку в излюбленной живописцем позе. Судя по рисунку, с эротической фантазией у живописца проблем не возникало… Вот ведь мерзавцы, подъездов им не хватает, уже и до архива добрались. Ей-богу — лучше бы резиденцию губернатора своими нинками разрисовали, да погуще и позабористей, а то ведь он, бедный, так никогда и не узнает, чего именно хочет избравший его народ.

Весьма, кстати, симптоматичное явление: в архивы-то всех подряд не пускают, значит, сей образчик изысканной наскальной живописи принадлежит перу, а вернее сказать — стилу своего брата-аспиранта, соискателя или кандидата. Что наинагляднейшим образом демонстрирует общекультурный уровень нарождающейся «новорусской интеллигенции», обучаемой в сверхдорогих платных «колледжах» и прочих околонаучных заведениях. А чего, скажите на милость, можно ожидать, если такой, с позволения сказать, «студент» (к примеру — будущий адвокат крупных политико-криминальных авторитетов, пред громовым рыком коего будут трепетать не только наши зашуганные судьишки, но и холеные европейские мэтры) через зачеты, экзамены и практикумы легчайшим образом перескакивает и без их посещения, а только лишь при помощи толстенького папиного бумажника, кошелька, «лопатника», кредитной карты, доли из «общака», доброго знакомства, телефонного звоночка, e.t.c. Вполне понятно, что к понятию «интеллект» все эти прекрасные вещи имеют весьма косвенное отношение. А вот к «наскальной живописи» на стенах клозетов — самое что ни на есть непосредственное. К сожалению…

Следующую сигарету я не прикуривал долго, а мял и мял белый цилиндрик в пальцах… Что-то не давало мне спокойно и взвешенно, как бывало много раз до этого, разложить по полочкам полученную информацию. Что-то такое, за что зацепился натренированный взгляд, да проскочило мимо галопирующее сознание, сжатое узкими рамками темы диссертации. И лишь выкурив, уже не спеша, вторую сигарету и поднимаясь устало по еле освещенной лестнице со щербатыми каменными ступенями, я, кажется, понял — что именно.

Вприпрыжку преодолев оставшиеся лестничные пролеты, я влетел в зал и устремился к своему столу, по укоренившейся привычке стараясь производить как можно меньше шума. Я же не Архимед, право слово, чтобы носиться дезабилье по всему городу и пугать честной народ радостными воплями на мертвом языке… Видимо, перемещения мои оказались вовсе не такими бесшумными, как мне казалось, потому что Марк Самуилович посмотрел на меня с укоризной и сокрушенно покачал головой, но не сказал, естественно, ни слова. Я на ходу извиняющимся жестом приложил обе руки к груди и сделал вдохновенное лицо. Вести себя грубо или просто не обращать внимания я не считал для себя возможным, ибо уважал старика уже хотя бы за то, что он, пусть и тщетно, стремился найти оправдание — себе и времени своему. Большинство же его современников славословят людоедов и их государственный строй безо всякой попытки разобраться — а чем же страна людоедов была так уж хороша? Просто — «Долой!» или «Ура!» (смотря по какому поводу митинговщина), красные флаги в немощных лапках, портреты усатого Годзиллы и смачное оплевывание всех подряд. Впрочем, и их тоже можно понять — как страшно, должно быть, думать и сознавать, что прожил ты зря и что деяния твои и современников твоих будут потомками прокляты и преданы забвению. Не сознавать — проще… Тот же Марк Самуилович, насколько мне известно, на подобные демонстрации не ходит и кумачом не размахивает.

И дай нам бог под старость не искать оправданий своему прошлому…

Сев за стол, я включил тускловатую зеленую лампу и, быстро перекидывая в обратном порядке только что отсмотренные бумаги — не то… не то… не то… — стал искать.

Так… Рапорт помкомзвода Шмышкина о планомерном отступлении из Раздольного. Хотя какое там отступление! Я рапорт ротмистра Назарова о том же бое читал — чуть не помер со смеху: драп был первосортнейший, весь обоз красные потеряли и одно полевое орудие. А представили все операцией по завлечению белых в ловушку. Стратеги…

Опись реквизированного постановлением Комбеда в домах бежавших с колчаковцами селян-мироедов имущества и список деревенских активистов, сие имущество от Советской власти в безвозмездное пользование получивших… Да уж, «грабь награбленное». В действии. В скотстве своем неприкрытом…

Рапорт подпоручика Гришина о разгроме в Ново-Спасском подпольной типографии и расстреле без суда и следствия восьми подпольщиков, в том числе — двух женщин. М-да, тоже, конечно, не ангел в белой хламиде… Подпоручик после войны, как и множество бывших колчаковцев, оказался в Харбине, с поражением не смирился и погиб в двадцать втором году под Волочаевкой.

Опять не то: «…такие-то и такие-то, всего — пятнадцать человек, не вернулись в расположение полка из отпуска, в связи с чем прошу…». Понятно что «прошу» — найти басурманов и расстрелять к чертовой бабушке. Подумаешь, из отпуска не вернулись: весна же, пахать надо, а их — в дезертиры, да и к стенке… Диамат. Впрочем, потому-то эта война и зовется гражданской, что граждане одной страны изничтожают друг друга под корень без скидок на землячество и родственные отношения. А диалектика в том, что сами они считали себя гражданами разных государств: одни — Российской империи, а другие — РСФСР (сиречь — социалистического отечества. Которое в опасности). А друг друга и всех прочих и те и другие относили к безусловными врагами державы и законности.

Идем дальше.

Не то,… не то,… Стоп! Назад!

Хм… Документ как документ. В меру затертый и мятый, края — словно бы обгрызенные мышами… Совершенно стандартное донесение прекрасно мне знакомого по прочим аналогичным рапортам комиссара Отдельного пехотного полка 2-й армии товарища Ивана Макухи о разгроме отряда белых. Ну, разгромили — и разгромили, дело обычное. Судьба самого комиссара Макухи существенно интереснее, на мой взгляд. По окончании гражданской войны он, как и многие военные, поддерживал товарища Троцкого, за что и был сначала бывшими соратниками вычищен из партии, а затем, как теперь говорят федералы в Чечне, «зачищен». Впрочем, вычищавшие бывшего комиссара сподвижники из обкома и ЦК, равно как и «зачищавшие» бывшего троцкиста ребята из НКВД, пережили самого Макуху не надолго. Но он попал в первую волну репрессий, а потому был не так давно полностью реабилитирован и именем его назвали даже одну из городских улиц — кривой короткий переулочек на грязной окраине, поскольку улицы центральные, чистые и прямые, давным-давно были «заняты» более удачливыми и известными сотоварищами бедняги-комиссара. Прокатившееся же в начале девяностых по столицам цунами переименований до наших периферий добралась лишь в виде слабой зыби — пошумели как-то человек пятьдесят у стен тогда еще обкома, что неплохо бы, мол, проспекту имени одиозного товарища Ворошилова вернуть прежнее имя — Гильдейский, да и разошлись, не солоно хлебавши. Так и носит одна из центральных магистралей имя бесталаннейшего маршала русской истории…

Так что же в нем не так, в этом стандартном рапорте?

Я в десятый раз перечитывал текст. Ничего, вроде бы, особенного. Я подобных депеш уже сотни изучил, если не тысячи. И красные, и белые такие петиции по любому поводу пачками строчили, вон — половина архива ими забита, а еще и не все ведь до нашего времени дошло. Сколько сгорело в огне войны, сколько не добралось до адресатов, или, добравшись, пошло на солдатские цигарки, сколько истлело в неприспособленных для хранения бумаги сырых заплесневелых подвалах, а то и просто затерялось — при перевозке, при каталогизации, просто по разгильдяйству — один бог ведает…

Так… «…продотряд в количестве двенадцати штыков…» — многовато, кстати, обычно человек пять-шесть было, плюс пара комбедовцев. Местные мужички, надо полагать, с прожорливой новой властью делиться хлебушком не шибко спешили — «…направленный вчера в село Сычево, обнаружил в версте от села скрытно передвигавшийся конный отряд белогвардейцев силами до полуэскадрона». Это, стало быть, человек пятьдесят-шестьдесят. Повезло продотрядовцам, что вовремя заметили. «Посланный командиром отряда товарищем Бильке…», так…, так,… Ну, дело понятное: всю кавалерию в бой снарядили, до которой смогли дотянуться. Два эскадрона и разведвзвоз — это, приблизительно, двести сорок человек. Против полусотни белых. Была бы рядом какая-нибудь кавалерийская дивизия, а лучше — армия, и ее подняли бы по тревоге. Смелые ребята…

А товарищ Бильке, кстати, тоже личность весьма занимательная: интернационалист до мозга костей, не знавший ни любви, ни жалости ни к кому и ни к чему, кроме Мировой Революции, и относившийся к порученным ему партией мероприятиям с типично немецкой обстоятельностью — что дерево посадить на аллее героев возле школы имени себя, что беременную дворянку пустить в расход…

У Болека о таких, как сей обрусевший тевтон, есть горькое стихотворение:

Вкривь и вкось, расставляя кляксы,

Но учились большевики

По Евангелиям от Маркса,

Переписанным от руки.

Все познали, адепты истин,

И наганом крестили лбы —

Пыльношлемные евангелисты

Перманентной слепой борьбы.

Товарищ Бильке счастливо пережил все партийные чистки, как, впрочем, и многие другие деятели Коминтерна, воевал затем в Испании под началом Мате Залки, а потом, как и подавляющее большинство проигравших генералу Франко интернационалистов, завезенных в Испанию из Советского Союза в качестве контрабанды, был встречен на родной Советской земле угрюмой командой неприметных мужичков в серых гимнастерках… О дальнейшей судьбе этого ненемецкого немца почти ничего не известно — навсегда сгинул товарищ Бильке в возведенных при его горячем участии опутанных спиралью Бруно лагерях, как и не было его на белом свете…

И поделом. Ведь если даже всего лишь сон разума рождает чудовищ, то что же может родить кипение разума? К тому же — возмущенного… Так что пусть уж чудовища убираются в породившую их преисподнюю.

Бильке, как и его клонированные соратники, перебил во славу своего кровавого идола кучу народа только затем, чтобы быть принесенным тому же идолу в жертву. И это, пожалуй, вполне можно считать справедливостью и исторической предопределенностью. Кстати говоря, историческая предопределенность вообще страшная штука. Помните, у Маяковского: «По всему поэтому в глуши симбирской родился обыкновенный мальчик Ленин» (за дословность изложения не ручаюсь), а крейсер «Аврора» едва ли не единственным из кораблей эскадры адмирала Рождественского уцелел при Цусиме только для того, чтобы через тринадцать лет пальнуть по Эрмитажу…

В школе, в которой я учился, был, как и положено, «класс Славы» (в разных местах эти показушки именовались по-разному, но суть их от этого не менялась). В этом классе — прообразе и аналоге небольшого краеведческого музея — висел среди прочих и фотопортрет товарища Бильке. Интернационалист сидел на венском стуле, положив ногу на ногу, и были эти ноги обуты в фантастическую обувь: то ли ботинки до колен, то ли сапоги со шнуровкой. Смотрел наголо бритый по моде начала тридцатых функционер Коминтерна цепко и строго, а грудь его глухого френча «а ля Керенский» украшали два ордена Боевого Красного знамени, приколотые на розетки. Ордена он получил за Спасск и Волочаевку. И я часто смотрел на это фото и думал, что вот Антон Иванович Деникин, например, был ярым противником раздачи наград за победы в гражданской войне, которую почитал величайшим бедствием для России. Единственная награда, введенная в белой армии, носилась участниками Ледяного похода — собственно, этот «меч в терновом венце» и не являлся наградой как таковой, а был памятным знаком. В РККА же, напротив, ввели для отличившихся командиров именно орден, да еще и наградное оружие. Награждали, правда, не часто и действительно — за нечто победное. За Кронштадт, например. Или за подавление восстания голодных тамбовских крестьян. Или за разгром бывшего соратника и союзника Махно. Или за бездарно организованный и успешно проваленный поход против панской Польши (это к вопросу о декларированном Лениным самоопределении народов бывшей Российской империи). Да мало ли еще за что могла дать новая власть эмалированную цацку идейным борцам за представлявшееся им непременно светлым будущее. Спасибо вам, товарищи, — завоевали. Светлее не бывает. Без прибора ночного видения в этой стране теперь жить можно только с очень большим трудом. А эти самые приборы, образно говоря, имеются дай бог у одного процента населения. И жизнь ему, оному проценту, видится от того в зеленоватом свете. И с водяными знаками. Он-то, этот один процент, безусловно, в светлое будущее угодил. Спасибо тебе, Ильич…

Тихо, тихо, господа… пардон — товарищи марксисты! Не надо сучить ногами в праведном гневе, это рассуждение — всего лишь мое частное мнение. И я отнюдь при этом не претендую на истину в последней инстанции.

Кажется, я отвлекся. Продолжаю: «Ведомые революционным духом…». Ага, это, видимо, тем самым, что вдоволь набродился при Марксе по Европе… «…героические бойцы Красной Армии… разгромили осколки гнилого контрреволюционного отребья». Вот это патетика! Куда там кричащим газетным заголовкам… «Тщательный и пристрастный допрос… не дал никаких результатов по причине крайней враждебности контрреволюционного элемента. Решением Военно-Революционного Комитета пленные, не принявшие Советскую власть, которая есть счастье для всего трудового народа…» — ну ни фига себе загнул! Зато здесь наружу прорывается сам Макуха — не «товарищ» и комиссар, а просто Иван; живой человек, а не стоящий за строками сей реляции смутный образ в пыльном шлеме. Иван Макуха — малообразованный («Мы диалектику учили не по Гегелю», да?), шахтер с Украины, свято веривший в то, что новая власть действительно «есть счастье для всего трудового народа». По сути — искренне одураченный и не менее искренне обманывавшийся сам и обманывавший других. Впрочем, и это не более, чем мое сугубо частное мнение…

Да, так вот: «…трудового народа, были расстреляны». Что вовсе и не удивительно, не по домам же их отпускать, в самом деле, к бабам и хозяйству. Если бы по домам — война не была бы гражданской.

«Наши потери составили двадцать восемь человек убитыми и тридцать два человека ранеными». Ого! Почти паритет в потерях. Не застали, значит, белых врасплох.

Так, «вечная слава…», ля-ля-ля, «Комиссар Отдельного революционного пехотного полка…». Интересно, сколько раз в тексте встречается слово «революция» и его производные? Спрашивается: зачем нужно было по поводу и без повода его употреблять? Хотя словечко, согласен, звучное, не к ночи будь помянуто… Вероятно, частое повторение в данном случае — вовсе не «мать ученья», как нам вбили в школе, а нечто вроде допинга, необходимое самой Революции для того, чтобы ее неофиты не забывали, кто они есть и для чего сжигают себя в горниле братоубийственной войны. А может, это нечто вроде кодового слова, необходимого зомби в качестве команды «фас!» для бездумного исполнения самых идиотских и кровавых распоряжений кукловода…

Кто-то хорошо обратил внимание на подобный же экзерсис: Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина. Это ж надо было такое наворотить! Масло масленое маслом по маслу в честь масленицы. Вот ведь бредятина-то какая!

«…Иван Макуха.

…июля 1920 года»

И все. Иван Макуха, июль двадцатого…

Июль двадцатого.

Июль…

Июль?!

Позвольте! Но ведь фронт к этому времени проходил уже верстах в полутораста или даже двухстах восточнее этого самого Сычева и, стало быть, взяться здесь отряду колчаковцев было попросту неоткуда!

Вернее, уже не колчаковцев, конечно, поскольку сам Александр Васильевич был расстрелян (разумеется, не просто так, а более чем законно, по решению Военно-Революционного Комитета) еще 7-го февраля этого же 1920-го года. Поэтому скажем более общо: белых. Это не так уж и принципиально, но предпочтительнее все-таки во всем соблюдать точность…

То есть, подобный полуэскадрон белых, конечно же, вполне мог здесь появиться. Но на пару месяцев раньше: в марте, в апреле, возможно даже в мае. Но никак не в середине лета, когда вся деятельность местных гарнизонов Красной армии сводилась в основном к отлавливанию отставших от своих частей и надолго заплутавших по тайге одиночек, да арестам и расстрелам прятавшихся по чердакам раненых, которых местное население стало сдавать победителям оптом и в розницу, частично — по причине действительного сочувствия большевикам, а по большей части — из примитивного страха перед всесильной ЧК, быстро и однозначно определившей меру вины любого и каждого за укрывательство и недонесение…

Мера была страшной — и испугались матерые крепкие сибирские мужики, в одиночку ходившие на медведя, плюгавеньких вчерашних студентов в кожаных, перечеркнутых ремнями, куртках и с кусками льда в холодных безэмоциональных глазах; и побежали к ним, к плюгавым, с информацией — истинной и ложной; и стали воспитывать Павликов Морозовых в детях своих и внуках своих; и пошли дети и внуки их по стопам их; и побежали они к тем же, в коже, с доносом в руке и праведным огнем в сердце. Но уже не на раненого офицерика или пьяного соседа был настрочен тот донос аккуратным пионерским почерком в ученической тетради в косую линейку, а на породившего и воспитавшего сие чадо родителя…

До сих пор, кстати, бегают. Не иначе — по привычке.

А еще в это время, летом 1920-го, гоняли по всей округе ватаги приходящих из Манчжурии и Монголии бандитствующих казаков. Но если бы обнаруженные бдительным немцем Бильке белые были казаками, товарищ Макуха, я уверен, так и написал бы: «казаки», потому что это, знаете ли, совершенно разные вещи — казаки и, скажем, просто кавалерия. Теперь, по прошествии многих десятилетий, мы данной разницы можем и не узреть, но для современника она была столь же очевидна, как для нас — разница между спецназом ГРУ и узбекским стройбатом. Так что, поскольку комиссар не написал «казаки», значит…

Значит — что? Значит, отряд в пятьдесят шесть сабель был осколком какого-либо соединения бывшей колчаковской армии. Но откуда ж здесь-то, в это-то время?!

Я мог наизусть назвать даты многих боев и стычек, проходивших недалеко от колеи железной дороги, номера или наименования частей, принимавших в этих боях участие, а так же ориентировочное количество потерь с обеих сторон — и точно знал, что к июлю не было в районе Сычева сил, способных дать полноценный бой регулярным частям 2-й армии Дальневосточной Республики. А имел место, судя по немаленьким потерям красных, именно полноценный бой, а не, скажем, перестрелка, простой огневой контакт или же, к примеру, банальное «избиение младенцев». В смысле — партизан из «зеленых» или каких-нибудь прочих мародеров…

И появиться этот полуэскадрон белогвардейцев мог только с юга, из тайги, потому что на западе, севере и востоке — забитая воинскими эшелонами железная дорога, а там, где нет эшелонов — сочувствующее, в большинстве своем, Советской власти население: железнодорожные рабочие, демобилизованные по ранениям красноармейцы, бывшие партизаны… Но на юге — тысячи и тысячи квадратных верст глухой тайги, без жилья и дорог. Ну, или почти без дорог и жилья, а людям и коням, между прочим, свойственно кушать. И сие означает, что вполне можно ориентировочно прикинуть маршрут движения отряда через редкие населенные пункты.

Я достал рукописную карту района, тщательно перерисованную мной со старой, еще дореволюционной. На ней, разумеется, не было многочисленных поселков имени Ленина, Кирова, Дзержинского и прочих адептов Мировой Революции, равно как и всевозможных местных героев гражданской войны. Вот село Сычево, например, теперь именуется «Город Лазо». Именно так — в два слова и оба с большой буквы. Хорош бы я был, если бы пытался привязать события почти восьмидесятилетней давности к карте с Городом Лазо в качестве ориентира. Хотя в последнее время таких, с позволения сказать, историков — пруд пруди. Они запросто помещают древний Вавилон в современный Библос, а то и похлеще — в дельту Нила, к примеру, сунут. Понятно, что они мнят себя историками с большой буквы и с географией поэтому не дружат, но так-то уж за что… Бедные, бедные ассирийцы и прочие месопотамцы, небось, всем скопом в гробницам своих ворочаются да стенают горестно… И ведь ничего: публикуются оные господа историки многотысячными тиражами. Учебники пишут. По телевизору выступают. А взоры у них завсегда такие задумчивые-задумчивые… Не иначе, напряженно размышляют: а не пихнуть ли, скажем, тот же самый многострадальный Вавилон куда-нибудь… э-э… ну, в Мексику, к примеру, а? К ацтекам поближе, а? И не обозвать ли его при этом на всякий случай Атлантидой, а самих ацтеков — атлантами, а? А что — и то и другое на буковку «А» начинается, вполне достаточное, по нынешним временам, обоснование для возникновения рабочей гипотезы…

Да, получается, что вполне могли эти полсотни белых пройти по тайге: вот отсюда, например, и вот сюда, через Сенчино, Егоровку и дальше на восток… А по другому — никак, с голоду перемерли бы, они же солдаты, а не охотники, да и лошади — не белки, шишками питаться не приучены. И все равно — как-то это все сомнительно…

В общем, резюме следующее: белых здесь в это время быть не могло. Но ведь имеется совершенно недвусмысленный рапорт о их уничтожении — вот он — стало быть, были. Что ж, возможно и такое, а уж в войну-то тем более. Он шел на Одессу, а вышел к Херсону — в смысле: к Сычеву вышел — в засаду попался отряд…

А откуда он, кстати, вышел? Ведь если этот полуэскадрон два или больше месяца бродил где-то глубоко в тылах красных, пусть даже и в тайге, значит, кто-то его туда послал, это же армия, а не племя ирокезов, где захотел — пошел за скальпами, захотел — огненную воду хлебаешь. Ведрами… А поскольку в тылах — могли случаться стычки, то есть: потери. То есть изначально отряд мог быть больше. Раз в несколько. А никаких упоминаний ни о засылке в тылы большевиков, скажем, кавалерийской дивизии, полка, эскадрона или даже полуэскадрона, ни о боях южнее или юго-западнее Сычева, откуда этот отряд появился, в предшествующие два-три месяца я что-то не встречал. Впрочем, как я уже говорил, документы могли и не сохраниться.

Собраться же из отставших от своих одиночек, как это бывало, например, с попадавшими в окружение бойцами Красной армии на первом этапе Великой Отечественной, этот отряд не мог, потому что, в отличие от Отечественной, не достигали здесь силы конфликтующих сторон такой концентрации. Да и пространства не те, на наших просторах целый армейский корпус может затеряться и никогда в населенные места не выйти, а не только отдельно взятые солдатики… За всю гражданскую в регулярных частях и соединениях, между прочим, и у белых и у красных служило всего около восьмисот тысяч человек, причем большинство из них — в европейской части бывшей Российской империи. Остальные же вооруженные формирования относились преимущественно к партизанам и прочим анархистам и действовали то за одну, то за другую сторону. Но гораздо чаще — против всех.

В итоге получается: то не мог, это не мог, но откуда-то же они здесь вдруг появились, эти полсотни колчаковцев? Очень интересно. Архиинтересно, батенька, как сказал бы один известный людоед-мечтатель…

ГЛАВА 3

Спал плохо. Снились мелькающие в тумане сизые тени верховых с проблесками серебра на плечах… Снилось мне залитое яркими солнечными лучами бескрайнее поле и бродили по нему оседланные кони без всадников… Потом снова снился сумеречный — то ли рассветный, то ли закатный — бор. Но уже мертвый и недвижимо-пустой…

Пробудился я вполне самостоятельно, задолго до звонка будильника. За окном едва синели утренние сумерки, точь-в-точь как в странном давешнем сне. Ай-яй-яй, как же нехорошо-то, зацепила ненужная проблемка пытливым ум…

И ведь не имеет этот эпизод давно отгремевшей войны ну совершенно никакого отношения к моей непосредственной научной теме, на доработку которой в смысле копания в источниках у меня, кстати, всего один денек и остался. Но просто взять и пройти мимо, отказавшись от попытки объяснения случайно обнаруженного странного факта, я уже никак не мог.

Вообще-то, у меня так частенько бывает: попадет заноза какая-нибудь — и не мешает вроде бы, и иных заноз, покрупнее и посаднящей, за глаза хватает — ан нет, пока с этой, маленькой, не разберусь, никак не могу идти дальше. Между прочим, именно так и совершаются многие открытия, в том числе и исторические. Правда, для девяносто девяти с большими сотыми процентов населения земного шарика ничего они не значат и не стоят. Эти девяносто девять с сотыми процентов и не услышат-то о этих открытиях никогда. Но в одной отдельно взятой научной дисциплине, и даже не в ней самой, а лишь в какой-то ее составляющей, это малюсенькое открытие способно вызвать форменный переворот, опровергнуть или, наоборот, подкрепить пару-тройку рожденных маститыми учеными мужами солидных теорий, положить начало новому научному взгляду и породить не одну острейшую дискуссию. И будут в сих дискуссиях среброкудрые корифеи с эспаньолками оные кудри и бородки, образно говоря, выдирать друг у друга с корнем, оспаривая или признавая то самое малюсенькое открытие и делая его, таким образом, либо революционным событием, либо некомпетентным поползновением.

И хотя ни на какое революционное поползновение я вовсе не претендовал, за пятнадцать минут до открытия архива уже топтался под узкой стрельчатой аркой главного входа, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, заспанный охранник в пятнистой камуфляжной куртке (примета времени!), точный клон вчерашнего, откинет металлическую скобу с заиндевелых алюминиевых поручней и я смогу взлететь на шесть лестничных маршей, привычно вдохнуть затхлую пыль тихого зала и попытаться сделать свое маленькое открытие. Не для славы, нет, и не для того, чтобы многомудрые корифеи лишали друг друга растительности в ученых баталиях. Оно и открытием-то останется только для меня… Но и не корысти ради, ибо недостойно исследователя прельщаться манящим блеском Золотого Тельца. И пытаться восстанавливать истину я буду лишь для себя. Для собственного самоутверждения в своих же глазах, если угодно… Слишком высокопарно, друг мой! — фыркнул внутренний цензор. — Попроще надо быть, попроще. А то ведь не поймут тебя люди… Если захотят понять — поймут. А попроще, как известно, у нас только дубли бывают…

Итак: что мне известно? Немного мне известно, прямо скажем. Знаю я дату и место разгрома небольшого, в полсотни штыков, отряда белых. И догадываюсь о вероятном направлении их продвижения к своей гибели. Маловато, конечно, исходных данных.

Но, с другой стороны, не так уж и мало. Потому что я — историк, хоть и плохонький, без регалий — и умею не только строить гипотезы, но и искать факты, их подтверждающие. Или опровергающие. Тут уж — как повезет. В конце концов, история — не физика, где если «эм-жэ-квадрат», то обязательно «пополам». В исторической науке многое зависит от сохранности источников, умения их читать и, особенно, личностной точки зрения на сохранившиеся. Вот к примеру: разгром боевой организации эсэров. Одни историки клянут Азефа, другие — превозносят способности тайной полиции. Объяснять, кто из них к какой исторической школе принадлежит, надеюсь, нет нужды. Правы при этом и те и другие, а истина, как обычно, лежит посередине. Или, что тоже нередко случается, попросту тонет под грузом различных «правд»…

Берем за исходную, что для нашей гражданской войны (как, впрочем, и для североамериканской) было характерно передвижение больших масс вооруженных людей вдоль немногочисленных веток железных дорог: вопрос коммуникаций, знаете ли, автотранспорта фактически не было, а лошадей на всех не напасешься. Поэтому, кстати, во многих глухих таежных поселениях еще до конца двадцатых годов ведать не ведали, что царя больше нет. Пока не стали вокруг этих поселков зоны строить.

Отсюда следует, что искать отправную точку движения моего отряда нужно именно в районе единственной в этих краях одноколейки, проходившей восемьдесят лет назад ровно с запада на восток. Как и сейчас, впрочем.

Место — западнее Города Лазо, то есть — села Сычево, верст на двести-триста, исходя из даты боя. Время — месяца за два-два с половиной. Документы — вот они, на столе лежат. Поехали.

Не то…

Не то…

Опять не то…

Не то…

Снова не то…

А вот это похоже… Но — нет. Тоже не то: отряд в шестнадцать сабель, за фуражом… Успешно вернулись, о чем и рапорт имеется…

О-ох, надо сходить покурить, а то совсем спина не разогнется…

Сходил, покурил. Булькало в туалете пуще прежнего, а под криком души «Хочу Нинку!» какой-то инертномыслящий субъект криво приписал: «И я тоже». Похоже, приархивные имбицилы пополнили свою популяцию новым коллегой… Выпил в буфете «натурального кофея» с суховатым прозрачным бутербродом, привычно отказавшись от коварных салатиков-винегретиков добрейшей Анны Генриховны, и продолжил изыскания.

Не то…

Не то…

Не то…

И только уже под вечер, когда даже архивный долгожитель Марк Самуилович со мной раскланялся и стал собираться домой, а от беспрерывного вглядывания в слепые строчки желтых архивных документов мелкие буковки муравьями разбегались перед глазами — словом, в тот час, когда я совсем уж было отчаялся что-либо отыскать и всячески ругал себя за потраченное впустую столь необходимое время, богиня Фортуна вдруг смилостивилась надо мной и вместо зада (пусть даже и по-женски приятного) явила мне свой если и не анфас, то, как минимум, полупрофиль: просматривая очередную стопку штабных донесений, я наткнулся на информацию, которая, похоже, напрямую касалась интересующего меня вопроса.

Это было написанное от руки (судя по отсутствию ошибок — штабным писарем) донесение за подписью некоего комиссара с совершенно крестьянской фамилией Сапкин. В документах более позднего периода оная фамилия мне не встречалась, из чего я сделал вывод, что комиссар вскорости был либо убит, либо переведен на другой участок революционной борьбы.

В неплохо сохранившемся весьма пространном сообщении, адресованном в политотдел дивизии (командиры писали своему начальству, комиссары — своему, а документы, проходящие по линии партии всегда хранились бережнее), товарищ Сапкин доводил до сведения вышестоящего начальства, что при занятии передовыми частями его, комиссара Сапкина, пехотного полка станции Узловая, были понесены такие-то потери на дальних подступах, такие-то — на ближних, а сам поселок был взят наступавшими ротами фактически безо всякого сопротивления, ежели не считать таковым попытки одиночек и небольших групп белогвардейцев постреливать с чердаков и из подворотен. Далее извещалось, что непосредственно на станции был совершенно уже без боя захвачен эшелон в составе паровоза, штабного вагона, двух переоборудованных под казарму «теплушек», вагона для перевозки лошадей, товарного вагона (пустого) и одной открытой платформы со стоявшими на ней двумя расчехленными трехдюймовыми полевыми орудиями.

Вот! Именно эта несуразность и заставила меня обратить особое внимание на эту в общем-то обычную победную реляцию: две теплушки — это больше сотни солдат, артиллерийские орудия расчехлены — стало быть, готовы к бою. А боя-то никакого и не было! Вот и товарищ Сапкин пишет: «…не встретив ни малейшего сопротивления…»

Куда же тогда подевалась целая рота колчаковцев? Драпанула, не приняв боя? Не в характере, хотя бывало, конечно, и такое. Бывает — и гвардия бежит, сломя голову… Но тогда — куда эта рота драпанула? На восток, пешком по колее — так красные все одно догнали бы. Тогда — в тайгу? Оказались бы в тылах противника и рано или поздно были бы отловлены. Не красными, так «зелеными». С гарантированным летальным исходом. И потому оба варианта — глупее не придумаешь. Значит, не драпанули, а планомерно отступили. А пустой товарный вагон говорит о том, что отступили, спасая какой-то груз, причем груз очень и очень ценный, поскольку его не взорвали вместе с эшелоном, что было бы, честно говоря, гораздо проще, а, реквизировав под расписку подводы у местного населения, о чем так же упоминает велеречивый комиссар, предпочли исчезнуть в тайге. Со слов станционных аборигенов, лишившихся колесного транспорта, товарищ Сапкин далее сообщает, что колчаковцы загрузили телеги снарядными ящиками, на основании чего делает следующий вывод: «…полагаю, белые вывезли со станции небольшой запас артиллерийских снарядов».

Ну конечно же «небольшой», дорогой ты мой товарищ комиссар! Разве же мог ты написать, что жлобы-белые в действительности вывезли целый вагон, то есть фактически — боезапас на сутки стрельбы двухорудийной батареи! Да тебе бы за такое дело по законам военного времени знаешь, что сделали бы? Знаешь. А потому срочно надо покаяться.

И комиссар послушно кается, бия себя в пролетарскую грудь пролетарским же кулаком: «…в виду больших потерь и крайней усталости личного состава организовать преследование контрреволюционной банды не представилось возможным. Высланные на следующее утро разъезды следов обоза не обнаружили». Три ха-ха! Следы, скорее всего, конечно же обнаружили, потому как большой медлительный обоз — не булавка, но доложить об этом — значило бы догонять, подставляться под пули… Дур-раков нет, как говаривал Буратино.

В общем, роту белых с вагоном огнеприпасов комиссар, попросту говоря, прошляпил. Между прочим, бескомпромиссные товарищи по партии — вроде грозного немца Бильке — вполне могли своего незадачливого коллегу Сапкина за это дело поставить к стенке, поэтому-то он и не фигурирует в более поздних событиях.

А потом из штаба 2-й армии Дальневосточной Республики пришел приказ не снижая темпов и не считаясь с потерями продолжать успешно начатое наступление. Полки красных, сметая на своем пути остатки Империи, девятым валом покатились на восток и про исчезнувших белых как-то забыли: подумаешь, вагон снарядов. Их тогда составами и складами захватывали, так что было бы о чем сожалеть…

Удивительно другое. Комиссару Сапкину, судя по всему — обычному пролетарию из фабричных или из разагитированных в семнадцатом году солдат, вряд ли читавшему что-либо кроме «Капитала» (для души на сон грядущий) и приказов из вышестоящих штабов и Военно-Революционных Комитетов (по обязанности), вполне простителен легкомысленный вывод о характере вывезенного с Узловой груза. Но как такую вопиющую глупость не поняли в тех самых вышестоящих штабах его более мудрые товарищи? Разве только — халатность, горячка боев, большой объем победных донесений, а то, глядишь, и скрытая измена… Ведь, кажется, куда как просто понять, что озлобленные поражениями белые, имея два исправных артиллерийских орудия и вагон снарядов, скорее всего использовали бы их по прямому назначению, а именно: молотили бы шрапнелью без перерыва наступающие цепи красных на дальних и ближних подступах. А то, что не успели бы расстрелять, просто взорвали бы вместе с эшелоном и железнодорожными путями, не дав противнику захватить в качестве трофея огневой запас, чего уход в тайгу, кстати, не гарантировал, а заодно и максимально затруднив продвижение большевиков на восток. Так, между прочим, обычно и происходило, если только подпольщики всякие колчаковцам планы не ломали, что тоже частенько приключалось… Я уж не говорю о том, что ни один нормальный боевой офицер не поставит вагон со снарядами между «теплушками» для солдат.

Из всего вышеизложенного я сделал один вполне логичный вывод, полностью, правда, повторивший версию комиссара о том, что белые увели в тайгу обоз, чтобы обезопасить груз из брошенного на Узловой эшелона. Но я был категорически не согласен с товарищем Сапкиным в его оценке характера данного груза. Это, разумеется, были никакие не снаряды.

По вышеизложенным причинам это не были так же ни патроны, ни винтовки, ни пулеметы, ни запчасти аэропланов, ни прочая военная дребедень.

Но что же тогда это было?

Днем я могу работать только механически: читать, искать необходимую информацию, делать выписки и формулировать промежуточные итоги изысканий. Но вот мыслить, обобщать и экстраполировать у меня получается исключительно ночью, когда за окном тихо, не мешает ни радио, ни телевизор, ни истошные вопли младенца в квартире наверху. Поэтому сейчас, в третьем часу ночи, я сидел на кухне, пил очередную кружку крепкого растворимого «Ориноко», который предпочитал прочим сортам в основном за его дешевизну, и перечитывал сделанные в архиве записи, пытаясь найти погрешности в своих рассуждениях.

И найти их не мог.

Теперь я точно знал, что именно увезли белые в тайгу в зеленых снарядных ящиках.

Обычно, когда я читаю какой-нибудь шибко приключенческий роман и дохожу до слов «…на третий день после отъезда из Москвы я наткнулся на золото инков», или «…я широко держал свой объемистый карман, а золото партии текло в него рекой», или, скажем, «…клад старика Флинта отыскали бомжи в подвале соседней хрущобы», я презрительно морщу свой не слишком патрицианский нос: опять, мол, байки про золото… Но ведь книги — всего лишь зеркало жизни! Возможно — кривоватое и мутноватое, но все же — зеркало. А в жизни этот мягкий металл, как и прочие благородные металлы, служил, служит и долго еще, уверен, будет служить мерилом достатка, общественного положения и, соответственно, возможностей. Кстати, отсюда следует интересный вопрос к благородным людям: может ли считаться благородным человек, убивающий другого, не менее благородного, человека ради обладания благородным металлом?…

Не знаю на счет «может ли считаться», но то, что может убить — вне всякого сомнения. И не просто «может», но и, что печальнее всего, постоянно это делает. Собственно говоря, все войны, хоть осаду Трои возьми, хоть все три Пунические, хоть Крестовые походы, а хоть и нашу гражданскую, велись только с одной целью: завладеть возможно большим количеством сего «презренного металла» или иных соотносимых с ним ценностей. И в наши дни ровным счетом ничего не изменилось: с не меньшим упоением продолжаем воевать, например, за «черное золото», за нефть, то бишь. И мы, и американцы, и прочие моджахеды. А громкие идеологизированные вопли властьпредержащих о том, что «Вернем Елену ахейцам, пока не постарела!», или что «Карфаген должен быть разрушен!», или что «Освободим гроб Господень», или «Свобода, равенство, братство!», или — посвежее — «Мочи в сортире!» — есть не более чем красивый лозунг, этакий манок для масс, совершенно необходимый для того, чтобы эти массы вполне добровольно, охотно и резво полезли в мясорубку. И массы, кстати говоря, с восторгом лезли, распихивая локтями соседей, теряя на тернистом пути воплощения в жизнь очередного светлого лозунга руки, ноги и головы, прыгая на амбразуры и ныряя со связкой гранат под танки. И обиднее всего, что этот героизм — настоящий героизм и истинное самопожертвование — вызывающий огромное уважение и слезы ярости, был героизмом вынужденным, то есть — героизмом отчаяния. Потому что нормальное государство с нормальной армией тот самый ДОТ или танк подавило бы артиллерией, а не бросало на самоотверженную, но по сути своей — глупую смерть своих лучших сыновей… А наше — бросало. Охапками. И покрывалось смердящими гекатомбами, ровными прямоугольниками солдатских кладбищ и просевшими курганчиками разбросанных по болотам всей Европы безымянных братских могил. А случайно выжившие до обморока радовались копеечным пестреньким железкам, приляпанным на грудь, на шею, на задницу, а то и вовсе — посмертно… И во всю мощь простреленных легких славили убивавших их вождей. И плакали от счастья, получив дармовые костыли «от благодарного отечества» — как же, как же, помнят, заботятся, дай им бог здоровьица… И показывали звеневшие медальки детям. И завещали им резвее отцов и дедов лезть в мясорубку, если труба позовет. И выросшие дети лезут — и гибнут. Гибнут безусловными героями, в очередной раз брошенные на плюющуюся огнем амбразуру пожалевшим дорогой артиллерийский снаряд государством. Но и они, если уцелеют, будут учить той же беззаветной глупости своих детей… А стоящие у ручки мясорубки патриции, генералы Церкви, партийные товарищи с дореволюционным стажем и нынешние «друзья народа» — то бишь, Государство, потому что «государство» и «народ» суть разные вещи, в каком-то смысле они даже антиподы — делили и делят куш.

Ибо, как сказал поэт: «…пряников сладких всегда не хватает на всех».

…В общем, по всему выходит, что колчаковцы увозили с застрявшего на Узловой эшелона то самое вездесущее «яблоко раздора». Золотишко, то есть. Ну, может быть, не именно золото в смысле «бруски металла желтого цвета», а какие-то его эквиваленты, иначе говоря — ценности. Драгоценные металлы, монеты, слитки, камни (разумеется, я имею в виду не булыжники, а самоцветы, или как там они именуются), утварь какую-нибудь церковную, парчу, пурпур, шкурки беличьи, акции, в конце концов… впрочем, нет, акции — это, скорее, к нашим временам и к нашим воришкам… В общем, что-то, на что можно поменять или за что можно приобрести много всяких нужных и красивых вещей: еду, обувь, одежду, женщин, славу, оружие, армию, любовь граждан, лояльность соседей…

Товарищ комиссар Сапкин до этого не додумался и додуматься не мог — по той причине, что вряд ли в жизни своей держал в руках что-либо крупнее ассигнации в десять рублей, а пролетарское бытие, как известно, подразумевает не очень развитое сознание (не без исключений, разумеется). Он просто не в силах был себе представить такого количества золота: товарный вагон, два десятка телег, бог знает сколько ящиков, как не может обычный человек, наш современник, реалистично представить пятимерное пространство.

А я могу. Ну, не пятимерное пространство, конечно, а вагон золота. Потому что — историк, и знаю, что в гражданскую войну оно по всей Руси не то что вагонами — эшелонами каталось. Как и в наши дни, впрочем. Только теперь без вагонов обходятся. Теперь для этого компьютер есть. И Интернет. И оффшор всяческий. И лобби в парламентах всех мастей, от Государственной Думы Российской Федерации до Палаты Лордов хутора Свинопуково. Потому что нет на белом свете ничего принципиально нового — все уже было когда-то. Потому как неизменна людская сущность, а меняется только календарная дата, внешний антураж и место действия…

А поскольку имелось много фактически бесхозного золота, имелось, само собой, и множество людей, его стороживших и прятавших (на свои меркантильные нужды, естественно), и было еще больше людей, за ним охотившихся, и одни убивали других, чтобы — концы в воду, и находили оставшиеся без хозяев ценности, и перепрятывали, и в свою очередь погибали, открывая дорогу все новым и новым страждущим. И становилось это золото из желтого — алым. Пурпурным. От крови, за него пролитой…

С завтрашнего дня архив закрывают на месячные каникулы, чтобы привести в порядок «Дела», переснять на микрофильмы обветшавшие документы, рассортировать описи, дать отдохнуть Анне Генриховне, откачать воду из туалета и осуществить прочую необходимую для существования и деятельности архива работу.

Месяц! Целый месяц мне придется, изнывая от нетерпения, исправно ходить на работу, водить по полупустым залам родного музея группы ничем не интересующихся насильно сюда загнанных школьников.

И ждать.

Вообще-то, я люблю свою работу. Люблю водить экскурсии, рассказывая о вещах неизвестных и о вещах вроде бы и известных, но если представить их в каком-то новом ракурсе, становящихся вдруг совершенно новыми и непознанными. И еще за то, что работа эта научила меня ощущать живую связь времен: действительно, я чуть ли не физически чувствую эту незримую нить. Когда сижу в полутемном зале архива и перелистываю ветхие листы дневников, приказов, хозяйственных записей и писем людей, давным-давно ставших тенями, я начинаю слышать их голоса — живые, спорящие, прокуренные мужские и нежно-томные женские. Я участвую в их дискуссиях, разрешаю их споры, восторгаюсь их наивными, но искренними стихами, их трепетным («…и истинно скучаю по Вам, друг мой, Никитушка…», «…люблю и безумно хочу быть подле Вас, Душа моя, однако обстоятельства службы моей таковы, что…») отношением и неподдельным интересом друг к другу — без лицедейства, фальши и клишированных пошло-безграмотных оборотов современной речи и переписки («…короче, братан, я тута типа влетел конкретно, в натуре…»), вызывающих лишь недоумение и брезгливость…

Чем больше вчитываешься, чем больше узнаешь деталей, тем более осязаемым становится прошлое.

Вот за эту-то чудесную возможность прикоснуться к источнику чистых чувств я с легкостью терплю и нудных, поразительно инфантильных, но очень хитрых и чутких к «кресельным» переменам околомузейных бюрократов, данных мне судьбой в начальники, и весьма скромную зарплату, и рассеянное невнимание школьников («Обратите внимание на этот гобелен…» — «Во, блин, маузер! Круто!»), из которых одна половина не внимает, потому что вообще мало чем интересуется, кроме попсы и «продвинутого» пива, а другая ничего не слышит принципиально, потому что твердо знает свое место в будущей жизни — место топ-менеджера, адвоката, банкира, хозяина и т. д. и т. п., а посему, по методе мистера Ш. Холмса, не желает перегружать свой «чердак» (сиречь — голову) избыточной и, по ее, этой половины, твердому убеждению — нерациональной информацией.

Мои же слабые попытки доказать, что люди культурные, к каковым, кстати говоря, они себя соотносят безусловно, кроме узкопопсовых или узкопрофессиональных знаний должны обладать еще и познаниями общими, то есть элементарной эрудицией, вызывают в них протест. Подчас — яростный… «Вы ничего не понимаете. Вы покушаетесь на нашу свободу. Я буду жаловаться в Гаагский трибунал!». Про Гаагский трибунал они все знают, но если спросить у них, что такое, к примеру, «Му-му», они с уверенностью ответят, что это ни что иное, как любовный роман Антона Павловича Достоевского, где в конце цирковая собака под поезд бросилась…

Разумеется, я несколько утрирую, потому что все люди разные, а дети — особенно. Просто я упрощаю. Для наглядности.

До музея я некоторое время проработал в школе — обычнейшей районной очень средней общеобразовательной школе. Но сбежал оттуда. И первая из причин — именно в этих акселератствующих недорослях. Возможно, я плохой педагог, то есть даже наверняка плохой, но я не мог — или не хотел — понять и принять их правду и образ мыслей, потому что мысли эти, взращенные статичными японскими мультсериалами, телерекламой и выхолощенными учебниками по гуманитарным предметам, представлялись мне на редкость убогими. И чтобы принять их, мне пришлось бы перестать быть собой, или же остаться собой, но лицедействовать, что, на мой взгляд, еще хуже. А они не хотели правды моей, надо полагать — по тем же причинам. Конечно же, я ни в коем случае не хочу сказать, что они хуже меня или дурно воспитаны, ни-ни! Просто они — другие. У нас разное видение мира, словно они прилетели с Марса… Или нет — с Марса-то как раз я прилетел, а они — насквозь земляне. И все это притом, что разница между нами — какие-то жалкие несколько лет…

Ой, как-то я это слишком все выспренне загнул. Но тогда я именно так все и ощущал, потому что был молод и рьян, а молодость предполагает бескомпромиссность суждений. К тому же сильные эмоции требуют сильных слов для своего выражения. И в этом я, наверное, ничем не отличался от собственных учеников.

Сейчас-то я вполне сознаю, что был глубоко не прав и просто пытаюсь оправдаться, в первую очередь — перед собой. Поработай я подольше — мы наверняка друг друга прекрасно бы поняли. Но подольше я не поработал еще и по другой причине.

Что касается этой второй причины, которую, пожалуй, стоило бы обозначить как первую, то она банальна и стара, как мир: женщины. Но не в том смысле, в каком вы подумали, а вовсе даже наоборот. Дело в том, что в современной школе учитель-мужчина встречается реже, чем самородная платина на просторах Средней полосы (я, понятно, не беру в расчет вечно поддатых трудовиков и вышедших в тираж физкультурников). А если он все же встречается, то жизнь оного бедняги представляет из себя сущий ад благодаря массированным атакам женской (естественно — подавляющей) части педагогического коллектива. Данные атаки обусловлены тем, что половина этого самого коллектива пребывает в состоянии незамужнем и, разумеется, всячески стремится данное положение вещей изменить — и не верьте, когда кто-то из них говорит, что «ей мужчина ну ни капельки не нужен», такой феминизм лишь от безысходности проистекает — а вторая половина если и замужем, то, как правило, за таким, что уж лучше бы его не было вовсе. Последствия для учителя-мужчины — самые что ни на есть плачевные. Особенно же потому, что при поистине громадном изобилии разномастнейших представительниц алчущего ласк женского пола, бедолага не имеет возможности никому отдать предпочтения, даже если и очень хочется, ибо в противном случае обделенные вниманием школьные матроны его быстренько скушают. Без соли и специй.

Так вот и я — промучился всеми известными фрейдовыми комплексами целый учебный год, а потом позорно дезертировал. В городской краеведческий музей. Оказалось не намного лучше в смысле постоянного общения с тинэйджерами, но зато женщин в коллективе — не более половины. Все-таки попроще…

Я очнулся от раздумий — докуренная до фильтра сигарета обожгла пальцы. За окном было тихо и темно, горели только редкие оконца в доме напротив, да единственный на весь двор фонарь ронял конус тусклого света на чью-то припаркованную возле детской площадки побитую «копейку» и глухо взлаивала где-то за домами басистая псина-полуночница. Я мельком пожалел ее хозяев и соседей, потянулся, посмотрел на часы, включил газ под чайником со свистком и засыпал в подаренную мне Катей на день рождения огромную кружку (Миша назвал ее «сиротской»), очередную порцию кофе — спать все равно не хотелось.

Целый месяц мне надо ждать, прежде чем я смогу убедиться в правильности своей догадки, ибо любые умозаключения, если они хотят получить право на существование, должны обрасти подтверждающими их фактами. И моя гипотеза — отнюдь не исключение. Логические выкладки безусловны и стопроцентно верны лишь для меня, потому что построены в основном на моих знаниях и интуиции, причем на интуиции — в большей мере. Так что, чем больше будет фактов-фактиков, тем лучше. Я же не из этих… мудрил, которые бедный Вавилон с места на место перебрасывают…

Утро выдалось серым и безрадостным. Пружинная стрелочка заоконного термометра упорно стремилась к нулю: к городу на цыпочках подкрадывалась весна.

Утро, как известно, вечера мудренее, поэтому мои вчерашние архивные изыскания, равно как и полночные умозаключения, уже не казались мне столь непогрешимыми и бесспорными. Наверное потому, что любую подобную ситуацию обычный — наподобие меня — серый гражданин, родившийся и получивший воспитание в такой стране, как наша, воспринимает скорее как сказку, как сцену из лихого голливудского блокбастера, нечто вроде первых десяти минут из саг о приключениях доктора Индианы Джонса, а вовсе не как реальный шанс поймать за яркие перья порхающую перед самым его унылым носом Жар-птицу. От того-то чаще всего эта самая птичка, изрядно намахавшись крыльями перед означенным инертным гражданином, в конце концов улетает восвояси и оставляет свое пышущее жаром хвостовое оперение в руках граждан менее серых и задумчивых, но зато более цепких и не боящихся об оные перья обжечься…

Сегодняшний день был субботним, но я, как обычно, отправился на работу, потому что выходной у нас, как и в большинстве музеев, приходится на понедельник, дабы в дни воскресные жаждущие приобщения к сокровищнице мировой культуры сограждане имели возможность запросто провести свой досуг не только на приподъездных лавочках, почитывая журнальчик или поигрывая в домино, и уж тем более не в самих подъездах — в компании с расставленными на заботливо расстеленной газетке бутылками (с винтом и без), килечкой в томате, неизменным огурчиком и еще двумя-тремя интеллигентно ведущими светские беседы столь же культурными согражданами — но и в самих храмах этой самой мировой культуры: музеях, театрах, арт-галереях и прочая, прочая, прочая… В общем — приобщайся, кто сколько может!

Однако практика, являющаяся, как известно, критерием истины, упрямо показывает, что по выходным приобщаться к культурным источникам никто особенно не стремится, предпочитая, по всей видимости, именно приподъездные лавочки и подъезды и приобщаясь там к иным источникам: тем самым, под килечку в томате…

А посему в музее было тихо, как в ступенчатой гробнице фараона Джосера, и весь коллектив экскурсоводов коротал рабочее время за банальным чаепитием и руганью в адрес начальства — за общую тупость, придирчивость и маленькие зарплаты. Ну, насчет зарплат было бы логичнее, конечно, ругать вовсе не директора музея или даже губернатора, а гораздо более высокое начальство… Впрочем, ругались вполне литературно, на «Вы» и шепотом, с любовью и придыханием в голосе, потому что у любых стен есть уши. И потому еще, что через несколько лет некоторые из нас сами станут начальниками и будут точно так же третировать подчиненных — своих былых коллег, между прочим — но совсем не потому, что единомоментно станут вдруг вредными или глупыми ретроградами, а, во-первых, потому что их будет точно так же донимать вышестоящее руководство, и, во-вторых, потому что так принято. Как «дедовщина» в армии: она никому не нужна, но чем я, дедушка Советской армии, хуже других, а? Ничем? Ну, значит — извольте получить в морду…

Одна из наших младшеньких научных сотрудников симпатичная девочка Верочка принесла из дома испеченный ее мамой огромный — на целый противень — пирог с абрикосовым вареньем в честь приключившегося вчера Верочкиного дня рождения. Абрикосы я с детства терпеть не мог, потому что как-то раз изрядно их переел и ощутимо занемог желудком. Болезнь прошла, а нелюбовь осталась. Но именинница так забавно огорчилась моему отказу, что я не счел возможным привередничать и не отведать угощения. Деликатно взяв кусочек с краю, где поменьше начинки, я, поощряемый вопросительно-умоляющим взглядом Верочки, разом откусил едва ли не половину, моментально увяз зубами в клейковатом тесте и, яростно жестикулируя, принялся расточать дифирамбы и маме именинницы — за так не часто встречающиеся в наши времена кулинарные таланты, и, разумеется, самой виновнице торжества — за то, что не забыла побаловать нас, сирых и убогих, столь великолепно исполненным образцом пекарского искусства. А заодно попутно уверял, что жить не могу без пирогов, пирожков, пирожных и прочих булок. А как же! Побольше мучного, поменьше движений — и жизнь непременно приобретет недостающую завершенность!

Верочка немедленно просияла, много ли девчонке надо! Я тихонько спрятал остаток своей порции в ящик письменного стола.

Верочка устроилась к нам на работу совсем недавно, недели две назад, и в первую встречу, признаться, не произвела на меня ровным счетом никакого впечатления: среднего роста стандартная брюнетка с глупыми глазами блондинки. В общем — девица как девица, ничего особенного, таких в любом выпускном классе — хоть ведром черпай. К тому же я состоял тогда при Кате, изменять ей не планировал (пока) и потому ко всем остальным представительницам слабого пола относился несколько критически. А сейчас я был подлой злодейкой Катюшей позаброшен и покинут, а потому стал смотреть на Веру другими глазами. И правильно сделал, так как, по результатам более пристрастного изучения, она оказалась вполне симпатичной невысокой брюнеткой с красивыми серо-голубыми глазами. И вовсе не были эти глубокие глаза безнадежно-глуповатыми глазками Барби, как показалось мне в первую встречу, а просто напуган был человек незнакомой обстановкой, пристальными мужскими взглядами и началом самостоятельной жизни. С кем не бывает!

О, кстати: а не отдать ли мне себя именно в ее, с тонкими запястьями и музыкальными пальцами, руки?… Мысль возникла из ниоткуда, но уже не исчезала. Тем более, что и Вера нет-нет да и постреливала в меня неопределенно-влажным взором. А что, парень я не из последних, одни усы чего стоят… И квартира у меня есть. Двухкомнатная. Пусть и малогабаритная — зато своя, потому что мама несколько лет назад вышла на пенсию и уехала жить к родне под Харьков. Ей теперь хорошо: тепло, сад-огород, а на маленькую по российским меркам пенсию на обнищавшей при самостийщиках Украине можно прожить вполне безбедно…

Впереди у меня — три безоблачных, как небо над Испанией, выходных дня. Вернее — два выходных и один библиотечный, то есть, по сути, тот же выходной. Архив, правда, закрыт, но наше непуганое начальство, озабоченное только тем, как бы поизящнее лизнуть что-нибудь господам из мэрии, об этом факте, как и положено, даже не догадывается. И не узнает никогда, смею вас уверить, потому что даже самый бестолковый мэ-нэ-эс, словно героический мальчиш-Кибальчиш, скорее даст изрубить себя на куски, чем продаст проклятым буржуинам сию страшную тайну. Кому же помешает лишний выходной?

А поскольку уик-энд дается человеку только раз в неделю, то и провести его надо так, чтобы… ну, далее по канонизированному тексту.

Руководствуясь этим мудрым тезисом, а так же ради снятия полученного в архиве стресса, я и решил провести свои выходные так, чтобы… В связи с чем в конце рабочего дня позвонил своему другу и однокласснику Михаилу с вполне определенным предложением. Он вдумчиво меня выслушал и радостно доложил, что к аналогичному выводу — относительно правильного проведения выходных — пришел и без моей помощи… Так что, сказал Миша, бросай-ка ты, дружище, протирать штаны о конторские стулья и дуй-ка ты, дружище, ко мне… Друга своего я знал очень хорошо, а потому моментально понял, что он давно от голых теоретических выводов перешел к активным практическим действиям и, как минимум, уже сутки пребывал в состоянии, которое сам же называл «бодрым расположением духа». И явно намеревался в данном состоянии пребывать не меньше, чем еще два раза по столько же.

Я начал собираться: перепрятал недоеденный кусок пирога поглубже в стол, застегнул «молнию» на сумке и стал выискивать в забитом всякой канцелярской дрянью выдвижном ящике мелочь на дорогу — чтобы придержать и не разменивать пока последнюю имевшуюся в наличии крупную купюру, потому что давно известно: чем раньше разменяешь, тем быстрее она закончится. А до зарплаты еще неделя.

Мелочи набралось аккурат на два автобусных талончика, и я решил, что это перст судьбы — в том смысле, что надо кого-то взять с собой. Например — в гости. Например — к Мише. Под «кем-то» при этом подразумевалась, само собой, женщина. Или девушка. А под женщиной (или девушкой) с сегодняшнего дня подразумевалась, само собой, Верочка.

Огляделся: она убирала со стола остатки пиршества и я решился — не ждать же, в самом деле, милостей от природы, вдруг Верочка еще долго не сподобится прибрать меня к рукам?… Нет, ну какая же ты все-таки скотина! — негодующе возопил внутренний голос, — твое постельное белье, фигурально выражаясь, еще хранит тепло Катенькиного тела, а ты, подлец, уже ищешь претендентку на образовавшуюся вакансию. Погоревал бы хоть для приличия. Стыд и позор!.. А зачем?… Что зачем?… Горевать зачем?… Ну, как зачем, странно даже. Х-м-м, а и действительно — зачем?… Голос умолк. Ни стыдно, ни, тем более, позорно мне почему-то вовсе не было. И я, более не раздумывая, Верочку пригласил. На сегодня. К Мише. Она смутилась, но, что стало для меня, признаться, совершенно неожиданным, не отказалась. И даже, кажется, обрадовалась, чем окончательно меня обескуражила. Вероятно, на работе у меня существовала некая положительная репутация. Новость приятная.

По дороге я коротко ввел Веру в курс дела: ребята, мол, замечательные, хотя стороннему человеку и могут с непривычки показаться буйноватыми, но ты, главное, не пугайся, со мной не тронут, да и вообще не тронут без глубокой взаимной симпатии, не зондер-команда СС по решению демографической проблемы Третьего Рейха, в конце-то концов. Просто посидим, попоем, они поют хорошо (пьют они, правда, тоже неплохо, но об этом я пока умолчал, а то еще сбежит ребенок с полдороги), так что отдыхай, веселись, а вечерком я тебя домой провожу. А Мишель — прекрасный человек, он тебе наверняка понравится, да и остальные, я уверен, тоже…

С Мишей я знаком с седьмого класса. В том далеком восемьдесят втором году мы переехали в свежеотстроенный «спальный» микрорайон на южной окраине города и продолжили свое среднее обучение в единственной на всю данную окраину школе. Несколько раз педагогическим составом все классы перетасовывались, потом был образован еще один седьмой (то ли «Д», то ли «Е»), потом нас перетасовали опять и достигнув, наконец, неясного нам оптимального результата, окончательно оставили в покое. Они — нас, мы — их. Так и жили в покое и согласии до конца беззаботных школьных лет. Нет, были, конечно же, и концерты, и трудовые лагеря, и прогулы уроков, и самодеятельные театральные постановки, и турпоходы, и много разных прочих интересных мероприятий, за что я нашим учителям искренне благодарен и по сей день, но в целом мы варились, что называется, в собственном соку. И более всего нашим педагогам я признателен именно за то, что они не мешали нам в этом соку вариться.

Да, так вот: мы с Мишей, несмотря на все бесконечные перетасовки, все время оставались в одном классе, достаточно близко сошлись (хотя характерами, прямо скажем, сходны не очень), играли во всех школьных спектаклях и даже, кажется, плавали в одной байдарке. И не обошлись без того, чтобы не влюбиться в одну соученицу. Он оказался в этом вопросе более удачливым, я — менее, хотя кто из нас в итоге понес большие потери — вопрос спорный. Я думаю — соученица. Короче говоря, я в его обществе всегда чувствовал себя более чем комфортно. Он в моем, смею надеяться, тоже.

По окончании школы Миша зачем-то поступил в военное артиллерийское училище где-то под Москвой, проучился там года полтора и отчислился со стандартной формулировкой «по нежеланию учиться». Впрочем, в глубине души он по-прежнему оставался военным, но не как пьяный и небритый командир доблестной Советской Армии из забытого богом и Генштабом провинциального гарнизона, а скорее как разжалованный за дуэль гусарский подпоручик. Он и из армии-то, я думаю, ушел исключительно по причине несовпадения романтизированного представления о ней с топорным оригиналом…

К семи часам вечера мы с Верой, забежав по пути в торгующий водкой, сигаретами и сомнительного качества презервативами магазинчик со стыдливой вывеской «Молоко», которого там отродясь не бывало, и прикупив там бутылочку весьма мною уважаемой «Амурской» — той самой, где на этикетке три танкиста, три веселых друга в хвост и в гриву дубасят удирающих в ночь кривоногих самураев — звонили в дверь Мишиной квартиры.

Открыла смутно знакомая девица в мини-юбке и, почему-то, мужской майке на голое тело. Майка была размеров на шесть больше, чем нужно и вниз не падала исключительно потому, что удерживалась внушительных размеров бюстом, так что мне за девицу стало даже неловко и я, слегка закашлявшись, искоса посмотрел на Верочку, представляя, какое впечатление должна произвести подобная встреча на человека неподготовленного. Вцепившаяся мне в руку Верочка смотрела, однако, вовсе не на девицу, а на меня — как мне показалось, несколько растерянно и беззащитно — и я подмигнул ей успокоительно.

Девица в дверях молча кивнула нам, как старым знакомым — я ее тоже узнал, несколько раз здесь же, у Миши, пересекались, но имени ее вспомнить не мог — и, смешно покачивая бедрами под огромной, как плащ крестоносца, так и норовящей соскользнуть с ее плеч майкой, исчезла в направлении кухни, откуда выползала в прихожую длинная шеренга пустых разнокалиберных бутылок и клубы табачного дыма, густо замешанные с дымом чего-то пригоревшего на плите. Из кухни сразу же раздался перезвон крышек о кастрюли и неразборчивое тарахтение нескольких веселых голосов.

У входной двери теснилось целое стадо разнообразнейшей обувки — от высоких армейских ботинок на шнуровке до совершенно неуместных в это время года легкомысленных босоножек. Из всех трех комнат доносились разнообразнейшие звуки. Кто-то пел под гитару нестройным хором нечто бодренько-маршевое, что-то полузнакомое:

Какие рожи окружают нас

справа и слева,

Как банален ответ: «Се ля ви!»…

Не дай же, Господи, испробовать нам

барского гнева

И, тем более, — барской любви!

Кто-то не слишком активно отбивался и неприлично громко хихикал. Кто-то нетрезво доказывал невидимому оппоненту: «…фигня! Вот я могу нарисовать… ик!.. пардон… синий круг. Нет! Зеленый треугольник… Эй! Дайте… ик!.. фломастер! Так, вот тут, тут обои беленькие как раз… И почище Малевича буду! Только мне… ик!.. пардон… средства потребны. На рекламу… Как зачем? А как узнают, что я… ик!.. лучше?». С утробным ревом пронеслась в туалете сливаемая вода. Что-то забасил знакомый голос хозяина — видимо, тост…

Очевидно, я ошибся и Миша со товарищи пребывал в «бодром расположении духа» несколько более одних суток.

Верочка продолжала цепляться за меня и затравленно озиралась, но в целом держалась молодцом. Мне стало хорошо. Я был у своих.

ГЛАВА 4

Воскресное утро было, разумеется, мрачным и унылым, хотя за окном ярко светило набиравшее весенних сил чистое умытое мартовское солнце, а на подоконнике развязно и требовательно чирикали прикормленные Мишиными подругами пташки. В утренней унылости погода была, само собой, совершенно не виновата, а виновато было то, от чего я и побрел лечиться на кухню, едва лишь сумел оторвать от пригретой подушки чугунно-монолитную голову.

Там, на кухне, как я достоверно знал по всем предыдущим посещениям этого вертепа (по утрам называть сию гостеприимную квартиру как-то иначе у меня просто язык не поворачивался), в обязательном порядке должна была обнаружиться необходимая мне «микстура», ибо скорее небо упадет на землю, а воды Дуная потекут вспять, как самонадеянно говаривал графу Суворову паша городка Измаил, чем закрома Мишиного холодильника не порадуют грешную душу холодным пивом, причем в количестве достаточном, чтобы еще пару дней никуда из оного вертепа не вылезать. Иногда я даже ловил себя на суеверной мысли о присутствии в квартире неких потусторонних сил, бесперебойно снабжающих хозяина и его дорогих гостей именно тем, что им, этим самым гостям, в данный момент требовалось, ибо никто никогда не видел, чтобы Миша ходил в магазин или, скажем, на рынок. Впрочем, нематериальные эти силы всегда были ненавязчивы, добры и услужливы, что неизменно меня и примиряло с противоречащим законам науки, но абсолютно бесспорным фактом их существования.

Вчера вечером все было замечательно. Верочка, увидев, что меня тут знают и ценят и, возможно, даже любят, а так же, что никто к ней грязно приставать не намеревается, достаточно быстро оправилась от первоначального смущения и шока и, моментально освоившись на обширной кухне, принялась рьяно помогать Ирэн и Галке мыть посуду и готовить ужин. Я мысленно ей поаплодировал и поставил жирный плюсик.

Потом, как обычно, пели песни — по причине полного отсутствия слуха и голоса я только размахивал руками и мычал не в такт, хотя петь люблю неимоверно — но не портить же людям отдых своим немузыкальным кукареканьем? Потом о чем-то спорили — не иначе, о политике или религии, потому что пикировались как-то уж слишком агрессивно. Потом опять пели, или нет, не пели, а кто-то, кажется — Болек, читал свои стихи. А часов в одиннадцать я проводил слегка прибалдевшую от непривычных ярких впечатлений и сухого вина Верочку к автобусной остановке, но на автобусе ей ехать не позволил — привяжутся еще какие-нибудь сексуалы — а поймал такси (с Мишиных щедрот, разумеется; у меня и на автобус-то денег не осталось). Ехать с ней, чтобы проводить до дома, я не рискнул: не хватало еще познакомиться невзначай с ее родителями, пребывая в уже не слишком потребном состоянии.

Вернулся обратно — и загрустил. Как ни странно, именно по Верочке: мне было жаль, что она уехала. И не только потому, что она удачно вписалась в компанию… Вот и Мишель, на которого Вера явно произвела весьма положительное впечатление, тоже сказал по поводу ее отъезда, что ты, мол, дружище, глубоко не прав, потому что девочка хорошая и надо срочно приобщать ее к нашему дружному коллективу, но что, с другой стороны, в чем-то ты, дружище, и прав, потому что теперь можно спокойно пойти и напиться, не опасаясь произвести негативное впечатление на нового человека и не давая оному человеку повода для преждевременного разочарования, это, мол, дружище, всегда успеется, в этом мы с тобой, мол, мастера… И мы спокойно пошли и напились. По-моему, как-то даже слишком…

Честно говоря, я вообще-то не пью, но уж если изредка все же начинаю, то пью много и разнообразно, и уж никак не менее трех дней… Что поделать, — утешает и выдает мне в такие минуты индульгенцию мой внутренний квартирант, — нет людей без недостатков… Чем грубее лесть, тем она приятнее, — подкалываю я его, — но в следующий раз не забудь добавить, что для творческой натуры… я ведь творческая натура?… то-то же… для творческой натуры это вовсе и не недостаток даже, а так, нечто вроде катализатора творческого процесса. Как вытяжной парашютик для основного купола…

Большинство гостей вчера каким-то чудом умудрилось-таки разъехаться по домам и теперь за шатким кухонным столиком тянула пиво разношерстная компания из оставшихся. Удивительно все-таки: вот у Миши квартира в три комнаты, в гостиной — стол агромадный, чего бы, кажется, там не сидеть? Ан нет — все на кухне кучкуются. Это вообще характерно для нашего говорливого народа: проводить время на кухне. То ли в гостиных нет той свободы общения, то ли со времен коммуналок так повелось, то ли просто тем уютнее, чем теснее, что ли? А может быть, просто лень к холодильнику через всю квартиру бегать.

Двоих из сидевших за столом я знал прекрасно: это были Мишины друзья и коллеги, а по совместительству — постоянные собутыльники и партнеры по преферансу, именуемые в народе Лелек и Болек. Они и вправду здорово походили на героев знаменитого в годы нашего детства чешского мультфильма: высокий и худой брюнетистый Лелек и едва достававший ему до плеча круглый жизнерадостный Болек, доморощенный поэт и книголюб. На досуге Болек исписывал целые тетради стихами, плохими и не очень, и, выпив, любил декламировать их любому, согласному слушать. При этом он отбивал в воздухе такт пухлой рукой и смешно выпучивал глаза. Слушали его, как правило, не долго, но с удовольствием. Имен же, данных друзьям при рождении папами-мамами, не знал никто, да и сами они свои паспортные данные помнили уже вряд ли.

На надежных лелековых коленях восседала его давняя подруга Ирэн — она любила экспериментировать со своей внешностью и имела на сей раз прическу ярко-оранжевую, как у Лилу из «Пятого элемента». Это, на мой взгляд, было отнюдь не новаторством, а элементарным воздействием неумной рекламы на неокрепшие мозги. Впрочем, мнение свое я благоразумно держал при себе, потому что Ирэн в целом была хорошей девчонкой. Да и кто я такой, чтобы ее судить и, тем более, осуждать? Ей, может быть, тоже мой галстук не нравится, но она же вот молчит…

Ирэн завивала в колечки прядки клочковатой (как говорил сам Лелек — походной) бороды своего друга-товарища и курила длинную сигарету. Сигарета, видимо, была из дорогих: сама коричневая, а фильтр, наоборот, белый. С моими доходами таких не курить…

Наперсница Ирэн и нынешняя пассия Болека Галка, поменявшая свою вчерашнюю безразмерно-эротическую майку на обтягивающую, словно резиновую, футболку с невероятным декольте, стоя у плиты варила что-то питательное в огромной кастрюле с оббитой эмалью. Из кастрюли столбом валил пар и пахло пельменями.

Еще два гостя восседали на стоящем вдоль подоконника продавленном диванчике. Видел я их впервые… впрочем, пардон, меня же вчера с ними знакомили: Сергей и, кажется, Олег. Или нет, не Олег, а Игорь. Точно: Сергей и Игорь. Я ночью с Игорем… или Сергеем?… даже что-то обсуждал, какую-то судьбоносную проблему планетарного масштаба… и что-то мы такое важное порешили… впрочем, все одно не упомню…

Мишель, судя по всему, еще спал.

Возникновение в дверном проеме моей призрачной, как тень отца Гамлета, покачивающейся на легком сквознячке фигуры встречено было нестройным гвалтом со стандартным набором приветствий:

— Утро добрым не бывает! — это Ирэн в ответ на мое неуверенное «Доброе утро…».

— Тихон, разве можно так напиваться на рубль? — это Лелек.

— Доброе? Х-м… — это Сергей с Игорем (или все-таки не Игорем, а Олегом?) хором, с некоторым сомнением.

— Чем лучше вечером, тем хуже утром, — это, вполне философически, Галка, на секунду отвлекшись от своей кастрюли и по рассеянности чуть не уронив в нее содержимое своего шикарного декольте.

— Не смеши людей, хроник! — это мой внутренний голосишко.

А Болек, будучи личностью до отвращения творческой, исполнил гнусаво на мотив известного шлягера:

— Как отвратительно в России по утрам!

После чего выдвинул для меня из-под стола табуретку и, открыв дверцу двухкамерного «Стинола», любезно поинтересовался:

— Пивом какого сорта Вы, сударь, предпочитаете опохмеляться в это время дня?

В это время дня я предпочитал опохмеляться пивом любого сорта, поэтому без задержки и ответствовал, сипя и трудом шевеля деревянным языком:

— Нам, татарам, все равно: наступать — бежать, отступать — бежать…

— Ну, стало быть, светлое, — и жестом Акопяна Болек извлек из недр холодильного чудовища мгновенно покрывшуюся испариной бутылку «Грюнвальда». Правильно, не впервой вместе у Миши просыпаемся, знает, что я темное терпеть не могу. Даже в таком состоянии.

Жизнь по капелькам вливалась в мой ссохшийся до размеров наперстка, как у котенка, желудок, а из него освежающими пульсирующими толчками устремлялась к другим органам. И достигла, наконец, мозга. Резко, словно туман под напором рассветного ветерка, рассеялась застилавшая взор хмельная пелена. Я опять мог полноценно видеть и слышать.

А за столом продолжался прерванный явлением меня народу разговор: как это обычно по утрам и происходит, гремели охотничьи рассказы, кто что ночью «отмочил», прерываемые взрывами хохота, экскурсами в богатое событиями прошлое действующих лиц и разной степени скабрезности анекдотами по поводу и без. Первую скрипку вел, разумеется, литератор Болек, а его бородатый напарник вставлял ради пущей расцветки образов, вполне содержательные комментарии, из которых я понимал далеко не все, поскольку использовал Лелек мало мне понятный компьютерный лексикон — тогда Болек или Ирэн переводили эти идиомы на общепринятую «мову» и смех становился гомерическим. Досталось всем. Пару раз я почувствовал себя на коне, пару раз покраснел бы, как флаг Союза — умей я краснеть. В общем, было хорошо.

После неизбежного в любой беседе «…мне так кажется» — «А кажется, так креститься надо!», разговор естественным образом перекинулся на религию — и тут уж стало совсем не до смеха, потому что несовпадение взглядов на вопросы веры во все времена даже лучших друзей делало непримиримыми врагами…

— Вот ты, — кричал Болек, подпрыгивая на табуретке и тыча пухлым пальцем в Лелека, а вернее — в Ирэн, которой тот прикрывался, как щитом, — вот ты креститься собрался, а ведомо ли тебе, что христианство в мирное время за два прошедших тысячелетия извело народу больше, чем все мировые войны, вместе взятые, включая Битву Народов и Столетнюю войну?…

— Ты еще первобытных людей вспомни! — яростно отбрыкивался Лелек из-за спины ни в чем не повинной Ирэн, — это ж когда было-то все, эта Битва Народов твоя и прочие реликты! Я-то тебе о морали толкую, о ценностях общечеловеческих, о чистоте духа, в конце концов, а христианская мораль как раз и ведет к самоочищению…

— Да никуда она не ведет, — продолжал кипятиться Болек, — человек, если захочет, сам и очистится, и к богу лицом повернется, а не ж…й. И никакие посредники в лице Церкви ему на фиг не нужны для этого…

— Что ж ты, атеист неприкаянный, на взлет-посадке Господа поминаешь, когда тостуешь?…

— Потому и поминаю, что обращаюсь напрямую, безо всяких промежуточных инстанций в виде попов, имамов и прочих Римских Пап. И я, между прочим, не атеист, а агностик…

— Чего-чего? Переведи…

— Лелек, оставьте Ваш искрометный солдатский юмор… Ну, я уверен, что Что-то есть, но вот что именно — человеку познать не дано в силу граничности мышления. Как рыбе не дано представить, что кроме воды есть суша. Поэтому я считаю, что расписать красками доску, а потом слюнявить ее по выходным и ставить перед ней свечку, считая, что смотришь в глаза бога, есть неимоверная глупость. Это же, по сути, то же самое, что падать ниц перед горящим деревом, например, или каменным идолом. Или перед крокодилом, как египтяне. А они ведь тоже были уверены, что бога зрят воочию, а не рептилию.

Болек сбегал к холодильнику, достал и открыл две бутылки пива — для себя и Лелека, опять взгромоздился на высокий кухонный табурет в позе Демосфена и громогласно продолжил:

— А насчет христианской чистоты ты прав, конечно… Да вот хоть Торквемаду того же взять: чистейший ведь был человек, набожный, искренний, к тому же абсолютный бессребреник, всего имущества — черно-белая сутана доминиканца да потрепанная Библия. Только ведь еретикам-то, которых на любой площаденке по сотне штук в день палили, от этого не легче было. Из них, кстати, еретиком только каждый десятый был. Или двадцатый. А остальные, как и положено, простые обыватели, случайно или по навету попавшие под раздачу…

— Э-э-э, сколько воды утекло. И вообще, ты — прикладник. Я же о идее тебе говорю. Идея-то сама по себе хороша? Хороша. Я же не планирую никого палить на площадях…

— Пока не планируешь, а уверуешь — и пойдешь нехристей громить, неофит несчастный… И ничего, между прочим, не утекло: гражданскую войну вспомни, вон — у Ростика спроси, он тебе в красках расскажет, что вытворяли ради торжества светлой идеи. Или тридцатые годы возьми. Вообще, если подумать, Святая Инквизиция и ЧК — явления одного порядка. В том смысле, что не просто защищали господствующую идею, а насаждали ее. Любыми способами: «аутодафе» равно «ГУЛаг», «Крестовые походы» равно «Мировая Революция». Впрочем, это слишком сложно, об этом не сейчас…

— Но должен же наш народ духовность сохранять! И традиции… — продолжал мужественно сопротивляться менее начитанный Лелек.

— Должен, конечно. А Церковь-то тут при чем?…

— Да как это при чем?! Мы же — Третий Рим, в конце-то концов!..

— Лелек, я сейчас издохну в судорогах. Какой еще Третий Рим, ты, протопоп Аввакум хренов? Где ты Третий Рим увидел? Ты в окно посмотри — второй Египет кругом! У нас же фараоны до сих пор правят, двадцать восьмая династия. А главный, как полагается, в пирамиде лежит, по уши в бальзаме…

— Ну, ладно. Пусть даже и так. Но ты учение о морали возьми, просто так, в чистом виде, оторванное от икон и пирамид…

— В чистом виде только дистиллированная вода бывает, а любое учение из повседневной жизни проистекает и на ней же базируется. Не бывает идей, оторванных от жизни, понимаешь? Та же коммунистическая идея в чистом, как ты говоришь, виде хороша — сил нет, куда лучше христианской. В том числе и моралью. Да только приложили ее на реальную жизнь — и что получилось? Ростик, ты у нас историк, вот и расскажи товарищу идеалисту, что получилось. Такой ад получился, что последний день Помпеи пасторалью кажется. Да даже и в отрыве от этого всего — просто взгляни со стороны на нынешнюю Церковь: ведь смотреть же тошно…

— Ты — пасквилянт и злопыхатель!..

— Я — vox populi, а не пасквилянт. А еще думать умею. Своей головой, а не телевизором…

Лелек, смятый страстными отповедями друга, совсем исчез за своей узкоплечей подругой и только вяло обзывал оттуда Болека софистом и вольтерьянцем.

Я с Болеком тоже был согласен далеко не во всем, но то, что смотреть тошно — это верно. Реанимированная Церковь с таким молодецким посвистом вклинивается теперь в мирские дела, что оторопь берет. Патриархи повадились лезть в политику и со всех высоких трибун громогласно вещают от лица всех россиян, совершенно при этом не принимая в расчет мусульман, буддистов, атеистов и прочих инакомыслящих, составляющих в целом, я думаю, никак не меньше половины населения Федерации. В школах детишек молиться учат — тоже ведь бред. По вышеозвученным причинам. Потому как у нас без подобных перекосов никак нельзя — раньше всех, как овец, в пионеры загоняли, теперь — в агнцы божьи. Что не лучше по исполнению.

Что же касается рядовых священнослужителей… В нашем микрорайоне пару лет назад построили храм, кучу денег вложили, отмыли, как водится, еще больше (все газеты писали об этом, да и без газет понятно, не слепые). В общем, все честь по чести: возвели, освятили, нищие тут же кучковаться стали, «бандюки» приезжают помолиться за успех очередной «разборки», трезвон стоит колокольный… И наблюдал я у кованых врат сего храма совершенно замечательную картину: сидит, стало быть, тощий бомжик, кепочку на мокрый асфальт положил, глаза слезятся — и выходит батюшка. Все, как должно: ряса черная, с отливом, до пят, бородища а-ля Емельян Пугачев, крест на цепи толстенной, даже у бандитов поменьше, и сам поперек себя шире, аж колышется весь. А на дворе — Великий Пост, кстати говоря. Ну, это ладно, может быть этот святой человек испросил себе, на манер аббата д`Эрбле, разрешение на «покушать» по причине слабого здоровья — хотя какое там оно слабое, его бы в составе десанта на вражеские укрепрайоны сбрасывать, воронки бы одни от капониров оставались… Тянет тут бомжик к сему слуге Господа нашего замерзшую лапку — и не денег ведь просит, нет, обычного благословения, или как там оно называется, — а этот, с позволения сказать, батюшка брезгливо морщит физиономию и огибает его по дуге, чтобы не дай бог рясу об его сопли не попачкать, а потом бодренько втискивает свои раскормленные телеса в велюровое нутро некой иномарки и начинает по сотовому с кем-то мило беседовать — губки бантиком, в щечках ямочки, глазки такие масленые-масленые, про любовь что-то лопочет… И сразу видно — человек с Господом-Богом общается, не иначе. С кем же еще может священнослужитель так о любви говорить?

И случай этот, хочу заметить, далеко не единичный. Соседка тетя Маша рассказывала: давеча тот же батюшка освятил какому-то бойцу с Законом «навороченную» иномарку, а потом, за дополнительную плату, то ли запчасти к ней, то ли сигнализацию…

В общем, пользуют Христа в хвост и в гриву, как хотят, когда хотят и где хотят. Разве только на светские рауты не приглашают. В качестве швейцара. Да и то лишь в силу его абсолютной бесплотности, надо полагать.

Смотреть на такое мне лично — гадостно, не взирая даже на то, что я с религией стараюсь поддерживать полнейший нейтралитет. Она меня не трогает, я — ее. В целом же мне кажется, что в наше время хоть сколько-нибудь серьезно верить в существование человекоподобного бога просто несерьезно, извините за тавтологию. Потому что бог — любой бог — это лишь сумма человеческих знаний об окружающем мире и, поскольку законы диалектики никто не отменял, с количественно-качественным изменением знаний меняется и представление о боге. Так было во все века и всегда процесс был очень динамичным, а сейчас вот почему-то затормозился. Потому что в эру космических полетов и Интернета бог явно должен быть каким-то иным. Получается, что в современных условиях вера — я имею в виду слепую (в виду отсутствия эмпирики) веру в небожителей всех мастей — не более чем патологическая неспособность мыслить. И не развалились всевозможные Церкви, пожалуй, единственно по причине совершенно потрясающей энтропии столь любезных большевикам и прочим марксистам так называемых народных масс. А потому и защитники оных верований из вышеозначенных масс выглядят изрядно отставшими от жизненного процесса. Исламисты по привычке все новое встречают радушным оскалом и «Стингером», а христианские конфессии, в силу большей гибкости и исторического опыта, суетливо подыскивают святых для покровительства Интернету. Вот, к примеру, у докортесовых обитателей Мексики — ацтеков, тольтеков, ольмеков и прочих краснокожих — было более четырехсот мелких богов — покровителей водки. Как нагонит кто-нибудь ведро текилы из нового кактуса, так тут же оной текиле собственного бога сооружает… Ничего не напоминает?

Хотя с Лелеком я тоже согласен: и духовность должна быть, и традиции должны соблюдаться, и нельзя все это так вот с размаху рубать шашками, как это Болек делает. Но и он прав. Мне наша страна тоже представляется отнюдь не Третьим Римом. Но и не вторым Египтом, а, скорее, второй Голгофой…

В общем, грустно это все.

Чтобы сменить острую тему, я ловко ввернул тираду про нашего губернатора, который на масленицу посетил с супругой и выводком лощеных пустоглазых прихлебателей церковь и истово там перекрестился несколько раз слева направо. Хорошо хоть намаз не совершил. Или обрезание. С него сталось бы.

Наверное, нужно было придумать что-нибудь иное, потому что беседа, которую правильнее было бы именовать уже спором, тут же переметнулась на политику, а это, братцы мои, куда хуже, потому что Церковь, вера и религия (не путать! Это суть разные вещи!) еще могут существовать отдельно от нас, равно как и мы от них, а вот от политики никуда не скроешься. Все-таки в стране живем. В государстве. В бывшей великой ядерной державе, мать ее так… от которой один только гонор ныне остался. И кто-то ею, а стало быть — и нами, руководит.

Короче говоря, спорили до хрипоты, а сошлись только в одном: коммуняки — бяки. Да и то с оговорками, потому что хорошо помнили свое детство и отрочество, пионерские и коммунарские лагеря, а ностальгия по былому, как-никак, приукрашает даже самое препоганенькое прошлое. Наверное, эти старички-старушки, что по советским праздникам машут флагами перед зданием бывшего обкома, который сейчас в народе именуют не иначе, как «Цитадель зас…анцев» и является резиденцией губернатора, тоже ностальгируют. И не помнят ни пустых прилавков, ни нищих зарплат, ни закрытых границ, ни вечной угрозы оказаться «врагом народа», тунеядцем (вроде Бродского) или, скажем, диссидентом — за негативный отзыв о качестве отечественной продукции. А помнят они, как и положено, одно лишь хорошее. Или представляющееся им в воспоминаниях хорошим… Стомиллионную тонну чугуна они помнят и супер-урожай чумазых узбекских хлопкоробов. Хотя от того чугуна и урожая лично они все равно не видали ни грамма и ни веточки… Что ж, это совершенно нормальное свойство человеческой психики — забывать плохое. А если помнить, то ведь и с ума сойти можно.

Потом мы обсудили возможность реставрации социалистического строя в России и Советского Союза в целом.

— Ростислав, — тоном сурового экзаменатора поинтересовалась Ирэн. — Что ты думаешь по этому вопросу?

— А я думаю, что трупы, в том числе и политические, надо хоронить, а не пытаться их реанимировать. А то ведь, знаете ли, такой мстительный зомби может получиться, что и сами реаниматоры от страха первыми помрут…

— А-а-а, — махнул рукой Игорь, — те, что сейчас у руля стоят, тоже не лучше…

— Правда твоя, — включился в беседу Лелек. — Как посмотрю на эти рожи с плакатов, которые в теленовостях каждый день нас жизни учат, да как представлю, сколько за ними крови и грязи тянется… вы ведь не будете возражать, что большинство наших вождей, как и все предыдущие вожди в истории планеты, стоят на вершине пирамиды из костей, сходной с пирамидой Верещагина… Ну, «Апофеоз войны»… Помните?…

Картину помнили. Ирэн даже передернуло, а Болек мрачно продекламировал:

Нас будут воспевать в стихах и одах,

Но будет это позже. А пока

Все худшие из нас — в «друзьях народа»,

А лучшие — сопьются к сорока…

…Поэтому и не становятся «рулями» бывшие мученики диссидентства и оплеванные герои 91-го года. То есть, конечно, не только поэтому… У тех, кто на их плечах пришел к власти, у всех этих бывших первых и вторых секретарей, — был опыт. Гигантский ни с чем не соизмеримый опыт подлых интриг и мягкого каннибализма. А у «августистов» его не было, да и быть не могло. Что, впрочем, — слава богу. Их хоть можно продолжать уважать. А что до правителей… Миром всегда правили Калигулы, а не Эразмы с Кампанеллами. Но если бы не Эразмы, правили бы Калигулы не миром, а сырой убогой пещеркой, набитой битком воющими на огонь волосатыми копьеносцами… А буде, паче чаяния, некий ревнитель демоса на Олимп взберется — Гракхи, там, или, скажем, Альенде — так его тот же обожаемый демос и схавает, заслонившись от солнышка портретиком рыжего горца с поганым тигриным прищуром над погасшею трубочкой. И не иначе, потому как — глас народа, но, разумеется, обратно противоположный тому, что имел в виду Болек… А как же Валенса, например?… Сложный вопрос. Несгораемый профсоюзник с дореволюционным стажем. Судить не могу за недостатком информации. Миловать, впрочем, тоже, ибо не был пан Ярузельский рефлексирующим гимназистом…

В общем, и это грустно было неимоверно.

Мне стало совсем печально и я, чуть не прослезившись, открыл третью бутылку пива. В эту минуту до кухни добрался разбуженный нашим многоголосым хором хозяин квартиры и общий треп принял новое, менее минорное и напряженное, направление.

Поскольку все в этой компании, кроме меня и Ирэн с Галкой, работали (если это можно назвать работой) «челноками», то и разговор, наконец, закрутился вокруг «челночного» бизнеса и проблем, с ним связанных. Миша, залпом выпив бутылочку «Датского», задумчиво поведал, что таможня совсем обнаглела, «в черную» дерут больше, чем Починок — «в белую»; перевозчики регулярно задерживают карго; «кураторы-крышеватели» снова повышают налог; и теперь его бизнесу, похоже, скоро придет бесславный конец, потому что даже в «два конца» не всегда получается, а расходов много, и что делать дальше он, Миша, представляет не очень ясно, да к тому же мелких «челноков» стали выбивать из игры объединившиеся в компании конкуренты, и еще годик-полтора можно, конечно, потрепыхаться, а вот чем заниматься после этого…

— Ну не идти же, в самом деле, инженером на завод, — горько размышлял Михаил. — То есть, можно было бы и инженером, потому что все равно мы, друзья мои, ни хрена делать не умеем, да только я уже прочно забыл все, чему меня пять лет в институте учили; к тому же там мало того, что зарплата — курам на смех, так и ту не платят. Ну да вы сами в курсе…

Все были в курсе. Все горестно молчали, прихлебывая пока еще вполне доступное хорошее пиво. Проблемы у всех были идентичны. А Игорь, тяжко вздохнув, вдруг поведал, что брал у своей «крыши» под проценты на раскрутку…

— Ну и дурак! — прокомментировал некорректный Лелек.

— Сам знаю, а толку-то… — уныло откликнулся Игорь. — В общем, прогорел я на вышедших в одночасье из моды ангорских капорах — это мешок такой, с дыркой, как у гномов, его вместо шапки носят. Ну, их одно время прямо-таки разметали с лотков, а потом — как обрезало, до сих пор пара центнеров на складе валяется, черт бы их подрал…

В общем, Игорь стремительно шел ко дну, потому что еле успевал отдавать проценты, а о самом долге даже подумать боялся. Да, бизнес у ребят был прибыльный (при удачном стечении обстоятельств), но опасный: попробуй, угадай, что купит наш ставший внезапно ужасно разборчивым покупатель-потребитель, а что возьмет, да и «зависнет» до скончания веков.

И никакой учебник по маркетингу не поможет, потому что он не для загадочной русской души написан. Я уж о конкуренции нашей дикой не говорю… Один вот на туалетной бумаге бизнес делал, из того же Китая по железной дороге составами гонял, всю область завалил и половину соседней, круто поднялся, дело ясное. А потом этого пипифаксного короля пристрелили в порядке общей очереди и завалили область туалетной бумагой из Германии. Она была раза в три дороже, хотя по ощущениям ничем от предшественницы не отличалась. Разве только — после китайской хотелось риса с бамбуком, а после немецкой тянуло на пиво с сосисками, да распевать во все горло, запершись в сортире, «Майне кляйне»…

А насчет тяжести «челночных» трудов я и сам был в курсе: когда-то, году в девяносто четвертом, Михаил, искренне желая мне помочь в материальном смысле, взял меня с собой в Пекин. Бизнес этот был тогда в самом расцвете и любая поездка приносила как минимум трехсотпроцентную прибыль, в просторечии — «три конца». Я из всего путешествия запомнил только большое количество снующих туда-сюда и норовящих наехать прямо на тебя коротконогих людей на велосипедах, жуткий угольный смог, от которого уже на второй день начинался неприятный сухой кашель, и водку «Ант», которую все пребывавшие в Китае русские пили в совершенно неимоверных количествах. Мне вообще было странно, как можно после таких возлияний не только стоять на ногах, но еще и торговаться с немалой выгодой для себя с ушлыми китайцами. У меня, например, это получалось крайне неубедительно, бизнесмен из меня получился, прямо скажем, никакой. Посему я большей частью просто помогал Мишелю, состоя при нем чем-то вроде офицера для особых поручений и грузчика. В одном флаконе. Но хоть посмотрел «южного соседа», и на том спасибо. Единственное, о чем жалею — не удалось съездить на Великую китайскую Стену, ибо одному было дорого, а в напарники взять было некого: все или торговались, или пили «Ант», или делали то и другое одновременно…

Когда воспоминания рассеялись, оказалось вдруг, что я веду интенсивную полемику с Сергеем и Игорем о заработках, в смысле: что можно считать именно таковым, а что — воровством или чем-то подобным. С моей стороны преобладали в основном эмоции и заголовки газетных статей о прихваченных за руку второразрядных коррупционерах, что-то в духе жегловского «Вор должен сидеть!» и бессмертного «тебя посодют, а ты не воруй». В общем, обычная интеллигентская чушь. Выпитое «на старые дрожжи» пиво уже подзатуманило сознание и я, образно выражаясь, слегка поплыл. А потому начал яростно отстаивать свой образ жизни, пытаясь доказать, что вот, мол, мне и так хорошо, что мне, мол, за глаза хватает моей мизерной зарплатки, потому что, мол, не хлебом единым жив человек и главное — это моральное удовлетворение от свершенного тобою, и да благословенны будут… ик!.. труды твои праведные, а все остальное — не более чем приложение, более-менее приятное, но истинному титану… ик!.. духа на все это глубоко плевать, и так далее и тому подобное…

Насчет титана духа я, конечно, несколько погорячился, и вообще городил ерунду, но остановиться уже не мог, и в качестве доказательства своей сомнительной правоты стал слегка уже непослушным языком излагать историю своих архивных изысканий:

— Вот совершенно случайно кучу золота нашел… э-э-э… пока еще, правда, вполне… ик!.. гипотетическую кучу, но нашел, вот!.. и ничего мне за это не надо, потому как нашел я это… э-э-э… эту кучу только ради любви к науке…

— Ну и дурак, — буркнул Миша, совсем как давеча Лелек.

— Нет, позволь, отчего же… ик!.. Ага… И ничего мне за это не надо… впрочем, экскьюзи муа, это я уже говорил… да, ровным счетом ничего, потому что историческое… ик!.. открытие, даже маленькое, вполне достаточная самоцель…

Против ожидания, рассказанная мною история вызвала не усмешки и жалостливо-покровительственное похлопывание по плечу, а очень даже откровенный интерес. Сергей и Болек попросили рассказать все сначала и подробнее. Я приободрился и рассказал. Сначала и подробнее. А когда закончил свое повествование, в буквальном смысле утонул под обрушенной на меня лавиной вопросов. На большинство из них я, к сожалению моему и всей честной компании, ответа не имел, но клятвенно заверил, что непременно во всем разберусь, лишь только архив откроют после каникул…

— А долго он будет закрыт-то? — резво поинтересовался прямо-таки загоревшийся от моего повествования Сергей.

— Ну, где-то с месяц.

— Жалко…

— Хе! Мне и самому жалко, кандидатскую защитить не могу…

— А точно все так, как ты говорил? Не придумал? Уж больно на Стивенсона похоже…

— Я?!

И я, преисполнившись праведного негодования и гордо выпятив подбородок, забубнил о совести ученого-исследователя, которая не позволила бы мне исказить или приукрасить факты. Вероятно, со стороны я в этот момент выглядел, мягко говоря, нелепо, но сам себе при этом казался едва ли не мучеником от науки, жертвенно приносящим на ее, любимой науки, алтарь шанс показаться первооткрывателем Трои Генрихом Шлиманом (был такой псевдоархеолог) ради сохранения и торжества исторической истины. Бред, одним словом…

— Ага, ну ладно. Только ты, как найдешь чего-нибудь интересненькое, эта… звони сразу — подъедем, пивка попьем, расскажешь все…

В итоге я обещал держать всех в курсе своих изысканий. Ирэн, находясь, по всей видимости, под впечатлением от моего сказания, поведала полную нестыковок историю о том, как какой-то знакомый ее знакомых нашел на огороде жестянку с несколькими золотыми монетами царской чеканки и отнес их, дурак, в милицию, чтобы получить причитающиеся ему по закону проценты, а там ему надавали «демократизаторами» по хребтине, отняли все монеты и выкинули за порог… Болек выразил сомнение в существовании жестянки, Галка — злых милиционеров, Игорь начал рассказывать по одному ему понятной ассоциации какой-то длинный анекдот про русского, китайца и еврея, Лелек, выбравшийся, наконец, из-под Ирэн, достал откуда-то бутылку джина — в общем, пьянка покатила по накатанной колее…

ГЛАВА 5

Весна в этом году выдалась небывало ранняя. Кое-где в недоступных щедрым солнечным лучам низинах еще пестрели оттаявшим мусором пористые серые сугробы, но уже теплыми были вечера, совершенно просохли пустыри и пригорки, а легкий ветерок доносил отовсюду невесомый запах дымка от палимой школьниками прошлогодней сухой травы. Этот запах всегда служил для меня признаком водораздела между зимой и летом, как для солдат — приказ о переходе на летнюю форму одежды.

В один из этих поворотных дней конца апреля, когда я сидел с сигаретой на кухне у открытого настежь окна и наслаждался наступающими сумерками, то есть именно в тот момент, когда душа и все прочее жаждет романтики и любви, мой старенький, еще с дисковым набором, телефон разразился пунктирной чередой квакающих немузыкальных звуков, долженствующих обозначать звонок.

Я давно заметил, что это черное текстолитовое чудовище эпохи тоталитаризма — по таким аппаратам звонят обычно всякие секретари райкомов в фильмах про Отечественную войну — всегда было не прочь обеспокоить меня в самый что ни на есть неподходящий момент. Например, когда я смотрю хороший боевичок, или когда с головой погружен в работу, или — особенное свинство с его стороны — когда у меня гостит особа женского пола и многообещающий вечер плавно переходит в самую приятную стадию. И, конечно же, всегда кто-то не туда попадает, да еще и выясняет минут пять, какой у меня номер, или звонит по пустякам какой-нибудь давно забытый однокурсник, которого уже и в лицо-то толком не помнишь, или кто-то из коллег-экскурсоводов слезно просит подменить его на завтра, потому что теща, понимаешь, требует срочно вскопать огород на даче… И все: пропущена кульминационная сцена фильма, безвозвратно ушла давно пестуемая дельная мысль, а прекрасная гостья успела преисполниться задумчивости, которая, как известно, ведет к сомнению, а то, в свою очередь, к отрицанию…

Разрушать очарование неспешного теплого вечера и поднимать трубку не хотелось категорически, но все же пришлось, потому что могла звонить Верочка. Она не стала пока моей «почти женой», ибо меня было проще в космос отправить, чем заставить жениться, но была уже мне более чем просто подругой из тех, кого наши заокеанские антиподы звучно именуют girlfriend.

Пару дней назад мы с ней абсолютно бездарно и глупо поцапались из-за сущей, в принципе, ерунды: я очень люблю мясо во всех видах, а она, наслушавшись каких-то своих подруг-вегитарианок, решила кормить меня морковными котлетами — мерзость редкостная, между нами говоря. О чем я ей и поведал без обиняков. Она же стала уверять, что это безумно полезно, и тогда я сказал, что если говорят «полезно» вместо «вкусно», значит, подкрадывается старость. Тут Верочка просто задохнулась от возмущения — вполне справедливого, впрочем, потому что ее-то старой уж точно никак не назовешь — обиделась и ушла. А я, как дебильная баба из сказки о Золотой рыбке, остался у разбитого корыта. В смысле: в гордом одиночестве перед полной сковородой остывших морковных котлет, не переставая ругать себя за свой несносный характер последними словами. Ведь мог же один разок пересилить себя, задержать дыхание и затолкать в пищевод эту ужасную ботву, гладишь, и не помер бы. И Вера была бы довольна. А больше она такими глупостями заниматься бы не стала, я ее знаю, ее от этой правильной пищи еще вперед меня стошнило бы…

А с другой стороны: раз поддашься, два поддашься — и привет, ты уже, высунув язык, бегаешь по магазинам, на ходу стирая белье и закатывая водоэмульсионкой и без того чистый потолок. Как же, как же, знаем, проходили… Что ты знаешь, что ты проходил? — тут же вклинился в мои раздумья сидевший внутри второй «я». — Все, что ты там проходил, было давно и на другой планете, а здесь — Верочка… Последнюю фразу он произнес мечтательно и как-то, я бы сказал, восторженно. Я даже чуть было всерьез не прослезился от чувственных воспоминаний, тем более, что к настоящему моменту и сам уже давно был готов к примирению. Более того — готов был даже запихать в себя целый десяток этих ужасающих котлет, лишь бы только Верочка вернулась. Однако, безумно этого желая, первым ей не звонил по привычке и из врожденной вредности характера.

Поэтому трубку надрывавшегося доисторического аппарата я снял с известным душевным волнением и трепетом. В мембране, однако, раздался отнюдь не нежный Верочкин голосок, и вообще — не женский.

— Але! Славка?

— Ну… — я пока не узнавал говорившего. Голос был мужской, грубовато-радостный и решительно незнакомый.

— Баранки гну! — квакнула трубка бодрым примитивом. — Это Серега говорит!

Я продолжал сосредоточенно молчать, вспоминая.

— Ну, помнишь, у Мишани, эта… пиво пили!

Пиво я помнил, хотя некоторые фрагменты — не очень отчетливо. Верно, пили мы, эта… пиво у Мишани где-то с месяц назад, было такое дело. Лелек и Болек с девицами своими, Игорь и Сергей. Вот, значит, кто меня тревожит…

— Чего не звонишь-то? — радостно орал Серега. — Обещал историю дорассказать, а сам пропал, будто эта… вымер, понимаешь, как ящер доисторический!

Елки-палки! Я, честно говоря, уже позорно забыл и о своем обещании, и об архивных изысканиях. Вот что значит — месяц бездействия… Месяц! Он же, получается, уже прошел! Архив, стало быть, должен скоро открыться после каникул, если уже не открыт. А я-то, шляпа…

— Здорово, Сереж. Ты прости, я тебя не узнал… Богатым будешь!

— Ха! Твои слова — да богу в уши… Так куда пропал-то?

— Да понимаешь, Сереж, нечего еще рассказывать. Забыл я про архив совсем, закрутился тут, дела разные…

— Ну, ты, блин, даешь! Закрутился он, понимаешь… — Сергей негодующе фыркнул. — Тут такая загадка, открытие само, можно сказать, в руки плывет, а он закрутился. Ты давай бросай это дело, наука — прежде всего, сам говорил. И эта… как чего найдешь, позвони, не забудь. Да и так звони, коньячку выпьем… Телефон-то мой не потерял еще?

Номер его телефона был у меня где-то в записной книжке, о чем я Сергею и сообщил и, похоже, несказанно его этим обрадовал, потому что, сказал он, все на каких-то клочках пишут, а потом теряют и от этого вся фигня и происходит. Какая именно происходит фигня, я спросить не успел, потому что в трубке раздались короткие гудки.

М-да, бойкий паренек, ничего не скажешь. Из тех, кто любит стоять под стрелой, ходить по путям перед движущимся поездом и влезать в трансформаторные будки. Историческое открытие его интересует, как же… «Наука — прежде всего!»… Ломоносов хренов… Впрочем, Серегина напористость мне даже импонировала. Так, наверное, и надо. А не бойкие сидят у окна и ждут зарплату…

Но как же это я так, а? Ведь и вправду закрутился со своими нелегкими амурными делами, со своей никак не желающей подходить к логическому завершению диссертацией — и напрочь забыл о найденных месяц назад документах.

Я выкинул окурок вниз, в спутанные ветви росшего под окнами колючего кустарника, ринулся в комнату и с головой залез в забитые разнообразным бумажным хламом ящики письменного стола. Где-то здесь должна быть тоненькая картонная канцелярская папочка с выписками о захваченном восемьдесят лет назад на станции Узловая наступавшими красными колчаковском эшелоне, где-то здесь, где-то здесь… Вот она! Я перетряхнул все ящики и нашел искомое в том, с которого поиск начал. Папочка, лежавшая в груде ей подобных, немного помялась (какой же я все-таки бесхозяйственный, хорошо — мама не видит), но все бумаги были на месте. Я зажал их под мышкой, вернулся на кухню, поставил чайник, сел у окна и закурил очередную сигарету.

Около часа я просматривал свои записи и по новой перепроверял цепочку рассуждений месячной давности. Ревизия привела меня к следующему выводу: возможность открытия — обозначим так положительное совпадение разрозненных фактов — по отношению к тому, что я, как говорится, «тяну пустышку», определяется англоязычным словосочетанием «фифти-фифти». Для бизнесмена расклад, вполне возможно, и рискованный, а вот для исследователя вроде меня — очень даже ничего.

Получается, надо опять бежать в архив и, обложившись «Делами», листать сухие и ломкие, как папирус, листочки казенных донесений — и, в который уже раз, искать в их лаконичных параграфах подтверждение или опровержение своей версии. И побегу, завтра же… а, нет, завтра — рабочий день. Послезавтра побегу.

Так, прежде всего необходимо обозначить главное направление поиска: если принять за основу, что в опломбированном вагоне эшелона перевозили некие материальные ценности, требуется установить, во-первых, что это могли быть за ценности, и, во-вторых, откуда они в данный вагон попали. И если мне удастся найти документы, которые смогут дать исчерпывающий ответ хотя бы на один из этих двух взаимосвязанных вопросов, гипотезу можно будет считать доказанной. И тогда — открытие. И перспективы… Какие перспективы?… Какие именно, пока не понятно. Но какие-то наверняка появятся.

А сейчас надо выпить кофе.

Я заглянул в банку любимого «Ориноко» и загрустил — кофейные гранулы едва покрывали дно. А до зарплаты как обычно — неделя. Надо Верочку попросить купить.

Я направился к телефону и, когда уже потянулся к трубке, проигрывая в уме различные варианты приветствия, он вдруг затрезвонил мне на встречу долгожданно и весело. Совсем не так противно, как обычно.

— У тебя, наверное, кофе закончился, да? Я сейчас привезу…

— Так что в этом вопросе, милейший Семен Кузьмич, нам без Вашей помощи никак не обойтись. Как, впрочем, и Вам без нашей.

— Ваша правда, Геннадий Альбертович. Ваша правда…

Собеседники сидели в мягких кожаных креслах друг против друга. На низком сервировочном столике стояла в окружении символических закусок бутылка обычной «Смирновской», потому что Семен Кузьмич всяческих французских, как он говорил — «компотов» не признавал и не жаловал. Впрочем, покрытая испариной бутылка оставалась неоткрыта, а закуски пребывали нетронутыми, поскольку хозяин не хотел расслабляться в серьезном разговоре, а его сегодняшний визави старательно оберегал остатки здоровья и выпивал исключительно на светских раутах и прочих торжественных приемах, да и то лишь в рамках протокола.

Собеседники, люди солидные и имевшие вес в обществе, встретились с глазу на глаз отнюдь не для банальной пьянки, а для доверительной беседы с далеко идущими последствиями. Разумеется, в случае ее удачного завершения и достижения полного взаимопонимания по наиболее ключевым вопросам.

Секьюрити, секретари, референты и прочие помощники Геннадия Альбертовича терпеливо ожидали хозяина в соседней комнате под ненавязчивым, но строгим присмотром «секретарей» и «референтов» милейшего Семена Кузьмича, который, сказать по правде, прекрасно мог обойтись и без этой своры дармоедов, но, как говорится, nobles oblige.

После короткой паузы Геннадий Альбертович, абсолютно лысый человечек с толстенькой и немного кривоватой фигурой, задрапированной в дорогой серый, с мужественным стальным отливом костюм и со значком депутата Областной Думы на лацкане пиджака, продолжил:

— Со своей стороны мы успешно лоббировали необходимый нашим друзьям, равно как и нам обоим, законопроект. И в ближайшее время он будет окончательно принят…

— Вы уверены?

— Обижаете, дражайший Семен Кузьмич! Если вы имеете в виду всех этих крикунов с плакатиками, — гость брезгливо поморщился, — то кто и когда их слушал? Завтра же позвоню Булкину и на демократиков этих вшивых ОМОН с цепи спустят…

Упомянутый Геннадием Альбертовичем Булкин был в миру генералом милиции Булкиным и осуществлял с ведома и дозволения того же Семена Кузьмича руководство доблестными областными органами правопорядка.

— Так что прошу не беспокоиться: примут в лучшем виде. И дело, таким образом, будет только за Вами.

Дражайший Семен Кузьмич, облаченный в легкие брюки и, по случаю теплого вечера, в белоснежную рубашку с коротким рукавом, энергично потер ладони:

— Ну, с моей стороны все будет тип-топ, — он смутился мимолетно, допустив несколько непарламентское выражение, и продолжил: — Сейчас у нас, сказать по правде, нет в наличии необходимых сумм, но мои люди уже прорабатывают различные варианты и, я думаю, через месяц мы будем готовы полностью профинансировать нашу часть проекта. Тогда мы с Вами встретимся снова и более подробно оговорим все детали.

Еще через некоторое время Геннадий Альбертович в окружении свиты прилипал покинул шикарный офис гостеприимного Семена Кузьмича.

После ухода гостя хозяин несколько минут сидел просидел неподвижно в мягком кресле, потом резким движением скрутил пробку с узорной бутылки, щедро плеснул в квадратный бокал и залпом выпил. Нажав кнопку селектора, он командным тоном приказал:

— Вову Большого ко мне. Быстро!

Не то…

Не то…

Не то…

Три библиотечных дня — коту под хвост. Ничего конкретного. То есть, не то чтобы совсем ничего: попалось несколько относящихся к делу документов, но они говорили только о том, что за несколько недель до остановки на Узловой состав уже катил на восток, а груз преспокойно лежал в опломбированном вагоне, прицепленном в середине состава между «телячьими» вагонами для солдат. Впрочем, если быть точным — не для солдат. Из сохранившихся ведомостей получения вещевого довольствия, табака и провианта совершенно бесспорно следовало, что в личном составе команды не было ни одного нижнего чина, а были только младшие офицеры — около двадцати человек во главе с начальником эшелона артиллерийским капитаном Красицким — и юнкера, то есть, по сути, почти те же офицеры.

Между прочим, это косвенно подтверждает мою версию, даже дважды: во-первых, охрану ценностей вряд ли доверили бы мобилизованным и весьма потому ненадежным простым солдатам, а доверили бы ее именно офицерам, предпочитавшим скорее погибнуть из идейных побуждений, чем сдать груз ненавистному неприятелю. А во-вторых, погибший недалеко от Сычево полуэскадрон белых состоял именно из офицеров и юнкеров, что было понятным по их поведению на допросах… Ну, это ведь только твои домыслы… Домыслы? Нет, мой второй «я». Это умозаключения, основанные на фактах…

Правда, в двух вагонах для перевозки конского состава этих самых скакунов имелось не более двадцати (прямо об этом нигде не говорится, но в некоторых рапортах указан ежедневный расход фуража и если знать существовавшие нормы, вычисление количества коней, сей фураж поедавших, становится задачкой для начальной школы), но недостающих всегда можно реквизировать на военные нужды. Что, собственно говоря, и было исполнено на Узловой. Так что все сходится.

Четвертый день — нуль информации.

Пятый день — пусто.

Шестой — ничего.

Седьмой день… Есть контакт!

Сказать по чести, этот самый «контакт» я чуть было не просмотрел, так как необходимые мне сведения располагались на оборотной стороне документа, а сторона лицевая не представляла ровным счетом никакого интереса — для меня, я имею в виду.

Документ сей являлся рапортом некоего канувшего в Лету ротмистра Крюкова, в котором тот радовал начальство перечнем точно и в срок исполненных мероприятий, а именно: проведением в губернском городе Н. эвакуации армейских вещевых складов, с которых он, бравый ротмистр Крюков, совместно с вверенной ему нестроевой командой благополучно вывез шинелей кавалерийских — столько-то тюков, бекеш офицерских — столько-то кип, валенок солдатских по десять пар в связке — столько-то связок, портяночного полотна — столько-то десятков аршин, ну и так далее. Таких рапортов за последние проведенные здесь дни я просмотрел уже десятки, небрежно их перелистывая за полной для моего исследования ненадобностью — не мог же, действительно, офицерский отряд уйти в тайгу, спасая от Советской власти казенные валенки и портянки. То есть, возможно, и мог бы, но не в конце апреля, когда эти шинели-бекеши нужны, как гаубице — горшок с манной кашей.

И этот рапорт я перелистнул бы не задумываясь, да, видимо, обострившаяся интуиция заставила взглянуть на оборот. А на обороте шло отдельным пунктом гораздо более интересное сообщение о том, что по личному распоряжению начальника штаба такой-то дивизии полковника Теплова его, ротмистра Крюкова, командой были из здания штаба этой самой дивизии взяты под роспись восемь опечатанных деревянных ящиков весом до трех пудов каждый, каковые ящики были доставлены на железнодорожный вокзал и сданы там под роспись же капитану Красицкому.

То есть — начальнику моего эшелона.

А штаб квартировавшей в губернском городе Н. дивизии, как я прекрасно помнил и безо всяких архивных бумажек, размещался в здании, принадлежавшем до марта восемнадцатого года «Банкiрскому и торговому дому Парамоновъ и сынъ» и обладавшем обширным подвальным хранилищем и депозитарием. Так-то.

Могли в вывезенных бравым ротмистром ящиках находиться некие материальные ценности из того же, к примеру, хранилища или депозитария? На мой взгляд — вполне. Даже обязаны были находиться. А уже после, в вагоне, их переупаковали в обычные снарядные ящики — и концы в воду. Конспирация… Друг мой, а не принимаешь ли ты желаемое за действительность?… Не похоже, мой друг, не похоже…

Изрядно ободренный такой удачей, я потратил еще шесть библиотечных дней, а в сумме с предыдущими днями — полноценный календарный месяц — на дальнейшие кропотливые поиски. Весь этот месяц Сергей звонил мне с регулярностью и назойливостью муэдзина, призывающего правоверных на вечернюю молитву. Я пропитался насквозь, как старый комод — нафталином, воспетой Бонапартом «пылью веков», похудел, побледнел с лица. Даже Марк Самуилович стал взирать на меня более благосклонно и почти совсем перестал обращать внимание на производимый мною иногда шум, довольное сопение и скрип стулом, настолько привык к моему постоянному присутствию…

И мне удалось-таки раскопать еще два аналогичных первому подтверждения своей версии!

В обоих случаях при эвакуации белогвардейских частей из уездных городов О. и Т. под роспись капитану Красицкому сдавалась самая разнокалиберная тара с неопознанным содержимым. По моим прикидкам, общий объем принятых под роспись ящиков, мешков и прочих коробок никак не дотягивал до товарного вагона, даже до половины не дотягивал, но это было вполне естественно, потому что наверняка не все документы исследуемого времени и места действия попали в наш архив, да и сам я, вполне вероятно, что-то не нашел или пропустил. В конце концов, многие материалы могли попасть в иные описи, в другие «Дела» или вообще гнить в запасниках за размалеванными непристойными портретами в стиле «ню» стенами: если есть на свете страна, в которой повсеместный бардак является неотъемлемой частью существования самоей данной страны, то почему некий провинциальный архив должен быть счастливым исключением?

Теперь, резюмируя и делая выводы из результатов своих почти беспрерывных и поистине каторжных трудов, я мог с чистой совестью сказать: «Я сделал все, что мог. Кто может — пусть сделает больше», что все мои сомнительные догадки блестяще подтвердились и что я вообще — молодец и орел.

Я обладал большой, красивой и кровавой тайной. Я один, потому что все прочие, кто был к этой тайне причастен, либо погибли в боях, либо были расстреляны красными после жестоких безрезультатных допросов.

Но что толку было в единоличном обладании оной информацией? Ею надо было с кем-то поделиться, ибо один я ничего сделать все одно не смог бы. Если опубликовать — обязательно объявятся «джентльмены удачи», желающие и без меня отыскать колчаковский обоз. Все растащат и «спасибо» не скажут. Жалко. А ничего не предпринимать — так помру ведь от распирающей меня тайны. И к чему тогда весь каторжный труд последнего квартала?

И тогда я купил две бутылки водки и позвонил последовательно Михаилу и Сергею. Мишеля дома не было, а Сергей, выслушав первое же предложение после моего торопливого сбивчивого приветствия, сказал, что все понял, обещался срочно найти Мишу с Игорем и вместе с ними немедленно подскочить ко мне:

— Ребята сейчас, слава богу, не в Пекине, так что я их найду. Ты как относишься к эта… столовому вину номер двадцать один? Положительно?

— Завсегда.

— Ну и чудненько, тогда его прихватим. И тортик там какой-нибудь… Жена тортики любит?

— Если б была — любила бы.

— Нету жены? Счастливчик… А в перспективе-то намечается?…

— Надеюсь, пока нет.

— Понятно. Ну, значит, без тортика обойдемся. Зубы, эта… целее будут, ха-ха-ха!..

Через полтора часа все трое уже сидели вокруг заставленного всякой всячиной кухонного стола, нещадно дымили сигаретами и внимательно слушали мое расширенное и дополненное красочными деталями повествование.

Ночь навалилась, как это обычно бывает в конце мая, как-то неожиданно: только что было еще светло и вдруг, через какое-то неуловимое мгновение, понимаешь, что ищешь пачку сигарет на столе уже на ощупь, а силуэты твоих гостей-собутыльников угадываются только по размытым движениям на фоне светлых обоев. Я включил настольную лампу — очень уж не хотелось подниматься на внезапно ставшие ватными ноги, плестись в коридор и искать там впотьмах выключатель.

Плотно оккупировавшая мою скромную кухоньку компания к этому времени, говоря простым языком, уже изрядно нарезалась. Побежденная нашими совместными усилиями стеклотара тускло поблескивала из-под стола, а на самом столе и в мойке громоздились Пизанскими башнями стопки грязной посуды.

Час назад Сергей с Игорем на пальцах доказали мне, что обладать раскопанной мною информацией и не предпринять хотя бы жалкой попытки оной информацией воспользоваться в корыстных целях, есть не более чем детская инфантильность, грозящая перейти в куда более худшую стадию безнадежной взрослой глупости. Или идиотизма — на выбор.

— П-потому что ты пойми, — втолковывал мне Игорь, стуча по столу кулаком, словно забивая свои слова в мои непрактичные мозги, и даже слегка заикаясь — то ли от волнения, то ли от спиртного, — ну, п-просидишь ты в этом своем музее еще т-тридцать лет, м-может, даже академиком станешь, и что т-тебе с того будет, а? П-почет, уважение, завистливые вздохи — в активе. А в п-пассиве — пустой холодильник, язва желудка — как следствие п-пустого холодильника, и голая квартира, как с-сейчас вот, уж извини… — и он сделал широкий жест рукой.

Извиню, конечно, чего уж там… Обстановка моей квартирки и впрямь оставляла желать лучшего. Даже наведенный заботливой Верочкиной рукой относительный порядок не мог скрыть царившей в жилище бедности. Да, именно бедности, будем смотреть правде в глаза.

— И эта… Ростик, тебе же никто не мешает заниматься твоей любимой наукой, — вступил в разговор Сергей. — Только после похода сможешь запросто покупать себе все эти… как их…

— Монографии, — подсказал Мишель и прищурившись пристально посмотрел на меня…

— Во-во, монографии эти самые, и всякие другие нужные книги. А не толпиться за ними в библиотеке. И питаться будешь нормально (я вспомнил серо-зеленую, как мундир солдата Вермахта, сосиску из архивного буфета и содрогнулся). И жену хоть по-человечески содержать сможешь, ну, эта… когда женишься.

— Ты правильно говоришь, дружище, что все растащат и «спасибо» не скажут. Именно поэтому лучше растащить самим, тебе не кажется?

Миша у ребят выступал, видимо, в качестве тяжелой артиллерии, потому что их аргументы были больше эмоциональными, чем разумными, а вот его обоснования…

— А что касается Момоны, Золотого Тельца и прочих переживаний… Взгляни на процесс с другой стороны, ты же это умеешь. Сразу появляются как минимум два положительных аспекта. Первое: просто представь себе, что мы отправляемся в обычнейшую археологическую экспедицию. Кстати, насколько я помню, у тебя есть некоторый опыт в архео, а нам всем это очень даже может пригодиться. И второе. У тебя ведь по теме диссертации, как ты сам говорил, проходит несколько персоналий, а материалов по нужным людям в Союзе нет, потому что они после Спасска и Волочаевки подались в Харбин. Вспомни, как ты страдал, что к тамошним материалам подхода не имеешь! Ну вот и подумай: когда у тебя появятся средства, ты сможешь в Китай поехать и как нормальный ученый порыться в их архивах.

— А т-ты китайский знаешь? — благоговейно поинтересовался у меня Игорь.

— Да нет, откуда… Но там же наверняка масса документов на русском сохранилась, даже после Культурной революции, — ответил я задумчиво.

Взгляд с другой стороны мне понравился. Приведенные Мишей аргументы самому мне как-то в голову не приходили. Черт возьми, это же в корне меняет дело! И все же, все же… Я продолжал испытывать некоторые сомнения… А может быть, ты, дружок, просто трусишь? — внутренний оппозиционер, похоже, вовсе не собирался щадить мои чувства… Хотел бы я это знать, — ответил я честно, — может быть и трушу. Тайга, елки, реки, водопады, дожди, комарье, камни с неба… Хорошо, когда в поход идешь на два дня. С шашлыками. А тут ведь не меньше месяца по долинам и по взгорьям ползать придется, а человек слаб…

При этом ни ребят, ни меня совершенно не беспокоил вопрос незаконности предлагаемого моими гостями мероприятия. Вернее, конечно, не самого мероприятия, что ж тут такого незаконного в обычном туристическом походе по тайге — а того, что в случае положительного его исхода ни с кем делиться, не смотря на призывы одного из бывших премьер-министров, мы бы, безусловно, не стали. Даже мысли такой не возникало. Ничего бы государство от нас не получило. Ни положенные грабительские семьдесят пять процентов, ни относительно справедливые пятьдесят, ни десять, и вообще — ни од-но-го!. Потому что нельзя ничего давать государству (в данном случае под государством я имею в виду не народ, конечно же, а заплывших от жира хитромудрых «рулей»), которое не то что не желает обеспечить своих граждан, всю жизнь на него пахавших, нормальными зарплатами и пенсиями, но даже погибающим за него солдатам элементарного «спасибо» не говорит…

Разумеется, я прекрасно сознаю, что те же пенсии не возникают на пустом месте, а выделяются из средств, которые мы, граждане, вносим в казну в виде налогов, а кто не спешит вносить, того к этому шагу вежливо подталкивают под-дых угрюмые ребята в черных масках. Но я, видит бог, безо всяких понуканий платил бы все до копейки, если бы был уверен, что хотя бы часть этих налогов попадет именно в мозолистые руки пенсионеров, а не осядет в пухлых бумажниках холеных дядечек, ежедневно улыбающихся нам с телеэкрана и мучительно соображающих, чего бы еще такого стащить из пока еще не растащенного. Это, кстати, к сакраментальному утверждению, что «вор должен сидеть». Он-то, конечно, должен. Но почему-то не сидит. А если и сажают кого, то весьма не надолго, потому что сразу слетается стайка адвокатов всех мастей, шум поднимают на всю планету и в итоге изловленного ворюгу под белы рученьки, бодрые фанфары и всенародное ликование выводят из мрачного узилища на волю, где он снова принимается щипать не принадлежащую ему травку. И чем выше был общественно-политический статус оного татя до грехопадения, тем быстрее он оказывается на свободе. А если спереть совсем много, гораздо больше любого Моргана и Дрейка, то тебя не только не посадят, но еще и депутатом каким-нибудь изберут. А почему нет? Стал же Морган губернатором колонии. И ты станешь губернатором. Области или края, по сравнению с которыми любая богатейшая колония Вест-Индии — тьфу, и растереть! И станешь ты тогда совсем неприкосновенный, как священная корова в Индии… Только все будут знать, что на самом деле ты такой же, как та корова, грязный и вонючий. И те, кто когда-то любил тебя, станут гадливо отворачиваться и в приличные дома приглашать перестанут. А светский раут или богемная тусовка — это не есть приличный дом…

Опять утрирую? Ненамного, поверьте.

Так что старое выражение «не пойман — не вор» в современных условиях смотрится полнейшим анахронизмом, ибо наши пойманные воры — причем пойманные буквально за руку, с поличным — нашими самыми справедливыми в мире судами таковыми, как правило, не признаются. А ведь эти дядечки тоже граждане. Только у них — своя Россия: дойная корова, которую они, правда, регулярно забывают покормить. А у нас — своя…

Ну чем не гражданская война? Но только не надо считать, что мы не патриоты. На мой взгляд, напротив, если уж кто и есть истинный не патриот, так это именно те самые лицедействующие неприкосновенные дядечки.

Но надо же, как я исподволь встал на позиции своих друзей! А ведь всего пару месяцев назад я так рьяно пытался эти позиции оспаривать. Видимо, и мне стало, наконец, обидно за державу…

В общем, оппонировать собеседникам, ссылаясь на бескорыстное служение музе по имени Клио, было бы действительно глупо. Конечно, я попытался еще повозражать, так, больше для порядка, но Мишель, сыто поглаживая свой пока еще небольшой пивной животик и явно дурачась, стал на манер Остапа Бендера рисовать передо мной разнообразнейшие перспективы — одна радужнее другой — но уже не серьезно, а так, в развитие темы. Словно мадам Грицацуеву обхаживал, ей-богу:

— Ты подумай сам, вот найдем это… э-э… эти ящики, а там и впрямь — ценности, а мы их — в твой музей. Ну, не все, само собой, на фиг твоему музею столько добра, все одно растащат…

— И потом, такая возможность, эта… может быть, раз в жизни выпадает, локти ведь потом себе кусать будешь. И прочие выступающие части тела, — добавлял захмелевший Сергей и качестве иллюстрации пытался укусить себя за локоть.

— Вот скоро вернутся к-коммунисты к власти, — добавлял свои аргументы Игорь, — всем перекроют кислород, г-громыхнут железным занавесом, п-понатыкают кругом бородатых статуй на б-броневичках…

— Какие еще броневички? Мы же нынче в другое светлое будущее идем!

— Д-да? Н-ну, значит, на инкассаторских б-броневичках…

— А вот это, дружище, запросто. У этих ребят такие способности к мимикрии — хамелеоны близко не лежали…

— Слушайте, но я же опять пролечу с защитой! — это я, плаксивым голосом и с подвыванием на верхних нотах.

— Да черт с ней, с твоей диссертацией, право слово. Через год, эта… защитишь.

— Тебе, дружище, если все будет о`кей, и без нее профессора дадут.

— Что дадут — это ты точно заметил. Только не профессора, а лет по десять. Каждому.

— Это еще з-за что?

— Ну откуда я знаю — за что? В нашей стране как раз ни за что и дают по максимуму.

— Э нет, дружище, это тогда, раньше, а теперь — совсем другое дело, кто больше стырит, тот и на коне. Вот на нас посмотри…

Я добросовестно смотрел на них — и видел трех деятельных молодых людей, привыкших не ждать милостей от капризной судьбы и не витать в облаках, подражая неприкаянному горьковскому буревестнику, а твердо ступать по земле. И даже не столько ступать, сколько ездить. На автомобиле. Это потому, что они — земляне, а я — с Марса.

Я смотрел на них — и видел трех крепких ребят-середнячков, каких в нашем отечестве было сейчас без счета и которым необходимо было качнуться либо в одну, либо в другую сторону. Они могли стать — ну, не олигархами, конечно, куда там, нет у них за спиной уворованных у почившего в бозе Советского Союза миллионов, да и ушел уже паровозик, это вам не Перестройка, опоздали мы родиться лет на шесть-восемь, — но действительно состоятельными людьми. Но так же запросто они могли превратиться в презренных люмпенов, плачущих по подвалам о своем былом величии… Потому что середнячки в нашем климате выживают плохо, как теплолюбивый слон в норильском зоопарке. И нет в этом ничего странного, ибо социально-экономическая поляризация, как и почти любое попавшее на российскую почву явление, достигла у нас своеобычных уродливо-гипертрофированных масштабов. Если есть богатые, значит, должны быть очень бедные. Причем последних должно быть очень много.

Закон равновесия, чтоб его…

Я смотрел на них — и видел трех удачливых трудяг индивидуального бизнеса, переживших уже этап первоначального накопления капитала. Конечно, на низовом уровне. Так богатели не Генри Морган или сэр Фрэнсис Дрейк, а рядовые члены их команд. Если не спускали все добытое кровью и потом на ром и мулаток. Эти ребята не были вечно пьяными карибскими корсарами и на ром с мулатками спускали не все. Далеко не все. И очень хотели стать морганами. Или дрейками. Или, на худой конец, васко-да-гамами. Для чего и жаждали вложить свой скромный капиталец в любой проект, сулящий возможно больший уровень прибыли при наименьших нервных и финансовых затратах.

Прогулка по тайге за колчаковским золотом представлялась им, видимо, оптимальнейшим из таких проектов. Мне, признаться, тоже.

Я смотрел на них через бокал с темно-красным массандровским «Кокуром» — и прекрасно их понимал, потому что Марс — не так уж далеко от Земли, а в масштабах космоса — так просто в соседней комнате. И все мы — гуманоиды, стало быть, привыкли мыслить приблизительно аналогичными категориями.

А все остальное, как писали классики — «бред взбудораженной совести»…

И то, что этих парней с самого начала интересовали отнюдь не высосанные из пальца исторические открытия, духовные ценности и прочая мура, мне было понятно с самой первой беседы — под утреннее пиво на кухне квартиры моего школьного друга Миши. И я уже давно был готов к сегодняшнему разговору. И давно — еще до его начала — готов был капитулировать перед железными доводами своих гостей.

Назвать их оппонентами я теперь уже не смог бы…

В этом году мне стукнет тридцатник. Это — дата. Говорят, до тридцати лет человек должен состояться как личность: сотворить что-нибудь этакое, открыть Америку, вырастить сына, насажать деревьев побольше, словно озеленителем в парке работает… И приводят сакраментальные примеры: вот, мол, Аркадий Гайдар в свои шестнадцать!.. А что Гайдар в свои шестнадцать? Ну, гарцевал на лихом скакуне перед полком таких же, как сам, полуграмотных раздолбаев-недорослей, вырвавшихся из-под мамкиной опеки и ошалевших от вседозволенности — это, что ли, свершение? Дурь это щенячья. Дурь — и беда.

Уж не говоря о том, что это… ну, обидно, что ли. Получается, что все, кто после тридцати — уже и не личности? К тому же, если все в Гайдары полезут, где на всех полков напастись?

По-моему, сотворить нечто действительно стоящее человек — я имею в виду обычного человека — может лишь по накоплении опыта, жизненного и творческого, а это происходит, как правило, именно после тридцати. А если до, значит, этот человек — гений. Но ведь не могут же быть гениями все поголовно, потому что тогда сама гениальность исчезла бы как понятие. Или появились бы гении над гениями, этакая первая производная. А потом — гении, чей искрометный дар и недюжинный даже на общем гениальном фоне интеллект был бы подкреплен еще и мощным финансовым, как говорили классики марксизма-ленинизма, «базисом». Этакая вторая производная. И все вернулось бы на круги своя.

Если же вдруг действительно правы поборники юного Гайдара, тогда нынешняя ситуация — мой шанс состояться. Не знаю уж, насколько как личность, но как завидный жених и независимый (насколько это возможно в наших условиях) человек — безусловно.

…Но тогда, друг мой, — вклинился в рассуждения двойник-невидимка, — перед тобой встает другой вопрос, обусловленный твоим воспитанием, образованием и прежним взглядом на жизнь: состояться как завидный жених — для чего? Чтобы каждый день набивать утробу в дорогом ресторане («Э-э-э, голубчик, севрюжки, м-да-с… Да поживей, болван!»)? Или, к примеру, открыть частный музей (частную коллекцию), набить его украденными по всему миру мумиями фараонов, шашками буденных, другими-прочими раритетами, разбавить сей винегрет строгими секьюрити из спившихся каратистов — и никого более не пущать? Или просто — взять, да и вообще не работать? И чтобы твоя осатаневшая от безделья и до смертных колик одолевшая своим нытьем жена — между прочим, любимая когда-то женщина — делала трагедию из сломанного ногтя и колотила зонтиком неизбежно вороватую прислугу?… Н-да. Как-то это, мой друг, мягко говоря, несимпатично выглядит. К тому же, если все сведется к этому, то следующим моим свершением станет, скорее всего, полная деградация, потому что все это барахло будет необходимо беречь и лелеять, и чем больше будет расти куча барахла, тем больше будет уходить сил на ее охрану (роту автоматчиков и штурмовики прикрытия). А ни на что иное ни этих самых сил, ни даже времени уже не останется. А это — регресс, a priori. В общем, закат Римской империи. И толпы пляшущих на костях варваров Аттилы… Правильно, друг мой. Вспомни того же кривенького-лысенького: он же, когда по телевизору выступает, «Я — за!» без ошибок сказать не может. И прочие мастодонты его круга — не люди ведь, калькуляторы. Как что увидят: щелк-щелк-щелк клавишами… чаво? Куинджи? «Луна над Днепром»?… щелк-щелк… не-а, для туалета — дорого, а в бильярдной места уже нет…

…И получается у тебя — что? Получаются у тебя, друг мой, две полярных крайности, а находиться одновременно и там и там невозможно, потому что не бывает так, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться… Но может быть, мой друг, я все же не прав и у меня по бедности и скудости просто сформировался взгляд маленького человечка Акакия Акакиевича на, скажем, склад с шинелями: зачем столько, если нужна всего одна? А прав как раз Михаил со товарищи, и мне удастся благополучно достичь «золотой середины» и не стать при этом «калькулятором»? И прав ты, друг мой, мой внутренний страж, референт и судия, уверяющий, что я попросту трушу и выдумываю оправдание бездействию?

Не знаю… Но в любом случае, правы они все или нет — что бы ошибиться, надо попробовать. И деньги, друг мой, все равно лишними не будут, в этом твои гости правы уж точно на все сто процентов… Ну да, ну да… И вообще: разглагольствовать каждый дурак может, а вот сделать… Чувствуешь в себе силы — иди, не сиди на месте, размышляя о том, как много сумел бы ты, в принципе, добиться, да вот все что-то мешает: то задница к дивану прилипла, то дождик на завтра обещали, черт бы его подрал, а вот если бы не дождик и программа телепередач, ты бы показал всему свету, каков ты исполин и о-го-го-мужик!.. Просто — надо встать с дивана и пойти под дождик. С рыбным обозом, например…

Так что я там говорил не так давно о своем неприятии маслянистого блеска Золотого Тельца?

Правду говорил, между прочим. На тот момент. А на этот момент правдой являлось то, что блеск этот пресловутый уже влек меня, как влечет нестойких к гипнозу потенциальных доноров песня вампира. И я ему поддавался. Не без удовольствия. Потому что все для себя решил. И еще потому, что Правда не есть Истина, сияющая где-то в горних высях и единственно непогрешимая. Правда — понятие насквозь субъективное. То есть — зависящее от субъекта. То есть — от человека. То есть — от меня… Но ты же изменяешь своим идеалам! — иронично напомнил внутренний «я»… Я изменяю своим идеалам? Каким идеалам? Впрочем, возможно… Но я все же надеюсь, мне удастся отыскать эту призрачную золотую середину, и идеалы мои при этом нисколько не пострадают…

В общем, к полуночи мы составили то, что бессмертный сын турецкоподданного назвал бы «концессией». В концессию нашу на настоящий момент входило, как легко можно догадаться, четыре концессионера, то есть все участники «совета в Филях» — на моей кухне, то бишь.

ГЛАВА 6

Наутро, мучимый всеми известными и неизвестными хворобами, проистекающими от неразумно-неумеренного потребления веселящих напитков и большого количества сигарет, я долго не мог заставить себя поднять с подушки чудовищно раздувшуюся стеклянную голову, которая, если верить ощущениям, не прошла бы даже в дверной проем.

Судя по тишине за окном, было еще раннее утро. Правильно Болек говорит: «Сон алкоголика крепок, но краток»… Я валялся на диване в позе умирающего гладиатора и страдал, а в космическом вакууме черепной коробки шариком на разноцветном рулеточном диске скакал по кругу моего же изготовления тезис. Тезис гласил: «Во время пьянки всегда рождаются гениальные идеи. Главное — ни в коем случае не пытаться потом воплотить их в жизнь».

И в то же время, достаточно отчетливо помня все детали вчерашних посиделок и собственные умствования о Добре и Зле (образно говоря), я прекрасно сознавал, что на сей раз собственному мудрому правилу не последую…

Когда я нашел в себе силы, достаточные для того, чтобы добраться на подгибающихся конечностях до ванной комнаты и похлебать из-под хрюкнувшего крана холодненькой водички, солнце уже вовсю светило в раскрытые окна, а с улицы летел в квартиру многоголосый гвалт, издаваемый проносящимися мимо дома машинами, летящим где-то в безоблачном небе самолетом, возбужденной перекличкой приподъездных бабулек и ором копошащихся в песочнице чумазых младенцев. В общем, обычная городская какофония.

Мои вчерашние визитеры чинно восседали на кухонных табуретках, балуясь, по своему обыкновению, пивком. Похоже, добрые духи Мишиной квартиры вовсе не сидят себе послушненько дома, а повсюду следуют за своим хозяином: вчера ночью, когда мы отправились, наконец, на боковую, мой допотопный вечно голодно рычащий «ЗиЛ» был стерильно чист, как кошелек бюджетника в конце месяца, а сейчас — мама родная! — пожалуйста: вскрытая полиэтиленовая упаковка с нарезкой бекона, яйца, масло, оливки (или маслины, не знаю, я их всегда путаю) в красивой пестрой банке с нерусскими буквами, еще какая-то снедь в многочисленных непрозрачных пакетиках. И, разумеется, пиво. Много пива разных сортов. Вот спасибочки-то вам, добрые Мишины духи!

— Господа, у меня дежа-вю, — жалобно проблеял я. Опухший язык царапался во рту, как напильник для грубой обработки древесины, но выговорил я свою тираду на удивление членораздельно.

— Ага, только Лелека-Болека не хватает для полного натюрморта. — У Сергея, не смотря на почти опустошенную бутылку извечного «Грюнвальда», дела с дикцией тоже обстояли далеко не лучшим образом.

— О, кстати! Раз уж зашла речь… — оживился казавшийся дремавшим Мишель. — Нам ведь пешком идти придется. Долго, не меньше месяца, я думаю. И совсем не по проспекту Красных Партизан. Спать в лесу, в луже под дождем. Готовить на костре… Мы это умеем? — Миша оглушительно высморкался в гвардейских размеров носовой платок с легкомысленными цветочками, затолкал его, скомкав, в задний карман брюк и обвел всех внимательным взором.

— В луже на костре?… Ну как… Относительно… Я вот, еще в школе когда учился, на турслеты ходил. Два раза, — заговорил молчавший до сих пор Игорь. — Ох и перепились же мы там… — добавил он мечтательно и шумно вздохнул, не иначе — от приятственных воспоминаний.

— Турслеты? — переспросил Миша с сомнением. — Турслеты, это, конечно, хорошо… А ты, Серж, что скажешь? Тоже пьянствовал на девственном лоне? — наш несостоявшийся военачальник, похоже, крепко взял инициативу в свои привыкшие ворочать многопудовые тюки руки. И слава богу. Пусть кесарю будет кесарево.

— Не-а. Я, понимаешь, эта… болел все время. И весной, и осенью. А на лето меня отправляли в пионерлагерь. Или на юг возили, в Ялту… — взгляд Сергея, как давеча взгляд его напарника, подернулся мечтательной поволокой.

Везет же человеку. Меня вот на море ни разу не вывозили, слишком уж далеки от нас все теплые моря… Правда, когда мне было лет семь, мы с мамой ездили в столицу, но экскурсия эта закончилась для меня достаточно плачевно: возле ВДНХ я решил скатиться с гранитного пьедестала высоченной, саблеобразно взмывающей в дымное московское небо ракеты. Дело было зимой, гранит был скользким, и мама сказала, что я непременно упаду и выбью зубы, но я упрямо полез — и, конечно же, упал. И выбил передний зуб (потом мне несколько месяцев пришлось проходить с белой металлической коронкой, что, вкупе с темными волосами, делало меня похожим на вокзального цыганенка). А мама вместо того, чтобы пожалеть меня, удовлетворенно оглядела мою окровавленную физиономию и еще поддала — за неверие в ее пророчества. В общем, на обратном пути я почти все время лежал на верхней полке, обратив пострадавшую от отечественной космонавтики рожицу к грязному стеклу и уставив потерпевшую от тяжелой маминой длани пятую точку в серый, в потеках, потолок пассажирского вагона…

Урок был усвоен на всю жизнь.

…Хотя нет, на счет моря я вру: после первого курса часть студентов истфака отправили на археологическую практику (ее-то и имел в виду Мишель, когда упоминал о моем «некотором опыте»). И не куда-нибудь в таежные дебри, непонятно чьи курганы вскрывать, а в Болгарию. И мне страшно повезло: я каким-то чудом в эту группу попал, хотя не имел на факультете никакого блата и отнюдь не блистал ни на экзаменах, ни в течение обоих семестров в целом. Копали мы римскую колонию Деултум недалеко от курортного города Бургас и каждый божий день после раскопок ездили на море. О, это море! — теплое, мягкое, ласковое и глубокое, как декольте… Золотое было время… «Ох и перепились же мы там!» — вспомнив счастливые два месяца практики, невольно процитировал я Игоря и широко ухмыльнулся…

— Два-ноль в пользу белых, — резюмировал Михаил. — Вернее, четыре-ноль, ибо мы с тобой, дружище, тоже «чайники» из «чайников».

И возразить нечего, потому как — правда. Мы с ним, впрочем, имели кое-какой опыт, но именно «кое-какой», так, наивным девицам лапшу на уши вешать: несколько двух-трехдневных походов, но все — недалеко от города, в пределах десяти-пятнадцати километров. И при этом над нами всегда стояли более опытные старшие товарищи. Они говорили, что, как и когда нам делать, а что, наоборот, не делать, составляли раскладку продуктов, определяли маршрут, в общем — только что за ручку не водили. Так что прав Миша: «чайники» и есть.

— В связи с вышеизложенным на голосование ставится вопрос о привлечении в наши сплоченные ряды еще двух эта… флибустьеров. А ежели поименно: тех самых, чье отсутствие на этом празднике жизни было совсем недавно метко подмечено нашим дорогим другом Серегой! — сказал о себе Сергей в третьем лице.

Поход в тайгу рисовался ему пусть и несколько утомительной, но в целом не тяжелой и в чем-то даже полезной (как минимум — для здоровья) прогулкой. И он дурачился, хотя обычно, по словам Мишеля, был в делах собран, серьезен и даже излишне педантичен.

— Именно. И даже не ставится на голосование. Лелек и Болек — походники с богатым опытом и большим стажем. Мы без них уже через три дня с голоду помрем или в луже какой-нибудь утонем. Так что неси-ка, дружище, трубу. Звонить буду.

Звонил Миша долго. В одном месте было безнадежно занято, в другом вообще не брали трубку, пару раз он попал не туда, и лишь на звонке десятом или двенадцатом ему повезло ухватить кого-то, кто знал, где неразлучные герои чешского мультсериала находились позавчера. Еще через полчаса, вконец истерзав и бессчетное количество раз — за дисковый набор — витиевато обложив непарламентскими выражениями мой бедный ни в чем не повинный телефонный аппарат, он умудрился-таки выловить столь нам необходимых будущих концессионеров буквально в дверях на выходе из каких-то очередных гостей.

Лелек (или Болек) ломать намеченную программу и срочно ехать ко мне, судя по всему, не очень стремился. Миша, кривясь и беззвучно ругаясь, пару минут слушал его возражения, а потом прервал бурлящие потоки красноречия абонента волшебными словами:

— Дружище, десять концов!

Имелось в виду, что есть реальный шанс получить по отношению к вложенному десятикратную прибыль. На мой взгляд, этих самых «концов» было или ни одного, или, как минимум, на два порядка больше, но хватило и десяти, чтобы у Болека (или Лелека) отпали все сомнения. Наверное, исходи эти слова от кого-то другого, друзья просто посмеялись бы, да и поехали дальше по своим большим мужским делам, но Мише верили.

Лелек (или Болек) немедленно затребовал мой домашний адрес и уже минут через сорок оба приглашенных, веселые и улыбающиеся, нетерпеливо рыли копытом бетон лестничной площадки и названивали в дверь. Руки свежеприбывших были заняты оттянувшимися до пола пластиковыми пакетами. Пакеты загадочно топорщились и побулькивали.

Я измученно застонал…

К предложению принять участие в экспедиции оба новых гостя отнеслись с нескрываемым восторгом, и мне показалось, что восторг сей был вызван не только возможностью разбогатеть, но и самим процессом, причем едва ли не в большей степени. Что ж, походники есть походники. То, что нас страшит, в них вызывает радость. Ну и хорошо. У каждого из нас — свои причины участия в прожекте. Только результат, я надеюсь, будет общим…

Ближе к полуночи холодильник опять опустел и прибавилось грязной посуды в раковине, но зато была в общих чертах выработана всеохватывающая стратегическая доктрина нашей дальнейшей деятельности, которую Мишель и огласил по пунктам, строго оглядывая притихшую аудиторию поверх бокала с белой шапкой пивной пены.

Согласно этой доктрине мы были обязаны: во-первых, никому ничего не говорить — ну, условие не особо-то и оригинальное, я бы его тоже во главу поставил. В одной ведь стране росли: военная тайна, честное-пионерское, враг подслушивает…

— Даже Ирэн?…

— Даже Ирэн. Ирэн и прочим Машам-Дашам — особенно. Все понятно? — строгим тоном старшины-сверхсрочника.

— Все понятно, чего ж тут непонятного… — унылым хором.

— Хорошо… Второе: надо как следует подготовиться, не в кабак идем. Думаю, дней десять… нет, десять, пожалуй, маловато… дней пятнадцать нам должно на все хватить… В общем, так: в двухнедельный срок нужно обеспечить себя всем необходимым…

Тут же был коллегиально составлен относительно подробный список этого необходимого: палатки, спальные мешки, одежда, обувь, провиант, аптечка, карты местности и прочее, прочее, прочее…

— Третье: Ростиславу взять на работе месячный отпуск, а господам «челнокам» закруглить текущие дела с китайскими «френдами» и передвинуть графики перелетов так, чтобы через две недели все были свободны в своих действиях, как разведенная нимфоманка. В-четвертых, финансы. Денег должно быть достаточно, наверняка пригодятся на… ну, я еще не знаю, на что именно, но пригодятся точно, — при этих словах я закручинился, потому что с денежками у меня было не просто плохо, а, прямо скажем, ужасно. — И только нашими, никаких «американских рублей», обменники там вряд ли найдутся… Ростик, не кати скупую мужскую слезу, ты свою долю, считай, вместо монеты трудоголизмом внес… В-пятых, проработать маршрут движения до Узловой. Мы же именно от Узловой поиск начнем, а, Ростислав?

— А откуда же еще? То есть, можно, конечно, и от Города Лазо, бывшего Сычева, но лучше, как мне кажется, идти по следу, чем навстречу. Меньше шансов промахнуться…

— Логично. Ну, маршрут я на себя возьму…

Потом были еще в-шестых, в-седьмых и в пятнадцатых, но это уже, по моему разумению, относилось скорее к тактике, чем к стратегии.

Колесо завертелось.

Десять дней из оставшихся до начала экспедиции двух недель пронеслись безумным галопом. Начал я, разумеется, с того, что обеспечил себе свободный от работы месяц, то есть взял отпуск. Это не составило особого труда, поскольку в отпуске я не был уже почти три года: поехать все равно никуда не мог по вполне весомой причине отсутствия достаточного для дальних поездок финансового обеспечения. А тупо валяться на диване, почитывая очередной одолженный у наших музейных девиц томик фэнтэзи, можно было и в обычные выходные дни. Один томик — на один день, в самый раз. Кроме того, наступил июнь, а летом у нас всегда затишье, так как по доброй воле музеи сейчас мало кто посещает (хотя истины ради должен сказать, что стали ходить все же больше, чем пять или, тем более, десять лет назад), а появления групп вундеркиндствующих школяров следовало ожидать не ранее начала сентября. В связи с чем почти любой рабочий день у нас проходил до безобразия уныло и однообразно: чаек-кофеек, тортик-пирожок, пустопорожние разговоры ни о чем… Одним словом — рутина.

Верочка очень просила взять ее в поход (именно так я объяснил ей причину своего скорого отъезда), но я был, само собой, абсолютно непреклонен и рисовал ей такие страшные апокалиптические картины, что на самого жуть накатывала. В конце концов она оставила напрасные попытки напроситься в нашу сугубо мужскую компанию, но зато стала донимать меня опасениями за мое шаткое здоровье и самою жизнь.

Благополучно разрешив проблему с отпуском и Верочкой, я с головой погрузился в очередные архивные изыскания: нам была необходима максимально более подробная карта местности, по которой должен был пройти маршрут экспедиции, а прежняя моя разработка этой цели не соответствовала в силу излишней схематичности. В масштабах тайги местность эта являлась, возможно, ничтожно малой, но для тех, кто топает по ней пешком, да еще с набитым «под завязку» рюкзаком, небольшие масштабы оборачиваются прямо противоположной стороной — десятками и сотнями квадратных километров заросших пихтой, лиственницей и елями сопок. И карта, более того, нужна была старая, дореволюционная. Это означало, что мне предстоит тщательно перерисовать с хранящихся в архиве документов участок тайги от Узловой до Сычева южнее ветки железной дороги, а потом привязать сей пиратский план к современной топографической пятикилометровке, приобретенной в обычном книжном магазине за двенадцать рублей. А это не так просто, как кажется, я-то знаю… В одной хорошей песне поется: «Получены карты и кроки…» — эх, как же это замечательно, когда они именно получены. От кого-то. В готовом виде. А когда сам рисуешь…

Однако ж справился.

Но была и еще одна проблема, обойденная всеобъемлющим Мишиным планом, и разрешить ее мог только я. И разрешил. На добровольных началах, между прочим, не посвящая своих коллег по кладоискательскому ремеслу в тонкости и нюансы.

Дело в том, что мне в голову пришла одна умная мысль (причем лежала она, как водится, на поверхности и то, что я не наткнулся на нее до сих пор, можно было объяснить лишь внезапно меня поразившим приступом слабоумия): ведь если я так вдруг, совершенно случайно, нашел эти прелюбопытные документы и сделал из них вполне определенные выводы, то почему тоже самое не может сделать кто-то другой?

Конечно, то, что этот «кто-то другой» в деталях повторит мой архивный маршрут, очень маловероятно, гораздо меньше возможности падения на мою голову именно в эту самую минуту пробившего крышу и несколько межэтажных перекрытий метеорита, но никогда не следует считать себя уникумом, а прочее население планеты — безнадежными идиотами. К тому же в затеянном нами мероприятии лучше, как говорится, «перебдеть, чем недобдеть».

В общем, подобную возможность необходимо было исключить. Что я и сделал. Просто и со вкусом. Аккурат за четыре дня до выезда я в последний раз посетил архив, ставший мне уже более родным, чем собственное жилище, отобрал в каталоге описи «Дел», которыми пользовался в течение последних трех месяцев, и успешно распихал их по другим стеллажам: одну опись — на полку с отчетами о деятельности Государственного областного Цирка, другую — на полку с еще более экзотичными материалами о проведении конференций и симпозиумов адептов разведения бананов на открытом грунте в условиях Крайнего Севера, третью — в бумаги о тотальных успехах панельного домостроительства в глухих таежных райцентрах в семидесятые годы, и так далее и тому подобное.

Теперь я был на сто процентов уверен, что в ближайшие полгода, до следующей плановой чистки и ревизии архива, никто документов этих не прочитает, ибо не сможет отыскать нужную опись и, соответственно, не получит нужные «Дела». А на стеллажи с бумагами о цирке и бананах только умалишенный полезет.

— Ну и че ты, блин, молчишь, как Марат Казей? Как долги возвращать будем, а?… Фикса, поработай-ка с клиентом, только мягче… Хорош! Он, кажись, уже дозрел. Ну че, лошара, когда башлять будем?… Через месяц? Ха! А где ж ты, мудрила, бабки-то за месяц надыбаешь, а?… Какая еще фишка, ты козел драный? Колись давай, заика… Фикса, поработай… Хорош, не пережми клиента… Ну че ты сделал-то, е-мое! Воды на него плесни, что ли… Оклемался? Ну, колись, колись давай, если пожить еще охота… Че ты свистишь-то, Бредбери хренов… Не свистишь? И че там такое?… Сколько?… Ох, ни фуя себе! За базар отвечаешь?… Фикса, посмотри за ним, мне Вове доложиться надо. Срочно!

Вечером мы собрались у Миши. Необходимо было подвести промежуточные итоги подготовительного этапа, проверить готовность и комплектность снаряжения и пищевой раскладки — да мало ли найдется дел, когда собираешься провести в тайге целый месяц, да еще на полном самообеспечении.

Я изрядно опоздал, так как автобусы с маршрутов куда-то исчезли, как они исчезают всегда, когда в них возникает острая нужда. Давно уже, кстати, замечено: идешь себе не спеша, покуриваешь — и они тут как тут, катят резво во все стороны, веселя праздную публику своими бортами, разрисованными пестрой рекламой завернутых в памперсы шоколадных батончиков. Но если ты опаздываешь на работу или, тем паче, на многообещающее свидание — все, их словно ветром уносит…

Впрочем, я оказался не единственным опоздавшим. Как ни странно, отсутствовали так же Сергей и Игорь. Вот уж не ожидал, чтобы самые активные участники проекта, можно сказать — его инициаторы, манкировали присутствием на плановом собрании. Я, например — понятное дело, со мной общественный транспорт не дружит, а с этими-то корсарами что могло приключиться? Вроде оба на колесах, а пробок у нас отродясь не бывало, не Нью-Йорк все же. И даже не Москва.

Трое других концессионеров пили пиво — я решил бы, что крепко сплю, если бы они пили что-то более безобидное, скажем, кефир или йогурт — и заедали его новомодным продуктом: расфасованными в крохотные полиэтиленовые пакетики черными сухариками с солью. Моя мама, воспитывавшаяся в тяжелые послевоенные годы, а потому весьма экономная, почти такие же из черствого хлеба на противне в духовке делала, только повкуснее. А нынче и это какой-то умник в бизнес превратил. Да ладно это — я уже видел в продаже запаянные в аналогичную упаковку семечки, засоленных мумифицированных мальков неизвестной породы и даже, кажется, улиток. Последнее лакомство производили, видимо, специально для китайцев-нелегалов, которых по подвалам и чердакам города обитало больше, чем плавает планктона в Мировом океане…

Как оказалось, Лелек с Болеком за прошедшую с последней встречи декаду успели смотаться в очередной шоп-тур, что-то привезли и даже успели продать — в общем, времени даром не теряли. И теперь надолго (по «челночным» меркам) были совершенно свободны. Лелек помимо этого успел сдать кому-то свою двухлетнюю «восьмерку», потому что рассчитывал при удачном исходе путешествия прикупить по возвращении иномарку. А при неудачном — «очередную новую «восьмерку», потому что у этой — интерпретировал он старый анекдот — все равно все пепельницы уже забиты были».

Время шло, а Игоря с Сергеем все не было.

Больше решили не ждать.

Слово для отчетного доклада единогласно предоставили Михаилу, ибо начаться наша экспедиция должна была, естественно, с переезда или перелета, а транспорт, по Мишиному же сценарию, являлся его епархией.

У Мишеля все, конечно же, давно было подготовлено:

— Так. Сначала мы на двух машинах доезжаем до аэропорта «Светлово» (в наших краях «Светлово» — единственный гражданский аэродром и я не очень понял, зачем докладчику потребовалось конкретизировать, куда именно мы едем, но Мишель, как известно, человек военный, ему виднее). Далее, оставив машины на платной стоянке, нам надлежит сесть в самолет…

— Ну понятно, что сесть, не стоя же лететь, — не смог удержаться от колкого комментария словоохотливый Болек.

— Дружище, не перебивай меня, а то пешком побежишь.

— Молчу, мой генерал, молчу…

— Черт, сбил меня… Так вот: сесть в самолет до Рудска. Время в пути — один час плюс-минус пять минут. Билеты на самолет — вот они (Миша помахал в воздухе цветными бумажками). В Рудске садимся на поезд до Узловой. Время в пути — четыре часа плюс-минус не знаю сколько. Билеты на поезд купим на месте, проблем быть не должно, в конце концов не август-месяц и не в Сочи едем. Ну а дальше — по ситуации. Если там есть какая-нибудь проезжая дорога на юг, арендуем «Газель» или «Рафик». Если нет, значит, сразу пешочком пойдем. Впрочем, это уже не ко мне, друзья мои, это к нему…

И Михаил, сделав плавный театральный жест, обеими руками указал на меня.

Я аккуратно, чтобы не помять раньше времени, достал из прозрачной файловой папочки рукописную карту, плод моих долгих кропотливых усилий, развернул ее и открыл рот, приготовившись разразиться долгой обстоятельной речью.

И не успел — запищала лежавшая на подоконнике трубочка радиотелефона.

— Опять кто-нибудь в гости проситься будет, — недовольно буркнул хозяин квартиры. — Ну, я им сейчас все выскажу, рыбы-прилипалы…

Миша нажал на кнопочку и поднес изящную пластиковую трубку к уху.

Около минуты он слушал, не перебивая собеседника, лишь вставлял иногда отдельные междометия, потом внезапно севшим голосом задал пару коротких вопросов, сказал: «Ждем», аккуратно нажал ту же кнопочку, медленно положил трубку на кухонный стол и вдруг, шумно выдохнув, необычайно громко и грязно выругался — я и не знал, что мой старый друг может быть таким эмоциональным. И было это так неожиданно, что мне стало страшно.

— Что? Мишель, что там? Кто звонил? — почти закричали мы с Лелеком, а Болек сидел с недонесенной до рта бутылкой пива и не сводил глаз с побледневшего лица нашего командира.

— Сергей звонил, — очень спокойно и тихо сказал Михаил, а мне показалось вдруг, что он кричит. — Игоря убили…

— Как… убили? — выдохнул Болек.

— Как, как… Зарезали. Ножом.

ГЛАВА 7

Игоря не просто зарезали. Его всего, от макушки до пят, искололи ножом, причем еще живого. И тушили об него сигареты. А потом, когда он сорвал голосовые связки и не мог уже ни кричать, ни говорить, перерезали ему горло почти до позвоночника. Чтоб не мучился. Гуманисты, мать их…

Все это рассказал нам приехавший, наконец, Сергей. А ему рассказали в милиции, куда привезли еще утром, специально снарядив за ним попугайской расцветки отделенческий «УАЗ» с двумя хмурыми сержантами. И там, в отделении, в прокуренном безликом кабинете, показали черно-белые фотографии Игоря, вернее — того, что было Игорем до вчерашней ночи. А потом долго и нудно расспрашивали: где он, Сергей, был вчера со стольких-то до стольких-то, и с кем он был, и может ли этот кто-то подтвердить, что он, Сергей, действительно был именно там и именно в это время. И еще расспрашивали обо всем, что он знал, или мог знать, или хотя бы только предполагал о знакомых и коллегах Игоря, о его друзьях и врагах, его непонятной работе и запутанных финансовых делах.

И Сергей рассказал им все, что знал и все, о чем мог только догадываться: что по трудовой книжке Игорь не работал; что очевидных врагов у него не было и нет, а были только кредиторы, но кто они — он, Сергей, знать не знает и ведать не ведает, потому что выпивали они с Игорем, конечно, вместе, но бизнес у каждого был самостоятельный; что жил Игорь с родителями, только сейчас они на даче, а где расположена дача, он не знает, потому что ни разу там не был; что с женой Игорь развелся давным-давно, а детей у них не было и поэтому он с ней после развода, уже лет пять тому, и не встречался-то ни разу…

Вернее, рассказал он следователю не все, а почти все, поскольку умолчал и о спрятанном где-то в тайге колчаковском золоте, и о нашей концессии. Потому что о милиции был самого невысокого мнения и вполне справедливо полагал, что убийц Игоря все равно не найдут, да и искать никто особо не будет, и самого погибшего друга этими признаниями к жизни не вернешь, а вот то, что все мы в случае излишней откровенности окажемся в лучшем случае не у дел, ни малейшего сомнения не вызывало…

Потом злой и невыспавшийся задерганный следователь, удостоверившись, видимо, что Сергея действительно не было в означенное время на месте преступления, отпустил его, попросив никуда не уезжать, но не взяв, однако, подписки о невыезде. И Сергей долго бегал по темным улицам и искал исправный таксофон, а когда нашел — долго не мог попасть трясущимися руками в дырочки диска, но все же сумел в конце концов набрать номер Мишиного телефона и позвонил. А потом купил в ларьке бутылку водки и стал пить ее из горлышка, но не опьянел, а просто немного успокоился и принялся ловить такси, но сразу к нам не поехал, а покружил немного по центру и когда таксист начал поглядывать на него с подозрением, расплатился и вылез возле Областного театра оперы и балета. А там через несколько минут поймал частника, не торгуясь согласился на его грабительскую таксу и доехал до гастронома, после чего еще минут пятнадцать покружил по дворам, прежде чем, прокравшись вдоль скрытой разросшимся кустарником стены дома, юркнуть в подъезд.

— Я не знаю, эта… следил кто за мной, не следил… Я так, на всякий случай, ну, как в кино показывают. Так что «хвоста» за мной точно не было.

Трясущимися руками Сергей держал налитый до краев стакан и водка мелкими злыми рывками выплескивалась на его мятые брюки. Миша, нервно барабаня пальцами по подоконнику, хмыкнул неопределенно и покрутил головой:

— «Хвоста»… Шпион хренов… Скажи лучше, что думаешь: кто его так… Он же твой друг. Был… Если и не знаешь, идеи-то наверняка должны были появиться?

Лелек был задумчив. Болек был растерян. Я был испуган. А Миша был зол, чертовски зол. Не на Сергея, разумеется, вовсе нет, а на всю эту ситуацию, которая перестала вдруг напоминать захватывающий фильм с интригующим сюжетом и превратилась в нечто страшное, как если бы персонажи триллера, как в каком-нибудь голливудском фильме ужасов, вдруг сошли с телеэкрана прямо сюда, в задымленную сигаретами кухню его холостяцкой квартиры. Бледность так и не сошла с его лица и от этого только заметней было, как перекатываются волнами желваки на сухих заострившихся скулах.

— А что тут думать, и так все понятно. У него должок был, сроки поджимали, вот он и хотел эта… договориться, чтобы, значит, вернуть по возвращении. Он вчера утром созванивался с кем-то, договаривался вечером встретиться, а я у него в это время был, мы покупки по списку сверяли — я все и слышал… Вот, блин, и забил Игорек стрелку… — Сергей вдруг жадно приник к наполовину расплескавшемуся стакану, залпом опрокинул в себя его содержимое и продолжил без паузы: — В общем, то, что его так ножом, это, значит, пытали. Что-то, значит, вызнать хотели. И я так мыслю, эта… про нашу экспедицию, туда-ее-растуда… Ну не о чем же больше было, не о чем!

— Вот черт, — нервно сказал Михаил, — он же мой адрес знает… знал. Мог сказать этим…

Миша не стал уточнять, кому именно «этим», и без уточнений было понятно, что нашу тайну узнали посторонние, причем такие посторонние, которые ни перед чем не остановятся, чтобы узнать больше информации и, в перспективе, обойтись без наших услуг. И без нас. Во вполне однозначном смысле. Непонятно было только, что нам всем теперь делать.

— Не знает… не знал он твой адрес, — возразил более-менее пришедший в себя после щедрой водочной анестезии Сергей. — Мы к тебе всего три раза приезжали, так все три раза я за рулем был, а он — пассажиром, да еще эта… поддавши. У него вообще зрительная память ни к черту. Он, знаешь, несколько лет подряд в Пекин мотался по два раза в месяц, а этой зимой заблудился, представляешь? Стоит, глазами хлопает и не может понять, куда это его завезли. А отель — через дорогу…

Сергей рассказывал о погибшем друге, как о живом, не привык еще к страшной мысли, слишком мало прошло времени, поэтому руки его перестали мелко дрожать и он даже улыбнулся. И вдруг опять вспомнил, что говорит о покойнике — лицо его плачуще скривилось и Сергей громко хлюпнул носом.

— Так что, если он что-то и мог сказать про твою квартиру, так это только то, что она где-то в нашем городе находится. Я уже думал об этом, потому и ехал к тебе так, чтобы эта… «хвоста» не притащить.

— Ну, может ты и прав… И то, знали бы адрес — уже здесь были бы. Еще вчера.

— Были бы. А раз нет их, значит ни фига они не знают… А вот его адрес знают точно, — после непродолжительного перерыва добавил Серега и ткнул пустым стаканом в мою сторону.

Если бы я в этот момент не сидел на табуретке, наверняка рухнул бы на грязный линолеум, потому что мышцы вдруг стали мягкими и все тело перестало слушаться сигналов головного мозга. Впрочем, полупарализованный испугом мозг никаких таких особых импульсов и не передавал. Страшно было до одури. А Сергей повернулся всем корпусом ко мне и добавил, поясняя:

— Игорь к тебе на своих колесах ездил. И адрес твой у него в записной книжке был записан, а книжка в барсетке лежала, а барсетку менты не нашли.

Возникший где-то в районе желудка холодок растекся по всему телу. Я продолжал неподвижно восседать посреди кухни, не зная, что сказать, да и нужно ли сейчас что-то говорить, лишь теребил судорожно пуговицу на рубашке.

— Что же теперь делать? — как-то даже жалобно спросил Болек, а Миша, пожевав верхнюю губу, ответил:

— Дела — дрянь, конечно. Но из любой безвыходной ситуации существует как минимум два выхода: плохой и еще хуже… — он помолчал немного, закуривая очередную сигарету и что-то формулируя в голове. — Вариант второй, тот, что похуже: мы отказываемся от экспедиции и остаемся дома, мол, знать ничего не знаем… А с Игорем знакомы?… С кем? Ах, с Игорем! Нет, ну что вы, как вы могли подумать… хотя нет, постойте: это не тот, с кем мы в детском саду на соседних горшках сидели?… Только ведь все эти глупости для ментов бы, может, и сгодились, а вот для братвы… Итог однозначный: нас всех вычислят и закончим мы, как Игорь… — Миша глубоко затянулся и выбросил окурок в окно, а Лелек выругался и громко вдохнул-выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Лелек, дружище, помолчи минутку, знаю, что ты хочешь сказать… Вариант первый: мы все же идем в тайгу. Только не через четыре дня, а немедленно, потому что за четыре дня с нами обязательно приключится что-нибудь очень нехорошее. Итог непредсказуем: найдем мы это золото или нет — мы знать не можем, да и бандюки про нас не забудут, конечно. Но если сейчас смыться, появляется шанс… Ты ведь это хотел сказать?

Лелек утвердительно мотнул бородой.

— Я только хочу предложить, раз уж мы драпаем немедленно, не разбегаться по домам. Все, чего нам не хватает, мы и по дороге купить можем… Кстати, все согласны, что из города надо бежать как можно скорее?

Если кто-то из нас и испытывал сомнения, он никак этого не проявил. И правильно. Человеку свойственно смываться от реальной опасности. Инстинкты! Я, например, согласен был бежать уже сейчас, даже не дожидаясь других. Это ведь только в мечтах да перед глупыми девицами мы все смелые, как Зорро, а припечет…

— Ты прав, разбегаться нам сейчас не резон. Да и незачем: Сергею дома появляться нельзя, это безусловно, его-то там точно пасти будут, а у вас вся экипировка уже здесь, — Болек и Лелек утвердительно кивнули и Миша посмотрел на меня. — Ростислав… А что у тебя дома имеется из такого, без чего мы не можем обойтись?

Мишин вопрос прервал поток моих трусливых мыслишек.

— Дома? — тупо переспросил я, с трудом возвращаясь в реальный мир, и начал перечислять: — Вещи… Рюкзак, продукты, носки, свитер… что еще?… а! Спальник!

— Не то! — оборвал меня Михаил, — это все ерунда, это и в Рудске купить можно. Важное что-то дома есть? Ну, карты, схемы, записи из архива — где это все?

— Дома…

— Придется ехать к тебе. Сейчас же. Эти бумажки никто не должен найти, — резко сказал или, вернее, приказал Миша и, гулко задев плечом дверной косяк, пошел в прихожую, откуда тут же донесся шум переобуваемой обуви и звон ключей. Я продолжал сидеть, бессмысленно таращась на покрытый трещинками кафель над мойкой.

— Да быстрее ты, не торчи там истуканом, как шлюха под памятником Фадееву! А вы все, пока мы не вернемся, сидите тихо. Никому не открывать и к телефону не подходить. Если мы будем звонить — дадим два гудка, а потом наберем по новой, тогда возьмете трубку. Лелек — за старшего. И смотрите, чтобы Серега много не пил, он нам скоро в транспортабельном виде понадобится.

Отрывисто-резкий командный голос привел всех в чувство: я вскочил с табуретки и бросился в прихожую, Сергей быстро поставил на стол очередной выпитый наполовину стакан — словно оттолкнул его от себя, Болек воинственно насупился и зачем-то принялся задергивать шторы, хотя такого приказа не поступало, а Лелек вслед за мной резво выскочил в коридор и замер, готовый, лишь только мы выйдем на лестничную клетку, закрыть за нами входную дверь на все запоры.

… Подпрыгивая на переднем сиденье и глядя, как Миша с остервенением дергает ручку переключения передач, я вспоминал как на заре нашей туманной юности, сразу по окончании десятого класса (тогда еще заканчивали десять классов, а не одиннадцать) он уезжал поступать в военное училище. Накануне отъезда мы, человек двенадцать одноклассников, собрались у него дома, пили чай, желали ему удачи, желали поскорее стать генералом и все такое прочее, хотя и недоумевали: зачем, мол, тебе уходить в армию, если и на «гражданке» можно принести пользу своей стране? Тогда мы еще верили в свою страну и в ее историческую миссию… А Миша ответил, что идет в военные потому, что считает себя и свой характер наиболее подходящим именно для этой деятельности.

Наверное, из него действительно получился бы хороший офицер. Ведь даже теперь, когда все растерялись и находились в полной прострации, он моментально сориентировался в непростой ситуации и взял на себя роль лидера. Или, если угодно, командира. Я знаю много людей, которые с превеликим удовольствием с ногами забрались бы в вакантное кресло начальника в относительно спокойной и стабильной обстановке, и мне знакомо всего два-три человека, отважившихся бы на это во время тяжелого кризиса…

Мне даже стало за себя немного стыдно: вот ведь и сейчас только лишь теоретизировать могу, а самому сесть за руль — и мысли не возникло, хотя наиболее удобный маршрут и, тем более, кривые дворы своего района мне известны много лучше Михаила.

Впрочем, ни подъезжать к моему дому, ни вообще заезжать во дворы Миша не стал, а остановил свою покрытую толстым слоем пыли «девятку» недалеко от почти безлюдной в этот поздний час автобусной остановки — только сидел на полуразломанной местной юной шпаной лавочке, опираясь на черную трость с витой ручкой-змеей, пожилой мужчина с пышными седыми усами — рядом с зарешеченным белым кубиком круглосуточно работающего киоска.

Закрыв двери, Миша направился, против моего ожидания, не в сторону домов, а именно к этому самому памятнику провинциальному частному предпринимательству, где и приобрел зачем-то бутылку водки. Более всего меня удивило, что водку он купил самую что ни на есть паленую, такую и я, нищий научный сотрудник, никогда бы не взял. Хотя бы из элементарного чувства самосохранения.

А он не только взял, но и, зайдя за угол киоска, сковырнул ключом пробку и приложился к горлышку. Меня передернуло. Пить эту дрянь Миша однако же не стал, а только, скривившись, прополоскал рот и выплюнул, после чего велел мне сделать тоже самое.

Теперь я, наконец, все понял: действительно, не подбираться же нам к дому по-пластунски по достаточно ярко освещенному двору? А так — двое загулявших молодых людей вполне приличного вида возвращаются домой. Пусть и поздно, но на своих двоих, ни от кого не таясь, не скрываясь по кустам… Все правильно. Тем более — те, кто меня (или нас), вполне возможно, ожидает, не знает меня в лицо. Будь я каким-нибудь шпиком, наблюдающим за нужным подъездом, скорее всего на этих гуляк и внимания-то особого не обратил бы. Хотя кто их знает, этих шпионов с их шпионскими штучками, на что они обращают внимание, а на что нет.

А может, и нет в кустах возле подъезда никаких шпиков, а Игорь погиб исключительно из-за своих собственных дел. И тогда все, чем мы сейчас занимаемся, не более чем детская игра по мотивам сериала «ТАСС уполномочен заявить». Боже, как же хотелось в это верить…

Но лучше уж лишний раз перестраховаться, чем позировать потом рваными ранами перед милицейским фотографом, а потому я исправно вошел в роль и, направляясь на полусогнутых в сторону своего дома, наигранно икая, нарочито громко начал вещать Мишане про некую сволочь-Верку (прости меня, Верочка, просто другого имени так сразу не всплыло), которая «как бабки тратить, тут как тут, а как до дела, так сразу «Ой! Я сегодня этого как бы не могу!»», и так далее, и тому подобное.

Продолжая в два голоса материть ни в чем не повинную мифическую Верку, мы и ввалились в подъезд, никого по пути не повстречав и ничего опасного не заметив. Что, конечно, вовсе не означало, что ничего опасного и в самом деле не было… За спиной, скрипнув ржавой пружиной, с громом пушечного выстрела захлопнулась дверь. Мы постояли, прислушиваясь. Тишина. Только слышно, как орет за дверью одной из квартир первого этажа проснувшийся (надеюсь, не от наших воплей) младенец. Ну, это нормально, это он так всегда…

Продолжая играть свои роли, мы поднялись на второй этаж. Третья квартира на этаже — моя. Так, замок вроде цел, ни вмятин, ни царапин, следов взлома не видать… Я резко толкнул дверь рукой — закрыто. Успокоившись, достал из кармана ключи и поочередно, как делал тысячи раз до этого, открыл оба замка. Дверь тихонько взвизгнула несмазанными петлями — знакомо-привычный, ассоциировавшийся с домашним уютом звук — и открылась, на пол прихожей упал прямоугольник света от лестничной лампочки и моя тень посреди этого прямоугольника.

Все было нормально: никто не прыгал на меня из темноты с ножом, никто не прыгал без ножа, никто не орал дурным голосом: «Руки вверх!» или что там положено кричать в таких случаях… Двери, ведущие в комнаты, прикрыты, я всегда так делаю по укоренившейся с детства уж не знаю откуда взявшейся привычке. Несколько пар зимней обуви лежало на полу у порога («Права мама, все-таки, безалаберный я человек» — возникла вдруг в голове совершенно несвоевременная мысль). Короче говоря, все было как всегда.

Я вошел. Миша бочком втиснулся вслед за мной и прикрыл дверь. Привычным жестом, не глядя, я ткнул в выключатель — лампочка послушно вспыхнула, на сердце как-то сразу стало спокойнее и отпустил холодок в желудке… Что это ты, в самом деле, нервничаешь, как гимназистка перед первым свиданием: поцелует, не поцелует, и если «да», то как себя вести? Пощечину дать — жалко, вдруг еще сбежит; а если «нет», то почему «нет», неужто не нравлюсь… Внутренний голос глумился над моими страхами. И действительно — это же мой дом, милый дом, тот самый, который is my castle, как говорят англичане… Совсем успокоившись, я открыл дверь в спальню, служившую мне заодно и кабинетом, и включил свет. Миша, продолжая держать в руках полупустую открытую бутылку самопальной отравы, вошел следом и длинно присвистнул.

Было похоже, что в спальне порезвилось целое стадо половозрелых бабуинов в период свадебных игрищ: подготовленные в экспедицию вещи, постиранные, выглаженные и заботливо сложенные Верочкой на двух стульях, разбросаны были сейчас по всей комнате, даже с люстры свисала моя любимая, купленная когда-то в Пекине, черная футболка. Постельное белье и матрас были сброшены с кровати на пол, на фанерной основе валялись груды зимней одежды из выпотрошенного платяного шкафа. Книги, сброшенные с полок, покрывали пол сюрреалистическим пестрым ковром. И, что стало для меня почему-то наиболее обидным, лежали прямо у порога обломки склеенных еще в безоблачном детстве, но любимых и по сю пору, пластмассовых истребителей. И кто-то специально, словно в издевку, собрал изломанный пластик у входа, чтобы я, входя, наступил на него и внес свою лепту в процесс разрушения…

Худшие наши предположения подтвердились. Кто-то ножом вырезал из бедного Игоря сведения о нас и наших планах. И пришел после этого ко мне. Надо полагать — за дополнительной информацией.

Едва подумав об этом, я бросился к письменному столу, разделившему, естественно, судьбу своих соседей по комнате, и начал, опустившись на колени, судорожно рыться в горах папок, тетрадей, блокнотов, книг, отдельных потрепанных листков и обрывков бумаги, вывернутых из ящиков и тумбочек. Я всем сердцем любил и жалел в этот момент все эти несчастные листки и обрывки, измятые и разодранные чьими-то чужими волосатыми лапами — словно меня самого недавно мяли и калечили эти лапы — и было мне до слез горько и обидно…

Наконец я нашел то, что искал: толстую тетрадь с веселым розовым зайцем на картонной обложке. Ее я завел вместо прежней тоненькой папки и записывал туда все, что раскопал в архиве о ушедшем в тайгу белом отряде. Странно, что посетившие квартиру бабуины не забрали ее. А впрочем, чему удивляться: просто они не смогли прочесть содержимого, я и сам иногда с трудом могу расшифровать собственную скоропись, чего же ждать от этих «хомо шкафус примитивус», которые и печатные-то буквы лишь по слогам читать умеют, причем исключительно в объявлениях из раздела «Досуг» в городской желтой прессе или на этикетках пивных бутылок. Да и то лишь самые образованные из них… Хвала всевышнему, что карту я сегодня забрал с собой, карту эти гамадрилы наверняка бы изъяли.

Я молча показал находку Мише. Он понимающе кивнул и указал подбородком на кучи раскиданных по комнате вещей:

— Давай собирай, что нужно, только в темпе. И смываемся. До возвращения сюда больше не вернешься, так что…

Договорить он не успел. Во всей квартире вдруг погас свет.

В наступившей темноте раздалось знакомое повизгивание открываемой входной двери, но светлее не стало — на лестничной площадке тоже было темно, как в погребе. «Черт, надо было шторы раздвинуть, — пришло запоздалое сожаление, — хотя бы уличные фонари немного подсветили, а так…» Скрип-скрип-скрип — послышалось характерное поскрипывание мокрых резиновых подошв по линолеуму. Тот (или те), кто вошел в прихожую, пока явно находился в более выигрышном положении, так как возник из подъездной тьмы и глаза его лучше были адаптированы к наступившему в комнатах мраку. Мы же с Михаилом были совершенно беспомощны, ибо человек, как известно, не кошка, ему для привыкания что к тьме, что к свету, требуется некоторое время. И этого времени непрошеные визитеры (по доносящимся до нас звукам я понял, что гостей было двое) нам предоставить отнюдь не стремились. Елки-палки, я и рук-то своих, продолжавших судорожно сжимать тетрадку, не различал…

Поскольку мы не сговариваясь застыли в тех позах, в которых пребывали на момент отключения света и даже, кажется, не дышали, у вошедших, судя по всему, возникли проблемы с определением нашего местонахождения. Две комнаты, кухня и санузел представляли пусть и небольшой, но все же выбор. Это несколько задерживало «гостей» и, следовательно, играло нам на руку. Глаза постепенно стали различать темные контуры отдельных предметов: картина на стене, черный провал шкафа, сжавшаяся в образованном его боковой стенкой углу Мишина фигура. И размытое движение сгустка темноты в дверном проеме.

А потом события понеслись, как видеоизображение при ускоренной перемотке.

Я услышал хекающий выдох, что-то тускло блеснуло, описывая короткую дугу из угла в сторону проема, раздался неожиданный и от того показавшийся ужасно громким хлопок и звон разбитого стекла, короткий придушенный крик, шум падающего тела и — сразу же — хриплый громкий мат, а через секунду — чавкающие звуки резких ударов по чему-то мягкому, уже из прихожей.

Только теперь я вскочил с четверенек и пригибаясь зачем-то, как солдат под артобстрелом, побежал на звуки. В правой моей руке вместо тетради с зайцем оказался каким-то образом тяжеленный чугунный подсвечник знаменитого каслинского литья, стоявший ранее на одной из книжных полок. Как и когда я его подобрал, я не знал. У порога двое противников, хрипя, сдавленно матерясь и яростно колотя друг друга, катались, обнявшись, по полу — от входной двери к противоположной стене и обратно. Один из бьющихся стал, видимо, одерживать верх — я только никак не мог понять, кто именно — и, усевшись верхом на поверженном, принялся наотмашь дубасить его по лицу.

— Ну, сука, ну я тя щас урою!

Голос, торжествующий, хриплый, злой, принадлежал не Мише и тогда я изо всех сил ударил сидевшего верхом хрипатого зажатым в руке подсвечником. Массивный чугун обрушился на черепную коробку «наездника» с противным хрустом. Тот немедленно перестал хрипеть, обмяк и уронил руки. Тело еще некоторое время пребывало в вертикальном положении, словно раздумывая, что ему теперь делать, потом, наконец, грузно завалилось вбок и рухнуло на пол.

Несколько минут ничего не происходило. Я, продолжая судорожно сжимать подсвечник онемевшими пальцами, соляным столбом торчал посреди прихожей. Миша, распластавшись, лежал на полу, и двумя неопрятными темными кучами дыбились рядом с ним наши незваные гости. Потом Михаил булькающе закашлялся и завозился, силясь подняться. Я выронил из рук ставшее грозным оружием изделие народного промысла и бросился ему на помощь.

— Свет… свет зажги… — продолжая откашливаться, просипел он.

Я бросился к выключателю и попытался — клац-клац — включить освещение. Безрезультатно. Секунд пять я стоял ничего не соображая с поднятой к выключателю рукой и пытался привести в порядок скачущие безумным галопом мысли… Не могли же они обесточить весь подъезд, тогда бы уже гомонили и ругали правительство выползшие на площадку лишенные полночного эротического фильма соседи, а на лестничных маршах царила гробовая тишина.

Тоже странно: неужели никто не слышал криков из моей квартиры? Дверь-то — нараспашку… Впрочем, если и слышали, наверняка постарались уже об этом забыть, мало ли по какой причине могут шуметь за стенкой, верно? Ну, выпили там, подрались, как водится, или еще что, с кем не бывает… Неловко в этом признаваться, но я и сам, положа руку на сердце, поступил бы, вероятно, точно так же. Тезисы о близости рубашки и тела и о хате, которая с краю, придуманы не вчера.

Так. Значит, скорее всего — пакетник. Подсвечивая себе зажигалкой, я вышел на площадку и, открыв глухо лязгнувшую металлическую дверцу распределительного щита, щелкнул тремя тумблерами пакетных переключателей. В прихожей вспыхнул свет. Я торопливо впрыгнул обратно в квартиру и захлопнул дверь.

Представшее перед моими глазами зрелище было отнюдь не пасторальным. Миша, разбросав ноги и привалившись спиной к стене, сидел на полу. Лицо его, окровавленное и распухшее, напоминало монгольскую маску с почтовых марок «Монгол-Шуудан». А лица наших посетителей не напоминали ничего, потому что были скрыты под черными вязаными «презервативами» с дырочками для глаз и рта, столь любимыми как нашими доблестными блюстителями порядка, так и их не менее доблестными оппонентами.

Первого визитера Михаил свалил молодецким ударом той самой полупустой бутылкой с паленой водкой, судя по осколкам стекла и специфическому запаху, распространившемуся по всему жилищу. Вышеозначенный трахнутый по голове товарищ возлежал в дверном проеме в позе застигнутого внезапным сердечным приступом балетного танцора и упрямо не подавал признаков жизни. Впрочем, он был жив, хотя и не совсем здоров, в чем я и убедился, приложив два пальца к его запястью — не без опаски, честно говоря, и вообще сделав над собой изрядное усилие.

А вот сказать того же о напарнике «танцора» было ну никак нельзя. Как ни крепки кости монолита бандитского черепа, но и они — всего лишь кости, а не лобовая броня Т-34… И верно говорит наш мудрый народ: «Против лома нет приема», в смысле — супротив чугунного подсвечника. Оживить бывшего Мишиного vis-&#224;-vis мог бы теперь только громогласный зов труб Иерихона, да и то, пожалуй, не без труда. Вокруг остатков головы свежепреставившегося расплывалось черное в резком электрическом свете пятно…

Я сполз спиной по стене на корточки и, подвывая, засмеялся — все громче, громче, — а тело мое сотрясало крупной дрожью, и я продолжал хохотать, повизгивая, давясь и захлебываясь собственным истеричным смехом.

Я радовался жизни.

Минут через пять я пришел в себя и помог Мише умыться — он только тихо чертыхался и шипел сквозь стиснутые зубы — а потом, как умел, обработал его многочисленные раны и ссадины на лице, ребрах и костяшках пальцев йодом. Что-то пришлось забинтовать, что-то заклеить пластырем — и мой добрый друг Мишель стал напоминать кота Тома, разделанного под орех мышонком Джерри.

Наверное, подобные легкомысленные ассоциации являлись следствием того, что я еще не полностью отошел от истерики и стресса, да оно и понятно: не каждый день случается живого человека по голове подсвечником дубасить. Я совершенно по-идиотски улыбался и со стороны выглядел, вероятно, полным шизофреником, но поделать с этим ничего не мог, ибо каждой клеточкой своего организма чувствовал, что этот сволочной и мерзкий, но вместе с тем чарующе-прекрасный живой мир открыт и доступен мне по-прежнему. Так, наверное, чувствует мир новорожденный младенец, да только вот не может еще выразить своих чувств ничем, кроме бессмысленного громкого агуканья и глупенькой улыбки. Так и я — глупо агукал и бессмысленно ухмылялся…

Потом мы с Мишей, уже пришедшим в себя вполне достаточно для того, чтобы снова руководить процессом, доделали-таки что, за чем пришли, то есть собрали мои подготовленные к отъезду вещи и вместе с тетрадью покидали их в большую спортивную сумку. Туда же, в сумку, я запихал старенький потертый рюкзак и привезенный мне когда-то Лелеком из Арабских Эмиратов шикарный охотничий нож испанского производства, а документы рассовал по карманам штормовки.

Взвалив сумку на плечо, я направился было к выходу в полной готовности покинуть в одночасье переставшую быть «моей крепостью» квартиру, но Миша в ответ на мои действия покачал отрицательно в воздухе растопыренной ладонью и прошептал (говорить нормально он пока не мог по причине расквашенных губ, ставших похожими то ли на оладьи, то ли на губы какого-нибудь потомственного зулуса):

— Еще полминуты, дружище…

После чего, склонившись над поверженными врагами, поочередно поднял им на лоб шапочки-маски и посмотрел на лица. «Танцора» он, видимо, не признал, а вот убиенного мной хрипатого детину узнал, напротив, моментально. И узнавание это вовсе не доставило ему радости, потому что, опустив покойнику маску обратно на лицо, он тихо выругался и с минуту постоял над трупом в глубоком раздумье…

На подходе к оставленной у ларька «девятке» Мишель протянул мне ключи, а сам направился к правой дверце. Все правильно, ему, с его разбитыми руками и заплывшим левым глазом, вести сейчас машину было бы крайне проблематично. Я открыл пассажирскую дверь, а сам сходил к ларьку и, разбудив дремавшего за прилавком продавца (явно из лиц пресловутой кавказской национальности, надо же, и до нашей периферии уже добрались), купил пару бутылок водки, но не того денатурата, которым Мишель свалил бандюка, а любимой «Амурской». Ни напиваться самому, ни спаивать других я не планировал, просто чувствовал, что скоро меня опять посетит истерика, а водка в качестве успокоительно-релаксационного средства при таких случаях — вещь совершенно незаменимая…

Водительское удостоверение, именуемое в просторечии «Права», у меня имелось, а вот практического опыта вождения почти не было, потому что своей машины у меня нет и до сих пор как-то не предвиделось. Вел я поэтому не спеша, послушно останавливался на светофорах, не вылезал за разметку и внимательно отслеживал дорожные знаки — в общем, изображал из себя последнего «чайника», каковым по сути и являлся. Днем меня за такую езду уже сотню раз обложили бы разными обидными словами из всех окрестных автомобилей, но сейчас стояла глубокая ночь и трасса была стерильно пуста, как голова юной пэтэушницы — лишь изредка с шелестом проносился мимо какой-нибудь лихач на сверкающей лаком «японке», да дискотечно мигали красно-синим цветастые «канарейки» стоявших на перекрестках гаишников.

Миша сидел, откинув голову на спинку кресла. Глаза его были закрыты: то ли дремал, то ли о чем-то задумался. Я его не беспокоил, ему сегодня и так здорово досталось, пусть отдохнет, сил наберется. Они, эти силы, нам еще, судя по всему, ох как понадобятся…

Мы медленно катили по спящему городу и я размышлял о том, как странно все-таки устроена жизнь и какие незначительные на первый взгляд события способны круто изменить ее плавное течение. Вот не найди я этих пожелтевших от времени бумажек или не обрати внимания на некоторые несоответствия в датах и географических координатах — и ничего бы не было. Ни решения отправиться на поиски колчаковского золота, ни нашей концессии, ни ужасной смерти Игоря, ни драки «на ощупь» в темной квартире, ни еще одного — непонятно чьего — трупа… И ведь это я его убил, Господи, я! Вот взял железку — и бац по голове… Страшно, но просто. И очень эффективно.

Но почему же не терзает меня комплекс Раскольникова?…

Всю свою сознательную жизнь я много и с удовольствием читал, причем часто — безо всякой системы, просто все подряд, перемежая классику мифами, фантастикой, историческими романами, детективами и прочей беллетристикой. Помню, в детстве мама даже прятала от меня книги и силком выгоняла во двор, погулять. Я выходил, доставал из-за спины заткнутый за брючный ремень припрятанный томик и продолжал читать на улице… И все произведения, касавшиеся деяний необычайных, как то: поиска кладов, погонь, слежек, рукопашных баталий и тому подобного приучили меня к тому, что в оных деяниях в обязательном порядке участвуют люди яркие, смелые и прекрасно к оным деяниям подготовленные (я, понятно, не беру в расчет войну и прочие форс-мажорные обстоятельства). Например: тайные агенты, капитаны пиратских бригантин, мушкетеры Его Величества, разномастные неуловимые мстители — от белозубого Зорро до чумазых «красных дьяволят» — и разные прочие д`Артаньяны. А с наступлением эры штатовских боевиков этот список пополнили спецназовцы всех мастей, черепашки-ниндзя, простые ниндзя, крутые Уокеры и всякие иные Бонды (Джеймсы Бонды!). Вся эта братия прекрасно умела стрелять, взрывать, драться, кусаться, ловить, травить, мочить и многое другое. Эти ребята запросто отправляли на тот свет целые полки и корпуса противника голыми руками и простым чихом, да к тому же не испытывали при этом никаких финансовых затруднений…

А я? Ну кто я, спрашивается, такой по сравнению с любым из этих монстров? Или даже без сравнения. Так, нуль без палочки, обычный серый, как штаны пожарника, инертный гражданин; обычный архивный червь; обычный сотрудник обычного заштатного музея; обычный, обычный, обычный… С нерешенными материальными проблемами, аллергией к женитьбе и прочим проблемам женского пола и весьма сомнительными перспективами. А тут вдруг — трах! бах! — этот самый серый товарищ, я то есть, оказывается вовлеченным в водоворот событий, о которых раньше лишь читал, причем — посмеиваясь, ибо полагал подобные события в обыденной жизни попросту нереальными… Ты, дружок, — прорезался невесть откуда затаившийся во время последних событий внутренний глас, — почитаешь себя шибко умным, а ведь не учел таких вариантов в своем страстном монологе о притягательности Золотого Тельца. А теперь уж что поделать: нацепил бычью голову — не говори, что не Минотавр… Да я и не говорю, деваться-то и вправду некуда. Жаль только, что я ничего не умею, кроме как подсвечником размахивать, да и то лишь по наитию… А мерзавца этого, ну, которого я по башке саданул, мне нисколько не жалко, потому что эта мразь пришла для того, чтобы меня убить, как убила перед этим Игоря, и никакой Порфирий Петрович не докажет мне, что я, мол, «права не имел» и поступил, мол, плохо и что, мол, ай-яй-яй тебе, Ростислав… Потому что на любое событие существует как минимум две точки зрения — плюс и минус — а «хорошо» и «плохо» только у Маяковского четко разграничены, да и то лишь в книжке для детей дошкольного возраста. В повседневности же это не менее субъективные понятия, чем та же «правда», к примеру. Вот, скажем, для капитана Кука то, что его слопали аборигены, было, безусловно, очень и очень плохо — понятно почему, да? А для аборигенов, оного мореплавателя вовнутрь употребивших — напротив, куда как хорошо, я бы даже сказал — просто-таки замечательно, потому что они посредством бедолаги-капитана избавили себя от лютой голодной смерти, и жен своих от нее спасли, и детушек малых. Что, кстати говоря, было с их точки зрения не только хорошо, но и высоконравственно, поскольку полностью сопрягалось с их моральными ценностями… Или, обращаясь к более знакомым темам — то самое наступление большевиков весной двадцатого года. Для самих красных это было, само собой, чудесно: и белых побили, и всю Сибирь советской сделали. А для белых то же событие и по тем же причинам явилось ужасной катастрофой. А для крестьян, к примеру — то хорошо, то плохо: в двадцатом году — прекрасно (как же, Колчака расстреляли, слыхал?… Как не слыхать, слыхал! Вот ведь радость-то какая!), потом — отвратительно (продразверстка, будь она неладна, весь хлебушко подчистую выгребли), через пару лет — снова ничего себе (НЭП и прочие связанные с ней приятные вещи), а в начале тридцатых — хуже некуда, потому как половину самих крестьян отправили туда же, куда десять лет назад отправили белых во главе с адмиралом. В места без адреса…

Вот попробуй и разберись тут, кто мы сами-то такие: нравственно мы поступаем или нет; будут ли нами гордиться или, напротив, предавать анафеме и поносить на всех углах; хорошие мы люди или так себе. Или же того и другого в нас намешано в разных пропорциях? Намешано, ибо мы всего лишь люди, ergo, ни что человеческое нам не чуждо, а вот чего в нас больше — неизвестно, потому что это ведь смотря с чьей точки зрения. Так-то вот, судари мои…

Кое-как приткнув машину в десятке метров от подъезда между белой «Тойотой» с правым рулем и стоявшей здесь, кажется, со времен покорения Сибири Ермаком двадцать первой «Волгой» с блестящим оленем на капоте, но без колес, я разбудил Мишу (он, оказывается, действительно задремал под монотонное гудение мотора), тщательно запер машину и взвалил на плечо и рюкзак, и раздувшуюся спортивную сумку. Мишель взял в менее пострадавшую левую руку пакет с двумя бутылками «Амурской».

На востоке, над изломанной линией многоэтажек, начинал сереть рассвет.

ГЛАВА 8

Наше явление вызвало среди оставшихся в квартире на осадном положении концессионеров форменную немую сцену, где роль важного чиновника из Петербурга играл, разумеется, разукрашенный гематомами Михаил.

Лелек и Болек напряженно молчали, ожидая разъяснений — только кулаки сжимали-разжимали непроизвольно. Лицо Сергея скривилось в злобно-жалостливой гримасе: жалостливой — по отношению к Мише, злобной — к тем, кто его так отделал.

— А ты-то почему целый остался? — подозрительно поинтересовался он, оторвав, наконец, взгляд от гематом на лице командира и переведя его на мою, визуально ничуть не пострадавшую физиономию.

— Не замай, дружище. Славка мне, можно сказать, жизнь спас, — вступился за меня Михаил. — Пойдем, что ли, на кухню, там все и обсудим…

Для начала Лелек доложил, что никто не звонил по телефону и не пытался ломиться в дверь, что все свои вещи и сумку для Сергея — за неимением рюкзака — они с Болеком уже упаковали, что прозвонились в справочную аэропорта и узнали всю информацию о ближайших рейсах, летящих до Рудска или через него, и что Сергей сразу после нашего ухода звонил соседям и те сказали, что к нему вечером приходили какие-то знакомые, искали, спрашивали — разумеется, не нашли, покрутились возле дома до темноты, а куда потом делись, того соседи не ведают… И лишь после этого отчета Миша рассказал о наших злоключениях.

Говорил он долго, с подробностями, на многие из которых я совсем не обратил внимания — например, на то, что у одного из нападавших кисти рук были покрыты синими разводами татуировки — а когда закончил, ко мне подошел Сергей и, крепко пожав руку, сказал только одно: «Спасибо». Я понял, за что — за Игоря. И за то, что счет теперь был один-один. Смерть одного из бандитов словно бы вдохнула в нас отсутствовавшую уверенность в свои силы и в то, что все для нас еще может закончиться хорошо…

— Вот вам, в красках и подробностях, наша эпопея. А выводы мы сейчас вместе делать будем. И не радуйтесь особо, друзья мои, рано обольщаться. Этой Пирровой победой мы себе смертный приговор подписали. — Миша поискал в переполненной пепельнице свободное место, не нашел и выбросил окурок в окно.

Его слова произвели действие отрезвляющего холодного душа, но зато эйфория улеглась и появилась способность адекватно воспринимать окружающую действительность и наше положение. Действительность оказалась не шибко радостной, а положение — не вселяющим оптимизма. И чему это мы так радовались, право слово?…

Налив себе стопку водки, Мишель безо всякого тоста опрокинул ее в себя — как воду, даже не поморщился и не заел — и осведомился, обращаясь к Сергею:

— Ты Игорю был другом и должен про него многое знать. Вот и скажи мне — есть у вас с ним такой знакомый: ростом с меня, только поздоровее — не в пузе, я имею в виду, а вообще, в целом — с золотой фиксой и бородавкой вот здесь, у носа? — Миша показал пальцем, где именно располагалась бородавка. Я сглотнул, потому что эту бородавку видел на лице убитого мной амбала, когда Михаил задирал шапочку ему на лоб. И фиксу видел.

Сергей уставился враз остекленевшим взором в потрескавшуюся полировку стола, будто хотел в узорах мелких трещинок прочитать ответ на прозвучавший вопрос. Было вполне понятно, что описанные приметы ему знакомы. Прекрасно знакомы. Он молчал. Миша продолжал требовательно смотреть на него.

— Ты понимаешь, эта… об этом ведь не особо принято говорить, — выдавил, наконец, из себя Сергей, — ну, это как бы дела по бизнесу…

— Не тяни, не тяни, дружище. — Миша был неумолим.

— А, чего уж там… Знаю я его. Его так и зовут — Фикса, за зуб этот. Понимаешь, «крышевал» он нас. Ну, эта… не один, конечно.

Понятно. Что ж тут непонятного. Раз есть хоть какой-нибудь бизнес, пусть самый мелкий и едва доходный, всенепременно должна быть и крыша. Чтобы на бизнес не текло. А чтобы крыша была прочной, могла выдерживать всевозможные непогоды, ее надо укреплять черепицей. Из дензнаков. Куда уж понятнее… И куда уж паршивее, потому что в случае с Игорем крыша обрушилась и всем своим весом придавила прятавшегося под ней бизнесмена. Да так придавила, что ни МЧС не поможет, ни сам Господь бог.

Вот вам и вся блатная романтика, о которой так залихватски распевают хрипатые ресторанные шансонье.

— М-да… Приблизительно так я и думал, — после некоторого молчания промолвил Михаил. — Я ведь его тоже узнал: пару раз видел вас на оптовке в его обществе. Только не знал, как зовут и чей он — у меня другие… э-э-э… кураторы. А кстати, чей он?

Сергей сказал — чей. Все хором присвистнули, потому что сообщество «синих», к которому, по словам Сергея, принадлежал убиенный, было известно в городе более чем хорошо. Иногда о их «славных» делах вещали даже центральные каналы телевидения, а одного из «рулей» с месяц назад арестовали не то в Греции, не то в Турции. Если это наш противник, то я нам не завидую…

— А почему «синие»? — шепотом спросил я Болека.

— До от наколок, — таким же тихим шепотом ответил он. — Чем больше сидел, тем больше на нем татуировки. Вот и получается — синий…

Мишины размышления текли, видимо, в том же ключе, потому что после очередной тяжелой паузы он глухо поинтересовался, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну, господа концессионеры, что делать будем?

— А что тут говорить, вроде как все решили. Да и нечего уже нам делать, кроме как начатое продолжать. Играть на опережение. А там видно будет, — тут же откликнулся Лелек, а Болек согласно кивнул, сжал зубами фильтр сигареты и нервно закурил.

Странно, но мне в голову ни разу после того, как стало известно о смерти Игоря и прошел вызванный этой вестью первый приступ безрассудного панического страха, не приходила мысль все бросить и вернуться к спокойной размеренной жизни. И сейчас я подумал об этом лишь как об одном из заведомо неприемлемых вариантов. Потому что прав Лелек — война объявлена. И нам из нее уже не выйти. А кроме того, оставаясь в душе далеким от «дел по бизнесу» человеком, я не мог до конца оценить всю грозившую нам опасность. Человеку вообще свойственно испытывать оптимизм в самое неподходящее время и в самых неподходящих условиях. Это именуется словом «надежда».

— Другие мнения будут? — на всякий случай вопросил Мишель. И через полминуты никем не нарушенной тишины резюмировал: — Других мнений не будет. Тогда, друзья мои, предлагаю следующий план действий…

— Ну, короче, я на стреме стою, там во дворе такая будка, типа для детей, удобно — я все вижу, а меня, значит, никто… Да, так вот, сижу я, значит, в этой будке, по сторонам зырю, ну, чтобы все тип-топ, ага… А Фиксы с Лешим все нет и нет, хотя там делов-то было на две минуты, ага… Ну, еще минут двадцать прошло, я аж обкурился весь там сидеть, полпачки высадил… Тут из подъезда эти двое выходят, ну, которые пьяные были, понял? А пацанов нету. Ну, думаю, что за твою мать, не могли же наши этих лохов за так отпустить… А тут эти козлы под фонарь вышли — е-мое! Смотрю — у здорового вся морда в кровище конкретно, и пластырем залеплена, ага. И совсем они не пьяные, понтовались просто… Ну, короче, я подождал, пока эти лохи за угол утопали, и в хату ломанул. А там, е-мое, Сталинград, в натуре! Да только наши прос…али… Леший, короче, лежит, мычит чего-то. Ему череп пузырем вскрыли, понял? Но живой. А Фиксу замочили, конкретно. Ему по чану этим двинули… как его, блин… ну, железка такая гнутая… Что? У тех двоих? Ну, сумарь был такой нехилый, «Пума», что ли… А как, твою мать, за ними? Мы ж тачку в соседнем дворе оставили, я бы пока туда-сюда… И команды такой не было. Фикса сказал: «Сиди и жди», ну, я и сидел, в натуре…

Дальше мы действовали по предложенному Михаилом и единогласно принятому остальными плану.

Свои вещи опытные походники уже давно перевезли к Мишелю, чтобы, как они объяснили, не таскаться с ними в гости к многочисленным друзьям и подругам (а слово «дом» для обоих было, похоже, понятием достаточно абстрактным). Поэтому сейчас Болек, взявший на себя функции завхоза, старательно шевеля губами, читал надписи на консервах и упаковках продуктов, раскладывал их на разные, приблизительно равные по весу и объему кучки и делал какие-то одному ему понятные пометки в записной книжечке, а Лелек и Сергей упаковывали мой «Грегори» и Мишин затертый «Алтай», выуженный хозяином после непродолжительных поисков откуда-то с антресолей. Заодно Лелек учил неопытного концессионера, как это делается. Мы же с Михаилом обосновались на кухне и начали прорабатывать различные схемы движения от Узловой:

— Можно вот так, так побыстрее получится.

— Или лучше вот так, здесь места поглуше. Идти, конечно, медленнее будем, зато по прямой к Петрашевскому выйдем, продуктов доберем.

— Медленнее, ты прав, но и на след наш труднее будет выйти.

— Кому труднее?

— Как — кому? «Синим» этим недоношенным, конечно.

— Думаешь, будут преследовать?

— Будут, дружище, будут. Еще как будут, не сомневайся. Я эту публику знаю. Если здесь не перехватят, по всей тайге за нами колесить станут. Мы же знаем, что они за нами охотятся, так?

— Так…

— Ну и они знают, что мы знаем. Поэтому будут думать, что мы найдем кладку и слиняем в неведомые дали. С перепугу. И будут в своих предположениях правы, между прочим. Так?

— Ну, пожалуй, так…

— Вот! Поэтому они и постараются нас перехватить задолго до того, как мы что-нибудь разыщем.

— Логично, черт возьми… А может, тогда нам лучше вот так пойти, сначала в Лукино, а потом обогнуть вот здесь и по берегу?

— Заманчиво, но продуктов может не хватить.

— Продуктов? Вот черт, я и не подумал…

Через час с небольшим занятые сборами снаряжения доложили о полной готовности и Миша, посмотрев на часы, сказал:

— Так, до вылета у нас еще три часа, времени — с избытком, так что прекраснейшим образом успеем еще кофейку выпить. Болек, дружище, будь добр — там джезва где-то на верхней полке… Нет, рядом… Ага, и «Карт-Нуар»…

Билеты на самолет Мишель забронировал по телефону сразу же, лишь только был принят план действий. Молодец он, все-таки: «Диспозиция ясна? Тогда выполняйте!». И выполнили. Поспешно, но без излишней суеты и нервозности…

Вдыхая аромат дорогого напитка, в который хозяин по усвоенной в далеких арабских странах привычке добавлял кардамон, я посматривал на ребят и чувствовал, что уныние, поразившее вчера всех, исчезает, сходит на нет, и что мы становимся уверены в себе — вон, Серега курит спокойно, без дрожи в руках, Болек что-то сосредоточенно пишет в пухлом блокноте, а Лелек рассказывает Мише нечто забавное, весело посмеиваясь и обрисовывая руками в воздухе легко узнаваемые очертания не то гитары, не то женской фигуры.

Не растерять бы нам только эту уверенность, господа флибустьеры…

«Девятку» Миша бросил прямо у здания аэропорта, даже не удосужившись загнать ее на платную стоянку и не заботясь более о ее дальнейшей судьбе: «Все одно — лом. Вернусь — новую куплю. А не вернусь, так и горевать не о чем…»

Регистрация билетов на рейс до Рудска была уже в самом разгаре. Борт должен был взлететь через сорок пять минут, поэтому мы сразу же направились к стойке, где профессионально скалящая хищные зубки в натянутой неискренней улыбке симпатичная девушка в синей униформе областной авиакомпании принимала багаж и выдавала посадочные талоны.

Сергей, одетый в почти театральный двубортный пиджак, дорогие, изрядно помявшиеся за прошедшие сутки брюки и черные штиблеты с квадратными носами — последний вскрик моды! — со своей колобкообразной спортивной сумкой несколько диссонировал с остальной компанией, облаченной в джинсы, разномастные китайские футболки и китайские же, совершенно чудовищных форм и расцветок, кроссовки. Походные вещи и прочую амуницию было решено купить ему в Рудске, благо между прилетом самолета и отбытием поезда на Узловую оставалась масса свободного времени, а найти спортивный магазин в наше время — не проблема.

Свои рюкзаки и сумку Сергея сдали в багаж. В принципе, можно было взять их с собой в салон, тем паче рейс был внутренним и коротким, да и самолет, судя по отсутствию очереди у стойки с улыбчивой девицей, летел полупустым — но, как объяснили мне более опытные в таких нюансах попутчики, кроме консервов и штормовок в рюкзаках лежали запрещенные к провозу охотничьи ножи («У тебя, дружище, между прочим, тоже»), и с ними нас гарантированно не пропустили бы через спецконтроль, а в багаже, мол, долетят в лучшем виде. Тоже, вообще-то, нельзя, но кто тут будет досконально багаж проверять?…

В общем, на борт мы взошли налегке, имея при себе только деньги, документы и пару пестрых полиэтиленовых пакетов с весело позвякивающими бутылками излюбленного «Грюнвальда» и кое-какой снедью.

На самолете я летел второй раз в жизни, если считать за первый случай, когда Мишель брал меня с собой в Пекин, надеясь приобщить «непутевого Славку» к благородному делу обеспечения пообносившихся соотечественников изделиями дешевого китайского ширпотреба. Ощущения от того полета уже подзабылись, ибо, во-первых, прошло изрядное количество времени, а во-вторых, мы тогда, едва успев втиснуть колени в узкое межкресельное пространство, тут же разлили в пластиковые аэрофлотовские стаканчики «за взлет-посадку» (я начал было отнекиваться, но Миша сказал весомо и непреклонно: «Традиция такая, дружище!», а супротив традиций не попрешь) и занимались потом этим мероприятием всю неделю с настойчивостью, достойной лучшего применения. Поэтому сейчас я наблюдал через маленький иллюминатор за предполетной подготовкой, как за совершенно неведомым мне процессом. Спать, не взирая на бессонную ночь и треволнения, не хотелось совершенно.

Сзади, со строенных неудобных кресел, донесся чмокающий звук открываемых пивных бутылок и до боли знакомое «за взлет-посадку». Серега, сидевший возле прохода, откинул вниз спинку среднего кресла и на этот импровизированный стол Болек выложил заранее нарезанный батон белого хлеба и вакуумные пакетики с тонкими ломтиками мяса неправдоподобного ярко-красного цвета. Положительно, добрые духи Мишиной квартиры продолжали опекать нас даже здесь, на борту старенького Ту-134.

Перелет, проходящий под питие любимого пенного напитка и скрашенный дюжиной действительно забавных «челночных» баек («…а бедный Паша к этому времени «Анта» насосался, пройти через «звенелку» просто физически не мог — ну, его аккуратненько положили на транспортер и так, среди баулов, и прогнали через «телевизор» на спецконтроле. Весь Тянь-Цзинь сбежался смотреть»), оказался до обидного коротким, две бутылочки даже остались невостребованными. Настроение в среде экспидиционеров царило приподнятое, я бы даже сказал — легкомысленное. Казалось, что все наши печали и проблемы остались где-то далеко за бортом. Только Сергей вдруг посреди общего разговора мрачнел иногда лицом — вспоминал, должно быть, Игоря…

От здания аэропорта до железнодорожного вокзала ходил прямой автобус-экспресс, в связи с чем такси решили не брать, тем более что в одну машину все мы все равно не поместились бы, да и цены у местных злодеев-извозчиков были скорее под стать столичным, чем разумным… Во дают! — возмущался экономный Серега. — Да так даже турки эта… не наглеют… Ну и ладно, — ответствовал ему Лелек, — больше сэкономим, мы люди простые, мы и на «Икарусе» могем…

Доехали. Приобрели билеты. До отправления поезда — больше трех часов. Сдали вещи в камеру хранения и, расспросив привокзальных тружеников руля и мотора о наличии в ближайших окрестностях спортивных магазинов, веселой гурьбой отправились в один из них.

Магазин был снабжен весьма оригинальной для торговой точки вывеской «Спартак-Чемпион»: то ли хозяин был ярым поклонником оного клуба, то ли просто в рекламных целях решил выделиться среди стандартных «Кеттлеров», «Рибоков» и «Найков». Ничего такого особо спартаковского здесь, однако, не продавалось. Небольшой полутемный зальчик, насквозь пропитанный характерными запахами кожи и талька, был заставлен непременными рогатыми тренажерами, и только по углам стыдливо жались к стенам интересовавшие нас в первую очередь товары для туризма: рюкзаки, спальники, штормовки и всякие прочие палатки.

Здесь и приобрели всю необходимую экипировку. Лелек, очень внимательно осматривавший каждую купленную вещь, при виде кроссовок неизвестной никому фирмы со странным названием «Ribak», являвшихся, по всему видать, очередным шедевром народного китайского творчества, лишь сокрушенно покачал головой и велел взять еще одну пару, потому что эта, сказал он, дольше недели и в городских-то условиях не протянет…

Дабы более не отличаться от компаньонов своим вызывающим пижонским видом — костюм, хоть и утративший существенную долю своей импозантности вследствие перелета и прочих коллизий, все равно больше подходил посетителю какого-нибудь средней руки казино, чем туристу — Сергей здесь же, в примерочной магазина, переоделся в свежеприобретенные лесные доспехи и теперь выделялся на общем фоне только новизной и необмятостью своих нарядов.

Два новеньких японских джипа неслись на запад по пыльной разбитой автостраде на максимально возможной скорости. Покачивалось за тонированными стеклами в такт прыжкам машин восемь крепких бритых затылков. Рвущийся навстречу ветер уносил назад валивший из приоткрытых окон густой табачный дым и обрывки разговора:

— Как же Бакен их упустить-то умудрился, а?

— Да они, падлы прыткие, не стали нас ждать еще три дня, перекинулись на другой рейс и из-под его носа слиняли, понял?

— Понял… Ну, ниче, эта… как ее…

— Узловая.

— Во-во… Узловая эта гребаная — не Париж, никуда они от нас в этой дыре не денутся, в натуре…

На обратном пути к вокзалу Лелек громко возмущался тем, что не только в «шопах» вроде только что покинутого заведения, но даже и в фирменных магазинах («Как бы фирменных» — философски заметил Болек) продают всякую дрянь.

— Да этот «Ribak» паленый по тайге и недели… да какой там недели! — и трех дней не пройдет, развалится на запчасти. Будешь, Серега, веревочкой подошву подвязывать. А потом лапти тебе сплетем… И где они только берут-то такое?

— А то ты не знаешь, где берут, — не преминул подколоть друга Болек.

— Нет, я-то знаю, конечно: на любимом пекинском рынке с непоэтическим названием Я-болу. Но это же — для оптовок всяких, для колхозных рынков, а в магазинах уж могли бы, наверное, и нормальные вещи продавать, а? Уроды… Вот поэтому народ у нас китайское шмотье и ругает: дрянь, рвань, то, се… А китайцы, между прочим такие вещи делают — никакая Европа близко не стояла. Только надо знать: где брать и что брать.

Данное мнение никто оспаривать и не собирался, признавая его полнейшую справедливость…

В поезде снова пили пиво, так как все остальное Михаил пить строжайше запретил («Нам, друзья мои, предстоит не в зоопарк идти. Вернемся — выпьем»), хотя у самого лежали в рюкзаке две армейские фляги со спиртом — как он пояснил, исключительно для медицинских надобностей. Никто, впрочем, особо от оного запрета и не страдал, поскольку все прекрасно понимали — через несколько часов для нас начнется долгое и трудное путешествие. Может быть — самое долгое и трудное в жизни.

Сергей открывал ножом консервные банки с рыбой в томате, резал хлеб и, если можно так выразиться применительно к открытому нескромным взорам темному купе плацкартного вагона, сервировал стол.

Болек по своему обыкновению что-то чиркал в объемистом блокноте с засаленной обложкой и тихо посмеивался собственным мыслям — не иначе, сочинял нетленную оду про паровоз.

Лелек, скрючившись у почти непрозрачного от многолетней железнодорожной грязи окна, ловко орудовал иголкой с длинной капроновой ниткой, прошивая лямки нового Серегиного рюкзака, и говорил, ойкая при достаточно частых попаданиях иглой в пальцы:

— Понимаешь, на фабриках шьют теперь гораздо лучше, чем раньше, это само собой… По крайней мере — красивее. Но вот подвеску прострачивают только один раз, в лучшем случае — два, и если загрузить килограмм сорок, то даже этот лавсан долго не выдержит, тем более что у тебя поясник — фигня полная, так, видимость одна…

— А что же вы мне такую фигню купили? — огорчался Сергей.

— А лучше-то все одно не было. Остальное — вообще туфта. На пляж ходить. Или на шашлыки. Так что, Сержик, за неимением горничной жить будешь с дворником…

Миша от нечего делать невнимательно почитывал купленный на вокзале дешевенький покет-бук с неправдоподобно длинноногой блондинкой на обложке. Блондинка была дезабилье и палила из огромной базуки по Спасской башне. Книга при этом почему-то называлась «Исповедь сибарита». Хорошие нынче сибариты пошли: по Кремлю из ручной артиллерии пулять…

Я разгадывал сканворды из приобретенного в том же киоске журнала для домохозяек — вообще люблю разгадывать всевозможные кроссворды, чайнворды, ребусы и прочие головоломки. И делаю это, без ложной скромности, весьма недурно.

Два запыленных джипа стояли в искрящейся красными тормозными огнями длинной веренице разнокалиберных автотранспортных средств.

На высоком мосту через речонку с забавным названием Сивушка шел капитальный ремонт, в связи с чем для проезда была открыта только одна полоса. Аккурат за несколько минут перед тем, как внедорожники подлетели к мосту, по этой самой единственной полосе начала движение на восток бесконечная тихоходная колонна большегрузных «Уралов» какой-то краснознаменной дивизии. Судя по количеству машин, оная дивизия снялась с места и бродяжничала по необъятным сибирским просторам в полном составе, включая всех прапорщиков вместе со случайно недоразворованными ими складами, а так же всех сидевших на гауптвахте самовольщиков вместе с гауптвахтой. «Уралы» обдавали скучившиеся на берегу машины клубами сизого вонючего дыма. Вылезшая размять косточки «братва» тихо свирепела, но поделать ничего не могла, не идти же на таран, в самом-то деле…

Мы стояли на низком перроне, едва освещенном двумя хилыми покосившимися фонарями. Узловая имела статус города, но местная мэрия, или как она тут у них именуется, явно не была озабочена тем, какое впечатление будет производить станция на приезжих. Бревенчатое здание если можно так выразиться — вокзала, возведенное, как я знал, в конце двадцатых энтузиастами-комсомольцами как временное, прочно вросло в залитый мазутом пристанционный гравий и намеревалось простоять на этом самом месте лет еще как минимум сто, ибо давно известно, что нет ничего более постоянного, чем сделанное на время.

— Однако, что делать будем? — поинтересовался Сергей, крутя головой по сторонам.

— М-да… Машину мы сейчас вряд ли найдем.

— А спать меж тем охота… — зевнул во весь рот Болек. — И чего я, дурак, в поезде не похрапел?

— Я думаю, друзья мои, сейчас нам стоит дойти до окраины этого очага цивилизации, благо должно быть недалеко, и в первом же попавшемся перелеске встать на ночлег. А завтра утречком спокойненько определимся — куда и на чем двигаться дальше.

Правильно, не стучаться же нам во все дома подряд, дайте, мол, попить, а то так есть хочется, что переночевать негде. Мы же все-таки не эти «мы сами не местные», заполонившие все электрички бывшего Советского Союза. Да и к прелестям походной жизни пора привыкать.

Возражений не последовало, да и невозможно возражать, когда все мысли крутятся вокруг одного: возложить чресла хоть куда-нибудь и задремать минут на шестьсот… Мы влезли в лямки рюкзаков и бодрым маршевым шагом, стараясь не споткнуться и не подвернуть ногу в бесконечных глубоких асфальтовых выбоинах, направились на юг по идущей перпендикулярно железнодорожной колее темной и сонной дороге, освещенной лишь светом ярких звезд, какие можно увидеть только вдали от больших городов.

Идти оказалось дальше, чем я предполагал, потому что со времен окончания гражданской войны городишко разросся, хотя и не существенно — в основном за счет навевающих тоску безликих панельных двухэтажек, окруженных заплатками огородов и дощатыми покосившимися будочками нужников. Подобные строения, на мой взгляд, могли появиться на свет исключительно в горячечном бреду какого-нибудь сильно пьющего архитектора-недоучки из бывших троечников… А кроме этого, сразу за последними из этих памятников поголовной урбанизации глубинки имела место быть грандиозная свалка, превосходящая, казалось, по масштабам сам городок, а за этим благоухающим мусорным полигоном начиналось обширное поле с пробивающейся порослью неких чахлых злаков. И лишь вдали, километрах в двух от свалки, чернела под луной сливающаяся с небом зыбкая полоса тайги, хотя карты — и старые и вполне современные — уверяли, что лес должен был начинаться чуть ли не в черте города.

Делать, однако, было нечего — не ставить же палатки посреди свалки — и мы резвой рысцой затрусили в сторону вожделенных деревьев. Идти стало намного легче: разбитый грузовиками асфальт закончился еще на городской окраине, и под ноги теперь ложилась ровная лента пыльной серой грунтовки.

— Вот бы было интересно провести по такой карте военные учения, — сказал вдруг мечтательно Михаил и, закурив сигаретку, продолжил: — Вот дают тебе, к примеру, приказ: «Установите, товарищ Михайла, свою гаубичную батарею в смешанном лесу на окраине населенного пункта Узловая, квадрат такой-то, по улитке девять». Ты, естественно, радостно орешь: «Есть, товарищ гав-гав-гав!» и, как и положено, точно и в срок исполняешь данное приказание. Только вместо означенного на этом подобии карты смешанного леса попадаешь аккурат в центр свалки. И все твои четыре стадвадцатидвухмиллиметровые красавицы Д-30 всеми тремя станинами утопают в кучах дерьма. Вместе с расчетами. А если потом прикрыться сверху масксетью да еще набросать на нее десяток бомжей для правдоподобия, то ни один подлый оккупант твою батарею не обнаружит до нашей полной и окончательной победы… — Миша отправил легким щелчком окурок куда-то в заросли злаков. — Только в армии карты — не чета нашим, на тех картах даже все эти будки «типа сортир» были бы обозначены.

Ну, кому это знать, как не Михаилу… Я мимолетно пожалел о том, что у нас нет такой подробной замечательной карты, ведь насколько проще было бы нам тогда шастать по тайге! А ту разноцветную макулатуру, которую продают в книжных магазинах под видом топографических карт, хорошо упомянутым Мишей оккупантам подбрасывать. Подбросил — и все, можно вражеский отряд смело списывать со счетов. И никакой Сусанин не нужен.

Первых деревьев мы достигли только через час. Очевидно, я ошибся при определении расстояния: от свалки до леса было никак не менее километров пяти. Глубоко в чащу мы забираться не стали, а нашли более-менее подходящие для установки палаток относительно ровные места метрах в пятнадцати от опушки, быстренько соорудили лагерь и, зевая так, что чуть не выворачивало скулы, расползлись по своим капроновым домикам.

Забравшись в спальный мешок и сладко зевнув, я начал стремительно погружаться в сон, и уже почти полностью оказавшись в объятиях Морфея, краем уха уловил рев мощного автомобильного движка… нет, двух движков. Сдвоенный гул накатил со стороны города и пронесся мимо за какие-то считанные секунды. С вялой мыслью: «Надо же, не спится кому-то. Вот ведь полуночники!» я, наконец, уснул…

— Слышь, Бивень, пойди-ка вон у деда поспрошай: видал он тут туристов каких-нибудь, так-их-растак — этого не говори, — а если видал, узнай — куда делись. Давай, в темпе…

Посланный в рекогносцировку боевик через пару минут вернулся.

— Ну и че этот старый хрыч говорит? Были?

— Были.

— Так, припоздали мы, в натуре. Гребаные «сапоги», всю фишку обломали!.. Ну и че он лопочет, куда эти вшивые турысты делись?…

— Уехали.

— Куда?…

— Ну, туда вот…

— Да понятно, что «туда», а куда «туда»?… Да ты пальцем ткни, ископаемое!

Бивень рукой показал направление.

— Короче, Вова, этот старый баклан базарил, что они машину взяли и на ней укатили.

— Че? На какой еще машине?

— Ну, на такой… грузовой, во! У нее еще полоса красная по боку.

— А-а-а, ну, это агрегат приметный.

— Только номер-то мы не знаем…

— Да на черта мне его номера — тут не город, и так в момент прочухаем, когда нагоним. Короче, братва, слушай сюда: у лохов часа четыре форы, дорога тут типа одна, деваться им конкретно некуда, часов за семь нагоним. А там — глухомань, так нам это в кайф, в натуре.

— Эх, жалко, среди них баб нету, — тихо пожалел один из бойцов.

Две до крыш облепленные грязью «японки» одолели, переваливаясь, асфальтированный участок трассы, вышли на грунтовку и развили вполне приличную для ночного времени скорость. Со свистом миновали въезд в тайгу и, сбавив темп, растворились в предутреннем тумане…

ГЛАВА 9

Проснулся я уже утром от нестерпимого естественного желания. Мельком глянул на часы. Ого! Спал-то всего три часа, а бодр и свеж, как огурчик (интересно, кстати, почему принято так говорить: «как огурчик»? Огурчики ведь тоже разные бывают, знаете ли…). Вот что значит — свежий воздух! Серега, мой сосед по палатке, еще сладко посапывал. Из зеленого синтепонового спальника торчали наружу только взъерошенные светлые волосы. На синих скатах желтыми пятнами дрожал пробивавшийся сквозь спутанные ветви подлеска солнечный свет.

Стараясь его не разбудить, я тихо вылез из палатки, прихватив полотенце и кожаный чехол от китайской «мыльницы», в котором у меня находился вовсе не фотоаппарат, а различные умывальные принадлежности: зубная паста, щетка, тюбик с кремом для бритья, который я использовал вместо мыла, что весьма удобно в полевых условиях, и всякая прочая мелочь.

Ночью, на подходе к кромке леса, мы, перепрыгнув с берега на берег, форсировали узенький ручеек. К нему-то я сейчас и направился, размышляя по дороге о том, сколь зефиричны и не от мира сего многие литературные герои. Вот, скажем, небезызвестный шевалье д`Артаньян: скачет он, стало быть, три дня и три ночи, не ест, бедняга, не пьет, с седла не сходит. Даже, пардон, чтобы пописать, не говоря уж о чем-то большем. Железный человек, одним словом. И конь его те же три дня скачет без роздыху и всего остального. Тоже железный… С тех пор обмельчал народец, не то что три дня — одного-то продержаться не может. Вот, помню, в армии — бродишь ночью по посту вдоль облупленного забора с ржавой колючей проволокой, бдишь на страже мирных завоеваний, а оно, как обычно, накатывает в самый неподходящий момент — еще раз пардон. И думаешь: то ли продолжать неукоснительно исполнять требования «Устава гарнизонной и караульной службы» и мужественно надуть в галифе, то ли наплевать на этот самый Устав, да и надругаться над вверенным твоему неусыпному попечению постом. Дилемма! Впрочем, обычно мочевой пузырь одерживал верх над чувством долга…

Тщательно исполнив водные и прочие процедуры, выкурил натощак, сидя на небольшом песчаном пляжике, первую за день и от того особенно сладкую сигарету и, бросив досмоленный до фильтра окурок в воду — быстрое течение тут же подхватило его, закружило вокруг камней и унесло — полюбовался зависшим над злаковым полем солнцем. В его ослепляющем свете и далекая свалка, и сам покинутый нами ночью городишко казались лишь размытой серой волной. День обещал быть знойным.

Посидев на пологом берегу ручейка еще минут десять и выкурив вторую сигарету, я вернулся к месту нашей первой таежной ночевки. Впрочем, пока это была, конечно, еще не тайга как таковая, а просто сосновый бор, светлый и прозрачный, с редким подлеском и яркими брызгами солнца на толстом ковре опавшей хвои и тентах двух наших палаток.

Кстати о палатках: Лелека и Болека Мишаня не напрасно называл профи в туризме. Все снаряжение у них было красивое, прочное и вместительное, но вместе с тем очень легкое и занимавшее в уложенном виде совсем мало места. Принадлежавшие друзьям капроновые жилища, в которых мы спали, со всеми растяжками, колышками и тентами весили от силы килограмма два, а поместиться при этом могли в не очень-то и объемистый карман на клапане рюкзака. Да, многое изменилось за последние годы. Вот лет десять назад, когда мы с Мишелем ходили в двухдневные походики, мне приходилось таскать настоящее брезентовое чудовище, тяжеленное и неудобное в установке, как чехол для танка, да к тому же занимавшее почти весь рюкзак, так что запасные носки еще кое-как в него вмещались, а вот продукты уже нет. При этом, если в означенной палатке спало больше двух человек, лежать они могли только на боку и переворачивались на другой бок только вместе, по команде. Ходить с такой ношей было истинным мучением, потому что уже через полчаса ключицы под лямками начинали прогибаться, а язык свешивался до третьей пуговицы на манер пионерского галстука…

Одно лишь было плохо в новом снаряжении — для нас, по крайней мере — и сами палатки, и растянутые над ними на случай дождя тенты имели радостную яркую желто-синюю «сигнальную» расцветку и видно, даже в лесу, их было издалека. Для обычного похода это, безусловно, было преимуществом, а вот для нашего теперешнего предприятия…

Из-под жовто-блакитного, как петлюровское знамя, тента нашей палатки выбрался, пятясь задом на манер лангуста, Сергей — видимо, я своей возней его все-таки разбудил. Мы перекинулись обычным «Утро добрым не бывает» — «И Вас туда же!» и разошлись: он — к ручью, по моим стопам, а я — к костру, вокруг которого уже суетились Болек и Мишель.

Здесь тоже видна была рука опытного мастера: над костром между двумя сосенками был натянут тонкий металлический тросик, а с него свисали цепочки с крючками, и уже на этих крючках висели над почти бездымным огнем два плоских закопченных котелка, которые Болек именовал «каны». В обоих канах бурлила вода и Миша, словно заправский кулинар, что-то засыпал в них из передаваемых ему завхозом Болеком пакетиков.

Из второй, стоявшей ближе к костру, палатки выполз на четвереньках Лелек. Сев на пятую точку и обувая кроссовки, он пожелал всем доброго утра…

— Или уже дня? Или вечера? Ростик, сколько сейчас по солнышку?…

После этого он вытащил свой видавший виды безразмерный рюкзак, порылся в нем, ощупал многочисленные карманы и встревожено поинтересовался:

— Слушайте, мужики, а как у нас насчет, экскьюз ми, туалетной бумаги?

— Елки-палки! — Миша выпучил глаза и звонко хлопнул себя ладонью по лбу. — Дома забыл, на тумбочке. Все пятьдесят четыре метра… — и, повернувшись к Болеку, сказал задумчиво: — Слушай, дружище, у нас… э-э-э… возникла большая проблема, да ты и сам слышал… В общем, придется твой волшебный блокнот употребить на общее благо.

Мишель, разумеется, дурачился — вышеозначенных рулонов у нас имелось в избытке, — но простодушный литератор перепугался страшно и, прижав к груди дрожащие лапки, по очереди переводил умоляющий взор на каждого из нас троих.

Первым не выдержал сам Михаил, а за ним и мы с Лелеком, схватившись за животы и корчась от смеха, повалились на покрывавшую землю хвою. Болек, наконец, понял, что его сокровищу ничто не угрожает и, будучи человеком незлобивым, тут же присоединился к общему веселью…

Это идиллическое утро запомнилось мне очень хорошо. Потому что в последующие дни смеяться нам почти не доводилось.

Через четыре часа бешеной гонки по петляющей лесной дороге сидевшие в головном джипе братки увидели качающееся впереди облако пыли, а еще через несколько минут нагнали потрепанный пятьдесят первый «ГАЗик» с косой красной полосой и полустершейся надписью «Техпомощь» на борту. Посреди густого мрачного леса, в десятках километров от населенных пунктов, надпись эта выглядела по меньшей мере странно.

Поравнявшись с грузовичком, передний внедорожник некоторое время шел с ним бок о бок, а его пассажиры — круглоголовые ребята с мощными челюстями и помятыми от бессонной ночи физиономиями — внимательно разглядывали сквозь тонированные боковые стекла сидевшую в кузове разномастную компанию в брезентовых штормовках и камуфляжных армейских куртках. Компания состояла из дюжины разновозрастных мужичков с бородами и без и нескольких девиц с растрепанными от встречного ветра прическами. Все они гнездились в кузове на целой горе пестрых рюкзаков и прочего походного снаряжения. Мужички при виде иномарок нахмурились, а девицы приветливо замахали сидящим в джипе боевикам руками, заулыбались и стали кричать что-то неслышное за ревом моторов.

— Девки у них ни че, я б таким отдался, в натуре… Только слышь, Вован, это не те, гадом буду. Это типа просто туристы, потому как тех пятеро должно быть, и без девок.

Один из сидевших сзади «быков» просунул голову между спинок передних кресел, обращаясь к восседавшему рядом с водителем огромному верзиле по кличке Вова Большой, бывшему в этой кавалькаде за главного.

— Сам вижу, не Паниковский.

Вову Большого Клещ назначил старшим не только за воистину голиафовские габариты, но и за редкую образованность: прежде чем заняться единственно возможным для настоящего пацана делом, он успел закончить целых восемь классов в забытой богом школе на шахтерской окраине одного из отдаленных таежных райцентров, и любил поэтому щегольнуть в разговоре решительно неизвестными остальной братве именами или терминами.

Влезший со своим комментарием Вовин подчиненный по кличке Самолет — как-то по пьяни он выпал с балкона третьего этажа, но каким-то чудом остался цел и почти невредим, только слегка прихрамывал с тех пор на правую ногу — не знал, кем был Вовин знакомый по кличке Паниковский, но общий смысл уловил верно, а потому сконфуженно замолчал и от дальнейшей демонстрации своих умственных способностей благоразумно отказался.

— Вот что, Сиплый, — обратился командир к молчаливому водителю, — поморгай Марсу и причаль-ка на обочину.

Джипы остановились. Грузовик, окутанный облаком бурой пыли, тарахтя, покатил дальше в прежнем одиночестве и скоро скрылся за очередным изгибом дороги. Выбравшиеся из машин «братки» приседали и размахивали руками, разгоняя застоявшуюся кровь и разминая затекшие от продолжительного сидения сочленения.

Странно смотрелись помпезные иномарки и облаченные в спортивно-кожаные доспехи коренастые фигуры в вековом дремучем лесу. Ему, этому лесу, более приличествовал бы вооруженный тугими кривыми луками и тонкими, украшенными конскими хвостами, копьями отряд кочевников-монголов на мохнатых лошаденках, или ватага разбитных бородатых казаков Ермака Тимофеевича с тяжеленными пищалями на плече…

Вова Большой кивком бритой головы подозвал бывшего старшим во второй машине, а по совместительству — его, Вовы, замом по общим вопросам — крепыша по неизвестно уж откуда взявшейся, но прочно укоренившейся кличке Бивень.

— Ну че, е-мое? Про че ты деда того спрашивал, а? Лажанулись мы, конкретно. Видал?

— Видал, — подтвердил Вовин собеседник и шмыгнул носом. — Человек шестнадцать, мешки какие-то трехметровые… Туристы, мать их так… А я крестьянина того про туристов и спрашивал, как ты велел. Ну, он про туристов и базарил. Кто ж знал, что в этой долбаной дыре столько идиотов суетиться будет?… А это в натуре не они… И потом — я как бы одного «челнока» из тех в портрет знаю, так его не срисовал, его в этой колымаге верняк не было…

— Не мешки, а катамараны, ну, это баллоны такие надувные, их связывают, как плот и плывут. Это водники были, в натуре… Че, не въезжаешь? Ну, это такие идиоты, которые на разных водопадах шеи себе ломают.

— А-а-а… Слушай, а может мы того, ну, догоним и баб у этих козлов бородатых экс… икс… иксприруем, а? Ну, раз они все равно шеи себе свернут, а?

— Экспроприируем, — думая о своем, автоматически поправил коллегу грамотный Вова. Потом до него дошел смысл сказанного и он с жалостью посмотрел на Бивня. — Ну ты, е-мое, и маргинал…

Бедный Бивень едва не задохнулся от возмущения. Словцо было непонятным, но наверняка обидным. А Вова, не обращая ни малейшего внимания на эмоции и душевные раны подчиненного, жестко продолжал:

— Ну ты, блин, совсем оборзел, в натуре… Какие бабы, ты, ископаемое?! Да если мы этих лохов потеряем, Клещ из нас самих баб сделает. Баб ему захотелось, дятел…

Вова разносил заместителя весьма эмоционально, но тихо, дабы ничего не услышали разбредшиеся по кустикам подручные, потому что если и есть в начальственной среде некие разногласия, то всем прочим о том знать не следует. Авторитет потеряешь — пиши пропало, загрызут…

Бивень продолжал сердите сопеть:

— Ты это, братан… Не люблю я, когда надо мной смеются…

— Да-а-а?! — издевательски протянул Вова, — да ты у нас настоящий д`Артаньян, в натуре! Тот тоже за смешуечки над своей персоной во всех подряд шпагой тыкал… Знаешь, что такое шпага? Нет? Это, Бивняра, такая железка типа заточки, только длинная.

И, пожалев в конце концов своего опростоволосившегося заместителя, добавил уже вполне серьезно:

— Короче, делаем так: в темпе дуем обратно, я со своими остаюсь в начале этой долбаной тайги и смотрю там как чего, а ты рвешь на станцию и все узнаешь про тех пятерых, мать их так, — были они там, не были, куда девались. В общем, все что сможешь… Только подробно, Бивняра, а то опять за какими-нибудь мудрилами ушлют.

Бивень, созывая свой экипаж, направился к замыкавшему короткую процессию джипу, которому теперь вследствие изменения диспозиции предстояло стать авангардом.

— Да, братан! — крикнул Вова Большой вдогонку помощнику. — Насчет баб — это на весь заход, пока лохов не достанем. И всем своим тоже самое передай, а то знаю я вас, тимуровцев… — и, посмотрев на зависший над пихтами огненный диск солнца, зло сплюнул под ноги: — Весь день прос…али к едрене фене, в натуре…

На Узловую решили не возвращаться, потому что Сергей вдруг заявил, что нас там могут поджидать.

— Да кто нас там ждать-то будет? — попытался возразить Лелек, которому, видимо, хотелось хоть часть пути преодолеть с относительным комфортом, в кузове или кунге машины. Я был с ним полностью солидарен.

— Кто, кто… да те, что Игоря зарезали, кто ж еще! Они наверняка уже узнали, что мы эта… из города улетели…

— Да с чего ты это взял-то?

— Да ни с чего я не взял! Просто эта… чувствую…

Терпеть не могу слова-паразиты, и извечное Серегино «эта…» выводило меня из себя, в связи с чем я хотел было поиронизировать над его «эта… чувствую», но Михаил, тоже ставший вдруг вполне серьезным, заявил, что интуиции опытного «челнока» доверяет всецело. И не просто доверяет, но и полностью разделяет:

— В нашем деле, дружище, без этого нельзя. В нашем деле без этого через месяц в трубу вылетишь…

Спорить с двумя более сведущими в подобных нюансах людьми было бессмысленно, да и неохота. К тому же я вдруг явственно представил лежащий в расплывающейся по полу моей квартиры луже черной крови труп с бородавкой у носа — и с доводами своих друзей моментально согласился. А Лелек с Болеком не возражали потому, что, прекрасно справляясь со своими обязанностями, ожидали того же от всех остальных товарищей по команде и безусловно доверяли профессионализму и чутью тех, кто исполнял иные функции.

Я достал сотворенную мной рукописную карту местности, Миша — покупную, и мы, поелозив пальцами по обеим, наметили маршрут движения на ближайшие три дня. Конечно, маршрут был ориентировочным, поскольку жизнь и тайга наверняка внесут свои коррективы, и мы это прекрасно сознавали… По обеим картам получалось, что к исходу третьего дня, если не произойдет ничего экстраординарного, мы должны будем выйти на стык рек Верхняя и Нижняя Туя. Оттуда, свернув на юго-восток, мы планировали еще через пару дней попасть в деревню со странным для Сибири названием Петрашевское, где могли отдохнуть и пополнить запас продуктов, а так же определиться с дальнейшим направлением поисков

— Ибо, — сказал Миша, — мы не должны забывать, что основной нашей целью является все-таки не процесс удирания от бандюков, а поиск клада белых!

Залили остатками чая из кана головешки прогоревшего костра, закопали, как воспитанные люди, появившийся откуда-то мусор (всего-то полдня здесь провели, а отходов накопилось — как на той свалке!) и, вскинув на плечи рюкзаки, вышли на дорогу. Пока нам с этой лесной грунтовкой было вполне по пути.

Идти предстояло километров двадцать, то есть, переводя расстояние на время — около четырех часов, учитывая несколько коротких привалов. Если бодрым шагом — часа три с половиной. Бодрый шаг, однако, все кроме неутомимых походников смогли держать всего минут двадцать. Да оно и понятно — урбанисты, горожане, к машинам своим привычные, в худшем случае — к автобусу. Еще и заядлые курильщики к тому же. Сергей вон и сейчас — запыхался совсем, а не перестает смолить свой излюбленный «Camel». Какая аллегория, однако: сам ковыляет, как верблюд под тяжкой ношей, и «Верблюда» же курит.

Через час сделали пятиминутную передышку. Болек повозился с многочисленными ремнями необношенного рюкзака Сереги, что-то подтянул, что-то, наоборот, ослабил, порекомендовал застегивать поясной ремень, потому что он, понимаешь ли, не для красоты приделан, а именно для того, чтобы часть веса с плеч на бедра переместить. Потом, полюбовавшись своей работой, он достал знаменитый блокнот и что-то в нем застрочил. Не иначе, вдохновение накатило.

Второй час пути дался уже значительно легче. Лелек объяснил, что это мы, мол, входим в ритм — и ведь действительно вошли, к моему величайшему изумлению, ибо в начале я был твердо уверен, что где-то к исходу этого часа безжизненно рухну прямо посреди дороги в горячую пыль, а на все попытки меня поднять буду лишь стенать жалобно, шептать еле слышно: «Брось, комиссар…» и, возможно, даже просить меня пристрелить, чтобы не мучился… Ан нет, даже промежуточный привал не потребовался, так и дошли до поворота без отдыха. И всего за три часа сорок минут.

— Хороший темп, — похвалил всех Михаил, сверившись с часами.

— Мишель, дружище, — явно пародируя нашего главкома, сказал Болек, — это ведь по трассе. А в чаще мы будем в час километра два делать. От силы — три. Потому как — деревья, густой подлесок, бревна всякие необхватные поперек тропы, плюс — не по ровной местности, а как в песенке: «По долинам и по взгорьям»…

Получилось не очень музыкально и Болек проиллюстрировал свои слова, изобразив в воздухе рукой синусоиду с весьма ощутимой амплитудой колебаний. Судя по амплитуде, соваться в эти дебри без альпинистского снаряжения нам нечего было и мечтать.

— Ну, зачем же столь пессимистично? — возразил Михаил.

— Ага. Идет, стало быть, по улице пессимист, а следом — двое оптимистов в штатском, — тут же отреагировал Болек, находившийся сегодня, по всей видимости, в ударе.

— Типун тебе на язык. Насчет оптимистов, — буркнул Сергей вместо того, чтобы засмеяться или хотя бы улыбнуться, и мы снова вспомнили о возможном преследовании. Более чем возможном…

— Ну что, орлы, отдохнули? — бодрым тоном, стараясь, видимо, замять возможное негативное впечатление от легкой пикировки, осведомился Мишель. — Тогда — по коням!

Грунтовка в этом месте делала поворот и уходила на запад, а наш путь вел нас на юг-юго-восток, прямо через нехоженые пущи темных ельников и пихт. Впрочем, не тайга меня пугала, прошел же ведь по ней с большим обозом капитан Красицкий? Прошел. А мы чем хуже? Ничем. Значит, и мы пройдем. Нам, между прочим, куда проще: подводы на косогоры вручную вытаскивать не надо, прорубать проходы в буреломах тоже нет нужды — обойдем или, скажем, перелезем, если что… Зверья таежного я тоже не страшился, ибо, как истый горожанин, был уверен в том, что дикий зверь боится огня, да и нас все-таки пятеро, отобьемся. Гораздо больше пугали меня звери двуногие, которых ни огонь, ни наши охотничьи ножи не остановят. Еще не известно, смогу ли я, к примеру, тем же ножом — да в живого человека тыкать. Это вам не колышек строгать для палатки, и не картошку чистить… Хотя ведь подсвечником смог же, не задумался.

Со стороны дороги, оставшейся уже метрах в пятидесяти за спиной и давно пропавшей из поля зрения за густым пологом переплетенных хвойных лап, раздался приглушенный зеленью рев двух автомобильных моторов, неестественный и странный для этой древней чащобы. Резанул слух — и стих вдали. Надо же! Почти четыре часа по грунтовке топали — и ни одной машины. А тут — сразу две. Вот ведь лесовики непуганые, попробовали бы они так в городе полихачить…

Первый внедорожник выскочил из леса на открытое поле, освещенное склонявшимся к горизонту солнцем, и, прибавляя скорости, полетел, подпрыгивая на ухабах, в сторону города: только пыль поднялась столбом — и нет машины, растворилась в дрожащем от зноя воздухе.

Второй джип остановился у кромки леса. Залязгали открываемые двери и на дорогу, с трудом передвигая занемевшие конечности, выбрались три плотные фигуры с головами без шей. А водитель — тот и выбираться не стал, только откатил свое кресло, вытянул ноги, закурил и закрыл глаза. Он свою работу сделал, теперь пусть пассажиры потрудятся…

Пассажиры, однако, трудиться вовсе не спешили, приходя в себя после суточного сидения в салоне, пусть даже и комфортном — слов нет, как удобны мягкие сиденья в этом чуде японского автомобилестроения, — но все равно абсолютно не сравнимом, например, с широчайшим двуспальным аэродромом в родной квартире.

Наконец Вова Большой, поочередно взглянув на часы и солнце, поднялся с мягкой травки, не успевшей еще выгореть на солнцепеке, и подчиненные нехотя последовали его примеру.

— Так, Лысый — налево. Самолет — направо. И дуйте вперед.

Вова, размахивая руками, развел своих бойцов по сторонам дороги, как Александр Невский — полки на льду Чудского озера:

— Смотрите внимательно, ну, следы там всякие. Лохи эти если пешком, то здесь должны были идти, больше им деваться некуда, в натуре. Короче, в темпе надо найти их следы. И точка. А то солнце сейчас сядет — и кранты, темно будет, как у негра под мышкой. А еще день потеряем, так точно ни фига их не сыщем. Тогда лучше домой не заявляться, Клещ тогда конкретно недоволен будет, а когда Клещ недоволен, то сами знаете, что бывает…

Самолет и Лысый прекрасно знали, что именно бывает, когда Клещ чем-то и кем-то недоволен, испытывать его недовольство на себе не имели ни малейшего желания, а потому, вдохновленные речью бригадира, каждый по своей стороне дороги достаточно резво затрусили в ту сторону, откуда только что приехали, склонившись низко к земле и чуть ли не принюхиваясь к дорожной пыли. Первый след, однако, нашли вовсе не они, а, как ни странно, оставшийся в джипе водитель по кличке Сиплый. Кличку свою он приобрел еще по первой ходке, когда по весьма для зоны существенной причине несоблюдения субординации получил заточкой в шею. Жизнь ему спасли, но удар повредил голосовые связки и говорить браток теперь мог лишь с большим трудом, сипя и посвистывая горлом.

Заметив блеснувшую на солнце ленточку небольшого ручейка, Сиплый решил умыться, попить обычной водички — от баночной «Кока-Колы», которой он уже сутки промачивал горло, во рту стоял противный привкус ржавого железа и какой-то химической дряни — и вылез, наконец, из-за баранки. Берега ручья поросли травой, спускаться к воде было неудобно, но метрах в двадцати от грунтовки желтела полоса чистого песка. К ней-то и направился утомленный жаждой «бык». Попил, зачерпывая холодную вкусную воду пригоршней. Обтер мокрой рукой запыленной лицо, сгоняя усталость и полусонную одурь, и еще с полминуты просидел на берегу на корточках, в привычной для бывшего заключенного позе, положив локти на колени и озираясь по сторонам. Вернувшись к машине, Сиплый нажал на клаксон и призывно помахал рукой обернувшимся на прорезавший тишину леса сигнал следопытам, ушедшим вперед уже метров на сто. Подошедшему первым Вове Большому он указал корявым пальцем на пляжик и с трудом выдавил:

— Следы. От кроссовок. И вот еще…

Водитель разжал кулак и Вова бережно, хоть и несколько брезгливо, взял с раскрытой ладони окурок сигареты с фильтром, внимательно его осмотрел и резюмировал:

— «Кэмел». «Кэмел» и кроссовки… Местные лапти травятся «Примой» и ходят в кирзе. Ну ты, Сиплый, молодец! Учись, пехота, — обратился он к двум понурившимся браткам. — А тебе, Сиплый, как вернемся — премия будет, лично Клещу скажу, конкретно.

Вернувшийся от станции через час, уже в сгущавшихся сумерках, второй джип встретил сидевший на обочине Лысый. Следуя за ним, «японка» свернула с трассы и, попрыгав метров пятнадцать с кочки на кочку, остановилась между деревьев, недалеко от весело рассыпающего снопы искр костерка. Бивень с несвойственным ему смущением отчитался в полном фиаско проведенных на станции поисков:

— Ну, на вечерних поездах были какие-то типа туристы, но все компании — больше пяти рыл, короче — не наши, в натуре. А на ночном паровозе если кто и приехал, так из местных валенков никто ничего не видел. Они тут в девять уже дрыхнут, как слоны, дыра — она и есть дыра, е-мое.

Вова Большой в ответ, напротив, поведал о частичном успехе своих изысканий. Частичном потому, что найдены были только следы преследуемых, но не они сами.

— А точно они? — сомневался на всякий случай Бивень. — А вдруг типа грибники какие-нибудь?

— Не гони, братан, какие еще грибники в июне? Это эти козлы, верняк. Мы тут и следы от палаток нашли.

— Ну и че нам это дает? Один хрен завтра по новой следы разыскивать.

— Не, ну ты пень, Бивень, в натуре. Мы ж теперь точно знаем, что эти фраера здесь, а не в каком-нибудь Волчехренске. И они впереди нас всего на несколько часов, понял? И прут пехом. Так что назавтра мы их упакуем, как цуциков, конкретно. Эх, если б не мотались полдня за этой «Техпомощью» долбаной…

Слабые попытки «пехоты» перебраться на ночлег в город Вова пресек железной рукой:

— Знаю я вас, тимуровцев. Водяры нажретесь — и ага. И где я вас завтра с утра искать буду, в каких бордельерах? Так что ночуем здесь, ночи нынче теплые… Все, амба горланить, в натуре. Доставай из машин одеяла — и спать. Подъем — с солнцем.

ГЛАВА 10

С утра Михайла поднял всех ни свет ни заря, едва ли не пинками выгоняя из теплых спальников в зябкий утренний туман, пластами висевший между стволов деревьев. На ночевку вчера встали поздно, когда уже совсем стемнело и двигаться дальше не представлялось возможным. Рядом не было ни ручья, ни озерца, ни иного водоема, поэтому ужинали всухомятку, запивая черствый хлеб и консервы сладким чаем из фляжек.

А сейчас Миша предложил и вовсе не завтракать:

— Кто есть хочет, что аж невмоготу — хлеба вон отрежьте и жуйте себе на ходу на здоровье. А как встретим какой-нибудь ручей — остановимся и поедим…

По иронии судьбы ближайший ручей встретили уже метров через двести. Вот ведь свинство какое, чуть-чуть вчера не дошли. Впрочем, закон подлости — он и в Африке закон подлости. И в тайге. Но останавливаться не стали — не резон. Найдется и другой ручей, Сибирь — это все же не Гоби и не Калахари, с природной водой особых проблем никогда не возникало…

И ручей вскорости действительно нашелся, причем такой, что мы потеряли часа полтора, через него переправляясь, поскольку был это вовсе даже и не ручей, а скорее речка с довольно-таки сильным течением и скользким каменистым дном. На другом берегу наконец-то скинули рюкзаки, развели на невысоком обрывчике, мысом вдававшемся в шумную воду, костер и приготовили горячее, а заодно высушили насквозь промокшую при переправе одежду и обувь.

Пока мокрые рубашки и джинсы, развешенные вокруг костра на воткнутых в землю ветках, исходили паром, Миша собрал военный совет и первое слово предоставил мне — для доклада о том, сколько мы километров прошли и сколько нам предстоит пройти еще, а так же для того, чтобы напомнить — зачем мы, собственно, идем. О-о-о! Миша, надо признать, политик изрядный! Вовремя напомнить о цели, особенно сразу после купания в ледяной воде и прочих мытарств, значит — вовремя подавить ростки уныния и сомнения. А если не сделать этого, то и возникают потом всякие эскапады наподобие «Да пошли вы все со своими идеями, а у меня тут баба на заимке живет, так я к ней, под теплый бок, а вы тут как знаете». Или того хуже: «Добейте, братцы, сил нету…». И в итоге подобных самоустранений от участия в общем процессе — триста спартанцев во главе с Леонидом гибнут у Фермопил, пока афиняне на своей Агоре сотрясают воздух гневными филиппиками и прочими изящными идиоматически-фразеологическими оборотами своей древнегреческой речи. И сами едва не попадают под власть тех же персов… Да мало ли еще примеров?!..

Приблизительно в таком ключе я закончил свою страстную речь и строго оглядел примолкшую аудиторию. Аудитория, жадно внимавшая, но, похоже, не понявшая и половины из моего заумного выступления, за исключением разве лишь культурного Болека, разразилась жидкими аплодисментами, переходящими в еще более жидкую овацию. М-да, генсека из меня точно не выйдет. Даже если брови отрастить…

Впрочем, главного хитрый Мишель при моей посильной помощи все же добился: глаза концессионеров заблестели, руки сжались в кулаки — в общем, будь на ребятах сейчас надеты штаны, они галопом бы сорвались с места, дабы одним достойным «Книги рекордов Гиннеса» марш-броском покрыть все отделяющее нас от вожделенной цели расстояние.

Я вежливо раскланялся и уступил трибуну Михаилу, который с ходу приступил к вопросам столь серьезным, что у меня сразу испарилось настроение гаерствовать. А говорил Миша о том, что когда мы вчера уснули, он долго беседовал с Сергеем о характерах крышевавших их с Игорем «синих», их привычках, манере общаться и вести дела. И оба они пришли к выводу, что эта братва, как, впрочем, и все их «коллеги», почуяв запах навара и вцепившись в него всеми своими зубастыми челюстями, от навара этого уже не откажется и челюстей своих не разожмет, как не разожмет их вцепившийся в намеченную жертву крысоподобный бультерьер, даже если его самого в это время будут грызть за лапы не менее зубастые конкуренты.

— Следовательно, мы должны дальнейшие свои действия корректировать с учетом того, что за нами уже идет «хвост», — закончил свою невеселую речь Миша.

— Если эта… уже не идет прямая охота, — мрачно добавил Сергей и сплюнул в пенившуюся под обрывчиком воду.

— Да, если уже не идет охота, — без раздумий согласился с ним Михаил и продолжил: — Тем более что они в этом деле уже через кровь переступили…

Миша посмотрел на Сергея.

— И мы, кстати, тоже…

Миша перевел взгляд на меня.

— Кроме этого, позавчера, на первой ночевке, я слышал, как по дороге в тайгу прогнали две машины…

— И я тоже слышал! — встрял я и тут же устыдился того, что выскочил с бездарной репликой и прервал говорящего.

— Вот и Ростик тоже слышал, — не обратил внимания на мою несдержанность Миша, — значит, не почудилось… А вчера, когда мы с тракта в лес свернули, снова две машины по нему прошли, но уже в обратном направлении. Это, я думаю, слышали все. Не скажу, что машины были те же самые, позавчерашние, но сам факт, знаете ли, настораживает. Особенно с учетом вышеизложенного. Тут глухомань, с чего бы это местным гонять туда-сюда, да еще парами…

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Лелек.

— Предлагаю? Ну, в общем, теперь мы будем заметать следы. Я понимаю, что мы — не шпионы и не имеем опыта спецподразделений, но ведь и наши противники — те еще могикане. Эти «быки» в городе-то название улицы прочесть не могут… И потом, в лесу у нас шансов куда как больше, чем у этого блатняка, который только честных «челноков» обирать умеет.

Миша, видимо, припомнил какие-то личные обиды, но быстро остыл и закончил, как обычно, почти без эмоций:

— Единственное, чего нам действительно стоит опасаться, это автодороги и села. Вот тут они нас, друзья мои, могут прищучить по полной программе, тут у них, с их колесами и «пушками», полный карт-бланш…

Около семи утра Вова Большой, вставший, как и положено хорошему командиру, раньше своего войска, растолкал храпящего на весь лес Бивня и велел ему разбудить остальных. Пока сонный помощник уныло бродил от одного скрючившегося под куцым одеялом тела к другому, пинал их ногами и покрывал ненормативной лексикой, Вова умылся ледяной водой из ручья, отряхнул от налипшей за ночь хвои куртку и предстал перед отчаянно зевающей бригадой бодрым, свежим и полным сил, словно вчера не мотался вместе со всеми по лесам, а валялся в шезлонге на залитом солнцем пляже какого-нибудь пятизвездночного отеля, попивая коктейли из высокого бокала и лениво разглядывая дефилирующих мимо доступных девиц…

Вова Большой еще в начальной школе твердо зазубрил простенький, в общем-то, тезис о том, что «пионер — всем ребятам пример» и всегда пытался неукоснительно ему следовать — с поправкой, разумеется, на изменившиеся жизненные обстоятельства. И не раз убеждался в абсолютной верности этого мудрого правила. И поэтому сегодняшнее, через силу, умывание работало на закрепление его авторитета не меньше, чем неукоснительное соблюдение «понятий» и прочей атрибутики непростого Вовиного образа жизни и ремесла. Он вполне справедливо полагал, что когда-нибудь вместо «Вова Большой» братва станет уважительно говорить о нем «Вова Железный» или еще как-то не менее круто, имея в виду при этом его характер и положение, а не одни лишь габариты…

Пока братва, матерясь и позевывая, готовила завтрак, он отозвал в сторонку своего зама по всем вопросам и определил с ним дальнейшую тактику и стратегию. Стратегия была проста, как удар веслом: поскольку преследуемые не встретились им на дороге, они, соответственно, где-то свернули в лес. Так вот: надо найти это место и догнать их, после чего, добыв недостающую Клещу информацию, оставить где-нибудь в лесу, где поглуше… Типа замочить?… Типа замочить. Не тащить же с собой, в натуре… Ага, у нас и места-то в тачках для них нету… Короче, все понятно? Ну и славненько…

А вот тактические решения генеральной стратегической задачи Бивню понравились уже существенно меньше… По плану Вовы ему, Бивню, с тремя подручными следовало идти пешком по следам лохов этих с…аных, благо они, искомые лохи, преследования не ожидают по общей своей лошиной дурости, а потому наверняка оставят за собой такую просеку, что по ней только ленивый не пройдет, а он, Бивень со товарищи, пройдет вразвалочку, как по проспекту Тухачевского в своем вотчинном областном центре. Сам же Вова с оставшимися тремя бойцами на обоих джипах отправится лохам наперерез, на тот случай, если Бивень и его команда по какой-либо причине просеку не узрят и лохов не догонят. Внедорожникам придется, конечно, сделать изрядный крюк, но делать нечего, так как единственный пригодный для движения автотранспорта мост через Тую находится в двухстах километрах западнее, но что такое для хорошей тачки четыреста верст? Ничего. Тьфу — и растереть. Так что он, Вова Большой, будет ждать его, Бивня, начиная с сегодняшнего вечера в Петрашевском — вот оно на карте. А если Бивень вдруг куда-то затеряется с оставленного лохами проспекта, то он, Вова, выловит этих козлов уже непосредственно в Петрашевском самостоятельно, потому что деваться им, фраерам несчастным, решившим позорно убежать от праведной мести «синих», все равно больше некуда… Но вообще-то он, Вова, свято уверен в хватке своего лучшего братана и будет ждать его с победой через три дня — видишь, тут до этого вшивого Петрашевского всего-то километров пятьдесят… И в целом он, Вова Большой, ему, Бивню, даже немного завидует: еще бы, он там будет гнить трое суток в какой-то дыре, где все равно даже баб-то нормальных нету, в натуре, а он, Бивень, будет в это время дышать свежим воздухом, неспешно прогуливаясь по радостным лесным тропинкам. А лохи что! Лохи на то и существуют, чтобы правильные пацаны им мозги вправляли… А по возвращении ему, Бивню, будет и почет, и слава, и немаленькая премия от Клеща…

Бивень мрачно слушал своего непосредственного начальника, кусал губы и думал, что поставленная перед ним задача вовсе не так легка и приятна, как пытается это изобразить хитрый Вова, и что переход по тайге займет уж никак не меньше дней пяти-шести, потому что пятьдесят километров по прямой, разделявшие, по мнению бригадира, их стоянку с селом Петрашевское, в оригинале представляют из себя путь как минимум вдвое больший, потому что ему, Бивню, не по карте топать придется, а по буеракам всяким… Е-мое! Столько пешком идти! Да он, Бивень, позабыл уже, когда он пешком больше сотни метров ходил — кто ж, спрашивается, ходит пешком, если тачка всегда наготове, садись и рули себе на здоровье… И насчет лохов Вова загнул, конечно. Какие же они лохи, если Фиксу и Лешего так уделали? Вот и Вова сам, говоря об этом, скулы сжал, аж желваки запрыгали. Тоже, видать, Фиксу вспомнил…

Но сказать всего этого вслух Бивень не мог, а потому выбрал из оставшихся четверых братков («водилы», понятное дело, не в счет) троих посообразительнее, а именно: Лысого, Кастета и Косого, оставив бестолкового после пикирования с балкона Самолета в распоряжении командира.

Отобранные в экспедицию «братки» распоряжению не удивились — надо так надо, и не в таких операциях участвовали — и молча уложили в спортивные сумки одеяла и продуктов побольше. У каждого был нож и пистолет с несколькими запасными обоймами и патронами россыпью, а бывший некогда лихим морским пехотинцем Кастет положил сверху, под «молнию» сумки, приобретенный по случаю у дезертира АКСУ и штук пять снаряженных магазинов — так, на всякий случай, поскольку серьезного сопротивления от лопушистых «челноков» никто, разумеется, не ожидал.

Километров через двадцать крутой поворот на запад уводил пыльную грунтовку дальше в тайгу. На повороте, возле приметно осыпанного ногами убегавших от братвы «туристов» невысокого песчаного вала, огораживающего дорогу от древесных стволов, медленно ехавшие «Тойоты» остановились. «Синие» гурьбой вылезли из салонов: одни, криво улыбающиеся и бодрящиеся — чтобы перешагнуть через песчаный вал и исчезнуть в тайге, другие — чтобы проводить их добрым напутствием и умчаться на запад, к мосту через Тую…

Лелек с Сергеем лежавшей у Лелека в рюкзаке складной лопаткой аккуратно разгребли слой опавшей хвои и, вырыв, неглубокую ямку, переложили в нее все догоревшие уголья из костра, после чего засыпали ямку землей, а сверху снова присыпали хвоей. Точно так же поступили и с местом, где располагался сам костер, так что теперь ни что не говорило о том, что на этом мыске над быстрой речушкой был чей-то бивак.

От места стоянки мы отправились прямо на восток, а часа через три, то есть приблизительно через десяток километров, под прямым углом повернули на юг. Шедший в арьергарде Лелек бдительно следил, чтобы никто не обломил случайно приметную ветку и не бросал на открытых местах окурки.

Еще через два с небольшим часа ставшего уже привычным размеренного шага вышли на берег широкого, но мелкого ручья. До наступления темноты еще оставалось некоторое время и, в принципе, вполне можно было пройти два-три километра, но мы, вспомнив вторую ночевку и ужин всухомятку, единогласно решили остаться у воды.

Проблема ярких тентов разрешилась сама собой: капрон, из которого они были сшиты, с обратной стороны был серебристо-серого цвета, так что тенты просто стали натягивать изнанкой вверх. Серый цвет в лесу, конечно, не камуфляж, но шагов с двадцати, да еще в сумерках, да если набросать сверху хвои и мелких веточек, палатку было уже не различить. А уж ночью — тем более…

Четверо «братков» из известной на всю страну группировки «синих» одного из крупнейших областных центров Сибири стояли на берегу широкого быстрого потока. Изрядно истоптанный берег совершенно ясно говорил о том, что «туристы», за которыми отправил охотников Клещ, переходили реку именно здесь. Стало быть, и они тоже смогут ее преодолеть.

Но — не сегодня. Сегодня они сделали длинный путь пешком и вполне заслужили отдых и сон, о чем трое бойцов так и заявили своему теперешнему командиру. Возможно, Вова Большой сумел бы «быков» обуздать и заставить с ходу форсировать водную преграду, но у недавно выбившегося в небольшие начальники Бивня необходимого авторитета еще не было.

Сам небольшой начальник, впрочем, на немедленной переправе тоже не только не настаивал, но и, напротив, идею отдыха всячески поддерживал, ибо устал не менее своих подчиненных, да и начальником стал не так давно, а потому психологически склонен был скорее поддерживать мнения рядового звена, чем требования высшего. Тем более что в его сумке ласково и уютно побулькивали три прикупленные вчера вечером на Узловой литровые бутылки водки «Партизанская», на этикетке которой красовался суровый, похожий на деда Мазая бородатый мужик в мохнатой папахе с красной ленточкой и охотничьей двустволкой, причем двустволка была почему-то снабжена оптическим прицелом. Одну из этих снайперских бутылок Бивень и явил на свет божий под одобрительные возгласы донельзя обрадованных сим подарком судьбы «быков», немедленно ставших на нового командира взирать вполне уважительно и даже где-то благоговейно…

Между двумя лагерями по прямой было около двенадцати километров.

Сегодняшнее утро отличалось от вчерашнего так же, как отличаются разрекламированные курорты солнечной Испании от норвежских фьордов. За ночь наползли откуда-то низкие серые тучи, заморосил нудный холодный дождь, хвойный покров под ногами мгновенно набух влагой и при ходьбе издавал противные чавкающие звуки. Под этой льющей сверху и брызжущей снизу водой мы завтракали и уничтожали следы своего пребывания на очередной стоянке.

Оставив после себя стерильно-девственную полянку, переправились через ручей, осторожно переступая по острым камням, а на противоположном берегу, как и вчера, резко повернули на восток. Через два с половиной часа, когда брезентовые штормовки набухли водой, а из кроссовок выплескивали при каждом шаге грязноватые холодные фонтанчики, Миша, сверившись с азимутом, повернул правее, на юго-восток. Еще часа через три, когда разъезжавшиеся на мокрой земле ноги уже плохо держали и когда все по несколько раз упали на вездесущих горках и глинистых склонах многочисленных оврагов, перемазавшись с головы до пят, наш «великий кормчий» повернул еще правее, строго на юг.

Таким образом, от разработанного нами дома, на теплой уютной кухне под сытое урчание забитого пивом холодильника, первоначального маршрута движения мы отклонились на восток километров на десять, в целом продолжая выдерживать при этом прежнее направление. Это несло один существенный минус: вместо того, чтобы переправляться через Тую в месте слияния двух потоков, нам предстояло совершить две переправы последовательно. Но был и не менее существенный плюс: если «синие» вызнали у Игоря наши планы и действительно нас преследовали, они должны были искать нас там, где нас уже быть не могло. Представив себе, как вытянутся их рожи, когда они не найдут не только нас, но даже наших следов, я рассмеялся и, поймав недоумевающий взгляд Михаила, объяснил ему причину своего неожиданного веселья. Миша, однако, веселиться не стал, а только хмыкнул на манер красноармейца Сухова: «Эт-точно!», повернулся к Лелеку и продолжил невольно прерванное мной обсуждение возможных вариантов переправы.

Небо, затянутое угрюмыми обложными тучами, продолжало щедро поливать нас дробными каплями нудного дождя. Струйки холодной воды текли из-под промокшего капюшона за воротник, заставляя тело дрожать от озноба и покрываться «гусиной кожей». Но все когда-нибудь кончается — кончился и этот изматывающий промозглый день.

Мы стояли на высоком берегу Верхней Туи. Река, разумеется, превосходила количеством и напором воды все форсированные нами до сих пор ручьи и речушки, но в этом месте была еще не широкой и не бурной. Это уже потом, в десятке километров ниже по течению, после слияния с Нижней Туей, водный поток превращался в действительно опасную и трудно преодолимую преграду, чтобы много позже, еще через две сотни километров, после Сурухарского каньона, вобрать в себя силу многочисленных притоков и стать смертельно опасным благодаря труднопроходимым порогам и просто-таки дикой скорости течения…

Сумерки, наступившие сегодня гораздо раньше обычного, застали нас сидящими впятером во вместительной палатке Лелека. Друзья-походники каким-то чудом умудрились под этим дождем развести огонь, благодаря чему мы избавлены были от необходимости давиться сухим пайком. К тому же Миша выдал каждому по пятьдесят грамм медицинского спирта из пузатой армейской фляжки — сугубо в лечебных целях, сказал он, не хватало только кому-нибудь сейчас заболеть, — так что ко сну мы отходили в настроении благодушном и, я бы даже сказал, умиротворенном. Завтра нас ожидал нелегкий денек, но завтра будет завтра…

Все четверо сидели, нахохлившись, словно вялые городские воробьи, под здоровенным куском прозрачного полиэтилена, предусмотрительно захваченным из багажника второго джипа Лысым. Сверху нещадно лило. Подложенные снизу на камни для тепла байковые одеяла промокли насквозь. Костер развести не удалось.

Все четверо уныло ковыряли ножами жилистое мясо в жестянках с иероглифами и перемалывали зубами черствый провинциальный хлеб неопределяемого цвета и консистенции. Вдобавок ко всем прочим несчастьям вчерашняя «Партизанская» произвела на луженые бандитские желудки совершенно убойное воздействие — она и «Партизанской»-то называлась, судя по всему, исключительно по той причине, что разила наповал не хуже пулемета.

Всем четверым было мокро, холодно и мерзко. Вставать и выходить в дождь из-под худо-бедно защищающего от него тента не хотелось категорически. Но оставаться в глухом напитанном водой ельнике, в десятках километров от тепла, баб и горячей еды подо что-нибудь не убивающее наповал на манер давешней водки, хотелось еще меньше.

Бивень раскурил подмокшую сигаретку и представил, как возвращаются они не солоно хлебавши пред светлые Вовины очи и как начинает Вова их спрашивать, как же это они, дескать, такие крутые, а лохи паршивые от них уйти умудрились, а? И трое его, Бивня, соратников наперебой начинают излагать, как сидели они под полиэтиленом, потому что он, Бивень, не дал вовремя команду встать и пойти. А излагать, подлецы, будут стопроцентно, и не по злобе, а просто чтобы свои задницы прикрыть… Медаль командирства показывала оборотную сторону.

Бивень вылез под противные струйки дождя и, поеживаясь, принялся заталкивать в промокшую спортивную сумку одеяло, ставшее от впитавшейся влаги втрое тяжелее, чем обычно. Подчиненные с интересом наблюдали за начальником. Застегнув «молнию», Бивень резко выдохнул, словно стопку собирался опрокинуть, и, задержав дыхание, шагнул в воду. Почти сразу у берега было по колено, ледяная вода залилась в высокие армейские ботинки и обожгла холодом икры. Торопясь, высоко вскидывая колени, балансируя растопыренными руками и ежесекундно оскальзываясь на гладких окатышах, бригадир перебежал на другую сторону потока и заорал дурным голосом наблюдавшим за ним из-под тента браткам:

— Давайте быстрее, мать-вашу-и-не-вашу, тут мелко! Делов-то, в натуре, на три секунды, а они расселись, как телки в бане! — а сам, лязгая зубами, торопливо свинчивал скрюченными пальцами желтую пробку с горлышка второй бутылки зловредного напитка.

Увидев, чем занимается их командир, «быки» засуетились, резво вскочили с насиженных мест, побросали в сумки нехитрые пожитки и приготовились последовать примеру вожака. Первым в ледяные струи смело сиганул Кастет, прозванный так за великую любовь к одноименному холодному оружию, а так же за завидное умение данным оружием пользоваться. В несколько гигантских прыжков он форсировал разлившийся ручей и, приняв у командира надпитую бутылку, надолго присосался к горлышку.

К этому моменту Лысый успешно достиг уже середины потока, но здесь из под скользкой подошвы вывернулся коварный голыш и браток, взмахнув руками с зажатыми в них сумкой и полиэтиленом, неловко рухнул на бок, погрузившись в воду по плечи. Кое-как встав на ноги и с трудом удерживая равновесие, он выбрался, наконец, на берег и жадно вырвал из цепких лап Кастета вожделенную бутылку.

Один только Косой, на организм которого вчерашняя, не такая уж и большая, доза местного спиртного произвела почему-то самое разрушительное воздействие, маялся на покинутом братвой берегу, мучимый страшными резями в животе и раздираемый на части двумя взаимоисключающими желаниями, а именно: то ли немедленно освободить свой брыкающийся многострадальный кишечник от остатков партизанской сивухи, то ли все же бежать на ту сторону, чтобы немедленно согреться оставленной ему «корешами» порцией. Вполне возможно, Косой еще долго продолжал бы метаться по прибрежным камням, как Буриданов осел, но необычайно настойчиво взревевшее нутро внезапно самостоятельно сделало за хозяина выбор в пользу первого варианта…

Такого с «синим», пожалуй, не приключалось со времен детского сада. Представив, какую «кликуху» ему навесят соратники по борьбе с законом, если узнают о постигшей его каверзе, Косой, прямо-таки взвыв от бессильной злобы, схватил сумку, в которой лежала кроме всего прочего кое-какая запасная одежда, и споро побежал за темную линию мокрых елей. Он хотел крикнуть, что через минуту вернется, но от новой острой рези в совершенно взбесившемся желудке дыхание сперло и горло издало только слабый жалобный писк. Тогда браток, продолжая продираться сквозь тяжелые хвойные лапы, взмахнул рукой и исчез из поля зрения своих «корешей», с удивлением взиравших на его странные телодвижения.

— Не понял, чего это он, а? — оторопело поинтересовался оторвавшийся, наконец, от горлышка закашлявшийся Лысый, зябко переступая с ноги на ногу и поеживаясь.

— Эй! Косой! Косо-о-ой! — закричал Кастет, приложив согнутую раструбом правую ладонь ко рту, а потом — к повернутому в сторону противоположного берега уху.

Противоположный берег молчал.

Потоптавшись в нерешительности минут пять, в течение которых Бивень тихо ругался сквозь зубы, а Кастет продолжал тщетно взывать к исчезнувшему за пеленой дождя Косому, оставшаяся троица, наконец, осознала, что всем им придется опять переправляться через вздувшийся от дождя поток, а потом — страшно подумать — снова возвращаться на левый берег.

Бросив сумки на прибрежную гальку, но прихватив, по привычке не доверять непонятному, пистолеты, все трое, громко матеря невесть куда подевавшегося Косого, спешно перебрались на недавно покинутый берег, причем Лысый снова оступился и на сей раз нырнул в хмурые серые волны уже с головой…

Они искали пропавшего «братка» часа полтора. И не нашли. Никого и ничего. Не нашли ни его самого, ни его сумки, ни, что было уж совсем странным, даже каких-либо следов и зацепок, которые могли бы поведать, куда исчез их соратник.

В конце концов Бивень все понял: Косой их просто-напросто предал. «Кинул», как последний фраер, и, испугавшись непогоды и трудностей дальнейшего пути по тайге, сбежал. Дезертировал. Позорно, малодушно и подло.

Бригадир неистовствовал минут пятнадцать, всячески понося скотину-беглеца и красочно рисуя картины возмездия, которое непременно постигнет того, лишь только он, Бивень, вернется в родной город. Он в ярости расстрелял целую обойму в широченный узловатый ствол огромного, расщепленного сверху ударом молнии древнего дерева, а когда боек несколько раз ударил вхолостую, обессилено замолчал. Притихший Кастет осторожно вынул разряженный пистолет из безвольно дрожащей кисти командира, Лысый подошел с другой стороны — и так, мягко поддерживая Бивня с обеих сторон, они пошли обратно, на каменистый берег ледяного ручья, грозно обещая бригадиру такое сотворить с иудой-Косым, что тот, если бы мог их слышать, немедля ни секунды удавился бы от жалости к себе.

Но Косой слышать их угроз уже, увы, никак не мог. Тело его, засунутое вместе с промокшей спортивной сумкой в полый ствол убитого молнией исполинского старого дерева в неестественной и неприемлемой для живого человека позе, уже медленно остывало и во впадинах скошенных к носу застывших в немом изумлении глаз продолжавшие методично падать с неба крупные капли собирались в маленькие прозрачные лужицы…

ГЛАВА 11

Верхнюю Тую, даже слегка поднявшуюся от дождей, можно было преодолеть вброд. Этим мы и занялись сразу же после подъема. Утро стояло солнечное и радостное, вчерашние темно-свинцовые облака унесло легким ветром, земля парила и с непросохших ветвей изредка срывались за шиворот холодные капли. Завтракать решили уже на том берегу, все равно пришлось бы сушить мокрые вещи.

Шедший первым Болек обвязал себя концом двадцатиметрового тяжелого репшнура и, страхуемый Сергеем и Лелеком, вошел в поток, подергивая от холода плечами. Двигался он медленно, перед каждым новым шагом тщательно ощупывая ногой каменистое дно. Миновав две трети пути, он все же поскользнулся и проплыл несколько метров, барахтаясь и силясь встать на ноги. Наконец ему это удалось и еще минут через пять пловец, насквозь промокший, наглотавшийся воды и слегка прихрамывающий на обе ноги, выкарабкался на противоположный берег. Поднявшись выше по течению к торчащему из прибрежного базальта прямо напротив нас толстому — обхвата полтора — замшелому комлю, он обвязал вокруг него промокшую веревку и, подергав ее, махнул рукой. Тогда Лелек, в свою очередь, обмотал второй конец репшнура за одно из росших на нашем берегу деревьев. Веревка натянулась над водным потоком как струна на высоте около метра.

— Это, конечно, не мост, но перебираться будет существенно легче, — прокомментировал свои действия Лелек. — И не забывайте главное: если течение с ног собьет и потащит — не выпускать шнура из рук. Лучше, если тяжело будет, рюкзак скинуть.

Первым, перебирая руками по прогибающемуся тросу, на другой берег перешел Сергей и, сбросив там свой рюкзак, вернулся обратно за увесистым баулом Болека. Тот, в свою очередь, уже развел небольшой костерок и, развесив возле огня штаны и футболку, стоял в одних плавках у кромки воды, готовясь в случае необходимости прийти на помощь. Сергей сделал второй рейс, после чего за изрядно промокший и от того несколько растянувшийся трос взялся я.

Наблюдая за тем, как ловко и без видимых усилий Сергей уже дважды сходил туда и обратно, я самонадеянно решил, что переправа таким способом совершенно не трудна — перебирай только посноровистее руками по шнуру, а ногами по дну. Однако уже метра через два стало понятно, как сильно я заблуждался. Руки, с напряжением хватавшиеся за веревку, моментально онемели, а подлые донные голыши так и норовили выскользнуть из-под ног. В итоге, не дойдя метров трех до противоположного берега, я все же поскользнулся и, выпустив трос из правой руки, с головой погрузился в ледяную воду. Пока я сучил ногами, захлебываясь пеной и судорожно пытаясь растопыренной пятерней нашарить спасительную веревку, Болек как был, в одних плавках, прыгнул в реку, в мгновение ока очутился рядом и, выдернув меня за капюшон штормовки из потока, помог утвердиться на подгибающихся ногах.

Спешно переодевшись и обсыхая у костерка, я с грустью думал о том, что из всех нас почему-то именно я оказался самым неподготовленным к трудностям экспедиции. Это было естественно, потому что к спорту я приобщался в основном посредством просмотра изредка по телевизору волейбольных и хоккейных матчей, а футбол, в отличие от подавляющего большинства населения планеты, с детства не любил. И даже слабое подобие зарядки исполнял в последний раз еще в рядах доблестных защитников социалистического отечества, да и то лишь на первом году службы… Но все равно я чувствовал себя балластом, без которого группа передвигалась бы раза в два быстрее. Впрочем, никто из спутников меня ни в чем не упрекнул и, к их чести, похоже, даже не думал обо мне как о досадливой помехе.

Третьим переправился Мишель, тоже дважды, потому что ему пришлось кроме своего переносить рюкзак Лелека. При повторном проходе наш командир тоже поскользнулся, но, в отличие от меня, растяпы, трос не выпустил и на ногах удержался, так что стоящим на страховке вылавливать его не пришлось.

Оставшийся в одиночестве Лелек отвязал конец репшнура от дерева, затянул его вокруг талии и вошел в воду. Двигался он, как и Болек, медленно и осторожно, наклоняя корпус под углом к течению, приседая и балансируя руками. Мы с Мишей держали страхующую веревку и по мере приближения Лелека к левому берегу выбирали ее на себя, а Сергей с Болеком прошли в это время немного ниже по течению, чтобы помочь, если он оступится и его понесет вниз.

Все, однако, обошлось вполне благополучно. Часа через полтора мы, обсохнув, основательно подкрепившись и по привычке уничтожив следы своего здесь пребывания, двинулись на юг. Там, через несколько километров сплошного бурелома, нас ожидала очередная водная преграда, гораздо более трудная и опасная, как сообщил нам Лелек, почерпнувший эти сведения в библиотеке городского турклуба.

По дороге, на коротких привалах, надо мной незлобиво подтрунивали, называя то Сальниковым, то моржом-любителем… Нет, Славик, ты все же объясни массам, зачем ты дайвингом там занялся? Пиратских галионов в Туе вроде как отродясь не водилось, — приставал ко мне герой переправы Болек… Зачем, зачем… употел я за вами, лосями здоровыми, бегать, а придворный должен быть чист и благоухать, — процитировал я… Так, перешучиваясь на перекурах и молча продираясь сквозь колючий валежник и бревенчатые засеки, мы и добрались до берега Нижней Туи.

То, что предстало перед нашими глазами, превзошло самые худшие Лелековы прогнозы…

Утром не было не только дождя, но даже и облаков, небо сияло синевой, углубился зеленый цвет омытой листвы, пели вразнобой какие-то невидимые в спутанных зарослях пичуги, и весь мерзкий вчерашний день казался бы злым мороком, сиди у костра все четверо. Но Косого не было, а посему душевный настрой у трех оставшихся бандюганов был далеким от радужного и заметно диссонировал с окружающим их благолепием.

Вчера на поиски затерявшегося Косого было впустую истрачено слишком много времени, а потому сегодня им предстояло пройти максимально большее расстояние — без еды и, по возможности, без привалов, о чем угрюмый Бивень и оповестил личный состав злым и непререкаемым тоном. Изображать из себя добренького дядю и дальше он более не был намерен, хватит, хорошего понемногу, уже расслабился один раз… Как же, братва ведь, не кто-нибудь, свои, кореша, туды их растуды… И пожалуйста — тут же дезертир объявился. Нет, в демократию пусть Президент играет, а он, Бивень, будет всех держать в ежовых рукавицах…

Шли споро. Остановились только один раз: Лысый с непривычки сбил ноги и пока соратники, сидя на сумках, перекуривали, один — злясь на непредвиденную задержку, другой — откровенно ей радуясь, торопливо бинтовал прохудившиеся мозоли длинными лентами пластыря.

После перекура взять прежний темп долго не могли, так как несчастный Лысый, сцепивший зубы и добросовестно ковылявший за коллегами, все же заметно прихрамывал на обе нижние конечности и отставал.

Выручило то, что по пути попалась старая просека. Видимо, когда-то здесь проходила дорога, а может быть, собирались тянуть куда-то линию электропередачи, да передумали, или денег после Перестройки, как водится, стало вдруг не хватать — вот и начала просека зарастать подлеском за ненадобностью… Километров пять шли по ней, радуясь отсутствию надоевших оврагов и особенно утомительных в преодолении древесных завалов, которых в дебрях было — хоть отбавляй, все же не городской Парк Культуры и Отдыха имени Фадеева с причесанными, заваленными окурками газонами и пестрыми пивными ларьками (именуемый в народе не иначе как «Парк Культуры имени Отдыха Фадеева», ибо знаменитый бывший секретарь Союза Писателей знаменитого бывшего Союза ССР именно в этом парке, согласно бытующим в массах преданиям, обдумывал «Разгром» и даже, сидя на травке, кропал в мятом блокноте тезисы к «Метелице»)…

Покрыв к двум пополудни километров восемнадцать, компания вышла, наконец, на берег Туи. Здесь река, бравшая начало, наподобие Нила, из двух истоков и сливавшаяся в единое русло чуть выше по течению, была уже достаточно многоводной и достигала в ширину метров пятнадцати-двадцати. Прозрачный водный поток, заключенный на этом участке в достаточно пологие берега, был относительно слабым, но все же не настолько, чтобы реку можно было форсировать вброд или вплавь, без подручных плавсредств.

В очередной раз впавшая в легкое уныние команда стала озираться по сторонам, словно надеясь при помощи какого-либо волшебства перенестись на ту сторону. И Фортуна, повернувшаяся вчера к бойцам непонятно уж какого фронта своей самой неприглядной деталью, сегодня решила сжалиться над горемыками.

— Бивень, глянь! Туристы, гадом буду! — радостно возопил вдруг Кастет, пританцовывая от возбуждения и тыча пальцем куда-то ниже по течению.

Бивень присмотрелся — и точно, приблизительно в километре от них взгляд уловил яркие пятна явно не природного происхождения.

— Палатки, братва! — продолжал восторженно голосить отличавшийся остротой зрения Кастет, словно не походные жилища узрел, а, по меньшей мере, искрящийся самоцветами ажурный дворец из сказок Шехерезады.

— Да ну, че им тут делать-то, в натуре? Туристы, они на Канары летают, — засомневался подслеповатый Лысый, присев на камень и бережно поглаживая свои искровавленные пятки.

— Пенек ты, Лысенький, — авторитетно ответствовал ему Бивень, сам ничего не знавший, но запомнивший кое-что из того, о чем говорил ему образованный Вова. — Туристы разные бывают. Это как на зоне, туда-ее-растуда: для ментов — все осужденные, а как на деле — сам знаешь. Так что эти — тоже, только у них на Канары бабок не хватает, ну, они конкретно тут и шарятся. — И добавил после паузы, конкретизируя: — На лодках. Шеи ломают.

— Гы-гы-гы, — радостно заржал Кастет, — не, старшой, на лодках — это в парке Фадеева, а здесь на этих… как их… на байдарках, во! — победно закончил тираду бывший бравых морпех, явно гордясь своими разносторонними познаниями.

В километре от выбравшейся из тайги поисковой группы действительно располагался пестрый палаточный город. Реку в этом месте с обеих сторон сжимали невысокие скальные выступы, течение ускорялось, а в изобилии разбросанные по руслу валуны образовывали порог, фигурировавший во всех описаниях под названием «Лавочки». За многие тысячелетия в окружавших теснину скалах вода намыла причудливые горизонтальные полки, на которых действительно можно было достаточно вольготно сидеть — за них-то порог и получил свое название. Обычно с этого места стартовали группы туристов-водников, желающих пройти всю Тую. С Узловой они на нанятых специально для этой цели грузовичках проезжали часть пути и, выгрузившись, еще три-четыре дня шли сюда пешком, так как никакие проезжие дороги до этих отдаленных местностей не доходили, а ближайшим местом, где трасса примыкала вплотную к реке и даже пересекала ее по единственному на всю округу мосту, был печально знаменитый своим неистовым нравом Сурухарский каньон. После него, от моста, обычно начинали сплав туристические группы, не имевшие в достатке времени или опыта для прохождения всего сплавного маршрута.

Палаточный лагерь был не маленьким, ибо Туя являлась речкой, в узких кругах широко известной, и группы водников приезжали сюда за адреналином не только из близлежащих сибирских городов, но даже из Москвы и Питера, а пару раз и вовсе занесло каких-то иноземцев из любителей экстремальной экзотики. Фирменное снаряжение оных, включая ярко-оранжевые надувные плоты, вызывало у людей знающих лишь саркастическую усмешку, надо сказать — вполне оправданную, ибо помпезные «рафты» кичливых антиподов на порядок уступали самодельным плавсредствам бородатых отечественным пилигримов. По всем показателям. Не говоря уж о мастерстве и опыте.

Вошедших в лагерь гостей встретили безо всякой опаски. Напротив, пригласили к костру и даже угостили горячим наваристым супчиком. Познания Кастета, по правде сказать, оказались вовсе не такими глубокими, как он наивно полагал, ибо байдарки во всем городке не было ни единой — не та была река, чтобы по ней на байдарке ходить, — поэтому насытившихся и ставших от этого вполне благодушными визитеров без долгих расспросов — надо людям, так почему бы и не помочь? — переправили на левый берег на огромном ярком желто-красном катамаране с кокетливой надписью «In vina veritas» на носу правого баллона.

— Слышь, братан, не скажешь, как бы нам половчее до Петрашевского добраться? — обратился Бивень к дородному бородатому дядьке в синей хоккейной каске, сидевшему верхом на баллоне рядом с непонятной надписью.

— Легко! — ответствовал бородатый, судя по характерному выражению — москвич. — Пройдете перпендикулярно руслу километров пятнадцать, там будет ручей, он потом в Тую впадает, а там идет наискось, вот так, — дядька рукой показал, как именно, — в общем, мимо не пройдете. А от него до этого вашего Петрашевского меньше дня пути на юго-восток. Только у ручья вам лучше заночевать, а то по ночи заблудитесь. И азимут возьмите, не то налево поведет, аккурат к Нижней Туе выйдете… — и, попрощавшись, он с напарником погнал катамаран сильными гребками обратно на правый берег.

— Слышь, Бивень, че он гнал-то, в натуре? — спросил вожака Лысый, изрядно ошарашенный обстоятельной речью дядьки в каске. — Я ни в че не въехал. Куда от русла-то идти, е-мое? Преп… перд… ну, блин, не русский какой-то!

— Это, братан, значит, спиной к реке — и вперед, вперед, все время по прямой, — ответил за Бивня Кастет. Видимо, в Советской Армии его обучили не только «салабонов» гонять и, стоя на посту и заслышав лай караульной собаки, дублировать ее голосом, но так же и многим действительно полезным вещам.

— А че потом взять-то надо? — продолжал допытываться настырный «бык».

— Азимут… Не въехал? Ну, направление надо взять, понял?

— Ну, понял. Так бы и базарил, конкретно, — Лысый поскреб под мышкой и после долгого раздумья добавил: — Не, точно не русский…

К наступлению темноты братва выбралась, наконец, на поляну, через которую протекал обещанный бородатым ручей.

— Ну че, бригадир, как мыслишь: в Петрашевское это гребаное пойдем или дальше козлов этих искать будем?

Кастет, устало развалившийся на сухой мягкой хвое, подсунув под голову похудевшую сумку, вопросительно смотрел на командира, а Лысый, закуривавший мятую сырую сигарету, поднял глаза, в которых явственно читался тот же вопрос.

— Где ж их теперь найдешь, е-мое, — задумчиво ответствовал глава группы, — мы и сами-то черт знает где очутились, в натуре… Не, братва, мы уж завтра как встанем, так напрямик в эту деревню почапаем. Пусть теперь Вова сам по тайге лазит, если хочет, конкретно. А мы в баньке париться будем. А то, блин, совсем там разжирели небось за три-то дня, в натуре. Совсем, блин, мышей не ловят… А может, наши уже лохов этих и повязали…

Мы стояли на высоком — метров десять — обрыве и с тоской взирали на бурлящий под нашими ногами поток. Переплыть его со страховкой было, в принципе, можно, но вот как спуститься по строго вертикальной скале к воде? И как потом подняться на точно такие же скалы противоположного берега? Альпинистскими навыками никто из нас не обладал, даже опытные Лелек с Болеком признали себя абсолютными профанами. А если бы и обладал — что ж он, один бы дальше пошел, бросив остальных вести первобытный образ жизни в этом междуречье?

Как ни странно, выход из сложившегося положения нашел именно я. Стоял, стоял себе на берегу, да и вспомнил прочитанную еще в далеком детстве книгу сэра Артура Конан-Дойла о похождениях громогласного профессора Челленджера со товарищи (не путать с американским шаттлом) в Затерянном мире. Там герои, оказавшиеся в аналогичной ситуации, срубили… или спилили? Уже не помню… огромное дерево и по нему, как по мосту, перебрались на неприступное высокое плато.

Я тут же поделился своими соображениями с зачарованно глядящей на дикий разгул водной стихии компанией.

— Ну, это в книжке… — протянул Михаил. — Хотя попробовать, конечно, стоит. Собственно говоря, выхода у нас все равно другого нет.

Деревьев необходимой высоты на обрыве росло предостаточно. Мы наметили наиболее нам подходящее, Лелек вытащил из рюкзака пилу, напоминавшую больше велосипедную цепь с зубьями, и они с Сергеем принялись за дело. Через некоторое время мы с Мишей их подменили. Потом пилили Сергей с Болеком, а Лелек координировал их действия, так как процесс, поначалу казавшийся бесконечным, все же подходил к успешному завершению.

— Достаточно! — скомандовал внимательно наблюдавший за работой пильщиков Лелек. — А теперь — разом! Только осторожнее, прыгать будет! — и уперся руками в уже слегка накренившийся в сторону потока шершавый смолистый ствол.

Кто или что будет прыгать, я не понял, а спросить не успел, потому что прочно, казалось, обосновавшееся на уступе дерево, слегка затрещав, подалось вдруг под нашими общими усилиями и, набирая скорость, стало заваливаться.

— Назад! — заорал истошным голосом Михаил и я, не успев ни удивиться, ни испугаться, машинально отскочил метра на два. То же самое незамедлительно исполнили и все остальные.

Длинный могучий ствол, взметнув тучу песка и пыли, прочертил кроной дугу, гулко ударился о камень правого берега, подпрыгнул, ударился снова, уже тише, и вдруг со страшным треском разломился на две неравные части. Оставшийся на нашем берегу необхватный комель резко задрался вверх и исчез в провале. Лишь теперь я понял, что имел в виду Лелек, говоря: «прыгать будет», а когда понял, покрылся холодным потом, представив, что непременно случилось бы с нами всеми, не отпрыгни мы по Мишиной команде.

Заглянули с обрыва вниз — исполинские обломки лежали поперек реки и разъяренная вода переливала через почерневшие лапы белопенным буруном.

— Еще елок пятьдесят свалим — будет плотина. По ней и переберемся, — мрачно пошутил Болек.

— Суховатое было, зараза, — зло сплюнул под ноги запарившийся Сергей. — Надо нам эта… какую-нибудь дровину посвежее валить, чтобы не треснула.

— М-да… Делать нечего, друзья мои, — вздохнул Миша. — Лелек, где пила?…

Следующая попытка оказалась более удачной. Ствол рухнувшей ели удар о скалы выдержал достойно и ломаться не стал. По образовавшемуся вполне приличному мосту мы и перебрались, наконец, на другой берег, спотыкаясь о многочисленные ветви, которые, казалось, сами лезли под ноги, так и норовя сбросить непрошеного гостя в ревущий провал, и ежесекундно хватаясь за них, как за перила, исколотыми хвоей руками.

Перекурили. Миша наметил маршрут дальнейшего движения — километров двенадцать на юг, до обозначенного на карте и шедшего параллельно Нижней Туе ручья. Там — ночевка, так как, во-первых, вымотались все за сегодняшний богатый событиями день чрезвычайно, а во-вторых, идти от ручья до Петрашевского ночью было бы чистой воды безумием. Тем более что небольшое в масштабах карты расстояние — километров двадцать пять — на деле дай бог за полный ходовой день одолеть. Мы это уже многократно успели испробовать на своих собственных шкурах, а потому прекрасно знали, как сильно отличается то, что изображено на карте, от того, по чему шлепают усталые ноги в разбитых кроссовках…

— Кастет, ты куда собрался? — приподнявшись на локте, сонно спросил заслышавший неясный шорох Лысый возившегося у своей сумки братка.

— Куда, куда… Отлить, куда ж еще… — тихо отозвался тот. — Чаю вечером перепил, вот гидробудильник и зовет в кусты. Не под себя же.

— А автомат на фига берешь? — настойчиво продолжал допытываться наголо бритый «бык», зевая с риском вывернуть челюсть.

— А я темноту не люблю. С детства. Понял?

Кастет извлек, наконец, из сумки зацепившийся за что-то АКСУ, повесил его на широченное плечо и закончил, понизив голос, чтобы ненароком не разбудить заворочавшегося во сне Бивня:

— А от этого с…аного чая, мать его так, я скоро гнедой стану, как пигмей. И хавки нормальной кишки требуют, мы от тушенки этой китайской через два дня мычать начнем. И бодаться. Гадом буду, я тогда Вову вмокрую забодаю… — и браток широко осклабился, представив, видимо, эту во всех отношениях привлекательную картину.

— Ничего, брателла, чуть-чуть потерпеть осталось, — успокоительно отозвался мирный по случаю сонного состояния Лысый, смеживая веки и откидываясь обратно на одеяло, — завтра в селе этом конкретно оторвемся. Имеем право, в натуре…

Он в очередной раз сладко зевнул, завозился, устраиваясь поудобнее под своим затертым байковым одеялом. Кастет хохотнул:

— Что оторвемся — это уж точно. Всем чертям тошно станет. Я после такой прогулки гулять неделю буду, и никакой Вова меня на работу не сдернет…

Последние слова он, впрочем, произнес уже в пустоту, потому что Бивень так и не проснулся, а пригревшийся, наконец, под одеялом Лысый снова размеренно засвистел носом. Кастет развернулся и растворился в густом подлеске.

Вполне захолустная деревенька Дурновка вместо оного не слишком благозвучного названия получила новое в середине двадцатых годов — в честь одного малоизвестного деятеля из революционной организации господина Петрашевского. Оный деятель некогда отбывал в Дурновке пару лет ссылки — что ни говори, а при царе-батюшке к карбонариям и прочим всевозможным возмутителям спокойствия относились не в пример мягче, чем они сами относились к своим же соратникам и товарищам по борьбе, эмиграции и последним решительным боям. Фамилия самого неинтересного Истории деятеля деревенскому активисту Игнашке-комсомольцу показалась слишком уж дворянской и, стало быть, недостойной слуха потомственного пролетария, а посему он легко добился у равнодушного, занятого исключительно подковерной борьбой и прочими интригами областного партийного начальства наименования более громкого и известного, не смотря даже на то, что сам господин Петрашевский никогда в местностях сих не бывал и, надо полагать, о них вовсе ничего и не слышал…

Как и многие заштатные поселения, Петрашевское потихоньку умирало. Колхоз благополучно развалился одновременно с приходом седовласого Президента, любившего полазить по танкам, молодежь в поисках лучшей доли ушла, по меткому выражению Горького, «в люди», половина домов стояла заброшенной, с забитыми досками окнами — лишь ветер свободно играл кое-как болтавшимися на ржавых петлях полуистлевшими калитками…

С помпой въехавшая в деревню на двух никогда здесь не виденных чудовищно-огромных машинах «братва» просто заняла один из более-менее сохранившихся пустующих домов на окраине. Никто из местных стариков и не возражал — а чего возражать-то, спрашивается, все одно ведь гниет жилье без присмотра…

Весьма огорчило новоприбывших то, что в деревне не оказалось магазина.

— Как же, сынки, был гамазин, как не быть, токма ишшо в девяносто третьем годе, как старуха моя преставилась, царство ей небесное, закрыли его, как есть. Да вы, сынки, не серчайте, завтра автолавка будет, она у нас, почитай, цельных два раза в неделю бывает. Ну, ежели, конечно, Федька, сукин сын, белую не запьет…

Так обрисовал ситуацию уважительно крутившийся возле остывающих после долгого трудного перегона джипов юркий сухой дедок.

— Дед Тимофей! — представился дедок, выпятив цыплячью грудь и щелкнув за неимением каблуков подшитыми кожей валенками, словно был он лихим усатым гренадером на часах, а Вова Большой — генералом от инфантерии. Как минимум. И продолжил, снова ссохшись в вопросительный знак и доверительно пытаясь дотянуться до приплюснутого Вовиного уха: — А ежели вам, сынки, чего такого надоть, так я вам щас в момент организую…

«Чего-то такого» сынкам было, безусловно, «надоть». Вова подозвал Самолета, тот, пошептавшись и попрепиравшись для порядка, быстро сторговался с дедом Тимофеем и старик суетливо заковылял прочь, часто оглядываясь и мелко-мелко утвердительно тряся головой, мол, не волнуйтесь, сынки, мол, все сейчас организую в лучшем виде — и чаяний «братвы» не обманул — спать «братва» не легла, а рухнула, как пулей заказного киллера сраженная наповал крепчайшей деревенской самогонкой, щедро залитой в алчущее нутро…

На следующий день, часов около двух, проспавшиеся Вовины подчиненные во главе со своим военачальником уже прохаживались гордо по центру села, мимо забитого досками бывшего сельсовета и приземистого деревянного здания закрытого на вечные времена магазина, дверь которого была зачем-то заперта на чудовищных размеров проржавевший замок — такие, надо думать, изготовлялись местными кузнецами еще при царе Алексее Михайловиче Тишайшем…

«Братва» жаждала пива, а автолавки все не было.

Наконец, когда стало казаться, что неведомый подлец-Федька все же запил горькую и никакой торговли сегодня не приключится, из-за окраинных изб показался заляпанный грязью грузовичок. Дед Тимофей, нацепивший по случаю приезда автолавки затрепанный пиджачок, изначальный цвет и фасон которого не взялся бы, пожалуй, определить и лучший эксперт-криминалист, радостно тыкал клюкой в сторону переваливающегося на ухабах дребезжащего ветерана дорог и обнажал в довольной ухмылке сизый рот с двумя чудом сохранившимися нижними зубами: вот, мол, не верили, сынки, старику, а он точно знал, что не подведет злодей-Федька, приедет — и вот он, родимый, как есть…

Автолавка, понятное дело, не супермаркет, но все необходимое, пусть и не в ассортименте, все же имелось. Скупив едва ли не половину содержимого щелястого кунга грузовичка, «братки» нагрузили оными припасами опухшего от беспробудного пьянства Федьку, совмещавшего в одном лице высокие должности шофера, продавца, кассира, товароведа, экспедитора и грузчика, и весело двинулись к занятому на постой дому, предоставив согбенным старухам в однотипных ситцевых платочках смиренно дожидаться возвращения хозяина магазина на колесах и милостиво им позволив добрать то, что не посчитали достойным своего внимания они.

Вова Большой, торжественно вручив деду Тимофею — для пущей бодрости — пол-литровую бутылку «Пшеничной» с белой пробкой из фольги («Не, ты гляди, братва, и где они только нашли такое?»), строго наказал немедленно его, Вову, информировать, если в ближайших окрестностях появятся еще какие-нибудь городские. Дед Тимофей, бережно прижимая к груди халявную бутылку, как солдат в Трептов-парке — спасенного ребенка, обещал немедля мобилизовать для выполнения этой сверхзадачи все способное самостоятельно передвигаться население, а так же самоличный досмотр и пригляд за всей округой, после чего спешно заковылял домой, донельзя довольный аристократическим обхождением щедрых «сынков»…

Три дня пролетели как один, благо раньше этого срока ни группу Бивня, ни компанию преследуемых Вова не ожидал. А ожидать он их собирался с завтрашнего утра, в связи с чем сегодня лимитировал употребление спиртного и, дабы сибаритствующие бойцы не маялись от безделья, проводил среди личного состава политико-воспитательную работу. Эту ценную привычку он перенял у Клеща и применял ее в повседневной жизни, как и «Законы пионеров Советского Союза», неукоснительно.

В данный момент он рассказывал подчиненным, с огромным интересом и должным почтением ему внимавшим, о французском поэте Франсуа Вийоне.

— …Ну, короче, он одну хату взял, а его менты повязали. Дело давно было, адвокатов тогда еще не придумали, а в лапу прокурору ему дать было нечего, ну и суд в тот же день замастырили… — Вова немного искажал фактическую сторону излагаемого материала, но суть передавал в целом верно. — Ну, ему и влепили «вышку»…

— За хату бомбанутую? — ахнул непосредственный Самолет.

— Конкретно. И — амба, е-мое. Ну, повесили его, короче.

— Жалко, правильный был пацан, — искренне пожалел несчастного французского литератора расчувствовавшийся Марс, получивший свою кличку отнюдь не за любовь к красной планете, а за неумеренную страсть к одноименным шоколадным батончикам. Марс вообще был далек от астрономии, и если о том, что Земля — планета, он еще где-то слышал, то в то, что она вертится, не верил категорически, а о том, что существуют иные небесные тела, даже не догадывался.

Молчаливый Сиплый выразил полное свое согласие с мнением коллеги утвердительным покачиванием головы.

— А я вот когда в СИЗО парился, — сказал вдруг Самолет, — так у нас там кент один сидел, ему срок корячился, не помню уж, чего там у него было… Так вот он тоже стихи писал, как этот француз. Мы у него еще просили, чтобы он нам переписал, да только я, блин, посеял эти бумажки по пьяни, ну, когда меня за недостатком с кичи вынули… Так я один стих запомнил.

Самолет сделал томные глаза и продекламировал:

Прощай, Раиска,

Прощай, прописка,

Прощай, свобода,

Вот так вота!

— Да, блин, клево, ничего не скажешь, — внимательно выслушав, резюмировал жалостливый Марс. — Понимал братан, о чем пишет…

Повздыхали, искренне сочувствуя всем сидевшим правильным пацанам, и вволю поматерили ненавистное ментовское племя.

— А еще был такой скульптор, — продолжил лекцию Вова Большой и, тщательно выговаривая буквы, с некоторыми запинками произнес: — Бен-ве-ну-то Чел-ли-ни, во! Ну, этот был итальянец…

…До ручья добрались уже в сумерках. Готовить полноценный ужин не было сил, поэтому приготовили на костерке чай и подкрепились консервами. Продуктов оставалось — кот наплакал, но мы надеялись пополнить запасы в Петрашевском…

Между двумя спящими лагерями было четыре километра по прямой…

ГЛАВА 12

— Вот что, друзья мои, — сказал Миша за утренним чаем, порядком уже поднадоевшим, особенно мне, поскольку я, являясь ярым кофеманом, чай вообще пью редко и в целом к нему равнодушен. — К вечеру мы должны выйти к Петрашевскому. Можем, конечно, и пораньше прийти, часам к четырем, но я бы предпочел в село сходить в темноте, уж больно мне те машины на грунтовке покоя не дают.

Я с Михаилом мысленно согласился. Если выйти к селу днем, можно сходу нарваться на засаду. А если лежать в кустиках на опушке, дожидаясь ночи, возникает реальная опасность, что на тебя наткнется какая-нибудь местная бабулька «божий одуванчик», промышляющая сбором трав или, скажем, всяческих лягушек для изготовления приворотных, отворотных, рвотных и прочих гомеопатических зелий. И бабулька сия не преминет поведать о находке соседскому дедульке, а тот — еще кому-нибудь, и уже через полчаса «синие», если они ждут нас в деревне, что с их стороны было бы более чем логично, будут подняты «в ружье» и либо стремительно побегут прочесывать окрестности, либо, если командир их не последний дундук с боксерской перчаткой вместо головы, попрячутся в укромных сараюшках, откуда даже при луне прекрасно видны все подступы к селу, и будут там преспокойно нас поджидать. В гости.

А поскольку в своих действиях мы решили исходить из худших вариантов развития событий, не принимать во внимание возможность появления подобной бабульки-знахарки просто не имели права. Как там это озвучено в законах Мэрфи? «Если что-то плохое может произойти, оно обязательно произойдет… Причем именно с тобой». И мы это приняли во внимание. В связи с чем отложили время выхода и часа два занимались кто чем.

Миша, покусывая нижнюю губу, внимательнейшим образом изучал обе карты, хотя, я полагаю, знал их уже наизусть; что-то по ним прикидывал линейкой и курвиметром (Господи, где он его взял-то?!), тонко заточенным карандашом намечал какие-то острые углы и делал едва заметные пометки на потрепанных полях.

Сергей с Лелеком просто лежали, положив под головы рюкзаки, и ничего не делали. Впрочем, нет, они были заняты очень большим и важным делом: спорили, в каком из Пекинских ресторанов лучше кормят. Когда у нас закончатся продукты, в подобных дискуссиях, наверное, примут горячее участие все участники экспедиции. С голодухи…

Болек по своему обыкновению что-то строчил в своем распухавшем прямо на глазах блокноте. Не иначе, ведет наше бытописание. Надо будет у него поинтересоваться, и если это действительно так, тонко намекнуть, чтобы потом, ближе к конечной цели путешествия, он старался избегать всяческих подробностей, потому что неизвестно, кто и когда будет читать его дневник. Вдруг попадется какой-нибудь авантюрист из любителей изящной словесности, да и решит повторить маршрут. А почему нет? Вон, за пиратскими кладами толпами страждущие бегали, хотя этих кладов, как правило, и в природе-то не существовало… Хотя, судя по посещавшей физиономию поэта каверзной ухмылочке, скорее всего писал он не путевые заметки, а гадкие стишки а-ля Пьеро. Лелек обычно называл эти вирши «гнусный пасквиль», если они каким-то боком касались его, и «сонет номер такой-то», если стишок его достоинства не ущемлял.

Ну а я решил заняться делом насквозь прозаическим, а именно: зашить все многочисленные дырочки, дыры и дырищи, образовавшиеся на моей штормовке и прочих деталях туалета в результате наших блужданий по диким местностям. И зашил-таки. Вкривь и вкось, кое-как, так что моя верная брезентовая курточка совсем потеряла товарный вид. Верочка увидит — ужаснется… Зато больше в дырочки не должно было задувать, заливать и заползать, а это главное. И вообще, на Диком Западе в таких случаях говорили: «не стреляйте в тапера, он играет, как умеет».

Наконец, когда все уже сомлели от жары и вынужденного бездействия, Миша перестал елозить пальцами по картам, аккуратно сложил их и скомандовал:

— Общий подъем. Готовность к выходу — пять минут!

Разумеется, всем тут же затребовалось по нужде. И ведь было целых два часа свободных, а все как-то не удосужились… В итоге вышли с места через пятнадцать минут вместо объявленных пяти.

Сначала Михаил повел группу вдоль берега ручья на юго-восток, а через пару часов, после небольшого привала, свернул на юг, где в семнадцати километрах располагался первый в наших странствиях промежуточный финиш — село с глуповато-помпезным названием Петрашевское…

Утром Вова Большой распорядился загнать машины с улицы во двор и по возможности замаскировать их — на случай, если Бивень с командой не смогли догнать преследуемых и те выйдут к деревне раньше. Джипы завели за руины раскатанного на дрова бревенчатого сарайчика, обставили жердями и кое-как присыпали сеном, отчего «японки» стали напоминать общипанные стожки.

После этого Вова отослал троих находившихся в его подчинении бойцов в разные концы села с приказом засесть в свободных избах и тщательно наблюдать за окрестностями. А при появлении кого бы то ни было — своих ли, чужих — немедленно бежать к нему с докладом.

…Солнце давно прошло зенит и клонилось к закату. Сидевшие по чердакам заколоченных избушек наблюдатели взмокли от пота и на свои сектора обзора посматривали уже не столь внимательным, как с утра, взором, а безалаберный Самолет так и вовсе задремал под мерное стрекотание невидимых насекомых, привалившись небритой щекой к шершавой, побитой дождями серой доске подоконника и пустив изо рта струйку слюны. Потом его вдруг что-то разбудило, он дернулся, как кусаемая слепнями корова, и помотал головой. Глаза слезились и он не сразу разглядел, что от кромки леса прямо к дому, в котором он оборудовал наблюдательный пункт, торопливо ковыляют две фигуры со спортивными сумками на плечах.

Две! Вовремя пробудившийся караульный еще раз вздрогнул всем телом и, на сей раз окончательно придя в себя, уже не затуманенным негой взором уставился на идущих. Двое. С сумками, не с рюкзаками, значит — свои. Но где же тогда еще двое? Впрочем, рассуждать о чем-либо непонятном Самолет не любил, справедливо опасаясь свихнуться и предоставляя эту прерогативу более старшим и умудренным жизнью сподвижникам. Да и приказа рассуждать не было, а был приказ немедленно бежать к Вове на доклад. Посему «бык» дробно ссыпался с приставной лестницы в сени и опрометью бросился к оставшемуся в «штаб-квартире» бригадиру.

Бригадир сообщению сперва обрадовался, но потом, не перебивая слушая сбивчивый и в общем-то недлинный доклад, который запыхавшийся Самолет завершил все тем же неоригинальным риторическим вопросом «А где ж тогда еще двое?», все больше мрачнел лицом. Наконец, крепко выругавшись, он вскочил на ноги, нашарил на столе пистолет и, сопровождаемый принявшим решительный вид боевиком, выскочил из дома и, едва не вынеся по пути плечом хлипкую дверь, побежал навстречу пришедшим.

Проснувшийся первым Лысый зябко поежился под одеялом… Надо же, — подумалось, — дни стоят жаркие, ночи — теплые, а на рассвете туманно и холодрыга, как в рефрижераторе… Некоторое время он лежал не открывая глаз, стараясь сохранить утекающее сквозь многочисленные прорехи накидки тепло. Не удавалось. Тогда Лысый вдруг вспомнил, что сегодня они дойдут, наконец, до этой деревни… как ее… и отдохнут там на славу, и вволю отыграются за все минувшие паскудные дни, и что чем раньше они снимутся с места, тем быстрее доберутся до этой жалкой деревеньки… надо же, совсем из головы выскочило, как она там называется; мудрено как-то… И будет в этой жалкой деревеньке сухо и тепло и, может быть, даже удастся поспать на нормальной кровати, а не на выпирающих всюду из-под хвои узловатых корнях.

Он отбросил одеяло и сел. Бивень еще спал, плотно закутавшись и похрапывая. Ложе Кастета было пустым, лишь валялось небрежно откинутое смятое одеяло, да стояла в изголовье грязная сумка с расстегнутой «молнией».

— Э-эй! Кастет! — тихонько, стараясь не разбудить спящего начальника, позвал Лысый.

Тишина.

— Опять, что ли, в кусты побег, водохлеб? — пробурчал он себе под нос.

Легкий утренний туман продолжал хранить молчание.

Поскольку Лысый выпил за ужином не меньше чая, чем его нетерпеливый напарник, сейчас, по прошествии ночи, переполненный мочевой пузырь серьезнейшим образом напомнил о себе, и «браток», испытывая сильнейший дискомфорт, побежал, приседая, в подлесок.

Уже найдя подходящее местечко, облегченно переведя дыхание и расстегнув штаны, «синий» по инерции стал обводить взором панораму просыпающегося леса…

— А-а-а-а! Би-и-иве-е-ень!

Истошные вопли подбросили командира группы с пригретого за ночь лапника. Еще толком не проснувшись, он рефлекторно схватил лежавший в сумке поверх вещей пистолет и бросился на крики.

Продолжавший надрываться Лысый стоял совсем недалеко от места ночлега, сразу за неширокой полосой плотных темно-зеленых кустов. Увидев старшего, он, наконец, замолчал, только продолжал, икая, жадно глотать влажный утренний воздух широко раскрытым ртом. Глаза его были выпучены, руки опущены «по швам» и прижаты к туловищу, а крепко сжатые кулаки побелели.

Рядом с ним, привалившись спиной к корявой сухой сосне и держась за ее ствол сведенными сзади руками, стоял Кастет. Горло его было разрезано от уха до уха, кровь залила черно-белую тельняшку, а глаза стеклянно улыбались Бивню. И не было в них ни испуга, ни боли, а было одно только удивление — как же это, мол, так, а, ребята?… Давшее убитому прозвище любимое орудие труда висело, аккуратно нанизанное на веточку, рядом с головой трупа. Автомата не было…

К вечеру, за час до сумерек, мы вышли на опушку. Сразу за последними деревьями стелился поросший разнотравьем луг, а за ним, метрах в трехстах, темнели некрашеным деревом бревенчатые избы. Никаких бабулек — собирательниц ведьмачьих гербариев — в пределах прямой видимости не наблюдалось. И правильно, зачем им сейчас по лесам бродить? Для них самое время — либо яркий день, либо глухая полночь. С полнолунием, вервольфами и русалочьими хороводами…

Понаблюдав за селом минут пятнадцать («Эх, бинокль бы сейчас» — сокрушался Мишель), мы констатировали, что никакого особого движения ни на видимой части деревенской улицы, ни во дворах нет. Прошелся только от сараюшки к дряхлому дому сивый дедок, заметно покачиваясь и вообще перемещаясь противолодочным зигзагом. Ну, это дело законное, знаете ли. Провинция-с, знаете ли. Глухомань. Всех развлечений — черно-белый «Рекорд», да родимая «белоголовка», а чаще того — и вовсе напитки сугубо домашнего изготовления…

Дедок с трудом вписался в дверной проем, беззвучно захлопнул за собой дверь — и снова стало безлюдно. Что, впрочем, ни о чем еще не говорило, так как, если нас здесь ожидают, то именно так все и должно выглядеть — тихо и безлюдно, чинно-благородно… Не будут же они, на самом деле, бегать по селу, стреляя в воздух и крича во всю мощь легких что-то обидное о нас и наших ближайших родственниках. Это все же Сибирь, а не Мексика и прочая Латинская Америка. И «синие» — отнюдь не экспрессивные солдаты Боливара или Эмилиано Сапаты. К сожалению. Это те кричали бы… Вы, к примеру, пошли бы в село, завидев подобную картину? И мы — нет. Мы даже не смотря на тишину не пошли.

Выждали еще с полчаса, после чего Миша махнул рукой в сторону чащи и мы, потихоньку пятясь задом на манер раков, ретировались назад, под защиту таежного густосплетения старых мшистых ветвей и молодой гибкой поросли. Собрали очередной военный совет, на котором Михаил предложил следующий вариант действий:

— Надо идти на разведку. И пойти должно два человека — для подстраховки и всего такого прочего. Думаю, не надо особо объяснять. И по объективным причинам этими людьми можем быть только мы с Серегой…

Я мысленно согласился, потому что Михаил — почти офицер, хоть и недоучившийся, а Сергей служил в ДШБ где-то в Прибалтике аккурат в те годы, когда эти квази-государства, обладающие хилой экономикой и непомерным сепаратистским гонором, разбегались из состава Союза. Мы же втроем, хоть в рядах Советской Армии и оттрубили по два года каждый, кроме строевой подготовки и пустой перловой «шрапнели», ничего особо воинственного так и не видели.

В общем, ребята должны были вернуться часа через три. А если они, сказал Михаил, не вернутся к утру, нам следовало разделить их вещи, снаряжение и продукты питания и далее действовать самостоятельно.

— Но до этого, я думаю, дело не дойдет, — поспешил добавить он, увидев наши вытянувшиеся физиономии. — Мы с Сержем ребята опытные, а там если кто и есть, то не диверсанты, а обычные бандюки. Они только морду бить и водку жрать мастера, а вот насчет того, чтобы нормальное наблюдение организовать — сильно сомневаюсь…

Мы впятером вернулись на кромку леса и, укрывшись за деревьями, еще несколько минут понаблюдали за селом. Впрочем, к этому времени почти совсем стемнело и кроме редких огней в оконцах домов видно все равно ничего не было.

— Ну, да пребудет с нами Сила! — нервно усмехнувшись, пошутил очень любивший «Звездные войны» Мишель. Они с Сергеем легли в начинавшуюся сразу у леса высокую траву и, быстро работая локтями, поползли к крайним темным избам.

— По-пластунски… — зачем-то прокомментировал шепотом Болек.

Да, по-пластунски. Как в фильме о Второй Мировой войне. Или как в пионерлагере, во время «Зарницы». Только в лагере это было весело. А здесь — нет. Здесь это было страшно. До дрожи в коленях страшно…

— Да какое там, к чертям собачьим, «дезертировал»?! — орал на всю околицу взбешенный Вова Большой, бегая взад-вперед по единственной комнате оккупированного домика. — А Кастет что, тоже дезертировал? Нет? Ну, е-мое, ну и дела…

Вова был в гневе. Но в то же самое время он был растерян — и от этого паниковал, но признаться в слабости не хотел не только перед подчиненными, но даже и перед самим собой. И заводился от этого еще сильнее.

— Ну, е-мое, ну как же вы ничего не услыхали, а? — в сотый раз допытывался он у понурых Бивня и Лысого, сидевших у стола. Покоробленная столешница была завалена остатками немудрящей снеди из автолавки и заставлена наполовину выпитыми бутылками, но к еде и питью пока никто не притрагивался, даже изголодавшиеся в тайге оставшиеся в живых члены поисковой группы.

— Дык это, Вова… Спали мы, — пробормотал Бивень. Чувствовал он себя очень и очень неуютно, потому что не только позорно провалил порученное ему пустяковое, казалось, дело, но и, более того, непонятно каким образом потерял половину своей бригады. Убитыми и пропавшими без вести. Хотя какое там «пропавшими без вести»… Теперь и он сам, как и Вова Большой, был уверен в том, что несчастный Косой никуда не убегал, а что его, как и Кастета, убил кто-то неведомый.

Бивень не имел богатого воображения, но для того, чтобы представить, что сделает с ним по возвращении Клещ, оно и не требовалось. Уж точно не погладит по головке, утешая незадачливого боевика, и не поставит на правеж в угол, словно нашкодившего октябренка… У Клеща за такие проколы штраф был один. И после наложения оного штрафа находили изредка в пригородных перелесках вытаявшие по весне неопознанные трупы. А чаще — не находили… А тут ведь и не прокол даже, а провал. По полной программе.

— А кто ж пацанов-то замочил? — в паузу между Вовиными репликами вклинился сидевший у стены вместе с Сиплым и Самолетом ценитель высокой поэзии Марс.

— Кто, кто… А хрен его знает — кто…

Вова перестал бегать по комнате, присел на стоявший у стола колченогий табурет и обеими огромными ладонями крепко и энергично потер свою бугристую коротко остриженную голову:

— А только, братва, так и получается, что окромя этих лохов, мочить пацанов было конкретно некому… Понял ты, зубила слоновый?! — снова заорал он, брызгая слюной в перекосившееся лицо совсем раздавленного тяжестью произошедшего Бивня. — Это не ты, чмо подвальное, за ними охотился, в натуре, а они за тобой… Че, молчишь? Правильно молчишь… Ну, блин, если бы нас больше было, я бы тебя сам в этой дыре паршивой оставил, конкретно. За пугало. А Клещ мне только спасибо сказал бы…

— А че ты на меня одного всю пургу гонишь, в натуре? — огрызнулся Бивень, которому стало уже безразлично, как Вова отнесется к его демаршу, все равно от Клеща помилования ждать не приходилось. — Ты ж сам базарил: лохи, лохи… Кто ж знал, что они и не лохи вовсе, а какие-то Рэмбы недоделанные? Всем надо было в лес топать, и тебе, Вова, впереди всех, в натуре. Тебе тоже перед Клещом отвечать. Первым, конкретно…

— Да я-то отвечу, ты, ископаемое, не волнуйся. Отвечу… — недобро глядя на Бивня, процедил сквозь зубы Вова Большой и, продолжая в упор разглядывать подчиненного, длинно сплюнул на дощатый пол.

Сергей с Михаилом доползли до разломанного забора из почерневших от времени досок и, привалившись к нему спинами, отдыхали. Кажется, не бог весть что — проползти триста метров на пузе, а вот поди ж ты — упарились. Вот они, мегалитры спиртного и сытый образ жизни…

План был предельно прост: им надлежало обогнуть Петрашевское по периметру, осторожно перемещаясь вдоль заборов и подстраховывая друг друга, и попытаться установить, есть ли в деревне «синие» или нет…

— Если они где-то тихарятся, — шепотом говорил Миша Сергею, — то их самих мы, конечно, можем и не увидеть, но ведь не пешком же они сюда пришли, и не по воздуху прилетели, верно?

— Верно. Правильная братва, она эта… и в сортир пешком не ходит…

— Вот и я о том же. Следовательно, нам надо искать машины…

Это, разумеется, несколько упрощало задачу, потому что автомобиль — не иголка, и даже не человек. Его на чердаке не спрячешь.

Где ползком, где перебежками, пригибаясь и стараясь не шуметь, дабы не насторожить наверняка имевшихся в селе собак, разведчики стали осторожно перемещаться вдоль полусгнивших штакетников, огораживавших заброшенные ныне садики и огороды, и внимательно осматривая дворы. Несколько раз они подбирались непосредственно к избам, если вид на двор был загорожен сараем или густыми зарослями расплодившихся на воле сорняков.

Пройдя таким образом часа за полтора северную оконечность вытянувшегося вдоль единственной ухабистой улицы села и не обнаружив ничего похожего на транспортные средства — попался только в одном дворе ржавый древний «Иж-Юпитер» с коляской, но без переднего колеса — ребята рывком преодолели улицу, за околицей и вовсе больше похожую на прифронтовую рокаду после интенсивного артобстрела, чем на проезжий тракт, и присели отдохнуть в густых лопухах у первой избы южной стороны деревни.

Посидели минут десять. Сергей теребил руками, разминая, мышцы на утомленных ногах, а Миша молчал, прислушиваясь к звукам сельской ночи. Полной тишины, говорят, даже в космосе не бывает — вот и здесь: то скрипнет где-то отворяемая дверь, то брехнет лениво и зазвенит цепью пробудившаяся собака, то закудахчут на насестах потревоженные чем-то куры. Но ни людских голосов, ни фырчанья моторов слышно не было.

Заранее условились во избежание лишнего шума передвигаться молча, поэтому по прошествии десяти минут Михаил тронул Сергея за плечо и, словно киношный спецназовец, показал двумя пальцами правой руки вдоль темнеющей полосы заборов — давай, мол… Сергей команду прекрасно понял — пригнулся и слился с черной массой изгороди.

…Только у последнего дома южной окраины, то есть буквально через дорогу от того места, где были начаты поиски, Миша заметил в глубине двора что-то странное, стог-не стог — да и какой такой может быть стог в июне, для покоса, пожалуй, рановато — а так, нечто нехарактерное, темное, непонятное. Подобрались ближе. Под приставленными по бокам жердями стояли, присыпанные сенной трухой и залапанные по крыши грязью, отчего были в ночи почти незаметными, два мощных внедорожника. Нашли…

Разведчики сидели на корточках в тесной щели, образованной остатками забора и одним из джипов, и тихим шепотом совещались, что им предпринять дальше. Цель разведки была достигнута, «синие» обнаружены — ибо вряд ли какой-нибудь приехавший погостить к любимому дедушке горожанин из «новых русских» стал бы так прятать свое авто. Заходить за продуктами в Петрашевское теперь нечего было и думать, потому что два джипа — это восемь, а то и десять человек, причем наверняка с огнестрельным оружием. Но и уходить просто так, не отомстив «браткам» хоть как-то за смерть Игоря, Сергей был не согласен. Впрочем, Миша на немедленном отступлении и не настаивал, целиком и полностью разделяя его чувства. Ребята, увы, были обычными людьми, а не тренированными дисциплинированными профессионалами.

Решение, простое и, как им казалось, гениальное, лежало на поверхности: попытаться каким-либо образом обездвижить внедорожники, лишив тем самым неприятеля средств передвижения и связанных с их наличием преимуществ. Но вот каким именно образом? Протыкать ножом баллоны было бесполезно: у этих моделей пробоины в камерах заливались сами собой. Капот, чтобы снять идущие к свечам провода, не откроешь, нашумишь только…

— Тормоза!

Миша моментально понял и принял идею приятеля: действительно, ведь если нельзя пробить камеры или забраться в двигатель, то почему бы не перепилить идущие к колодкам мягкие медные тормозные трубки? После этого преследователи далеко не уедут, а автосервиса в селе, надо полагать, отродясь не бывало. В том же, что привычные к современным городским благам «братки» не возят с собой ремкомплект, оба были уверены на сто процентов.

Новоявленные диверсанты поднырнули под днище «японки», возле которой сидели, Миша — к переднему колесу, Сергей — к заднему. Нащупали в кромешной тьме облепленные грязью искомые трубки и заелозили по меди стальными охотничьими ножами. Пилить было неудобно, лезвия соскальзывали и глухо ударяли по металлу днища, но минут через пятнадцать упорного труда Мише удалось, наконец, расковырять неподатливый шланг. Тонкая струйка тормозной жидкости потекла ему на правую руку и на грудь. Через минуту справился со своей частью диверсии и Сергей. Можно было переползать под второй внедорожник…

В этот момент вдруг открылась, пронзительно скрипнув, дверь избы и в ярко освещенном прямоугольнике проема черной раздутой глыбой возник гориллообразный силуэт.

Шестеро бойцов сидели за столом и, запивая еду приобретенным у деда Тимофея ядреным самогоном, настоянном на кедровых орешках, обсуждали план действий на завтра. Вернее, обсуждались только детали, так как сам план был изложен Вовой Большим в безапелляционно-приказной форме.

Согласно этой диспозиции, завтра с утра Марс должен был ехать в родной областной центр под суровые очи Клеща и обрисовать тому в красках всю сложившуюся ситуацию, завершив свой монолог передачей Вовиной просьбы о посылке подкрепления и необходимого для дальних прогулок по тайге снаряжения.

— Ехать тебе, братан, одному придется. Подсмены, уж извини, дать не могу, сам видишь, какие тут дела заварились. А как приедешь, дуй прямо к Клещу, без всяких заездов по бордельерам.

— А если он меня пошлет? — на всякий случай подстраховывался Марс.

— Не пошлет. Ему эти фраера зачем-то нужны позарез, так что базарь смело…

Вова, разумеется, прекрасно знал, зачем именно областному «авторитету» нужны были упомянутые «фраера», но посвящать в тайну больших денег рядовых «пехотинцев» согласно строжайшему приказу Клеща не имел права. Когда тайна известна многим, это и не тайна уже, а так, уцененный товарчик на грязном лотке оптового рынка…

— Короче, Марсик, ждать тебя будем послезавтра ввечеру. Всем остальным — пока дрыхнуть, а с рассветом — на посты. Не могут они без дозаправки дальше шлепать, натурально в эту дыру сунутся, а тут уж — дело техники, в натуре…

Намаявшиеся Бивень с Лысым тут же рухнули на лавки и моментально уснули, оглашая прокуренную избу счастливым молодецким храпом. Марс и Самолет остались сидеть за столом и, очистив от пустых консервных банок угол, зашлепали по корявым доскам засаленными картами. Вова Большой сидел в красном углу, где при прежних хозяевах, вероятно, висели иконы, и задумчиво чистил верный «Стечкин», который уважал более других пистолетов за скорострельность и дальность боя. Сиплый, вытащив из своей спортивной сумки сложенную вчетверо газету, оторвал от нее изрядный кусок и вышел на крыльцо.

После яркого электрического света на улице было — хоть глаз выколи, несмотря на висевшую в безоблачном небе ущербную луну. Чтобы глаза быстрее привыкли к темноте, Сиплый прикрыл дверь в избу, после чего привалился к шаткому столбу, поддерживающему крышу крыльца, и закурил.

Он был очень зол — и на Бивня, который в тайге, по его мнению, полностью «облажался» и вообще вел себя не лучше любого «лоха»; и на Вову Большого, который оставил его, Сиплого, при своей персоне, а не послал в дебри в составе поисковой партии. Он был уверен, что сам-то уж точно не «лажанулся» бы так, как Бивень, и что все тогда пошло бы совсем по другому — и не пропал бы Косой, которого Сиплый хоть и недолюбливал, но все же тот был свой, «синий»; и не погиб бы непонятно от чьей руки Кастет, с которым молчаливый водитель был очень дружен… Эх, ведь сколько дел вместе переделали — и ни царапины, а тут… Надо же было ему так глупо…

Ухо уловило вдруг тонкое журчание. Насторожившийся «бык» медленно спустился с крыльца и прислушался. Так и есть — со стороны замаскированных автомобилей отчетливо доносился звук льющейся струйкой жидкости. Сиплый подошел ближе и в ярком лунном свете увидел растекшуюся из-под бампера джипа, водителем которого был Марс, черную лужицу. Мысленно выругавшись, он подошел ближе, присел на корточки, тронул лужу указательным пальцем и поднес его к носу. Ноздри уловили характерный резкий запах тормозной жидкости. Странно… «Браток» опустился на четвереньки и, стараясь не испачкаться в увеличивающейся луже, заглянул под днище.

В ту же секунду из-под бампера машины ему навстречу рванулась рука с ножом. Длинное лезвие хищно отразило лунный луч и моментально нашло цель. Сиплый обеими руками схватился за свое многострадальное горло и рухнул лицом прямо в черную вонючую жижу. Кровь, толчками бьющая из пробитых насквозь шейных артерий, просачивалась через сведенные судорогой пальцы и перемешивалась с тормозной жидкостью…

Две смутные тени торопливо выбрались из-под обездвиженного внедорожника и бесшумно побежали по давно не паханому огороду в сторону луга. Однако, не успев добежать нескольких метров до остатков забора, они были вынуждены навзничь упасть в иссохшую прошлогоднюю ботву — снова громко скрипнула отворенная изнутри дверь дома…

Самолет, проигравший везунчику-Марсу сотню «американских рублей» и от того с ним повздоривший, зло сплюнул на пол и вышел, хлопнув дверью, покурить и успокоить взбудораженные нервы. Он несколько раз глубоко затянулся и, спустившись с крыльца, прошел к ведущей на деревенскую улицу калитке. Опершись на нее, докурил сигарету и ловким щелчком отправил окурок на середину дороги. Оранжевый огонек описал красивую дугу и, рассыпав искры, потух в уличной пыли. Курильщик повернул обратно к избе.

Уже собираясь подняться на крыльцо, он бросил случайный взгляд в сторону машин и увидел вдруг у переднего бампера второго джипа скрюченное тело. Рефлексы сработали раньше мысли. Самолет рванул из-за спины заткнутый за брючный ремень «ТТ», присев, выставил пистолет перед собой и мелкими шажками, поводя стволом из стороны в сторону, стал приближаться к темным глыбам внедорожников.

Вокруг стояла первозданная тишина, нападать на боевика никто, похоже, не собирался и он, окончательно осмелев, ткнул пистолетом в лежащего. Тело, пребывавшее на боку в позе эмбриона, от толчка мягко завалилось на спину и Самолет, которому вдруг спазмом перехватило горло, медленно попятился к избе.

Так, пятясь задом и продолжая держать «ТТ» в вытянутых руках, он дошел до ступенек крыльца, затем, резко повернувшись, одним гигантским прыжком взлетел наверх и оказался возле двери.

— Братва, Сиплого кончили! — истошно завопил Самолет, врываясь в избу и размахивая над головой пистолетом. Поднятая воплем на ноги поредевшая бригада, поспешно хватая оружие, высыпала во двор и, ослепленная царившей здесь тьмой, затопталась у крыльца, матерясь и ощетинившись воронеными стволами. Наконец, Вова Большой пришел в себя от шока и начал отдавать осмысленные команды:

— Марс и Самолет — к калитке и на улицу, кого увидите — мочите на месте, потом разберемся. Бивень и Лысый — за мной!

Двое бойцов метнулись к калитке, двое других вслед за командиром — к огороду.

Добежав до забора, Вова остановился. Справа и слева тяжело дышали выдернутые из сладкого сна соратники. Глаза вполне освоились с темнотой ночи и бригадиру показалось, что по лугу в сторону черной стены леса торопливо движутся две тени. Времени на раздумья не оставалось.

— А-а-а! Су-у-уки-и-и! — заорал командир «синих» и выпустил за несколько коротких секунд всю обойму в сторону призраков. Судорожно выщелкнул опустошенный магазин, вставил новый и расстрелял его так же быстро. Рядом, ощерясь и крича что-то неслышное за громом выстрелов, палил в темноту Бивень, а Лысый, расстрелявший уже весь барабан своего древнего революционного нагана, всматривался в ночь ослепленными огнем выстрелов глазами…

Послав в поле на поиски — не могли же они при такой плотности огня ни во что не попасть — всех оставшихся в наличии четверых бойцов, Вова вернулся во двор и присел на корточки над телом Сиплого. Да, это была потеря. Это вам не новичок-Косой, и даже не Кастет. Таких бойцов еще поискать… Так бригадир и сидел, стиснув челюсти, хрустя костяшками сжатых в кулаки пальцев и глухо матерясь сквозь зубы, пока не вернулись остальные.

Боевики шли не пустые. За руки и за ноги они несли тело с безвольно качавшейся в такт шагам головой, и было совершенно ясно — то, что они несут, никак не может быть живым человеком.

Ношу бросили возле крыльца и открыли дверь в избу, чтобы хоть как-то осветить темный двор. Бивень присел на корточки возле убитого и повернул его голову к свету.

— Из этих? — спросил Вова Большой, не уточняя, из каких именно «этих». И так было понятно, кого он имел в виду.

— В натуре, — Бивень посмотрел на Вову и довольно осклабился. — Я сам с него, суки, башли брал на оптовке.

— А второй?

— А второго не было…

ГЛАВА 13

Мы сидели на берегу таежного ручья и ловили рыбу. Вернее, ловил ее один Лелек, так как в выуженной им откуда-то из недр рюкзака пластиковой коробочке нашелся всего один крючок, а мы втроем просто безмолвно сидели рядом, пристально глядя на самодельный поплавок. Рыбаки мы были, прямо скажем, никакие. То, что иногда на нехитрую наживку покушалась какая-нибудь рыбина, можно было объяснить только тем, что она поддалась нашему массированному гипнотическому воздействию.

За последние прошедшие в блужданиях по тайге десять дней все мы изрядно отощали и обросли разномастными бородами. Рюкзаки, в которых из съестных припасов остались лишь две пачки чая и соль, казалось, приросли к спинам — я однажды, пардон, по нужде отправился, не сняв его с плеч, и даже, представьте, этого не заметил.

Гипноз, наконец, подействовал и Лелек торжествующе вытащил на свет божий вполне приличных размеров — в локоть длиной — полосатую рыбешку решительно нам неизвестной породы. Зато вполне съедобную. Еще три ее соплеменницы подергивали хвостами в стоящем рядом со мной закопченном погнутом кане. Улов оставалось только сварить. Конечно, назвать сие блюдо благородным словом «уха» ни у одного нормального рыбака язык бы не повернулся, ибо не было в этой похлебке ничего, кроме соли и плохо очищенной рыбы. Но нам, силою роковых обстоятельств вынужденных уже сравнительно долгое время питаться чем бог послал, такой супчик казался наивысшим пиком кулинарного мастерства.

Четыре дня назад нам повезло — на каменистом мелководье какой-то безымянной речушки мы завязанными у горловины в узел футболками наловили три десятка неких сонных рыбешек. Нанизанные на прутья и запеченные на костре, они казались восхитительно вкусными, а главное — их было много. В тот день мы дальше не пошли, а валялись до вечера под соснами, сытые, разморенные, и говорили обо всем подряд и ни о чем конкретно, спорили, рассуждали, слушали Болека — он читал стихи из той, еще дотаежной жизни.

А потом на три дня зарядил дождь, рыба почему-то перестала клевать, время грибов и ягод еще не подошло, так что весь наш рацион составлял один только чай — на завтрак, обед и ужин — да несколько предусмотрительно припрятанных Лелеком запеченных рыбинок. А этого, знаете ли, очень и очень мало для четверых голодных мужиков, один из которых к тому же ранен…

…Михаила ранило в левую руку в тот же самый момент, когда Сергей, бежавший чуть впереди него, вдруг, словно запнувшись о подвернувшийся корень, взмахнул руками и упал. Миша споткнулся о его распростертое тело и рухнул рядом, потеряв на секунду сознание оттого, что левое предплечье взорвалось вспышкой ослепительной боли. Придя в себя, он некоторое время, пока от спешно покинутого ими огорода стучали выстрелы, лежал рядом с товарищем. Потом, когда выстрелы смолкли, он пытался Сергея растормошить — безуспешно — а потом, приложив руку к его груди, нащупал теплое и мокрое, моментально на ладони высыхавшее и становившееся липким, и тогда он приложил два пальца к шее своего напарника — пульса не было, а от деревни уже бежали в их сторону ясно видимые в ярком лунном свете отчаянно вопящие силуэты. И он на четвереньках, стараясь не опираться на раненую руку, заторопился прочь и метров через восемь свалился в какую-то яму с застоявшейся вонючей водой, и остался, затаив дыхание, лежать в этой яме, потому что от места, где он упал и где остался лежать Сергей, уже доносились возбужденные злые голоса преследователей, которые, матерясь, с наслаждением пинали мертвое тело, вымещая на нем пережитый недавно страх и мстя за убитого им, Мишей, бандита, и еще за каких-то своих убитых — он не понял, что это были за убитые и причем здесь Сергей… Потом они говорили, что «Клещ будет доволен за этого жмурика, а про остальное Вова пока помолчит»… Потом они ушли и Миша, выждав с полчаса, выбрался с трудом из спасшей ему жизнь гнилой ямы и добрался до леса, после чего принял влево и по опушке, сделав приличный крюк, обошел Петрашевское и набрел на нас.

Все это он рассказывал, делая иногда длинные паузы и скрипя зубами от боли, пока Лелек обрабатывал, как умел, его рану (Мише повезло — пуля прошла по касательной, сорвав кусок кожи, но не повредив ни артерий, ни сухожилий — рана была, в общем-то, неопасной, но крайне болезненной), а мы слушали его в гробовом молчании. И когда он говорил о убитом им «синем», я достал его нож — лезвие было в черных запекшихся потеках — и долго втыкал его в землю, очищая. А когда он рассказывал о Сергее, я судорожно глотал подступавшие слезы, Лелек яростно скрипел зубами и подозрительно хлюпал носом, а прикусивший до крови нижнюю губу Болек плакал открыто…

— А Клещ, друзья мои, это очень плохо, потому что Клещ — это «капо ди тутти капи» города и области, лучший друг детей и спортсменов, сволочь такая…

Так закончил Миша свое повествование.

В ту же ночь мы снялись с места, переложив к себе некоторое снаряжение из рюкзака Сергея, а сам рюкзак и прочие ставшие ненужными вещи сунули в яму у корней старой лиственницы и присыпали сверху ветками и хвоей — словно самого Сергея хоронили — и шли по ночной тайге до утра куда глаза глядят… Впрочем, это я считал, что «куда глаза глядят», а Михаил, даже в теперешнем своем состоянии, не забывал посматривать на компас…

— Куда испарились, я тебя спрашиваю?

Голос говорившего был тихим и словно бы сонным, но люди посвященные знали — лучше бы уж обладатель этого тихого голоса орал и топал ногами. Потому что гнев — он быстро проходит, а когда вот так, значит, всем обдумано, все взвешено…

— Ты на плевое дело потратил две недели, потерял четырех хороших бойцов — и не в разборах, а вообще черт знает как. Еще двенадцать человек сейчас оторваны от дел, жрут самогон по деревням — и где результат, а, Вовик?

— Ну, Клещ, ты ж знаешь, я ради дела из шкуры вылезу… — уныло бубнил огромный Вова, потупив взгляд долу. Его собеседник встал напротив и принялся изучающе-пристально рассматривать стушевавшегося бригадира.

Клещ, которого партнеры обычно именовали уважительно не иначе как Семен Кузьмич, был мужчиной не крупным и своим изборожденным морщинами лицом больше напоминал провинциального шофера на пенсии, чем «смотрящего» огромной области, равной территориально нескольким Франциям и целому чемодану всяческих Даний и Бельгий.

Под испытующим взором босса исполинский Вова заметно съежился и как будто даже усох.

— В общем, так, Вовик. На разбор всех твоих непоняток даю тебе сроку неделю. Через семь дней ты стоишь здесь, — Клещ корявым пальцем потыкал в направлении наборного паркета, — и докладываешь, что все тип-топ. Или… Хотя нет, «или» быть не должно. В твоих же, Вовик, интересах. Все, свободен! — и барственным мановением руки отправил несчастного подчиненного восвояси.

Вова Большой в ту же секунду испарился и материализовался уже за дверью, где долго беззвучно матерился, переводя дух. Семь дней! Что ж ему теперь, прочесывать эту тайгу долбанную? Цепью идти, на манер немецко-фашистских оккупантов?… Вообще-то, Клещ шутить не любит, если единственным выходом останется прочесывать лес цепью — он, Вова, будет прочесывать лес цепью… Да только где ему взять бойцов на эту цепь? У него только двенадцать рыл в подчинении имеется, сидят в засадах по богом забытым деревням и — тут босс прав на все сто процентов — хлещут водку. И сколько им не тверди, и сколько не напоминай о печальной и поучительной судьбе павших соратников, только хмыкают в ответ: мы, мол, не они, нас, мол, голыми руками не возьмешь… Идиоты. И ничего им не докажешь ведь. «Быки» — они и есть «быки». «Выше только небо, круче только яйца»… Полуфабрикат для скотобойни…

Вова взглянул на часы. Близился вечер и он решил выехать из города ближе к полуночи, с тем, чтобы быть на Узловой к утру и оттуда проехать с инспекцией по всем гарнизонам, навести в засадах порядок и довести до сведения всего личного состава грозный наказ Клеща, снабдив его своими комментариями. А пока можно было махнуть в сауну, взять девку из «центровых» — те почище — и немного «оттянуться», а то совсем ведь одичал за прошедшие две недели…

Деревню Сенчино участь тотального переименования счастливо миновала по причине того, что единственный на начало двадцатых годов неуемный деревенский активист одной лунной ночкой благополучно утоп в ручье на самом что ни на есть мелководье, как говорили — не без помощи своих менее политизированных соседей. А с ним вместе утопла и его светлая мечта превратить отсталое Сенчино в нечто современно-революционное — то ли в Карло-Марксово, то ли в Перовско-Желябьево. А позже, в тридцатых, уже не до переименований стало…

Гарнизон «синих», сидевший в засаде в деревеньке, состоял из трех спешно пригнанных из «метрополии» боевиков, старшими над которыми стоял Лысый, вполне уже пришедший в себя после пережитого в тайге и в Петрашевском десять дней назад. Сейчас он в ответ на повторявшийся в разных вариациях двадцать раз на дню сакраментальный вопрос о том «на хрена мы здесь торчим?» в двадцатый раз терпеливо объяснял «на хрена» они здесь, собственно, «торчат» и злился на непонятливость своих подчиненных. Хотя «братву», чего уж там, понять было можно: выдернули из города, оторвали от знакомых дел и знакомых баб, загнали в глухомань какую-то, где и заняться-то решительно нечем, а из имевшихся в наличии представительниц слабого пола самой младшенькой было уже крепко за шестьдесят… А что делать? Клещ устами Вовы приказал сидеть — значит, будут сидеть. Сколько? Сколько надо. Скучно? Самому тошно. А что делать?… И так по кругу — вопрос, ответ, скука, от самогонки опухли уже, Бакс вчера пистолет еле нашел — завалился он у него куда-то, да и с концами. Бедный Баксик часа три кругами по избе на четвереньках ползал, насилу нашел в кадке с солеными огурцами…

Дверь открылась и в избу без стука вошла Митрофаниха — старуха лет за восемьдесят, но еще весьма бодрая и крепкая. Она размотала завернутую в шаль литровую бутыль с коричневатым, на чем-то настоянном, самогоном и, пристукнув дном по столешнице, сунула на центр стола. По взаимовыгодному договору Митрофаниха ежевечерне поставляла сидевшим в засаде бойцам сие благородное зелье в обмен на дензнаки. Поначалу бабка, конечно, хотела, чтобы «молодежь», все одно сидевшая без дела, вскопала ей огород, но после того, как Лысый доходчиво объяснил старой, что копать — «не есть дело для настоящих пацанов», согласилась вместо бартера на более привычные горожанам товарно-денежные отношения.

Купюра для старухи давно уже лежала на краю стола. Она взяла пеструю бумажку узловатыми натруженными пальцами, аккуратно сложила и засунула куда-то вглубь своего невообразимого одеяния, после чего перекрестилась, за неимением икон, на висевший в углу автомат и, шаркая подошвами, направилась к двери. И только уже взявшись за ручку, замешкалась, словно вспомнив о чем-то важном, повернулась к Лысому и, причмокивая челюстью, как незабвенный Леонид Ильич на высокой трибуне очередного Съезда КПСС, неожиданно басовито произнесла:

— Слышь-ка, милок… Ты баял, мол, говорить тебе, ежели что узрим в тайге-то… Так Малашка вчерась вечор по травы ходила, баяла — дым, мол, видела костровой…

— Где, бабка? Где дым был? — так и подкинулся с места бригадир, а разом подобравшиеся боевики серьезно и вроде бы даже трезво смотрели на Митрофаниху. Лысый в душе возгордился за свою «братву», вот ведь — пьют, пьют, а стоило лишь делу обозначиться — тут же в бой готовы, как и не пили вовсе. Орлы!

Выяснилось, что дым любопытная Малашка видела не так уж и далеко, часах в трех пешего хода вдоль русла ручья — он протекал по окраине деревни, а за околицей, там, где до сих пор дыбились останки сожженной в Гражданскую водяной мельницы, сворачивал на север, в тайгу.

На ручей каждое утро всем гарнизоном ходили умываться и попить ломящей зубы водички — с похмелья — и знали, что был он неширокий, с пологими берегами, дно — сплошь из камня, кое-где вода даже уходила под него и журчала где-то под базальтовыми обломками. Поэтому решено было до границы тайги и далее, насколько пропустит сужавшееся в лесу русло, проехать на джипе, прямо по ручью. Недалеко, конечно, но полчаса времени сэкономит, да и ноги целее будут. Ждать до завтра никакого резона не было: во-первых, те, что разожгли в тайге костер, завтра уже могли быть далеко, а во-вторых, до заката оставалось еще часа четыре — в принципе, вполне можно было успеть обернуться туда и обратно.

— Это, братва, бабке, из которой песок сыплется, три часа топать надо, а мы и за час все организуем, в натуре.

Так напутствовал Лысый свою спешно снаряжавшуюся бригаду, размышляя попутно о том, что уже завтра с утра можно будет выехать, наконец, из этой осточертевшей хуже горькой редьки деревни обратно в город, к знакомым бабам и знакомой работе, пусть иногда и опасной, но все-таки родной и в целом не пыльной.

Быстро собравшиеся подчиненные во главе с командиром загрузились в стоявший прямо у крыльца внедорожник. Лысый захлопнул дверцу и, поерзав, устроился на переднем сиденье рядом с водителем — Бакс досасывал сигаретку и был весел, но сосредоточен, будто и не ползал вчера полдня на четвереньках в глубочайшем похмелье. Поймав взгляд и нетерпеливый кивок бригадира, он кивнул в ответ и повернул ключ зажигания.

…Вспухший под днищем «Тойоты» огненный шар расколол мощную иномарку пополам. Объятая пламенем более легкая корма с горящими фигурами на заднем сиденье отлетела к огороду и, озарившись вдруг новой яркой вспышкой, стала гореть там газовым факелом. Передняя часть джипа с развороченным капотом и сплющенными силуэтами водителя и пассажира, весело догорала неярким дымным костром на месте взрыва…

Мы, довольные и веселые после сытной рыбной похлебки, споро шли вдоль берега ручья с каменистым руслом, предвкушая скорый отдых в деревне. Мы были уверены, что «синие», не зная точного маршрута нашего движения, просто физически не могли перекрыть засадами все окрестные, пусть и редкие, населенные пункты южнее Узловой, а вместо этого поменяли тактику и ожидают нас теперь на железнодорожных станциях и ведущей в родной город автотрассе.

Но тем или иным способом убедиться в отсутствии бандитов в Сенчино было, безусловно, необходимо. Именно об этом Миша и говорил — громко, чтобы слышали все — когда нашего слуха достиг смягченный расстоянием раскат грома. Мы остановились и прислушались.

— Гроза, что ли? — неуверенно сказал Болек, машинально оглядывая безоблачное небо.

— Гроза? — Лелек с сомнением покачал головой. — Не похоже…

Правдоподобного объяснения странному звуковому эффекту так и не нашли. Правда, Мишель уверял, что раскат более всего напоминал грохот взрыва крупнокалиберного снаряда, но откуда было взяться посреди тайги гаубице, выпустившей этот снаряд? А Болек говорил, что гроза могла быть очень далеко, но вот он когда-то где-то читал, что бывают такие неизученные атмосферные явления, когда звук разносится на десятки километров, называется это «звуковые коридоры», и так далее и тому подобное… В непонятные звуковые коридоры верилось мало.

Через час вышли на опушку.

— Сенчино, — удовлетворенно сказал Миша, сверившись в потрепанной картой, которую он неловко держал раненой левой рукой.

Над деревней поднимался в безветренное небо жирный черный столб дыма.

…Мы стояли вокруг чадящих обломков огромного джипа, стараясь не вдыхать все еще курившийся, странно пахнущий дым

— Плохая у Вас должность, Марк. Солдат вы калечите… — по привычке употреблять цитаты по поводу и без повода растерянно произнес Болек.

Растеряться было от чего. То, что взлетел на воздух не какой-нибудь задрипанный колхозный «ГАЗик», а именно «бандитский танк», было понятно и эскимосу. И то, что я видел, вызывало во мне странные чувства: с одной стороны, это были наши враги, уже убившие Игоря и Сергея и наверняка убившие бы и нас, если бы мы сунулись в это село и напоролись на засаду — с этой точки зрения я был безумно рад смерти сидевших в машине. А с другой стороны — это же были люди, и у каждого из них была своя жизнь, свои горести и радости, победы, поражения, привязанности, любимые кинофильмы и любимые женщины, и очень может быть, что мы с ними любили одни и те же фильмы и одних и тех же женщин, и даже ходили в одну школу. А то, что мы с ними сидели, образно говоря, в разных окопах, отнюдь не должно было означать, что я обязан непременно радоваться уходу в небытие этих бывших еще совсем недавно живыми людьми обгоревших манекенов…

Конечно, всю жизнь мы были с этими ребятами антиподами. Во всем. Они презирали тот образ жизни, который я любил, точно так же как я презирал ведомый ими образ жизни — и в этом презрении мы с ними были равны. Но вот тот способ решения проблем, который они культивировали и считали естественно возможным и единственно правильным, всегда вызывал во мне органическое отторжение — и это было тем принципиальным различием, которое всегда ставило нас по разные стороны игрового поля жизни… А с другой стороны — ты же тоже убил человека, так чем ты теперь отличаешься от них? — мой внутренний судия, как обычно, был жесток и каверзен… Ведь ты же принял их правила игры, поправ свое гуманистическое воспитание, видение мира и впитанную с молоком матери нелюбовь к насилию… Да. Я убил и принял. Но только потому, что был загнан в угол и защищал свою жизнь и жизнь дорогого мне человека. И повторись та же ситуация — убил бы снова… Не задумываясь?… Да. Не задумываясь. И не терзал бы себя толстовско-пацифистскими постулатами. И не только потому, что не являюсь, слава богу, ни толстовцем, ни пацифистом — крайности, как известно, не только вредны во всем, но еще и глупы неимоверно — а потому, что ненавижу этих адептов жизни «по понятиям», потому что не хочу жить по их «понятиям», а хочу жить по Закону. И потому еще, что считаю их вместе с их дебильными «понятиями» нарывом… На теле Родины?… А что, слишком выспренне, по-твоему? Да, на теле Родины. Именно на нем, многострадальном, затоптанном и проданном-перепроданном. И на теле всего Земного шара тоже… Но ведь ты и сам сколько раз, ты только вспомни, выпив водочки для вящего раскрепощения, рисовал перед друзьями свое понимание современного тебе общества, с пеной у рта доказывая, что все наши властные структуры — суть то же самое, живущее по «понятиям», криминальное сообщество. Потому что кто пробивается наверх? Правильно — тот, у кого длиннее клыки и острее когти… Верно. И никакого противоречия, кстати, нет, потому что «понятиями» своими они уже давно подменяют Закон. А становящееся Законом «понятие» обуславливает тип правящей власти, и правят нами, таким образом, не Президенты и Спикеры, а Паханы Российской Федерации. Потому что чем выше взбирается особь, бывшая некогда человеком, по общественно-политической лестнице, тем больший тянется за ней шлейф воровства, насилия и трупов. «Апофеоз войны». Отсюда, между прочим, следует одна простенькая сугубо прикладная мысль: идя на выборы любого уровня, ты всего лишь участвуешь в узаконенном Паханами Российской Федерации переделе собственности на материальные и нематериальные блага, а так же на средства производства, в том числе на рабочие руки, то есть — на себя самого, и все равно ты от них, таким образом, зависишь во всем. А в итоге всего лишь помогаешь одному мерзавцу из своры ему подобных утвердить свой зад на трупах конкурентов (пусть даже только политических трупах). И можно попытаться выбрать из них наименее сволочного и подлого, но это надолго не поможет, потому что он, этот менее гадкий, не существует в вакууме, да и к тому же один в поле, как известно, не воин. Всегда есть «команда», и она не даст этому праведнику быть таковым. И он будет опускаться (или подниматься?) до их уровня. А если он паче чаяния вдруг станет упорствовать и апеллировать к совести и прочим неходовым в политике терминам — съедят его к чертовой бабушке. И получается, что единственное, что ты, как гражданин, можешь сделать — так это лишь поучаствовать в регуляции количества того дерьма, в котором мы все живем: будет ли его с головой или только по уши. Да и то «по уши» его будет лишь какое-то очень непродолжительное время…. Почему?… Потому. Не хочу повторяться. И я это действительно не раз пытался доказать своим друзьям, хотя и доказывать-то ничего не надо, потому что умный сам все видит, а неумному и в дерьме хорошо. Особенно когда с головой. Потому что не дует. Но то, что я осознаю существование «ново-русского» социально-политического устройства, отнюдь не означает, что я от него в восторге или что я согласен жить по его законам-«понятиям» — я просто вынужден жить в нем за неимением иного, доброго, лучшего. Вынужден — но не хочу. И не буду. Пусть в нем всякие «синие» живут. По «понятиям». И их «авторитеты». От ублюдка-Клеща до самых-самых не менее ублюдочных Клещей Российской Федерации… Но ведь ты не можешь жить в обществе — в любом обществе, заметь — и быть свободным от его законов, как бы они ни назывались. Это же аксиома… Ты прав, увы. Не могу… И в чем тогда разница между тем миром, в котором ты живешь, и тем, в котором ты хотел бы жить? Ну, я не имею в виду всякие Утопии… Если не Утопии, то никакой… И что остается?… Есть один вариант — создать свой чистый уютный мирок, в который и надлежит смываться из окружающей тебя дряни, как смываешься на грязной лестничной клетке от неприятного вечно пьяного соседа, с которым, однако, никак не можешь драться вследствие разных весовых категорий — то есть кивнуть вежливо головой из политеса, и по стеночке, по стеночке — да и захлопнуть тяжелую металлическую дверь с ригельным замком, законопатить все щели, чтобы не проникала в твой частный мирок грязь и сортирная вонь наружного мира, и жить в нем, изредка выбираясь за хлебом… Прости, но это бред. И психология страуса… Страуса? Возможно. Ха! «Страусов не пугать — пол бетонный!»… Ну и к чему ты все это нагородил?… А к тому, что я, может быть, именно из-за этого в тайгу и подался, и в эту авантюру с золотом влез. И других потащил… Зачем? Чтобы свалить из этой страны в какие-нибудь пампасы? Неужто ты настолько глуп, что считаешь иные сообщества, сиречь — страны и континенты — более чистыми и свободными от воровства, лжи, грязи и трупов? Да ты, мой милый, идеалист в розовом пенсне!.. Да нет же, нет. Вовсе я так не считаю. В тех сказочных пампасах полно своих хищников, живущих по тамошним «понятиям», только внешне все более благопристойно выглядит, чистенькое такое, прилизанное, газончики кругом зеленые, пухлые детишки в шортиках. Неимоверно самодовольные и тупые при этом. Как и их родители… Ну и что делать?… Извечный русский вопрос. И извечный русский ответ: «Не знаю!»… Господи, как же все запуталось-то!

…Возможно, мы плохие христиане, но мы не стали бегать вокруг гекатомбы на манер ребят из МЧС в тщетных попытках оказать первую помощь безусловным покойникам — какая уж тут помощь! Мы просто постояли еще минут пять, резко развернулись и ушли. Пусть «синие» сами хоронят своих мертвецов, мы их не просили за нами охотиться. Да и не мешают они нам, пойдем жить на другой конец села, вот и все. А что до чувств — так они, похоже, от усталости и потрясений давно атрофировались, как ненужный в сложившихся условиях рудиментарный придаток…

На постой встали у бабки Митрофанихи — она сама велела себя так величать, мол, полжизни ее так звали, она уж и имя-то свое, при крещении данное, позабыла… Бабка Митрофаниха наварила нам картошки, достала из подпола миску прошлогодних соленых грибов и нарезала необычайно вкусного — видимо, домашнего изготовления — хлеба. Ужинали молча, с жадностью долго голодавших людей, и нехитрая еда казалась нам вкуснее диковинных яств. Пока мы насыщались, хозяйка монотонно рассказывала о деревенском житье-бытье, что вот, мол, молодежь вся поразъехалась, даже однорукий Михей — он руку еще в последнюю войну потерял — и тот к сыновьям в город уехал, а какой пастух был! И что одни старики в селе остались свой век доживать, и что тяжело одним, а помощи никакой, вон и сарай развалился, и огород не копан…

Мы переглянулись. Совать Митрофанихе деньги за ночлег и угощение было как-то неудобно, а вот отработать — это дело другое, не настолько уж мы обессилели, в конце-то концов, о чем Миша, заручившись нашим безмолвным согласием, так ей и сказал.

Старуха обрадовалась чрезвычайно и на столе, рядом с чугунком вареной картошки, как по мановению волшебной палочки возникла вдруг огромная квадратная бутыль — в старину такие, если не ошибаюсь, именовали штофами — с коричневатой жидкостью, в которой плавали крепенькие кедровые орешки. Туту уж мы и вовсе ждать себя не заставили. Настроение сразу улучшилось, полные трудностей и потерь проведенные в тайге дни отошли куда-то на второй план, даже закопченные обломки джипа с обгоревшими трупами перестали тревожить затуманившееся от самогона, обильной еды и усталости сознание. В голове плыла легкая приятная дымка и пробивался сквозь нее монотонный речитатив:

— Я-то ить, милок, еще при царе родилась, в энтой самой деревне, — обращалась она преимущественно к Болеку, который в силу природной вежливости делал вид, что слушает до невозможности внимательно. — И хозяйство у нас справное было: скотина, птица, и мельня была — та, что теперя вон пеньки одни остались, да вы видали, чай… И семья большая была — четыре брата, две сестры, да тятя с мамкой, да еще брат отцов с нами жил — он сухорукий был с малолетства, так и не женился… Я-то сама этого не помню, мала была, мамка-покойница, царство ей небесное, сказывала…

Митрофаниха, тяжело вздохнув, несколько раз перекрестилась на черную доску, висевшую в дальнем от входа углу.

— А тятю с дядькой Андреем и двух братьев моих — они, почитай, уж совсем взрослые были, жениться собирались — еще в гражданскую беляки побили. Здесь же, в деревне…

С этого момента я стал слушать уже с неподдельным вниманием. Никакого волнения в голосе старухи не проявилось, видимо, смерть родных стала для нее за давностью лет просто не вызывающим эмоций фактом биографии.

— Тута битва была страшная, так вот ее я помню… Что третьего дня было, али куда платок подевала — не упомню, а ту битву помню, хоть и мала была, в одной рубашке бегала… Средь ночи вдруг — гром, молнии, батюшки-святы, чисто Страшный Суд идет. У нас в избе солдаты ночевали — повскакали с лавок, да прямо в исподнем — в двери, крик стоит… Мамка-то нас в подпол спрятала, сама с нами сидит, темно, плачем все… — Митрофаниха стала делать заметные паузы, то ли от ярких, опять вставших перед ее мысленным взором, страшных картин детства, то ли просто устала. — А потом тихо стало, так мамка нас, стало быть, и выпустила обратно в избу. Тута солдаты вернулись, злые все, ругаются на чем свет стоит, а кто и ранетый был… Мамке сказали: «На луг идите, там ваши валяются, не нам же их подбирать». А чуть свет — снарядились они, убитых своих собрали, да и закопали за околицей.

— Много? — машинально спросил Лелек.

Оказывается, не я один — все слушали бабку, затаив дыхание, даже про стопки недопитые позабыли. Вот она, та самая живая нить Истории. Кажется — когда все было… Для меня и моих современников те годы и события так же далеки, как Куликово поле или, скажем, Саломинская битва, а вот сидит теперь рядом живой свидетель — и кажется, будто только вчера все было, и будто только вчера резали друг друга по всей Руси лощеные офицеры с золотыми погонами и бородатые мужики в дегтярных сапогах…

— И-и-и, милок, да кто ж их считал-то? — протянула Митрофаниха, — но много, много офицеров побили, и командира ихнего, мамка сказывала, тож… Одначе, и мужиков наших без счета положили. И тятю нашего с дядькой Андреем и сынами. С моими, стало быть, братьями… А кого в плен взяли, так тех застрелили — тут же, в деревне. Им потом, уже при колхозе, памятник сделали. Да вы, чай, сами видали…

Действительно — видали. Стояла за покосившимся штакетником облезлая, сколоченная из рассохшихся покоробленных досок пирамидка в метр высотой с размытой дождями совершенно нечитаемой надписью. Оказывается, вот оно что. Красным партизанам, выходит, памятник. Погибшим в боях с контрой и т. д. и т. п. Хотя какие они, к черту, «красные»?! Наверняка ведь «зеленые» были насквозь, как стручки гороха. Махновцы… Это уже позже, после установления Советской власти, стали эти удалые таежные мародеры и головорезы гордо именовать себя «красными». Не иначе — по причине прогрессирующего дальтонизма

— Ну так, — продолжила старуха, — постреляли они, значит, мужиков наших, своих зарыли, и со всеми подводами своими в тайгу и ушли…

Я чуть не подавился соленым грибочком.

— Какими подводами? — сквозь кашель спросил я у Митрофанихи, внутренне приятно холодея от уверенности в ответе.

— А и не знаю, милок, — словоохотливая старуха обратила ко мне свое, в паутине мелких морщин, лицо, — мала я была, не помню… А мамка сказывала — телег у беляков без счету было, и яшшыки в них зеленые, и яшшыков тех — тьма тьмущая. Через них, баяли, и битва приключилась: очень уж мужики наши на те яшшыки позарились… А деревню офицера спалили как есть дотла, и мельню нашу. Дым стоял, как давеча от тех, упокой Господь их души…

Старуха снова мелко закрестилась на закопченный образ, но я уже не слушал ее бормотания. Вот оно! Нашелся-таки обоз колчаковский, нашелся! Я-то по простоте душевной полагал, что они от Петрашевского (то есть — Дурновки, надо называть вещи своими именами) сразу на восток повернули, к атаману Платонову. Мы и сами бы так пошли, если бы не бандиты, оставившие нас без надежды пополнить съестные припасы. Да, крепко, видать, боялся красных капитан Красицкий, если решился отряд в такую глухомань завести… Но до чего ж все удачно получилось, право слово! Вот уж воистину — не было бы счастья, да несчастье помогло (прости меня, Серега)…

Утром мы быстренько, как и обещали, вскопали Митрофанихе давно не паханый огород — земля была совершенно каменной — за что старуха, кормившаяся с маленькой грядки, которую только и была в силах обработать, щедро завалила нас продуктами в дорогу, дала даже холщовый мешок вяленой рыбы (не иначе — у соседей позаимствовала) и несколько бутылок бодрящего кедрового первача, который мы из предосторожности перелили во фляги.

Очень хотелось остаться в теплой уютной избе еще хотя бы на ночь, но дальше по улице, во дворе брошенного дома, чернело свежей сажей грозное напоминание о наших ярых недоброжелателях. Эти, в джипе, нам помешать, понятное дело, уже никак не могли, но абсолютно не было гарантии, что на их место не приедут вскорости другие. Поэтому оставаться в Сенчино дольше необходимого было бы верхом глупости, а мы себя людьми глупыми не считали. Хотя, справедливости ради, надо признать, что и особо умными тоже не были. Умный в такую гору, безусловно, не пошел бы, и даже обходить ее не стал бы ни справа, ни слева. А просто пошел бы домой. Спать.

Просить бабку говорить, если будут интересоваться, что нас тут не было, было абсолютно бессмысленно. Она-то сама, может, и не сказала бы, да только она не одна в деревне проживает. Не Митрофаниха, так другие доложат — не со зла, а просто по причине внезапного оживления скучной и вялой деревенской жизни. И оттого еще, что людям вообще свойственно разговаривать о чем ни попадя, лишь бы нашелся благодарный слушатель.

На выходе из села постояли пару минут у могилы юнкеров капитана Красицкого и, если верить Митрофанихе, самого капитана. Могила ничем не была помечена, только росла памятником сосна со странно изогнутым в форме латинского «S» стволом.

Некоторое время шли молча, думая каждый о своем. Я размышлял о том, какое же все-таки несчастье для страны — любой страны — Гражданская война. То есть, любая война, конечно же, есть величайшее несчастье для всех, кроме поставщиков оружия и кабинетных генералов, но Гражданская — особенно. И не тем даже, что брат идет с вилами на брата, а сын из лучших побуждений сдает отца в ЧК или контрразведку, а тем, что первопричиной всему является горячая любовь к своей Родине, причем у каждой из конфликтующих сторон — я имею в виду, опять же, не политико-военные верхи, а в очередной раз обманутых рядовых участников бойни. Да только вот Родина у каждого — своя. И своя любовь — ярая, фанатичная, со слепой верой в свою правоту и не менее слепой ненавистью и непримиримостью к врагам. Вот за эту-то до дрожи, до судорог любимую Родину и резались — зло, истово, часто — без смысла и всегда — без пощады…

А затем мысли мои перескочили на дела современные и я, догнав Мишу, спросил:

— Мишель, как ты думаешь — эти, в джипе, они что — сами себя так уделали, что ли, по счастливой случайности?

— Честно?

— Честно.

— Не знаю… Понимаешь, дружище, — продолжил он, немного помолчав, — я со вчерашнего дня над этим голову ломаю. Если у кого-то из них кольцо за что-то зацепилось, а он, скажем, не заметил, дернул, ну чека и выскочила — тогда, понятное дело, они сами себя подорвали. Только тут у меня серьезные сомнения возникают. Номер раз: они, конечно, сволочь и вообще не интеллектуалы, но как обращаться с гранатами, поверь мне, знают прекрасно. Скорее уж любой интеллектуал себя случайно подорвет, чем эти ребята. Даже по пьяни. Ну и во-вторых, в их среде в основном Ф-1 котируется, проще говоря — «лимонка». А «лимонка» — граната оборонительная, вражескую пехоту выбивать, понимаешь? Маленький взрыв почти без взрывной волны, но зато с кучей осколков на двести метров во все стороны. Если бы она у них в салоне взорвалась, их бы осколками изрешетило так, что из мясорубки целее выходят. И машина была бы цела — пусть слегка обгоревшая, в дырах, но целенькая, так? Так. А тут все с точностью до наоборот: тела обгоревшие, но фактически целые, в смысле — руки-ноги на месте; а вот джип — джип, заметь, не «Оку» какая-нибудь, из фольги сработанную — на две части разнесло, как «Титаник», ей-богу. Так что, дружище, полная нестыковка.

— Но если не они сами, то кто их так?

— Хотел бы я знать… Что-то, Ростик, вокруг нас много непонятного происходит. Помнишь, я рассказывал, как бандюганы, что Серегу убили, орали про каких-то своих, в тайге «замоченных»? Я тогда не придал значения, думал, это они так, от злости… А теперь вот думаю, что кто-то их действительно… того. Как и этих. А вот кто? И чем это нам грозит?…

— Так. Погоди, бабка. Давай еще раз, сначала. Кто был, когда был, до или после…

Сказать, что прибывший пару часов назад в Сенчино Вова Большой находился в шоке, значило не сказать ничего. Чувство, которое он испытал, увидев остатки «Тойоты» и сидящей в нем «братвы», можно было сравнить только с внезапным острым приступом маниакального психоза, отягощенным падучей и немотивированной агрессией. Вова минут пять просто психовал, не опасаясь потерять авторитет в глазах прибывших с ним на смену бригаде Лысого подчиненных, потому что подчиненные, имевшие среди погибших друзей, вели себя точно так же.

Конечно, и Клещ, и Вова, и все прочие их соратники по всей стране, вплоть до последней «шестерки», знали, что труд их тяжек, а хлеб их горек, и что средняя продолжительность их жизни существенно ниже средней продолжительности жизни, например, первобытного человека, который вообще редко добирался до тридцатилетнего юбилея. Потому что точно так же как бытие неандертальца во цвете лет прерывалось обычно в пасти саблезубого тигра или пещерного медведя, жизнь среднестатистического «братка» заканчивалась в «разборках» с конкурентами или перестрелках с игравшими роль саблезубых ментами. Последнее, правда, случалось весьма редко по причине элементарного сращивания этих асоциальных структур.

Но к такой смерти — во имя дела, на глазах восхищенных удалью «корешей», на равных соревнуясь с противником в скорострельности или умении владеть раскаленным утюгом, ножом и прочим трудовым «реквизитом», твердо зная, что на могиле воткнут дорогущий обелиск в полный рост безвременно усопшего и не оставят без материальной поддержки старушку-мать — «братва» была готова. А вот так запросто сгореть в какой-то дыре, неизвестно на чем взорвавшись и не успев ничего понять — было страшно. И обидно. Как для мертвых, так и для их сподвижников.

Выпив прихваченной для Лысого и его бойцов водки, Вова Большой приказал подчиненным пройтись по деревне и опросить местное население на предмет того, кто что видел, слышал, унюхал или просто догадался — «Только без наездов, братва, а то окочурятся ископаемые ненароком»… Подчиненные резво разбежались, а бригадир, оставшись в гордом одиночестве возле сгоревшего внедорожника, принялся внимательнейшим образом осматривать его останки и окружающую местность с полуразвалившимися от времени и взрыва бытовыми постройками — на предмет выявления следов злоумышленников.

Никаких таких следов Вова, однако, не обнаружил. Ни первый беглый, ни повторный, более тщательный осмотр никакой новой информации к той, что имелась на момент приезда, не добавил. И так было понятно, что имел место взрыв, причем очень сильный, поскольку мощную «японку» легко разнесло пополам, и что в одночасье погибшая бригада Лысого такого финала явно не ожидала, ибо, существуй на момент их смерти хоть малейшая визуально определяемая опасность, они не полезли бы в джип всей компанией, а заняли, рассредоточившись по двору и постройкам, огневые позиции для отражения обнаруженной опасности. А поскольку все четверо легко дали себя спалить, опасности они не замечали…

Но кто, кто мог их взорвать? Уж конечно не древние старухи, у которых из взрывоопасных и горючих веществ один только самогон и имелся. А кто тогда? А понятно кто — те самые, за кем Вова с присными охотился уже две недели и кто уже довел счет погибших «синих» до восьми человек. Больше-то некому, однозначно. Черт бы их взял…

Но как и чем они могли взорвать джип? Прикрепить незаметно под днище гранату? Но тогда «Тойоту» бы просто покорежило, она могла даже загореться, но ее бы не разорвало. А четверо боевиков получили бы контузию и раны, но не сгорели бы все одновременно заживо… А может быть — связка гранат? Нет, это полный бред. Это уже из фильмов про войну — закопченный матрос в рваной тельняшке, зажав белыми зубами ленточки бескозырки, вяжет обрывком телефонного шнура пять-шесть бутылочных гранат, а потом с криком «Полундра» прыгает под танк… Бред! То есть в войну, конечно, это происходило сплошь и рядом, но здесь, в тайге, через полвека после войны… Весьма сомнительно. А как тогда? Подкрались на пузе по ботве и бросили гранату в открытое окошко? Вернее, судя по силе взрыва — несколько гранат? А «братва» смирно сидела в салоне, наблюдала сквозь тонированные стекла за их эманациями, в полном восхищении кричала «Браво!» и бурно рукоплескала? Тоже бред, потому как ни сам Лысый, ни тем более его «быки» отнюдь не были учащимися начальной школы, а были они ребятами тертыми и имевшими изрядный специфический опыт. Да и вообще, все эти рассуждения — бредятина, потому что у преследуемых не было и не могло быть никаких гранат. И мин не было, и снарядов, и толовых шашек — ничего у них не имелось, даже вшивого пистолетика… Хотя нет, у них же должен быть автомат, который они забрали у Кастета. Но и это общей картины не меняет.

И что из всего этого следует? Что Лысый или кто-то из его команды случайно сами себя на тот свет отправили? Ну, это опять к вопросу о начальной школе… Да и оброни кто-нибудь случайно «лимонку», не мог же он столь же случайно еще и чеку выдернуть? А если и чеку, так граната, знаете ли, не в тот же самый миг рвется, у нее замедление имеется. В целых четыре секунды. Опытный человек за это время успеет не только из машины выскочить, но и сигануть куда-нибудь за бревнышко, вон их тут сколько по двору валяется… И все его, Вовы, рассуждения, таким образом — бред в квадрате. Одни вопросы, вопросы, вопросы… И что-то Клещу доложить надо. Эх, непруха!..

Горестные Вовины размышления прервало возвращение занимавшихся дознавательской деятельностью подручных. Сведения, почерпнутые самодеятельными дознавателями из разных источников и несколько расходившиеся в деталях, до пунктика сходились в главном и вместо того, чтобы прояснить картину трагедии, вносили в нее еще больше неясностей:

— Что, были в этой долбаной дыре чужие?

— Да, были.

— А что Лысый?…

— А Лысый с братанами к тому времени уже «зажмурились».

— Как так?

— А так. Братва вместе с «Тойотой» греманула вчера часа в четыре дня, а эти… ну, которых мы типа ищем, явились уже вечером, часов в семь-восемь, когда джип уже и чадить почти перестал, в натуре. И сами они верняк не при делах, бабки базарят — они как все увидали, так белые стали, что твоя портянка, а двоих и вовсе вывернуло наизнанку тут же.

— Тоже мне, Рэмбы хреновы…

— Во-во! И как они только четверых наших-то замочить сумели, непонятно.

— А может, это не они? Уж больно они до крови хлипкие…

— А кто тогда?

— А хрен его знает.

Вот и вся логическая цепочка.

Картина складывалась воистину безрадостная: вчера днем группа Лысого в полном составе без разрешения начальства отправилась на тот свет, а кто и каким образом ее туда отправил, оставалось совершенно непонятным. В голову невольно начинала лезть всякая чертовщина…

Оставалось предположить только одно: одновременно с «лохами» (которые, впрочем, вовсе и не «лохи», если посмотреть на процесс глазами Фиксы, Кастета, Сиплого и так и не объявившегося Косого) и «синими» действует неопознанная группа диверсантов, у которых как раз вполне может оказаться взрывчатка в количестве достаточном, чтобы разнести внедорожник на запчасти. Но опять возникает вопрос: откуда этим диверсантам взяться здесь, в глухой тайге? Это не Чечня все же. Это Сибирь, окраина Империи, к особому сепаратизму не склонная, а потому к терроризму не тяготеющая. К тому же, если бы эти загадочные диверсанты существовали в действительности, то убили бы не одного Кастета, а всю команду Бивня. И в Петрашевском тоже всех бы взорвали. Вместе с домом. Так ведь нет — попортили тормозную систему в одном джипе, «замочили» бедолагу-Сиплого и сбежали без боя, потеряв одного своего — и никакого-то там мифического диверсанта, а именного «лоха». Так что все эти умственные выкладки о неких таежных ниндзя с динамитом — не меньший бред, чем все предыдущие умопостроения.

И что тогда он, Вова Большой, имеет? А имеет он четыре свежих трупа своих коллег по цеху, опять ушедшую в неизвестном направлении компанию «фраеров», полный ноль полезной информации и вопросы. Очень много вопросов.

Вова помотал коротко стриженой головой и даже замычал от бессильного гнева и душившей его безысходности. Ох, открутит теперь Клещ его бригадирскую башку. Прямо против резьбы и открутит…

ГЛАВА 14

В конце третьего дня пути мы наткнулись на тоненький, петляющий меж спутанных корней ручеек и, поднявшись чуть выше по течению, обнаружили бьющий из-под замшелых валунов родник. Возле него и разбили лагерь. Родничок очистили от напавшего мусора, складной лопаткой Лелека углубили ямку меж камней и получили, после того как осела муть, прекрасный источник чистейшей вкусной воды.

Настроение после сытного ужина было приподнятым, даже веселым. Страхи остались где-то там, позади. Наши чувства за прошедшее время вообще, похоже, несколько атрофировались. И это было вполне объяснимо, потому что подобный калейдоскоп событий — событий кровавых, тяжелых для неподготовленной психики обычного обывателя, каковым, по существу, являлся каждый из нас — должен был либо сию неподготовленную психику покалечить, либо заставить сознание (или подсознание) воздвигнуть своего рода защитный барьер, вычленявший факты и отражавший, на манер щита, их эмоциональную подоплеку.

Вполне допускаю, что если бы мы в спокойной обстановке присели и стали вдумчиво вспоминать все, что с нами приключилось, мы бы тут же разом «сдвинулись». Однако где-то приседать и обмозговывать свои мытарства мы, слава богу, не имели ни времени, ни желания. А потому в разговорах вообще предпочитали касаться исключительно тем посторонних и обсуждать лишь некие абстрактные, не связанные с настоящим, проблемы.

Так и сейчас: беседа шла ни о чем. Лелек вещал что-то о своих впечатлениях от поездки в Индию на «челночную» разведку. Для меня эта страна всегда была страной загадочной, скорее даже не страной, а неким волшебным символом. При слове «Индия» мне немедленно представлялись купающиеся в золоте раджи, вольготно бродящие по раскаленным улицам глинобитных городов слоны, темнокожие йоги в гигантских тюрбанах, черноокие, вечно что-то распевающие красавицы и красавцы, тучные священные коровы, сикхи с кривыми ножами, колонизаторы в пробковых шлемах и прочая экзотика. Лелек, однако, безжалостно рушил мою мечту:

— Жара, — говорил он, — дикая влажность, вонь, грязища, и куда ни глянь — валяются в этой грязище нищие черноокие красавицы и красавцы вперемежку со священными коровами и обкурившимися гашиша немытыми сикхами в тюрбанах. А те, кто не валяется в пыли, все равно не танцует и не поет безостановочно, потому что занят куда более возвышенной проблемой добычи себе на пропитание. Причем добыча эта идет в основном в карманах и портмоне туристов посредством банального попрошайничества. И попрошайничают все, начиная со скелетообразного нищего на Тибетском рынке и заканчивая самыми высшими сферами. Нищий, — говорил Лелек, — просит рупию, коридорный в отеле — пять рупий, официант — десять, чиновник в аэропорту — тоже десять, но уже долларов, ну и так далее… Такая вот своеобразная «Табель о рангах»: чем выше социальное положение, тем большая требуется мзда.

— Ну, в этом мы от них недалеко ушли, — проводил параллели Михаил. — В каком-то смысле даже, напротив, они ушли дальше нас. Они хоть просят. Наши — требуют, а то и просто берут… Ха! Верещагин наоборот: «Абдулла! Таможня берет добро!». И берет. Все без остатка.

— И так — всю нашу долгую историю, — добавлял я. — Как начали охальничать со времен чубатого Святослава, так и не остановимся никак. И холопам своим никогда не платили, даже совсем наоборот, еще и калечили в качестве благодарности, как Барму с Постником, например, тех, что Собор Василия Блаженного построили…

— А что с ними сделали? — поинтересовался Лелек.

— Да так… Глаза выкололи и опустили на все четыре стороны… А служилым — ну, воеводам и чиновникам всяким — платили. Но платили мало. Зато давали вотчины в кормление. И сейчас дают. И они кормятся с них, как умеют, а умеют по-разному, но чаще всего почему-то — до заворота кишок. Как перестанет в глотку лезть, тогда только от кормушки отваливаются, да и то ненадолго.

— Аки кадавр, желудочно неудовлетворенный, — прокомментировал Миша.

Мы рассмеялись, потому что классику нашего времени читали все и потому, что сравнение было портретным и весьма удачным.

А Болек продолжал все это время строчить что-то в своем блокноте.

— Слушай, а почему ты не пишешь песни или хотя бы слова для песен? — спросил я его. — У тебя бы точно получилось. Тем более по сравнению с тем, что несется на нас с эстрады. Ведь это на два, а то три порядка хуже, чем твои самые неудачные опыты.

— А ты попробуй, прорвись в этот шоу-бизнес! — фыркнув, ответил наш литератор. — Это ведь те же «синие», только внешне более благообразные, без наколок и «фени». То есть, по большей части они, конечно, не «синие», а «голубые» — в самом что ни на есть приземленном смысле. И чужаков в свои богемные сферы не пускают… А то, что от их, с позволения сказать — текстов и псевдомузыки даже тараканы в тундру убегают, так это шоу-деятелей заботит, поверь мне, менее всего. Это же — бизнес, хоть и «шоу»…

Болек закрыл блокнот и закурил.

— Вот представь: хочет какой-нибудь Карабас-Барабас деньгу с умом вложить. Что он делает? Он находит себе Мальвину посопливее, создает под нее попсовую группку из безголосых, но смазливых Пьеро, обзывает ее как-нибудь позвончее — ну, скажем, «Карло и Буратины» — и с годик катает по всяким тинэйждеровским тусовкам. Потому что тинэйджеры, не в обиду им будь сказано, в следствие своего нежного возраста ни вкуса, ни собственного мнения, как правило, не имеют, им любую галиматью можно за супер-хит пропихнуть, — разгорячась, продолжал Болек свой страстный монолог. — И у них ведь не только текстовки никакие, у них и музыки нет. Музыковка одна…

— Ну да, нот-то всего семь… — хихикнул Лелек.

— И голосов нет. Это, знаете, как в латиноамериканских сериалах: смысла нет, актерской игры нет, собственно, и актеров-то нет как таковых, но — сопли, слезы, субтильные девицы с воткнутой в парик камелией… И все. Больше ничего не надо. «Любовь моя! Злые люди разлучили нас, но я буду вечно любить тебя до следующей пятницы!» — противным, но очень похожим на пародируемое голосом прохныкал Болек; мы засмеялись. — И готово. Домохозяйки льют слезы, бабушки у подъездов бьются в истерике… Вот и здесь то же самое: сопли, вопли, дуры истеричные лифчики на своих прыщах рвут… А через год эти «Буратины» уже никому, естественно, даром не нужны, и тогда Барабас находит новую Мальвину. Или старой имидж меняет: если брюнетка — сует в ведро с гидропиритом, если блондинка — в ведро с басмой и — ап! — готов новый хитовый группешник под названием «Руки куда-нибудь» или, к примеру, «Во, блин!» — и еще на год. Так все и крутится. Круговорот дерьма в природе… И ведь этим Карабасам по барабану, что они своей бурной деятельностью проводят тотальную дебилизацию молодняка. Того самого, который выбирает «Пепси». Чтобы не засохнуть от жажды. Вернее, уже давно не «Пепси», а «продвинуто-правильное» пиво…

— Ну, положим, пивка ты и сам выпить совсем не прочь, — подколол оратора Миша.

— Да. Но я-то хоть пить умею. А четырнадцатилетняя ребятня — не умеет. Но хлещет вовсю. Представляете, что с ними будет годам к тридцати? В итоге мы имеем кроме дебилизации еще и спаивание. В промышленных масштабах и на государственном уровне, потому что иначе эту идиотскую, но действующую на неокрепшие мозги рекламу давно запретили бы. На государственном уровне…

— Как же, дождешься… А лобби тогда на что кушать будет?

— Вот в том-то все и дело. Барабасы всех мастей просто «бабки» крутят и на свои деяния как на катализатор национальной деградации не смотрят. Как большевики, наверное, совсем не думали, что своей деятельностью помогают родиться нации имбицилов с безусловным рефлексом стукачества — они ее просто производили…

Ай да Болек! Ай да… ну, далее по Пушкину. Но я его прекрасно понимаю — сам ведь пытался публиковать статьи по истории края, хорошие статьи, неглупые. Думаете взяли? Ха-ха… Обещали, правда, один раз, даже целую полосу вроде как выделили в одном малотиражном журнале, а потом на этой обещанной полосе тиснули глупейшее интервью с лидером хитовой группки «Трупик Гоблина». Оно, конечно, нашему читателю интереснее…

В общем, проговорили мы далеко за полночь, а поднял нас Михаил рано — хотел сегодня до реки дойти, чтобы поточнее по карте сориентироваться и отдохнуть на ее берегу один денек перед следующим длинным отрезком пути до населенных местностей. Так что утром мы бродили вокруг палатки хмурые и не выспавшиеся, с красными глазами и припухшими физиономиями, и дружно роняли все из рук. Мы с Болеком кое-как упаковывали вещи, а Лелек, широко зевая, по естественной надобности устремился в кусты.

Из кустов он появился неожиданно быстро, все так же с открытым ртом и выпученными глазами, но уже не от зевоты…

— Лелек, дружище, ты там что, Йети увидел? — смешливо поинтересовался Михаил.

Вопрошаемый посмотрел на него непонимающим пустым взором, перевел взгляд на нас и просвистел прерывистым шепотом:

— Мужики… Там череп… в сосне…

Больше решено было четверых «фраеров» по тайге не искать — слишком уж маловероятным представлялся положительный исход таких поисков. А сажать засады по всем деревням, через которые мог пройти маршрут ускользнувших преследуемых, не мог даже Клещ, потому что иначе ему пришлось бы полностью освободить город от своего любезного внимания. Разумеется, об этом и речи быть не могло, ибо власть нетрудно захватить, а вот удержать — много труднее, и, оголи Клещ подконтрольные ему владения, обратно их через пару дней пришлось бы возвращать с боем, ибо свято место пусто не бывает. А он и так уже восемь не самых худших бойцов потерял…

Поэтому «смотрящий» решил проблему иным путем — назначил вознаграждение за достоверную информацию о таких-то и таких-то и оповестил о сем всех «блатных» на пространстве от Рудска до родной вотчины. Теперь оставалось только ждать — не станут же преследуемые всю жизнь в тайге куковать, когда-нибудь да выйдут в более-менее обитаемые места. А как только выйдут — он, Клещ, тут же о том будет извещен. Ну а дальше уж — дело за провинившимся Вовой Большим и горящей жаждой мести «братвой».

Просто, как все гениальное. И минимум расходов.

Человеческий череп, потемневший и растрескавшийся, равнодушно взирал на нас с двухметровой высоты. В ствол толстой старой сосны он врос давно и прочно; собственно говоря, это был и не череп даже, а набор лицевых и лобных костей без нижней челюсти. Но выглядело это, тем не менее, действительно страшновато.

Конечно, за долгое время обитания человека в тайге следов человеческой жизнедеятельности, и в первую очередь — могил, должно было появиться несметное количество, и вросший в шершавую серую кору костяк мог принадлежать кому угодно — от дезертира из отрядов хана Кучума до какого-нибудь беглого зэка. Но мне почему-то казалось, что эта жутковатая находка имеет к нашему путешествию самое непосредственное касательство.

Выход пришлось, разумеется, отложить на неопределенное время. Лелек принес уже было упакованную в рюкзак лопатку и мы стали аккуратно разгребать толстый слой прелой хвои и перегноя между корнями могучего дерева. Скоро под слоем слежавшейся земли лопатка звякнула о камень — ее отложили в сторону и принялись разбирать скрепленные глиной колотые, с острыми режущими краями, платины базальта вручную.

— Похоже, действительно могила, — отдуваясь и вытирая рукой потный лоб, сказал Миша.

— Похоже, — согласился я. — Видишь, булыжники курганчиком навалены? От зверья, наверное.

Наконец, мы разобрали все камни. Мертвец был не один. Вернее, и не мертвец давно уже, а просто скелет. Кто сказал «выбеленные временем кости»? Где-то в пустыне они, возможно, и выбелены, но не здесь. Темные, сдвинутые с места протекавшей под каменный завал дождевой водой и временем кости были перемешаны, так что общее количество захороненных мы смогли определить лишь по черепам. И было их пять: четыре в могиле, пятый — в древесном стволе.

— Не пойму, — растерянно сказал Лелек, подержав в руках и опустив обратно в раскоп кривую реберную кость, — тут детей, что ли, закопали?

— Почему детей? — ответил я. — Взрослых. Причем вполне нормальных взрослых мужиков…

Сомнения Лелека были вполне объяснимы — все найденные нами останки принадлежали людям, рост которых при жизни явно не превышал полутора метров с небольшим. Но в этом вопросе я чувствовал себя специалистом, потому что во время памятной мне археологической экспедиции в Болгарии, мы в числе прочего раскопали несколько скелетов людей, погибших, судя по позам и насквозь проржавевшим останкам мечей в руках, в бою. И были эти воины ростом — от силы метр сорок… Все это я и поведал своим товарищам. И добавил:

— Кстати говоря, еще в начале нашего века в мире средним считался рост в сто шестьдесят сантиметров. Это уже позже народ подрастать стал.

— А от чего, Ростислав? — с искренним любопытством поинтересовался Болек.

— А от радиации, милок, — копируя бабку Митрофаниху, ответствовал я. — Флюорографию делал? Ну все теперича, скоро еще на голову вымахаешь…

Мы сидели на корточках перед ямой с грудой костей — человеческих костей! — и смеялись. Старыми были эти кости. И уже не ассоциировались с людьми, пусть даже и жившими когда-то — слишком уж давно умерли эти люди.

Но смеялись мы только до тех пор, пока не нашли погон. Прошитый золотой нитью офицерский погон может лежать в земле сколь угодно долго, ибо золото, как известно, металл благородный, ни окислиться, ни ржаветь не может. Вот он и лежал себе в этой могиле — золотой офицерский погон с одним просветом и без звездочек. Капитанский погон. Значит, ошиблась Митрофаниха, не в Сенчино погиб от партизанской пули капитан Красицкий, начальник вставшего в далеком двадцатом году на станции Узловая эшелона, а умер от ран уже в тайге. Но как же все удачно сложилось-то в очередной раз! — для нас, разумеется, не для капитана и его солдат — ведь если бы Лелек не побежал в кустики, так и прошли бы дальше.

Белый обоз с ценным грузом действительно проходил через Сенчино, принял там бой и снова ушел в чащу, увозя своих раненых — и здесь они, видимо, умерли. И были похоронены. А через почти восемьдесят лет — найдены нами. Господи, это ведь даже не пресловутая иголка в стоге сена, и не просто везение. Это — рок. Фатум. Судьба, если угодно. Это то, что арабы обозначают емким словом «кадар» — то есть нечто обобщающее рок, судьбу и фатум, только более предопределенное. А может быть, именно так материализуется мысль… Никогда не был фаталистом, а тут вдруг на какой-то миг поверил, что нам безусловно суждено найти эти таинственные зеленые ящики.

Я достал и пролистнул свои записи. Ничего конкретного я не искал, да и не мог найти, ибо все, что я достоверно знал о офицерском отряде, касалось только событий, происходивших недалеко от железных дорог: один губернский город, два уездных, Узловая, Сычево, теперь вот Сенчино прибавилось… И вел меня обычный интерес историка-исследователя.

Так… Вот списки личного состава… Номер два — заместитель начальника эшелона поручик Петелин А. А. Стало быть, по смерти капитана, именно поручик становился командиром обоза. Конечно, если тоже не погиб от руки отца или брата бабки Митрофанихи… Никакой реальной пользы сия изыскательская деятельность мне, разумеется, не дала, но я не люблю неясности. И потом — как знать, а вдруг и пригодится когда-нибудь не нужная, на первый взгляд, информация?

Уложив исписанную мною вдоль и поперек тетрадь обратно в рюкзак, я огляделся. Лелек с Болеком веточками выкатывали из-под скелетов позеленевшие от времени медные пуговицы и с интересом их рассматривали, а Мишель, как обычно, развернул обе карты — типографскую и рукописную — и что-то там на них вымеривал линейкой, прикладывая компас и ставя одному ему понятные карандашные отметки.

— Ростик, дружище, иди-ка сюда, — позвал он вдруг меня, не отрывая сосредоточенного взгляда от пестрого листа, и когда я присел рядом на толстый ствол поваленного непогодой дерева, сказал, ткнув пальцем в поставленный им еле заметный крестик:

— Вот смотри: по моим расчетам, мы сейчас находимся здесь. Правда, очень трудно точно определиться, расстояние приблизительное и никаких ориентиров. Так что будем считать — здесь. Теперь обрисуй мне расстановку армейских частей белых и красных на тот момент — и будем сообща думать, куда нам отправиться дальше.

Я, неловко водя грязным пальцем по зеленому листу карты, как умел объяснил, что и где находилось в интересующий нас исторический отрезок времени:

— Так… Смотри: здесь — таежная граница с Монголией и Китаем. Ну, тогда ее почитай что и не было… Здесь находились отряды войскового старшины Платонова, здесь — японцы генерала Хаматы, вот тут — железная дорога, ну, она и сейчас здесь… А основная линия фронта — весьма условная, правда, линия — приблизительно вот так шла, отсюда — сюда. Только трудно сказать точно, потому что красные быстро наступали и все менялось каждый день.

Миша только кивал головой и угукал, слушая мои несколько сбивчивые объяснения и пристально следя за движением пальца.

— А теперь поставь себя на место их капитана, — дослушав, предложил он мне.

— Поручика, — машинально поправил я его.

— Что?

— Поручика. Капитан же умер. После него командиром стал поручик Петелин.

— А-а… Ну, поручика, так поручика… И ответь мне на простой вопрос: куда бы ты отсюда в сложившихся условиях направил свой отряд?

Я помедлил, потому что вопрос, конечно же, совсем не был таким простым, как пытался это представить Михаил.

— Понимаешь, рассуждая абстрактно, у него имелось три пути. Вернее, даже четыре. Первый — повернуть на восток и идти на соединение с казаками Платонова — они же не знали, что к моменту предполагаемого соединения в тех местах уже будут красные. Второй путь — уйти на юг и попытаться встретиться с отрядами барона Унгерна. Только этот вариант, честно говоря, мне представляется весьма сомнительным, потому что вместо барона они могли нарваться на Сухэ-Батора… Далее: они могли плюнуть на все, вернуться к «железке» и сдаться красным, что так же маловероятно, учитывая классовую принадлежность личного состава. И, наконец, последний путь, самый невероятный: просто забраться поглубже в тайгу и там мужественно застрелиться от безысходности… Но все это — только гипотетические возможности. Как сказал бы Лелек — виртуальные. Потому что через два с лишним месяца они вышли к Сычево, где и погибли. А это однозначно говорит о том, что они двинулись на восток, приблизительно по такой вот дуге… — и я ногтем отчертил на карте кривую линию.

— Карту не порти! — сказал Миша сердито и добавил после долгих раздумий: — Похоже, ты прав. Только пошли они, я полагаю, не сразу на восток, а на четыре-пять делений угломера отклонились для начала к юго-востоку… Соображаешь?

Я мучительно пялился в карту и ни черта не соображал.

— Почему на юго-восток? И на сколько чего они отклонились?

— Шпак ты, все-таки, Ростик, — удовлетворенно сказал Миша наигранно-презрительным тоном отставного лейб-гусара, — а я тебя за умного держал. Отклонились они градусов на двадцать пять-тридцать. А почему… Скажи, ты с большим отрядом далеко ушел бы по тайге на подножном корму, пусть даже с попутной охотой на всяких гусей-оленей?

Я пристыжено молчал. А ведь нетрудно было догадаться! Мы же и сами совсем недавно на тощем рыбном рационе сидели… Миша, словно угадав мои мысли, продолжил:

— Забыл, как рыбу руками ловил? А нас ведь всего четверо было, а не полсотни при конях. К тому же транспорт имеет обыкновение требовать ремонта. Так куда бы теперь ты повел свой отряд?

Более не колеблясь, я смело ткнул пальцем в набранное на типографской карте мелким курсивом название «Егоровка». На моей карте сей населенный пункт фигурировал под тем же именем. Вот уж воистину — чем дальше в лес, тем меньше перемен. Тем более — революционных. Как там у Бродского сказано? — «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». До моря тут, конечно, как до Пекина на четвереньках… Да, по всему выходит, что только в Егоровку мог направить поручик свой поредевший отряд, так как все прочие таежные деревеньки были расположены либо слишком близко к железной дороге и, следовательно, к красным, либо гораздо южнее оптимального, рассчитанного на соединение с Платоновым, маршрута.

Стало быть, и нам предстоит идти туда же, в Егоровку. Однако, приличное расстояние. Никак не меньше дней десяти-двенадцати пешего пути.

Миша провел карандашом в миллиметре над картой воображаемый маршрут.

— Значит, так и пойдем. Километров двадцать вот по этому ручью, затем возьмем левее, по распадку спустимся к реке и дальше — вот к этим возвышенностям… Так… Дня три пути. А там определимся… Эй, пехота! — позвал он друзей-туристов, — хватит там играть в черных следопытов!

И пропел из какой-то полузабытой песни:

— Пора в дорогу, старина, подъем пропет…

Гробницу мы снова заложили плитами и присыпали землей, хотя эти истлевшие кости уже вряд ли смогли бы заинтересовать даже самого оголодавшего зверя. Братская могила обрела свой первозданный вид, и череп все так же смотрел пустыми глазницами поверх наших голов куда-то на восток. Мы уходили, через плечо поглядывая на него, и не подозревали, что совсем рядом, едва ли не под нашей палаткой, лежит в земле часть бесценных полусгнивших снарядных ящиков…

ГЛАВА 15

На следующий день к обеду вышли по распадку на берег очередной таежной речки — как обычно, не широкой, но бурной. Можно было по накатанной технологии обмотать Болек веревкой и пустить вброд на противоположный берег, после чего, держась за туго натянутый меж берегами страховочный трос, перебраться через поток. Однако, в виду отсутствия особой спешки, решили не мокнуть и избрали другой вариант, то есть пошли берегом вниз по течению в надежде отыскать брод или — чем черт не шутит — каменистую речную шиверу, где можно было бы, перескакивая с камня на камень, форсировать водную преграду даже не замочив ног.

Мечтания насчет полной сухости нижних конечностей оказались, как и положено мечтаниям, бесплодными, но относительно приличный брод мы, после двух часов неспешной прогулки вдоль речушки, все же отыскали. Берег здесь спускался к воде достаточно полого, так что, пожалуй, даже могла бы, не рискуя перевернуться и рухнуть на речные валуны, съехать грузовая машина, если бы, конечно, какой-нибудь безумный экстремал-любитель умудрился бы на той самой машине в этакую непроезжую глухомань забраться.

Возле самого берега воды было чуть выше колена. Потом дно начинало полого подниматься и на левом берегу переходило в широкий каменистый пляж, отличавшийся от, скажем, галечного пляжа в Ялте только тем, что камни были острыми, не обкатанными прибоем, да еще по вполне понятной причине отсутствовали толпы дряблых, с отвисшими пивными животами, курортников и загорело-целлюлитных длинноногих курортниц. Отсутствие первых сожаления не вызывало, и без того конкурентов-кладоискателей выше крыши набежало. А вот на отсутствие вторых, озвучивая общую мысль, горько посетовал любвеобильный Лелек, совершенно уже, по его словам, одичавший без своей Ирэн и вообще — женского общества.

Честно говоря, мы вполне разделяли Лелековы сожаления: непривычно как-то было столько времени провести в сугубо мужской компании, без облагораживающего женского начала. Впрочем, такое начало далеко не всегда бывает облагораживающим. Оно бывает еще и разлагающим. Причем в условиях, подобных нашим — почти всегда.

Долго обмусоливать эту скользкую тему мы, однако, не стали, потому что женщины наши — дома, за сотни километров от своих заросших дремучими бородами обтрепанных дружков. Так что и горевать вроде как не о чем…

Пока Лелек прямо на берегу сооружал костерок из в изобилии валявшегося на камнях принесенного рекой сухого как порох топляка, а Михаил, уткнувшись носом в карту, отмечал — естественно, очень приблизительно — наше местонахождение, мы с Болеком прошлись по пляжу к невысокому, метра два, песчаному обрывчику, желтой полосой отделявшему серую ленту пляжа от темно-зеленого моря тайги… Надо же, — мерзко хихикнул мой внутренний голосишко, — море тайги… «Под крылом самолета о чем-то поет ля-ля, ля-ля-ля…» — как живучи забитые в восприимчивый детский мозг клише! Хотя, если смотреть с самолета, действительно должно быть похоже на море.

Обрывчик тянулся сплошной стеной и хотя залезть на него, цепляясь за выступающие корни деревьев и подсаживая друг друга, было в общем-то не сложно, мы решили от нечего делать поискать местечко с более удобным подъемом. Прошли метров двести влево — все тоже самое, только пляжик стал сужаться: песчаная стена заворачивала к реке. Вернулись обратно, ковыляя осторожно по острым ребрам булыжников, и пошли в другую сторону. Миша окликнул нас — он сидел у костра на рюкзаке и, глядя в нашу сторону, о чем-то беседовал с Лелеком, который уже приладил на весело полыхавший огонь каны с водой для супа и чая. О чем они говорили, слышно, понятное дело, не было за постоянным шумом переливающейся через валуны реки. Мы встретились глазами и Миша, сделав вопрошающее лицо, изобразил рукой жест, как будто закладывал мячик в баскетбольную корзину — мол, перелезли? Я отрицательно покачал головой и махнул рукой направо, дескать, там попробуем. Михаил развернулся к костру.

Ходить по такому пляжу в отличие, например, от того же ялтинского, сущее мучение. Коварные камни, кажущиеся несокрушимыми, когда на них смотришь, вдруг пытаются вывернуться из-под ступни, лишь только на них наступаешь, да еще и подло ударяют при этом по незащищенной кроссовкой щиколотке. В общем — экзекуция сплошная какая-то, а не разведка.

Но нельзя было превращать борьбу с каверзными булыжниками в самоцель, а потому Болек, дабы отвлечься самому и развлечь меня, начал, поравнявшись и идя рядом, декламировать стихи. Разумеется — собственного сочинения:

Поэта люд прославит за стихи.

И критиков богемная орда

С готовностью простит ему грехи,

И даже издадут его тогда,

Хвалу споют, поплачутся в жилет,

И, чтоб виднее был со всех сторон,

Подставят под поэта табурет.

Но только если звать его — Вийон.

На последних словах поэт чуть было не упал на очередном шатком камушке и, чтобы удержаться на ногах, вынужден был ухватиться за меня, при этом кратко, но весьма выразительно обозначив свое отношение к пляжу в целом и к конкретному камню в частности. На фоне только что прочитанного это звучало более чем забавно. Я засмеялся. Болек непонимающе похлопал ресницами, понял и тоже хохотнул.

— Скажи, а ты какие-нибудь стихи, кроме своих, знаешь? — отсмеявшись, спросил я.

— А как же, — с готовностью ответил наш поэт-самородок. — Вот, например, «Анну Снегину» еще не забыл. Рассказать? — и Болек, набрав в грудь побольше воздуха, приготовился разразиться первой строфой.

Я Есенина люблю, и «Снегину» тоже, но слушать ее сейчас целиком… Вернее, можно было бы и послушать, но Болек все стихи читает словно бы под ритм одному ему слышного тамтама, а с Есениным это, на мой взгляд, вяжется мало, поэтому я торопливо его прервал. Он не обиделся, даже, по-моему, наоборот — обрадовался и, немного помолчав, поучительно сказал:

— Вообще говоря, если ты сам что-то пишешь, то других поэтов, особенно великих, в больших количествах читать неполезно. Я вот как-то Бродского обчитался, а потом все время казалось, что я у него темы и рифмы таскаю… — и с жалостью к себе добавил: — Месяца два обзывал себя эпигоном и писать не мог, представляешь? Поэтому других стараюсь не читать.

— А что же ты тогда читаешь?

Вместо ответа пиит, ухмыльнувшись, продекламировал:

Когда осенний мокрый вечер

Буянит, душу теребя,

Люблю лежать в тепле на печи

И перечитывать себя…

Ну и правильно. Я вот тоже себя люблю перечитывать. Иногда. Достаю папку с различными наработками, выписками, мятыми листочками, испещренными каракулями умозаключений, машинописными распечатками тех самых так никогда никем и не опубликованных статей — и перечитываю…

Река, а вместе с нею и пляжик, сворачивала налево. Обрывчик никуда не исчезал, по-прежнему тянулась вдоль серой полосы камней ставшая, кажется, даже выше желтая стена песка. Но в одном месте песок то ли осыпался, то ли размыло его осенними ливнями — и на пляж косо спускался поросший кое-где кустарником неизвестного мне вида пологий спуск, напоминающий пандус, какие делают в больницах для подъезда карет «Скорой помощи».

Что ж, мы нашли удобный подъем. Карабкаться по сыпучему обрыву, оплевываясь от лезущего в рот песка, нам, слава богу, не придется, за что — честь нам и хвала. Mission complete, как сказал бы «юзер» Лелек. Можно было возвращаться с благой вестью обратно, благо расторопный компьютерный гений наверняка уже и сварил суп, и заварил крепчайший чаек с какими-то ароматными травами, и приготовил на каждого по паре черствых бутербродов. Но я, в очередной раз мучимый комплексом «балласта», решил «пандус» обстоятельно осмотреть, дабы не возникло потом неприятных сюрпризов: вот поднимаемся мы, к примеру, на обрыв, а там — овращиже какой-нибудь, или непролазная яма с тухлой лужей на дне…

— Да какой там еще овраг! — для порядка повозражал Болек, — вон же видно — елки торчат, бурелом там очередной…

Но потом послушно полез за мной наверх, цепляясь штормовкой за колючие ветви.

Никакого оврага за обрывом, конечно, не оказалось. Но и обещанного Болеком бурелома тоже не было. Даже наоборот — деревья росли не так густо, как на покинутом нами западном берегу, и устилавший землю хвойный ковер был поэтому сух и светел. По такому лесу и идти-то веселее, тем более что небо — чистое, дождя нет и не предвидится, продуктов пока предостаточно, направление известно. В общем, гуляй — не хочу…

Болек иронично посмотрел на меня и торжествующе хмыкнул:

— Ну что, любитель оврагов, идем к костру, что ли…

Мы вышли обратно на обрыв. Внизу, под «пандусом», простиралась плавно уходящая вправо полоса пляжа, а слева…

Я услышал как Болек, вместе со мной озиравший панораму речной долины, вдруг закашлялся и, гулко сглотнув, прошептал сдавленно:

— Вот ведь мать-перемать, а, Ростик?…

Я стоял столбом, будучи не в силах ни ответить ему, ни вообще стронуться с места: слева от нас зияла невидимая со стороны пляжа огромная, метра два глубиной, яма. С непременной тухлой лужей на дне — я совсем немного ошибся в своих прогнозах, поместив ее за обрывом, а она вот где, на самом подъеме…

— Матерь божья… — сказал я хрипло и сам не узнал своего голоса. — Это что ж такое? Откуда?

Болек присел на корточки на краю ямы и, мрачно глядя вниз, пробормотал:

— Мы, Ростислав, похоже, и не кладоискатели теперь, а натуральная похоронная команда. В чистом виде…

На дна ямы видны были выступающие из дождями оплывших стен кости — разной формы и разной степени целости, но явно принадлежавшие некогда людям. Homo sapiens…

— Надо обойти эту аппарель с правой стороны, там можно в эту яму забраться.

Мы, все четверо, стояли на краю и смотрели вниз. Миша первым оторвал взгляд от блестевшей на дне лужицы и, поправляя на плече лямку рюкзака, повторил:

— Пойдем вниз. Вон те кустики вырубим — прямо на дне и окажемся.

Это была, собственно говоря, и не яма даже, скорее — промоина. Видимо, ливни размыли мягкие породы «пандуса», который Михаил назвал непонятным словом «аппарель», песок унесло водой — и открылась могила. Вот только чья?

Лезть в захоронение не хотелось, хотя после вчерашнего к человеческим останкам мы относились уже без прежней брезгливости и страха, тем более кости, как и в братской могиле белых офицеров, были старыми и темными. Если бы в промоине росли кусты, или даже не кусты, а просто трава, мы бы их вообще вряд ли заметили.

Делать, однако, было нечего — спустились. Вырубили в разросшихся под спуском кустах тропинку к яме — лужица воды внизу приходилась вровень с пляжем и покрывала все дно, так что, чтобы добраться одо останков и осмотреть их, Мише и Лелеку пришлось зайти в издававшую весьма неприятный гнилостный запах мутную жижу прямо в кроссовках. Мы с Болеком стояли в кустах на краю промоины и пытались из-за спин наших друзей разглядеть, чем они заняты.

Михаил на секунду повернулся в нашу сторону и скомандовал:

— Ростик, лопату, быстро!

После чего снова отвернулся и продолжил рассматривать что-то лежавшее у него на ладони. Я, ломая недорубленные кусты, бросился к сложенным на камнях вещам, схватил рюкзак Лелека, зашарил в нем обеими руками — не нашел — и вывернул все содержимое прямо на валуны. Каны… пакет с остатками хлеба… свитер… снова пакет — крупа какая-то… тент… ага, вот она!

Лопатку я Михаилу не отдал, а, прошлепав через лужу — в кроссовках тут же мерзко захлюпало — сам принялся аккуратно вынимать песок из стенки воронки в полуметре выше обнаруженных костей. Дело знакомое, можно сказать — классические раскопки, если бы не антураж, а в этом деле у меня кое-какой опыт имеется, прав был Миша… Я осыпал песок себе под ноги, а остальные — Болек тоже присоединился к компании — подошвами ботинок отгребали его в лужу. Через полчаса передохнули, покурили прямо в раскопе, молча оглядывая увеличивающуюся груду костей. Еще через час выкопали полностью три скелета, для чего пришлось увеличить свод образовавшейся пещеры, дабы он не рухнул нам на головы. Зловонная лужа пропала под толстым слоем песка.

Очень похожую картину я наблюдал в болгарской экспедиции: останки лежали в том положении, в каком застала смерть похороненных под «пандусом» людей. Или правильнее было сказать — солдат?… Все покойники были в момент гибели при оружии. Деревянные части, разумеется, давным-давно сгнили, но проржавевшие насквозь прутья стволов с нашлепками затворных механизмов сохранились, хоть и плохо — под пальцами ржавчина расслаивалась и опадала на землю облачком неопрятной коричневой чешуи… Или это все-таки не солдаты, а партизаны какие-нибудь? Ни ременных пряжек, ни пуговиц, ни других деталей амуниции, характерных для захоронений военных, мы не нашли. Впрочем, это не говорило о том, что их не было — копать, судя по всему, предстояло еще долго.

— Ростик! — позвал меня Миша от входа в пещерку. — Заканчивай. Достаточно на сегодня…

Только теперь я заметил, что в раскопе уже стало темно — подступал вечер. Пожалуй, действительно достаточно. Если дальше в потемках ковыряться — можно пропустить что-нибудь важное. Да и устали все за сегодняшний день изрядно.

Лагерь разбили прямо на обрывчике, недалеко от «пандуса», но со стороны, обратной захоронению — не очень-то приятно коротать ночь вблизи разрытых человеческих останков. За ужином, естественно, гадали: кто бы это мог быть и что они здесь не поделили. И с кем. И когда. И много еще было у нас самых разных вопросов, на которые не было пока ни одного вразумительного ответа.

— Только бы дождя завтра не было, — поглядев на темное небо, сказал Миша. — Все, друзья мои, вы как хотите, а я пошел дрыхнуть.

Он широко зевнул и полез в палатку. Мы посидели у костра еще с полчасика, покурили, а потом одновременно последовали его примеру.

…Утром я пробудился рано. Миша и Болек посапывали в своих спальниках, а Лелек хрустел подошвами по сухим веточкам где-то около костра. Дождя, которого вчера так опасался Мишель, не было и в помине. Немного хотелось в туалет, но вылезать из уютного спального мешка не хотелось еще больше. Ничего, можно некоторое время потерпеть, не подпирает… Я лежал и раздумывал о вчерашней находке. И ничего путного, разумеется, надумать не мог, потому что лежать в яме под трехметровым слоем слежавшегося песка мог кто угодно. И погибнуть они могли в любое время — хоть десять лет назад, хоть в прошлом веке. Но не раньше, потому что ружья у них были явно не кремневые. Хотя и не десять лет назад, потому что тогда оружие сохранилось бы гораздо лучше. Впрочем, все это не более чем домыслы, я же не патологоанатом и не эксперт-криминалист.

Не дожидаясь завтрака, приготовлением которого озаботился, как обычно, Лелек, мы пошли в раскоп, чтобы посмотреть при утреннем свете на результаты своих вчерашних трудов. Результаты видны были не очень хорошо, потому что за ночь с потолка пещерки осыпался небольшой пласт песка, частично заваливший разрытые мною кости. Сегодня все придется начинать по новой. Но для начала надо будут увеличить свод, сняв слежавшийся песок почти до корней растущий сверху растений, иначе наши труды так и будет засыпать струящимся песком.

К полудню, поочередно сменяя друг друга и сетуя на то, что в нашем багаже имелась всего одна лопатка, мы очистили потолок от сыпучей породы. Перекусили запеченной на веточках рыбой, которую инициативный Лелек успел наловить рано утром, когда все еще спали, и запили ее сладким как сироп чаем.

— Слушай, дружище, тебе что, тяжело стало излишки сахара нести? — саркастически поинтересовался Миша.

— Нет. Просто нам сегодня много сил понадобится, так что глюкоза не повредит, — объяснил повар свою расточительность.

Я залез в пещеру и принялся копать вглубь, словно собирался проложить под «аппарелью» тоннель. Песок отбрасывался на расстеленные штормовки, которые по мере заполнения ребята выносили наружу, к кустам. Копал я, однако, не долго. Очередной, четвертый по счету, скелет лежал на остатках деревянного ящика — хорошо сохранились лишь металлические защелки и поперечная оковка. А чуть ниже останков лопата обо что-то звякнула. Я аккуратно разрыл руками находку.

Передо мной, похожие на сильно уменьшенный в масштабах штабель шпал, высились покрытые бурыми разводами металлические брусочки, блеснувшие в сумраке пещерки тускло-желтым…

Полностью мы раскопали захоронение только через два дня лихорадочной, с редкими перерывами на еду и сон, каторжной работы. Пещерка к этому времени превратилась в настоящую пещеру, просторную и темную. И если бы сюда каким-то чудом попал незабвенный граф Монте-Кристо или, скажем, Али-Баба, они бы наверняка испытали острый приступ дежа-вю.

Содержимое сгнивших ящиков грудой лежало на каменисто-песчаном полу пещеры, а мы, не слыша друг друга, орали радостно что-то бессвязно-матерное, приседали, с сухим треском хлопая себя грязными ладонями по ляжкам, мычали, крутя головами и стучали один другого кулаками по спинам, а кто-то, кажется — Болек, даже пытался пойти вприсядку, но не смог, потому что в склепе было тесно — и, упав на спину, стал дрыгать в воздухе руками и ногами…

Когда схлынула волна первого возбуждения, мы сложили найденное в одну общую кучу и, отдуваясь после только что пережитого эмоционального взрыва, уселись прямо на холодный пол, привалившись к сыпучим стенкам и бессмысленно улыбаясь.

— Время собирать… — тихо выдохнул Болек.

— Слушай, Мишель, а в чем это оно? — спросил я, пытаясь ногтем счистить с бруска бурый налет.

— В крови, дружище, в крови… Кровавое золото… — Миша неопределенно хмыкнул.

Да, пришло время собирать. Правда, не мы разбрасывали, но ведь Экклезиаст и не говорил, что собирать должен непременно тот, кто разбрасывал — он просто констатировал, что всему приходит свое время. Вот оно и пришло, это время. Наше время.

Человеческие останки мы аккуратно перенесли ближе к стенам. Судя по обнаруженным черепам, погибло на этом месте когда-то восемь человек. И они именно погибли, так как их истлевшие тела лежали поверх десяти сгнивших ящиков в причудливых неестественных позах, которые не принимает человек, уходящий из жизни добровольно. А кроме этого, у двух убитых в черепах зияли сквозные дыры, от которых лучами разбегались мелкие трещинки, а еще у одного правая рука, до сих пор сжимавшая останки револьвера — барабан обозначался цилиндрическим утолщением на ржавой полосе рассыпавшегося в труху металла — была, похоже, отрублена топором или шашкой: обе лучевые кости были не переломлены, а именно… ну, перерезаны, что ли. Словами объяснить трудно, но когда смотришь своими глазами, сразу все становится очевидным.

А в ящиках… Господи, чего здесь только не было: наваленные грудой слитки, россыпи монет с гордыми профилями давным-давно почивших монархов и надписями на разных языках, литые чаши с барельефами бородатых людей в длиннополых одеждах — вероятно, церковная утварь. Не было только непременных для книжных кладов искрящихся самоцветов и перламутровых нитей жемчуга. Правильно, на дворе — не семнадцатый век, и не Карибы… Да еще, пожалуй, не хватало для полного антуража тяжелого сундука из дубовых плах с медной или бронзовой угловой оковкой и массивным двухпудовым замком.

— Однако, — промолвил Лелек, вертя в пальцах большую, похожую на шоколадку в яркой фольге, монету с растопырившимся орлом на реверсе (орел был одноглавый, стало быть — не российский), — как же мы все это дело домой потащим?

Вопрос остался безответным. Действительно — как? В рюкзаки напихать, так их от земли потом не оторвешь. Да и не поместится все в рюкзаки. Даже половина не поместится. И не ждет нас в укромной бухте быстроходный двухмачтовый бриг с резной фигурой под бушпритом и загорелым впередсмотрящим на марсовой площадке…

Мишель разрешил отметить находку:

— Но скромно, господа флибустьеры, скромно. У нас еще есть, что обсудить на сегодня.

А потому после ужина мы долго сидели у костра, потягивая презентованный бабкой Митрофанихой самогон, и разговаривали. Вернее, размышляли вслух на тему извечного вопроса «Что делать?», в смысле — что делать дальше.

Пока готовились к походу, пока бродили по тайге, казалось — найдем колчаковский обоз, и все проблемы будут позади. Ан нет, настоящие проблемы только теперь и обозначились. Во-первых, как мы сообразили достаточно быстро, нашли мы далеко не весь обоз, а лишь его часть, причем часть малую. От силы — одну подводу.

— А что ж они его бросили-то? — продолжал задавать вопросы неугомонный Лелек.

— Да мало ли что могло случиться, дружище. Лошади пали, или ось у телеги сломалась.

— Ну, перекинули бы груз на другие телеги.

— Ты рассуждаешь вполне логично. Но с точки зрения «челнока»: не влезло в этот самолет, впихнем тюки в следующий… Видимо, не могли они подводы перегружать, и без того, значит, тяжелые были.

Из этого следовало «во-вторых», а именно: идти ли нам дальше, к Егоровке, чтобы продолжить поиск основной части обоза, или же удовольствоваться тем, что есть. Того, что лежало мерцающей грудой на земляном полу рукотворной пещеры, нам хватило бы на всю жизнь, еще и потомкам бы осталось. До седьмого колена. Но ведь денег, как известно, никогда не бывает много. А посему мы с Болеком, распаленные сказочной удачей, настаивали на продолжении изысканий. Однако более благоразумные и трезвомыслящие Миша с Лелеком пытались нас переубедить.

— Да поймите вы, остолопы, — кипятился Лелек, — еще не известно, найдем мы вообще этот обоз или нет.

— Ну а почему же не найдем? Этот-то… э-э… эту часть нашли же? Нашли. Значит, и другую найдем!

— Ну и самомнение у тебя, дружище. Эту-то захоронку нашли чисто случайно…

— Ну как же так случайно?…

— Да так случайно, мать твою так! Полезли бы на обрыв напротив брода — и протопали бы уже треть пути до Егоровки, а эти ящики с мертвяками так бы тут под землей и остались лежать до скончания веков!

— И мы же не говорим, что обоз не надо искать вообще. Мы говорим, что не надо искать сейчас.

— Правильно, Лелек. Возьмем, сколько сможем, а потом вернемся и за этим, и за большей частью. Ближе к осени или на следующий год. К тому же нам еще проблему с «синими» как-то решать надо, не забыли?

— В общем так, мужики, — резюмировал решительно настроенный Лелек, — лучше синица в руках, чем «утка» под кроватью. Так что — идем домой, и точка.

Под натиском тезиса о синице и после обещания возобновить поиски позже, мы сдались. Да и то, не век же нам по тайге мотаться. Хочется уже вернуться к благам цивилизации, к душу, газовой плите, автотранспорту, Верочке… Соскучился я, оказывается, по своей малогабаритной квартирке и по возможности залезть в холодильник и съесть все, что будет душе угодно, а не то, что выдает согласно строгой раскладке продуктов скупой завхоз Лелек.

Вспомнив о квартире, я вспомнил и еще об одной проблеме, вспомнить о которой стоило бы вообще-то не сейчас, а в самую первую очередь. Или даже в нулевую.

«Синие».

Один ведь так и опочил в моей прихожей. Конечно, «коллеги» его наверняка так не бросили, унесли, в центре городского кладбища закопали и даже стометровый обелиск на могиле воткнули. Но существует ли в настоящий момент вообще моя квартира как единица жилплощади? А если остались стоять стены, то сохранилось ли хоть что-нибудь из имущества?

Вещей мне жалко не было — у меня всегда был достаточно низкий уровень потребностей, к тому же теперь я смогу купить себе все новое, что одежду, что мебель — но вот моих драгоценных бумажек из письменного стола мне было бы потерять безумно жалко. Слишком много труда и души в них было вложено…

Воспоминание о преследователях повергло всю компанию в уныние. Было бы наивно полагать, что они, похоронив под помпезными монументами и всех прочих погибших боевиков, преисполнились вдруг христианского смирения, стали адептами пацифизма и ждут нас, не дождутся, чтобы принести свои искренние извинения, поздравить с выпавшей нам удачей и предоставить для пощечины небритую левую щеку. Не те были ребята. Значит, все должно было обстоять совсем даже наоборот. И ждут нас дома не гирлянды цветов, и не заздравные тосты под туш военного оркестра, а свирепые рожи «братков» и, в случае нашей с ними встречи тет-а-тет, допрос с пристрастием. А чем такой допрос обычно заканчивается, мы прекрасно знали. На примере Игоря. И тогда ведь даже не было еще достоверно известно — существует это белогвардейское золото, или же его и вовсе нет в природе.

Соваться в родной город — хоть с золотом, хоть без него — было, совершенно очевидно, самоубийством чистой воды, а в суицидники нас записывать было еще рано. А не соваться в родной город означало потерять жилплощадь, прежнюю работу, старых друзей, женщин и знакомых. Последних — однозначно, потому что через старых знакомых нас запросто могли вычислить новые знакомые — те самые, со свирепыми рожами… Больше всего мне было жалко терять не квартиру и даже не работу, а именно эти старые связи. Я сейчас даже Любаше или Ане обрадовался, даже если бы она всю мою одежду ножницами искромсала.

Все мои спутники вполне разделяли мои невеселые мысли. Миша даже напомнил, мрачно нахмурившись:

— А нам с тобой, Ростик, с этими орангутангами и вовсе встречаться не с руки. Мы теперь «кровники» с ними.

Положеньице, однако…

Конечно, у нас теперь есть средства к существованию, причем вполне безбедному. Конечно, имеющиеся драгметаллы нам еще нужно будет каким-то образом превратить в дензнаки, имеющие свободное хождение и не вызывающие лишних вопросов — потому что не можем же мы, покупая в ларьке бутылочку пива, расплачиваться золотыми червонцами, фунтами, франками и прочими динарами. А поменять монеты на ассигнации тоже, между прочим, проблема. Попробуйте сдать в какой-нибудь ломбард золотой слиток в качестве лома — и вам тут же сядут на шею другие «синие», братья-конкуренты наших, ибо ни одно подобное весьма хлебное место без «кураторов» остаться не может. A priori.

Но проблема эта решима. А после обмена мы вполне можем осесть в любой точке страны — вот когда порадуешься, что живешь не в какой-нибудь квази-державе типа Лихтенштейна с населением в полтора человека. И можем в этой точке прикупить квартиру. Только с пропиской проблему решить каким-то образом… Работу можно и не искать, средств к богемному существованию и так хватит с лихвой, а за тунеядство сейчас не сажают, хвала Создателю — не в Союзе уже живем. И наверняка появятся новые связи, новые знакомые, друзья и женщины. Но как же будет не хватать старых!..

Плюс — минус, плюс — минус… Как и должно быть. Закон равновесия, господа флибустьеры.

И была еще одна проблема, стоявшая особняком от остальных: трупы в этой пещере. Конечно, это вполне могли быть какие-нибудь партизаны с непонятной классовой ориентацией, напавшие на обоз и прикопанные юнкерами вместе с ящиками. А могла быть и команда кладоискателей вроде нас, только менее сплоченная и от того истребившая друг друга. Но могла ведь погибнуть лишь часть этой команды, а кто-то мог и живым уйти. И тогда тайна клада не замыкалась на нас и, косвенно, «синих». То есть, могли в одночасье расплодиться новые конкуренты. Гипотетические, конечно, но все же…

Поэтому весь следующий день мы провели, занимаясь неблагодарным трудом незабвенного Бена Ганна, а именно — перетаскивая золото в вырытую метрах в двадцати от обрыва яму. Господи, со стороны посмотреть — ну чистые пираты из бульварных романов. «Бороться и искать, найти и перепрятать!» Не хватает для полноты образа только деревянной ноги и орущего «Пиастры!» длиннохвостого попугая.

Перепрятали. Яму закопали, утрамбовали, засыпали хвоей, тщательно уминая ногами каждый следующий слой, а в довершение всего перенесли на лопате часть обнаруженного неподалеку муравейника. Конечно, трудолюбивые насекомые могут здесь и не поселиться, а сбежать обратно, но вдруг да приживутся. Тогда маскировочка будет — ни одна собака не найдет.

Полюбовались на дело рук своих и вблизи, и издали: вроде бы ничего не заметно. Помечать место на карте Миша, против обыкновения, не стал. И правильно — если сами сюда вернемся, и так найдем, главное — к речке этой выйти. А если сами не вернемся, так другим и знать ничего не нужно. Спать будут спокойнее.

Золото, оставленное, как сказал Мишель, «на развитие», разделили на четыре равные части и распихали по рюкзакам. Получилось не то чтоб много по весу — кило по четыре с половиной, но и не мало по нашим меркам в смысле денежного эквивалента. Брали в первую очередь то, что меньше привлекало внимания: цепочки, браслеты, кольца с перстнями. Мне так и вовсе среди прочего досталась очень похожая на скифскую не то корона, не то диадема с топорно исполненными фигурками оленей и мелкими дырочками по нижнему краю — видимо, когда-то корона-диадема была оснащена подвесками.

Потом мы снова сидели у огня и каждый предлагал свой план дальнейших действий. Различаясь в деталях, в целом он у всех сводился к одному: добраться до железной дороги и смыться в голубую даль. В окончательной редакции Михаил изложил это следующим образом:

— К «железке» идти придется, тут больше никуда не деться. Если пешком через тайгу в Европу топать, аккурат к пенсии выберемся… Только ни на какие станции мы не пойдем. Ни на Осиноватую, — Миша взглянул на Лелека, предложившего этот вариант, — ни, тем более, на Узловую, — Миша посмотрел на меня и я даже поежился. — Извини, дружище, но насчет Узловой глупость ты спорол первостатейную.

— Думаешь, нас там до сих пор ждут? — пытаясь сохранить лицо, поинтересовался я с некоторым даже вызовом.

— Не думаю, а уверен. Безусловно ждут. И не только там, но и на любой станции от Рудска до родных пенат.

— Да брось, где им столько людей взять?

— А им и брать никого не надо. Пообещай любому стрелочнику ящик водки, так он будет сутками вокруг станции бегать, чужих высматривать, что твой кобель…

Это было правдой и возражать не имело смысла. Но тогда?…

— А на чем мы тогда поедем? — спросил молчавший до сих пор Болек. — Или мы по шпалам пешком пойдем?

— Зачем пешком? Поедем, знамо дело. С ветерком. А на чем… Дойдем до «железки», там видно будет, — ответил Миша и перешел к следующему вопросу.

ГЛАВА 16

Мы лежали в кустах метрах в двадцати от полотна железной дороги. На дальней, ведущей на запад колее стоял пыхтящий электровоз с пестрым ремонтным вагоном. Возле него суетились несколько мужиков в грязных оранжевых жилетках.

Было уже около трех часов, залегли мы в эти кустики около десяти утра, и все это время мужики лениво долбили кувалдами по рельсам, перекуривали, громко ржали — видимо, травили анекдоты — снова махали кувалдами, теперь уже — по шпалам, и убираться отсюда пока явно не планировали. Показаться им на глаза мы не решались, исходя из того, что, ожидая лучшего, надо готовиться к худшему. Этим дядькам вполне могли пообещать целую цистерну водки за информацию о встреченных ими на путях туристах. В количестве четырех человек, вот приметы, вот фото, этот — здоровый такой, этот, наоборот, сутулится и вообще похож на очкарика… Конечно, мы могли просто перестраховываться, но рисковать совершенно не хотелось, особенно теперь, когда рюкзаки оттягивал к земле глухо позвякивающий груз, а в тайге, в десяти днях пути на юг, ждала нас замаскированная муравейником яма.

А вот есть хотелось. И еще как.

Десять дней назад мы, засыпав пещеру с неопознанными останками кем-то давно убитых вооруженных людей и пересадив на просевший склон «пандуса» несколько кустов и тонких сосенок, пошли по берегу принесшей нам удачу реки на северо-восток, вверх по ее течению. Через три полных ходовых дня — вставали мы с рассветом, а лагерь разбивали уже в темноте, когда идти дальше становилось практически невозможно — повернули на север и пошли вдоль русла узкого, впадавшего в речку ручья. И шли так еще пять дней, петляя вместе с ручьем и не рискуя удалиться от воды. Когда же ручей, все более мельчавший, превратился в едва заметный родничок, наполнили фляги и дальше пошли по компасу.

Вчера доели последние продукты — несколько совершенно каменной консистенции черных сухарей и банку рыбных консервов. На четверых было, конечно же, очень мало, но Лелек и так растягивал скудные остатки продовольствия как мог. Без его опыта уже наверняка дня три питались бы чахлой травкой и сомнительной съедобности черно-сизыми ягодами, обильно покрывавшими редкие поляны.

К железной дороге Миша вывел нас почти ровно посередине между Осиноватой и Урманом, и только теперь объяснил — почему. Оказалось, что на этом участке колея делает достаточно крутой поворот и километра через полтора ныряет в тоннель, поэтому все составы здесь притормаживают и плетутся еле-еле, и мы получаем, таким образом, шанс забраться, к примеру, на платформу товарняка и, пусть без комфорта, но зато в относительной безопасности, миновать несколько станций, где нас наверняка поджидают. А потом, километров через двести пятьдесят-триста, мы можем так же спокойненько оный товарняк покинуть, купить билеты на поезд куда-нибудь в европейскую часть России — и тю-тю. Пусть ищут ветра в поле.

План был хорош, что и говорить. Только вот кушать хотелось все сильнее.

К вечеру ремонтники, наконец, побросали свои кувалды в вагон и отбыли в сторону Урмана. Мы перебежали на противоположную сторону колеи и засели под лапами подходивших прямо к рельсам елей. Вскоре по подремонтированному обходчиками пути потянулись на запад поезда — и пока это были исключительно поезда пассажирские. Видимо, ожидаемые нами товарные составы ожидали своей очереди где-то на запасных путях.

Перед нашим участком длинные зеленые «скорые», как Миша и предсказывал заранее, притормаживали и мимо нас проползали со скоростью бегущего человека, так что мы во всех подробностях могли любоваться сценами в освещенных купе и плацкартах. В большинстве купе, как и следовало ожидать, выпивали, в некоторых — тискались, в некоторых, занятых детьми и расплывшимися дородными тетками в застиранных халатах, слепо таращились в заоконную темноту, обгладывали куски жареной курятины или шелушили вареные яйца.

Как же это все было знакомо! Поезд — не самолет. Страна большая. За время поездки вагон превращается в общежитие на колесах, со всеми вытекающими последствиями: водочка, пьяные склоки, пьяные песнопения, пьяные случки на волглом белье, пьяные драки в заплеванном тамбуре… Но я бы сейчас с удовольствием оказался бы даже в такой атмосфере.

Увы, нам и этого не было дано. Наша стезя — грязный товарняк, ночью холодный, как оборотная сторона Луны, а днем, наоборот, раскаленный докрасна, как печка-буржуйка. А все потому, что в пассажирском поезде мы окажемся на виду множества людей, в том числе и проводников, у которых, вполне возможно, имеется к нам вполне определенный интерес — четыре туриста, вот приметы, вот фото… Это ведь только на милицейский запрос они могут наплевать и забыть, а вот просьбу оппонентов блюстителей порядка ни один здравомыслящий человек не забудет, и уж тем более не наплюет, постарается исполнить все точно и в срок. Как послушный Уставу солдатик.

Костер мы не разводили из естественного опасения привлечь к себе излишнее нежелательное внимание, поэтому сидели меж выпирающих корней, натянув все свитера и штормовки — ночью стало достаточно свежо, а под утро, когда всплыли над землей пласты зыбкого тумана, и вовсе уже зуб на зуб не попадал. Зато из-за тумана составы сбавили скорость еще больше и ползли теперь совсем по-черепашьи.

Сейчас, в серых рассветных сумерках, можно было попробовать забраться в вагон первого же грузового поезда, не рискуя схватиться в темноте не за то, что нужно и свалиться на рельсы. Но первый подходящий для наших целей состав оказался воинским эшелоном — крючились на платформах фигурки часовых из батальона сопровождения воинских грузов. Забраться в один из вагонов данного состава означало почти гарантированно получить пулю из карабина. И еще хорошо, если в седалище. Бывало, говорят, и похуже…

Еще минут через двадцать, мы наконец дождались «нашего» состава. Полз он медленно, цистерны чередовались платформами, платформы — товарными вагонами с откаченными вдоль бортов дверями; в общем, это было именно то, что нужно.

Первым, ухватившись рукой за грязную ржавую скобу и пробежав, примериваясь, метра три по шуршащему сыпучему гравию, в настежь раскрытый зев забросил тело Лелек. Быстро освободившись от рюкзака, он принял наши и поочередно помог забраться мне и Болеку. Мише приходилось хуже всех — полученная в Сенчино рана хоть и зажила почти, но все же делала его левую руку частично недееспособной, так что ему пришлось пробежать рядом с вагоном метров пятнадцать, пока мы наконец не приноровились и общими усилиями, ухватив за рукава и капюшон штормовки, не втянули его в «теплушку».

Отдышавшись, принялись устраиваться в углу, подальше от открытой двери. Вагон не был пуст: валялись тут и там несколько пестрых коробок из-под импортных телевизоров, обрывки коричневой упаковочной бумаги, пара неоструганных серых досок с остатками березовой коры на ребрах, рулон ссохшегося потрескавшегося рубероида и совершенно здесь неуместная кувалда, приваренная к длинной ручке-трубе. Из всего вышеперечисленного мы, дабы укрыться от случайного взгляда какого-нибудь ретивого путейца, соорудили маленькую баррикаду, по возможности придали ей вид случайно нагроможденного мусора и, укрывшись за этой ширмой, моментально провалились в чуткий тревожный сон.

Проснулись от духоты. Было около полудня, обезумевшее солнце жарило вовсю, раскаленная металлическая крыша обдавала полутемное нутро вагона волнами влажного жара, от которого было трудно дышать, а кожа обильно покрывалась бисеринками липкого пота. Колесные пары монотонно погромыхивали на стыках, пол плавно приятно покачивался и мелко вибрировал. Если бы не одуряюще-горячая атмосфера, условия путешествия можно было бы назвать идеальными. Конечно, не бизнес-класс для разъевшихся VIP-персон, но ведь и мы — не особы королевской крови. И стали за прошедший месяц настолько неприхотливы, что на жесткий дощатый пол и отсутствие заботливых стюардесс внимания не обращали вовсе.

Я, преодолевая влажную сонную одурь, добрался до открытой двери и лег на живот, сложив руки под подбородком. Встречные потоки воздуха врывались в вагон и остужали мое распаренное тело, а за дверью мелькала поросшая пихтами обочина и пунктиром проскальзывали иногда бело-серые скальные выступы. Было хорошо.

Скоро все последовали моему примеру. И лежали мы так, ничего не говоря и ни о чем не думая, еще около часа. Потом придорожные столбы замелькали реже, появились темные бревенчатые избы — поезд замедлял ход, приближаясь к какой-то станции. Мы спешно ретировались в свое картонное укрытие.

Миша достал карту — одну, типографскую, потому что в моем рукописном творении проку никакого уже не было — прикинул на глаз пройденное расстояние и время, и уверенно сказал:

— Что ж, друзья мои, и Осиноватую и Узловую мы, похоже, благополучно проспали.

— А это что? Что за станция такая? — не смог не процитировать Болек.

— А это, скорее всего, Красный Партизан… — Миша вдруг хохотнул. — Представьте себе такой адрес на конверте: Россия, Сибирь, Красный Партизан… Готовый сценарий для тупого голливудского боевичка…

Он на полуслове осекся. Хрустнул гравий под чьей-то ногой и прокуренный голос, обращаясь к невидимому собеседнику и, очевидно, продолжая прерванный разговор, пробасил:

— …через пару часов. Локомотив перецепют, да еще фирменный в Москву пропустют… — басистый зашелся булькающим кашлем завзятого курильщика и замолчал. Его собеседник спросил что-то неразборчивое тонким голоском, курильщик опять забубнил, продолжая прочищать кашлем легкие, но за хрустом щебенки слов было не разобрать.

Мы одновременно глубоко вдохнули, переводя дух. На сей раз пронесло. Вот ведь какая ирония судьбы: едут в зачуханном щелястом вагоне богатые люди и шарахаются от кашля провинциальных обходчиков…

— Мишель, ты слышал: два часа стоять будем, — шепотом сказал Болек.

— И что? — так же шепотом ответствовал наш командир.

— Я в смысле — пожрать бы чего…

— Пожрать? М-м-м… Пожрать — это, конечно, хорошо… Но стремно.

— А если не пожрать, то до Рудска только мой хладный трупик доедет. В компании с вашими, — продолжал настаивать голодный поэт.

Мы с Лелеком его поддержали и Мише пришлось сдаться, тем более что есть он, само собой, хотел не меньше нашего.

— Хорошо. Сделаем так: Лелек, дружище, коль уж ты у нас завхоз, тебе на закупки и идти, о`кей? Рубли-то есть, а то здесь, боюсь, зеленых денег отродясь не видали?

— Есть, есть, — пробурчал Лелек, копаясь в своем рюкзаке. — Вспомнить бы только, как ими пользуются…

Я ухмыльнулся. Вот уж точно подмечено — всего какой-то месяц вдали от благ цивилизации побыли, и уже забываешь элементарные, казалось бы, вещи. Вернусь — дай бог вспомнить, как телевизор включают…

— Ростик, будь другом, сходи с Лелеком на пару. Он знает, что надо покупать, но видок у него… Как у того тунгуса. Что и ныне дик, — Лелек выразительно хмыкнул, но промолчал. — А ты, как-никак, научный работник. Очаруй там всех, если что, своей интеллигентностью… И по сторонам посматривайте! — добавил Миша нам вдогонку, когда мы уже спрыгнули на пути. — Вдруг там чего…

«Чего там вдруг», он не стал уточнять. И так понятно.

Лелек забросил на плечо прихваченную из вагона кувалду — для вящей маскировки. Мы оторвали фильтры у сигарет — для маскировки же — и, покуривая, вразвалочку направились через пути в сторону одноэтажных построек из красного кирпича — ни дать, ни взять: путейцы. Только без замызганных оранжевых жилетов.

Возле длинного приземистого строения с выложенными белым кирпичом цифрами «1938» Лелек выбросил кувалду в высокие заросли каких-то сорняков, снял штормовку и, оставшись в некогда белой футболке с надписью «The Great Wall» и схематичным изображением этой самой стены (если бы не надпись — ни в жизни бы не угадал), выглянул за угол. Понаблюдав с полминуты за окружающей действительностью, он повернул ко мне довольное лицо:

— Порядок. Есть магазинчик. Через площадь.

Площадь, судя по всему, была конечной остановкой автобусов: стояла на солнцепеке пара потрепанных жизнью «ПАЗиков», да сидели на бетонном поребрике, лузгая семечки, несколько особей неопределенного пола и возраста.

На противоположной стороне клубившейся горячей пылью площади располагалось неказистое, покрытое потрескавшейся и во многих местах уже отлетевшей штукатуркой здание — два зарешеченных изнутри окна и дощатая косая дверь между ними. Над дверью красовалась гордая рукописная вывеска «Супер-Маркет».

Скрипнув дверной пружиной и едва не запутавшись в длинных лентах мушиной липучки, мы вошли в «Супер-Маркет». Да уж, действительно — супер… Несколько полок у задней стены предлагали покупателю богатейший ассортимент товара, причем цветастые «Сникерсы» соседствовали с унылыми кусками семидесятипроцентного хозяйственного мыла, а ровные пирамидки красно-синих банок кильки в томате — с огромными болотными сапогами. Верхняя полка, радуя глаз, прогибалась под тяжестью разномастных бутылок, начиная с незатейливых пивных и заканчивая шикарным «Наполеоном». Надпись «Наполеон» на этикетке была исполнена на русском — видимо, во избежание вопросов со стороны не очень искушенных в языкознании посетителей — и окружена целым выводком золотых звездочек. Слева от прилавка с заспанной продавщицей возвышалась кадка с солеными огурцами, источавшими, по причине жаркой погоды, своеобразный крепчайший аромат, и сидел, закрыв глаза и всхрапывая, прямо на ящике с пивом, привалившись к оной бочке, небритый субъект в клетчатой рубахе, черных от соприкосновения с грязной действительностью джинсах и сандалиях на босу ногу. Судя по всему — грузчик.

Лелек обаятельно улыбнулся сонной продавщице в замызганном халате и начал делать закупки, тыкая пальцем в заставленные провинциальными яствами полки. Я с интересом продолжал озираться по сторонам.

Небритая личность у бочки неожиданно подала признаки жизни и, обращаясь ко мне, поинтересовалась:

— А кто ж вы такия? Чтой-то гляжу — навроде бы не наши…

Версию на случай таких вот вопросов мы с Лелеком проработали еще по пути сюда, когда прыгали через шпалы. Поэтому я почти без заминки ответствовал, старательно акая и растягивая гласные:

— Из Ма-асквы. Мы — тури-исты. Па Ту-уе плавали.

— А-а-а, — сказала личность, — То-то я и гляжу — навродя не наши… А чтой-то вы, так вдвоем и плавали?

Он достал из-под себя бутылку, с завидной сноровкой открыл ее об оконную решетку и, побулькивая, присосался к горлышку — только тощий кадык вверх-вниз запрыгал — продолжая разглядывать нас из-под припухших век. Вопросы становились некорректными.

— Не-а, — я старательно вживался в роль. — Нас много. Нас два-адцать челаве-ек. Мы та-ам, за горада-ам встали, — я неопределенно махнул рукой куда-то в сторону стоявших на жарком солнце автобусов. — Сегодня в Рудск па-аедем, а там — на самале-ет. И домой, в Маскву-у!

Улыбнувшись на последок во все зубы, я отвернулся от излишне любопытного пиволюба и подошел к Лелеку, укладывавшему свертки и бутылки в яркие полиэтиленовые пакеты с надменной надписью «Рудскнефть». Свертков и бутылок было много — как же мы это все дотащим-то? — но «Наполеон» Лелек, хвала Всевышнему, догадался не брать.

Расплатились. На выходе я вежливо обернулся:

— Да свида-ания!

Продавщица, утратив к нам всяческий интерес, уже вовсю клевала носом. Небритый товарищ, продолжая булькать пивом, мотнул головой. Мы вышли и, переглянувшись, запылили по ухабам вдоль кирпичных строений. Метров через пятьдесят я оглянулся — субъект подпирал дверной косяк и смотрел нам вслед.

— Вован! Из этого… ну, из Красного Партизана малява!

В действительности, из вышеозначенного населенного пункта был обычный телефонный звонок, но подручный Вовы Большого предпочитал называть вещи привычными по зоне именами.

— Ну так не тяни.

— Срисовали их там! Лепили, что по реке вышли…

— Бери всех и дуй в эту дыру!

— Так у меня всего пятеро тут, в натуре!

— Ниче, ниче. На безрыбье сам раком станешь. Я Клещу скажу, он Банзаю звякнет, чтоб его братва помогла, ежели чего. Там за ними должок числится…

Вечерело. Состав миновал Сергеевку и приближался к Рудску. Несколько раз он останавливался на отводных путях, пропуская пассажирские и фирменные скорые поезда, так что перемещались мы несколько медленнее, чем хотелось. Но, как справедливо заметил Болек — лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Особенно в нашей ситуации.

Мы впервые за несколько последних дней сытно поели, выпили на четверых бутылку неожиданно оказавшейся вполне приличной водки из «Супер-Маркета» и теперь — кто лежа, кто полусидя — пребывали в нирване.

Поезд затормозил, погрохотал какими-то железками, пару раз дернулся и остановился.

— Ну вот. Опять, — недовольно пробурчал Лелек.

— Хочешь быстрее — беги впереди паровоза. Мы тебя потом подберем. Если успеем… — лениво отозвался Болек и поцыкал зубом. — Елки-палки, из чего они эту колбасу делают? Шнурки какие-то ботиночные в зубах позастревали…

Лелек предложение друга проигнорировал и, подложив рюкзак под голову, поерзал спиной по доскам пола, устраиваясь поудобнее.

— Слушай, Михайла, а куда мы из Рудска двинем? — поинтересовался он.

Мне казалось, что Мишель уже задремал, но он ответил после секундной паузы совершенно не сонным голосом:

— Понимаешь, дружище… Я последние два часа, лишь только превратился в человека, желудочно удовлетворенного, за что тебе отдельное спасибо, как раз об этом и думаю.

— И что надумал? — я придвинулся ближе к лежавшим, чтобы не упустить за колесным перестуком ни слова.

— А и думать-то, собственно говоря, особо нечего, — не меняя позы, лениво ответил Миша. — На самолет нам нельзя, нас там, во-первых, наверняка поджидают, а во-вторых, с нашим багажом все рано вряд ли пропустят. А сдавать рюкзаки в карго я бы не рискнул, потому как наши аэропортовые грузчики похлеще любой таможни будут. Обшмонают — и концов не найдешь. Прилетишь в Москву с одним паспортом.

Да уж, о портовых и прочих грузчиках — неважно, в нашем городе или в любом ином на громадной территории страны, от Рудска до самой Москвы — легенды ходят. Сколько раз бывало: едет сумка по транспортеру, и вроде бы с виду целенькая, и замочек на месте, ни царапинки… А сунется хозяин внутрь, ценности свои проверить, издали везенные — а ценности-то — тю-тю. Их уже давно бригада такелажников поровну разделила. И докажи, что твои любезные сердцу вещички сбежали из твоего запечатанного чемодана именно здесь, а не где-нибудь в Париже, и что это не французы-подлецы покусились на твою собственность. Наши только глазками будут хлопать невинно… Самое забавное, что ведь все при этом все прекрасно знают: кто ворует, сколько ворует. И милиция знает, и начальство аэровокзала, и детективы из Службы Безопасности авиакомпаний. Да только молчать будут, как египетский Сфинкс и такелажников не сдадут, потому что наверняка свой процент имеют.

— В Москву? — встрепенулся Болек. — А почему именно в Москву?

Столицу наш поэт недолюбливал.

— Ну не обязательно в Москву, — тут же миролюбиво согласился Миша, — можно и в любой другой город покрупнее, в Питер или Нижний, к примеру. Нам ведь это, в принципе, без разницы. Главное, чтобы город большой был. Чем больше, тем лучше. А Москва в этом плане, извини уж, дружище, оптимальный вариант. Толпы приезжих, жизнь бурлит, что в твоем муравейнике. Чтобы на время исчезнуть — лучше и не придумаешь.

Все верно. Да и вообще — Москву посмотреть хочется. Я ведь в столице только один раз и был, когда зуб выбил.

Я подошел к двери и закурил. Состав продолжал постукивать на стыках, из густеющей тьмы наплывали частые огоньки — похоже, мы подъезжали.

— Подъезжаем! — обернувшись к картонной баррикаде, крикнул я. За коробками завозились.

— Рудск, — прокомментировал Мишель очевидный факт. — Вот что, мужики, собирайте шмотье на всякий случай, вдруг нам этот люкс-экспресс покинуть придется.

Его рюкзак, собранный и стянутый всеми многочисленными веревочками и ремешками, уже лежал у него под ногами.

Ближние огоньки исчезли, заслоненные черной полосой стоявшего на параллельном пути товарняка. Поезд вползал на станцию. Еще через несколько минут вагон качнулся в последний раз и привычно полязгали железки под днищем. Мы были в Рудске.

Осторожно выглянули наружу — темнота, как у негра в ухе. Ни фонаря, ни даже луны — небо затянуто какой-то пеленой — только вдали, по всей видимости — у здания вокзала, горят несколько зыбких огоньков. Но от дальнего рассеянного света здесь, на запасных путях, кажется только темней.

Послышался хруст гравия под чьими-то торопливыми шагами — еще далеко, в ночи звуки хорошо слышны, даже на железнодорожной станции. А вот света фонарей не видать, значит — не обходчики. Мы напряглись. Миша тихим шепотом приказал не разговаривать и вообще — не двигаться. Команда эта, впрочем, была совершенно излишней, поскольку мы и так стояли тихо и неподвижно, словно почерневшие от времени бюсты на аллее Героев парке Фадеева.

Шаги приближались. Стало понятно, что идущих было несколько, человека три-четыре. Потом что-то стукнуло и густой мужской голос сочно, со вкусом, выругался — видимо, о стрелку в темноте споткнулся. Мигнул коротко тонкий луч карманного фонарика…

Теперь было совершенно ясно, что люди находятся всего в двух вагонах от нас. Вдруг донесся сдавленный шепот:

— Пусто…

— У меня, блин, тоже…

Это — от стоявшего рядом состава. Обходчики шепотом не разговаривают. Обходчики стучат молотками по буксам и громко матерят правительство. Шепотом говорят те, кому правительство до лампочки, потому что они и с таким неплохо себя чувствуют. И те, кто не хочет, чтобы их услышали.

В кромешной темноте вагона кто-то из ребят похлопал меня по плечу. Все было понятно без слов. Осторожно переваливаясь с носка на пятку внешней стороной стопы, стараясь не производить звуков — какая-то подлая доска все же скрипнула противно и тягостно — я попятился к противоположной двери. Рядом шуршал одеждой и тихо сопел носом кто-то из моих спутников, во мраке и не разобрать — кто именно. Так, вот она, дверь… Аккуратно опустив рюкзак на пол вагона, я лег на живот и, опустив ноги вниз, стал нашаривать землю. Кто-то из наших, стоявший уже на гравии, ухватил меня за поясницу и помог утвердиться в вертикальном положении. На удачу, я попал дрожащей ногой на шпалу, поэтому маневр свой выполнил почти беззвучно.

Меня снова дернули за рукав. Привыкшим к тьме взором я увидел, как Миша, склонившись ко мне поближе, дважды коротко ткнул рукой вперед. Я переступил со шпалы на землю — между путей щебня не было, был там то ли песок, то ли сухая короткая травка, по звуку не разобрать — и быстро пошел вперед, держа рюкзак, ставший вдруг очень тяжелым и неудобным, в руках перед собой. Потом меня вдруг дернули за штанину и я от неожиданности чуть не заорал во всю мощь легких, но вовремя спохватился и рухнул прямо на землю. Не очень удачно, надо сказать, потому что прямо перед моим носом, в каких-нибудь пяти сантиметрах от него, находилась лужа то ли мазута, то ли еще какой смазки — уж не знаю, чего именно, но воняло оно совершенно отчаянно. Я завертел головой, стараясь не дышать — помогало плохо и я, занятый борьбой с собственным обонянием, совсем перестал следить за происходящим. Потом мне на ухо шепнули свистяще:

— Подъем! И назад, тихо…

Миша? Я послушно выполнил приказ и, вдохнув свежий ночной воздух (характерный запах вокзала после лежания носом в луже нефтепродуктов казался едва ли не амброзией), смог наконец оценить наше положение.

Пока мы тихонько валялись в углублении меж гравийных насыпей, басовитый сквернослов со товарищи прохрумкал щебенкой уже до третьего после нас вагона. А ведь точно нас ищут!.. Я вспомнил небритого субъекта с пивом и мысленно его обматерил.

Вдоль состава мы прошли метров двадцать в сторону здания вокзала, переползли под зловонными цистернами на параллельную колею, потом еще раз, и еще, потом пропустили медленно втягивавшийся на людную платформу зеленый хвост пассажирского поезда — в окнах мелькали смутные тени; счастливчики, едут себе и едут, ни забот, ни хлопот — и, пригибаясь и перепрыгивая через рельсы, побежали, уже совершенно не обращая внимания на производимый шум — здесь и так от лязга и грохота вагонов оглохнуть можно было — к уложенным вдоль бетонного забора штабелям черных пахучих шпал.

Добежали. Юркнули за штабель. Плюхнулись прямо на влажноватую землю, отдуваясь и хватая душный воздух открытыми ртами. Опять пронесло…

Из-за забора торчали покачивающиеся на легком ветерке кроны деревьев и доносилась, едва слышная за станционным гулом и скрежетом, попсовая музычка — что именно играли, было не разобрать.

Там, за забором, ровными шпалерами тянулись одноэтажные домики, окруженные загаженными приусадебными участками. Деревня деревней, хоть и областной центр… Это с другой стороны, там, где высилось в ночи построенное еще пленными японцами из бесславно битой Квантунской армии помпезное здание вокзала, пейзаж был более-менее урбанизирован: стояли поквартально унылые шеренги серых кубиков пятиэтажек, которыми за свои недолгие десять лет Никита Сергеевич успел вдоволь унавозить всю страну, но которые тогда, как ни относись к этому в наши дни, сыграли огромную положительную роль в жизни рядовых граждан. Панацеей это было по тем временам, не меньше… И торчали меж них, как колокольни над погостом, редкие двенадцатиэтажные башни. И так — до самого центра Рудска, где на огромной пустой площади мрачным гнилым зубом феодального замка громоздилось здание бывшего обкома — ныне, разумеется, бункер губернатора области.

На той стороне сосредоточились все блага цивилизации: пивные ларьки; бутики, похожие на пивные ларьки и до потолка заваленные телогрейками от Версаче; многочисленные «фитнесцентры», в саунах которых местные бандиты отмывались после трудов своих праведных; а так же редкие полуразворованные библиотеки для чудом не вымерших перестроечных Софоклов…

А здесь, за забором, по эту сторону жизни, располагалось то, что в засаженных кипарисами южных приморских городках именуют «частный сектор». Вероятно, жить здесь, в пяти метрах от стации, было истинной мукой — шум, гам, грязь, извечный мусор, шпальная вонь, экология — ноль баллов по любой шкале, а может быть, и «минус» — но все же это было собственное жилье, и наши неизбалованные соотечественники наверняка радовались своим пристанционным хибарам. И я их прекрасно понял бы, поскольку большую часть своей жизни провел в общежитиях, сначала — в огромном и длинном, как ракетный ангар, бараке коридорного типа (помните, у Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток — всего одна уборная…»), а потом, когда бараки саморазвалились и начали было на их месте строить, да быстро забросили, некий спортивный центр — в классической коммуналке с тремя соседями… А что касается экологии и прочих новомодных изобретений, так мы и слово-то сие лишь несколько лет тому назад впервые услышали, а услышав, постарались забыть, потому как изменить все равно ничего нельзя, а если будешь пытаться — можешь запросто потерять и то немногое, что имеешь. Вместе с никакой экологией.

И я им от души сейчас завидовал, этим забитым обитателям зачуханного «частного сектора», потому что они могли в этот самый момент сидеть дома на продавленном диване перед телевизором или за столом перед немудрящим ужином, пить чай или пить водку, громко разговаривать, курить на крылечке, ни от кого не прячась, и в голос переругиваться через низкий забор с соседями, не опасаясь, что их услышат…

Правильно, что мы повернули сюда, а не в более обжитую часть Рудска. Там, если что, и спрятаться-то толком негде, одни голые дворы с чахлой спаленной зноем растительностью, да широкие пустые улицы. А здесь через десяток домов — лес. И черта с два нас там кто найдет. Если, конечно, нет грандиозной свалки и полей, как на Узловой.

Забор высотой был метра два, что для нас, даже с поклажей, преградой вовсе не являлось, тем более что колючую проволоку, долженствующую тянуться поверх щербатых бетонных плит, местные умельцы давно уже приватизировали и оплели ею свои мазутные огороды.

Первым, приставив к плите обрезок доски и воспользовавшись им как ступенькой, на ту сторону перелез Мишель, за ним — я и Болек. Миша, стоявший по пояс в зарослях какого-то чертополоха, страховал наши неловкие прыжки. Когда же и Лелек уже сидел верхом на иззубренном верхе забора, со стороны путей разнесся вдруг громкий многоголосый ор, забивавший даже гудки маневровых тепловозов, и тут же раздались два выстрела. Нас все-таки засекли. Лелек торопливо перебросил через край плиты вторую ногу и сиганул вниз, прямо на нас троих. Мы покатились по лопухам и выкатились на чей-то огород, вскочили, промчались мимо покосившегося бревенчатого домика — куривший у сортира хозяин, выпучив глаза и забыв захлопнуть слюнявый рот, только удивленно икнул, а воспитанный Болек не преминул на бегу поздороваться — и, узрев калитку, выскочили на темную, освещенную лишь светом из тусклых окон, улицу.

Соседи слюнявого курильщика, наверняка слышавшие выстрелы, благоразумно не высовывались из домов. Надо думать, к подобным явлениям они давно привыкли, потому что в любом городе, начиная со столицы и заканчивая каким-нибудь Волчехренском, вокзалы, аэропорты, автовокзалы, морские и речные порты, являясь пересечением транспортных артерий, являются в то же время и пересечением многочисленных интересов и естественным образом следующих из них противоречий. И как-то уж так в нашей стране исторически сложилось, что разрешение этих противоречий посредством огнестрельного оружия стало едва ли не признаком хорошего тона. В определенных кругах, разумеется. Вот и находят потом вдоль путей изрешеченных пулями лиц самых разных национальностей и вероисповеданий, и вызывают транспортную милицию, а та отфутболивает дело в городские или областные органы, а там, дабы особо не возиться и не снижать процент раскрываемости заведением заведомо безнадежного дела, списывают все на несчастный случай или суицид — ну, выпил там человек, или же любовь светлая, но шибко несчастная, или еще что… И все. В архив — дело, в ящик — тело.

Фигурировать в «Деле о несчастном случае номер такой-то» в качестве основных действующих лиц нам совершенно не улыбалось. И мы побежали. О! Как мы бежали! Так не бежал даже сам Остап Бендер, удирая от одураченных васюкинских шахматистов, потому что его в случае поимки побили бы и отняли обратно двадцать семь рублей с мелочью, а нас побили бы и отняли жизнь… Присутствуй при нашем забеге наблюдатели от «Книги рекордов Гиннеса», и Валерий Борзов, и Карл Льюис были бы жестоко посрамлены. Без надежды на сатисфакцию.

В спешно покинутом нами начале улицы, у забора, послышались вопли преследователей. Ну, кричат — и пусть себе кричат. Лишь бы не стреляли.

Вопреки моим ожиданиям, не добежав немного до кромки леса, Миша повернул налево и мы, само собой, повернули за ним. Промчались вихрем еще метров триста и перешли на быстрый шаг. Снова свернули налево, в сторону железной дороги, потом направо. Криков погони слышно не было и мы, тяжело, с посвистом дыша, пошли медленнее. Я вытер рукавом обильно выступивший на лбу пот. Болек, поравнявшись с Мишей и поправляя лямки рюкзака, спросил, прерывисто вдыхая липкий воздух:

— А почему в лес не дернули?

— А потому, — таким же прерывистым голосом ответил тот, — что от нас именно этого и ждут. А мы сейчас за станцию выйдем, пути перемахнем и к аэропорту подадимся. По окраинам. «Железка», я думаю, для нас теперь закрыта.

— Может, дальнобойщика на трассе поймаем? — предложил Лелек. Он уже не однажды путешествовал автостопом и процесс ему нравился.

— Ага, и на первом же посту ДПС нас за шкирку возьмут. У них наверняка менты подвязаны… Нет, дружище, не пойдет.

— А в аэропорту не возьмут?

— Могут. Но только они, надеюсь, оттуда наблюдателей снимут и на другие НП перебросят, — Мишель, хоть и не военный давно, любил использовать армейскую терминологию, — выходы из тайги контролировать. Рудск — не епархия «синих», и даже если они у местных «спортсменов» помощи вытребуют, вряд ли их будет много. Так что если в порту кого и оставят, одного-двух человек, не больше. Один раз по нахалке вполне проскочить можно. Прорвемся как-нибудь…

Боевики «синих» в очередной раз стояли на краю леса.

— Ну, блин, ну, суки. Опять ведь ушли! — тяжело отдуваясь, сказал Самолет и засунул пистолет за спину под брючный ремень.

— Ни че, — пробасил Поршень, прозванный так за неуемную страсть к слабому полу, — теперя уж точно не уйдут. Гниды…

Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям: на путях от отбил себе большой палец на ноге, стукнувшись при осмотре составов о какую-то железку, и поэтому теперь слегка прихрамывал, но во время погони от соратников, тем не менее, не отстал.

— Ага, блин, не уйдут… Они козлы драные, уже знаешь сколько раз уходили? И наших замочили. Даже Сиплого. А Сиплый не лох был, конкретно, он даже в разборке с «металлургами» живой остался, понял?

— Заткнись, — коротко скомандовал Вова Большой и, достав трубку мобильного телефона, принялся тыкать толстым, как баварская сарделька, негнущимся пальцем в засветившиеся зеленым кнопочки. Миниатюрная трубка совсем утонула в его огромной лапище.

— Але! Клещ! Туту, короче, так… — и он стал обстоятельно докладывать далекому собеседнику, что именно «тут, короче, так».

В это же время Тунгус, черноволосый скуластый бригадир рудских «спортсменов», напоминавший лицом непроницаемо-хитроумного азиатского божка, по своему мобильнику делал доклад Банзаю — одному из истинных хозяев Рудска. Раскосые глаза его внимательно ощупывали темный подлесок:

— Не-а, сейчас невозможно. Темно, как у негра в заднице… Говорят, они их корешей в сухую мочили. Так что братва по ночи в елки не полезет… Понял… Понял… В лучшем виде! — и одновременно с Вовой дал отбой.

— Ну че, братан? — обратился Вова к коллеге.

Вместо ответа тот подманил пальцем кого-то из своих:

— Гнутый! Дуй на вокзал, пусть там Ухо шелупонь подымет и гонит всех сюда. Здесь — расставить вдоль леса и смотреть. Кто задрыхнет — в лес навечно переселится. Понял?

— Понял!

— Пошел!

Гнутый «дунул» обратно к станции.

— Дело! — одобрил Вова действия Тунгуса. — Слышь, братан, Клещ велел вашим мусорам наводку на трассу кинуть.

— Велел? — переспросил тот, едко прищурившись.

— Ну, это… просил, — выдавил Вова через силу. Здесь он был не дома. Чужой монастырь…

— Ну, раз просил — об чем базар! — расплылся местный бригадир в улыбке, казавшейся вполне искренней, и снова вытащил сотовый. — Наша братва своим завсегда помочь готова!

— Слышь, Самолет, лети-ка быстренько на аэродром, — Вова невольно хохотнул над случайным каламбуром, — и пусть все рвут сюда. И чтоб до света тут были, в натуре!.. Или нет, оставь там кого-нибудь одного. На всякий случай.

Самолет послушно мотнул головой и запылил вслед за Гнутым.

ГЛАВА 17

У первых же пятиэтажек нам несказанно повезло. Удача подвалила в виде побитой жизнью замызганной «Волги» с зеленым огоньком под ветровым стеклом. Мишель как-то рассказывал, что в обеих столицах такие огоньки — жуткий реликт, нечто вроде живого птеродактиля; ну да мы-то — не столица, мы — люди традиций…

На шаткой приподъездной лавочке сидел, покуривая и уставив в асфальт грустный лошадиный взгляд, мятый дядька в кепке-восьмиклинке (мы ведь — люди традиций, да?). На Мишино предложение подбросить нас, бедных туристов, до аэропорта дядька прореагировал странно: снял кепку, потер пятерней обнаружившуюся под кепкой обширную лысину, а потом стал загибать пальцы на левой руке, бормоча под нос что-то неразборчивое. На левой руке пальцев не хватило и дядька принялся за правую. Позже, когда для его неведомых нам сложных расчетов не хватило и правой руки, он покачал головой и безо всякой связи с предыдущими телодвижениями объявил:

— Не-е-е… Выпимши я… — и горько причмокнул, сожалея не то о том, что выпил, не то о том, что выпил мало.

— Лелек! — обернувшись к завхозу, Миша показал ему согнутый указательный палец.

Лелек понимающе кивнул, порылся в клапане рюкзака и извлек на свет божий помятую бумажку в пятьдесят долларов.

— Эй, командир! — Миша снова растолкал закручинившегося было о своем дядьку. — Американские рубли берешь?

Вообще-то в наших палестинах оная валюта в народных массах имеет (в отличие, к примеру, от Москвы) весьма слабое хождение. У нас все больше обычные рубли предпочитают. Но таксист — он и в Африке таксист, а потому портрет Президента Гранта произвел на труженика баранки воздействие, сравнимое разве лишь с воздействием утренних ста грамм на правильно пьющего алкаша: тоска-кручина моментом испарилась, глаза заблестели и даже хилая грудная клетка выгнулась колесом, как у ретивого легионера при виде Цезаря. В мгновение ока были открыты все четыре двери и багажник, а еще через минуту мы уже тряслись, клацая зубами и вдыхая аромат неусвоенного карбюратором бензина, по асфальтовым рытвинам.

Таксист в долженствующее означать легкую степень опьянения понятие «выпимши» вкладывал, видимо, несколько иной смысл и объем, потому что салон моментально наполнился могучим перегарным амбре, какого при легкой степени опьянения быть физически не может. Машину он, тем не менее, вел исправно, даже пытался слушаться указаний редких облупившихся дорожных знаков. Есть такая мощная прослойка в народонаселении нашей страны: чем больше пьют, тем ловчее работают. Помню, в нашей коммуналке жил то ли слесарь, то ли токарь, то ли еще кто, сейчас уж не помню — в общем, запойный алкаш с аристократическим именем Евгений (его так все и звали: Евгений, а не «дядя Женя», например, или «Евгений Сидорович»). Так вот он мог запросто сделать и починить все что угодно, от швейной машинки до ракетного комплекса, но только после пол-литры. А когда он бывал трезвый — впрочем, справедливости ради надо заметить, что в таком неестественном состоянии его мало кто видел — не мог собственным телом в дверной проем попасть. Особенности национального не знаю уж чего. Дарвин. «Эволюция видов»…

Таксист, очевидно, принадлежал к подобному же подотряду приматов: Homo sapiens vinius.

Амбре стало непереносимым и мы открыли все окна, до которых смогли дотянуться.

— Вон он, аэропорт! — радостно сообщил дядька, мотнув головой в сторону висевшего над лесом электрического зарева. — Минут через пятнадцать будем.

Подъезжать непосредственно к зданию аэровокзала мы не стали, а выгрузились из «Волги» в полукилометре от него, расплатились с таксистом, немедленно принявшим прежний задумчиво-скорбный вид, и пошли пешком наискосок через лес, к грузовому терминалу. Пустое такси продолжило прежний путь.

Прилетевший в аэропорт Самолет собрал дежуривших там бойцов, расположившихся в разных точках двухэтажного типового зала. Четверых местных «спортсменов» он, апеллируя к Тунгусу, усадил в арендованный Вовой Большим у Банзая джип, а пятого — своего, из «синих» — оставил в аэропорту. На всякий случай.

Оставленный «на всякий случай» бандит, прозванный Рашпилем вследствие неправильно леченной в детстве ветрянки, был этому даже рад. По секрету, тайком от местных, добрый Самолет успел ему шепнуть, что «лохи, суки, опять в тайгу слиняли, так что ты тут не менжуйся, в натуре, это так, для порядка». Довольный «бык» проводил долгим взглядом быстро удаляющийся к городу внедорожник и закурил.

На стоянку подкатила потрепанная «Волга» без пассажиров. Мятый водитель в смешной кепке-восьмиклинке выскочил из-за руля и резво потрусил в сторону обменника. Рашпиль ухмыльнулся про себя: «Зелени где-то крестьянин надыбал…», сплюнул мимо переполненной, чадящей вонючим дымом урны и, вернувшись в ярко освещенный зал, потопал на второй этаж, где располагался круглосуточно работающий бар.

Он как раз, поглядывая сквозь двойное бликующее стекло на летное поле, прикончил залпом первую кружку светлого «Енисейского», когда сзади его окликнули:

— Ты, что ли, Рашпиль?

Он обернулся. Возле столика стоял плотный среднего роста мужичок лет сорока, одетый в расстегнутую по случаю теплой погоды камуфляжную куртку, черные спортивные штаны и черные же высокие ботинки со шнуровкой. Мужичок смотрел серьезно и требовательно.

— Я-то Рашпиль, а вот кто ты такой будешь?

— А я — Петля, — отрапортовался задрапированный в камуфляж мужичок. — Меня Банзай сюда послал. Нашли они этих… туристов. Вернее, не самих, но след правильно взяли. Банзай велел всех собрать, там скоро вся братва нужна будет. Ну, меня сюда послали, а я по пути наших встретил, они и сказали, что здесь только Рашпиль остался. Ты то есть. Ну и все; они дальше покатили, а я — за тобой. Пошли, что ли?

Мужичок был староват для «шестерки», да и речь его резала слух «фраерскими» оборотами, поэтому Рашпиль, начав цедить пиво из второй кружки, подозрительно поинтересовался:

— А че это ты, Петля, старенький такой?

— Так я на Банзая недавно работаю, — слегка нахмурившись, ответил «спортсмен». — Меня из армии сократили, работы нет, работы нет. А мы с Банзаем еще в школе вместе учились. В начальной. Вот он меня и сагитировал. В натуре, — закончил Петля выступление и усмехнулся.

Что ж, это было понятным. Несколько отставных вояк и у них, у «синих», трудились. Выше простых «быков» они, ясное дело, не шли, потому что в их структуре без отсидки далеко не прыгнешь, но их богатый и ставший ненужным стране опыт использовался вовсю — и на операциях, и для обучения рядового состава всяким военным премудростям, потому как время заточек и «перьев» безвозвратно уходило потихоньку в область романтических преданий. Новый мир диктовал новые условия.

— Пошли, — Рашпиль одним глотком залил степлившееся пиво в широкую глотку и поднялся. — Где твоя тачка?

— Да там, слева, у грузового терминала.

Петля пошел впереди, показывая дорогу. «Синий», недовольный сменой задания, тяжело топотал следом, размышляя: «Не удалось, бляха-муха, пивка спокойно попить. Ну да ладно, работа есть работа. А пивка дома попьем, вот лохов этих сделаем…»

Ездил Петля на потертой «копейке» и Рашпиль брезгливо поморщился. Сам он такую водил только однажды, когда по пьяни решил покатать с ветерком двух снятых у вокзала шлюх, а возле дома, как назло, не оказалось ни одной приличной машины.

Его спутник понимающе усмехнулся и виновато развел руками:

— Извини, братан, не успел я еще себе нормальную тачку приобрести.

«Бык» Банзая открыл переднюю дверь и сделал приглашающий жест рукой. Рашпиль шагнул вперед. В ту же секунду Петля, оказавшийся у него за спиной, взял голову приезжего бандита в «замок», крутанул, надавил, дернул — шейные позвонки, посопротивлявшись для вида, громко хрустнули и тяжелое тело, лягнув ногами дверцу, обвисло в крепких руках.

Петля оттащил труп к ограждавшему летное поле металлическому забору, завалил за огромные мусорные контейнеры с кокетливой трафаретной вязью «Рудские авиалинии» и присыпал для надежности сверху обломками деревянных ящиков из-под стеклотары. До утра тело не найдут, а больше и не надо…

«Копейка» развернулась и покатила, пофыркивая, в сторону центра.

Мы стояли возле затемненного здания грузового терминала и внимательно осматривали освещенное фонарями пространство перед аэровокзалом. Смотреть, в общем-то, было особо не на что: несколько вкривь и вкось припаркованных легковушек, красный интуристовский «Икарус» и непременная милицейская «канарейка», тоже, впрочем, пустая. На площадке перед раскрытой настежь стеклянной дверью суетилось несколько растрепанных бабенок с необъятными полосатыми сумками. Рядом стоял, опираясь на тележку и грустно на них поглядывая, дородный мужик в тесноватом синем комбинезоне. Сумки даже на вид были неподъемными, но тратиться на носильщика бабенки, судя по всему, упрямо не желали. Посмеиваясь и над ними, и над незадачливым носильщиком, курили два кавказца, одетых, не взирая на теплую погоду, в длинные черные кожаные куртки.

И все. Никого, похожего на бандюков, не было. Хотя это ничего еще не означало, преследователи вполне могли находиться внутри. Благо там и светлее, и пиво дают, и на девок поглядеть можно.

— Вот что, друзья мои, — тихо сказал Мишель, снимая рюкзак. — Я пойду внутрь, полюбуюсь. Если минут через пять-шесть не выйду, придется вам дальше выбираться самим.

— Погоди, — перебил его Лелек, — я пойду. Если что приключится, мы ведь без тебя все равно не выберемся, ну разве только в тайгу уйдем, да и будем там до смерти куковать, как монахи-отшельники… Так что ты уж лучше здесь оставайся, — и, выбросив окурок в сторону мусорных ящиков с надписью «Рудские авиалинии», он решительно зашагал ко входу.

Минут пять ничего не происходило. Бабенки по прежнему тягали по асфальту свои баулы. Носильщик, грустнея на глазах, созерцал их жалкие потуги. Кавказцы курили и смешливо скалили белые зубы под пышными усами.

Мы начали нервничать. Болек мял в пальцах так и не прикуренную сигарету, в конце концов сломал ее и бросил под ноги. Мишель в сотый раз посмотрел на часы и вопреки собственному распоряжению двинулся было к аэровокзалу, когда из освещенного входа неторопливой развинченной походочкой вышел разведчик. Целый и невредимый. Он, не смотря в нашу сторону, похлопал себя по карманам штормовки, достал сигареты, угостил одной меланхоличного носильщика, закурил сам и не спеша, вразвалочку, пошел через площадь к бетонной тумбе с немного подржавевшим Як-40 — непременным атрибутом любого периферийного аэропорта областного масштаба.

— Ай, молодец! — прокомментировал его действия Миша. — Выманивает!

Лелек, все так же медленно перемещаясь по открытому освещенному пространству, достиг наконец постамента, постоял, задрав к звездному небу клочья нечесаной бороды и словно бы любуясь старым лайнером, и исчез за памятником.

Еще через несколько минут он, обежав площадь по периметру в тени деревьев, возник за нашими спинами. Мы вопросительно уставились на него.

— Сейчас, мужики… Уф-ф… Mission complete, Sir! В общем, так: возможно, я чего-то не понимаю, но нас тут явно никто не пасет. Я раза три туда-сюда продефилировал — ноль эмоций. Вообще народа мало, большинство вылетов часов с девяти начинается. Короче говоря, ни одного бандюка. Даже ничего похожего.

— А если…

— Да, я подумал об этом, но никакие алкаши на меня не таращились, как тот, помнишь, Ростик? — он посмотрел на меня. Я помнил.

— Их там сейчас вообще нет, алкашей. Они обычно позже выползают, когда народ активизируется. Да и на улицу никто за мной не побежал.

— Да, мы видели.

— Я думаю, что они и не стали бы оставлять здесь сторонних наблюдателей. Им же нас сделать надо, так что тут быки ошивались бы.

— Дружище! — сказал Михаил серьезно и даже немного торжественно. — Сегодня ты вырос в моих глазах на целую голову. Нет, на две головы!

Я был полностью солидарен с командиром. Действительно — молодец! У меня бы, думаю, соображалки не хватило пойти через площадь, выманивая на себя «синих».

— Ну что ж. Значит, летим. Лелек, давай деньги. Пойду билеты брать.

— Рублей мало осталось, до Европы на всех не хватит. Вот, держи баксы. Там на втором этаже обменник открыт.

— А груз как же? — растерянно спросил Болек. — Сопрут ведь. Не здесь, так в Москве.

— В Москве? — переспросил Миша насмешливо. — Что делать, придется рискнуть. Кстати, на случай, если багаж «сопрут», как выразился наш высокоученый друг, вы бы на себя что-нибудь нацепили. Цепи там какие-нибудь потолще… И паспорта! Паспорта мне сдать быстренько!

Миша ушел, а мы принялись на ощупь выуживать из рюкзаков золото. Господи ну и видок же у нас получился! Кудлатые бороденки, грязные, кое-как подлатанные штормовки, и поверх всего — массивные золотые цепи с килограммовыми крестами. Как у того раскормленного батюшки. Ни дать, ни взять — попы-расстриги. Или бандюки, переодевшиеся бомжами. Для маскировки.

Вернувшийся через двадцать минут Мишель для начала скорчился от смеха, потом обозвал нас Отрепьевым, Распутиным и Аввакумом, а затем сам принял аналогичный вид. Всю эту бижутерию мы запрятали под футболки и рубашки, а еще через сорок минут взлетели в черное сибирское небо.

Небо на востоке стало розоветь и скоро стало достаточно светло для того, чтобы осатаневшая от бессонной ночи «братва» смогла, наконец, заняться поиском неуловимых «туристов». Со всех растянутых на несколько километров наблюдательных постов сообщили, что из леса никто не выходил.

Тогда цепочка из шестнадцати человек, вооруженных пистолетами — автоматы были только у нескольких «спортсменов» — вошла в лес. На правом фланге шел Вова Большой, на левом — Тунгус, а в центре хрустел валежником опытный в лесных блужданиях Бивень. У него появился шанс полностью реабилитироваться и он не был намерен его упускать.

Шли молча, чтобы не спугнуть «дичь» раньше времени. Поначалу запинающиеся о многочисленные коряги «быки» старались держать друг друга в поле зрения, но постепенно, как это обычно и бывает в густом лесу, кто-то начал отставать, кто-то вырвался вперед, кто-то, обходя яму, сбился с курса — цепь распалась.

И началось черт знает что.

Первым погиб выживший во всех прежних перипетиях водитель Марс. Метнулась из-под лап могучей ели пятнистая тень, чиркнула длинным лезвием по кадыкастой шее — и отправился приводивший в трепет привокзальных ларечников «браток» держать ответ перед небесными «авторитетами»…

Шедший слева Самолет услышал шум, но за подлеском видно ничего не было. Он потоптался на месте, решая — продолжать ли идти вперед или посмотреть, что там за шум; потом подумал, что кто-то споткнулся и упал, и пошел-таки вперед, но шел недолго, потому что материализовавшийся, казалось, прямо из подернутого утренней дымкой воздуха плотных мужичок лет сорока в долю секунды отвел в сторону судорожно сжимавшую пистолет правую руку не успевшего опомниться охотника и воткнул ему в левый глаз по самую гарду кривоватый нож. Тело Самолета заложило последний вираж и рухнуло на мягкую хвою. Скрюченный палец продолжал давить на спусковой крючок, но верный «ТТ» не был снят с предохранителя…

Вырвавшийся вперед нетерпеливый Клешня тоже успел увидеть своего палача, и даже начал поднимать тяжеленный, невесть каким ветром занесенный в Россию «Магнум», но хорошо сбалансированный обоюдоострый узкий клинок с ловкостью, достигаемой лишь многолетним практическим навыком, крутанулся в воздухе и впился в левую сторону широкой бандитской груди, аккурат между пятым и шестым ребром. Огромный Клешня сдавленно хрипанул, пытаясь вдохнуть ставший вдруг недоступным воздух, потом, как выпущенная кукловодом марионетка, нескладно и резко упал на колени, согнулся в пояснице и завалился на правый бок…

Гвоздь, который вчера успешно «закрышевал» новый вещевой магазин и устроивший по этому поводу законный загул, был неожиданным звонком Тунгуса в буквальном смысле слова снят со смазливой кассирши этого самого магазина, а потому продирался теперь сквозь цеплявшиеся за одежду мокрые ветви, матеря шепотом Тунгуса, Банзая, припершихся ни с того ни с сего в Рудск «синих», разыскиваемых «фраеров», тайгу эту долбаную, жизнь свою… Что-то неожиданно и сильно толкнуло его в спину и «спортсмен», оступившись на краю небольшой рытвины, неловко взмахнул руками и, выпустив АКСУ, упал навзничь. В тот же момент в его позвоночник уперлись коленом, а голову, рывком оттянув назад, резко повернули вправо. Последнее, что промелькнуло перед в миг затянувшимся смертной поволокой взором Гвоздя, была распластанная на тахте кассирша и, почему-то — выпершая его в седьмом классе из школы директриса…

Прихваченный Вовой Большим в резиденции Клеща и в самолете по пути в Рудск поспешно введенный в курс дела массивный неповоротливый «бык» по кличке Гоблин ступал по хвойному ковру шумно и косолапо. Он был очень старательным и исполнительным, за что весьма ценился сподвижниками и использовался в переговорах с неподатливыми фирмачами в качестве стенобитного орудия. Но его стихией и ареалом обитания был город. В городе было все просто и понятно: уютный джип, асфальтированная улица, поворот направо, поворот налево, вход в магазин (контору, офис, казино, ресторан, склад, ночной клуб, компьютерный салон и т. п., нужное — подчеркнуть), белеющий при виде его хозяин оного заведения, привычная работа, снова джип, сауна, водка, крашеная блондинка с огромной отвисшей грудью, крепкий здоровый сон, утро, пиво, уютный джип… По раз и навсегда заведенному распорядку. А что сейчас? Вырвали из привычного круга, ни сауны, ни блондинки, поспать не дали, загнали в какие-то джунгли, как индейца затраханного… Гоблин сердито сопел, глядя под ноги и стараясь не споткнуться, а потому не заметил появившуюся слева фигуру в камуфляже. Фигура взмахнула рукой и длинный тяжелый, гравированный сценой охоты нож — почти мачете — легко рассек гортань, бугристые мышцы шеи и позвоночные хрящи. Ведомое спинным мозгом тело прокосолапило еще пару шагов и грузно повалилось. Лишенная опоры голова сердито смотрела на мелко подрагивающие ноги…

Над Рудском собирались дождевые тучи. Получившие от неведомого арбитра «красную карточку» игроки понемногу покидали игровое поле, отправляясь, правда, не на скамью запасных, а в гораздо более отдаленные места.

Тунгус, давно уже не ощущавший рядом присутствия соратников, взял правее, но не обнаружил ни своего бойца по кличке Шуруп, ни прибывших с Вовой Большим пацанов со смешными кличками Марс и Самолет. Бригадир «спортсменов» остановился и прислушался. Было тихо. Ни сзади, ни впереди не слышалось характерного потрескивания попираемых неловкой ногой сухих ветвей. Это было странно. Может быть, кто-то из цепи уже напал на след искомой «синими» четверки? Да нет, не похоже. Тогда бы их уже гнали, с криками, пальбой и улюлюканьем, и он, Тунгус, это слышал бы… Раскосый подручный Банзая конечно не мог знать, что уже почти половина цепи в скорченных позах осталась лежать позади.

Не знали этого и Бивень с Белым — блондинистым «правильным пацаном» лет восемнадцати, имевшим уже, однако, на своем счету ходку за разбой. Вышел он совсем недавно и это была, по сути, едва ли не первая серьезная операция, в которой ему повезло (как он считал) принять участие. Охота на группку заезжих «лохов» представлялась ему увеселительной прогулкой, после которой в обязательном порядке последует премия и восхищенные похлопывания по плечу: «Да ты, Белый, и вправду крут!»… Поэтому он не мог понять угрюмой сосредоточенности Бивня, снявшего свой «Стечкин» с предохранителя и чутко поводящего стволом из стороны в сторону. Свой пистолет, изрядно мешавший при ходьбе, Белый так и не вынул из-за брючного ремня.

И он не успел его выдернуть, как не успел понять того, что это прочесывание — вовсе не прогулка, не пикник и не игра в крутых парней. Скупая автоматная очередь почти разорвала его тело в пояснице…

Бивень пережил Белого всего на долю секунды — пули, вошедшие в грудь бывшего бригадира, вырвали клочья мяса из его спины и отбросили назад. Уже падая, мертвый «синий» рефлекторно нажал на спусковой крючок. По жестокой иронии судьбы, убившая его очередь была выпущена из АКСУ его лучшего «кореша» Кастета…

Вышедший из-за дерева камуфлированный мужчина приложил согнутую ладонь ко рту и зычно крикнул в пространство:

— Вот они, сучары!

После чего выпустил короткую, в три патрона, очередь в воздух, отбежал за рухнувшую от собственной тяжести старую сухую ель и притаился за ней, высунув куцый ствол автомата в щель между деревом и землей.

И выстрелы, и последовавший за ними крик услышали все, а услышав, среагировали единственно возможным для данной категории граждан образом, то есть, ломая кусты, ринулись туда, где кто-то из «братков» палил по гребаным «туристам».

Самурай догнал прихрамывающего и от того медлительного в беге Поршня и на небольшую прогалину они выскочили одновременно. Увидев представшую перед ними картину, оба на секунду отвалили нижние челюсти, но этой секунды прятавшемуся за елью автоматчику с лихвой хватило, чтобы совместить целик с мушкой. Тела «спортсменов» задергались в такт впивавшимся в них пулям…

Стрелок ловко заменил почти опустошенный магазин на новый и, низко пригибаясь и придерживая левой рукой ножны длинного широкого ножа, юркнул за зеленую стену подлеска.

Появившиеся через минуту на месте побоища Шуруп и Петлюра взвыли в бессильной злобе и принялись поливать притихший лес свинцом — Петлюра от бедра из автомата, как киношный эсэсовец, а Шуруп из ковбойского «Кольта». Через несколько секунд боезапас кончился, но «быки» все давили и давили на спусковые крючки, продолжая нечленораздельно орать лесу какие-то пустые угрозы.

Вскоре на поляну выбежали находившиеся дальше всех от места событий участники охоты: слева выскочил Тунгус, а справа — Шнобель, Гнутый и единственный из оставшихся в живых «синих» Вова Большой. Мгновенно оценив ситуацию, опытные бригадиры прянули обратно в кусты и, резво плюхнувшись на животы, выставили оружие.

Лес насмешливо молчал.

Тунгус обернулся к торчавшим посреди прогалины ошалевшим боевикам и срывающимся злобным шепотом велел им куда-нибудь убрать свои задницы, да поживее — даже в трудную минуту мозг по привычке выдал на-гора клишированные реплики из штатовских боевичков класса «В», до которых помощник Банзая был большой охотник.

Охотник… Похоже, дичь, казавшаяся достаточно легкой добычей, вдруг заартачилась и поменялась с загонщиками местами. Загонщики, привыкшие к тому, что жизненные ситуации складываются совсем иначе, к данному повороту событий были, мягко говоря, не совсем готовы. А потому продолжали в полной прострации лежать плашмя среди кустов, теряя время и со страхом ожидая коварной очереди из-за какого-нибудь дерева.

Тунгус, тихо, но яростно матерясь, пятясь задом, пополз мимо убитых к Вове Большому.

— Ну че, братан? Че делать-то будем? — спросил он у «коллеги», отплевываясь от набившейся в рот хвои.

— А хрен его знает, — честно ответил тот. — Только если мы их не кончим, мне из этих джунглей лучше не вылезать, в натуре. Все одно Клещ порешит.

— Ну, ты как знаешь, можешь тут хоть до ишачьей пасхи высиживать, а мне моих пацанов жалко. И так за ваши непонятки таких ребят потеряли! И на хрен вы только сюда приперлись-то…

Договорить он не успел — в его кармане запищал мобильный телефон. Тунгус прижал трубку к уху и стал слушать. И чем дольше он слушал, тем сильнее вытягивалось от изумления, растерянности и злости его скуластое лицо — и не на маску хитрого азиатского бога оно теперь походило, а на маску его, этого бога, хитрой лошади…

— О`кей, Банзай, только выберусь из тайги — и бегом!

Убрал телефон и повернулся к Вове:

— Банзай сейчас на аэродром Щуплого гонял, чтобы твоего этого…

— Рашпиля, — подсказал напрягшийся и почувствовавший что-то нехорошее Вова.

— Рашпиля этого твоего с объекта снять, че, мол, ему без мазы топтаться…

— И чего? — не выдержал бригадир «синих».

— Так вот: Щуплый позвонил, весь в мыле… В общем, кончили твоего Рашпиля. Его только что бомжи нашли. За помойкой. А лохи ваши того… Улетели.

— Как улетели? — тупо переспросил совершенно убитый известиями Вова и, осознав наконец весь ужас сказанного Тунгусом, застонал, как от зубной боли, и несколько раз ударил себя по исцарапанной ветками голове.

— Да вот так и улетели. В четыре утра. В Москву.

— Погоди… Все четверо?

— Вот в том-то все и дело, что все четверо.

— Ох, ни фуя себе… А какая ж сука нас мочила?

— Ну, братан, это уж тебе виднее. За то тебя и Банзай поспрошать хочет… Обратно идем! — скомандовал он своим подчиненным. — За братвой потом вернемся…

Обратно шли, ощетинившись стволами, чутко вслушиваясь в лесную тишь и поминутно оглядываясь. Но никто не пытался больше нападать на поредевший отряд, и ничто не нарушало покой и благодать леса.

Уже на полпути к опушке наткнулись на тела Гоблина и Гвоздя.

— Остальные, значит, тоже того… — процедил сквозь зубы Тунгус, комментируя совершенно очевидную истину, и выругался сдавленным от душащего его гнева голосом.

…- Мне ваши непонятки до фени…

Банзай говорил медленно, даже лениво, но по яростному блеску подплывших жиром глазок и багровой лысине видно было, какого труда стоила ему эта сдержанность. Зол он был не на шутку. Лидер «спортсменов» с заметным усилием поднял с дивана болезненно-пухлое тело и, нависая над Вовой, закончил:

— У меня Клещу долг был. Я его сегодня отдал. Но! Долг — долгом, а я две бригады потерял. Короче, скажешь Клещу — говорить надо…

— Клещ! Это такое было, в натуре! — орал в мобильник Вова Большой и казалось, что хрупкая трубка сейчас не выдержит и рассыплется в прах под напором могучих Вовиных децибелов.

Приземистая «Тойота» несла последнего живого «гастролера» в аэропорт.

— Короче, эти падлы всю братву зажмурили, конкретно. Только это не лохи, потому что лохи в Москву в это время улетели, а кто-то другой… Что?… Да, в Москву, в Москву, тута один из местных братанов узнавал: они в Москву, падлы такие, билеты брали… Что?… Да, все четверо, по ксивам… Что?… Кто мочил?… Клещ, сукой буду — не знаю! Но не лохи, реально!.. Клещ! С тобой Банзай говорить хочет… Что?… Да, я уже на самолет мчу, через два часа буду!

Вова медленно отнес трубку от расплющенного уха, опасливо посмотрел на нее и, задвинув антенну, аккуратно убрал в карман.

— Ну что ж за непруха-то такая, в натуре… — тихо и тоскливо, с жалостью к себе пробормотал он и задумчиво забарабанил пальцами по ручке двери.

Водитель со шрамом через левую щеку посмотрел на Вову с сочувствием.

ГЛАВА 18

— Елки-палки! Ну и дыра! Мишель, ты куда нас завез?

Лелек вертел головой и сокрушенно цокал языком. Сокрушаться было от чего. Городок Чама, в который мы только что прилетели, был городком небольшим по любым меркам. Собственно говоря, и не городком даже, а скорее поселком городского типа. А если быть совсем точным, то и не поселком вовсе, а просто большой деревней со статусом города, маленьким аэродромчиком и несколькими угольными шахтами вокруг. Шахты, разумеется, были закрыты по причине перестройки и последующего строительства развитого капитализма.

Чама, когда-то людная, умирала — медленно, сопротивляясь, брякаясь, агонизируя, но оставалось ей жить уже не долго. И самолетик сюда летал уже не каждый день, а лишь дважды в неделю, и шедшие вверх и вниз по Шельде пассажирские и экскурсионно-прогулочные теплоходики к черным подгнившим сваям пристани подваливали все реже. Теперь многоцветье иллюминаторов и лихая танцевальная музыка, летящая над рекой с верхней палубы, проплывали мимо серого дряхлеющего поселка. Наверное, в таких вот провинциальных дырах жили ссыльные декабристы, народовольцы и прочие эсэры-эсдэки. Ну, с ними все понятно, нечего было супротив властей переть. Но вот местным-то за что такая напасть?…

— М-да… Жизнь пронеслась мимо, обдав грязью, — прокомментировал пейзаж Болек.

Конечно, вопрос Лелека был сугубо риторическим, потому что Миша еще перед посадкой объяснил, куда мы летим и что мы там будем делать.

Как оказалось, в Рудске он взял билеты вовсе не на Москву, как изначально планировалось, а на первый же рейс, вылетающий на восток — так что могла быть и не Чама, могла быть любая другая богом забытая точка…

То есть, на Москву он тоже билеты взял. Но лишь конспирации ради. Билеты на рейс в столицу он покупал в кассе, перекинувшись парой слов с девчушкой-диспетчером, поулыбавшись ей и вообще всячески постаравшись запомниться. А билеты до Чамы он брал у администратора, смурной дебелой тетки с жестяным перманентом, не отрывавшей покрасневших глаз от экранчика монитора. Оказывается, можно и вот так, вовсе и не в кассе, приобрести билеты на какой угодно рейс, если, конечно, остаются на него свободные места или не выкупленные за сколько-то там минут до вылета брони…

А в Чаму — какие брони? Смешно даже… Это оттуда, из Чамы, самолетик бывает всегда забит под завязку, поскольку дезертирует народ на «Большую землю», как грызуны от лесного пожара, таща с собой мебель, орущих младенцев и вторящих младенцам разномастных домашних животных.

В общем, в салоне мы были почти одни. Сидел только безотрывно глядящий в крошечный иллюминатор пожилой интеллигентного вида мужчина с седой эспаньолкой и старорежимной тростью, одетый в необмятый сатиновый ватник, смотревшийся на нем скорее как смокинг. Да еще спали, разбросав по узкому проходу ноги в грязноватых сбитых сапогах, трое работяг в тельняшках и толстых брезентовых робах.

Несмотря на то, что из Рудска мы выскользнули на редкость удачно, Миша был хмур. Он сидел через проход от меня и о чем-то напряженно размышлял.

— Миш, ты чего? — шепотом, чтобы не разбудить задремавших ребят, спросил я.

— Я, Ростик, чего-то не понимаю, — таким же тихим шепотом ответил он. — А когда я чего-то не понимаю, я начинаю нервничать и делать глупости.

— Чего не понимаешь?

— Чего не понимаю? Не понимаю, почему мы из Рудска смогли улететь, вот чего. И наши «синие» и местные бандюганы, конечно, не Вольтеры и не Сократы, но и не такие уж непроходимые идиоты. По крайней мере, их «рули». И опыта у них — хоть отбавляй. Следовательно, никак не могли они аэропорт оголить.

— Но ведь оголили же!

— Да. Лелек верно сказал — там никого из этих не было. То есть, мы могли, разумеется, их и не заметить, но они-то нас не засечь уж никак не могли. Мы там сколько толклись до вылета?

— Около часа.

— Вот! Около часа! Да за это время к аэровокзалу можно было нагнать всех «синих», «бурых», сиреневых, всю сволоту вместе с их шестерками и бабами! А их не было!

Последние фразы Миша проговорил излишне громко, почти выкрикивая, осекся, оглянулся по сторонам и снова перешел на шепот:

— Не было, понимаешь?! Значит, никто их не сдернул с места, то есть аэропорт был пуст, а это невозможно, a priori.

— Ну и что из этого всего следует? — не смотря на Мишину логику, я продолжал демонстрировать прогрессирующий инфантилизм.

— Ростислав, дружище, вас в детстве на пол не роняли? — насмешливо ответил вопросом на вопрос Михаил и начал загибать пальцы. — Первое. Сгоревший джип с бандюками, помнишь?…

Я вспомнил и судорожно сглотнул.

— …Я по этому поводу тебе уже излагал свои соображения. Второе. Когда Серегу убили, а я сидел в яме, они говорили о каких-то своих убитых, кроме того, которого я… ну… в общем, кто-то еще братву давил, помимо нас. Третье. Нехарактерное построение наблюдения: в Рудске по станции целой толпой бегали и палили как ковбои обгаженные, а в порту — ни одного. Теперь отвечаю на твой вопрос: из всего этого следует, что есть еще кто-то, кого мы не знаем, но кто весьма деятельно участвует в процессе. Братва, впрочем, тоже не знает, иначе бы не вешала на нас лишние трупы… И все это плохо, Ростик, очень плохо, потому что этот кто-то или эти кто-то явно охотятся за нашим грузом. Или за нашими знаниями о нем, что для нас, в принципе, одно и тоже, ибо должно вести к летальному исходу… Да-да, Ростик, не дергайся, именно летальному. Ты был готов стать флибустьером? Был. Вот ты им и стал. И получай теперь полный антураж.

Я был готов стать флибустьером, это правда. Но я отнюдь не был готов стать флибустьером, на которого охотятся его «коллеги» по ремеслу… В общем, известие о неожиданной опасности меня несколько подкосило. Миша, видимо, почувствовал, что я готов расклеиться, и подбодрил:

— Ты не нервничай так, право слово, Я ведь могу и ошибаться. В конце концов, мы же пока живы и здоровы.

Пока. Вот именно — пока. Нет, Мишаня, ты прав. И есть еще кто-то, есть… Мы и живы-то до сих пор лишь потому, что этот «кто-то» оттягивает «синих» на себя. Или нет? Может быть, он их как раз на нас натравливает, но с указанием не совсем точных координат, и пока лысые плечистые ребята гоняют нас по лесам, делает свои дела?… Какие дела?… А черт его знает, какие. Темные. Чем-то же он занят!..

Черт бы их всех подрал. Флибустьеры хреновы. Разделяй и властвуй… Как там у Мао Цзедуна: в долине дерутся Тигр и Дракон, а мудрая Белая Обезьяна сидит на вершине горы и терпеливо ждет, когда они друг друга прикончат…

К великому нашему удивлению, все наши сданные в багаж вещи оказались нетронутыми. Видимо, ободранные грязные рюкзаки не вдохновили меркантильных тружеников аэропортового закулисья на изыскания. Ну и слава богу.

Гостиница — двухэтажный бревенчатый барак с непременной надписью HOTEL по стене между окнами первого и второго этажей — была почти пуста, поэтому мы без труда сняли большой угловой номер с тремя кроватями и раздвижным узким скрипучим диваном. За плинтусами наверняка водилось множество тараканов, а в диване жили клопы, но после месячных блужданий по тайге и ночевок в палатке это не имело никакого значения.

Составили вещи в шкаф, помылись — о чудо! — горячей водой, побрились, почистились, в общем — приобрели вид заправских денди с поправкой на географические координаты. Очень хотелось есть, а ресторана в «хотеле» не было, не смотря на наличие красивой таблички с тремя огромными аляповато-золотыми звездами, висевшую на стене за могучей спиной администратора — румяной сонной бабехи пантагрюэлевских габаритов. Звезды были, а поесть — не было. Самомненьице у них тут, однако…

На запыленной площади напротив «хотеля» располагалось двухэтажное кривоватое строение с двумя обозначенными крылечками входами. Над левым имела место быть вывеска «Культтовары» («Товары для культа» — хмыкнул Болек), над правым на листе фанеры было выведено псевдославянской вязью «Столовая». По причине раннего времени оба вышеозначенных очага цивилизации были еще закрыты, но зато справа торчал облупившийся ларек, гордо поименованный «Мороженое». За мутным стеклом, как и следовало ожидать, пестрело многоцветье тесных бутылочных рядов. А вот поесть, само собой, было нечего — сомнительного происхождения зеленоватые кексы я смог бы поглотить только под пыткой — поэтому мы просто взяли по бутылке пива (Ничего что с утра?… А мы сегодня спали?… Нет…. Значит, у нас еще вчера…) и, примостившись на лавочке, принялись терпеливо ожидать открытия пункта общепита.

— Нет, Банзай, вопрос закрыт. Ты мне долг вернул. А что за твоих пацанов, так считай это процентами. И, кстати, башли на захорон — мои, тут без базара.

Клещ бросил трубку на столик, едва не сбив тонкой работы вазочку с сухостоем.

— Монгол хренов! Долги он на меня вешать будет, ха! — и, переведя взгляд на мявшегося перед ним по стойке смирно Вову Большого, потер пальцем глубокую морщину на переносице:

— Ну, теперь ты базарь, куда братву подевал?

— Клещ, гадом буду, там такое… Курская дуга, в натуре. Война и немцы… Ну, всех положили… это…

— Кто положил? — тихо и зловеще спросил «смотрящий» сникшего бригадира. — Не крути вола, Вова. Открой свою хлеборезку и громко мне скажи за того Рембу. Ну!

— Да не знаю я! — Вова, могучий и суровый Вова, был готов разрыдаться. — Ну, гадом буду…

— Будешь, дорогой, обязательно будешь…

— Ну, их много было, целый лес. Мы шмаляли, шмаляли…

— И че нашмаляли? Хоть кого-то замочили?

— Не знаю…

— Чтой-то ты, Вова, как пятиклассник: ниче не знаешь, ниче не видел… Погоняло свое хоть не забыл?

Вова убито молчал и действительно напоминал в этот момент нашкодившего пятиклассника-второгодка, попавшего в кабинет директора школы. В общем, почти так оно и было…

— Большой… Сявка ты. Вова-Сявка, а не Вова Большой… Пацанов жалко, конечно, но они зажмурились, потому как по понятиям жили. А ты должен был искать тех, кто их зажмурил, и либо замочить их, либо сам загнуться… Ладно. Бригады у тебя теперь нет. Прощелкал ты свою бригаду. Будешь, короче, сам пахать, по персональной разнарядке. Ищи этих гребаных туристов как хочешь, но через десять дней или ты тут с темой стоишь, или ты, извини уж… В помощь тебе будет Леший, он с этими фраерами покровничать хочет. Башли возьмешь у Француза. Все. Свободен.

И когда воспрянувший духом «браток», уж было простившийся с жизнью, на негнущихся ногах выходил в приемную, резко выдохнул ему в спину:

— Десять дней, Вова! Десять дней!

— Нет, Болек, расписание — это все туфта. Здесь кораблики не по расписанию плавают, а по реке. Или по желанию капитана. Пойду-ка у мужика спрошу…

И Лелек направился к смолившему древнюю плоскодонку сутулому аборигену.

Мы стояли на старой пристани рядом с будочкой билетной кассы, разумеется, закрытой давно и навсегда. Расписание движения теплоходов, приколотое к дощатой стене ржавыми кнопками, трепыхалось на ветру оборванным углом. Лелек был прав — написать тут можно все, что угодно…

Шельда катила серые в пасмурном свете народившегося утра воды на юг, к нашему родному городу. Хороший план Миша придумал. Пока нас будут искать в Москве, мы сядем на любую посудину и через три дня — чух-чух, чух-чух — будем дома. А там сориентируемся.

Вернулся довольный Лелек.

— Завтра, мужики, будет корыто в нашу сторону. Чуть-чуть мы не успели, вчера вечером, говорит, «Лазо» ушел…

— Ничего, ничего, друзья мои, сегодня отъедимся, отдохнем, выспимся как следует…

— А как отдохнем? — коварно поинтересовался Лелек и игриво подергал себя за бороду.

— Как следует, не волнуйся. Можем слегка расслабиться, заслужили. К тому же, один черт на корабле как минимум три дня плыть придется, так что отойдем.

— А что за корабль? Лайнер? — поинтересовался простодушный я.

— Ага, дружище, лайнер. «Титаник» называется. Четыре бассейна, два кинотеатра, ипподром и взлетка для Ил-86; а сейчас мы со всей этой хреновиной попробуем не утонуть…

Зыбкое равновесие между сном и пьяной одурью. Мерзко, как никогда раньше. Я не напивался уже почти два месяца и организм мой, судя по всему, отвык от подобных нагрузок. Глаза открываться не желали. Остальное тело и вовсе не реагировало на призывы мозга…

Когда я проснулся в следующий раз, было уже почти хорошо — я даже смог слегка подвигать во рту сухим огромным языком, а потом приоткрыть заслезившийся от натуги правый глаз.

Миша и Болек сидели за столом, подперев взлохмаченные взлохмаченные головы подрагивающими руками и о чем-то горячо спорили, перебивая друг друга и то похлопывая свободной ладонью по столешнице, то отрицательно рубя ею воздух перед своей грудью, то тыкая растопыренными пальцами в грудь собеседника.

— Э-э-х-х-р-р…

Я хотел попросить чего-нибудь жидкого и холодненького, но иссушенное алкогольным самумом горло было пока к воспроизведению членораздельных звуков не готово.

Миша, тем не менее, понял мои жалкие потуги прекрасно, прервал диспут с поэтом и направился ко мне с бутылкой пива. Я присосался к горлышку на манер Саида из «Белого солнца пустыни», а Мишель, пока я жадно лакал живительную влагу, раздумчиво вещал на манер товарища Сухова из того же самого фильма:

— Неправильное опохмеление всегда приводит к длительному запою, потому что если пиво дают не сразу, а часа через два, то приключается второй день, плавно переходящий в четвертый…

Жизнь весело звенящими ручейками вливалась в мое тело и достаточно скоро мне стало хорошо. Как минимум для того, чтобы попытаться принять вертикальное положение. Я рискнул — и сел. Осмотрелся. На широком подоконнике стояла длинная неровная шеренга бутылок темного стекла. Полных. Вещи валялись по всей комнате в живописнейшем, присущем мастерской великого художника, беспорядке. Лелек лежал навзничь поперек разложенного дивана в позе распятого вьетнамцами на бамбуке американского рейнджера.

Вставай, вставай, сексуальный маньяк! — обращаясь ко мне, промолвил Михаил. — Иди, прими еще микстуры. Курс лечения должен быть полным.

Сексуальный маньяк? Я?

Я на подгибающихся в коленях ногах прошествовал за стол, угнездился и начал вспоминать. Всплывали в радужных вспышках какие-то отдельные, не связанные друг с другом эпизоды… Ларек… Что-то мы там берем, с Лелеком, кажется… И я доказываю в маленькое окошко, что вообще-то я ученый, нет, не профессор, а просто ученый, а здесь — случайно… Удивленное лицо огромной женщины-администратора… И как оно вдруг заливается краской…

Вот оно что… Елки-палки, стыдно-то как…

Последнюю фразу я, вероятно, произнес вслух, потому что Миша фыркнул и, картавя, воспроизвел в лицах старый анекдот:

— «А что вчега было?» — «Как что? Революция, Володенька!» — «Геволюция?! Уй, как стыдно!..». Слышишь, Болек, стыдно ему. Половой террорист. Ведь он ее домой к себе зазывал, жениться обещал, подлец, — Болек вежливо хихикнул, — насилу оттащили тебя от тела… Пей, пей, герой…

Вот ведь как, черт возьми. Вроде, не замечал я за собой ранее таких наклонностей. Откуда только что и берется…

Проснувшийся и к этому времени прошедший полный курс интенсивной пивотерапии Лелек вполне популярно мне растолковал, откуда именно и что берется:

— Понимаешь, Ростик, — говорил он, поминутно прикладываясь к горлышку, — есть такая болезнь: спермотоксикоз называется. Это когда долго без женщины, вот как мы сейчас. Ну, оно копится, копится, а потом, согласно второму закону диалектики, внезапно совершает качественный скачок и ударяет в голову. Так что ты особо не казнись, это у всех бывает…

…Вчерашней женщины за стойкой, слава богу, не было, но ее сменщица — постарше и еще более обширная — посмотрела явно осуждающе. На всякий случай — на всех. Мы быстренько сдали ключи, вежливо расшаркались и ретировались на пристань, позвякивая пакетами с недопитым пивом.

Вова Большой поднял со стола тяжелую голову. Вчера он изрядно набрался, так как ему было совершенно необходимо снять напряжение последних дней. В особенности — последнего раннего утра. Сопровождавший его в вояже по подконтрольным забегаловкам Леший мрачно выспрашивал подробности Вовиной одиссеи и каждый раз кривился и скрежетал зубами, когда Вова касался обстоятельств гибели братвы.

В подконтрольных кабаках поили на халяву, «братанов» погибло много, каждого поминали поименно (непонятно было только с Косым, ибо тело так никто и не нашел, но не было ни малейших сомнений в том, что он разделил судьбу своей бригады и бригадира) — в общем, домой бывший любимый подручный Клеща добрался непонятно как, потому что Леший пребывал в еще более плачевном состоянии.

Дома Вову вывернуло наизнанку и он долго бушевал, что «вот, мол, гниды какие, самопал подсунули, и это в своих же кабаках!», но зато немного протрезвел, а протрезвев позвонил подконтрольной мадам и затребовал баб на всю ночь, но пока «бабы» от кинотеатра «Большевик» — обычного их явочно-тусовочного пятачка — добирались до Вовиной квартиры в весьма престижном, но удаленном от центра районе, он снова пил что-то из домашних запасов, а потому, услышав трезвон в дверь, ни с того ни с сего взъярился, вывалился зверем на лестничную площадку и зачем-то начал мутузить ни в чем не повинных «эскортниц». «Бабочки» с визгом разбежались, утирая сопли и размазывая по щекам тушь. Слегка оклемавшийся Леший затащил упиравшегося Вову с лестницы обратно в прихожую — и они снова что-то пили, и Вова горько плакал о своей непрухе…

С трудом разыскав ванную комнату, он долго лежал бритой головой в раковине под ледяной струей и жадно, как истомившаяся по влаге рыба, глотал попадавшие в раскрытый рот струйки воды. Наглотавшись и почувствовав себя более-менее ожившим, он вернулся на кухню, набулькал полстакана из недопитой бутылки «Смирновской», залпом опрокинул ее в полыхающее нутро и, поморщившись, закурил. Постепенно перед глазами прояснилось, но еще не до конца: мир продолжал оставаться слегка размытым, как бывает, когда смотришь в окно через жалюзи. Потом Вова разбудил и привел в чувство Лешего и они на пару сходили за пивом, а заодно и проветрились, а после, сидя на кухне и вливая в себя холодненький «Карлсбад», мозговали: как же им все таки умудриться достать неуловимых «фраеров»…

По всему выходило, что достать их реально и стопроцентно они могут только на «живца», то есть, «пригласив в гости» кого-то из их родни или знакомых и доведя каким-то еще не очень понятным образом сию информацию до сведения противника. Искомые не смотря на свою поразительную неуловимость, были, как ни крути, «лохами», а потому просто обязаны были гурьбой побежать на выручку заложникам. А тут уж, как говорится, «дело техники». Тут уж Вова с Лешим не оплошают. Тут уж они отыграются за все: за «братву», невесть как павшую, за свой страх, за унижения и за все прочие реальные и мнимые обиды.

Дельную мысль первым подал, как ни странно, раненый в голову Леший — и Вова, невольно подосадовав на собственную недогадливость, радостно возопил:

— Да ты, брателла, прям местная Дума, в натуре! Это у тебя после того, как тебя по чану пузырем долбанули, верняк говорю!

Леший не обиделся, даже напротив — радостно осклабился, потому что и сам считал, что после той гадской ночи начал катастрофически быстро умнеть. И даже сам Клещ это заметил.

В общих чертах план вскоре был единогласно одобрен и принят к исполнению. Оставались детали: информация о конкретных людях, адресах, местах их работы, и т. д. и т. п…

Теплоходик подвалил к пристани лишь под вечер, когда мы уже давным-давно допили утреннее пиво и сходили за следующим.

Теплоходик был стареньким, еще вероятно, прошлого века постройки, но содержался в более-менее приличном состоянии: на корпусе почти не было ржавчины, а надпись «Партизан» на борту, на прикрепленной над окошками капитанской рубки дощечке, была не облупившейся и не стертой. Яркие черные буквы на стерильно-белом фоне радовали глаз и внушали уверенность в спокойном комфортном плавании.

— Надо же, — философски заметил Болек, — опять «Партизан». У нас прямо любовь какая-то с партизанами.

— А как еще называть? — решил подискутировать Миша. — «Красногвардеец»? Длинно и напыщенно. «Белый воин»? Так у нас — не Москва, за это и побить могут Впрочем, за «Красногвардейца» тоже… «Бамовец»? Ну, за это побьют и вовсе стопроцентно. «Шельда», в честь реки? Так их тут уже выше крыши. «Шельда-1», «Шельда-2», «Шельда-13»… Вот и остается одно: «Партизан». Хорошо — не красный. А что — и патриотично, и за сердце берет, тут же почитай у каждого деды-прадеды партизанили. Только вот кто за кого партизанил — вопрос…

На пароходике нашлись две двухместные каютки с малюсенькими иллюминаторами в нескольких сантиметрах над уровнем пенной струи за бортом, и двухъярусными узкими койками. Туалет, вернее — гальюн, один на всю нижнюю палубу, располагался в конце усеянного дверями кают коридора, под ведущим наверх трапом.

Каютки были уютные, но очень уж маленькие. А после того, как мы впихнули в них свои пожитки, там и вовсе места не осталось, так что находиться в каютах днем не было не только смысла, но и возможности.

Пароходик дал длинный гудок и отвалил от черных свай. За бортом исчезал прошловечный городишко Чама. С обеих сторон к Шельде спускались утесы.

Мы разыскали боцмана — молодого исполненного важности парнишку, которого экипаж, однако, уважительно именовал Петровичем — и расплатились с ним. Петрович показал, где находится ресторан, где — бар, где — комната отдыха на случай непогоды, а так же поведал, что со скольких до скольких работает и что сколько стоит. Разумеется — приблизительно. В финале он счел необходимым провести краткий инструктаж по технике безопасности:

— Вон круги висят, в этом ящике — спасжилеты. Напьетесь — не падайте за борт…

Искренне поблагодарив Петровича за заботу, мы направились в ресторан — помещение на корме суденышка, на первой палубе, сплошь состоящее из огромных витражных окон и небольшой эстрады, на которой пребывало сильно поцарапанное пианино и некая нетрезвая личность под ним. Не смотря на наличие эстрады, пьяной личности и целых стекол, назвать это помещение рестораном мог только неисправимый оптимист или такой искренний патриот своей посудины, как юный боцман Петрович.

Наступало время ужина и ресторан постепенно начал заполняться людьми. Мы заняли одно их лучших мест, благо пассажиров было немного и никто на этот столик у самого окна, за которым трепыхался на ветру линялый прямоугольник триколора, не претендовал. Меню оказалось под стать самой ресторации и исчерпывалось единой, прекрасно знакомой любому, пожившему хоть немного в Советском Союзе, фразой: «Лопай, что дают!». Впрочем, справедливости ради надо отметить, что приготовлено было вкусно и, главное — много.

Из ресторана мы перебрались в бар, общий вид коего прочно ассоциировался с образом буфета в моем родном педагогическом институте. Разница заключалась только в наличии здесь бутылок с горячительными напитками и допотопного телевизора над стойкой, пребывающего, правда, в нерабочем состоянии, как доверительно сообщила нам барменша Зоя, которую почтительный Болек тут же стал именовать не иначе как «фрау кельнер», чем немедленно заслужил ее глубочайшую симпатию и поток снабженных красочными комментариями небезынтересных сведений о жизни корабля, его команды и некоторых пассажиров…

Мы, как истинные флибустьеры, добравшиеся, наконец, до своей шхуны, пили гаванский ром, большую квадратную бутылку которого любезная «фрау кельнер» продала нам по большому блату, курили и строили планы.

На сегодняшний день жизнь была прекрасна.

Вова Большой и Леший сидели у Вовы дома, потягивали пиво и подводили итоги дня. Итоги были не слишком впечатляющими, но не сказать, чтоб совсем никакими.

Днем Вова дозвонился в Москву своему «корешу», бригадиру «юго-западных», с которым он вместе «чалился по второй ходке», и попросил его узнать, прилетели ли в Москву из Рудска такие-то личности, фамилии по слогам, всего четверо, рейс номер такой-то. А если прилетели, в чем он, Вова, абсолютно уверен, то куда потом подевались. Просьба, конечно, не пустяковая, но он, Вова, в долгу не останется:

— Ты ж меня, брателла, знаешь! Я ж для тебя в лепешку, в натуре!..

«Брателла» знал, а потому обещал поспособствовать, чем сможет, и как только что-нибудь узнает, немедля ему, Вове, позвонит.

На том и распрощались.

После этого Вова принялся усердно копать информацию на музейного червяка. Получилось черт знает что: из близких родственников — только мать. Живет где-то на Украине с дальними родственниками. Не умыкать же ее оттуда? Конечно нет… Далее: баба. Была, как не быть, но по весне разбежались. Можно было бы попробовать, но она сейчас в Лоо, под Сочами, с новым хахалем-трахалем… Опять не в цвет. Далее:… а далее — ничего. Рабочие контакты, приятели по институту, созвонка раз в месяц, а видятся вообще раз в полгода. Не катит… Опять же, можно попробовать, но нужен такой контакт, чтобы клиент не раздумывал, бросился спасать, заложника сломя голову, аки придурковатый, но героического склада характера Иван-царевич. И в ментовскую еще не стукнул бы при этом. Единственный стоящий контакт — Михаил Мищенко, но он-то как раз вместе с этой музейной вошью в столицу смылся, его самого на чем-то выцеплять надо…

Часов в десять вечера заявился, наконец, Леший, принесший информацию по тому самому Мищенко. Информации было много, очень много, но вот толку от нее, как и в предыдущем случае, не было ни малейшего. Куча баб, пьянки постоянные, бизнес — как у всех: взял в долг, дал в долг, слетал, привез, толкнул. Правильные пацаны такой фигней не занимаются… Родители — в Хабаровске, там же брат и сестра. Брат — серьезный фирмач, вряд ли тамошняя братва его за так сдаст. Да и время не позволяет… В общем, ничего такого, на что можно было бы его качественно подвязать. И в Москве — только шапочные знакомства… Вот, кстати, проблема: куда они в столице подадутся?

Ну что ж: фифти-фифти. Хреновый результат — тоже результат, как говорит Клещ.

Леший матерился. Он страстно желал зацепить кого-то именно из этих двоих, потому что один из них «замочил» Фиксу, а второй надолго вывел из строя самого Лешего, и просто так спустить этого ну никак нельзя было…

— Ниче, братан, мы их все одно уделаем, — убежденно говорил Вова Большой, — так не бывает, чтобы полный голяк. Короче, я завтра буду в Москву звонить, а ты свяжись с Сивым, из «южных», они этих… как их… ну, двоих оставшихся крышуют. Он тебе все данные сольет, я с ним базарил… Ну, хорош на сегодня. Пора отдыхать, — Вова устало потянулся. — Слышь, Леший, достань там из холодильника…

К ночи небо затянуло тучами, думали — будет ливень, но после завтрака выглянуло солнце и облака унесло легким ветерком куда-то в сторону Китая. Положительно, нам везло с погодой. И вообще везло. Пока, по крайней мере.

Команда под руководством неутомимого Петровича расставила на верхней палубе раскладные деревянные лежаки, которые с некоторой натяжкой можно было назвать шезлонгами. Мы заняли четыре из них, на корме, и, раздевшись до плавок, развалились томно, подставив солнцу белые, как обратная сторона обоев, тела.

Боже, какое же это было счастье! После полутора месяцев блуждания по тайге, уходов от погонь на грани фола, потери друзей, голода, грязного товарняка, постоянного нервного напряжения и, главное, страха — за себя и за то, что все лишения и жертвы могут в одночасье оказаться напрасными — вдруг расслабиться и лежать, ничего не предпринимая, даже не думая, и неторопливо курить, не боясь, что огонек твоей сигареты заметит какая-нибудь сволочь, и болтать лениво ни о чем, а не вырабатывать оптимальный маршрут, и не голодать, в конце концов: хочешь, иди в ресторан, хочешь — в бар к доброй «фрау кельнер». А еще можно закрыть глаза и представить, что ты плывешь на громадном и белоснежном, как айсберг, красавце-лайнере где-то среди Карибских островов, на полпути, к примеру, между Ямайкой и Барбадосом… Тысячу раз прав был Кирсанов-младший, когда в имении своем просто и незамысловато сибаритствовал, и тысячу раз не прав был Базаров, когда, имея возможность сибаритствовать, кромсал почем зря бедных лягушек… Впрочем, кто-то сказал, что «…душа обязана трудиться — и день, и ночь». Но это же душа, так она, кстати, и трудится. И день, и ночь. Даже в этот момент, просто радуясь жизни, она трудится, хотя бы тем уже, что переваривает эту тихую безмятежную радость. А тело может и не трудится. И день, и ночь. Тело может поваляться в шезлонге и лениво порукоплескать напряженной деятельности души…

— Господи, хорошо-то как! — тихо сказал Лелек. — Так бы плыл и плыл, всю жизнь, не вставая, как Одиссей…

— Ну, Одиссей-то, положим, не всю жизнь проплавал, а только десять лет, — вступил я в разговор, поскольку тема была знакома, зря я что ли историк? — Да и эти десять лет он не на палубе валялся, а воевал, тонул, улепетывал, в общем — сплошные стрессы. Так что, Лелек, твой пример можно признать неудачным.

— А я вот думаю, что никуда Одиссей не плавал, — сказал вдруг Болек.

— В смысле? — я опешил. — Есть же «Одиссея»… Ну, приукрашено там, конечно, многое, но для Греции это нормально. Мифотворчество, гиперболизация, метафоры всякие…

— Ты «Звездные войны» смотрел? — Болек перевернулся на бок, подставил руку под голову и, прищурившись, смотрел на меня. Глупый вопрос. Кто ж их не смотрел? — Ну так в этой трилогии просматривается ли аналог реальным событиям, происшедшим с каким-нибудь землянином, нашим современником? Фантазия сплошная. Богатая и талантливая, это безусловно, но — именно фантазия.

— Нет, подожди, — я растерялся и никак не мог подобрать убедительные аргументы, — нет, я думаю, что вполне можно подобрать аналог и на Земле…

— Ну конечно же можно! Это я так, ради провокации… Да что там далеко ходить: вот хотя бы наша одиссея, — Болек хихикнул, — приключения — хоть куда, осталось только перенести их в космос, вместо товарняка — «стардестроер» какой-нибудь навороченный, вместо штормовки — силовую броню, вместо ножей — лучеметы, а вместо братвы поганой — Лорд Вейдер, или как его там… И не иначе, потому как даже лучший из фантастов ограничен рамками человеческого мышления и человеческого же жизненного опыта. Вот ты можешь, скажем, образно и в красках представить шестимерное пространство? И не просто представить, но и доступно описать его так, чтобы самый тупой из твоих читателей понял о чем речь идет? И я не могу. Выходят лишь одни убогие фантазии в рамках установленного. Именно поэтому ничего, кроме бластеров и гипер-перехода никто и не придумает. Вот тебе и все «Звездные войны»… Но ты чувствуешь масштаб?! Пьяный бандюган — и Черный Шлем, а? В подобном масштабе путешествие Одиссея в действительности должно было ограничиться в лучшем случае поездкой на соседний остров. В гости. Дня на три. Масштаб, Ростик, понимаешь? Стоят на пляже два валуна, прилив, отлив, крабы бегают… А теперь закрой глаза и поднатужься. Что получается? Сцилла и Харибда получается. И остальное так же точно. Так что ничего и не было.

— А что же было? — тупо спросил я. Хорош историк…

— Что было? А ничего не было. Был снедаемый громадным неудовлетворенным честолюбием военный вождек мелкого родоплеменного союза. И как-то забросило на каменистую Итаку странствующего сказителя, скажем так — барда, по нашему. И вождек, Одиссей то бишь, будучи мужиком хитроумным, зазвал его в свой дворец — глинобитный сарай с соломой на крыше — угостил, чем Зевс послал, прослушал внимательно концертно-новостийную программу и, пленившись недюжинным талантом акына, запер его под замок, дабы не сбежал. И заказал таланту нетленную оду в свою честь, поскольку реальных подвигов за этим вождем как-то не водилось, пардон за каламбур. Барду, Гомеру то есть, под замком было одиноко и неуютно, он напряг фантазию и выдал на-гора свои «Звездные войны», совершенно небывалые по силе и образности. А Одиссей сей труд подредактировал, что-то зачеркнул, что-то, наоборот, добавил — про верность Пенелопы, к примеру… Вот, кстати, именно эта мифическая верность и заставляет усомниться в правдивости всего повествования, если вспомнить, что нравы в Античном мире царили самые что ни на есть вольные. Ведь весь пантеон греческих, равно как и римских, богов — это же просто сборище нимфеток, педерастов и безмозглых амбалов во главе с верховным громовержцем, который по сути являлся обычным подкаблучником с замашками ядерной сверхдержавы. Вся эта братия безудержно предавалась пороку со всем, что шевелится, и оптом похищала неполовозрелых девиц у царственных папенек, благо о сексоубийственной христианской морали никто еще и слыхом не слыхивал… В общем, после редакционных правок задышала ода! И три тысячи лет потомки в экстазе волосы выдирают: ах, Одиссей, ах, Одиссей! А вот современники этот мадригал воспринимали, я думаю, не иначе как Историю КПСС в исполнении Уэллса. Или «Малую землю» с «Целиной».

— Но ты же не будешь спорить, что это великое творение? — я позорно капитулировал, но хотел, чтобы мой белый флаг был героически пробит осколками.

— Величайшее, Ростик, величайшее. Но — с литературной точки зрения. А я тебе толкую о его исторической ценности. В смысле — как источника.

Меня долбанули моим же оружием. Капитуляция, которую я хотел было превратить в почетную сдачу с сохранением знамен и виц-мундира, превратилась в тотальный разгром. «Историки, хвостом вас по голове…» всплыли в памяти строки из любимой книги. И ведь прав Болек, кругом прав. Я сам сколько раз ребятам говорил, что нельзя принимать на веру информацию, хранящуюся в летописях, скрижалях, папирусах, Библиях и прочих анналах. В первую очередь потому, что писаны те ветхие строки были людьми и отнести оные творения можно и должно только к литературным трудам, но никак не к историческим источникам, разве лишь весьма опосредованно. К примеру, тот же печально известный Шлиман искал свою Трою, основываясь на «Илиаде» — искал высокие стены, искал остатки ворот, в которые мог бы пролезть деревянный конь — и, разумеется, не нашел. И срыл до основания то, что было Троей, потому как не узрел града гордого Приама в глинобитных руинах…

— Дружище, скажи: ты это сам придумал или где-то прочитал? — очень заинтересованно спросил Мишель.

— Прочитал? Х-м… «Я замужем не была, но много читала…» — Мы рассмеялись. — Понимаешь, тут ничего и придумывать не надо, само всплывает. Я вот перечитывал с полгода назад «Мифы Древней Греции» от нечего делать, карго в Пекине зависло, работы нет… В общем, прочитал, а потом вдруг увидел все с другой стороны, ну, как бы с другой точки зрения.

— Ну-ну! — Миша даже сел, чтобы лучше слышать.

— Так вот: с другой точки зрения все эти герои были сволочами редкостными. И свиньями. Геракл перебил кентавров, которые его воспитали и любили. Хронос вообще своих детей сожрал. Без приправы. Язон кинул Медею — во всех смыслах этого слова, я имею в виду. Тезей точно так же кинул Ариадну, а она его от верной смерти спасла, между прочим… О! Кстати о Тезее! Ведь с той самой другой точки зрения все вообще выглядело очень и очень нелицеприятно. Помните, его папаша Эгей в случае безвременной кончины сыночка в жвалах Минотавра просил на галере черный парус поставить? Ну вот, победил, стало быть, Тезей Минотавра — кстати, тоже интересно, кого он там на самом деле победил — и поплыл, радостный, в родимые Афины. А темной ночью прокрался на палубу и подрезал, тать, парусные канаты, как они там называются — ванты, что ли… И белый парус сорвало ветром. Ну, а дальше все происходило по канонизированной версии: поставили, за неимением белого, черный; Эгей, его на горизонте узрев, сиганул в море имени себя; безутешный Тезей стал царем Афин… Ну очень надоел парню живучий папаша, а тут такая возможность! Что скажешь, Ростик, могло быть такое?

— Могло. Еще как могло. И сколько раз было. Одна французская династия Валуа чего стоит. Или наши: Святослав, Андрей Боголюбский, Святополк Окаянный, да тот же Юрий Долгорукий, в конце концов. Ради пары вшивых деревенек — всю родню под корень… Нынешние бандюки против тех ребят выглядят пухлыми ангелочками с картины Рафаэля «Сикстинская мадонна».

Ай да Болек! В который раз меня уел! И ведь не просто удивляет — потрясает. До глубины души. Я тоже пытался видеть в Истории иное, но не так: писал как бы смешные рассказики «Чартерная галера за Золотым руном», «Крестовый поход выходного дня», но это все ерунда, это — именно те самые Болековы бедные фантазии в рамках установленного.

— М-да… — протянул Лелек. — Неприятные типы…

— Да нет, приятный или неприятный, хороший или нехороший — это лишь от точки зрения зависит. В жизни черного и белого цветов не бывает. Есть только оттенки серого. Разной интенсивности.

— Слушай, дружище, а с чего это ты так историей заинтересовался? Ты, вроде, всегда был к литературе ближе.

— Видишь ли, Мишель, это ведь почти одно и то же — литература и история. Разные ипостаси одного явления. А заинтересовался… Понимаешь, у нас всех может не быть будущего — я имею в виду людей вообще — но прошлое у нас будет всегда. Плохое, хорошее, лживое, кровавое, спорное — все равно есть. И будет.

— О, Вован, смотри-ка!

— Так, так, так…

Вова Большой прочитал написанное на выдранном из блокнота листочке бумаги. Перечитал еще раз, вдумчиво. И широко ощерился:

— Ну вот, брателла, это то, что надо. Теперь они, падлы такие, никуда от нас с тобой не денутся.

Он разлил из початой литровой бутылки по полстакана:

— Давай, Леший, за фарт, в натуре… Адресок этой шмары есть?

— Сивый обещался к утру добыть.

«Братки» разлили по очередной и, довольно ухмыляясь, звонко чокнулись.

ГЛАВА 19

Неспешно шел третий день плавания. От вчерашней солнечной погоды осталось одно только светлое воспоминание, небо обложило низкими тучами, зарядил нудный монотонный дождь. Мы правда, от этого особо не страдали, ибо валяться под прямыми палящими лучами на верхней палубе все равно не смогли бы: вчерашние неумеренные солнечные ванны придали нашим телам забавный оттенок цвета знамени развалившегося Союза. По той же причине мы старательно оттопыривали локти, пытаясь не касаться ими обожженных боков. Неумеренность, как кто-то справедливо заметил, вредна. Во всем.

По причине дождя мы оккупировали бар и пили пиво. Я, Болек и Лелек — у стойки, вежливо беседуя о капризах погоды с приветливой «фрау кельнер», а Мишель — за столиком в углу, рядом с некой блеклой девицей в мини-юбке (Лелек наименовал ее «Мимо-юбка»). На мой взгляд, такую юбчонку можно было на себя натянуть лишь вследствие крайней стесненности в денежных средствах, когда не хватает на более приемлемый кусок материи, но бесцветная девица своего бедственного положения явно не стеснялась, и даже напротив — настырно совала под вдохновенный Мишин нос свои тощие ляжки, неестественно широко улыбаясь в ответ на его неслышный нам бесконечный спич.

— Во дает Мишель, — скорбно промолвил Лелек. — Не мог еще пару дней потерпеть. Скоро уж дома будем.

— Спермотоксикоз… — томно, на выдохе, изрек я и мечтательно закатил глаза. Все, включая «фрау кельнер» Зою, засмеялись.

Миша, поддерживая блеклое существо под ручку, направился к выходу. Проходя мимо нас он замедлил движение и церемонно сказал:

— Знакомьтесь, друзья мои, это Марина.

Мы горохом ссыпались со стульев, не сговариваясь, резко мотнули головами, как вышколенные гвардейские подпоручики и слаженно щелкнули «каблуками» кроссовок. Я даже явственно услышал проплывший по прокуренному бару малиновый звон шпор.

Девица галантно вцепилась в надежный Мишин локоть и они грациозно продефилировали на выход.

— Ну что ж, — первым нарушил молчание Болек, — о вкусах не спорят.

— Спорят, — сказал я, продолжая глядеть на закрывшуюся за парочкой дверь. — Чтобы был повод для драки.

И все же я, сказать честно, Михаилу немного завидовал. Не настолько, чтобы броситься отбивать у него полуоголенную Марину или истребовать «групповухи», но достаточно для того, чтобы помечтать о женщинах в целом.

— Что, Лелек, Ирэн вспоминаешь?

Болек был нескромен, но его давнишний друг нисколько не обиделся. Похоже, мысли у всех приняли одно направление.

— Вспоминаю… Вот черт возьми, никогда бы не подумал, что могу так по ней скучать!

— Любишь, наверное…

— Люблю? М-м-м… Не знаю… Вот ты можешь сказать, что кого-то любишь? Или любил? Я — не могу. Ну, естественно, влюблялся много раз, даже три раза в ЗАГС ходил, ну да ты знаешь… А потом забирал заявления, потому что начинало казаться, что это опять — не то. В смысле — не любовь, а так, влюбленность, потому что настоящая любовь должна быть не такой, а… не знаю даже, сравнить-то не с чем. А без любви и так трахаться можно.

Он сдул на пол пену со следующей кружки и задумчиво продолжил:

— Только знаете, мужики, я честно скажу: когда я своим женщинам говорил: «Я тебя люблю», я не врал. И когда замуж звал — тоже звал искренне. Потому что в тот момент я их действительно любил.

Да, я тоже любил всех своих женщин. И тоже искренне. И тоже каждый раз мне казалось, что это опять не то… Временами я думаю, что вообще не способен на любовь — в том ее расписанном поэтами понимании, которого обычно и ждут от тебя твои многочисленные пассии.

— Ну, в такие моменты мы все искренне любим. И не врем, — философски заметил Болек.

— Ну да, само собой! Только это же не должно длиться вечно. Все равно просто обязана в твоей жизни появиться женщина, с которой и для которой ты сможешь жить… Вот! Точно! Любовь — это когда не просто переспать приятно, а еще и постоянно друг друга видеть, и при этом не надоесть друг другу.

— Ну, это уже не совсем любовь, — возразил я. — Это, скорее, привычка. И дружба. И еще…

— И еще много всего, — закончил за меня Лелек. — Правильно, только это ничего не меняет, потому что любовь — это не монолит, это многокомпонентное понятие. Сначала — страсть. Потом — дружба. Потом — привычка. Потом — еще что-нибудь. И вот это все вместе только и может быть любовью. Ну, как компьютер: это же не кусок железа. Это набор плат. И у каждой — свое предназначение. И в отношениях так же: если ничего нет, кроме секса, пусть даже очень хорошего секса, то какая это, к чертям собачьим, любовь? Ну, натрахаешься до опупения, а дальше что? Нет, любовь — это когда вот этот самый приступ дурной страсти проходит, а с человеком хочется остаться. Даже и без секса. Сидеть и слушать о ее работе, склоках с соседями, другом прочем — и радоваться тому, что она тебе этот бред рассказывает…

Он закурил, пару раз глубоко затянулся и допил степлившуюся кружку.

— Вот Ирэн взять. Она в компьютерах — ни бум-бум, а я ей начинаю что-то вещать — сидит, слушает, аж рот откроет, как будто понимает чего… Ничего, конечно, не понимает, но слушает, и я вижу, что ей интересно, понимаешь? Она не играет и не притворяется, это же сразу видно, когда играют…

Лелек смял окурок в пепельнице и тихо закончил:

— Я над этим все время думал, как только мы за золотом этим паршивым отправились. И решил: как только вернемся, вернее — как только все проблемы устаканятся, поведу Ирэн в ЗАГС. Только на сей раз ничего уже менять не буду… Так что — всех приглашаю.

— А можно, я свидетелем буду? — тут же встрепенулся Болек, взгрустнувший было от общего романтического настроя.

— Можно. Куда ж от тебя деться…

— Скажите, Ирина здесь живет? — Леший изо всех сил старался быть вежливым.

— А что вам от Ирочки надоть? — поинтересовался сварливый старушачий голос из-за хлипкой, обитой потертым дерматином двери.

— Нам? Э-э… Мы ей письмо передать хотим.

— Какое письмо? — продолжала допытываться въедливая старуха.

— Письмо? Э-э… От Виктора письмо!

— А где ж он сам-то? — глупый допрос начал выводить «синих» из себя.

— Да в Москве он! Так что, Ирина дома?

— Нету, нету Ирочки, в морге она!

— Где? — завопили «братки» одновременно.

— В морге, на практике.

— Тьфу ты, черт, дура старая, — ругался Леший, спускаясь по лестнице и качая головой, — чуть фишку не обломала… Че, Вован, едем в морг?

— В морг? — переспросил Вова Большой с сомнением. — Не, брателла, в морг мы еще успеем, в натуре. Тут подождем. Там, у торца этой хибары, местечко есть хорошее…

Будущие похитители переставили машину на приглянувшееся место — между разросшимися до второго этажа пятиэтажки колючими кустами и покрошившейся асфальтовой тропинкой, идущей к дому от недалекой автобусной остановки. Местечко для исполнения их намерений действительно было — удобнее не придумаешь. И людей почти нет…

Через несколько часов, когда давным-давно закончились сигареты и Вова с Лешим совсем осатанели от желания покурить и от долгого сидения в неудобных скрюченных позах, их терпеливое ожидание было, наконец, вознаграждено: по тропинке торопливо шла к дому молодая темноволосая девушка в туго облегающих ноги джинсах и синей обтягивающей футболке с легкомысленным пестрым мультперсонажем на груди.

Вова толкнул напарника локтем:

— Ну-ка, давани косяка: она?

— Кажись, она… Точно она! Мне Сивый ее детально нарисовал.

— Ну вот и славненько…

Вова вылез из «девятки» и, когда девушке оставалось дойти до них метра три, широко осклабился и полуутвердительно спросил:

— Ирина?

Девушка резко остановилась и подозрительно оглядела улыбчивого орангутанга с ног до головы.

— А что? — вопросом на вопрос ответила она, готовясь на всякий случай дать стрекача обратно на остановку.

— Да вы не бойтесь, сударыня, — Вова призвал на помощь осколки былого образования, — мы к вам от Лелека, мы его… э-э… товарищи. Летаем вместе. Он сейчас в Москве, а мы только оттуда прибыли, вот он и просил вам письмишко передать.

И Вова улыбнулся еще шире, хотя это и казалось уже невозможным.

— Письмо? — девушка явно находилась на перепутье между сомнениями и желанием получить послание. — Где же оно?

— Письмо-то? — переспросил зачем-то Вова и вдумчиво похлопал себя по карманам. Потом нагнулся в салон, к сидящему за рулем Лешему, и громко поинтересовался: — Э-э-э… коллега, письмо у вас?

Леший утвердительно закивал, щербато улыбнулся Ирине сквозь пыльное ветровое стекло, повторяя Вовин жест, похлопал себя по многочисленным карманам китайской жилетки, перегнувшись, достал с заднего сиденья объемистую спортивную сумку и, не прекращая кивать и улыбаться — что, мол, сейчас, мол, в лучшем виде — принялся копаться в ней.

Это решило исход сомнений. Парни в «девятке» не вызывали особого доверия, но ведь Лелек сам рассказывал, что «челноки» — совершенно особенная среда, и что там можно встретить всех — от очевидных уголовников до профессоров филологии. И к тому же она так долго не имела известий о нем…

— Вот спасибо вам, — сказала она, подходя к машине и несмело улыбаясь Вове, — а то его все нет и нет, сказал — на месяц… А я все жду и жду…

Вова улыбнулся широко, как только мог, а потом облепил левой рукой ее лицо, правой резко взял в обхват за талию, согнул пополам и сунул головой вперед в открытую заднюю дверь. Втиснулся следом и, легким ударом в лицо обездвижив дергающуюся жертву, коротко скомандовал Лешему:

— Давай вперед, на третью дачу.

«Девятка» рванула с места и, выскочив на шумный проспект, затерялась среди множества таких же неприметных запыленных автомобилей.

— Друзья мои, попрошу вас сегодня особо не налегать. Завтра к обеду приходим в город, нужно быть в форме. Кто его знает, как там что…

Мы впятером сидели в облюбованном углу бара. Пятой была давешняя худосочная Марина. Впрочем, теперь, в джинсах и полной боевой раскраске она смотрелась куда импозантнее и даже казалась симпатичной. Может, она утром была так обесцвечена после вчерашнего — в смысле, пила тут горькую от одиночества — а может, это были последствия добротного секса. С женщинами, знаете ли, это бывает…

На пальце Марины тускло блеснуло кольцо. Хорошее такое колечко, не турецкая бижутерия. Успел, значит, в рюкзачок руку запустить, гусар хренов. «…А этот перстень, Марина, я сдернул на Березине с мизинца Бонопарта». Знаю я его амплуа, тоже мне, поручик Ржевский. Впрочем, ему виднее.

— Мадемуазель, скажите, как Вам понравился наш друг Михаил? — невинным голосом осведомился у «мадемуазель» Болек и, продолжая наивно таращить на нее глаза, отпил из высокого стеклянного бокала пива.

Миша нахмурился. Мы с Лелеком нейтрально улыбнулись. Правильно, Болек, молодчина: если девушка Марина хочет находиться в нашем коллективе, пусть принимает правила игры. И побыстрее, у нас на постепенную ассимиляцию времени нет. Ну а если надуется, что ж… На обиженных известно что делают.

— Очень понравился, — как ни в чем не бывало мило улыбнулась Марина. — Только знаете, ребята, может быть на «ты» перейдем, а то, сударь, уж слишком по-дурацки звучит это ваше старорежимное «мадемуазель».

О-па! Один-один. Болек даже пивком поперхнулся, а я Марине мысленно порукоплескал. Молодец, девочка; как говорил Маэстро: «Споемся».

Болек что-то бормотал, разводя руками, но его не слушали. Неловкость, вызванная явлением Михаила со спутницей, исчезла. Ну и слава богу, повеселимся как следует, а то завтра и вправду — кто знает, как там и что…

Так и не пришедшую в сознание Ирину привезли на «третью дачу» — одну из многих загородных резиденций «синих». Двухэтажный аккуратный домик стоял на окруженном глухим забором поросшем соснами участке и был оформлен на одного пенсионера, отдавшего когда-то свой паспорт в залог подрезавшим его древний «Запорожец» монстрам в огромном, похожем на сарай, джипе.

В основном дача использовалась по прямому назначению, то есть для отдыха утомленной боевыми буднями «братвы». Но иногда сюда привозили самых разных людей, дабы «перетереть базар», и некоторые после такого «базара» возвращались в город ручными, а некоторые не возвращались вовсе. Пожалуй, сей идиллический домик перевидал на своем веку страшных смертей поболее, чем знаменитый «Дом Павлова».

Вова достал бесчувственное тело из салона «девятки», бесцеремонно перекинул через широченное, как галерное весло, плечо, и отнес на второй этаж. Там он сбросил девушку на стоявший возле окна диван, вытащил из ящика тумбочки затертые от частого употребления наручники и с большим знанием дела пристегнул правое запястье жертвы к проходившей под подоконником отопительной трубе, в настоящее время холодной по случаю лета. Отошел к двери, посмотрел критически и работой своей, видимо, остался доволен.

— Ну, отдыхай. Пока… — Вова удовлетворенно хмыкнул и загрохотал по деревянной крутой лестнице вниз.

В гостиной Леший пил водку.

— Ты че, в натуре, офигел совсем?! Тебе ж еще рулить надо! — немедленно рассвирепел Вова.

— Е-е… забыл! Гадом буду, Вован — забыл!

— Забыл… Ладно, склеротик, давай ключи, сам сгоняю. И адрес давай, где там этот лошара берлогу снимает.

В принципе, Леший вполне мог и после ста грамм сесть за руль, и прекрасно бы съездил и вернулся, и от гаишников откупился бы, не мальчик все-таки, но в их нынешнем положении любой контакт с милицией был крайне нежелателен, ибо попадались еще изредка в органах «честные менты», не всех «братва» перекупила и заменила своими «засланными казачками»…

Через сорок минут Вова Большой был на месте. «Фраер», которому следовало оставить послание, снимал квартиру в самой обычной обшарпанной девятиэтажке. Вова повоевал немного с новым кодовым замком, нужную комбинацию цифр угадать не смог и, сплюнув, просто с силой рванул подъездную дверь на себя. В борьбе с литыми мышцами хваленый магнитный замок немедленно бесславно пал смертью храбрых, «синий» вошел в загаженный подъезд, по номеру квартиры отыскал в длинном ряду жженых почтовых ящиков нужный и опустил в щель обычный почтовый конверт с веселым зайцем над индексной сеткой.

Сделал это Вова просто на всякий случай, потому что находившиеся в Москве «фраера» в этот почтовый ящик заглянуть, разумеется, не могли. Но — чем черт не шутит!

…«Девятку» Вова бросил там же, недалеко от вскрытого им подъезда, вышел на улицу и, поймав такси, доехал до подконтрольной автостоянки, где мирно дремал, ожидая хозяина, любимый японский внедорожник.

Благополучно миновав милицейские посты, он вернулся на «третью дачу» когда уже совсем стемнело. Леший сидел в гостиной на первом этаже перед огромным «SONY» и, естественно, пил водку — литровая вычурная бутыль была уже почти наполовину пуста. На экране какие-то парни в черной униформе лупили из автоматов по парням в пятнистой униформе. Пятнистые вяло отстреливались и послушно умирали целыми взводами.

— Где эта сучка?

Леший, не отрываясь от экрана, молча ткнул большим пальцем в потолок. Вова набулькал себе стакан водки, выпил, зажевал прозрачным ломтиком мяса из вскрытой вакуумной упаковки и поднялся на второй этаж.

Ничего неожиданного он там не обнаружил: девушка по-прежнему лежала на диване, только уже без одежды, а к подоконной трубе была пристегнута наручниками и вторая ее рука. Кровоподтеки виднелись уже с обеих сторон лица, а рот был заткнут свернутым в трубку ее же бюстгальтером.

— Леший, мудрила, ты че, потерпеть не мог? — высунувшись на лестницу, проорал Вова.

— А че терпеть-то? Мы ее один хрен на секреты обменивать не будем. Все одно ведь всех мочить надо, так че, блин, время терять?

«И то верно, — подумал Вова, — нам тут париться непонятно сколько, что ж добру пропадать?». Он подошел к кровати, окинул замаслившимся взором задергавшуюся, смотрящую на него с ужасом и что-то надсадно мычащую сквозь кляп пленницу, и запрыгал на одной ноге, стаскивая штанину…

— Подваливаем, — прокомментировал Лелек очевидный факт.

Матросы на корме и носу — или как он там именуется у флотских — засуетились, готовясь принять швартовы. «Партизан» мягко стукнулся бортом о развешенные по бетону причала огромные автомобильные покрышки, попрыгал на мелкой волне и, притянутый канатами, наконец замер, вяло покачиваясь. С берега втолкнули дощатый трап с леерами и немногочисленные пассажиры гуськом потянулись за причальные кнехты.

Воспитанный Болек сбегал попрощаться с «фрау кельнер» и мы ступили, наконец, на родную набережную.

Прежде чем куда-либо идти, нам следовало определиться — куда, собственно, идти. Мы уселись за пластиковый столик открытого летнего кафе-тента и начали дискутировать. Чтобы не изъясняться намеками, Марину вкратце ввели в курс дела. В общих чертах. «Мы, Мариночка, хорошие ребята, ты это уже поняла, но у нас с крышей непонятки»… Мишина новая подружка тут же прониклась важностью вопроса и даже забыла кушать мороженое.

— По домам нам разбегаться, ясное дело, никак нельзя. Но где-то осесть нужно. Вопрос: где?

Миша обвел всех вопрошающим взглядом. Мы молчали. Было вполне понятно, что друзья-подруги тоже полностью исключаются. Конечно, всех, к примеру — моих, друзей-подруг наши оппоненты знать не могут, я и сам-то не всех помню, но в таком деле лучше перестраховаться, чем расслабиться: «Ах, дом! Милый дом!» — и влететь с разбегу в мышеловку какую-нибудь незамысловатую. Тем более это было бы безумно обидно теперь, когда мы, избежав стольких опасностей, снова оказались в родных палестинах. Да и ни к чему посторонних людей подставлять.

— Можно снять квартиру, — предложил Лелек.

— Через риэлтерскую фирму — на нас очень быстро выйдут. Искать самим? «Здрасьте! Вы свою законную жилплощадь не уступите четырем небритым бомжам?»… На вокзале, конечно, именно так и можно было бы что0то подыскать, даже с большой гарантией, но на вокзале нас моментально срисуют. Нет, дружище, вариант с квартирой отпадает.

— Может, на дачу к кому-нибудь? — вступил в обсуждение Болек.

— Это лучше, только у нас у всех дач нет, так? Так, — Миша грустно прищелкнул языком. — А касательно друзей-подруг мы уже все решили.

Вот ведь, черт возьми, пришла беда, откуда не ждали. Пока добирались до города, этот вопрос как-то не приходил никому в голову, или приходил, но как-то очень обрывочно и издалека, потому что не вырисовывалась конкретная проблема и потому еще, что казалось, будто все образуется само собой. По крайней мере, со мной все именно так и обстояло. И вообще, я уже так привык во всем полагаться на Мишеля, что нисколько не сомневался — наш отец-командир и сейчас что-нибудь придумает.

Однако первой молчание нарушила, как ни странно, Марина:

— Мальчики, слушайте, можно, наверное, ко мне поехать… — мы с интересом уставились на нее, — только не в квартиру, у меня там родители и сестра с ребенком, в общем — лисья нора, а на дачу вполне можно. Только она у нас неудобная…

— В смысле?

— Ну, в смысле — далеко от дороги. Там около часа надо пешком идти от остановки.

— Марина! Мариночка! Да ты просто спасительница! — завопили мы в разнобой.

Ну, Мишель, ну и жук! И как только он ухитрился в бледненьком, облаченном в жалкую юбчонку существе обнаружить с ходу столь неисчерпаемые достоинства? Вот и не верь после этого в предопределенность.

— Марина, я ваша на веки! — картинно закусив губу, Болек пал на колено и прижал руки к груди.

— Но-но-но! — сказал Миша. — Не делай стойку. Опоздал… Марина, солнце мое, ты нас не просто выручаешь, ты спасаешь нас! А что далеко от трассы, так это для нас никакое не неудобство, а совсем даже наоборот. Кстати, на даче сейчас никого нет?

Марина смущенно покачала головой. М-да, а мы от радости даже и не подумали, как должна она себя чувствовать в компании, как ни крути — а все же совершенно ей незнакомых мужиков. Бояться должна, наверное. Конечно, у нас нет никаких скрытых поползновений, но как она-то может быть в этом уверена? И тем не менее помогает. Золото, а не девчонка.

— Ну что ж, сейчас же и поедем… Стоп! Тебе же, наверное, домой надо? — Миша опустился обратно на стул. — Тебя же родители, наверное, жду, волноваться будут.

— Нет-нет, Мишенька, не будут. Я к училищной подруге ездили, в Утес, и на точную дату возвращения мы не договаривались, приеду, мол, как надоест. А надоело быстро, скучища там редкостная… И на даче никого нет, родители болеют все время, у Нади дочке полгода только… Надя — это сестра, — зачем-то пояснила Марина. — У нас и огорода даже нет, так, один фанерный домик в елках.

— Ура! Отсутствие огорода есть лучшая из сегодняшних новостей, — продолжал паясничать Болек.

Но он был недалек от истины — я лично терпеть не могу торчать на солнцепеке кверху задницей и ковыряться в грядках вместо того чтобы подвесить гамак и расслаблено в оном гамаке возлежать. Чтобы тело отдыхало. А душа, если ей так угодно, пусть трудится. Но не наоборот!

— Марина, а ты где учишься? — поинтересовался я. Наверняка — или в медицинском, или в педагогическом. И тот и другой ВУЗы накладывают, знаете ли, определенный отпечаток, ни с чем не спутаешь…

— В медицинском, — ответствовала она. — На педиатрии…

Выяснилось, что от здания речного порта непосредственно до нужного нам поворота загородного шоссе ходит автобус. Правда, как и подавляющее большинство областных маршрутов, ходил он реже, чем транспорт «Прогресс» к орбитальной станции, но мы, как известно, люди терпеливые.

Для начала мы сбегали в здание вокзала и я позвонил тете Маше. Та на счастье, оказалась дома и, услышав мой голос, раскудахталась словно курица-несушка, что вот, мол, я какой негодник: уехал не упредив, и квартиру открытой бросил, вот ведь молодежь безалаберная пошла, и бардак в комнате страшенный… Да это я, теть Маш, собирался впопыхах, ничего, мол, приеду — приберусь… Так она дверь-то закрыла, благо ты, Славик, молодец такой, ключи ей запасные оставил. А десять ден назад приходила девочка, черненькая такая, хорошая девочка, ага… так она звонила, звонила тебе в дом-то, а тебя-то нету, ну, я и вышла, а она говорит — с работы, мол… Точно с работы, теть Маш, ее Вера зовут… Ага, ага, она так и говорит: Вера, мол, с работы, и у него, говорит, — у тебя, то есть, — отпуск закончился, а его, — тебя, то есть, — все нет и нет… Да уже все нормально, теть Маш, я ей звонил, за свой счет взял… И мать кажный день мне названивает, а я и не знаю, что говорить-то, а где ж ты подевался, паршивец этакий… Да я, теть Маш, в Сочах, тут раскопки интересные, а маме я пытался дозвониться, только с Украиной никак не соединяют, это же теперь другая страна, так все по-дурацки теперь… И не говори, Славик, и не говори… так я матери скажу, что жив-здоров; а не страшно там, на Кавказе-то, одни ж черные кругом… Нет-нет, теть Маш, тут до гор далеко, тут одни казаки… Ну и слава Богу, Славик… До свидания, теть Маш, не болейте!..

У-ф-ф… Аж взмок весь от напряжения. Ну и брехун же я, прости, Господи. Ох, зачтется мне это на Страшном Суде… Если он будет, конечно. Вообще-то, если нечто существует и Страшный Суд таки состоится, там должны будут принять во внимание обстоятельства. А если его не будет, то и терзаться нечего…

Так и подмывало позвонить Верочке, но Мишель особо предостерег меня и Лелека от звонков близким подругам: чего там, успеется, мол, еще…

Миша взглянул на часы. До отправления рейсового «ПАЗика» оставалась еще уйма времени.

— Ну что, пехота, можно разбежаться по магазинам, только не увлекаться. Время «Ч» — восемнадцать ноль-ноль, — и он постучал ногтем по циферблату.

— Время… чего? — не понял я.

— Время «Ч». У нас в училище на лекции по тактике это получило четкое определние: «Время «Ч» — это время, когда потная задница нашего солдата мелькнет над ьраншеей неприятеля». Применительно к нашим условиям — это время общего сбора здесь, у этого вот столика, — и Миша похлопал ладонью по липкому от пива пластику. — Понятно?

— Понятно. Что ж тут непонятного…

Интересно, чему еще их учили в военном училище?

…Последующие два часа мы провели с пользой небывалой. Оставив командира в обществе ставшей вдруг совершенно незаменимой Марины, мы втроем, разменяв в обменнике несколько крупных зеленых купюр, конницей Батыя прошлись по окрестным магазинам, ларькам и лавчонкам, резво оставляя в хватких руках продавцов наменянное. Мы брали и все то, что было действительно необходимо, и все, что только могло пригодиться. В отдаленной перспективе. Когда-нибудь. И не нам. Брали мы также и то, что нам пригодиться явно не могло. Наверное, так вел бы себя выбравшийся в факторию индеец, сдавая ценные шкурки в обмен на ржавые ножи и пестрые, но абсолютно бесполезные бусы. Тем паче, что скво у нас имелась одна на всех, и в бусах при этом не нуждалась. Одичали-с!

Начали, разумеется, с продуктов питания, и когда у нескольких перегруженных полиэтиленовых пакетов начали угрожающе растягиваться ручки, отправили Болека с первой партией «карго», как выразился Лелек, обратно в кафе, к Мише, с наказом распихать все это добро по рюкзакам, а сами направились в универмаг.

В трехэтажном здании было не протолкнуться. Народонаселение наше, в большинстве своем лишенное возможности приобретать, желало хотя бы поглазеть на изобилие, а посему у стеклянных дверей нас немедленно закружило, сдавило и сплющило, вышеозначенное народонаселение немилосердно пихало нас локтями, грудями, задами и сумками, некий мужичок, как две капли воды похожий на стукача из Краснопартизанского «Супер-Маркета», только облаченный в затреханный костюмчик и широчайший красно-зеленый галстук поверх мятой синей рубахи в клетку, даже злобно гавкнул в том смысле, что, мол, чаво заснули-та, деревня!.. Интересно, сам-то он давно в город перебрался?

Поборов наконец замешательство, мы поднялись на второй этаж, где располагались секции мужской и женской верхней одежды. Одежда мужская была на девяносто процентов представлена костюмчиками а ля давешний мужичок, только, понятное дело, неношеными. Покопавшись в оставшихся десяти процентах, мы выудили-таки более-менее приличные джинсы («Во накручивают, — сказал Лелек, разглядев ценник и недовольно крутя носом. — Я такие на Ши-дань по сорок копеек за ведро брал») и по паре однотонных сорочек разных размеров. Потом перешли в соседний отдел…

…Прошло почти десять лет, но я ее сразу узнал. Инна стояла у заваленного какими-то темными бесформенными пальто прилавка и устало препиралась с толстой крикливой мадам в шляпе-колесе набекрень. И была моя давняя любовь выцветшей, сутуловатой и какой-то, ну, неухоженной, что ли… И не было ни блеска в ее глазах, ни обручального кольца на пальце. Впрочем, кольцо-то — бог с ним, его наличие или отсутствие ни о чем еще не говорит, а вот глаза… Эх, Инка, Инка, это ли и есть та яркая и неординарная судьба, о которой грезила ты в моих недолгих «минорных» объятиях?… Я стоял за колонной, смотрел на нее — и что-то копошилось у меня в душе (или в сердце?), что-то маленькое и мягкое, царапая сердце (или душу?) слабыми коготками. Вот оно, значит, как бывает… И ничего, оказывается, не забыто, и ни что, черт возьми, не проходит до конца… Я развернулся и медленно пошел вниз, не оборачиваясь и не обращая внимания на недоуменный взгляд Лелека. Черт бы подрал эти «старые любови», чувства эти, всплывающие вдруг, как унылый ночной утопленник… Неужели я ее и вправду любил тогда? Впрочем, если и так, теперь-то уж чего… Нет, ребята, если расстаешься, то надо расставаться так, чтобы никогда уже не видеться. Особенно если было в отношениях что-то, кроме животных рефлексов.

Вышел на улицу и закурил, ни о чем не думая.

— Знакомую увидел?

— Знакомую… Лелек, скажи, тебе бывало жаль, что ты ушел, так и не поняв — любил ли ты, любили ли тебя?

Он не ответил, но по ставшему пустым, на миг ушедшему в себя взору было вполне понятно — бывало…

Лелек встрепенулся и бросил взгляд на висевшие перед входом в универмаг большие электронные часы.

— Время «Ч» — буркнул он. — Пошли, что ли, Ростик, пока ты еще кого-нибудь не встретил. А то так и растечешься тут на ступеньках дымной лужей от переживаний своих.

Мы сделали еще одну остановку около киоска «Облгорпечати» и в оговоренное время предстали пред ясны очи командира.

Вова наконец дозвонился в Москву. Его «кореша» из «юго-западных» на месте не было. Взявшая на том конце провода трубку девица нетрезвым голоском сообщила, что хозяин-де отбыли по работе и обещались прибыть лишь часам к двум пополуночи. Вова бросил трубку. Два ночи по Москве — это уже утро у них. Еще пол суток коту под хвост.

Сверху, на ходу застегивая ширинку, спускался Леший.

— Слышь, Вован, — сказал он обиженно, — не баба, а бревно какое-то, в натуре. Буратина с сиськами. Как только с ней этот лошара трахался? Любая вокзальная защекуха ей фору даст.

— Ну, на то они и лошары, — авторитетно ответил начальник. Леший прав. Не девка, а черт знает что. Никаких эмоций, как согнешь, так и лежит. И даже не мычит больше, только плачет…

Вова, поднявшийся было на пару ступенек, вдруг передумал, спустился обратно и зашагал к бару. Что ж, до утра, так до утра. Ждать «братва» тоже умеет.

Дача и вправду представляла собой неказистый домик, возведенный, казалось, безо всякого предварительного плана, а так, по мере фантазии строителя. Но зато стоял он в глубине участка и был от нескромных взглядов с синусоидальной грунтовки скрыт несколькими невысокими елями. Впрочем, кидать на домишко нескромные взгляды было особо и некому по причине буднего дня.

Первым делом мы распаковали свои истрепанные в скитаниях рюкзаки — аккуратно, чтобы не грохнулись случайно на гулкий тесовый пол килограммы нашего проклятого драгоценного груза. Марина — девочка, конечно, правильная, но рановато ей еще знать всю правду. С нее пока и колечка хватит.

Хозяйка споро приготовила на газовой плитке ужин, благо пара кастрюль и сковорода в домике имелась. По сравнению с тем, что мы ели последние полтора месяца, получилось потрясающе вкусно. Болек извлек было призывно булькающий пакет, но Миша отрицательно покачал головой:

— Не сегодня, дружище, не сегодня.

И изложил свой план проведения предстоящей ночи.

Согласно его диспозиции, поспать нам сегодня не светило. То есть светило Болеку и, разумеется, Марине, а вот мы втроем, переодевшись в цивильное, около часа ночи должны были выйти на трассу и на перекладных добраться до города…

ГЛАВА 20

— Мне домой заезжать не за чем. Болеку и Ростику тоже. Так что, дружище, поедем сначала к тебе.

Миша разогнал рукой клуб сигаретного дыма. Лелек согласно кивнул.

— Высадимся, не доезжая, посмотрим — как чего. И не разделяться! — я вспомнил наш заход в мою квартиру и поежился. — Если все спокойно, зайдем, соберешь, что ты там хотел забрать. И от тебя же позвоним. Ты, Ростик — Верочке, а ты — Ирэн. Пусть быстренько собираются… Они у вас послушные?

— Обижаешь, начальник! — с гордостью ответствовал Лелек, а я неопределенно пожал плечами, потому что не знал — послушная у меня Верочка или нет. Как-то до сих пор не представлялось случая проверить это в форс-мажорной ситуации.

— В общем, от тебя, — Миша снова перевел взгляд на Лелека, — едем за Верочкой, потом ловим другую тачку и едем за Ирэн. Нельзя их в городе оставлять. Нас ими по рукам и ногам повязать могут. Болек, поскольку ты на данном этапе жизни есть существо в целом бесхозное, остаешься здесь с Мариной. И Болек!.. — Миша выразительно постучал пальцем по столешнице.

— Майкл, ты меня ни с кем не путаешь? — делая вид, что обиделся, спросил тот, а Марина смутилась и даже, кажется, покраснела.

— Ну вот и ладненько. Через часик пойдем, а пока — всем отдыхать.

— Яволь, герц обер-фельдмаршал! — тут же вскинулся по стойке «смирно» непоседливый поэт.

— Вольно, капрал! — скомандовал обер-фельдмаршал и, нежно взяв Марину под ручку, ушел с нею в дом.

Мы дружно посмотрели им вслед.

— Ну, чтоб, значить, развить и углубить! — коверкая ударения и явно копируя незабвенного Михаила Сергеевича, прокомментировал их уход неугомонный литератор. — До полного, так сказать, консенсуса!

…Попутку на ночной загородной трассе поймать нелегко. Редкий водитель рискнет остановиться посреди пустого леса и пустить в салон трех одичалого вида мужиков. Но нам повезло. Не успели мы выкурить по сигарете, как возле нас остановилась побитая карета «Скорой помощи» и пожилой водитель приглашающе открыл правую дверь. Правильно, лишний полтинник никому еще не помешал, а бояться… А чего ему бояться, какой дурак угонит «Скорую»? То есть, угнать-то, конечно, можно, но никто этим позором заниматься не будет, и не потому, что не «сбагрит», это-то как раз не проблема, а потому, что машины эти красно-белые, на польский флаг похожие, все как одна на ладан дышат и функционируют исключительно на честном слове и, возможно, клятве Гиппократа. Как, впрочем, и вся наша медицина (кроме «Гербалайфа», понятное дело, хотя он к медицине отношение, в общем-то, имеет такое же, как я — к Генеральному штабу). Угонишь такой рыдван, так только лишний геморрой себе заработаешь вместо прибавочной стоимости…

Попросив высадить нас возле универсама в Корнеево — районе, где Лелек снимал квартиру — мы расселись на места для медперсонала и задремали.

— Але, брателла! Это я, Вова! Как дела, как сам?… Ну, поздравляю… Слушай, а как там мой заказ?… Че?!.. В натуре?… Ну, блин, е-мое!.. Не, это я не тебе… Помог? Да хрен его знает… О-кей, кореш, спасибо… Да-да, должок за мной.

Вова Большой растерянно уставился на Лешего.

— Ну, че там? — жадно поинтересовался тот.

— Херня какая-то. Не прилетали они в Москву.

— Ну?

— Верняк. Рейс — тот. Время — то. А их нет. Мой кореш говорит — сам списки пассажиров глядел. Значит…

— Значит — что?

— Значит — они уже в городе! Гадом буду, лажанулась Банзаева братва на аэродроме.

— И че теперь?

— Че теперь… Че теперь… Короче, так: если эти падлы в городе, лошара должен за бабой своей сюда ломануть. Поэтому ты останешься здесь… Уделаешь его, если что?

— Ну, Вован, ты меня обижаешь. Да я их всех уделаю, конкретно. Да я за Фиксу и других братанов…

— Добро. Значит, так и порешим: ты сидишь здесь, а я по их хазам прогоню, вдруг где засветятся. Тогда я самолично их кончу. — Вова предвкушающе ощерился и, проверив обойму «Стечкина», выскочил за дверь.

Скрипнули в темноте петли ворот, взревел мотор джипа и снова стало тихо.

Леший вышел в освещенный льющимся из окон дома светом двор, запер тяжелые створки, вернулся в дом и изнутри запер входную дверь. Потом он прошел в гостиную, выпил прямо из горлышка остатки водки, достал из-за брючного ремня «ТТ» и положил его на стол, рядом с непочатой бутылкой.

От универсама до дома Лелека было метров двести. Миша расплатился с водителем, «Скорая» обдала нас сизым выхлопным дымом и укатила, дребезжа всеми своими сочленениями, в центр, а мы, прижимаясь к кустам, молча пошли вдоль длинного панельного здания.

Двор был пуст — ни машин, из которых можно было бы вести наблюдение, ни праздношатающихся быковатых молодых людей, делающих вид, что вышли, дескать, подышать туманом на сон грядущий. Если кто и наблюдал за нами, мы его не обнаружили.

Пошли, — шепнул Михаил, и мы быстро, но не бегом обогнули за кустами освещенную площадку перед подъездами.

Кодовый замок не работал. Мы тихо вошли в подъезд и прислушались. Тишина. Как справедливо было замечено в одной из моих любимых книг — бесшумных засад не бывает. Если бы на лестничных пролетах сидели «синие», они бы наверняка бубнили, курили или иным способом выдали бы свое присутствие. Меж тем было пустынно-тихо и табаком не несло. Подъезд спал. Мучаясь острым приступом дежа-вю, я вместе с остальными поднялся на пятый этаж. Лелек открыл дверь квартиры — замок щелкнул еле слышно, а мне показалось, что лавина прогрохотала — толкнул дверь и отпрыгнул к лифту. Ничего не произошло и мы одновременно ввалились в темную прихожую, включили свет и быстро осмотрели кухню, санузел и единственную, зато очень большую комнату на предмет наличия посторонних предметов — например, тех самых, быковатых. Быковатых не было. Все помещения были стерильно пусты, на вещах и мебели лежал толстый нетронутый слой серой пыли.

Лелек, не теряя времени, бросился к шкафу и принялся яростно копаться в нем, швыряя с полок вещи и тихо чертыхаясь — видно, искал что-то важное, да все никак не мог найти.

Я несколько минут безуспешно разыскивал телефонный аппарат и когда совсем уже отчаялся, совершенно случайно обнаружил его на кухне. Изящный приплюснутый черного пластика агрегат пребывал почему-то за мусорным ведром. Присев рядом, я сорвал трубку и, порывшись в памяти, набрал Верочкин номер.

На том конце к телефону долго не подходили, что было совсем не удивительно — как-никак, два ночи, нормальные люди в это время отсыпаются перед нудным рабочим днем и видят розовые сны о пенсии… Наконец, после целого букета гудков, трубку сняли и сонный недовольный женский голос сказал:

— Да?… — и закашлялся.

— Нина Петровна! — бодро зачастил я, и продолжил, не дожидаясь ответа, потому что главное в подобных ситуациях — не давать родителям опомниться. — Это Ростислав! Простите, бога ради, что разбудил, надеюсь, у вас все хорошо, а я только что приехал, Нина Петровна, я знаю, что ночь на дворе, но я очень прошу — разбудите Верочку, это очень важно!

Вот так, на одном дыхании, в одно слово.

Вероятно, после такого неслыханного нахальства мой ореол несколько потускнеет в глазах ее родителей, но сейчас мне было все равно. Сейчас главным было вывезти Верочку из города.

Нина Петровна, так, видимо, окончательно и не проснувшись, простонала: «О, Господи…» и пошла будить дочь — трубка стукнулась о телефонную полочку. Через пару минут, когда я уже начал прямо на корточках приплясывать от нетерпения, знакомый и показавшийся вдруг очень милым и родным («Спермотоксикоз? Спокойнее, Ростик, спокойнее…») голос тихо, но очень радостно спросил:

— Славик?

— Вера!.. Я тебя очень люблю! — Ох, ничего себе, что это я? Роде, не собирался говорить ничего подобного, честное слово. Само вырвалось. Наверное, все-таки, он, тот самый, который в голову ударяет.

В мембране послышалось прерывистое дыхание и сопение. Этого только не хватало!

— Веруня, не плачь, — строго начал я, но она меня перебила, продолжая хлюпать носом:

— А я уж думала — не дождусь…

Это грозило затянуться надолго, поэтому я быстро, чтобы она не смогла вклиниться с вопросами, начал судорожно врать:

— Вот об этом-то я и хочу с тобой поговорить. Лично, не по телефону, ты же знаешь, как я к телефонным мелодрамам отношусь. В общем, слушай: через полчасика я подъеду и заберу тебя… К себе, куда же еще… — ой, навесят это все на меня, грешного, на Страшном Суде. Без толкового адвоката мне туда лучше не соваться. — Одевайся и жди меня. Только маме как-нибудь объясни…

— Да она уже спать легла. Я ее лучше будить не буду, записку оставлю, — Верочка уже не хлюпала, голос был легким и радостным. — Только ты в дверь не звони, а то опять их разбудишь, а если папа проснется, то ты в больницу поедешь, а не домой. Я буду на кухне сидеть и тебя в окно увижу.

Ситуация упрощалась. Верочкины родители мне в целом нравились, но внятно объяснить им сейчас, где меня два месяца носило и почему мне именно в данный момент приспичило умыкнуть их единственное чадо, я вряд ли смог бы. Мерзавец я все-таки, взял и втянул домашнюю девочку в грязную историю…

Я вернулся в комнату как раз в тот момент, когда Лелек нашел, наконец, искомое. Искомым оказался внушительных габаритов револьвер — в марках я, естественно, не разбирался, для меня всегда так и было: если с обоймой в рукоятке, значит, пистолет, а если с барабаном — револьвер.

— Газовый, — несколько виновато, словно ему было неловко за то, что это не противозенитный ракетный комплекс, пояснил хозяин. — Но мне его под дробь переделали.

— А если менты?

— Ничего, если тормознут, я его в окошко выкину.

И он помчался на кухню. Звонить.

Я от нечего делать оглядывал его жилище. Что ж, небогато… Да оно и понятно: квартира съемная, к тому же он в ней и не бывает почти — в Пекине по неделям торчит, а когда возвращается, то к Ирэн, то на оптовку, то в гости какие-нибудь. А эта квартира так, чтоб было где дробовик прятать.

Кроме пистолета Лелек выудил из того же шкафа пригоршню смешных, словно бы обрубленных патронов и маленький автомобильный телевизор («Цветной! В эмиратах за него сто пятьдесят баксов отдал, но машина — зверь, любые каналы берет»). Миша для проверки сунул вилку в розетку — из динамика понеслись щелкающие звуки китайской речи и забегали по экрану малюсенькие пестрые фигурки.

Из кухни вернулся расстроенный хозяин:

— Трубку не берут. Или отключили. У нее бабка, если ее разбудить, потом до утра колобродить будет, вот Ирэн и отключает иногда…

— Ничего, дружище, так разбудишь, лично.

…Выключили свет, закрыли входную дверь и, по прежнему старясь не шуметь, спустились на первый этаж. На расписанной общеизвестными словами и символами стене рядом с подъездной дверью висела шеренга серых почтовых ящиков и Лелек, шепнув: «Вдруг что интересное есть», быстро открыл свой, вытащил ворох пестрой рекламной мешанины всевозможных купи-продайных фирмочек, выудил из нее несколько почтовых конвертов, а остальное комом сунул обратно.

Возле универсама мы довольно быстро (что-то везет нам этой ночью. Не к добру) поймали ночного извозчика на зеленой «восьмерке», не торгуясь приняли его цену, на мой скупердяйский взгляд — сильно завышенную, и поехали в Макеево, за Верой.

Перед постом ГАИ на пересечении улицы Бонивура и проспекта Красных Партизан (ну никуда ведь от них не деться!) водитель послушно остановился на красный свет. На противоположной стороне криво стоял огромный японский внедорожник, возле распахнутой настежь водительской двери о чем-то увлеченно спорили молоденький милиционер и здоровенный накачанный детина в спортивных штанах и готовой лопнуть га крутых покатых плечах футболке.

— Гляди-ка, гаишник братка застопил! — изумился я.

— Ничего, — ответил рассеянно Михаил, — эти договорятся.

— Эт-точно! — хохотнул поучивший щедрую мзду, а потому довольный и словоохотливый извозчик. — Бандюк бандюка видит издалека!

Младший сержант Петренко «бандюком» не был. Пока. Он совсем недавно пришел на службу в ГАИ и по граничащей с глупостью наивности до сих пор свято верил в то, что «вор должен сидеть». И, будучи вполне дисциплинированным сотрудником, исправно тянулся во фрунт перед пролетающими по проспекту «членовозами» и прочими бронированными немецкими и японскими автомонстрами со спецсигналом, хотя ему до дрожи в худых коленках хотелось их остановить и оштрафовать, ибо то, что вытворяли они на оживленной городской артерии, было одним большим бесконечным нарушением всей тощей книжечки ПДД. Но сделать он этого по понятным причинам не мог.

Поэтому сейчас, узрев с существенным превышением положенной скорости джип, который к тому же еще и «межполосничал», он с превеликим удовольствием остановил его и приготовился штрафануть владельца на полную катушку. Ах, как было бы славно, если бы тот был еще и поддатым!

— Младший сержант Петренко! — по уставному козырнул он в открытое окошко. — Ваши документики, пожалуйста.

Массивная лапа протянула ему несколько ламинированных карточек. Увы, с документами все было в порядке.

— Попрошу вас выйти из машины.

Внутренне младший сержант ликовал, предвкушая расправу, но внешне тщился остаться невозмутимым, как его начальник майор Плескун на разводе.

— Чего? — изумились такой наглости в окошке.

— Попрошу вас выйти из машины, — терпеливо повторил Петренко. — Досмотр личного автотранспорта.

— Да ты че, в натуре, командир? Я себе «Катюшу» на крышу не приварил, — продолжал злобствовать сидевший в салоне амбал с грациозной фигурой Поддубного, но из джипа все же вылез.

Осматривать машину действительно было глупо, водитель — явный «бык» и вот так запросто, само собой, не «подставится». Сержант вздохнул, для проформы заглянул в салон — ни упомянутой «Катюши», ни пулемета, ни даже завалящей связки гранат там не было — и, повернувшись к скучающему автовладельцу вежливо произнес:

— Прошу вас пройти тест на наличие алкоголя в крови.

— Че?!

Бугай-водитель задохнулся от возмущения. Его, бригадира «синих», от которых весь город, да что там город — всю область трясет, как от болотной лихорадки, пытается «прессовать» какой-то вшивый ментенок, даже и не лейтенант!

В это время к внедорожнику подошел второй «гаишник», лениво козырнул, неразборчиво что-то пробубнил под нос — представился, надо полагать — и сказал примирительно:

— Езжайте, езжайте, все нормально…

И когда джип неровно рванул с места, задумчиво молвил, и мысль его была светла и печальна, как пророчество таинника Иоанна:

— И когда ты, блин, только поумнеешь, Петренко… Хочешь, чтобы тебя со службы турнули? Турнут. И нас, блин, заодно. Ты подожди, вот они скоро с нашими шишками поссорятся, спустят нам из Управления указание, вот тогда и отыграемся.

— А часто они это… ссорятся?

— Ну, когда как… Раз в два месяца в среднем. Так что потерпи, теперь уже скоро.

…Вова Большой вел машину, буквально кипя от негодования. Нет, этого Петренку надо поставить на место! Это ж надо так на правильного пацана наехать! Гнать, гнать его в три шеи из органов, чтобы мундир не позорил!..

На очередном светофоре Лелек вскрыл один из конвертов, достал сложенный втрое лист бумаги и, вглядываясь в сливающиеся в пунктире ночных фонарей буквы, с выражением прочитал:

— «Туристическое агентство «Изумрудный Город» приветствует Вас, как своего давнего друга и партнера и радо предложить Вам наши новые программы»… так… так… ну, это неинтересно… Слышишь, Мишель, недельники в Пекин на двадцать баксов подорожали.

— Ну? Вот крохоборы…

— Какое агентство? — спросил я. — «Изумрудный Город»? Лелек, я бы тебе не советовал через них летать.

— Почему? — изумился тот. — Я уже раз десять у них шоп-туры брал, мне скидки дают.

— Ну, десять раз слетал, а на одиннадцатый они ткбя кинут. Или на двенадцатый.

— Да почему кинут-то?

— Почему? Скажи, с чем у тебя ассоциируется словосочетание «Изумрудный Город»?

— С Железным Дровосеком, — не задумываясь ответил Лелек.

— А у меня — с волшебником по фамилии Гудвин. Который великий и ужасный. А кем был волшебник Гудвин?

— Кидалой! — перегнувшись с переднего сиденья вместо Лелека радостно выпалил Миша. Водитель заржал.

— Ростик, — вкрадчиво сказал Лелек. — А Мишелю не надо ли тоже агентство поменять?

— А как она называется?

— «Капитан Флинт»!

Машину затрясло…

…Водитель лихо затормозил прямо против подъезда. Сидевший на переднем сиденье Миша быстро выбрался из «восьмерки», откинул спинку кресла и выпустил меня. Я задрал голову, выискивая окно кухни — свет не горел, — помахал на всякий случай рукой и вбежал в подъезд. Миша ринулся следом за мной.

Когда мы взлетели на третий этаж, Вера уже закрывала входную дверь, стараясь не звенеть ключами. Я бросился к ней… Наверное, я обнял ее слишком крепко — она даже взвизгнула и затрепыхалась, но потом обмякла и уронила на пол мягко шлепнувшийся пакет.

Несколько минут мы целовались, шепча друг другу неразборчивые глупости и я пребывал наверху блаженства. Она, как мне показалось, тоже. Потом тактичный Мишель несколько раз деликатно кашлянул и мы наконец оторвались друг от друга. Не без сожаления.

— Ой, Миша, здравствуй! — только теперь она заметила мявшуюся на ступеньках фигуру, растерялась и удивленно переводила взгляд с меня на него. Неудивительно, ей же про любовь говорить обещали, и вдруг такое нашествие…

— Все — позже, по дороге, — непререкаемым тоном сказал я. — Что в пакете?

Куртка, кроссовки. На всякий случай.

— Ох, какая же ты у меня умница! — лишь сейчас я обратил внимание на ее наряд: темные свободные брюки, длинная джинсовая рубашка с закатанными рукавами, из-за чего руки казались очень тонкими и какими-то беззащитными, и легкие сандалии на ногах. Хорошо, что кроссовки взяла. И вправду — умница она у меня!

Обнаружив в машине Лелека, Вера удивилась еще больше, но благоразумно промолчала.

— От родителей, — сообщил Лелек, изучавший содержимое второго конверта. — Черт, не видно ничего толком, потом прочитаю.

Он сунул письмо в карман и, когда Миша утвердился на переднем сиденье, нетерпеливо взвыл:

— Погнали, Мишель, погнали!

Извозчик, получивший второй щедрый заказ за ночь, буквально расцвел, разве только бутонами не покрылся, и «восьмерка» бодро покатила в Спасское. Я сидел на заднем сиденье между Лелеком и Верочкой, обнимая ее правой рукой за плечи, а левой гладя по колену, и рассказывал ей шепотом упрощенную версию приключившихся событий: хорошие парни, плохие парни, хотя какие мы, в общем-то, хорошие, тоже, если задуматься… но все же лучше тех, других плохих, а я ее люблю и поэтому не хочу, чтобы с ней что-то произошло… Что произошло?… Ну мало ли что может произойти, где живем-то… Ой, а как же родители?… С ними все будет нормально, кто военного тронет?… Ой, а как же работа?… Не волнуйся, ты теперь всю жизнь работать не будешь, будешь сидеть в библиотеке и напишешь сначала кандидатскую, потом докторскую… Вместе напишем?… Ну конечно вместе…

Вот такой я сноб.

Вова подрулил к знакомой девятиэтажке и посмотрел на окна. Света не было. Тогда он зашел в подъезд, тихо топоча по щербатым ступеням, поднялся на пятый этаж, приплюснул ухо к двери и с минуту стоял, прислушиваясь. Квартира безмолвствовала. Убедившись, что птичек в клетке нет, «браток» спустился вниз и заглянул в почтовый ящик — его послание отсутствовало.

— Значит, точно в городе, — прошептал он и, ударив в избытке чувств кулаком по жалобно скрипнувшей подъездной двери, плотоядно усмехнулся.

Ирэн, как оказалось, жила совсем недалеко от меня, всего в нескольких кварталах. Мы проехали мимо моего дома, темного и тихого — я с тоской взирал на слепые окна — и свернули во дворы. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее Лелек нервничал, беспрестанно склонялся вперед, словно проверял, правильно ли мы едем, и бездумно мял в пальцах нераспечатанный конверт.

— Давай подержу, порвешь ведь, — предложил я и он послушно отдал мне послание.

Машина остановилась. Мишель расплатился с водителем (…Может, мне вас подождать, а? Мне нетрудно… Да нет, спасибо, мы уже приехали…) и зеленая колымага, мигнув на прощанье габаритными огнями, укатила за угол дома.

Лелек с Мишей вбежали в подъезд и мы с Верочкой тут же принялись целоваться. Потом она убрала (с явной неохотой) мои вожделеющие грабки с отдельных частей своего тела и, поправляя сбившуюся прическу, поинтересовалась:

— Куда мы теперь?

— Мы поедем на дачу к однойприятной девушке, Мишиной знакомой, и проведем там несколько дней. Сколько именно — я не знаю, по обстоятельствам…

— Ой, какой смешной зайчик! — перебивая, воскликнула Вера и взяла у меня затрепанный Лелеком конверт.

Зайчик смешной, надо же… Как первоклашка, право слово.

Я отобрал у нее конверт. И правда смешной, с барабаном, как на рекламе батареек. А адреса нет… Адреса нет?!

Я, ни секунды не размышляя, рванул податливую бумагу и судорожно дернул из обрывков конверта мятый листок бумаги.

«Виктор,

Приезжай в гости. Ирина уже приехала. Лишних не бери. Все кто надо уже здеся.

Твои друзья».

И схема: трасса, поворот, несколько дач на больших участках, все прост и понятно. И прокурор не придерется… А непосвященный не догадается…

То, что могло случиться с Верочкой, случилось с Ирэн. Все друзья ее Ирэн зовут, а не Ирина. А раз Ирина — значит, не друзья. А Виктор — это, стало быть, Лелек…

Ребята вышли из подъезда мрачнее тучи. Лелек нервно закурил, держа сигарету подрагивающими пальцами, а Миша подошел к нам и, глядя в землю, сказал:

— Чертовщина какая-то. Ирэн вторую ночь дома нет. Мы там долбились, долбились, вышла соседка, сначала ругалась, потом поняла. Рассказала, что Анна Тихоновна утром к ней прибежала, в слезах вся, говорит: Ирочка пропала. И не звонила. А вчера днем какие-то кабаны приходили, ее искали… В общем, Анну Тихоновну «скорая» увезла, подозрение на инфаркт. А где Ирэн — никто не знает.

— Я знаю…

Охрипший голос, казалось, принадлежал не мне. Лелек мгновенно подскочил к нам и я протянул ему исполненную корявыми печатными буквами записку.

— Вот и досмеялись, прочитав, севшим голосом сказал Мишель и вздохнул…

Вова гнал джип, торопясь успеть на «третью дачу» до приезда «фраеров». Он не сомневался, что те, получив послание, тут же бросились спасать эту никчемную сучку. Причем всем скопом. Чего он, Вова Большой, и добивался. Но сейчас — ночь, пока они еще извозчика поймают, да и не любой еще согласится везти за город компанию из четырех человек мужского пола. Пусть и «лохов». Так что он вполне может успеть до из приезда и организовать встречу по высшему разряду. В Лешем Вова не сомневался, тот был зол на «фраеров» за свою пробитую бутылкой голову и «мочить» их будет конкретно, но присутствовать при этом самолично как-то спокойнее. Да и за «братву», в тайге невесть за что полегшую, надо расчет дать…

Замечтавшийся бригадир погнал на красный свет и не заметил, что наперерез ему выскочила, как чертик из табакерки, древняя 21-я «Волга». Удар бросил Вову на ветровое стекло, в голове Сверхновой взорвалась молния, а потом пришла тьма…

Разумеется, внедорожник был оснащен «подушкой безопасности», но однажды ей уже довелось спасти Вовину грудную клетку от грубого соприкосновения с «баранкой». Он тогда срезал белый раздутый пузырь, а поставить новый все как-то недосуг было…

Добротная, сработанная на века старушка-«Волга» пострадала куда меньше «бандитского танка», так, крыло в «гармошку», да бампер отскочил (фары — не в счет). Из машины вылез дедок под семьдесят, мелкими опасливыми шажками приблизился к джипу и, заранее поеживаясь, заглянул внутрь. Увиденное произвело на дедка действие прямо-таки магическое: плечи его расправились, глаза засверкали и даже грудь выпятилась колесом. Он мстительно пнул «японца» по лакированному боку и торжествующим дискантом выкрикнул:

— Пристегиваться надоть, коз-зел!

Тут ему показалось, что раненый зашевелился. В мгновение ока дедок оказался в салоне «Волги», подергал немощной лапкой ручку скоростей и, подсвечивая себе уцелевшей фарой, дал деру…

— Миша, Ростик, если вы не поедете со мной, я поеду один!

— Никуда ты один не поедешь! Убьют тебя там, и дело с концом! — орал Михаил. Орали все, потому что все были на грани истерики. — Сам окочуришься и ее не спасешь!

Лелек с окаменевшим лицом шел к трассе не разбирая дороги, один раз чуть не упал, за что-то запнувшись, но даже этого, кажется, не заметил. Миша широко шагал с ним рядом и, жестикулируя правой рукой, что-то пытался ему втолковать, что-то о какой-то помощи, о выкупе каком-то, о чем-то еще — я не мог разобрать, хотя шел сразу за ними. Было впечатление, что начисто атрофировались все чувства, сознание фиксировало лишь обрывки — какие-то огоньки, звуки какие-то непонятные, то ли стук подошв, то ли стук сердца, и почему-то — боль в скулах…

— Хорошо! — сказал вдруг резко Миша и остановился. — Едем!

Лелек пошел медленнее, потом тоже остановился и повернулся к нам.

— Ростик, отправь Веру домой, — приказал Михаил, но я не успел ничего ответить, потому что Вера ответила сама почти Мишиными словами:

— Никуда я без вас не пойду! То есть… — она, казалось, замешкалась, но лишь на секунду, — то есть, я еду с вами, и точка. Ирэн, между прочим, и моя подруга тоже!

Она стояла возле меня, сжав тонкие кулачки, лицо — белое, ни кровинки, и было ясно, что действительно никуда она не уйдет. Уцепится, если что, волоком тащиться будут, а не уйдет… Сейчас я был готов умереть за нее. Кто-то из великих правильно сказал: «Нетрудно умереть за женщину. Трудно найти такую женщину, за которую можно умереть». Я, кажется, нашел.

Миша, похоже, тоже понял, что от Верочки нам не избавиться, махнул рукой и сказал, обращаясь ко мне:

— Ты только там ее в кусты какие-нибудь спрячь, что ли…

…Сознание медленно выплывало из небытия. Вова покрутил головой, растирая кровь по ветровому стеклу, и замычал. Потом он медленно откинулся назад, на подголовник, и посидел так еще несколько минут, переживая острый приступ пульсирующей боли. Правой рукой он нашарил между кресел початую бутылку минералки, скрюченные пальцы соскальзывали с пластикового колпачка, но все же ему удалось открутить неподатливую пробку и, медленно подняв руку, он вылил содержимое бутылки себе на голову.

Еще через десять минут покалеченный джип тронулся с места и, постоянно набирая скорость, вышел на пригородное шоссе…

…Леший ополовинил вторую бутылку. За окном было тихо, ни друзья, ни враги не тревожили его покой и «бык» стал клевать носом. Громко всхрапнув, он разбудил сам себя и спросонья схватился за пистолет. Окружающая дачу тишь оставалась, однако, по прежнему безмятежной и Леший широко зевнул, рискуя вывихнуть скулы. Потом он резко поднялся и принялся ходить по комнате. Ходьба разогнала сон, но начала болеть голова. Тогда он снова плеснул себе водки и выпил одним глотком. Головная боль унялась, но опять потянуло в сон. Леший злобно выругался и, чтобы не заснуть прямо на ходу, решил сходить наверх, к пленнице.

Девушка, по прежнему пристегнутая двумя парами наручников к трубе, лежала в забытьи, лишь вздрагивала изредка всем телом. Туго соображавший «браток» минут пять простоял рядом с диваном, тупо ее созерцая и словно вспоминая, зачем же он сюда, собственно, пожаловал, потом хихикнул и пробормотал заученно:

— Чего добру пропадать, а?…

Почесал стволом пистолета между лопаток и принялся стаскивать штаны.

Однако напряжение последних дней, бессонная ночь и переизбыток алкалоидов в крови сыграли с ним скверную шутку. Леший, не ожидавший подобной подлости от собственного организма, поначалу страшно огорчился, потом разгневался и попытался помочь себе свободной от пистолета рукой. Попытка успехом не увенчалась и он снова огорченно уставился на заложницу. Постепенно взгляд его пополз выше, выше, остановился на подплывшем от синяков лице и «синий» довольно ухмыльнулся, ибо нашел, как ему показалось, оптимальное решение щекотливой проблемы.

Он подбрел к изголовью и ударил девушку по лицу. Та открыла глаза, увидела прямо перед собой оголенного снизу давно не мытого субъекта и заметалась, что-то жалобно мыча через изгрызенный бюстгальтер и звеня по трубе наручниками. Леший зажал ее скривившееся лицо огромной пятерней и, склонившись, выдохнул перегарно:

— Слышь, ты… как тебя… помочь надо…

Пленница забилась, удерживаемая тяжелой рукой. Из глаз ее потекли слезы.

— О, блин… дура… радоваться… должна…

Девушка из последних сил замотала головой. Тогда разозленный бестолковым сопротивлением Леший переложил мешавший пистолет в правую руку и упер ствол ей в лоб. Она перестала метаться и зажмурилась. Возжаждавший секса «бык» одобрительно заурчал и выдернул изо рта пленницы скомканный кляп…

…Водитель побитой жизнью дряхлой «пятерки» позволил себя уговорить только после прямого вмешательства Президента Североамериканских Штатов Франклина, но даже и за эту сумму непосредственно до дачи он нас так и не довез, последний километр пришлось преодолевать бегом. Спортивная сумка с маленьким телевизором каверзно била по спине и несколько раз я чуть не упал.

Перед высоким глухим забором мы остановились, тяжело дыша и осматриваясь. Миша толкнул калитку, она была, как и следовало ожидать, заперта. Лелек, подпрыгнув, попытался ухватиться за верхний край забора, пальцы соскользнули и он упал в росшую вдоль дощатых щитов крапиву. Поднялся и хотел было подпрыгнуть снова, но Михаил его остановил свистящим злым шепотом:

— Ну что ты как кенгуру на стену эту сигаешь? Лучше подсади меня.

Лелек оперся о забор спиной и сложил руки лодочкой. Миша встал на эту ступеньку, оттолкнулся от земли, уцепился локтями за верх досок и некоторое время повисел так, а потом спрыгнул и, ухватившись рукой за левое предплечье, простонал:

— Болит, зараза…

Давала себя знать полученная в Сенчино рана. Вера жалостливо сморщилась.

— В общем, так, — Миша опустил руку и выпрямился. — Здесь, перед воротами, все открыто и светло, а там, по бокам, сосны. И тень от дома.

Мы переместились за угол. Раскидистые кроны закрыли звезды.

— Теперь я пойду, — категорическим тоном прошептал Лелек. — У тебя рука…

Я повторил его позу и с моей помощью он в мгновение ока оказался наверху, сел и настороженно прислушался. Похоже, наша возня осталась незамеченной. Потом тем же манером на ограду взобрался Миша — Лелек помог ему, — перекинул ноги и мягко спрыгнул во двор. Не успел я поменять позицию, как Вера, воспользовавшись моим замешательством, вслед за остальными оказалась наверху, а еще через секунду исчезла по ту сторону. Сидевший на заборе Лелек только покачал головой и, свесившись, протянул мне руку. Я достаточно быстро оказался рядом с ним и мы одновременно спрыгнули вниз и присели на корточки, озираясь по сторонам. Пока нам везло.

Лелек вытащил откуда-то из-под ветровки нож, освободил его от ножен и отбросил их в кусты. Снаряженный дробью пистолет он еще раньше, в машине, передал Михаилу.

Крадучись, направились к входной двери. По пути я, чтобы не оставаться совсем уж безоружным, прихватил тяжелое длинное полено. Не бог весть что, даже не подсвечник, но психологически как-то легче… Сзади послышался шорох и я резко обернулся, схватив свою импровизированную палицу обеими руками — следом за мной, пригнувшись, кралась Верочка. Я сделал страшное лицо и выразительно проартикулировал нижней челюстью, но мирная музейная работница только поджала губы и отрицательно покачала головой. Глаза на побелевшем лице казались огромными, такие только на картинах бывают… Ну что с ней было поделать? Я снова повернулся к дому и…

Ночь прорезал жуткий вопль. Начавшись с низкого утробного рева, он быстро перешел в ультразвук и вернулся обратно. Так мог кричать только… я не знаю, кто мог так кричать, потому что никогда в жизни не слышал ничего подобного.

Мы, более не скрываясь и ни о чем не думая, рванулись к двери. На четвертом или пятом ударе она не устояла и мы кубарем ввалились в ярко освещенную гостиную…

…Громкий крик Вова Большой услышал уже на подъезде к «третьей даче». Резко надавив на газ, он за считанные секунды преодолел последние несколько десятков метров, упер покореженный джип бампером в подавшиеся ворота, взобрался на капот и тяжело перевалил грузное тело во двор. Вопль, не прекращавшийся ни на мгновение, стал глуше. Шепча безостановочно: «Ну, падлы… ну, падлы…» Вова выхватил «Стечкин» вытер ладонью залитый кровью правый глаз и побежал к дому…

…Он стоял на верхней ступеньке ведущей на второй этаж крутой дощатой лестницы, стоял, раскорячив залитые кровью ноги и держась обеими руками за промежность — полуголая орущая обезьяна. От издаваемого им рева в замкнутом пространстве домика закладывало уши.

Окровавленный субъект рефлекторно переступил ногами, сорвался со скользкой ступеньки и, не переставая орать, скатился по лестнице к нашим ногам, завозился там, не отрывая от паха скрюченных пальцев и заливая пульсирующей кровью пестрый ковер, поднялся каким-то чудом на ноги и, бессмысленно тараща слепые от боли глаза, согнувшись шагнул вперед. На бритой голове его розовел звездообразный шрам и я вспомнил ту ночь в своей квартире, и темные тени в дверном проеме, и звонкий хлопок разбитой бутылки… Паззл собирался в картинку.

С громким криком Лелек подскочил к орущему и, продолжая вопить: «Где она? Где она, сволочь?!» ударил его ножом в живот. И еще. И еще… Крик голого типа перешел в бульканье, он привалился вдруг головой к груди Лелека, будто хотел, чтобы его обняли, потом опустился на колени и наконец замолчал, уткнувшись розовым шрамом в ковер…

Лелек продолжал в ступоре стоять над убитым врагом, повторяя еле слышно: «Где она?… Где?…». С лезвия стекала на ковер тонкая струйка, и я хотел было подойти и отобрать нож, но Вера закричала громко: «Сла-а-ави-и-ик!!!» — и я, инстинктивно повернувшись и падая в сторону, увидел, как она, прижав бледные кулачки к совершенно белым щекам, беззвучно кричит, и как в дверном проеме появляется, целя в меня, огромный мужчина с залитым кровью лакированным блестящим лбом, и как Миша со скошенным лицом поднимает дробовик — и видит, что первым не успеет, и я это вижу, но детине мешает залившая глаз кровь — и Миша успевает, и они стреляют одновременно, и лицо вошедшего превращается в кровавую маску, а его пуля пролетает рядом с моей головой и попадает в Лелека, бросая его на окровавленную лестницу…

ГЛАВА 21

…Лелек был жив. Залитый кровью глаз помешал «братку» прицелиться и пуля прошла выше, вырвав клок мышцы. «Шкафу» повезло существенно меньше. Слабеньким, в общем-то, заряд дроби был выпущен с убийственно близкого расстояния… Миша, не обращая внимания на снопом повалившегося стрелка, подскакивает к Лелеку, переворачивает его на спину, шарит бешеным взглядом по сторонам, видит застывшую Верочку и яростно орет, чтобы она очнулась и не была дурой, а побыстрее нашла какие-нибудь тряпки… Я бегу по скользким крутым ступеням наверх, туда, откуда свалился тип с истекающей кровью промежностью… На широком диване лежит обнаженная женщина, лицо и грудь ее были залиты кровью и я не сразу понимаю, что это Ирэн, а когда понимаю, хватаю чью-то валявшуюся на полу рубашку и принимаюсь стирать кровь, но крови много и она не стирается, а только размазывается… Голова Ирэн безвольно качается в такт моим лихорадочным движениям и я с ужасом думаю, что она умерла, и проклинаю в этот миг и это паршивое золото, и нас, идиотов, с ним вместе… Ключи от наручников находятся в кармане лежавших на полу грязной кучей штанов, я, с трудом попадая в скважины, отстегиваю «браслеты» от батареи и несу безвольное тело вниз, чуть не падая на щедро залитых кровью ступеньках… Миша туго перетягиваетплечо Лелека длинными полосами цветастой ткани — видимо, Вера нашла какую-то простыню. Сама она стоит тут же, на коленях, с бутылкой водки в руках, смачивает этой водкой тряпицу и вытирает потеки крови с шеи и груди Лелека… Водка пролетает в желудок без малейшего усилия и немного притупляет остроту восприятия. Взвинченные нервы осаживают назад… Верочка оборачивается к Ирэн и шатается вдруг, словно готовится рухнуть в обморок, и приходится орать на нее матерно, что, конечно, не по-джентельменски, но зато приводит ее в чувство… Я поднимаюсь наверх, за вещами Ирэн, но вещи изодраны в клочья и пригодиться уже никак не могут, но зато на полу находится пистолет, а рядом с ним в луже крови валяется недостающая деталь организма оравшего субъекта — и я брезгливо закатываю ее носком кроссовка под диван, а пистолет поднимаю и сую за ремень… Потом мы несем ребят в упершийся прямо в ворота джип и Миша безостановочно матерится сквозь зубы, а Верочка громко всхлипывает — а может, это я сам всхлипываю…

На дачу Марины мы приехали на слегка побитом джипе того самого упокоенного Мишей огромного амбала. Внедорожник стоял, упершись в ворота, водительская дверь — нараспашку, и ключ торчит из зажигания — видимо, в большой спешке покинул его хозяин, видимо, думал скоро вернуться…

Миша спешил. Машину трясло немилосердно, хотя он и старался не попадать колесом в наиболее глубокие рытвины и мрачные застоявшиеся лужи. Что-то всхрипывало в двигателе, стучала какая-то железка под днищем, постанывал так и остававшийся без сознания Лелек, а Ирэн, пришедшая в сознание, немой тряпичной куклой ежилась в углу, не обращая внимания на что-то ей тихо говорившую Верочку — и вообще ни на что не реагируя. Только дорожки слез тянулись из немигающих потемневших глаз.

Потом будущий детский врач Марина осторожно срезала с плеча Лелека обрывки цветастой простыни, чем-то промывала рану, толсто бинтовала по новой и требовала, чтобы мы немедленно везли его в больницу, потому что это вам не шутки и неизвестно, что именно у него задето, хотя вообще-то вам, обормотам, везет, потому как — что у тебя, Мишенька, вот эта чудом зажившая рана на предплечье, что у Лелека ранение, похоже, сквозное, и главное — кость не задета… Миша согласно кивал головой, но угрюмо отвечал в том смысле, что никуда Лелека везти не получится, потому что здесь он, вполне возможно, и оклемается, сама же говоришь — не задета кость и кровопотеря не большая, а вот в больнице он долго не протянет, так как о случаях огнестрелов врачи обязаны незамедлительно сообщать в компетентные органы, так ведь? Так. А ежели эти ссученные органы будут проинформированы, то через пару минут о том же самом со стопроцентной вероятностью будут уведомлены и другие органы, без погон, но помощнее в смысле возможностей, и в палату интенсивной терапии в обязательном порядке прибудет бригада медбратьев с наколками, так что, Мариночка, сделай уж все возможное, а если что-то надо — скажи, съездим в город, купим, хотя в город нам соваться сейчас крайне нежелательно, ибо «синие», обнаружив на даче останки своих павших горилл, наверняка на уши встанут…

Вера с Болеком в это же время обихаживали молчаливую Ирэн. Вернее, Верочка обихаживала, протирала ссадины и кровоподтеки, переодевала в нашедшуюся в домике старую одежду Марины, а Болек только суетился вокруг нее, пытался что-то спрашивать, требовал, чтобы она хоть что-нибудь сказала, отвернувшись, громким шепотом сквозь зубы материл бандюков и всю прочую корявую шваль, и сожалел, что нет у него пулемета, а то он самолично пошел бы к «Цитадели зас…анцев» и всех бы там перестрелял, потому что вся эта стая одним миром мазана, рожи гадкие, поганые, сволочи, каких ребят губят!..

Мы с ним вышли покурить на крыльцо. Болек судорожно дышал дымом, без перерыва поднося сигарету ко рту. В несколько долгих затяжек докурил и от окурка запалил следующую. Молчали. Да и что было говорить? Вышел Мишель — весь почерневший какой-то, глаза запавшие, и кажется, что ему не тридцать, а все пятьдесят, а за плечами — война или что-то подобное, недоброе, страшное… Наверное, мы все выглядели не лучше, но Миша — командир, он это командирство принял добровольно, а потому считал себя безусловно виноватым за все несчастья, приключавшиеся с его «подчиненными». Представляю, как тяжело ему сейчас… Впрочем, нет. Наверное, в полном объеме этого я представить все же не смогу…

Миша прокашлялся и, продолжая перхать, сказал Болеку:

— Мы там телевизор притащили. Установи его там где-нибудь, только чтобы ребятам не мешал. Сейчас утренние новости будут, надо хоть в курс войти — что тут без нас творилось. А то мы прямо как дети подземелья.

Маленький телевизор вынесли на крохотную застекленную верандочку и поставили на колченогий шаткий стол. Выдвинув антенну, Болек принялся крутить ручку настройки — замяукали китайские каналы, засвистел пустой эфир, резанул ухо обрывок очередного дебильного шлягера. Наконец, ему удалось отловить городской канал. Послышалась бодренькая музыкальная заставка, пиканье сигналов точного времени и свежий голосок ведущей после стандартного приветствия и пожелания хорошего дня (Болек хмуро хмыкнул) весело затараторил о всякой ерунде: Областная Дума, мол, вчера приняла некое эпохальное решение, которое не просто поможет пенсионерам не подохнуть с голоду, а всем прочим не замерзнуть предстоящей зимой, но и вообще неким загадочным образом кардинально решит оные проблемы (знаем, знаем, такие решения каждый год принимаются, и после них в обязательном порядке растут оклады думцев и вырастают под городом новые, абсолютно незамерзающие трех-четырехэтажные дачки); наша доблестная милиция, дескать, накрыла канал переправки наркотиков из Китая в Европу, конфисковав аж цельных полкило героина (интересно, сколько его тонн при этом просочилось под самым носом наших городовых? Наверняка ведь им просто кость кинули, чтобы не рыпались некоторое время); наш образцово-показательный губернатор, добряк и умница, посетил детский дом и подарил данному благотворительному заведению компьютер (готов поспорить — барахло списанное; лучше бы он им продуктов подкинул, видел я этих детишек — тощие, как из нацистского концлагеря, прости, господи, за цинизм); и так далее и тому подобное. Розовая чушь, словом.

И лишь перед сводкой спортивных новостей прозвучало нечто, заставившее нас раскрыть рты и долгое время пребывать буквально-таки в трансе.

— …вчера поздно вечером, — с грустью и слезой во взоре вещала опечаленная теледива, — в нашем городе произошло двойное убийство. Около полуночи неизвестными лицами недалеко от подъезда своего дома был застрелен депутат ОблДумы господин Заплюхин Геннадий Альбертович. Прибывшие на место преступления…

Дальше я не слушал. Господин Заплюхин — это тот самый кривенький-лысенький. Надо же, не спасла его ни рота автоматчиков, ни гипотетическая эскадрилья штурмовиков, ни его положение и вес в обществе, которые, сказать по правде, прикрывали его и ему подобных деятелей куда лучше любой танковой колонны. Время собирать камни, как сказал бы Екклезиаст. Вот и осталась моя (вернее, бывшая моя) Нелли без работы. Некому теперь будет ради ее заплывших жирком глазок с моста сигать…

— …около половины первого ночи, — продолжала меж тем дикторша, тараща в поддельном ужасе глаза, — у здания казино «Золотая Пагода» был взорван автомобиль известного бизнесмена и мецената господина Вознюка Семена Кузьмича. По версии…

Вот это да! Вот это номер!

— Падеж крупного рогатого скота, — прокомментировал теленовости неслышно подошедший Мишель и впервые за все последнее время улыбнулся. Вымученной была эта улыбка, но при этом какой-то… победной, что ли.

Девица в маленьком экранчике продолжала что-то бубнить о шоке, постигшем при данных известиях всех честных людей («Дура» — буркнул Болек), и еще что-то не менее глупое — о падении нравов, о том, что мы теперь по беспределу догоняем Москву и Чикаго, но мы пребывали в полном обалдении и ее идиотизмы уже не слушали.

А обалдеть было от чего, потому что уважаемый господин Вознюк свет Семен Кузьмич был ни кто иной, как пресловутый «капо ди тутти капи», или как там этих мафиози именуют итальянцы, то есть — знаменитым Клещом, главой «синих» и генералом всей теневой армии нашей области. Вот уж кто наверняка был уверен в полной своей безопасности! Но нашелся-таки добрый человек, переубедил… Но до чего же вовремя, право слово! Теперь уж «синим» и прочим не до нас будет, это уж как пить дать, у них теперь война за наследство начнется. А если и не начнется, то все одно найдутся делишки поважнее. Эх, жаль только, что эту гниду месяц назад на взорвали. Тогда все были бы живы и все, наверное, по другому у нас сложилось бы…

Впрочем, «если бы» — как известно, не историческая постановка вопроса. И отталкиваться надо от того, что реально произошло и что мы имеем на сегодняшний день. А имеем мы ни что иное, как самый настоящий голливудский блокбастер… Вот так и бывает, друг мой, — живешь, живешь, все тихо и спокойно, ни встрясок, ни катаклизмов, и жизнь твоя — всего лишь донжуанистая созерцательная мелодрама, в которой высшей сферой проявления эмоций является громкий писк твоей очередной подруги, когда приходит вам время расстаться… Да, мой друг. А потом идиллия сия непостижимым образом превращается в боевик. Неумный и кровавый…

…Жара пала на наш великий многострадальный лживый город. Жара и духота. От них, как мухи, скопом мерли гипертоники, а мухи лениво ползали по наклонным плоскостям, не проявляя ни малейшего желания взлететь. Зримо увеличилось количество дорожно-транспортных происшествий, потому что среди водителей тоже попадаются гипертоники, и потому еще, что девушки по случаю жары толпились на перекрестках почти дезабилье, и где уж тут было водителю уследить за светофорным мельтешеньем…

Мы сидели в летнем кафе на проспекте Тухачевского — побритые, приодетые в более-менее цивильную одежду, усталые, но — почти спокойные.

Уход в небытие парочки крупных по областным меркам фигур особо на внешнем облике города не отразился. Так же, как всегда, сновали по разбитому асфальту центра новенькие иномарки и старенькие отечественные легковушки — ржавые ветераны сибирских дорог; так же торговали всякой разложенной прямо на тротуаре мелочью шустрые китайские коробейники-нелегалы; так же лениво совершал по их рядам доходный поход усатый красномордый сержант в мокрой под мышками форменной рубашке и с пустой кобурой на пузе — только меньше крепких бритых затылков толклось у входа в «Золотую Пагоду», можно даже сказать — почти ни одного. Да и само заведение было, понятное дело, закрыто.

Мы выбрались на рекогносцировку, как сказал Миша, а попросту говоря — на разведку. Опасаться нам было, как нам казалось, почти что и нечего (да так оно и было на самом деле), на даче оставили хозяйствовать и ухаживать за ранеными Болека с Мариной — они вполне должны были справиться, а нам все равно необходимо было прикупить медикаментов, продуктов, одежды какой-нибудь и много чего по мелочи.

Мы пили тепловатый противный квас и наслаждались покоем. Миша молчал, а я рассказывал Верочке историю одного из эпизодов давно отгремевшей гражданской войны: как брали штурмом красные части одну железнодорожную станцию, и как ушел от них в таежную глухомань небольшой белогвардейский отряд, и как пробирался он с боями на восток, к своим, и как погибали офицеры в стычках с партизанами, но продолжали свой путь, и как после гибели капитана — командира отряда, — повел поредевший обоз совсем уж в глухие места новый командир, поручик Петелин, но не довел, и все они погибли, и унесли свою тайну в безымянную братскую могилу…

Миша сидел, прикрыв глаза, и я был уверен, что перед его мысленным взором проходит былой маршрут погибшего колчаковского отряда. Тот самый маршрут, которым прошли и мы — пусть даже не до конца. Верочка слушала и кусала губы, и совсем забыла про свое мороженое, и оно белесой лужицей растеклось по тарелочке.

В кафе почти не было людей, только покачивалась полусонная от зноя продавщица у пивного крана, да сидела пара человек за отдаленным пластиковым столиком под сине-белым полосатым зонтом: невысокий крепко сбитый мужичок лет сорока в джинсах и белой футболке, обтягивающей рельефные мышцы, да пожилой мужчина с густыми седыми усами, к которому скорее подходило бы слово «господин» — было в нем нечто такое, что сразу отличает иностранца от нашего замученного пенсионера… Интересный такой был господин. Смутно знакомый. Черная трость с витой ручкой-змеей…

Господин, уловив мой взгляд, легко, несмотря на возраст, приподнялся со стула и, опираясь на трость, направился к нам. Я кашлянул. Миша приоткрыл глаза и заметно подобрался.

— Добрый день, молодые люди, — мягко сказал старик, а его спутник широко улыбнулся нам из-за своего столика и отсалютовал пивным бокалом. — Прошу простить за… э-э… вторжение. — Он как-то незаметно оказался вдруг уже прямо около столика и небрежно опустился на свободный стул. — Я не отниму у вас много времени, уважаемые господа… Михаил и Ростислав.

Нас так и подбросило с мест, но господин с тростью и бровью не повел, только усмехнулся в усы свои шикарные.

— Кто вы и что вам нужно? — угрюмо и не очень вежливо поинтересовался Мишель.

— Да не волнуйтесь же вы так, ей-богу… А я к вам, собственно по делу. Но для начала позвольте представиться: Петелин Александр Александрович…

ЭПИЛОГ

Вдали еще перестукивались одиночные винтовочные выстрелы, когда конь остановился, запутавшись поводьями в упругих ветвях колючего кустарника. Чудом державшийся в седле всадник выронил окровавленную шашку и кулем сполз на покрытую рыжей хвоей землю, ударившись пробитой пулей рукой о корневище. Удар током пронзил тело и прояснил затуманенное сознание. Раненый застонал, скривив в страдальческом оскале запекшиеся губы, и сел, тяжко привалившись спиной к покрытому серой чешуйчатой корой стволу огромной сосны. Он с глухим отчаянием посмотрел назад, потом перевел тоскливый взор на видневшееся в спутанных ветвях безоблачное небо…

Он должен был — и хотел — быть там, где его товарищи приняли последний отчаянный и безнадежный бой с внезапно насевшей со всех сторон конницей красных — и не имел на это права…

Здоровой рукой поручик оторвал по кругу полосу ткани от полы грязной нательной рубахи, перетянул, как мог, рваную рану на левом предплечье и, выпрямившись на непослушных ногах, стал выпутывать поводья…

Content

Виталий Олейниченко
КРАСНОЕ ЗОЛОТО

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЭПИЛОГ